home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




5

Руденко я нашел среди летчиков. Хорошо сложенный, тихий, вдумчивый, он сейчас, держа в руке шлем, спокойно рассказывал о своих приключениях в воздухе. На смуглом лице ни тени виновности. В чуть глуховатом голосе — уверенность. Отзывать его в сторону и специально выяснять, почему он не таранил, мне пока не хотелось. Я внимательно слушал и, выбрав момент, как бы между прочим, спросил:

— А чего не рубанул этого «мессершмиттишку» винтом?

— А правда, можно было бы, — с непосредственной искренностью согласился летчик. — Но я как-то об этом и не подумал.

— И глупо бы сделал, если бы таранил, — возразил ему Лазарев. — При всем благополучном для тебя исходе твой «як» вышел бы из строя, и тебе тут же была бы крышка. Фрицы тебя живым бы не отпустили. А кто тогда бы стал мешать им штурмовать нас? Они ведь не знали, что у тебя оружие не работало.

Как я ни старался придать своему вопросу безобидный характер, но, видимо, Руденко почувствовал в нем что-то недоброе. И после слов Лазарева он замолчал и задумался. Как легко сейчас его обвинить в трусости. Он сам не защитится. Только я, как командир, могу за него заступиться, Чтобы отвлечь Мишу от всяких сомнений, я тоже похвалил его за бой, заметив:

— Удивительно, как тебе удалось из немецких истребителей устроить настоящую свалку и самому выйти невредимым?

Летчик снова оживился и откровенно признался:

— Сам не знаю.

— Бывает, — отозвался Лазарев и показал на глаза товарища: — Кровью налились. Сильно крутился. Это и помогло.

Командир полка сидел за столом на КП полка, когда я ему доложил свое мнение о Руденко. Определенного он ничего не сказал. Зато капитан-стажер, сидевший с Василякой, начал меня убеждать:

— Пойми, Арсен: нельзя безнаказанно оставлять трусость в бою. Это будет дурной пример другим. А молодежь нужно воспитывать смелости. А наказание — тоже мера воспитания.

— Правильно, — соглашаюсь я с ним. — Наказание тоже мера воспитания. Но только я думаю Руденко за этот бой вынести благодарность!

— За такое нужно под трибунал, — решительно возразил стажер, — а ты — благодарность. К трусам надо быть беспощадным… — И как-то уже по-товарищески махнул рукой и тихо посоветовал: — Не надо ерепениться…

Я. резко прервал стажера:

— Ты приехал сюда советчиком или же учиться воевать, набираться фронтового опыта?

— Я стажируюсь на должности командира полка, — забасил он, — и имею полное право судить о каждом летчике. И уж чего-чего, а трусость от смелости отличаю. Руденко явно струсил.

Афанасия я знал как смелого и решительного человека. И в нашем полку он неплохо начал воевать. Но вот почему он с такой легкостью бросается словами: смелость, трусость? Смелые обычно в разговорах скупы на краски о смелости. Да ж слово «трус» от них не услышишь без особой надобности. Очевидно, он просто не понимает сути дела и с ни: пока об этом не стоит говорить: он может повлиять на Василяку. Поэтому я обратился к командиру полка:

— Разрешите получить от вас последние указания относительно Руденко?

Василяка осуждающе взглянул на меня:

— Много самолетов полка выведено из строя — и за это ты хочешь Руденко вынести благодарность? Удивил. Подумай получше!

— Все обдумано. Я бы на его месте тоже так действовал. А на счет тарана, то почему с КП не приказали? Связь-то ведь с ним была.

— Связь по радио я сам держал. — В голосе Василяки угадывалось сожаление. — Сначала я как-то о таране и не думал. А потом радиостанцию немцы повредили.

— И Руденко о таране тоже не думал, — подхватил я. — О нем мы уже давно забыли. И даже газеты сейчас о таране почти не пишут. И это потому, что мы научились воевать. Раньше мы хорошо умели умирать. И часто только этим и побеждали.

Василяка, прекращая разговор, поднял руку:

— Хватит. Мы уклоняемся от сути дела. Речь идет о наказании летчика,

Заместитель командира по политчасти подполковник Клюев, до сих пор молчавший, но внимательно слушавший нас, встал с нар и подошел к столу:

— А не разумней ли прекратить всякие разговоры о наказании. Действия Руденко видели все, и все одобряют. — Клюев с сожалением посмотрел на Василяку и стажера, сидящих за столом. — Почти все.

Василяка. не сказал ни да, ни нет, но было ясно — разговор окончен.

Солнце уже висело низко, когда мы со стажером вышли с КП. Морозило. Аэродром притих в деловитой собранности. Все копошились у своих самолетов. Техники теперь не отойдут от машин, пока не приведут их в готовность. К завтрашнему дню большинство «яков» уже будут исправлены. Впрочем… Я с тревогой гляжу на западную чистую даль. Стажер перехватил мой взгляд:

— Думаешь, могут снова прилететь?

— Все может быть,

Война приучила нас всегда вести расчет на худшее. Наше летное поле еще не готово, и у нас нет связи с дивизией. Если об этом узнает противник, то обязательно сейчас же нагрянет. Но он, наверное, не знает, и в этом наше спасение. Немцы очень педантичны. Они, думают, что над нами уже патрулируют соседи (должны бы быть). А бандеровцы? Вот сволочи! Они могут сообщить, что наш аэродром беззащитен. Нужно суметь поднять в воздух хотя бы пару истребителей. По краю расчищенной полосы хорошие летчики сумеют взлететь. Говорю об этом стажеру. Тот бежит на КП к Василяке. И через пять минут Лазарев и Руденко уже пошли на взлет.

— Теперь спокойней на душе, — идя на стоянку самолетов эскадрильи, говорю я стажеру, показывая на уходящие ввысь «яки». — А ты хотел Руденко под трибунал. Он становится настоящим истребителем.

Афанасий с сожалении: взглянул на меня и, зачем-то поправив на себе реглан, и без того хорошо сидевший на его складной небольшой фигуре, поучительно заговорил о том, что Василяка, может быть, и проявил чрезмерную строгость, но он в наше время меньшее зло, чем либерализм. Подчиненных нужно всегда держать в строгости. В этом деле лучше пересолить, чем недосолить. И начальство это простит, но оно никогда не простит непочтения к себе. И этого нельзя прощать, потому что неуважение к командиру есть подрыв его авторитета, а значит, и дисциплины в армии.

Он говорил искренне и убежденно, но в этой убежденности угадывалось, что для него, видимо, главное не человек и его дела, а должности, начальники и подчиненные.

— У тебя какое-то странное понятие о дисциплине.

— Может быть, — поспешно согласился стажер. — Но ты во всех отношении: прогадал, взяв под защиту своего Руденко. Это только во вред себе. Василяка тебе этого не простит.

Застрочили зенитные пулеметы. Мы подняли головы. В небе высоко-высоко, значительно выше, чем наша пара «яков», не успевшая набрать высоту, блестели два «фоккера». Они попытались было с ходу напасть на пару Лазарева, но та зло огрызнулась, и вражеские истребители отскочили на запад..

«Фоккеры» явились непроста: может, эта пара намеревается сковать боем наши патрули, чтобы дать возможность подойти своим основным ударным силам.

Я побежал к стоянке самолетов, чтобы взлететь.



предыдущая глава | Под нами Берлин | cледующая глава