home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


2. Процессия мертвых

– Возвращаются! Все возвращаются! К городу идут! – кричал человек в порванном кафтане двум невысоким, коренастым людям в капеллинах[153] и кожанках – наверняка городским стражникам, обязанным блюсти имущество и достаток обывателей Саарсбурга во время их паломничества. Лучшим ответом на вопрос, почему он не видел их раньше на надвратной башне и за городским частоколом, Вийону послужил запах пива, которым веяло из их раззявленных пастей. Воспользовавшись фактом, что в городе не было ни бургомистра, ни лавного суда, стражники наверняка знакомились с холодными напитками где-то в темных глубоких подвалах – испытывая столь же глубокое уважение к своей службе и своим обязанностям.

Вийон внимательней взглянул на оборванную фигуру. Судя по вони шкур, что пробивалась сквозь пивные испарения, был это сапожный подмастерье или дубильщик.

– Они идут! – кричал подмастерье. – С хоругвями! Вся процессия! Я с башни видел.

Один из стражников положил руку ему на плечо.

– И зачем так громко, Юрген? – рявкнул. – Ты пьяный или как? Что происходит? Если возвращаются, зачем эти крики?

– Какие крики, Ганс? Просто добрую весть несу, что Блессенберг отныне свободен от дьявольских слуг и колдуний!

– Пойдем-ка, Готард, выйдем им навстречу, благословения попросим, – сказал Ганс приятелю – тому, что покачивался, опираясь на алебарду. Похоже, стражники были пьяны куда больше, чем показалось поначалу Вийону. Наверняка заправились с самого утра, причем – чем-то куда более крепким, чем солодовое пиво из городской пивоварни.

Ганс подпер коллегу плечом. Они двинулись к воротам, чтобы поприветствовать процессию. За ними вышагивал Юрген, а замыкал Вийон: не столько обрадованный перспективой встретиться с настоятелем Рабенштейном, сколько предвкушая возможность смешаться с толпой и облегчить от тяжелых кошелей набожных дуралеев, что наивно полагали, будто участие в малом крестовом походе против дьявола отворит им врата рая. Ян из Дыдни поглядывал на них молча, но из-под ворот не ушел.

Они вышли на опущенный мост. Разбитая, покрытая топкой грязью дорога вела в сторону горных склонов, погруженных в испарения осеннего дня.

Вийон и стражники замерли. Что-то двигалось во влажном тумане, как далекая морская волна, катящая к берегу с величественной медлительностью, чтобы лишь вблизи смотрящего выказать свой размер и мощь. Поэт напряг зрение – вскоре стал распознавать среди тумана человеческие фигуры: богатых мещан в цветистых куртках и робах, челядь в кафтанах и кожухах, в кожаных чепцах на головах. Сквозь туман виднелись уже и разноцветные наряды женщин – длинные складчатые уппеланды, атуры и крузелеры[154] на головах. Все шли медленным, раскачивающимся шагом, как люди, измученные долгой дорогой, или как мореходы на палубе корабля во время шторма. Воистину изгнание бесов из гротов Блессенберга оказалось занятием, выжавшим мещан до кровавого пота. Вийон высматривал, не увидит ли он в толпе ведомых на веревке колдуний. Но пока что видел только церковные хоругви, украшенные черепами и узорами смерти, и никаких клеток, никаких лошадей или пленников. Впрочем, если говорить честно, все горожане выглядели такими измученными, будто бы это их волокли в цепях.

Огромная процессия медленно приближалась. Вийон удивился, что горожане не придерживались в процессии никакого порядка: ни пробста, ни цеховой старшины во главе, шагали смешанной толпой, где нищий шел рядом с мастером, а шлюха – рядом с приодетым в бархатный вамс усатым городским советником. Что-то это ему напоминало.

Процессия была все ближе. Могло показаться, что, увидав их, мещане ускорили шаг. Стражники сделали несколько шагов вперед, поэт же скромно держался позади, чтобы, не обращая на себя лишнего внимания, нырнуть в толпу и вытянуть в сутолоке хотя бы несколько пузатых кошелей, тяжелых от золотых флоренов.

Медленный, неуверенный шаг мещан… Порванные, покрытые засохшей кровью кафтаны и шоссы, порой скатавшиеся, свисающие с ног, волочащиеся по грязи и лужам. Белые, мертвые глаза, тупо глядящие в мир, словно буркалы висельника…

Стражники и Юрген вышли им навстречу. Первый, Ганс, раскинул руки, прочистил глотку, похоже, хотел что-то сказать. Но не успел произнести и слова. Идущий на него подмастерье каменщиков в заляпанном известкой кожаном кафтане вдруг прыгнул на два шага, вытянув руки, зарычал, завыл низким голосом. А потом ухватил стражника за руки, сжал, обнял тесно, нырнул головой вперед, а зубы его сомкнулись на шее Ганса.

– Herr Gott![155] – взвыл схваченный стражник, дернулся, в диком страхе пытаясь оторвать от себя руки нападавшего. Кровь хлестнула широким потоком на его кожаный доспех, на ножны меча, на перчатки с заклепками…

Товарищ стражника бросился его спасать, пнул нападавшего раз, другой и третий, а когда это не помогло, схватил за руки и сильно дернул, чтобы оторвать его от тела товарища. Юрген, подмастерье кожевника, пронзительно вскрикнул, но остался на месте.

– Что вы делаете? – всхлипывал. – Что происходит? Оставьте его, дураки…

Вокруг стражников закипело. Толстый, тянущий ноги мужчина в кожаном чепце, идущий неловко, словно марионетка в вертепе для зевак, ухватил Готарда за бригантину, другой навалился всей тяжестью, сбил с ног. Стражник споткнулся, потянув за собой орущего Ганса, упал под напором окровавленных, неловко двигающихся тел…

– Матерь Божья! – завыл. – Нет! Не-е-е-е-ет… Не-е-е-е-ет… Боже, отомсти за меня!

Мещане, словно безумцы или оборотни, плотно обступили стражников, окружили их сплетениями жадных рук, кривых пальцев, ощупывая бьющиеся тела. Несколько сильных рук разорвали кожанку и кафтан Ганса, дюжина туловищ склонилась над стражником. Вийон увидел, как дикие, со спутанными волосами головы наклоняются, а оскаленные клыки вгрызаются в человечье мясо. Затрясся, когда понял, что среди них был и бородатый, ободранный нищий, и городской советник в вышитом жемчугами вамсе, и благородная дама в богатом чепце с рогами. Красная кровь брызнула на кожу, ткань и меховое манто! Рыки и крики стражников смолкли, как ножом обрезанные, превратившись в стихающий низкий хрип.

– Юрген! – заорал поэт на подмастерье кожевника. – Беги, а не то…

Но мещане уже шли прямо на него. Схватили его грязными окровавленными руками за кафтан, окружили, словно барсука в норе. Поэт видел, как дергали тело несчастного, словно хотели разорвать его на куски.

Вийон ворвался в толпу, как ядро, выстреленное из бомбарды. Повалил двух пинками, толкнул третьего; ухватил вопящего Юргена за руку, выдернул, выволок из сплетения тел. Подмастерье всхлипывал, кровь вытекала из раны от укуса на щеке, надорванные рукава вамса свисали, словно сломанные птичьи крылья.

– Убегай! – Франсуа толкнул его в сторону ворот. – Ухо-о-одим!

Тень пала на Вийона с высоты. Костистый, согбенный старикан был в полушаге, целясь растопыренными пальцами прямо ему в глаза. Поэт непроизвольно заслонился плечом, увидав на миг мертвые, стеклянные глаза нападавшего. Потом всей своей тяжестью ударило в него расслабленное тело, он почувствовал вонь грязи и разложения, резкий запах смерти, госпожи человеческой судьбы и фортуны, которая неким причудливым образом приказала шагать по свету тем, кто давно уж должен был лежать в ледяных могилах.

Старик зашипел, стараясь ухватить Вийона за шею. Охваченный паникой, поэт ударил его коленом в живот, добавил носком кожаного сапога по гениталиям, но на нападавшего сие произвело не большее впечатление, чем укус блохи. Впрочем, Вийон был уверен, что в таком состоянии и в такой момент противника не удержала бы даже приставленная к животу гаковница.

Он отчаянно оттолкнул нападавшего, опрокинул его. Костистые пальцы старика схватили поэта за рукав робы, разодрали ткань аж до подмышки, когда поэт дернулся назад, вырываясь из хватки ледяных пальцев.

Мещане… Они направлялись к нему, идя на помощь его преследователю. Босой и грязный фамулюс[156] в вытертом кафтане и черной, выбившейся рубахе заходил слева. Справа двигался толстый, приземистый фертик в кармазиновом вамсе, в берете на мастерски завитых волосах. В боку его торчал кусок железа – наконечник сулицы, сломанной сразу за кривым крюком.

Вийон развернулся на пятке, уклонился от леса воздетых рук, ушел от каменных взглядов уродливых оборотней, что шагали по его пятам, раскачиваясь и спотыкаясь.

Крикнул от страха, когда заметил, что круг смыкается, и в тот же миг поскользнулся на болотистой дорожке, упал на колени и рухнул прямо в центр лужи, заправленной солидной порцией размоченного конского навоза. С воплем вскочил, видя, как идут в его сторону, и одновременно услышал посвист клинка; человек в кармазиновом вамсе качнулся назад после рубленого удара по плечу, шее и через лопатку. Вийон услышал хруст, с которым меч перерубил кости и сухожилия. А потом увидал мрачное лицо Яна из Дыдни, державшего меч.

– Вставай! – крикнул поляк. – Бери жопу в руки, французик!

И дернул его с земли с такой силой, какой Вийон от него и не ожидал. Поволок его следом за собой, словно тряпичную куклу, махая мечом направо и налево. Рубанул склоненную башку мещанина, одним коротким хлестким ударом отрубил руку, протянувшуюся в их сторону. Вийон выругался. Отрубленная рука упала в грязь, словно ветка, отделенная от ствола дерева. Но из обрубка не хлестнула кровь, а у человека, которому руку отрубили, вид был такой, словно он и вовсе не заметил потери. Продолжал идти к ним раскачивающимся шагом с вытянутой левой рукою и стеклянными, будто у трупа, глазами.

– Что с ними?! – простонал Вийон. – Как это… Боже Святый!

– К воротам! – крикнул Ян из Дыдни. – Двигай, дурачина!

– А они?

– Они мертвы! Это упыри! Вперед!

Вийону не нужно было повторять дважды. Он понесся в сторону башни как преследуемый заяц, спиной чувствуя мертвые взгляды саарбуржцев, а в ушах слыша пробивающиеся сквозь обезумевший стук сердца шорох и топот мертвых ног мещан. Схватил за плечо онемевшего Юргена и толкнул его к проходу.

Эти несколько шагов были длинны, словно путь в Катай. Задыхаясь, они ворвались под башню. Стражник, возвестивший с башни о приближении процессии, теперь стоял подле отворенных ворот с вытаращенными глазами, молитвенно сложив руки.

– Поднимай мост! Давай! – заорал на него поляк. – Мы не можем их впустить!

Стражник затрясся, зарыдал, пал на колени и принялся сплетать трясущиеся пальцы к молитве. Ян из Дыдни выругался сочно по-польски. Развернулся и увидел, что первые мещане уже входят на деревянный рукав моста, поднимаемый противовесом на башне.

– К воротам! – прошипел. – Закрываем их немедля! Нельзя их впускать в город!

Сам первым прыгнул к огромной створке, уперся, не выпуская меч из рук, толкнул ворота, ответившие скрипом и хрустом. Вийон пришел ему на помощь. Поспешая так, словно через миг-другой ожидался потоп, они передвинули правую створку, наполовину блокируя проход. Ян из Дыдни подскочил к другой половине ворот. Толкнул створку – тщетно. Вийон встал рядом, дернул; напирали плечом к плечу, но без толку. Левая створка чуть-чуть подалась вперед, а потом остановилась с хрустом.

– Заблокировалась! – рыкнул поляк. – Тут должна быть какая-то цепь! Вот она! – крикнул, нащупав ржавые звенья. – Жди-и-и-и!

Размахнулся, рубанул по железу со звоном – лопнувшее звено цепи, удерживавшей у стены левую створку ворот, на волос разминулось с носом Вийона, отскочило от дубовых досок, упало, крутясь, в грязь. Теперь они толкали изо всех сил, упираясь ногами, только бы побыстрее их затворить, успеть раньше врага, который неумолимо приближался, шурша и шелестя, топоча тысячью ног…

Почти удалось. Почти! Потому что за пару дюймов, а может, за полфута до того как закрыть обе створки, они наткнулись на сопротивление. Сперва мягкое, уступчивое, потом – все более усиливающееся.

– Толкай, шельма! – рычал поляк. – Остановим их! Должны-ы-ы…

Но напрасно напрягали они все силы, упирались спиной. Грязь, разъезженная колесами повозок, не давала ногам опоры, ворота не уступали.

Синяя, окровавленная рука со сломанными ногтями с грохотом ударила в дерево рядом с головой Вийона. Поэт вскрикнул, отскочил. Упыри ударили во вторую створку, и огромные ворота стали поддаваться.

– Не выдержим! – стонал Вийон. – Не закроем ворота!

– Юрген! – рявкнул рыцарь, увидев, что остолбеневший подмастерье все еще стоит рядом. – Помоги нам, дьявол тебя дери!

Юрген не двигался. Всматривался в горожан, с раззявленным ртом, из которого сочилась кровь и свисали нитки слюны.

Проклятые уже проходили ворота. Шли бесконечной чередой призраков, некоторые спотыкались и падали, и собратья затаптывали их тела. Они продолжали напирать, бесконечно, без передышки, без следа усталости.

– Вийон! – крикнул поляк. – В трактир! Приведи моих слуг! Передай, что случилось.

Во все шире распахивающихся воротах поляк отмечал бледные трупные лица, вытаращенные глаза, глядящие на них с мертвым спокойствием, словно буркалы покойников.

– В ад! Ступайте все в ад! – взвыл рыцарь. Рубанул мечом одного из них, распорол бок до самой кости, отрубил еще одну ладонь, ударил низко, с полуоборота, горизонтально – и одним движением перерубил обе ноги молодому пареньку, который хромал к нему, приволакивая левую ногу. Отрок упал на грудь, заскулил тихо, а потом, словно ничего и не случилось, пополз через грязь, опираясь на руки. Тут же рядом проталкивался, словно слепец, невысокий мужчина в окровавленном фартуке. В левой руке держал мясницкий топор. А за ним тянулись еще и еще: молодые и старые, красивые и горбатые, богатые и бедные, мерзкие и симпатичные. Словно на церковных картинах. Словно в конце света и жизни. Словно на Последнем суде!

Это было как конец света… Как Danse Macabre с епископских хоругвей.

Ян из Дыдни отступил перед напиравшими на него упырями. Дернул завязки акнетона и вырвал из-под него маленький золотой крест. Заслонился им от призраков, что перли сквозь ворота, огородился, будто каменной стеной, и свел в гневе брови.

– Ступайте, проклятые, в огонь вечный, приуготованный дьяволу и ангелам его! – выкрикнул. – Прочь от меня! Прочь! Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!

Мещане – проклятье, у Вийона не было времени искать в своей кругом идущей голове соответствующее слово, которым можно было назвать бредущую процессию, – шли лавой, нечувствительные, словно карпатские скалы, к символу Страстей Господних.

Ян из Дыдни побледнел, воткнул быстрым движением меч в землю, оперся о рукоять обеими руками.

– Згинь, пшепадний, маро![157] – крикнул на чужом языке.

Это помогло как мертвому припарки. Десятки рук протянулись в сторону рыцаря, из десятка глоток вырвался низкий вой, хрипы и протяжные стоны. А впереди всех шагал человек в кармазиновом вамсе, тот самый, которого поляк уже разрубил через плечо и шею, разделав, словно воловью четверть, до самой лопатки… Шел, спотыкаясь на камнях, а рядом вышагивали другие. Только теперь Вийон приметил, как сильно они были искалечены. У одних не хватало рук или пальцев, другие приволакивали сломанную ногу, иные шли вперед, несмотря на то что кишки их путались под ногами. Был там и человек с топором, воткнутым в голову, был и другой, проткнутый катцбальгером[158], еще один полз через мусор и кучи коровьего навоза, волоча за собой сожженные культи ног…

Вийон мог сделать только одно. Дернул Яна из Дыдни за рукав стеганки, оттянул назад и заорал ему прямо в ухо:

– Уходим, господин! Забираем Юргена! В трактир!

К счастью, поляк не стал притворяться Завишей Черным[159]. Просто-напросто взял ноги в руки, а Вийон потянул за собой раненого подмастерья.


1.  Покинутый город | Имя Зверя. Ересиарх. История жизни Франсуа Вийона, или Деяния поэта и убийцы | 3.  Оборона таверны







Loading...