home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...



12

В Совете национальной стабильности царило истерическое оживление. Старожилы, пережившие не одну реорганизацию, уткнувшись в спасительные бумаги, делали вид, что ничего не замечают и все происходящее их не касается. На бесстрастных лицах читалось: «Я всего лишь придаток моего стола, и все выходящее за его пределы не имеет никакого значения».

Сотрудники, пришедшие с Плавским в шестой подъезд и привыкшие к чугунным воротам на Ильинке, сбивались в постоянно меняющиеся группки, о чем-то шептались, озираясь по сторонам.

Малюта уже в половине седьмого был в приемной начальника с готовым обзором газет. Этот обзор, отличающийся от официального, который разносили по кабинетам ближе к полудню, он готовил сам в нескольких фразах формулируя смысл основных, знаковых материалов. Сегодня газеты были пустыми, только в двух с пометкой «срочно» были напечатаны крошечные информашки о вчерашних излияниях Болотова.

Плавский появился неожиданно из общего коридора. Протянул Скурашу руку и жестом пригласил в кабинет. Лицо Ивана Павловича было напряжено, рябые от оспин скулы ходили ходуном, движения казались резкими, в голосе перекатывались металлические шары.

— Ну что у вас, Малюта Максимович?

— Обзор прессы, в основном, — он положил перед шефом листки, на первом крупным шрифтом было набрано: «Возможно, сегодня вас отстранят от всех занимаемых должностей. Указ уже подписан. Ждут, когда Царь сможет его огласить. Надо что-то делать».

— Конечно, надо, но кто знает, что? Вы пока свободны, за обзор спасибо. Я, правда, уже прочитал отдельные газеты, так что в курсе основных событий.

Позже Обрушко рассказал Скурашу, что ночью их собрал Плавский и они почти до утра обсуждали ситуацию. Поднимать войска, на чем настаивал Евлампов, генерал наотрез отказался: «Я никогда не позволю, чтобы по моей вине кто-то развязал новую гражданскую войну. Хватит, навоевались!»

Резиново тянулось время, все собрались в кабинете Лаврентия Михайловича и, заглушая волнение анекдотами, ожидали возвращения начальника из Белого дома.

Секретарь вернулся внешне спокойным, только желваки, ходившие на скулах, опали, а темные молнии, сверкающие в зрачках, превратились в тлеющие безразличием угольки. Попросив никого с ним не соединять, он вызвал помощника и заперся в кабинете.

Вездесущий «Сашка Советский Союз» по пути из Дома правительства засек наружку, проводил шефа и задержал машину, из которой выволок невзрачного мужика и такую же бесцветную женщину. Те быстро смекнули, что вляпались в дурную историю, и, особенно не препираясь, признались в своей принадлежности к Главному штабу МВД и в том, что уже неделю «водят» машину Секретаря. Записав показания на видеопленку, задержанных передали прибывшим с Житной полковникам. Стараниями Брахманинова эти кадры попали в Си-эн-эн и разошлись по мировым агентствам.

Вслед за начальником в своих кабинетах заперлись ближайшие сторонники Плавского и на полную мощность запустили бумагоизмельчающие машины.

Не отставал от сослуживцев и Скураш. Внутренний дискомфорт заставлял мозги работать только в одном направлении — в ящиках не должно остаться даже клочков бумаги. Кто знает, как будут они завтра прочтены чужими людьми. За последние годы Малюте дважды приходилось на своей шкуре испытать всю мерзость недоверия и бездушия государственной машины, пытавшейся стереть его в порошок за добросовестное исполнение своего гражданского долга. Закончив возиться с бумагами, Малюта решил заглянуть к Инге.

Мрозь сидела на своем рабочем месте и сосредоточено читала толстый журнал.

— А, это ты? Привет. Говори быстрее, что надо, а то сейчас девочки вернутся.

— Привет. Да ничего мне, собственно, не надо, проведать зашел. Собираюсь пообедать. Если есть желание, можно сходить в наш ресторанчик. Чует одно мое место, что скоро конец нашей конторе.

— Думаю, конторе-то еще не конец, а вот многих отсюда попросят, — Инга на секунду замолчала, сомневаясь, следует ли продолжать начатую фразу, но после некоторых колебаний выпалила: —…и тебя, по всему видать, тоже.

— Не понял.

— Чего ты не понял? Тебя же русским языком попросили не соваться, куда не следует, а ты что сделал? Сорвался и побежал звонить. Ну и кому ты помог? Слабаком оказался твой Плавский, испугался, видишь ли, руки замарать и поднять то, что ему принадлежит по праву. Такого не прощают. Беги и дальше его спасай! Хотела бы я посмотреть, как он тебе когда-нибудь поможет. Все, дорогой мой, твоей карьере конец! Поэтому, очень тебя прошу, не приставай ко мне больше с глупыми предложениями и вообще делай вид, что мы незнакомы. Вы что, в самом деле, все чокнутые и пришли сюда спасать Отечество? Да кому вы нужны?!

Малюта медленно закипал. Впервые в жизни ему вдруг захотелось ударить женщину. Инга это почувствовала и переменила интонацию.

— Ладно, ты только не дури! У нас с тобой сначала все так хорошо получалось… А сейчас… В общем, надо взять себя в руки. Мы какое-то время не сможем встречаться. — Глядя на него в упор, она готова была пустить в ход самое безотказное женское оружие: слезы. — Прошу тебя, не надо глупостей. Все пройдет. Тебе-то уже терять нечего, а я что буду делать без этой работы? Ты сам виноват, ведь все так хорошо начиналось… Ты даже не представляешь, куда, на какие высоты ты закрыл себе дорогу… и мне тоже.

Губы Скураша дрогнули в презрительной усмешке. Крутанувшись на каблуках, он молча вышел вон.

«Да и хрен с ней, с этой стервой! Сука — она и в Африке сука. На самом деле все к лучшему, — размышлял он по дороге в столовую. — Хотя при чем здесь эта дура? Сколько прошло лет, а дух Берии и Троцкого все еще витает в этих коридорах, калеча, заражая своими страшными бациллами работающих здесь людей. Сколько ни перекрашивай стены, сколько их ни упаковывай в дорогие деревянные панели, они все так же источают въевшийся в них страх и подлость. Эти кабинеты и не таких ломали, не то что смазливую девчонку, прокладывающую себе передком дорогу наверх. Гиблое место».

Он поймал себя на мысли, что последнее время его окружало какое-то сплошное безумие. Выжившие из ума старики с их мистическими поисками подходящих людей для передачи неких тайных знаний. Звенящая, готовая чуть ли не перевернуть мир любовь лживой женщины, обернувшаяся очередной попыткой подняться по служебной лестнице. Государственная машина, летящая неизвестно куда и неизвестно кем управляемая. Судьбы, растоптанные чьей-то прихотью, сотни покалеченных людских жизней. Все это переплелось в какой-то липкий сгусток, отгородилось от мира высокой, напитанной бурой кровью стеной, существовало словно само по себе…

— Малюта Максимович, — прервал его мрачные мысли помощник Секретаря Могуст, — шеф просил все подчистить…

— Уже.

— Вы в курсе, что разоружили личную охрану Павловича и отключили телефоны правительственной связи?

— Ну, вот и понеслась кривая в щавель! Сейчас подгонят пяток «воронков» — и в Бутырку…

— Ну вас, Малюта Максимович! Умеете, однако, пожелать молодому поколению приятного аппетита!

— Малюта, — догнал их запыхавшийся Виктор Казан, давний приятель Скураша, работающий в Управлении внутренней политики, — быстрее ко мне в кабинет, фэсэошники шепнули: через пару минут по телевидению выступит президент с важным сообщением.

До кабинета они не добежали, остановились в одном из холлов, где у телевизора с горящими любопытством глазами толкался, как на пожаре, служивый народ.

Из белесой, почти живой мути экрана, выплыло бесформенное лицо больного человека. Он полусидел за столом. Невидящие глаза бессмысленно смотрели в камеру, казалось, он не понимает, зачем его посадили за этот стол и что ему необходимо делать. Вдруг, словно очнувшись, он начал скрипящим, срывающимся голосом нести какую-то околесицу про двух генералов, которые, «что один, понимаешь ли, что другой», а потом, запнувшись на полуслове, вывел свою подпись под коротким указом об отстранении Плавского от занимаемой должности Секретаря Совета национальной стабильности страны.

Тишина, на некоторое время воцарившаяся вокруг телевизора, раскололась разноголосьем. Все обсуждали увиденное.

Скурашу было неловко, казалось, все смотрят на него и ехидно ухмыляются, словно предполагая, что ему, как Петру в ту страшную ночь в Гефсиманском саду, хочется втянуть в себя голову и отречься от человека, на которого только что указали с экрана.

Стараясь сохранять спокойствие, он пошел в столовую. Есть не хотелось. Взяв дежурные блюда, он уселся за свой обычный столик.

Инга о чем-то беззаботно щебетала с товарками, усердно налегая на десерт. Малюты для нее уже не существовало.

Скурашу стало весело. Было трудно представить, что эта сидящая напротив чужая женщина еще совсем недавно будила в нем какие-то чувства.

— Вы не откажете старику? — проскрипел рядом знакомый голос, и о стол звякнул поднос.

— Что вы, Иван Данилович, — здороваясь и почему-то краснея, произнес Малюта.

— Эх, вон оно как обернулось! Что ж поделаешь, на Старой площади паркеты поковарнее льда. Поскользнуться и сломать себе шею можно в два счета. Выше нос, молодой человек, вы со своим прилежанием и внутренним чутьем, я уверен, не пропадете. Жалко, конечно, что наши дорожки не срослись, очень жалко. Ну да ничего. У вас сейчас, правда, наступает самая коварная для служивого человека пора. Здесь ухо надо держать востро! Межлизень, он пострашнее пресловутой китайской поры перемен будет…

— Извините, Иван Данилович, я не мог иначе поступить…

— Я понимаю и ни в чем вас не виню. Может, даже и завидую вашей бесшабашности. Поступи когда-то и я так, сегодня бы спокойнее спал.

— Иван Данилович, а что это — «межлизень»? Первый раз такое слово слышу.

— И не мудрено, вас еще тогда и в проекте не было, когда номенклатура родила этот термин, обозначающий самую тяжелую пору в жизни чиновника. Каких только крушений в это время не происходит! Правда, кому-то и повезти может — на костях ближнего-то иной раз ох как высоко взлетают! Межлизень — это промежуток времени, когда одна, извините, жопа ушла, а другая еще не пришла, и лизать бедному госслужащему нечего, а язык-то его без этого уже не может! Вот тут-то и гляди, как бы чего дурного не лизнул.

Малюту поразило это емкое определение, грубо, но весьма точно раскрывающее основной стиль чиновничьей жизни. Главное, оказывается, не сплоховать в межлизень, и тебе обеспечен рост, полагающиеся блага, тихая и сытая пенсия. Не сплоховать! Вон их сколько, с аппетитом жующих и исповедующих эту чиновничью истину. Да только ли они исповедуют этот принцип? Ведь по нему жила и продолжает жить вся страна. Страна Вечного Межлизня.

— Ну что, я вас озадачил? Вы уж крепитесь… — попрощался старик. Его согнутая временем и чужими тайнами спина растворилась в людской толчее.

В переходе на третьем этаже Малюту поджидал взволнованный Казан. Схватив приятеля за локоть, озираясь по сторонам, он поволок недоумевающего Скураша на лестничную клетку.

— Собирай вещи и дуй домой, ментовскому спецназу отдан приказ в случае чего открывать по вам огонь без предупреждения. Чтобы бойцов не мучила совесть, до их сведения довели информацию, что все вы бандиты из Приднестровья с руками по локоть в крови, которых с собой притащил Плавский, собравшийся узурпировать власть. Так что вы уже без суда — государственные преступники и приговорены к смертной казни. Остановка за малым: одно неосмотрительное движение с вашей стороны и каюк! Мой тебе совет — не геройствуй, езжай домой.

Уходить Малюта не стал. Он остался с Плавским, которого на виду у десятка телекамер арестовывать не решились, хотя неприметные «пазики» с плотно занавешенными окнами терпеливо ожидали команды «фас».

Как только прощально распахнулись ворота, и уже не служебная, а предоставленная Плавскому кем-то из знакомых машина начала выползать на покатую площадь, серые автобусики начали свое неумолимое движение. Но вдруг вспыхнули десятки осветительных фонарей, толпа вынырнувших из-за угла журналистов во главе с возбужденно кричащим Брахманиновым спешила к узорчатым чугунным створкам.

— Он, возможно, остановится и даст вам свое последнее интервью, — торопил телевизионщиков Александр. — Скорее!

Из толпы репортеров, грубо расталкивая окружающих руками, выскочил одетый в коричневую куртку мужик и, не обращая внимания на возмущенные окрики, кинулся к ближайшему из уже выдвинувшихся для броска автобусов. Замахал руками. Ему немедленно открыли дверь. Люди, находившиеся в салоне, зловеще поблескивали изготовленным к применению оружием. С недовольным змеиным шипением закрылась дверь, и «серые» машины, с ненавистью зыркнув на окружающих фарами, демонстративно развернулись и скатились к Варварке.

Плавский остановился буквально на секунду, чтобы пригласить всех в одно из информационных агентств.

— Слава богу, вроде пронесло, — вытирая с бледного лица пот, вздохнул Брахманинов, оборачиваясь к Скурашу, — кажется, никто и не заметил!

— Кому надо, заметил…


предыдущая глава | Асфальт и тени | cледующая глава







Loading...