home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


16. СалтыковскаЯ – КуЧино

16.1 C. 33. Кучино

подмосковная железнодорожная платформа на магистрали Москва – Владимир.


16.2 …от самой Москвы и до самых Петушков… —

Перифраз слов «Песни о Родине» (1935) Василия Лебедева-Кумача («Широка страна моя родная»; композитор Исаак Дунаевский) из кинофильма «Цирк» (1936, Мосфильм; режиссер Григорий Александров):

От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей

Человек проходит, как хозяин

Необъятной Родины своей.

Написанная в преддверие массового сталинского террора, за год до вступления в КПСС одного из персонажей «Москвы – Петушков» (13.3, 13.4), эта песня стала непреходящим «шедевром» советской культуры эпохи тоталитаризма и оставалась в арсенале советских идеологов вплоть до горбачевской перестройки.


16.3 …если теперь начну сквернословить, то как-нибудь счастливо… как в стихах у германских поэтов: «Я покажу вам радугу!» или «Идите к жемчугам!» —

Сам Венедикт Ерофеев пишет об этих «цитатах» из немецких поэтов следующее: «Строки „Я покажу вам радугу!“ и „Идите к жемчугам“ заимствованы не из самих германских поэтов, а из вариаций нашего поэта Константина Бальмонта на темы романтиков времен Гельдерлина и Уланда» (Венедикт Ерофеев – переводчице Эльжбете Вари, 30 марта 1989 года, Москва; опубл.: Новая газета. 2006. 28 сентября). Так, «я покажу» и «идите» у Бальмонта встречаются по соседству, например здесь:

Я покажу вам то, одно,

Что никогда вам не изменит,

Как камень, канувший на дно,

Верховных волн собой не вспенит.

Идите все на зов звезды,

Глядите, я горю пред вами.

Я обещаю вам сады

С неомраченными цветами.

(«Оттуда», «Я обещаю вам сады…», 1899)

В контексте бальмонтовского обращения к людям доброй воли (см. 7.7) отмечу также: «Идите в Жизнь, мир людям доброй воли, / Идите в Жизнь, мир людям воли злой…» («Pax hominibus bonae voluntatis», 1905). Помимо этого, Бальмонт отсылает своих читателей и по другим адресам: «К Солнцу идите, коль Солнца воистину хочет душа…» («Литургия красоты», 1905); «В тартарары идите» («Заговор от двенадцати девиц», 1906); «Идите к старикам» («Заговор от погасших», 1906); «На остров идите» («Заговор охотника», 1906); «Идите, идите, стада, / В простор изумруда, под звуки свирели…» («Праздник зеленой недели», 1906); «Идите, идите, стада, / В простор изумруда, под звуки свирели…» («Каждый есть церковь», 1909).

Что касается жемчугов (именно во множественном числе), то их у Бальмонта также имеется в изобилии, в том числе и как ориентир для ходьбы: «Он, Единственный, не с нами, / Он ушел за жемчугами…» («Единственный», 1909); ср. также: «Я вновь пойду слепым путем, / Я брошу жемчуга!» («Я тихо сплю», 1903).

Как «строительный материал» есть у Бальмонта и радуга: «Я коснулся душ чужих, <…> Вызвал радугу мечты…» («Выше, выше», 1899). В пределах одного стихотворения радуга и жемчуга (вкупе с хоромами, ср. 14.12) встречаются у него в стихотворении «Сказ о камнях»:

Взрыв, и дрожь, и зов к мечте,

Брызги радуг – красоте.

<…>

И отпрянула к хоромам

Темным, вниз, как от врага,

Закрывая синим громом

Неземные жемчуга.

(«Белый зодчий. Таинство четырех светильников», 1914)

Данный пассаж – стилизация традиционных русских угроз типа «Я тебе покажу Кузькину мать!» (нецензурный вариант: «Я тебе покажу, ебёна мать!») и ругательств типа «Идите к чертям!» (нецензурный вариант: «Иди к ёбаной матери!») под стихи немецких поэтов-романтиков начала XIX в. путем замены неприличных/нецензурных слов эвфемизмами из их поэтического арсенала.

У Достоевского Катерина Ивановна, находясь в состоянии психического расстройства, поет на улице романс на стихи Гейне в переводе Фета «Du hast Diamanten und Perlen» («Преступление и наказание, ч. 5, гл. 5):

Ты вся в жемчугах и алмазах,

Вся жизнь для тебя благодать,

И очи твои так прелестны, —

Чего ж тебе, друг мой, желать?

У Ф. Матиссона находим радугу:

Поток! Мне клуб твой пенный

Был краше и светлей,

Чем пурпур драгоценный

И перлы богачей.

<…>

Как роза молодая,

Как зеркало ручья,

Как радуга цветная —

Прекрасны дни ея.

(«Младенчество», пер. П. Шкляревского)


Упоминание о жемчугах также рождает у знатоков поэзии законные ассоциации с Гумилевым («И как сладко рядить Победу, / Точно девушку, в жемчуга…» («Наступление», 1914), и прежде всего с его поэтическим сборником «Жемчуга» (1910). У того же Гумилева жемчуга, точнее – слова-жемчуга, провоцируют лирического героя на сильные выражения и ругательства:

Из-за слов твоих, как соловьи,

Из-за слов твоих, как жемчуга,

Звери дикие – слова мои,

Шерсть на них, клыки у них, рога.

(«Подражание персидскому», 1919)


16.4 C. 33. …моей бесстыжей царицы… —

Царица – поэтическое обращение к возлюбленной, вполне логичное в контексте называния Веничкой самого себя принцем (см. 13.26), а любовницы – Клеопатрой; у Брюсова есть подобное сравнение: «Я – принц, а ты – царевна» («Эпизод», 1901). У него, любившего многих «бесстыжих цариц», также читаем: «Я – раб, и был рабом покорным / Прекраснейшей из всех цариц» («Раб», 1900); или – непосредственно в сочетании с Клеопатрой:

Мысли – четки! Выслушай, царица!

Ропот мой безумьем назови!

Пусть в тебе таит свой бред блудница,

Цезарь тож не новичок в любви.

(«Цезарь Клеопатре», 1920)

Есть «царицы», например, у Фета: «Но на закате дня к себе, царица, ты / Их соберешь ко сну в таинственном жилище…» («Роями поднялись крылатые мечты…», 1889); у Сологуба: «Мне запрещенный рай сулила / Царица радостного зла…» («Нет, не любовь меня влекла…», 1893), «О царица моя! Кто же ты? Где же ты? <…> Или встречу тебя, о царица моя?» («О, царица моя! Кто же ты? Где же ты?..», 1894); и у Маяковского: «„Любящие Маяковского!“ – / да ведь это ж династия / на сердце сумасшедшего восшедших цариц» («Облако в штанах», 1914–1915).


16.5 …на белый живот ее загляделся, круглый, как небо и земля… —

Веничка обыгрывает здесь идиому «как небо и земля», обозначающую радикальное различие между двумя объектами сравнения. Живот и земля сравниваются по форме вполне закономерно. Сравнение же женского живота с небом сугубо авторское и позаимствовано у Кузмина, который чувственно писал о чувственной Елене Прекрасной: «Подымается мерно живот, / круглый, как небо! / Губы, сосцы и ногти чуть розовеют…» («Враждебное море», 1917).

Схожий образ «убеленного» лилиями женского лона и круглого живота находим в Библии, в описании Суламифи: «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями» (Песн. 7: 3). Что касается белого цвета существенной части тела Веничкиной любовницы и ее морального облика, то здесь можно вспомнить Блока: «Как ты лжива и как ты бела! / Мне же по сердцу белая ложь…» («Днем вершу я дела суеты…», 1902).


16.6 …пастись между лилиями… —

Эвфемизм «пастись между лилиями», то есть заниматься любовью, восходит к Библии, где Суламифь, имеющая «чрево, обставленное лилиями» (Песн. 7: 3), говорит: «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями» (Песн. 2: 16; см. также 6: 3). Кстати, Мирра Лохвицкая (см. 17.5) использовала данное образное высказывание Суламифи в качестве эпиграфа к своему стихотворению «Между лилий» (1897).


16.7 C. 34. …aнгелы… Вы не отлетите? —

– <…> Мы отлетим, как только ты улыбнешься… —

Опасения по поводу возможного отлета/отхода ангелов в контексте с упоминанием о поездке/путешествии к христоподобному младенцу связаны с новозаветным эпизодом о пастухах, к которым является Ангел Господень и сообщает о рождении Христа (Лк. 2: 8–14); далее следует: «Когда Ангелы отошли от них на небо, пастухи сказали друг другу: пойдем в Вифлеем и посмотрим, что там случилось, о чем возвестил нам Господь. И, поспешив, пришли и нашли Марию и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях» (Лк. 2: 15–16). То есть здесь: ангелы отлетят, как только Веничка улыбнется своему младенцу.

Глагол «отлетать/отлететь» активно использовался поэтами Серебряного века. Так, у Мережковского есть: «С потухшим факелом мой гений отлетает…» («С потухшим факелом мой гений отлетает…», 1886); у Блока: «Отлетим в лазурь…» («Сторожим у входа в терем…»; 1904), «Мы опять расплещем крылья, / Снова отлетим…» («Дали слепы, дни безгневны…», 1904); у Ахматовой: «…Отлетит томленье…» («Приду туда, и отлетит томленье…», 1916), «Так незаметно отлетать, / Почти не узнавать при встрече…» («О, жизнь без завтрашнего дня…», 1921), «Так отлетают темные души…» («Так отлетают темные души…», 1940); у Кузмина: «Потому не навек / Отлетел от меня / Ангел благовествующий…» («Ангел благовествующий», 1918).


16.8 C. 34. …младенец, любящий отца, как самого себя… —

Контаминация «бытовых» новозаветных Христовых заповедей: «Почитай отца и мать; и люби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 19: 9; ср. также Мк. 12: 33; Рим. 13: 9; Гал. 15: 14) – и положений о любви к Отцу Небесному: «Иисус сказал им: если бы Бог был Отец ваш, то вы любили бы Меня, потому что Я от Бога исшел и пришел; ибо Я не Сам от Себя пришел, но Он послал Меня» (Ин. 8: 42); «Но чтобы мир знал, что Я люблю Отца и, как заповедал Мне Отец, так и творю: встаньте, пойдем отсюда» (Ин. 14: 31).


16.9 Если нож или бритва попадутся ему на глаза – пусть он ими не играет, найди ему другие игрушки, Господь. —

Аллюзия на одну из версий гибели царевича Димитрия (см. 4.24). В связи с этой аллюзией, упоминанием об игрушке и с учетом контекста всего фрагмента приведу отрывок из воспоминаний о Шаляпине в роли Бориса Годунова (10.13):

«[Шуйский поет: ] Но детский лик царевича был светел, чист и ясен…

Борис стоит спиной к зрительному залу, но всем понятно, как нестерпимо тяжко ему от таких слов. Его тело содрогается, он поднимает кверху голову, оборачивается, и мы видим искаженное мукой лицо с закрытыми глазами.

– Казалось, в своей он колыбельке спокойно спит, – продолжал елейный голос Шуйского.

Борису становилось уже невыносимо слушать дальше, и после фразы Шуйского: „Сложивши ручки и правой крепко сжав игрушку детскую“, – он кричит: „Довольно!“ <…> Борис тяжело опускается на скамью. <…> Борис расстегивает ворот шелковой рубашки. Вздыхает[:]

– Уф, тяжело, дай дух переведу…» (Черкасов Н. «Борис Годунов» в Петрограде // Шаляпин Федор: В 3 т. М., 1960. Т. 2. С. 394–395).


16.10 Мне сказали: он болен и лежит в жару. Я пил лимонную у его кроватки, и меня оставили с ним одного. —

В связи с ситуацией «ребенок в жару и отец с рюмкой в руке у его постели» возможна полемика со Львом Толстым. Вот сцена в поместье старого князя Болконского во время болезни сына князя Андрея:

«[Андрей Болконский в детской] сидел на маленьком детском стуле и дрожащими руками, хмурясь, капал из склянки лекарство в рюмку <…> Была вторая ночь, что они оба [Андрей и его сестра Марья] не спали, ухаживая за горевшим в жару мальчиком. <…> Князь Андрей подошел к ребенку и пощупал его. Он горел. <…> [Андрей] взял рюмку с накапанными в нее каплями и опять подошел. <…> он <…> с рюмкой нагнулся к ребенку» («Война и мир», т. 2, ч. 2, гл. 8).

Лимонная – сорт крепкой (40°) горькой советской настойки, имеет характерный привкус лимона.


16.11 Я долго тогда беседовал с ним и говорил:

– Ты… знаешь что, мальчик? ты не умирай… —

Постоянное соотнесение Венички с Христом позволяет в этом месте напомнить новозаветный эпизод с чудесным «заочным» исцелением Иисусом сына галилейского царедворца из Капернаума. Сын царедворца лежал в горячке, должен был вот-вот умереть, однако Христос спас его от смерти (Ин. 4: 46–54), причем это было второе «галилейское чудо» Иисуса, последовавшее за превращением воды в вино на свадьбе в Кане Галилейской.

Можно продолжить и «толстовскую» линию, начатую в 16.10:

«[Андрею Болконскому] пришло в голову, что ребенок умер. <…> „Все кончено“, – подумал он, и холодный пот выступил у него на лбу. Он растерянно подошел к кроватке, уверенный, что найдет ее пустою, что нянька прятала мертвого ребенка. <…> Наконец он увидал его: румяный мальчик, раскидавшись, лежал поперек кроватки, опустив голову ниже подушки, и во сне чмокал, перебирая губками, и ровно дышал. Князь Андрей обрадовался, увидав мальчика, так, как будто бы он уже потерял его. Он нагнулся и <…> губами попробовал, есть ли жар у ребенка. <…> Не только он не умер, но теперь очевидно было, что кризис совершился и что он выздоровел. Князю Андрею хотелось схватить, смять, прижать к своей груди это маленькое, беспомощное существо; он не смел этого сделать. Он стоял над ним, оглядывая его голову, ручки, ножки, определявшиеся под одеялом. <…> Он <…> глядя в лицо ребенка, все слушал его ровное дыхание. <…> Ребенок во сне пошевелился, улыбнулся и потерся лбом о подушку» («Война и мир», т. 2, ч. 2, гл. 9).

Сходная ситуация «умирающий на глазах у отца сын-младенец» есть у Надсона:

Я помню страшный час, когда мой сын любимый,

Мой младший сын, как брат, бледнел и угасал.

Еще смеялся он, – а смерть уже летала

Над ним и холодом дышала на него.

(«Бедуин», 1881)

Также в кинофильме «Председатель» (28.4) у главного героя Егора Трубникова сначала тяжело болеет, а затем умирает от дифтерита маленький сын.

Веничкина просьба к сыну звучит полемично по отношению к заявлению раннего Маяковского: «Я люблю смотреть, как умирают дети…» («Несколько слов обо мне самом», 1913).


16.12 C. 34. – <…> Ты хоть сам понимаешь, что это глупо?

– Понимаю, отец… —

Полное взаимопонимание между отцом и сыном описывалось еще в Новом Завете: «Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11: 27; ср. также Лк. 10: 22). Здесь Веничка надевает на себя новую маску – Создателя, а Иисусом становится его младенец.


16.13 C. 35. И все, что они говорят – вечно живущие ангелы и умирающие дети, – все так значительно, что я слова их пишу длинными курсивами… —

Мудрый младенец – не кто иной, как Иисус: «Через три дня нашли Его в храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их; Все слушавшие Его дивились разуму и ответам Его» (Лк. 2: 46–47). Позже сам Иисус учит: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам <…> Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них [апостолов] И сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном; И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает» (Мф. 11: 25; 18: 2–5).

Тема чрезмерной, «взрослой» детской мудрости, совмещенная с детскими страданиями, занимает в русской литературе важное место, особенно у Достоевского и Льва Толстого:

«Маленькому сыну князя Андрея было семь лет. Он едва умел читать, он ничего не знал. Он многое пережил после этого дня, приобретая знания, наблюдательность, опытность; но ежели бы он владел тогда всеми этими после приобретенными способностями, он не мог бы лучше, глубже понять все значение той сцены, которую он видел между отцом, княжной Марьей и Наташей, чем он ее понял теперь. Он все понял и, не плача, вышел из комнаты, молча подошел к Наташе <…> застенчиво взглянул на нее задумчивыми прекрасными глазами; приподнятая румяная верхняя губа его дрогнула, он прислонился к ней головой и заплакал» («Война и мир», т. 4, ч. 1, гл. 15).

Что же касается курсива, то сходный по формулировке «полиграфический» тезис есть у Саши Черного: «Такого рода „истории“ не на четвертой странице печатать надо и не бисерным шрифтом, а крупными буквами, в черной кайме» («Дневник резонера», 1904).


16.14 …плясать под мою «поросячью фарандолу»… —

Фарандола (farandole) – старинный провансальский народный танец; исполняется группой танцоров, которые, взявшись за руки, выстраиваются в цепочку и в быстром темпе движутся по кругу или по спирали. Фарандолы есть, в частности, у Чайковского («Спящая красавица») и Гуно («Мирейль»).


16.15 C. 35. Музыка отца и слова его же. «Там та-ки-е милые, смешные чер-те-нят-ки цапали-царапали-кусали мне жи-во-тик…» —

В детских «Песенках» у Саши Черного есть про животики: «А потом мы на шкапу / С ней плясали „Ки-ка-пу“. / Ножки этак, так и сяк, / А животики – вот так» («Чижик», 1920); «Прибежал вдруг котик, / Прыгнул на животик» («Колыбельная», 1920). Можно также перечитать его «Совершенно веселую песню (Полька)» (1910). А «чертенятки» фигурируют в названии стихотворения Блока «Болотные чертенятки» из сборника «Пузыри земли» (1904–1905).


16.16 А ты, подпершись одной рукой, а другой платочком размахивая, прыгал, как крошечный дурак… —

Напомню русский танец (с платком и «руки в боки») Наташи Ростовой в доме у дядюшки из Льва Толстого:

«Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движенье плечами и стала. Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, – эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, – этот дух, откуда взяла она эти приемы <…>? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские <…> Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась» («Война и мир», т. 2, ч. 4, гл. 7).


16.17 «С фе-вра-ля до августа я хныкала и вякала, на исхо-де ав-гус-та ножки про-тяну-ла…» —

Использование глагола в форме женского рода в ситуации, в которой участвуют двое мужчин и совсем нет женщин, естественно, вызывает вполне определенные реминисценции. У Северянина в стихах, посвященных памяти поэтессы Мирры Лохвицкой (см. 17.5), читаем: «Умерла она в пору августа, / Когда зелень трав и дубрав густа…» («Траурная элегия», 1909); «Двадцать седьмое августа; семь лет / Со дня кончины Лохвицкой; седьмая / Приходит осень, вкрадчиво внимая / Моей тоске…» («27 августа 1912 г.», 1912). Кроме Лохвицкой, «на исходе августа ножки протянула» и другая русская поэтесса: Марина Цветаева покончила с собой 31 августа 1941 г.

Символично также, что и вдова Венедикта Ерофеева, Галина, ушла из жизни «на исходе августа»: «В конце августа 1993 года, оставив коробку с дневниками [бесед с Ерофеевым] случайной соседке, Галина Носова [девичья фамилия вдовы] выбросилась из окна тринадцатого этажа» (Авдиев И. Предисловие… С. 168).

Что касается «хныканья и вяканья с февраля», то здесь, разумеется, на память приходит ранний Пастернак: «Февраль. Достать чернил и плакать! / Писать о феврале навзрыд…» («Февраль. Достать чернил и плакать!..», 1912). У него же с февралем связана и тяжкая доля одной из «протянувших ножки» героинь русской истории: «Ты бьешься, как билась княжна Тараканова, / Когда февралем залило равелин…» («Душа», 1915).


16.18 …я хныкала и вякала… —

Глагол «хныкать» в связи с младенцем встречается у большого любителя младенцев – Сологуба: «„Хнык, хнык, хнык!“ – / Хныкать маленький привык…» («Хнык, хнык, хнык!..», 1916).

Глагол «вякать» по отношению к больному ребенку употреблялся, например, Зощенко: «И по случаю болезни он [младенец] каждую минуту вякает, хворает и требует к себе внимания» («Голубая книга», «Приложение к пятому отделу», «Происшествие»).


16.19 «Раз-два-туфли-надень-ка-как-ти-бе-не-стыдно-спать?..» —

Начало припева популярной в 1960-е гг. советской танцевальной песенки «Йенька» («Енька»), под которую исполнялся коллективный финский танец летка-енька/енка (letkajenka). Текст написан Дмитрием Ивановым на мелодию финского композитора Р. Лехтинена, обработанную Г. Подельским. Полный текст припева следующий:

Раз, два! Туфли надень-ка, —

Как тебе не стыдно спать!

Славная, милая, смешная «Йенька»

Нас приглашает танцевать!

(Цит. по: Подельский Г. Йенька. Песня для голоса в сопровождении фортепиано. Слова Дм. Иванова. М.: Сов. композитор, 1967. С. 2)


Некоторые исследователи рассматривают цитирование фрагмента припева как косвенную реминисценцию мотива «встань и иди» – через «как тебе не стыдно спать!» (Паперно И., Гаспаров Б. «Встань и иди». С. 390). Здесь же возникают ассоциации и с Некрасовым, у которого правильный Гражданин обращается к возлежащему в хандре и апатии Поэту в поэтике «Йеньки»:

Послушай: стыдно!

Пора вставать! Ты знаешь сам,

Какое время наступило;

В ком чувство долга не остыло,

Кто сердцем неподкупно прям,

В ком дарованье, сила, меткость,

Тому теперь не должно спать…

(«Поэт и гражданин», 1856)


16.20 C. 35. У меня особые причины любить эту гнусность… —

Летка-енька (см. 16.19) вызывает у рассказчика особые эмоции потому, что изначально является финской песенкой, а автор «Москвы – Петушков» родился на Кольском полуострове, неподалеку от границы СССР с Финляндией (Фролова Н. [О Вен. Ерофееве]. С. 74). В одном из интервью с Венедиктом Ерофеевым читаем его признания:

«– …Я был тогда [в начале 1960-х гг., во время учебы во Владимирском педагогическом институте] ослеплен вот этой моей скандинавской литературой. И только о ней и писал.

[Прудовский: ] – Отчего же ты был ими так очарован?

– Потому что они – мои земляки.

– А кто конкретно из скандинавов?

– Ну как это – кто конкретно? Опять же Генрик Ибсен, Кнут Гамсун в особенности. Да я, в сущности, и музыку люблю только Грига и Яна Сибелиуса. Тут уже с этим ничего не поделаешь» («Сумасшедшим можно быть в любое время»… С. 421).


16.21 Вот и я, как сосна… Она такая длинная-длинная и одинокая-одинокая, вот и я тоже… —

Реминисценция хрестоматийного стихотворения Лермонтова: «На севере диком стоит одиноко / На голой вершине сосна…» («На севере диком…», 1841, вольный перевод из Гейне). Сравнение себя с «неумирающей» сосной встречается у Пастернака: «И вот, бессмертные на время, / Мы к лику сосен причтены…» («Сосны», 1941).


16.22 Вот и я – пока не рухну, вечно буду зеленым… —

Сосна, как известно из школьного курса биологии, является вечнозеленым деревом. Кроме этого, здесь обнаруживается косвенная связь с классическим ботаническим сравнением Есенина: «Сам себе казался я таким же кленом, / Только не опавшим, а вовсю зеленым…» («Клен ты мой опавший, клен заледенелый…», 1925).


16.23 …одуванчик… все колышется и облетает от ветра… Вот и я: разве я не облетаю? разве не противно глядеть, как я целыми днями все облетаю да облетаю?.. —

«Облетает/опадает» человек-цветок у «ропщущего» пророка: «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями. Как цветок, он выходит, и опадает; убегает, как тень, и не останавливается» (Иов. 14: 1, 2). То же у Розанова: «Как увядающие цветы, люди» («Опавшие листья», короб 1-й).


16.24 …младенец… блаженно заулыбался… —

У Ходасевича сходный образ «мудрого» младенца с неповторимой улыбкой:

…Лишь один,

Лет четырех бутуз, в ушастой шапке,

Присел на камень, растопырил руки,

И вверх смотрел, и тихо улыбался.

Но, заглянув ему в глаза, я понял,

Что улыбается он самому себе,

Той непостижной мысли, что родится

Под выпуклым, еще безбровым лбом,

И слушает в себе биенье сердца,

Движенье соков, рост… Среди Москвы,

Страдающей, растерзанной и падшей, —

Как идол маленький, сидел он, равнодушный,

С бессмысленной, священною улыбкой.

И мальчику я поклонился тоже.

(«2-го ноября», 1918)


Следует отметить здесь не только христоподобную взрослость малыша-мыслителя и его улыбку, но и «биенье сердца» (см. 13.12), а также то, что этому пассажу предшествует пространное описание прогулки лирического персонажа по Москве, данное сквозь призму смерти.


15.  Никольское – СалтыковскаЯ | Москва – Петушки. С комментариями Эдуарда Власова | 17.  КуЧино – ЖелезнодорожнаЯ







Loading...