home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ЦАПУНЫ

На побережье Внешнего Прохода совсем немного гаваней, достойных так называться, а уж безопасных среди них — и того меньше. Одна из немногих называется Закоулок. Туда совсем не просто войти, особенно во время отлива, но коли справишься, то попадешь в совсем неплохое местечко, где корабль и команда вполне могут отдохнуть денек-другой в благолепии и тиши.

Большинство портов Внешнего Прохода беспощадно метут жестокие зимние шторма, которые налетают с Дикого моря и порою неделями громыхают о берега страшнейшим накатом. Поэтому разумный капитан, держащий в эту пору курс на юг, на всякий случай старается брать мористее[66] и далеко обходит внешние банки побережья. Иначе корабль может выбросить на берег и в щепки расколошматить о скалы.

Вот и Зихель, капитан «Жнеца», нипочем не рискнул идти на стоянку в Закоулок — если бы не случилось так, что запасы питьевой воды на борту оказались подпорчены и даже луженые матросские желудки больше не могли её принимать.

Не было бы счастья, да несчастье помогло! И команде достался вечер благословенной свободы на берегу. Там ждали их доступные женщины. И пища, не пересоленная коком. И вода, в которой не плавала зеленая слизь…

Трюмы «Жнеца» были заполнены до отказа. Бочки заготовленного мяса громоздились одна на другую, кипами лежали увязанные шкуры, во всех углах стояли кадушки с перетопленным или засоленным жиром. Богатая добыча доставшаяся нелегким трудом! Команде было чем по праву гордиться! Ко всему прочему, они управились быстро: корабль покинул Свечной, свой родной порт на юге, всего пятнадцать месяцев назад. И, понятно, назад корабль шел гораздо быстрее, чем в начале плавания — на север. Наемные матросы рассчитывали на честно заработанную прибавку к жалованью. Охотники и свежевщики вели свои отдельные счета, в которые никто не вникал. А бывшие заключенные из долговых ям знали: теперь только бы дожить до конца плавания — и на берег они сойдут свободными людьми.

Эттель, корабельный юнга, поистине отличился, заработав себе помимо жалованья ещё и пай, полагавшийся свежевщику. Это привлекло к нему повышенное внимание любителей игры в кости (а таких в команде было немало). Застенчивый парнишка, однако, упрямо отказывался играть на свой будущий заработок. Ко всеобщему изумлению, он также наотрез отказался перейти к охотникам и свежевщикам насовсем, предпочтя остаться обычным матросом. И, сколько бы к нему ни приставали с расспросами — дескать, почему так, — юнга лишь усмехался и пояснял:

— Да ну их. Моряк, он и есть моряк, он в любую сторону на корабле может пойти. А эти только и делают, что каждый год на север таскаются. Я там разочек побывал — и хватит с меня!

Поистине трудно было придумать лучший ответ. Охотники, отвергнутые юнгой, остались любоваться собственной крутостью, а моряки одобрительно кивали и думали про себя, какой разумный выбор сделал парнишка. Брэшен же задавался вопросом — сознательно Альтия вычислила такой ответ, чтобы все от неё отвязались и никто не обиделся, или он «придумался» сам, благодаря счастливой случайности?

Он поглядывал на неё с другого конца таверны. Она сидела на кончике скамьи, вертя в руках все одну и ту же кружку темного пива. Слушала застольные разговоры матросов, согласно кивала. Смеялась, если кто-то шутил. Когда же к ней начинали липнуть портовые шлюхи — весьма убедительно разыгрывала застенчивого юнца. «Настоящий член команды, — сказал себе Брэшен. — Наконец-то».

Тот первый вечер на острове её здорово переменил. Она уяснила себе, что может великолепно справляться, если дело не требует грубой физической силы. Посмотрев, как она управляется, её тут же произвели в свежевщики на все время охоты — и день ото дня её нож мелькал все стремительней и веселей. Эта новообретенная уверенность в себе осталась у неё и потом — в плавании. Альтия просто начала подгадывать себе работу, требовавшую не силы, а ловкости и быстроты. Она по-прежнему надрывалась и лезла из кожи вон, когда приходилось впрягаться наравне с мужиками, но этому никто не удивлялся — ведь её считали подростком. «Если Этт так шкурял котиков, — полагали матросы, он и в других делах преуспеет, как только наберется силенок!»

Брэшен в два глотка расправился с пивом, ещё остававшимся в кружке, и поднял её повыше, требуя добавки. «А у девки, — сказал он себе, — хватает ума не напиваться с матросами!» И он одобрительно кивнул про себя. Он её, похоже, недооценил. Она точно выдержит это плавание, если будет продолжать так же лихо, как начала. Всю жизнь юнгой наниматься у неё, конечно, не выйдет. Но в этот раз, пожалуй, сойдет…

Подошла официантка и налила ему пива. Брэшен кивнул ей и запустил через стол монетку. Девушка с серьезным видом взяла её, присела в легком реверансе и устремилась к соседнему столику. «Очаровательная малютка, — подумалось Брэшену. — И как только отец ей позволяет в общем зале работать?» Судя по её поведению, официантка вовсе не принадлежала к числу девиц легкого поведения, шнырявших по залу, но… все ли моряки разберутся в таких тонкостях и проявят должное уважение? Брэшен проследил глазами за тем, как она сновала туда и сюда, разнося выпивку и угощение, и отметил, что большинство матросов все поняли правильно. Вот кто-то все же попробовал ухватить её за рукав, но девушка ловко увернулась. Подойдя к юнге Эттелю, она остановилась подле него и с улыбкой о чем-то спросила. Альтия долго и внимательно созерцала содержимое своей кружки… потом все же позволила налить ещё. Улыбка, которой одарила её официантка, была гораздо дружелюбнее той дежурной, с которой она обращалась к другим посетителям. Брэшен не смог сдержать усмешки. Альтия очень похоже изображала мальчишку. Застенчивость же корабельного юнги, вполне возможно, только придавала ему в глазах девушки ещё большую привлекательность. И Брэшен только гадал: Альтии в самом деле было не по себе от такого внимания или она опять притворялась?

Он отставил кружку, потом расстегнул куртку. Очень жарко! В комнате было слишком жарко натоплено. Брэшен улыбался собственным мыслям. Ему было сейчас так хорошо. Тепло, сухо. И палуба не качается под ногами. И даже беспокойство — постоянный спутник мореплавателя — на время отступило куда-то. Когда они придут с грузом в Свечной, он получит достаточно денег, чтобы дать себе некоторую передышку. Будем надеяться, в этот раз ему достанет ума не просаживать все тут же. Нет уж, ни в коем случае! Он наконец послушает давнего совета капитана Вестрита и отложит немножко. А ещё у него теперь наконец-то был выбор. Он знал: на «Жнеце» будут более чем рады удержать его у себя. Так что можно ходить в море на промысловике, покуда не надоест. А можно по прибытии в Свечной попросить рекомендацию да и присмотреть местечко на другом корабле. Получше, побыстрее… почище, чем «Жнец». Пускай это снова будет торговый корабль. Скорее поставить белые паруса — и полным ходом из порта в порт, из порта в порт… Да.

Нижняя губа ощутила жжение, некогда столь привычное, и Брэшен поспешно передвинул языком кусочек циндина. Зелье, как и обещал продавец, было что надо. И весьма жгучее. Брэшен отхлебнул ещё пива, чтобы охладить рот. Сколько лет он не прикасался к некогда любимому дурману?.. Капитан Вестрит в этом отношении был сущим тираном. Заподозрит кого-нибудь, что баловался циндином на борту ли, на берегу, — и велит губу показать. Малейший признак ожога — и в ближайшем порту гонит нарушителя с корабля безо всякой пощады. И денег не платит… Кстати, о деньгах. На этот циндин Брэшен себе заработал здесь же, в таверне, за игральным столом. Ещё одно развлечение, которому он долгонько не предавался… Но, проклятье, надо же человеку когда-то раскрепоститься, и, спрашивается, почему не сегодня?

Он никогда не играл безответственно. Никогда не делал ставок, которые не мог оплатить. Он начал с зуба морского котика, на котором в свободное время вырезал рыб и узоры. И сегодня ему повезло, он все время выигрывал. Ну, то есть поначалу он дошел почти до того, чтобы поставить на кон свой моряцкий нож, и это была бы утрата поистине прискорбная… Но тут ему привалила удача, он отыгрался и заполучил не только циндин, но и «отбил» всю сегодняшнюю выпивку.

За этот выигрыш ему было даже до некоторой степени совестно. Ребята, которых он опустил на циндин и на деньги, были старпом и стюард с «Резвушки» — другого промысловика, стоявшего в гавани. Вот только трюмы у них покамест были пустые, если не считать соли. Они только-только ещё шли за добычей, и Брэшен подозревал, что так поздно у них там вообще мало что получится. Как бы не пришлось «Резвушке» всю зиму болтаться в море, по штучке вылавливая котиков и мелких китов. Очень опасное и невыгодное занятие… И как славно, что ему, Брэшену, удалось этого миновать!

Нет, определенно его нынешнее везение было знамением свыше. Удача наконец-то поворачивалась к нему лицом. Чего доброго, скоро жить сделается веселее! Конечно, ему страшно не хватало «Проказницы» и старого капитана Вестрита, да упокоит Са его душу… Но свою новую жизнь он выстроит себе сам!

Брэшен прикончил пиво и стал тереть глаза кулаками. И что это за сонливость так внезапно на него накатила? Это, наверное, от застарелой усталости. Раньше циндин его всегда так бодрил… Тем, собственно, зелье и славилось: человеку становится хорошо, да ещё и сил прибывает, чтобы от души веселиться. Но Брэшен в данный момент под «удовольствием» способен был понимать только одно: постель. Мягкую и теплую. Сухую. Не воняющую ни потом, ни плесенью, ни жиром, ни паклей. И желательно — без клопов…

Он так увлекся, мысленно рисуя эту сладостную картину, что не сразу заметил возникшую перед ним официантку. Брэшен даже вздрогнул, а она проказливо улыбнулась и жестом указала на его кружку. Да, девушка была права: кружка успела опустеть. Брэшен, однако, прикрыл ею ладонью и с сожалением покачал головой:

— Прости, красавица, денежки кончились. Да только оно, пожалуй, и к лучшему. Лучше я со свежей головой завтра в море пойду.

— Завтра? — спросила она сочувственно. — При таких-то ветрах?

Брэшен развел руками — самому, мол, не хочется, да что поделаешь. Вслух он сказал:

— Шторм не шторм, а уходить надо. Как говорят умные люди, «время и приливы не ждут людей спесивых». И потом, раньше выйдешь — раньше домой попадешь…

— Домой… — протянула она и опять улыбнулась. — Выпей тогда ещё кружечку за мой счет. За скорое возвращение домой — тебе и всей вашей команде!

Брэшен медленно отвел руку, прикрывавшую кружку, и следил за тем, как она наливала. Да, вне всякого сомнения, удача сопутствовала ему!

— Ты с того же корабля, что и те люди? — спросила официантка. — С «Жнеца»?

Он кивнул:

— Точно.

И вновь передвинул циндин за губой.

— Значит, ты старпом «Жнеца»?

— Чуть-чуть не в точку… второй помощник.

— Ага. Так ты — Брэшен?

Он кивнул и невольно расплылся в польщенной улыбке. Если незнакомая женщина называет тебя по имени, это о чем-то да говорит!

— Говорят, «Жнец» идет домой с полными трюмами. Наверное, команда хорошая подобралась?

У неё была привычка поднимать бровь всякий раз, когда она о чем-нибудь спрашивала.

— Да уж, неплохая.

Разговор начинал понемногу нравиться Брэшену. Но тут девушка на одном дыхании выдала истинную причину и своей щедрости, и любопытства.

— Этот ваш юнга… вон там, с краю сидит. Его не назовешь любителем выпить…

— Точно. И болтуном — тоже.

— Я уж заметила, — тут она кокетливо вздохнула. И внезапно спросила: — Это правда? То, что про него говорят? Что он будто бы шкуряет морских котиков чуть не быстрее, чем охотники их поспевают стрелять?

Итак, она вправду находила Альтию-Эттеля весьма привлекательным. Брэшен про себя усмехнулся.

— Нет, неправда, — изрек он торжественно. — Эттель гораздо быстрее охотников. Честно сказать, мы совсем с ним замучились! Ему так не терпелось, что он спускал шкуры с котиков, ещё не убитых охотниками. Бедняги с ног сбились, гоняясь за голыми зверями, которых он успел ободрать…

И он невозмутимо отхлебнул пива. Какое-то время девушка только молча таращила на него округлившиеся глаза. Потом до неё дошло.

— Хорош байки травить! — хихикнула она и играючи толкнула Брэшена в плечо. Он этого не ожидал и даже схватился за стойку, чтобы не полететь с ног.

— Ой, прости, — девушка схватила его за рукав, помогая удержать равновесие.

— Все в порядке. Подустал я что-то на корабле…

— В самом деле? — она понизила голос. Дождалась пока он встретился с нею взглядами и увидел, что глаза у неё синие-синие, как море, и ещё более бездонные. — Тут у нас комнатка есть с кроватью, — сказала она. — Моя комнатка… Отдохни там, если хочешь. Тебе, наверное, вправду не помешает прилечь.

Пока он соображал, что в действительности могло означать подобное приглашение, она потупилась и пошла прочь. Брэшен снова взялся за кружку и как раз присосался к ней, когда девушка сказала уже через плечо:

— Захочешь прилечь, просто дай мне знать.

И чуть помедлила, глядя на него вполоборота. Одна бровь была поднята. Вопрос? Или приглашение?..

Когда подваливает удача — это как прилив, создающий выгодное течение. Лови его — и вперед, пока прилив не сменился отливом! Брэшен осушил кружку и поднялся.

— Дело хорошее, — проговорил он тихо.

И впрямь — куда как заманчиво. С девушкой или без неё, его ожидала ПОСТЕЛЬ! Именно такая, о какой он мечтал. Плохо ли? И какая тут может быть убыль?.. Он вновь покатал циндин за губой. Замечательно. Просто чудесно…

— Ещё пива! — распорядился Риллер. — А потом, пожалуй, и на корабль пора.

— Валяй, отправляйся, — хихикнул один из матросов, уже порядочно перебравший. — Нас, старина, можешь не ждать. Мы попозже чуток подгребем…

И он, обмякая, начал опускать голову на скрещенные руки.

Риллер дотянулся до него через стол и основательно встряхнул:

— Хватит дурью мучиться, Йорд! Не смей спать здесь! Вот вернемся на борт, хоть на палубу падай и храпи там до утра, как свинья, мне плевать. Но только не здесь!

Что-то в голосе старого моряка заставило Йорда сразу проснуться и навострить уши. Он даже приподнял голову и поинтересовался:

— А п-почему?

Риллер наклонился вперед:

— Меня тут один матросик с «Крачки» предупредил кое о чем… Видели «Резвушку», что стоит с подветренной стороны? У них, пока сюда шли, лихоманка на борту разразилась, кровавая рвота. Семь душ потеряли… Так вот, шкипер ихний три дня уже по городу мотается, все пытается ещё кого-то нанять, да только пока ему не больно везет. Слух идет, люди ему нужны до зарезу, надо их добывать как угодно и скорее на острова выходить. Для них ведь каждый лишний день здесь, почитай, лишняя неделя на Тощих… Короче, мне ребята с «Крачки» шепнули: держитесь, мол, вместе и кучей, да ни в коем случае не вздумайте на берегу ночевать. Они одного своего охотника два дня уже доискаться не могут… и ясно, на кого бочку катят? То-то же. Так что ежели на корабль — то всем вместе. Если только у тебя, Йорд, нету большой охоты ещё раз на «Резвушке» Тощие посетить…

— Цапуны[67]?.. — с ужасом спросил Йорд. Он определенно начал трезветь. — Неужели здесь? В Закоулке?..

— А тут им как раз самое раздолье, — по-прежнему негромко пояснил Риллер. — Тут, если кто вовремя на борт не вернется, корабль его дожидаться не будет… Знай себе торчи в переулке, подкарауливай пьяных матросиков с какого-нибудь корабля, идущего домой с промысла. Хвать! — и бедолаги просыпаются по пути обратно на промысел. Ещё раз говорю вам, парни: не такой город Закоулок, чтобы моряку тут спокойно расхаживать одному…

Йорд — и куда только вся сонливость пропала? — живо поднялся на ноги.

— Нет уж, — заявил он решительно, — хватит с меня! Я этой северной водички уже досыта нахлебался. Лично я больше на Тощие не ходок! Пошли, ребята. Все на корабль!

Риллер завертел головой:

— Э, а где Брэшен? Он вон там где-то сидел…

— С девушкой ушел, полагаю, — в первый раз подала голос Альтия. Выговорила она это с большим неодобрением. Все обернулись к «юнге Этту». Пришлось объяснять: — Ну, с той, которая, я-то думал, на меня глаз положила… — Альтия взяла кружку, отхлебнула и вновь поставила на стол. — Правда, что ли, пошли. Все равно тут не пиво, а ослиная моча.

— А ты что, ослиную мочу пробовал? — поддел юнгу Йорд.

— А что мне её пробовать. Достаточно твою койку, Йорд, разочек нюхнуть.

— А-а, так ты у нас чужие койки обнюхиваешь? — пьяно заржал Йорд. Остальные с готовностью присоединились к веселью. Альтия только головой покачала. Что в море, что на борту — моряцкие шуточки оставались равно бесхитростными. Самой же ей и правда хотелось назад на корабль, но не из-за дурного пива, естественно. Просто чем быстрее они отчалят из этой клопиной дыры, тем быстрее доберутся в Свечной. Альтия решительно выбралась из-за стола. Йорд перегнулся со своего места и заглянул в её кружку:

— Допивать будешь?

— Угощайся, — предложила она. И поспешила за остальными к выходу, в объятия шторма, бушевавшего за дверьми. Успела только краем глаза заметить, как Йорд мигом опорожнил её кружку и скривил рожу:

— Ух. Тебе, верно, с самого дна бочки наливали…

Вытер рукавом рот и направился следом.

Снаружи в самом деле поддувало вовсю. Альтия зябко спросила себя, бывала ли в поганом городишке какая-нибудь другая погода, кроме беспрестанных штормов?.. Она изо всех сил прищурилась против ветра с дождем, который сразу принялся рвать её одежду и волосы. Ещё два шага — и уже трудно было поверить, что они только что сидели в сухости и тепле… «Добро пожаловать назад в моряцкую жизнь…»

Она еле расслышала, как звал её содержатель таверны. Альтия увидела, как оглянулся Риллер, решила посмотреть, на что это он там уставился позади, — и увидела кабатчика, высунувшегося из дверей.

— Который тут Эттель? — проорал он сквозь гул непогоды.

Риллер молча указал на неё.

— Тебя Брэшен спрашивает! Перепил, бедняга. Иди, вытащи его!

— Чудесненько, — зарычала Альтия вслух. Только этого ей не хватало. Ну с чего ему вздумалось именно её выбрать?

Риллер жестом велел ей возвращаться назад.

— Встретимся на борту! — проревел он, одолевая ветер. Альтия кивнула и, повернувшись, побежала обратно. Вот уж удовольствие — тащиться по этакой непогоде на корабль да с пьяным Брэшеном на плече. Ладно, на то она и юнга Этт, чтобы такие поручения выполнять… Чего доброго, Брэшена ещё вырвет. И опять-таки ей придется все чистить…

Ворча про себя, она поднялась по ступенькам и снова вошла внутрь таверны. Кабатчик указал ей на дверь в задние помещения.

— Там он, ваш Брэшен. Так и заснул в обнимку с одной из девиц!

— Сейчас я его заберу, — пообещала Альтия. И, оставляя мокрые следы, пошла к двери мимо столов и скамей. За дверью обнаружилась скупо освещенная комната, а в комнате — кровать и на ней Брэшен. Над ним склонилась та официанточка в расшнурованном корсаже. Она подняла глазка на Альтию и улыбнулась беспомощно и смущенно.

— Не знаю прямо, что делать… Ты мне не поможешь?

…Будь Альтия в действительности пацаном-юнгой, она вне сомнения засмотрелась бы на обнаженный бюст девушки и попросту шагнула бы в комнату. Будь она парнем, она не присмотрелась бы к распростертому Брэшену с той зоркостью, которая присуща лишь женщинам, — и не поняла бы, что вместо упившегося вдрызг он скорее выглядел как человек, которого крепко стукнули по темечку и потом только уложили в кровать… В то же мгновение Альтия уловила слева от себя какое-то движение — и шарахнулась, приняв удар не макушкой, а стороной головы. Дубинка обрушилась ей на плечо, отчего вся правая рука онемела сразу и целиком. Альтия с криком шатнулась вперед… а напавший на неё человек с треском захлопнул дверь у неё за спиной.

«И девка в этом деле замешана!..» — поняла Альтия. Рванулась вперед и вложила все оставшиеся силы в удар левой, от души заехав официантке прямо по физиономии. Не лучший получился удар, но цели достиг. Девка завизжала от боли и потрясения и попятилась прочь, хватаясь за крепко ушибленную скулу. Альтия, не тратя времени даром, крутанулась навстречу человеку с дубинкой.

— Ах ты маленький бессердечный говнюк!.. — плюнул тот и замахнулся. Альтия умудрилась отчаянным рывком проскочить у него под рукой. Ещё одно чудо состояло в том, что ей удалось даже приоткрыть дверь в общий зал.

— Цапуны!!! — завопила она изо всей мочи. В тот же миг перед глазами вспыхнули белые солнца, и она рухнула на пол.

…Сперва она услышала голоса.

— Один с «Крачки», тот самый, которого они ещё разыскивали. Сидел связанный в погребе, где пиво. Ещё один с «Карлайла», а эти двое — со «Жнеца». Да снаружи парочка… землей слегка припорошенных. Видать, стукнули слишком сильно… Не повезло морячкам!

Второй человек, судя по всему, передернул плечами:

— Так-то оно так, да вот морячков все не убывает.

Альтия открыла глаза и увидела перевернутые столы и скамейки. Её щека была погружена в лужу… чего-то. Оставалось надеяться — пива. А кругом неё была сплошная стена мужских ног в сапожищах, и она испугалась, как бы на неё кто-нибудь не наступил. Она повернула голову, чтобы удобней было смотреть. Горожане держали в руках прочные фонари, не гаснувшие на ветру. Альтия попыталась сесть, и со второй попытки у неё получилось. Комната перед глазами раскачивалась и кренилась.

— Эге, мальчишка очнулся, — заметил кто-то. — Ты за что, болван, девчонке Пага морду расквасил?

— Она с ними в деле. Она приманкой была, — выговорила Альтия медленно и с трудом. А про себя подумала: «Мужики. Ну надо же — в упор не видят…»

— Может, была, а может, и нет, — проворчал горожанин рассудительно. — Встать можешь?

— Попробую… — Альтия вцепилась в опрокинутый стул и кое-как поднялась. Голова шла кругом, её мутило. Она осторожно пощупала затылок. Потом посмотрела на пальцы: — У меня кровь идет…

Никто особого внимания не обратил.

— Твой помощник капитана там все ещё сидит, — сказал все тот же мужчина. — Забирай-ка его и топайте к себе на корабль. Паг и так тебя придушить готов за то, что ты его дочку обидел. Тебя что, никогда не учили, как надо себя с женщинами вести?

Альтия тупо заметила:

— Он сам тут замешан. Может, не у него в задней комнате и в погребе все происходило?

— Паг?! Да он уже лет десять как держит этот кабак. Так что я на твоем месте поостерегся бы пороть подобную чушь. А кроме того, это по твоей вине тут теперь все столы и стулья вверх ногами. Короче, лучше тебе больше сюда не показываться…

Альтия плотно зажмурилась. Потом вновь открыла глаза. Пол перестал качаться.

— Ясно, — сказала она. — Пойду заберу Брэшена.

Вот такой Закоулок. Вот такие в нем жители… Их город, и управлялись они здесь, как считали необходимым. Хорошо, что в таверне было полным-полно матросни, очень даже неласково относившейся к цапунам. Ибо горожанам явно было наплевать, каким именно образом подрабатывал старина Паг. «Интересно, — подумала Альтия, — если бы не вон те весьма рассерженные матросы, которые ещё стоят у огня, — дали бы они нам с Брэшеном отсюда уйти?..»

Во всяком случае, им явно стоило поторопиться.

Кое-как, пошатываясь, она добралась до двери в заднюю комнату и сунула голову внутрь. Брэшен сидел на кровати, опустив голову на руки.

— Брэш… — прокаркала она хрипло.

— Альтия?.. — отозвался он, явно ничего ещё не соображая.

— Эттель я! Этт! — поправила она этак грубо-ворчливо. — Сколько можно дразнить меня из-за дурацкого имени! Надоело! — Она остановилась подле него и принялась тянуть за руку. — Пошли! На корабль пора!

— Худо мне, — простонал Брэшен. — Ой, худо… В пиве что-то… — И поднес руку к затылку: — Да ещё, кажется, стукнули…

— Меня тоже. — Альтия наклонилась к его уху и понизила голос: — Давай живо выбираться, покуда снова не влипли! Паг связан с цапунами, и все остальные с ним заодно!

Брэшен явил сообразительность, поистине недюжинную для опоенного и получившего дубиной.

— Подставь плечо… — велел он. И кое-как поднялся. Альтия закинула его руку себе на плечи и постаралась подпереть, но разница в росте оказалась слишком велика. Все же они — кое-как, шатаясь — вывалились из задней комнаты и пересекли общий зал. Кто-то из матросов возле огня кивнул им, но горожане просто провожали их взглядами, и лица их мало что выражали. Снаружи, на крыльце, Брэшен оступился, и вместе с Альтией они чуть было не рухнули прямо в подмерзшую грязь.

Брэшен поднял голову навстречу ветру и ледяному дождю:

— Холодает…

— Сейчас дождь, а ночью, не иначе, снег выпадет, — мрачно предрекла Альтия.

— Проклятье… А какой хороший вечер был. Поначалу…

Они плелись по темной улице. Брэшен тяжело налегал ей на плечо. Альтия остановилась возле угла какой-то лавки (естественно, закрытой ввиду позднего часа), пытаясь сообразить, куда, собственно, они идут. Понять это оказалось непросто. Во всем городишке не горело ни единого огонька. Только ветер с дождем хлестал в лицо.

— Погоди, Альтия… Мне отлить надо.

— Эттель, — напомнила она хмуро. Скромности Брэшена хватило только на то, чтобы отойти на два шага прочь.

— Извини… — пробурчал он, кончив журчать и поддергивая штаны.

— Все в порядке, — сказала она равнодушно. — Ты ещё не протрезвел.

— Я не пьян! — мотнул он головой. И опять схватился за её плечо: — Они в пиво гадость какую-то подмешали. Точно… Я бы, может, почувствовал вовремя, да циндин помешал…

Альтия ушам своим не поверила:

— Циндин жуешь? Ты?

— Иногда, — стал оправдываться Брэшен. — Нечасто. И очень давно уже не…

— Мой отец всегда говорил, что от циндина погибло больше моряков, чем от всех штормов, вместе взятых, — мрачно сообщила ему Альтия. В голове у неё стучали кувалды.

— Вполне возможно, — согласился Брэшен. Наконец они миновали последнюю лавчонку и оказались в гавани, и тут он заметил: — И тем не менее, советую попробовать… Уж больно здорово все трудности куда-то на некоторое время деваются.

— Ага, — сказала Альтия. Ей показалось, что он начал шататься больше прежнего, и она обхватила его за талию: — Топай давай. Уже немного осталось.

— Вижу… Хотя погоди. Что там вообще случилось? В таверне?

Следовало бы на него рассердиться, но у Альтии даже на это не было сил. Ей стало почти смешно.

— Тебя, — пояснила она, — едва не похитили цапуны. Завтра подробности расскажу.

— Вот как… — протянул Брэшен и надолго умолк. Ветер проявил снисхождение и тоже на некоторое время притих. — Знаешь что? — снова заговорил Брэшен. — Я тут все насчет тебя думал. В смысле, что тебе следует сделать. Тебе надо отправиться на север.

Она мотнула головой, хотя в темноте он вряд ли что видел.

— Нет, — сказала она. — Больше ноги моей не будет ни на одном промысловике. Разве что деваться больше некуда будет.

— Да я совсем не про то. Я про дальние края тебе толкую. Уедь за Калсиду, в самые Герцогства… Там, на севере, корабли поменьше. И там не привыкли смотреть, мужчина ты или женщина — был бы работник толковый. Так, по крайности, мне говорили… Там бабы, случается, капитанами ходят. И даже целые команды из одних женщин бывают…

— Те женщины — из варварских племен, — заметила Альтия. — Они в родстве скорее не с нами, а с островитянами Внешнего. И, если верить тому, что мне говорили, племена эти заняты в основном тем, что всемерно истребляют друг дружку. Брэшен, они в большинстве своем даже не умеют читать! А брачные обряды, Са нас помилуй, справляют перед какими-то валунами…

Брэшен поправил:

— Не «какие-то валуны», а Камни Свидетельства.

— Мой отец там торговал ещё прежде, чем у них разразилась война, — продолжала Альтия упрямо. Они шли по причалам, и ветер, неожиданно снова собравшийся с силами, положительно стремился свалить их с ног. — Отец говорил… — тут ей пришлось подхватить Брэшена, порывавшегося упасть, — отец говорил, они ещё худшие варвары, чем калсидийцы. В половине домов даже окон со стеклами нет…

— Только на побережье, — Брэшен гнул свое с не меньшим упрямством. — Я слыхал, в глубине страны есть великолепные города…

— Да чтоб я в здравом уме с побережья куда-нибудь потащилась… Пришли! Вот он, «Жнец». Шагай осторожнее…

«Жнец», подталкиваемый волнами и ветром, беспокойно колебался у причала, натягивая пеньковые швартовы. Альтия ожидала, что Брэшена придется на себе затаскивать по трапу наверх, но, к её удивлению, он взошел сам, и даже достаточно бодро.

Оказавшись на палубе, он выпустил её плечо:

— Иди спать, юнга. Завтра рано отчаливаем.

— Слушаюсь! — пискнула она благодарно. Чувствовала она себя хуже некуда, и в особенности теперь, когда отдых сделался близким и достижимым. Она покинула Брэшена и устало поплелась в сторону трюма.

Там, внизу, не все ещё спали. Несколько матросов сидело около тусклого фонаря.

— Что стряслось? — сразу спросил Альтию Риллер.

— Цапуны, — ответила она коротко. — Напали на нас с Брэшеном, да только мы отбились. Там нашли того охотника с «Крачки». И, кажется, ещё двоих…

— Ох, чтоб им Са яйца пооткрутил! — выругался моряк. — И шкипер с «Резвушки» небось в закоперщиках?

— Не знаю. — Альтия была измучена до предела, говорить не хотелось. — А вот Паг — точно. И дочка его. Брэшену чего-то в пиво насыпали… Больше я к ним в кабак не ходок!

— Вот холера. То-то Йорд дрыхнет как убитый — выхлебал дозу, которая была тебе предназначена!.. Я, пожалуй, на «Крачку» схожу, — заявил Риллер. — Послушаю, что охотник вызволенный расскажет.

— И я!

— И я!

Люди, казавшиеся полусонными, проснулись точно по волшебству и дружно отправились послушать свежую сплетню. Альтия тихо понадеялась, что спасенный охотник сумеет оснастить свою историю красочными подробностями. Лично ей уже ничего не хотелось. Только заползти в свой гамак — и чтобы скорей оказаться посреди открытого моря.

Он сумел разжечь фонарь только с четвертой попытки. Когда на фитильке в конце концов затрепетал язычок пламени, осторожно опустил стекло и уселся на койку. Потом опять встал и нагнулся к небольшому зеркальцу, укрепленному на стене. Отвернул нижнюю губу и внимательно осмотрел. Хреново… Ему сильно повезет, если ожоги не воспалятся и он не заработает несколько язв. Как же он позабыл об этом свойстве циндина?.. Он вновь опустился на койку и неловкими движениями начал стаскивать куртку. Она была совсем мокрая. Он даже не сразу понял, что левый рукав оказался промочен не только дождем, но и кровью.

Некоторое время он непонимающе разглядывал пятно. Потом опасливо поднес руку к затылку… Ничего. Шишка, но раны нет. Значит, кровь была не его. Он прикоснулся пальцем к пятну… Совсем свежая.

«Альтия?.. Её кровь?» Мысли тяжело и медленно ворочались в голове. Зелье, проглоченное вместе с пивом, все ещё туманило его мозг. «Ну конечно, Альтия. Она ещё говорила, её тоже ударили. Ох, блин, ну что ж она не сказала, что у неё кровь идет?..»

Он испустил страдальческий вздох. Вновь натянул мокрую куртку и вышел в непогожую ночь.

Внутри форпика было так же темно и так же воняло, как и когда он сам жил здесь. Ему пришлось растолкать двух спящих матросов, пока наконец попался достаточно трезвый, который и указал ему, где Альтия. Девчонка, оказывается, угнездилась в уголке, где, по его мнению, и крысе было бы не повернуться. Взяв огарок свечи, он наполовину ощупью пробрался туда и принялся трясти Альтию за плечо. Она разразилась руганью и попыталась отделаться от него, но он все-таки её разбудил.

— Идем в мою каюту, юнга, да подбери сопли — будем голову тебе зашивать! Ещё не хватало, чтобы ты на неделю в постель с лихорадкой залег. Живо, живо! У меня на тебя лишнего времени нет!

Он скрывал владевшее им беспокойство, что было мочи напуская на себя раздраженный вид. Альтия последовала за ним к трюмному лазу, потом через палубу в его каюту. Даже в тусклом свете огарка была заметна её бледность и то, как слиплись от крови волосы.

— Дверь-то закрой! — рявкнул он. — И так холодно!

Она тупо и безразлично повиновалась.

Как только дверь затворилась, он быстрым движением задвинул засов. Потом обернулся, схватил Альтию за плечи — и еле удержался от того, чтобы не встряхнуть её хорошенько. Но не встряхнул. Лишь силой усадил на свою койку.

— Что за дурость? — прошипел он, вешая куртку на гвоздь. — Почему не сказала, что ранена?

На самом деле она говорила ему… Он наполовину ждал, что именно так она ему и ответит, но она только подняла руку к голове и пробормотала:

— Я так вымоталась…

Никогда ещё крохотная каюта не казалась ему такой тесной. Чтобы добраться до врачебного сундучка, пришлось перегнуться через её ноги. Все же он дотянулся, вытащил необходимое и бросил на койку подле неё. Поднес поближе фонарь… Альтия вздрогнула, когда он начал ощупывать её голову и раздвигать густые темные волосы, пытаясь найти кровоточащее место. Кровь, кстати, продолжала лениво сочиться. Он сразу перепачкал пальцы и сказал себе: «Такие раны всегда обильно кровоточат. Я давно это знаю. Я ни о чем не волнуюсь!»

Но — волновался. Причем совершенно безбожно. И в особенности от того, что взгляд у Альтии был нехорошо рассредоточенный…

Он предупредил её:

— Волосы выстричь придется.

Он ждал, что она примется возражать, но она лишь пробормотала:

— Валяй… если надо.

Он пристально посмотрел на неё:

— Так сколько раз тебя огрели?

— Дважды… кажется.

— Расскажи, как это было. Вообще расскажи все, что помнишь.

Она стала говорить. То связно, то не очень. Он тем временем взял ножницы и принялся выстригать волосы около раны. История, которую излагала Альтия, не давала ему повода гордиться собственной сообразительностью. Скорее наоборот. Все сходилось на том, что на них с «юнгой Эттом» с самого начала положили глаз цапуны. И, если бы не счастливая случайность, — сидеть бы им сейчас обоим в темном трюме «Резвушки», да пожалуй что в кандалах… Рана, которую он обнаружил у Альтии в волосах, была с его мизинец длиной. Кожа отставала от черепа, если потянуть за косичку. И кровь продолжала слабо сочиться даже после того, как он отчекрыжил изрядное количество прядей по сторонам. Он вытер все тряпочкой.

— Придется зашивать, — сообщил он Альтии. Ему все больше плохело и от последствий отравы, и от мысли о том, что вот сейчас придется протыкать иголкой её кожу. По счастью, у Альтии, похоже, тумана перед глазами было ещё больше, чем у него самого. Зелье, подмешанное цапунами им в пиво, действовало на совесть…

Щурясь на мерцающий желтоватый свет фонаря, он кое-как продел в кривую иголку тонкую нитку. Пальцы, огрубевшие от мозолей, едва её осязали. Ко всему прочему нить была скользкая. «Сколько лет я штопаю одежду и чиню паруса?.. Значит, и тут справиться должен…»

— Сиди смирно! — предупредил он её, без особой, впрочем, нужды. И опасливо приставил острие иглы к её коже. «Надо протыкать неглубоко, а то потом будет не вытащить…» Он слегка надавил на иглу. Она и не подумала втыкаться, лишь сдвинула весь кожный лоскут. Он надавил сильнее.

— Ой! — вскрикнула Альтия. И отшвырнула его руку. — Ты что там творишь?

Она повернулась и свирепо уставилась на него.

— Я же сказал тебе. Рану надо зашить.

— А-а… — и добавила, помолчав: — Я, верно, прослушала. — Она потерла глаза, потом потянулась к затылку, чтобы осторожно пощупать. Потом жалобно протянула: — Кажется, действительно шить надо… — Крепко зажмурила глаза, потом попробовала проморгаться. И посетовала: — Ни тебе как следует проснуться, ни сознание потерять! В тумане каком-то плаваю, чтоб его…

— Дай посмотрю, что у меня там найдется… — И, припав на колено, он снова начал рыться во врачебных припасах. — Да они годами лекарства не покупали! — проворчал он недовольно. Альтия заглядывала в короб через его плечо. — Половина коробок вовсе пустые. Травы, которым положено быть бурыми или зелеными, аж посерели от древности. А плесенью-то воняет…

— Может, так и положено, чтобы воняло? — предположила она. Он буркнул:

— Понятия не имею.

— Дай я сама посмотрю. Я на «Проказнице» всегда покупала снадобья, когда мы причаливали. — И она оперлась на его спину, чтобы получше рассмотреть содержимое короба. Посмотрела на свет несколько пузырьков и отставила их в сторонку. Открыла крохотный горшочек и неодобрительно сморщилась от незнакомого запаха. Вновь закрыла крышечку. — Ничего полезного, — вынесла она приговор. И плотнее устроилась на койке: — Ладно, шей так, а я буду держать. Постараюсь не очень вертеться…

— Погоди-ка, — проговорил Брэшен без особой охоты. Дело было в том, что он приберег кусочек циндина. Не очень большой кусочек, но все-таки способный скрасить ему какой-нибудь особо мерзопакостный день. Он вынул его из кармана куртки и смахнул приставшие крошки. Он показал кусочек Альтии и разломил его надвое, пояснив: — Циндин. Поможет проснуться… и подбодрит. Смотри, как это делается.

И он сунул катышек за губу, придавив языком. Во рту разлилась знакомая горечь. «Да… Если бы не вкус циндина, я бы, может, ту пакость в пиве и распознал…» Гадать было все равно без толку. Он отодвинул циндин подальше от уже полученного и саднившего ожога.

— Сначала будет очень горько, — предупредил он Альтию. — Это из-за полыни, которую туда добавляют. Чтоб соки в тебе быстрее бежали…

Она с большим сомнением взяла предложенный кусочек и положила в рот. Сморщилась… потом стала ждать глядя ему в глаза. И спросила:

— Жжет… так и положено?

Он кивнул:

— Крепкое зелье попалось. Двигай его во рту, не держи на одном месте подолгу. — Выражение её лица начало постепенно меняться, и он почувствовал, как по его собственной физиономии расползается ответная улыбка: — Ну как? Ничего?

Она негромко рассмеялась:

— И быстро подействовало…

— Так же быстро и кончится. Честно говоря, я не сталкивался, чтобы он кому-нибудь навредил… Если только прямо на вахте не начинали жевать.

Было видно, как неуклюже с непривычки она двигает горький катышек за губой.

— Мой отец всегда говорил, что люди балуются циндином в ущерб сну. И потом заступают на вахту, а у самих глаза слипаются. Если же действие циндина ещё продолжается, моряки делаются слишком самоуверенными и только и делают, что понапрасну рискуют… «Рисковые ребята весь корабль губят». Он любил это повторять…

— Я помню, — кивнул Брэшен. — Пока плавал на «Проказнице», Альтия, ни разу не прикасался к циндину. Я слишком уважал твоего отца и не пробовал его обмануть.

Они помолчали. Потом она вздохнула:

— Ладно… Шей, что ли.

— Сейчас. — И он снова взял в руки нитку с иголкой. Альтия следила за ней глазами. Уж не слишком ли пробудил её циндин?.. — Тесно тут у меня, — пожаловался Брэшен. — Вот что, ложись-ка на койку и поверни голову. Вот так… очень хорошо… — И он присел на корточки рядом с койкой. Так действительно было лучше: он мог видеть, что делает… ну, почти. Он снова промокнул слабо сочившуюся кровь и вынул из раны несколько прилипших волосков. — Теперь держи кожу… Нет, не так, а то я тебе пальцы к затылку пришью… Давай покажу. — Он расположил её руки так, чтобы было удобнее шить, а его собственное запястье вовсе не случайно мешало ей подглядывать за его работой. — Ну, терпи. Постараюсь побыстрее управиться…

— Лучше шей тщательно, — попросила она. — И туго не затягивай. Просто чтобы края сошлись. А то потом они знаешь как вспучатся?

— Попробую… Я, знаешь, никогда прежде не пробовал… Зато много раз видел, как это делается!

Она снова передвинула во рту циндин, и он последовал её благому примеру. Вот она стиснула челюсти… И он начал шить. Он старался не думать о боли, которую поневоле ей причиняет. Лишь о том, чтобы сделать все по возможности тщательней. Вот ему удалось наконец проколоть кожу… её пришлось плотно прижимать пальцем к черепу, продергивая иглу. Самым сложным оказалось протащить нить. Звук при этом раздавался такой, словно она должна была вот-вот рассечь кожу. Очень неприятно. Альтия крепко сжимала зубы. Каждый очередной стежок заставлял её содрогаться, но она так и не вскрикнула.

Когда все было готово, он завязал последний узелок и обрезал излишек нити.

— Ну вот, — сказал он Альтии и бросил иглу в сторону. — Можешь отпускать. Посмотрю хоть, что получилось.

Её руки сползли на койку. У неё все лицо было в поту. Брэшен критически осмотрел шов… Не шедевр, конечно, а впрочем, кожа держалась. Он удовлетворенно кивнул.

— Спасибо, — тихо поблагодарила она.

— Это тебе спасибо. — Наконец-то он выговорил то, что давно следовало сказать. — Я у тебя в долгу… Если б не ты, сидел бы я сейчас как миленький в трюме «Резвушки»…

Наклонился и поцеловал Альтию в щеку. Он никак не ждал, что её рука обовьет его шею, а вместо щеки его рот натолкнется на её губы. Брэшен потерял равновесие и вынужден был ухватиться за край койки… но поцелуя не оборвал. Её губы отдавали циндином. Её рука лежала на его шее, и это прикосновение пьянило не менее самого поцелуя.

Как же долго к нему никто не прикасался вот так…

Наконец они оторвались один от другого.

— Так… — проговорил он, чувствуя себя дураком. — Давай, что ли, голову тебе перевяжем…

Она медленно кивнула.

Он приготовил полоску материи и вновь склонился над ней.

— Это все циндин… — пробормотал он виновато.

Она передвинула катышек за губой.

— Может, и так. Мне лично все равно…

Койка была очень узкая, но все же она исхитрилась подвинуться — она приглашала его лечь рядом. Вот она вновь коснулась его, и от её руки шел такой жар!.. Брэшен вздрогнул и покрылся гусиной кожей. Она звала его…

Он кашлянул, поперхнулся и в последний раз попытался соблюсти осторожность:

— Нам не стоило бы… Это небезопасно…

Она вздохнула:

— А что на этом свете безопасно?

Он стал неуклюже расшнуровывать на ней рубашку. Под рубашкой обнаружилась повязка, скрывавшая груди. Брэшен размотал её и начал целовать мягкие, острые холмики. Какая все-таки она была худенькая… И пахло от неё морской водой, паклей и всем, из чего состоял груз «Жнеца». Но при всем том Альтия оставалась такой теплой и женственной, исполненной желания — и желанной… И он втиснулся к ней на узкое, неудобное и слишком короткое ложе. Её темные глаза показались ему бездонными. От циндина — или просто по природе своей?.. Ещё его удивило, что у такой резкой на язык девушки оказались такие ласковые и податливые губы. И даже когда взаимное наслаждение достигло предела и она сомкнула зубы на его обнаженном плече, удерживая рвущийся крик, — даже эта боль показалась ему сладостной.

— Альтия… — тихо выдохнул он ей на ушко между их вторым и третьим соитием. — Альтия Вестрит…

Он не просто назвал её имя. Он дал имя целому миру немыслимых ощущений, который она открыла ему.

Брэш… Брэшен Трелл. Некая часть сознания все ещё упорно отказывалась верить, что она вправду совершала это с Брэшеном Треллом. «Да не может быть, и все тут!» А другая часть, привыкшая язвить и дерзить, столь же потрясенно наблюдала за тем, как она млеет и тает, как наслаждается каждым движением его тела. «Почему именно с ним? Ничего худшего нарочно придумать было нельзя…» — «А плевать. Уже все случилось, так о чем теперь волноваться…» И она притянула Брэшена ещё ближе к себе… ещё глубже…

Да, у неё уже был некоторый опыт. И всегда — если не считать того самого первого раза — у неё хватало здравого смысла не давать воли чувствам. Но сегодня!.. Она полностью отдавалась и ему, и своей собственной страсти. И самое потрясающее, что произошло это между нею и человеком, которого она знала многие годы.

Только-только они познали друг друга и он перевел дух, как она поманила его к себе снова. Словно изголодавшаяся странница, угодившая на обильное пиршество… Её желание только крепло, и она спрашивала себя, не от циндина ли это? Нет, наверное. Ибо ей хотелось не только любовного угара. Гораздо важнее была именно человеческая близость, объятия, прикосновения… все то, чего она так долго была начисто лишена. В какой-то миг ей обожгли глаза слезы, она всхлипнула и уткнулась в его плечо, чтобы не разрыдаться в голос. Она только сейчас как следует поняла, какую бездну страха и одиночества должно было заполнить это соитие… До сих пор она очень долго и старательно изображала из себя сильную. Она и теперь нипочем не желала признаваться в слабости и чувствительности. И подавно — тому, кто все доподлинно про неё знал. Пусть думает, что её слезы — лишь проявление страсти… Она не хотела ни о чем думать. Только не сейчас, нет. Сейчас она хотела лишь получить все то, до чего дорвалась. Её ладони скользили по твердым мышцам его рук и груди. Посредине груди пальцы натыкались на густую поросль волос. Всюду вокруг осязалось нечто вроде щетины: грубая ткань одежды стерла волосы почти под корень. Он целовал её, целовал без конца. Его губы пахли циндином. А когда он ласкал ими её грудь, она чувствовала, как острое зелье обжигало соски. Их тела отдалялись одно от другого и снова сближались… А ещё через мгновение Альтия ладонью зажала собственный рот: их обоюдная страсть в который раз воспарила над бездной…

И был нескончаемый миг пустоты. А потом она очнулась, и возникла из ниоткуда залитая потом койка, и тяжесть его тела, и ощущение волос, придавленных его ладонью. Она почувствовала, что у неё ноги замерзли. А поясницу свело судорогой.

— Пусти, — выговорила она. Он не сразу отозвался, и она требовательно повторила: — Задушишь! Пусти!

Он кое-как передвинулся, и она смогла сесть. Он подогнул ноги, чтобы ей было удобнее. Он без улыбки смотрел на неё снизу вверх. Потом поднял руку и пальцем обвел одну её грудь. Она содрогнулась. Он подтянул их единственное одеяло и накинул ей на плечи. Нежность, с которой он это проделал, привела её в ужас.

— Альтия… — начал он.

— Молчи, — взмолилась она. — Только не говори ничего! — Ей казалось, начни он говорить о том, что сейчас между ними произошло, — и случившееся окончательно станет реальностью. Частью её жизни, которую потом придется учитывать… Теперь, когда утолена была страсть, к ней начала возвращаться осторожность. Она вдруг сказала ему: — Больше ничего такого быть не должно.

— Я знаю… знаю… — отозвался он. Но не оторвал глаз от своей руки, путешествовавшей по её телу от горла до живота. Вот он коснулся перстенька-амулета, который она носила в пупке. — Какое необычное украшение…

Кольцо было увенчано крохотным изображением черепа. В колеблющемся свете фонаря казалось, будто череп подмигивал.

— Подарок… от дорогой сестрички, — проговорила Альтия с горечью.

— Я… — Он помедлил. Устыдился. Но все же докончил: — Я думал, только шлюхи носят такие…

— Мнение моей сестрички, — кивнула Альтия, и её лицо окаменело. Старая обида всколыхнулась и ожгла её с новой силой.

Неожиданно для себя самой она опять устроилась на тесной койке рядом с Брэшеном. Он лег на бок и притянул её к себе спиной. Ей сразу стало тепло, а он обнял её и стал потихоньку щекотать её грудь. Она знала, что в любой момент может оттолкнуть его руку. Незачем им снова… заходить далеко. И вообще самое мудрое, что она могла сейчас сделать, — это быстренько встать, одеться да убраться подобру-поздорову обратно к себе в форпик… Ох, вылезать на холод из-под теплого одеяла, натягивать зябкую сырую одежду… Альтия вздрогнула и теснее прижалась к нему. Он обнял её уже обеими руками, и она вновь почувствовала себя… в безопасности.

— Так зачем она дала тебе амулет? Да ещё из диводрева?

Умом он понимал, что не надо ему этого знать. Но не мог удержать любопытства.

— Чтобы я не забеременела и не навлекла позор на семью. Или не подхватила дурную болезнь, которая проявится на лице, — и тогда-то весь Удачный узнает, какая я жуткая… б…дь.

Она намеренно выбрала самое грубое слово и произнесла его так, словно сама себе в лицо плюнула.

Брэшен на мгновение замер, даже дышать перестал. Потом принялся гладить её ладонью, словно пытаясь утешить. Наконец она вздохнула и вновь прижалась к нему.

— Я сама была во всем виновата, — услыхала она собственный голос. — Выболтала ей сдуру. Но мне было всего четырнадцать лет… И так хотелось с кем-нибудь поделиться. А отцу я рассказать не могла, потому что он выгнал бы Дейвона.

— Дейвон… — Брэшен примерился к имени, словно собирался задать вопрос. Но ничего не добавил.

Альтия вздохнула.

— Ты тогда ещё с нами не плавал… Да, его звали Дейвон. Он был матрос. Очень красивый. И такой шутник. Всегда подтрунивал и шутил, даже если случалось несчастье. И он был очень смелый. Никогда ничего не боялся…

Она примолкла. И некоторое время думала только о руке Брэша, что так нежно двигалась вдоль её позвоночника, разминая её мышцы такими движениями, словно расплетала веревку.

— В том, что касалось бесстрашия, они с моим отцом здорово расходились во мнениях. Папа мне как-то даже сказал: «Будь у него хоть капля здравого смысла, был бы он лучшим матросом на корабле. И даже неплохим старшим помощником — если бы не пер напролом…» Но Дейвон был совсем чужд осторожности. Вечно жаловался, что парусов маловато поставлено. А когда работали наверху — никто за ним угнаться не мог. И я знала, что имел в виду мой отец. Люди из гордости старались все делать так же быстро, как Дейвон, и работа вправду двигалась скорее… но в итоге оказывалась сделанной не так тщательно, как следовало. Происходили ошибки, а иногда и несчастные случаи с матросами. По счастью, не очень серьезные… Но ты же помнишь, как на это дело смотрел мой отец. Он все напоминал нам, что «Проказница» — не простой корабль, а живой. И ей вредит, если на борту кто-то получает увечье, тем более — умирает. Слишком сильные высвобождаются чувства…

— Думаю, он был прав, — тихо сказал Брэшен. И поцеловал её в шею.

— Я тоже понимала это, — с легким раздражением отозвалась Альтия. И вдруг вздохнула: — Но что ты хочешь? Мне было четырнадцать! А Дейвон — храбрец и редкий красавец. У него были серые глаза… Сидит, бывало, после вахты на палубе, выстругивает для меня что-нибудь из деревяшки и знай рассказывает о своих странствиях. Где только он не бывал, чего только не видел!.. То есть он ни мне, ни другим матросам ничего напрямую не говорил, но и так ясно было: он все время полагал, что папа очень уж осторожничал. Все время у него в уголках губ была этакая усмешечка… Папу она, помню, временами бесила, но я… я любовалась, дуреха. «Ах, какой смелый, — думала я. — Презирает опасность… смеется над ней…» — Она снова вздохнула. — Я была очарована. Я была влюблена…

— И он… воспользовался? Не посмотрел, что тебе было всего четырнадцать? — В голосе Брэшена сквозило величайшее осуждение. — На корабле, капитаном которого был твой отец!.. Это уже не дерзость и не смелость, это глупость кошмарная!

— Нет. Все было не так, — проговорила Альтия неохотно. Зря она, конечно, ему все это рассказывала. Но и остановиться уже не могла. — Он, по-моему, понимал, как я увлечена им. Иногда он со мной как бы даже заигрывал, но только в шутку. И я отлично понимала, что он не всерьез… Но сама только влюблялась все больше. — И она покачала головой, словно удивляясь собственной глупости. — И вот однажды вечером… Мы стояли в городе Лиссе. Тихий такой, помнится, вечер был… Отец ушел по делам в город, а большую часть команды отпустил развлекаться. Я стояла на вахте. С утра успела побывать в городе. Купила себе пару сережек, духи, шелковую рубашку и длинную юбку, тоже шелковую… И все это напялила. Чтобы он сразу увидел, когда вернется из похода по кабакам. И вот, вижу, возвращается он на корабль. Раньше положенного. И один. Ну, как тут у меня сердце забилось! Вот, думаю, наконец мой час и настал… А он, как всегда, взлетел на борт одним прыжком, точно кот… — Альтия фыркнула и невесело засмеялась. — Стали мы с ним разговаривать… уже и не помню, о чем. Слово за слово… С каким упоением я ему объяснялась в любви! Прямо в открытую, потому что подслушать нас все равно было некому. А он стоял передо мной и так улыбался… словно поверить не мог, какое великое счастье ему в руки приплыло… Взял меня за руку и повел… Уложил меня на крышку люка, поднял юбку… да там меня и взял. На крышке люка, точно мальчишку…

— Он тебя… изнасиловал?! — в ужасе выдохнул Брэшен.

Альтия подавила странный смешок.

— Нет. Никакого насилия… Зачем насиловать, если я и так была в него влюблена по уши и считала, что все делаю правильно. Я сама с ним пошла и старалась… не дергаться. Он даже груб со мной не был… но оттрахал как следует. Весьма даже как следует. А я понятия не имела, что люди при этом чувствуют, ну и думала, что все как надо… что именно так оно и бывает. А потом он очаровательно мне улыбнулся и говорит: «Надеюсь, ты это до самой смерти запомнишь, Альтия. Я вот точно запомню». — Она перевела дух. — Ушел в кубрик и вернулся со своим сундучком. И ушел с корабля. Навсегда. Я его никогда больше не видела. — Она надолго умолкла. Но все же докончила: — Я все смотрела на берег и ждала, чтобы он появился. А через два дня, когда мы вышли в море, выяснила, что папа его, оказывается, уволил сразу по прибытии в Лисс…

— Вот, значит, как… — простонал Брэшен. — Это он, значит, отцу твоему таким образом отомстил?

Альтия ответила не сразу.

— Я никогда на это таким образом не смотрела… Думала, что это с его стороны была просто очередная дерзкая выходка. Он же знал, что не попадется. — И заставила себя спросить: — А ты правда думаешь, что это была месть?

— А то что же ещё? — Тихий голос Брэшена стал зловещим. — Честно, давно уже я про подобную подлость не слыхивал… Дейвон, значит. — И приговорил: — Увижу — убью.

Прозвучало это устрашающе искренне.

— Но самое-то худшее было потом, — сказала Альтия. — Недели через две мы возвратились в Удачный. К тому времени я была убеждена, что беременна. Ну то есть просто уверена. К отцу я подойти не посмела. К матери тоже. Дай, думаю, расскажу сестричке Кефрии, она ведь замужем, она мне подскажет, что делать! Я взяла с неё страшную клятву молчать — и все рассказала…

И она передвинула во рту циндин, оставивший-таки ожог. Вкуса уже почти не чувствовалось.

— И что Кефрия? — спросил Брэшен. Похоже, ему действительно хотелось узнать, чем кончилось дело.

— А что Кефрия… Ударилась в слезы. Сказала мне, что я теперь пропащая навсегда. Падшая женщина. Шлюха-потаскуха подзаборная. Пятно ходячее на чести семьи. Разговаривать со мной перестала… А дня через четыре у меня начались месячные — точно в срок. Я застала Кефрию наедине и сказала ей. И ещё, что, если она вздумает когда-нибудь рассказать папе с мамой, я буду отпираться и назову её лгуньей. На самом деле мне было страшно до ужаса. Она мне такого наговорила, что я не сомневалась — если узнают, они меня из дому вышвырнут и никогда больше не будут любить…

— А она разве не поклялась молчать?

— Я не надеялась, что она сдержит слово. Кайлу-то она к тому времени точно уже проболталась — судя по тому, как он начал обращаться со мной. Но она не стала орать на меня, нет. Просто сунула мне вот это кольцо — для пупка. Сказала, что оно меня предохранит и от беременности, и от скверной болезни. Что хотя бы от этого я обязана уберечь фамильную честь… — Альтия почесала шею, потом задела только что зашитую рану и вздрогнула. — Ты же понимаешь, прежней близости между нами никогда уже не было. Мы не ссорились в открытую, но больше ради того, чтобы родители с расспросами не пристали… В общем, худшее лето в моей жизни. Предательство на предательстве…

— Ну а потом… ты, верно, время от времени баловалась с мужчинами?..

Надо было ей предугадать, что ему обязательно захочется это знать. Мужчинам это было почему-то так важно. Она передернула плечами. Взялась говорить правду, так говори до конца.

— Ага. Время от времени. Не так чтобы часто… На самом деле всего дважды. Начало мне, понимаешь, казаться, будто что-то вышло не так. Я же слушала, о чем на «Проказнице» болтали матросы. И постепенно сообразила, что люди от этого вроде как даже удовольствие получают. А я в тот раз — никакого. Тяжело, больно, мокро — и все. Так что собралась я с духом и попробовала ещё парочку раз. С разными мужчинами. Ну… было неплохо.

Брэшен поднял голову и заглянул ей в глаза.

— То, как у нас с тобой было… это ты называешь «неплохо»?

И ей пришлось выдавить ещё одно нелегкое признание. Ей показалось даже, будто она добровольно отдает кому-то оружие.

— У нас… нет, не «неплохо», а так, как должно быть по-настоящему. И я такого раньше никогда не испытывала. — Его глаза опять засветились нежностью, которую она попросту не могла вынести. И Альтия предпочла обидеть его: — Это все, наверное, из-за циндина! — Она отыскала во рту крохотную его толику, не успевшую растаять. И пожаловалась: — Я рот обожгла.

— Циндин так циндин, — согласился Брэшен. — Я слыхал, как он иногда влияет на женщин… Женщины, правда, его стараются поменьше употреблять, потому что он… может вызвать месячные не вовремя.

Смутился и замолчал.

— Уж кто бы мне объяснял, — буркнула Альтия. Брэшен больше не удерживал её подле себя. Действие циндина кончалось, и она чувствовала себя вконец разбитой и сонной. Зато в голове опять начало противно стучать. Нет, надо вставать. Натягивать волглую одежду, идти на холод… Ох. Ещё минуточку. Ещё минуточку… Сейчас она уйдет… обратно в свое одиночество. — Пойду я, — выговорила она. — Если нас тут застанут…

— Ага, — сказал он. Но не пошевелился. Лишь провел рукой по её телу, и там, где скользила его ладонь, кожа сама собой наполнялась трепетом.

— Брэшен… мы оба знаем, что больше нельзя…

— Да. Да. Нельзя… — Он выдохнул эти слова ей в шею и начал медленно целовать её тело. — И больше этого не случится. Никогда. Никогда… после ещё одного самого-пресамого последнего раза…


Часть III Зима | Мир Элдерлингов. I том | ПОСЕТИТЕЛИ







Loading...