home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ЗАДАНИЕ

После смерти королевы Дизайер ходили слухи, что она была отравлена. Я решил письменно изложить здесь то, что мне известно доподлинно. Королева Дизайер действительно умерла от отравления, но она травила себя сама в течение долгого времени, и король Шрюд был совершенно в том неповинен. Он, напротив, пытался отучить её от дурманящих снадобий. Советовались с врачами и травниками, но как только удавалось убедить королеву отказаться от одной сладкой отравы, тотчас же находилось что-то другое.

К концу последнего лета своей жизни она стала ещё более безрассудной, употребляя несколько снадобий одновременно и не делая больше никаких попыток скрыть свои пристрастия. Её поведение было величайшим испытанием для Шрюда, так как, когда королева была пьяной от вина или обезумевшей от трав, она выкрикивала дикие обвинения и подстрекала людей к бунту, нимало не заботясь о том, кто мог это услышать и что происходило вокруг. Казалось, её невоздержанность могла бы лишить её приверженцев пустых иллюзий, но, напротив, они утверждали, что Шрюд или довел королеву до самоубийства, или отравил. Но я могу сказать с полнейшей осведомленностью, что её смерть не была делом рук короля.


Баррич остриг мои волосы в знак траура. Он оставил их длиной в толщину пальца. В знак скорби собственную голову он обрил наголо, не пожалев даже бороды и бровей. Бледная кожа резко контрастировала с его покрасневшими щеками и носом. От этого он выглядел очень странно, даже более странно, чем лесные люди, которые приходили в город и чьи волосы были склеены смолой, а зубы выкрашены красным и черным. Дети смотрели на этих дикарей и перешептывались за их спинами, когда те проходили мимо, но испуганно шарахались от Баррича. Думаю, что дело было в его глазах. Мне случалось видеть пустые глазницы черепов, в которых было больше жизни, чем в глазах Баррича в те дни.

Регал послал человека попенять Барричу на то, что он обрил свою голову и остриг мои волосы. Так полагалось скорбеть по коронованному королю, а не по человеку, который отрекся от престола. Баррич сверлил этого посланца тяжелым взглядом, пока тот не ушел. Верити подстриг волосы и бороду на ширину ладони, и это было трауром по брату. Некоторые из стражников замка отрезали куски от заплетенных косиц, как делают солдаты в память о погибшем товарище, но то, что Баррич сделал с собой и со мной, было чрезмерным. Люди косились на нас. Мне хотелось спросить его, почему я должен носить траур по отцу, которого никогда не видел, по отцу, который ни разу не приехал посмотреть на меня, но довольно было одного взгляда на его застывшие глаза и сжатые губы, чтобы я поперхнулся собственным вопросом. Никто не донес Регалу, что Баррич срезал в знак траура по пряди с гривы каждой лошади, никто не рассказал о едком дыме, поднявшемся над этими жертвенными волосами. У меня было смутное ощущение, что так он посылает части наших духов вместе с духом Чивэла. Это был какой-то обычай, который он перенял ещё от бабушки.

Баррич как будто умер. Холодная необходимость оживляла его тело, и он исполнял всю работу безукоризненно, но без радости или удовлетворения. Подручные, которые прежде соперничали, стараясь заслужить его рассеянный кивок или брошенную мимоходом похвалу, теперь избегали взгляда Баррича, как бы стыдясь за него. Только Рыжая не покидала его. Старая сука украдкой следовала за ним, куда бы он ни пошел, не получая в награду ни взгляда, ни прикосновения. Она всегда была с ним. Однажды я приласкал её из сочувствия и даже осмелился прощупать её сознание, но нашел только немоту, к которой страшно было прикоснуться. Она скорбела вместе с хозяином.

Зимние штормы свирепо бились о скалы. В эти дни холод был особенно безжизненным, отрицавшим всякую возможность лета. Чивэла похоронили в Ивовом лесу. В замке был мягкий траурный пост, но он быстро закончился. Это было в большей степени соблюдение приличий, нежели настоящий траур. Те, кто искренне его оплакивал, по-видимому, обвинялись в дурновкусии. Общественная жизнь принца Чивэла должна была закончиться с его отречением; и так бестактно с его стороны было продолжать приковывать к себе внимание и после смерти.

Спустя целую неделю после кончины моего отца я проснулся, ощутив знакомый сквозняк с тайной лестницы и увидев приглашающий желтый свет. Я встал и пошел наверх в свое убежище. Хорошо будет уйти от всего этого, чтобы снова вместе с Чейдом смешивать травы и вдыхать аромат странных курений. Я не хотел больше оставаться в подвешенном состоянии, в котором пребывал после смерти Чивэла.

Но рабочая часть комнаты была темной, очаг там не горел. Чейд сидел у камина на другой, жилой половине. Он кивнул мне на место рядом со своим креслом. Я сел и поднял взгляд на него, но Чейд смотрел в огонь. Потом, не говоря ни слова, положил на мои встопорщенные волосы свою покрытую шрамами руку. Некоторое время мы просто сидели так, молча глядя на языки пламени в камине.

— Что ж, вот так, мой мальчик, — промолвил Чейд наконец и не стал продолжать, как будто сказано было уже достаточно.

Он взъерошил мои короткие волосы.

— Баррич меня постриг, — сказал я внезапно.

— Вижу.

— Я ненавижу их. Они колются, и я не могу спать. Капюшон не держится, и я выгляжу глупо.

— Ты выглядишь как мальчик, оплакивающий отца.

Некоторое время я молчал. Я думал о своих волосах как о немного более длинном варианте стрижки Баррича. Но Чейд был прав. Волосы были подстрижены как у мальчика, оплакивающего отца, а не как у подданного, скорбящего по своему королю. Это рассердило меня ещё больше.

— Но почему я должен оплакивать его? — У Чейда можно было спросить то, о чем я не осмеливался заговорить с Барричем. — Я даже не знал его.

— Он был твоим отцом.

— Он зачал меня с неизвестной женщиной. Узнав обо мне, он уехал. Отец! Он никогда не думал обо мне.

Я чувствовал себя бунтовщиком, произнося это вслух. Все это приводило меня в ярость — безумное страдание Баррича, а теперь ещё и тихая скорбь Чейда.

— Этого ты не знаешь. Ты слышал только сплетни. Ты недостаточно взрослый, чтобы понимать некоторые вещи. Ты никогда не видел, как дикая птица отвлекает хищников от птенцов, притворяясь раненой.

— Не верю в это, — сказал я, но между тем уже не был так уверен в праведности своего негодования. — Он никогда ничего не сделал, чтобы дать мне знать, что беспокоится обо мне.

Чейд обернулся, чтобы посмотреть на меня, глаза его были запавшими и покрасневшими.

— Если бы ты знал, что он беспокоится, знали бы и остальные. Когда ты станешь мужчиной, может быть, поймешь, чего ему это стоило. Не знать тебя, чтобы ты оставался в безопасности. Чтобы враги Чивэла не замечали тебя.

— Что ж, теперь я не узнаю его до конца моих дней, — сказал я сердито.

Чейд вздохнул:

— И конец твоих дней наступит гораздо позже, чем наступил бы, если бы твой отец признал тебя наследником. — Он помолчал, потом осторожно спросил: — Что бы ты хотел узнать о нем, мой мальчик?

— Все. Но откуда ты его знаешь? — Чем спокойнее был Чейд, тем увереннее я себя чувствовал.

— Я знал Чивэла всю его жизнь. Я… работал с ним. Много раз. Мы были, так сказать, рука и перчатка.

— Ты был рукой или перчаткой?

Каким бы грубым я ни был, сегодня Чейд упорно отказывался сердиться.

— Рукой, — сказал он, немного подумав. — Рукой, которая действует исподволь, незаметно, прикрытая бархатной перчаткой дипломатии.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

Против собственной воли я был заинтригован.

— Можно кое-что сделать. — Чейд откашлялся. — Что-то может случиться, и это облегчит работу дипломату или заставит противную сторону с большей охотой вести переговоры. Что-то может произойти…

Мой мир перевернулся. Реальность нахлынула на меня внезапно, как видение. Я вдруг понял, чем был Чейд и чем должен был стать я.

— Ты хочешь сказать, что один человек может умереть и с его преемником будет из-за этого легче вести переговоры. Он будет более уступчив из страха или из…

— Благодарности. Да.

Холодный ужас сковал меня, когда все кусочки внезапно сложились в общую картину. Все уроки и заботливые наставления — вот к чему они вели. Я начал подниматься с места, но рука Чейда внезапно сжала мое плечо.

— Или человек может прожить на пять или десять лет дольше, чем кто-либо мог подумать, и принести на переговоры мудрость и терпимость, приходящие с возрастом. Или ребенок может излечиться от коклюша, и его мать внезапно с благодарностью поймет, что наше предложение идет на пользу обеим сторонам. Рука не всегда приносит смерть, мой мальчик. Не всегда.

— Достаточно часто.

— Я никогда не скрывал этого от тебя.

В голосе Чейда я услышал две нотки, которых никогда не слышал раньше: желание оправдаться и боль. Но молодость безжалостна, и я сказал:

— Я не думаю, что хочу чему-нибудь у тебя учиться. Наверное, я пойду к Шрюду и скажу ему, пусть найдет себе кого-нибудь другого, чтобы тот убивал для него людей.

— Воля твоя. Но сейчас я тебе этого не советую.

Его спокойствие застало меня врасплох.

— Почему?

— Потому что это сведет на нет все, что Чивэл пытался для тебя сделать. Это привлечет к тебе внимание. А сейчас оно тебе совсем ни к чему. — Чейд говорил медленно, с расстановкой, слова его были весомыми.

— Почему? — Я невольно понизил голос до шепота.

— Потому что кое-кто захочет окончательно поставить точку на истории Чивэла. А это лучше всего можно сделать, устранив тебя. Они будут следить за тем, как ты переживаешь смерть отца. Не возникают ли у тебя вредные идеи, не строишь ли ты планов? Не станешь ли ты теперь такой же костью в горле, какой был для них Чивэл?

— Что?

— Мой мальчик, — сказал Чейд и притянул меня к себе. Впервые он заговорил со мной таким тоном. — Сейчас тебе надо быть тихим и осторожным. Я понимаю, почему Баррич остриг твои волосы, но, по правде говоря, я хотел бы, чтобы он этого не делал. Я хотел бы, чтобы никто не вспомнил, что Чивэл был твоим отцом. Ты ещё такой цыпленок… Но выслушай меня. Сейчас не меняй ничего в жизни. Делай то же, что раньше. Подожди шесть месяцев или год. Потом решай. Но сейчас…

— Как умер мой отец?

Чейд испытующе посмотрел на меня:

— Разве ты не слышал, что он упал с лошади?

— Да. Но я слышал, что Баррич ругал человека, который сказал это, утверждая, что Чивэл не мог упасть, а лошадь не могла его сбросить.

— Барричу лучше бы придержать язык.

— Так как же умер мой отец?

— Не знаю. Но, как и Баррич, я не верю в то, что он упал с лошади. — Чейд замолчал.

Я опустился на пол, сел у его голых костлявых ног и уставился на огонь.

— Меня тоже убьют?

Он долго молчал.

— Не знаю. Нет, если я смогу помешать этому. Думаю, сперва твоим врагам придется убедить короля Шрюда, что это необходимо. А если они это сделают, я буду знать.

— Значит, ты думаешь, что это идет из замка.

— Да. — Чейд долго ждал, но я молчал, не желая спрашивать. Тем не менее он ответил: — Я ничего не знал. И уж подавно не прикладывал свою руку. Они даже не обращались ко мне. Вероятно, они понимали, что я не просто откажусь. Я бы проследил, чтобы этого никогда не произошло.

— А-а. — Я немного успокоился. Но мой наставник к тому времени уже слишком хорошо обучил меня придворному образу мыслей. — Тогда они, наверное, не пришли бы к тебе, если бы решили покончить со мной. Побоялись бы, что ты и меня предостережешь.

Он взял меня рукой за подбородок и повернул мое лицо так, что наши глаза встретились.

— Смерть твоего отца должна быть самым серьезным предостережением, которое тебе потребуется — сейчас или когда бы то ни было. Ты незаконнорожденный, мальчик. Мы всегда делаем их уязвимыми и представляем для них опасность. Нас всегда готовы убрать, за исключением тех случаев, когда мы совершенно необходимы для их собственной безопасности. Я кое-чему научил тебя за последние несколько лет. Но этот урок ты должен запомнить лучше всех прочих и никогда не забывать о нем. Если когда-нибудь окажется, что ты им не нужен, они убьют тебя.

Я посмотрел на него, широко раскрыв глаза.

— Я им и сейчас не нужен.

— Не нужен? Я старею. Ты молод и послушен, в твоем лице и манерах видна королевская кровь. До тех пор, пока ты не выкажешь никаких ненужных амбиций, с тобой ничего не случится. — Он помолчал, потом осторожно подчеркнул: — Ты мальчик короля. Исключительно его. Ты, возможно, и не представлял себе, до какой степени это так. Никто не знает, что я делаю, и, вероятно, все забыли, кто я такой. Или кем я был. Если кто-нибудь и знает о нас, то только от короля.

Я сидел и пытался собрать все это воедино.

— Тогда… ты сказал, что это идет из замка. И если тебя не использовали, значит, это не от короля… Королева! — Я сказал это с внезапной уверенностью.

Глаза Чейда оставались непроницаемыми.

— Это опасное предположение. И ещё более опасное, если ты думаешь, что каким-то образом можешь на него опереться.

— Почему?

Чейд вздохнул:

— Когда у тебя появляется идея и ты решаешь, что это правда, то иногда становишься слепым к другим возможностям. Обдумай их все, мальчик. Возможно, это был несчастный случай. Может быть, Чивэл был убит кем-то, кого он оскорбил в Ивовом лесу. Может быть, это не имеет никакого отношения к тому, что он принц. Или, может быть, у короля есть ещё один убийца, о котором я ничего не знаю, и это была рука короля.

— Ты ничему этому не веришь.

— Нет. Не верю. Потому что у меня нет никаких доказательств в пользу всех этих предположений. Так же как у меня нет ничего, позволяющего утверждать, что смерть твоего отца была делом рук королевы.

Это все, что я помню о том разговоре. Но я уверен, что Чейд намеренно предлагал мне обдумать, кто мог действовать против моего отца, чтобы исподволь внушить мне настороженность к королеве. Я все время размышлял об этом, и не только в те дни, которые последовали за этим разговором. Я исполнял свои обязанности, мои волосы постепенно отрастали, и к началу лета жизнь, казалось, вернулась в обычную колею. Раз в несколько недель меня посылали в город с поручениями. Вскоре я заметил, что, независимо от того, кто посылал меня, один или два пункта в списке исходили от Чейда, и догадался, кто стоит за редкими глотками свободы. Мне не удавалось проводить время с Молли каждый раз во время выходов в город, но я стоял под окном её лавки, пока она не замечала меня и мы не обменивались кивками. Однажды я слышал, как кто-то на рынке рассказывал о её прекрасных душистых свечах и говорил, что никто не делал таких со времени смерти её матери. И я улыбнулся и порадовался за неё.

Наступило лето и принесло к нашим берегам тепло, а с ним и лодки жителей Внешних островов. Некоторые приезжали как честные торговцы и привозили товары из дальних стран: меха и амбру, слоновую кость и бочонки жира — и длинные истории, от которых у меня до сих пор мурашки бегут по коже, как и в годы моего детства. Наши моряки не доверяли им и называли их шпионами, а то и похуже. Но товары островитян были богатыми, а золото, которым они расплачивались за вина и зерно, было чистым и тяжелым, так что наши купцы охотно брали его.

Но навещали наши берега и другие островитяне, хотя и довольно далеко от Баккипа. Они приходили с ножами и факелами, с луками и стенобитными таранами, чтобы грабить и насиловать в тех же селениях, в которых они грабили и насиловали долгие годы. Иногда это казалось кровавым и тщательно разработанным состязанием: они искали неподготовленные и плохо вооруженные селения, а мы пытались заманить их уязвимыми на вид целями, а потом убивать и грабить самих пиратов. Но если это и было состязание, то в это лето счет был не в нашу пользу. Каждый мой визит в город был полон новостями о новых разрушениях и возрастающем ропоте.

Наверху, в замке, солдаты поговаривали о странной глупости командования, и я разделял это мнение. Островитяне с легкостью уходили от наших патрульных кораблей и никогда не попадали в наши ловушки. Они нападали именно там, где наша оборона была слабее всего, где мы меньше всего ожидали набега. Наиболее тяжело это ударило по Верити, потому что после отречения Чивэла именно на него легла обязанность защищать королевство. В тавернах ворчали, что с тех пор, как он лишился добрых советов брата, все пошло наперекосяк. Никто ещё не роптал на Верити, но плохо было уже и то, что никто особенно не защищал его.

По детской наивности я считал набеги островитян чем-то не имеющим ко мне отношения. Конечно, это было очень плохо, и мне даже было жалко несчастных, чьи дома были сожжены или разрушены. Но, будучи в безопасности стен Оленьего замка, я мало понимал, в каком постоянном страхе и настороженности вынуждены жить другие портовые города или до какого отчаяния доведены люди, которые каждый год строятся заново только для того, чтобы все их усилия пошли прахом следующим летом. Но мне недолго было суждено пребывать в своем невинном невежестве.

В одно прекрасное утро я пошел на «урок» к Барричу, хотя по-прежнему проводил не меньше времени, занимаясь лечением животных и объезжая молодых лошадей. В некоторой степени я занял в конюшне место Коба, а он стал личным грумом и псарем Регала. Но в этот день, к моему удивлению, Баррич отвел меня наверх, в свою комнату, и посадил у стола. Я испугался, что придется все утро скучать за починкой упряжи.

— Сегодня я буду учить тебя, как себя вести. Манерам то есть, — внезапно заявил Баррич. В его голосе звучало сомнение, как будто он скептически относился к моим способностям в этом вопросе.

— С лошадьми? — спросил я недоверчиво.

— Нет. Это ты уже умеешь. С людьми. За столом и потом, когда они сидят и разговаривают друг с другом. Вот таким вот манерам.

— Почему?

Баррич нахмурился:

— Потому что по непонятным мне причинам ты будешь сопровождать Верити, когда он поедет в Ладную Бухту, чтобы встретиться с герцогом Келваром из Риппона. Лорд Келвар не дает лорду Шемши людей для охраны береговых башен. Шемши обвиняет его в том, что он оставил башни без часовых и островитяне могут проплывать мимо и даже бросать якоря возле Сторожевого острова и оттуда совершать набеги на города Шемши в герцогстве Шоке. Принц Верити собирается поговорить с Келваром об этих обвинениях.

Я полностью уловил суть дела. В Баккипе на всех углах говорили об этой истории. У лорда Келвара из герцогства Риппон были три сторожевые башни. Две из них стояли у Ладной Бухты и всегда были хорошо подготовлены, поскольку защищали лучшую гавань герцогства Риппон. Но башня на Сторожевом острове защищала малую часть Риппона, которая не представляла особой ценности для лорда Келвара. Несколько поселков были защищены высокой береговой линией, и пиратские корабли, скорее всего, разбились бы о камни. Южный берег этого острова морские разбойники редко тревожили. Сам остров был домом только для чаек, коз и морских моллюсков. Тем не менее эта башня очень много значила для раннего предупреждения нападений на южную бухту герцогства Шокс. С неё были видны оба пролива, внутренний и внешний, кроме того, башня находилась на естественном возвышении, так что огни её маяка было нетрудно заметить с материка. У самого Шемши была сторожевая башня на Яичном острове, но этот клочок суши был всего-навсего кучей песка, едва торчавшей из воды во время прилива. Шторма размывали непрочный берег, и его требовалось постоянно укреплять. Но именно с башни Яичного острова был виден предупреждающий огонь Сторожевого, и маяк мог бы передавать сигнал дальше, если бы башня Сторожевого острова зажигала такой огонь.

Традиционно рыбные угодья и берега Сторожевого острова были территорией герцогства Риппон, и, таким образом, охрану башни тоже должны были осуществлять солдаты Риппона. Но содержать там гарнизон означало необходимость привозить туда людей и провизию, а также заготавливать дрова и масло для маяка и содержать саму башню, защищая её от свирепых океанских штормов, которые терзали бесплодный маленький остров. Солдаты не любили нести там службу, и молва утверждала, что Сторожевой остров был легкой формой наказания для непокорных или просчитавшихся в служебной дипломатии гарнизонов. Неоднократно, будучи навеселе, Келвар разглагольствовал о том, что если эта башня так важна для Шокса, пусть лорд Шемши сам ею и занимается, хотя герцогство Риппон не было заинтересовано в том, чтобы отказаться от рыбных угодий или богатых устричных отмелей.

Однажды, не получив предупреждения со сторожевой башни, поселки Шокса пострадали от пиратов во время праздника Встречи Весны. После опустошительного набега нечего было и надеяться, что крестьяне успеют вовремя засеять поля, а большая часть весеннего помета в овечьих стадах была уничтожена. Лорд Шемши стал открыто жаловаться королю, что Келвар пренебрегает своими обязанностями. А Келвар возражал, что небольшой гарнизон, помещенный им на башне, вполне подходил для места, которое редко требует защиты.

«Часовых, а не солдат — вот чего требует башня Сторожевого острова», — заявлял он. И для этой цели Келвар завербовал некоторое количество пожилых мужчин и женщин, которых и поселил в башне. Среди них было несколько настоящих солдат, но большинство составляли беженцы из города Ладная Бухта — по слухам, должники, карманники и престарелые проститутки, хотя сторонники Келвара и утверждали, что это просто пожилые горожане, нуждающиеся в верном заработке.

Все это я знал гораздо лучше, чем мог вообразить Баррич, — из разговоров в тавернах и политических лекций Чейда. Но я прикусил язык и сидел молча во время подробного и пространного объяснения. Не в первый раз я замечал, что Баррич считает меня немного туповатым. Мое молчание он ошибочно приписывал нехватке ума, а не умению держать язык за зубами.

Итак, Баррич начал старательно учить меня правилам поведения, которые, как он сказал, большинство прочих мальчиков усваивают, просто следуя примеру старших. Надо приветствовать людей, если встречаешь их первый раз на дню или если входишь в комнату, в которой уже кто-то есть. Уходить, не сказав ни слова, невежливо. Надо называть людей по имени, а если они старше меня или выше по положению (как почти все, с кем я встречусь в этом путешествии, напомнил он мне), к обращению должно присовокуплять титул. Потом Баррич познакомил меня с тонкостями этикета: кто должен раньше меня выходить из комнаты и при каких обстоятельствах (почти все и почти при любых обстоятельствах имели тут преимущество). И дальше, к поведению за столом. Обращать внимание на то, какое место за столом мне отведено; обращать внимание на то, кто сидит во главе стола, и приступать к еде лишь после него; как поддерживать тост или несколько тостов, чтобы не перепить; и как научиться поддерживать светскую беседу или, что более полезно, внимательно слушать того, кто будет сидеть подле меня за обедом. И так далее, и так далее.

Скоро я стал мечтать о конюшне и чистке стойл.

Баррич призвал меня к порядку резким толчком:

— И этого ты тоже не должен делать! Ты похож на слабоумного. Сидишь тут и киваешь, а мысли бродят неизвестно где. Не воображай, что никто не видит, когда ты так делаешь. И не сверкай глазами, когда тебя поправляют. Сядь прямо, придай лицу приятное выражение и убери эту бессмысленную улыбку, болван. Ах, Фитц, что мне с тобой делать? Как я могу защитить тебя, когда ты сам нарываешься на неприятности? И почему они хотят тебя вот так забрать?

Последние два вопроса, которые Баррич задавал уже самому себе, выдали его подлинное беспокойство. Возможно, я был трижды глупцом, не увидев этого. Он не ехал. Я ехал. Причины этого он понять не мог. Баррич достаточно долго жил при дворе и чувствовал, что это неспроста. Впервые после того, как ему был доверен присмотр за мной, меня увозили из-под его надзора. Прошло не так много времени с тех пор, как похоронили моего отца. И поэтому Баррич не знал, возвращусь я или кто-нибудь использует подходящую возможность избавиться от меня. Конечно, мне он об этом ничего не сказал. Понимаю, каким ударом по его гордости и репутации было бы мое «исчезновение». Так что я вздохнул, а потом осторожно заметил, что, возможно, понадобился лишний помощник для присмотра за лошадьми и собаками. Верити никогда не разлучался с Леоном, своим волкодавом. Всего двумя днями раньше он похвалил меня за то, как я хорошо с ним управляюсь. Я повторил его слова Барричу и был вознагражден, увидев, что эта маленькая уловка хорошо сработала. На его лице отразилось сперва облегчение, потом гордость за то, как хорошо он меня выучил. Тема беседы внезапно сменилась, перейдя от манер к правильному уходу за волкодавами. Если лекция о поведении наскучила мне, то повторение собачьих преданий едва не заставило меня заснуть. Когда Баррич отпустил меня на другие занятия, я вылетел из конюшен, как будто у меня за спиной выросли крылья.

Оставшуюся часть дня я провел как в тумане, и Ходд пригрозила мне хорошей поркой, если я не стану внимательнее. Потом она покачала головой и со вздохом сказала, что я могу немного погулять, чтобы развеяться, но должен вернуться, когда у меня вновь появится способность сосредоточенно работать. Я с радостью подчинился ей. У меня в голове помещалась только одна мысль — я покину Баккип и буду путешествовать, путешествовать всю дорогу до Ладной Бухты! Я знал, что мне бы следовало задуматься о том, почему я еду, но был уверен, что Чейд скоро все объяснит. Интересно, мы поедем по суше или по морю? Я пожалел, что не спросил Баррича. Как я слышал, дорога до Ладной Бухты не относилась к числу самых лучших, но мне было все равно. Уголек и я никогда не предпринимали вместе такого длинного путешествия. Но поездка по морю на настоящем корабле…

Я выбрал более длинный путь назад в замок и пошел по дорожке, которая вела через небольшой лесок на каменистом склоне горы. Несколько хилых берез и ольшаник боролись с буйным кустарником. Солнечный свет и легкий ветерок играли в кронах самых высоких деревьев, отчего день казался пестрым и грустным. Я поднял глаза на солнце, бьющее сквозь листья берез, а когда опустил взгляд, передо мной стоял королевский шут. Я оторопело остановился. Машинально я огляделся в поисках короля, хотя его странно было бы даже представить себе в таком месте. Но шут был один. И здесь, среди бела дня!

Мурашки побежали у меня по спине. Все в замке знали, что королевский паяц не выносит дневного света. Все. Тем не менее, несмотря на это обстоятельство, о котором со знанием дела говорили все пажи и кухарки, шут стоял передо мной, и его светлые волосы развевались на легком ветерке. Синий и красный шелк его шутовской куртки и штанов казался ещё ярче по контрасту с бледной кожей. Но его глаза не были такими бесцветными, какими они казались в темных переходах замка. Встретив их взгляд на расстоянии всего нескольких футов и при свете дня, я обнаружил, что они были бледно-голубыми, словно капля светло-голубого воска упала на белую табличку. Белизна его кожи тоже, оказывается, была иллюзией, потому что здесь, в пестрых пятнах солнечного света, я мог разглядеть розовый отблеск — кровь, понял я с внезапным страхом. Красная кровь, просвечивающая сквозь кожу.

Дурак не обратил внимания на шепот, который вырвался у меня от потрясения. Вместо этого он воздел указательный палец, как бы желая заставить замереть не только мои мысли, но и весь мир вокруг нас. Но он и без того уже всецело завладел моим вниманием, и, удовлетворенный, шут улыбнулся, показав маленькие белые редкие зубы, — так улыбается едва научившийся делать это младенец.

— Фитц, — пропищал он. — Фитц сало маз. Фитц салом спас. Фитц Песопас. — Он внезапно остановился и снова улыбнулся мне. Я неуверенно смотрел на него, не говоря ни слова и не шевелясь. Шут снова поднял палец, и на этот раз он грозил мне: — Фитц! Фитц сало припас. Паспса, спаспса. Сала запас. — Он наклонил голову набок, и от этого движения одуванчиковый пух его волос взметнулся в воздух.

Я понемногу успокоился.

— Фитц, — сказал я осторожно и постучал себя по груди пальцем. — Фитц — это я. Да. Меня зовут Фитц. Ты заблудился? — Я старался говорить мягко и успокаивающе, чтобы не испугать беднягу.

Наверняка несчастный дурачок каким-то образом вышел за ворота замка, потерялся и теперь страшно рад увидеть знакомое лицо.

Он втянул носом воздух, а потом бешено затряс головой, пока волосы его не встали дыбом, напоминая пламя свечки на ветру.

— Фитц! — сказал он выразительно. Голос его был слегка надтреснутым. — Фитц пас, пас, да припас. Пса-спас. Пса-пса-пса.

— Все хорошо, — сказал я ласково и немного нагнулся, хотя на самом деле был не настолько выше дурака. Я тихо поманил его открытой ладонью: — Пойдем, пойдем. Я покажу тебе дорогу домой. Хорошо? Не бойся.

Шут вдруг резко опустил руки. Он поднял голову и закатил глаза к небу. Потом пристально посмотрел на меня и выпятил губы, как будто хотел плюнуть.

— Пойдем, — снова поманил я его.

— Нет, — сказал он совершенно отчетливо раздраженным голосом, — слушай меня, ты, дубина. Фитц сало припас. Псаспас.

— Что? — спросил я испуганно.

— Я сказал, — произнес он, тщательно выговаривая слова. — Фитц сала запас. Припас как раз. Псаспас. — Он поклонился, повернулся и пошел прочь от меня по дороге.

— Подожди! — требовательно крикнул я.

Уши мои покраснели от смущения. Как можно вежливо объяснить кому-то, что многие годы вы считали его не только шутом, но и слабоумным? Я не мог. И потому спросил:

— Что значат все эти спазапасы? Ты издеваешься надо мной?

— Едва ли. — Он обернулся ко мне и сказал: — Фитц сала как раз припас. Пса Фитц спас. Это послание, я думаю. Призыв к важному действию. Поскольку ты единственный, кого я знаю, кто терпит, чтобы его называли Фитцем, я думаю, это для тебя. Что касается того, что это значит, откуда я могу знать? Я шут, а не толкователь снов. До свидания. — Он снова отвернулся от меня, но на этот раз не пошел по дороге, а свернул в гущу кустарника.

Я поспешил за ним, но, когда дошел до того места, где он скрылся, шута уже не было. Я стоял тихо, вглядываясь в пронизанный солнцем лес, надеясь увидеть, как шевельнутся кусты, или заметить его шутовскую куртку. Но паяца и след простыл. И вовсе никакого смысла я не находил в этом дурацком послании. Я раздумывал над этой странной считалочкой всю дорогу назад в замок и наконец отбросил её как странное, но бессмысленное происшествие.

Чейд позвал меня не в эту ночь, а на следующую. Сгорая от любопытства, я бросился вверх по ступенькам, но, когда поднялся в жилище наставника, понял, что с вопросами придется повременить. Потому что за каменным столом сидел Чейд с Пронырой на плече, а перед ним лежал полуразвернутый свиток. Стакан вина прижимал к столу один конец пергамента, а согнутый палец Чейда медленно двигался по какому-то списку. Я подошел и взглянул на него. Это был список поселков и дат. Под каждым названием поселка был перечень количества воинов, купцов, овец, бочек эля, мер зерна и так далее. Я сел на другой стороне стола и стал ждать. Я научился не прерывать Чейда.

— Мой мальчик, — промолвил он, не отрываясь от свитка, — что бы ты сделал, если бы какой-то хулиган подошел к тебе сзади и стукнул по голове? Но только в тот момент, когда ты стоишь к нему спиной. Как бы ты поступил?

Я быстро подумал и ответил:

— Подставил бы спину и сделал вид, что смотрю куда-то в другое место. Только у меня была бы длинная толстая палка, так что, когда он собрался бы ударить меня, я бы резко повернулся и разбил ему голову.

— Да. Хм, что ж, это мы пробовали. Но какими бы беспечными мы ни казались, островитяне всегда знают, где мы готовим им западню, и не нападают. Нам и правда удалось одурачить пару банд обычных пиратов, но никогда — пиратов с красных кораблей. А нас волнуют именно они.

— Почему?

— Потому что именно они приносят нам самый большой ущерб. Видишь ли, мальчик, мы привыкли к набегам. Почти можно сказать, что мы приспособились к ним. Засеять на акр больше, соткать ещё один рулон ткани, вырастить лишних бычков. Наши фермеры и горожане всегда пытаются делать запасы, и когда во время набега сгорает чей-то амбар или склад, все вместе восстанавливают утраченное. Но пираты с красных кораблей не грабят, уничтожая по ходу дела. Если они что-то и забирают с собой, то это выглядит почти случайностью. Они именно целенаправленно уничтожают.

Чейд помолчал и стал смотреть в стену, как будто бы видел сквозь неё.

— Это бессмысленно, — продолжал он задумчиво, обращаясь больше к себе, чем ко мне. — По крайней мере, я не вижу в этом смысла. Это все равно что убивать корову, которая каждый год приносит хорошего теленка. Пираты с красных кораблей сжигают зерно и сено прямо на полях. Они уничтожают то, что не могут унести с собой. Три недели назад в Торнсби они подожгли мельницу и взрезали мешки с зерном и мукой. Какая в этом для них выгода? Почему они рискуют своими жизнями только ради уничтожения? Они ни разу не делали попыток захватить и удержать территорию. Они не предъявляли нам никаких претензий. От разбойника можно защититься. Но они убивают и уничтожают без всякой цели. Торнсби не будет восстановлен; у выживших нет ни желания, ни средств. Они ушли — некоторые к семьям в другие города, другие нищенствовать. Это схема, которую в последнее время мы наблюдаем слишком часто. — Он вздохнул и потряс головой, чтобы освободиться от тяжелых мыслей.

Когда Чейд поднял глаза, все его внимание уже было отдано мне. Это он умел. Он мог отбросить проблему в сторону, и вы готовы были поклясться, что Чейд давно забыл о ней. Теперь он сказал, как будто только это его и волновало:

— Ты будешь сопровождать Верити, когда он поедет в Ладную Бухту убеждать лорда Келвара.

— Баррич сказал мне. Но он удивился, и я тоже. Почему я еду?

Чейд тоже выглядел удивленным.

— Разве не ты заявлял несколько месяцев назад, что устал от Баккипа и хочешь путешествовать по Шести Герцогствам?

— Конечно. Но я немного сомневаюсь, что Верити взял меня только поэтому.

Чейд усмехнулся:

— Как будто Верити обращает хоть какое-то внимание на то, кто входит в его свиту! У него нет желания вдаваться в подробности; а значит, нет и дара Чивэла обращаться с людьми. Тем не менее Верити хороший солдат. Может быть, по нынешним временам это как раз то, в чем мы нуждаемся. Нет, ты прав. Верити и не подозревает, почему ты едешь… пока. Шрюд скажет ему, что тебя готовят в шпионы, и пока это все. Мы с королем советовались об этом. Ты готов начать платить за все то, что он сделал для тебя? Ты готов начать свою службу семье?

Он сказал это так спокойно и смотрел на меня так открыто, что я тоже был почти спокоен, когда спросил:

— Мне придется убить кого-нибудь?

— Возможно. — Чейд поерзал в кресле. — Тебе самому решать. Решить и сделать это… Это совсем не то, когда тебе просто говорят: «Вот этот человек, и ты должен сделать это». Это гораздо труднее, и я совсем не уверен, что ты к этому готов.

— А буду я когда-нибудь готов?

Я попытался улыбнуться, но вышла ухмылка, больше похожая на судорогу. Я хотел убрать её и не мог. Странная дрожь охватила меня.

— Вероятно, нет. — Чейд замолчал. Потом он решил, что я принял поручение. — Ты поедешь как паж старой благородной дамы, которая отправляется навестить родственников в Ладной Бухте. Это не будет для тебя слишком тяжелой работой. Она очень стара, и здоровье её оставляет желать лучшего. Леди Тайм путешествует в закрытом паланкине. Ты будешь ехать рядом, приглядывать, чтобы её не слишком трясло, приносить воду, если она попросит, и выполнять другие мелкие просьбы.

— По-моему, это не очень-то отличается от ухода за волкодавом Верити.

Чейд помолчал, потом улыбнулся:

— Великолепно. Забота о собаке тоже ляжет на твои плечи. Стань совершенно необходимым всем и каждому в этом путешествии. Тогда у тебя будет повод быть повсюду и слышать все, и никто не будет удивляться твоему присутствию.

— А мое настоящее задание?

— Слушать и узнавать. Нам обоим, Шрюду и мне, кажется, что эти пираты красных кораблей слишком хорошо знакомы с нашей стратегией и силой. Келвар недавно поскупился надлежащим образом оснастить башню Сторожевого острова. Дважды он пренебрег этим, и дважды береговые поселки герцогства Шокс заплатили за его небрежение. Сделал ли он роковой шаг от небрежения к измене? Сговорился ли с врагом ради собственной выгоды? Мы хотим, чтобы ты это разнюхал, и посмотрим, что ты сможешь там обнаружить. Если ты встретишься с полной невиновностью Келвара или у тебя просто появятся сильные, но не подтвержденные доказательствами подозрения, то сообщи нам об этом, когда вернешься. Но если ты обнаружишь измену и будешь в этом уверен, тогда надо избавиться от него как можно скорее.

— А средства? — Я не был уверен, что это мой голос. Он был таким небрежным, таким сдержанным.

— Я приготовил порошок. Безвкусный в тарелке, бесцветный в вине. Его применение мы доверяем твоей изобретательности и осторожности.

Он поднял крышку с глиняной тарелки на столе. Там лежал пакет, сделанный из очень высококачественной бумаги — тоньше и лучше той, которую раньше мне показывал Федврен. Странно, моя первая мысль была о том, как понравилось бы моему учителю письма работать с такой бумагой. Внутри пакета была горка тончайшего белого порошка. Он лип к бумаге и плавал в воздухе. Чейд прикрыл рот и нос тканью, когда аккуратно стряхнул немного в фунтик из промасленной бумаги. Этот фунтик он протянул мне и положил смерть на мою открытую ладонь.

— И как он действует?

— Не слишком быстро. Жертва не упадет замертво за столом, если ты об этом спрашиваешь. Но если засидится допоздна, то почувствует себя плохо. Пожалуй, ляжет в постель, чтобы успокоить бурлящий живот, и уже не проснется утром.

Я опустил фунтик в карман.

— Верити знает что-нибудь об этом?

Чейд задумался.

— Верити Истина достоин своего имени. Он не мог бы сесть за стол с человеком, которого собирается отравить, и не выдать своих намерений. Нет, в данном случае ложь послужит нам вернее, чем Верити. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты будешь работать один, и у тебя не будет другого советника, кроме тебя самого.

— Ясно. — Я поерзал на высоком деревянном табурете. — Чейд?

— Да?

— С тобой в первый раз было так же?

Он посмотрел вниз на свои руки, на мгновение коснулся мелких красных шрамов, испещрявших тыльную сторону его левой ладони. Молчание затягивалось, но я ждал.

— Я был на год старше тебя, — сказал он наконец. — И мне пришлось просто сделать что велено, а не решать, есть ли в том нужда. Этого тебе достаточно?

Я внезапно смутился, не знаю почему.

— Наверное, — пробормотал я.

— Хорошо. Я знаю, что ты не хотел ничего плохого. Но мужчины не говорят о том времени, которое провели на подушках с леди. А убийцы не говорят о… нашем ремесле.

— Даже учитель ученику?

Чейд отвел от меня глаза и поглядел в темный угол потолка.

— Да. — Мгновением позже он добавил: — Спустя две недели ты, вероятно, поймешь почему.

И это все, что было сказано. Раз и навсегда.

По моим подсчетам, мне было тринадцать лет.


ТЕНЬ ЧИВЭЛА | Мир Элдерлингов. I том | ЛЕДИ ТАЙМ







Loading...