home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Не жалею

Всю жизнь мечтал ходить. Я не научился ходить. Но я не хотел ходить ради ходьбы. Я хотел бегать. Я мечтал не просто бегать, я мечтал бегать быстрее всех. Не важно, есть у тебя ноги или нет, можно оказаться там, где хотел, умея бегать или не умея. Достаточно иметь ноги не навсегда, вполне достаточно иметь ноги в детстве. Очень неплохо доказать в детстве свою способность бегать. Это на самом деле круто, имея две ноги и две руки, получить университетскую корочку, водительское удостоверение или любую другую бумажку, доказывающую, что ты человек.

Потом – ладно. Совсем не важно, кто ты будешь потом. Ты уже все доказал. Если ты вложишь достаточно в свое будущее, потом, там, в коляске или на костылях, ты останешься как все. Как все ходячие. Мне бы этого было достаточно, вполне достаточно. К тридцати годам я мог бы стать всемирно известным астрофизиком. Неплохо. Очень многие были бы рады стать астрофизиками. Коляска – это облом. Коляска – это полный облом. Никто не хотел бы оказаться в коляске. Но быть астрофизиком в коляске лучше, чем просто быть в коляске.

Великие спортсмены и великие актеры тоже могут оказаться в коляске. Это совсем плохо – оказаться в коляске, если ты всю жизнь демонстрировал людям силу мышц и железную волю. Это трудно, очень трудно тратить ресурсы своего тела только на то, чтобы не выглядеть жалким, надрываться, выбивая из жизненного потока тарелку невкусной еды и стакан молока. Актеру театра не так легко живется. Актер должен выворачивать свою душу наизнанку, стараться, кровью и потом доказывать свое право на жизнь. Актер должен доказывать свое право на жизнь, а публика не должна почти ничего. Публика дает актеру деньги. Деньги – эти билетики, эти серьезные билетики, дающие право на жизнь, достаются актеру очень нелегко. Иногда, очень редко, актера театра зовут сниматься в кино, но кино, давая актеру деньги, засасывает человека в дьявольский круговорот игры со смертью. Публике всегда хочется большего, публика всегда недовольна и зла. Как же, ведь они заплатили. Им мало, им все равно мало. Актер выворачивает перед публикой свою личную жизнь, свой банковский счет, свои личные встречи и расставания. Актер может сорваться, выпить лишнюю рюмку, съесть лишнюю таблетку, послать в вену совсем не нужную дрянь. Но публике и этого мало. Чем больше подлинного страдания, тем лучше. Еще одна рюмка, еще одна таблетка, еще один укол. Иногда мне кажется, что публика права. Ведь зритель в кино- или в любом другом театре, заплатил честно полученными деньгами. Зритель в кинотеатре тоже вынужден лицедействовать, чтобы получить работу. Зритель в кинотеатре честно заплатил своими повседневными, такими обыденными в реальном мире часами своей монотонной и такой же короткой, как и у актера, жизни.

Но инвалидом может оказаться каждый. Инвалидами становятся не только астрофизики. Очень часто человек, став инвалидом, вдруг обнаруживает, что должен, просто обязан, радоваться. Радоваться всегда, радоваться искренне и сильно. И улыбаться. Улыбаться всегда и всем. Еще вчера. Даже если инвалидность пришла год назад, человеку кажется, что это было вчера. Еще вчера он работал и отдыхал. Еще вчера он с огромной скоростью спускался с крутого склона на горных лыжах. Еще вчера он проклинал дорожные пробки и высокие налоги. Еще вчера он сам застегивал ширинку, сам размешивал чай в стакане, сам подносил горячий стакан ко рту, сам дул на чай, сам пил и сам споласкивал стакан под струей воды. А сейчас – всё. Нет горных лыж, нет глупого начальника, нет высоких налогов. Нет ничего, что составляло его жизнь, появились лишь инвалидная коляска и разрешение, почти приказ, радоваться и улыбаться. Улыбаться широко и искренне.

Мне легче, мне намного легче. Земную жизнь пройдя до половины, я вполне доволен выданным мне номером в следующем забеге. Мне гарантирован мой кусок жизни. Еврейский хирург основательно заштопал мое тело. Он так перекроил и сшил заново мои внутренности, что мое тело работает как часы. Мое тело перестало тревожить меня по пустякам. Я чувствую боль, и эта возможность, способность ощущать боль, дает мне сто очков форы в крысиной гонке повседневности. Способность ощущать боль сильно облегчает мне и моим врачам борьбу за сохранность моего тела в мире живых. Левой рукой я уверенно перемещаю электрическую коляску по улице. Я могу видеть и слышать. Это очень много, этого вполне достаточно, чтобы радоваться по-настоящему, не напоказ. Я ведь знаю, что все могло быть хуже, гораздо хуже.

Медленно стуча по клавишам компьютера, я доказал обществу свою силу и попросил свое место на полочке глупой иерархии человеческих существ.

Я все доказал. Я планировал умереть, но теперь придется жить.

Пока нормальные мальчики шли в школу, я полз по снегу. Пока нормальные мальчики били ладонью по ковру (это правило в некоторых единоборствах: бить ладонью по ковру, признавая свое поражение), я страшно завидовал им, но все равно полз. Пока хорошие, нормальные мальчики прилежно изучали медицину или математику, я читал. Я полз, уверенно полз.

Пока мальчики, не знающие о том, что такое тюрьма или детский дом, приобретали нужные и уважаемые профессии, я читал. Читал и полз.

Пока хорошие, умные и прилежные мальчики рвались в бой для того, чтобы в честной битве доказать свою точку зрения в медицине или физике, я читал.

Пока единицы из моих сверстников получали Нобелевскую премию или просто пожизненную кафедру, я читал и полз. Это не очень трудно – ползти по деревянному полу, но вдруг я обнаружил, что ползу по паркету. Паркет так паркет. Для меня паркет оказался только лишь деревом, всего лишь деревом. Это не очень трудно – ползти по дереву.

Внезапно, без предупреждения для меня организовали ковры, много ковров. Мои кисти сложно расправить в ладони, но и в кулаки они сжимаются не очень. Я пытался, я на самом деле пытался бить по ковру ладонью, но в мире искусства трудно добиться благородства и правил честной борьбы. Мои движения не шли в счет, моих слов никто не слышал. Бью я по ковру или не бью, никого не интересовало. Болевые приемы проводились не по правилам. Я снова и снова пытался доказать, что я всего лишь обычный русский актер. Всего лишь актер, как многие актеры в мире.

Меня хвалили, очень много хвалили. Я не ханжа, мне, как и всем людям на Земле, приятно признание моих скромных усилий. Меня хвалили все, но признавать мое право на лечение и скромное поддержание моего тела в мире живых не соглашался никто. Ни одно государство в мире не хотело давать мне прибежище: хлеб и немного медицины. Никому не был нужен человек, по всем признакам подходящий для инвалидного приюта. Всем было неловко сознавать, что мое описание повседневности приютов их стран было бы сильным и точным. Все боялись признавать, что старость и инвалидность – неприглядные стороны современного мира в любой точке планеты.

Меня хвалили, меня хвалили чрезмерно, заботливо подкладывая под мой следующий рывок очередной рулон мягкого коврового покрытия. По мягкому ковру трудно ползать, но я полз. Я полз и читал, я читал и полз.

А потом. Потом, когда мои книги цитировали в каждом уголке современной цивилизации. Потом, когда искусственный ковер сменился самым натуральным, самым красивым и правильным настоящим прибрежным песком. Потом, когда я встретил Полину, мне совсем немного пришлось проползти по песку. Я полз по влажному песку, заранее зная, что будет дальше. Заботливые руки граждан великой страны бережно подхватили меня и понесли. Я плавал и нырял, нырял и плавал. Я качался на волнах одного из трех великих морей этой великой страны.

Очень давно я отвык сравнивать себя с другими актерами всемирного театра. Очень давно я решил для себя, что у меня не будет старости – ведь инвалиды не живут так долго. Трудно рассчитывать, что искалеченное тело выдержит нагрузки тела здорового. Я был неправ. Я ошибался. Еврейский хирург доказал мне мою ошибку на практике. Я дожил до пятидесяти лет, но и это еще не все. До ста двадцати, в этой стране всем желают жить до ста двадцати лет.


предыдущая глава | Вечный гость | * * *







Loading...