home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Белокурого переводчика Пермяков нашел через полчаса после того, как, оставив Струге и Пащенко в кабинете, отъехал от прокуратуры. На конференции специалистов деревянного зодчества Европы XV века, в здании краеведческого музея.

– Но я не могу сейчас все бросить и уехать, – сказал толмач, указывая аристократической рукой на заполненный зал.

– Да, товарищ, не мешайте конференции, – поддержал его председатель собрания. – Этой встречи с немецкими и венгерскими коллегами мы ждали почти два года! Вы рушите нам всю повестку дня!

– Я вас могу одарить другими повестками, если не перестанете мешать следственным действиям, – пообещал Пермяков. – Гражданин переводчик, собирайтесь, мы уже в пути...

Председатель не остался в долгу и тоже кое-что пообещал.

– Я сообщу вашему руководству.

– Сообщайте кому угодно, хоть президенту. Только ничего не говорите Пащенко. Это зверь. Хотите, чтобы я остался без работы?

Окрыленный подсказкой председатель подбежал к столу, нашел организацию, указанную в удостоверении Пермякова, в справочнике, и приник к телефонной трубке.

– Здравствуйте, товарищ Пащенко! Происходит форменное безобразие! Приехал ваш следователь по фамилии Пермяков и увозит нашего переводчика! Это просто беспредел, и я полагаю, что вы должны об этом узнать! У нас, понимаете, зодчество XV века... Не понял... Где вы видели зодчество?? А-а-а... В этом смысле... Ну что же, я буду вынужден жаловаться областному прокурору.

Нечего и говорить, что венгерские и немецкие коллеги были возмущены столь безапелляционным поведением прокурорского работника. Деревянное зодчество XV века, оно же ведь... Оно, елки-палки, не вечно. А с такими следаками, да еще при финансовых трудностях конференции, оно вообще скоро превратится в тлен!

Пока следователь ездил по музеям, прокурор разыскал Мариноху, и сейчас тот, сиротливо наблюдая за тем, как Струге и Пащенко курят, смиренно сидел на краю стула в углу кабинета.

Когда переводчик вошел, он был темнее тучи, отчего его светлые волосы превращали молодого человека в жгучего блондина.

– Это безобразие. – Первое, что услышали из его уст судья и прокурор.

– Во, это он! – обрадовался Мариноха, тыча в толмача пальцем.

– Что здесь происходит?! Это какое-то недоразумение, я законопослушный гражданин...

– Да подождите вы, ради бога! – досадливо оборвал его Вадим. – Что вы душу рвете, когда не знаете, зачем пригласили?

– Прокуратура все же... И потом, господин кричит – «он, он»...

– Все нормально, – успокоил гостя прокурор. – Курите, чай пейте, если хотите... – Сорвав трубку внутреннего телефона, он коротко бросил: – Мила, четыре чая!

– Я чай вообще-то...

– Мила, четыре кофе!.. Вы узнаете этого гражданина?

– Нет, – с опаской посмотрев на Мариноху, ответил толмач.

– Да как это нет?! – взорвался тот. – Ты чего тут головы прокурорам морочишь?! Утро третьего июня помнишь?

– Нет.

– Ты ччче?!! Быкуешь, полиглот?! Как же ты языки учишь, если не помнишь даже того, что с тобой две недели назад происходило?!

Было видно, что Мариноха, раздавленный обстоятельствами несовершенной сделки, в последнее время находился не в самом хорошем расположении духа.

– Я этого бандита первый раз вижу.

Струге понял, в чем дело.

– Леонид Алексеевич, сядьте сюда, за общий стол. Сейчас нам кофе приготовят, мы все успокоимся... Вас как зовут, гражданин переводчик?

Переводчик по фамилии Гранцев понял, что Мариноха в кабинете прокурора находится приблизительно на тех же основаниях, что и он, и отрицать факт общения с ним на привокзальной площади не имеет никакого смысла.

Мила еще не успела внести разнос с угощением, а разговор уже завязался. Да завязался так сильно, что бизнесмен и Гранцев вспоминали день убийства Бауэра с точностью до наоборот.

– Не было никаких разговоров о флаге, – говорил Гранцев, упрямо глядя в окно. – Бауэр поинтересовался, где находится гостиница, и я ему ответил. Ни о флаге, ни о гербе, ни о погоде речь в то утро не шла. Мы поговорили, после чего он, в сопровождении вот этого господина, поехал в гостиницу. А я поехал к себе в офис. И более мы не виделись.

– Но я же своими ушами, – Мариноха подергал пальцами мочки, – слышал, как он показывал на мэрию и что-то говорил о флаге! «Флэтиг», это что по-твоему, грамотей?! И еще он сказал – «морден»! Мол, флаг мордой наоборот повесили! А потом этот мент приехал, и мы доказали, что так и есть! Мент этот, у него еще фамилия такая странная...

– Эйхель, – подсказал Пермяков.

– Точно! Эйхель! Ну, тот, который флагом занимался!

Переводчик тоскливо смотрел в окно и делал губы бантиком, давая всем понять, что немецкий знает лучше Маринохи.

– Так как? – уточнил Пащенко, крайне заинтересованный диалогом.

– Не «флэтиг», а «фертиг»! – взорвался Гранцев. – Я предупредил его, чтобы он был осторожным, ибо город Тернов – не самое лучшее место для того, чтобы кому-то давать в руки фотоаппарат с просьбой снять на фоне памятника старины! И он ответил: Mit solchen Meuchelmцrdern werde ich bald fertig! – «С этими бандитами я живо разберусь!» «Морден»... Это у тебя – «морден»! Девальвированная...

– Даже так?.. – задумчиво пробормотал Пащенко, не обращая никакого внимания на раздутого от гнева, словно индюк, Мариноху. – Сам разберется? Смело. Словно знал, куда ехал.

– Как будто кто-то не знает, куда едет, отправляясь в Россию... – проворчал Гранцев.

Струге молча, едва видимым жестом, подозвал Пермякова. Так же тихо, незаметно, спросил:

– Что у тебя изъято и хранится в качестве вещдоков?

Пащенко, Гранцев и Мариноха продолжали диалог, и из них троих лишь прокурор изредка бросал взгляд в сторону стола в углу кабинета, на который его подчиненный выкладывал вещи.

Белая рубашка с воротником, который раньше тоже был белым, потом, две недели назад – красным, а теперь – черным. Половины воротника не хватало, эта часть была направлена на экспертизу. Пиджак, и на нем не было никаких видимых изменений цвета, потому что он был изначально черным. Однако и у него не хватало части воротника. Значит, что-то и на нем все-таки было...

Маленькая записная книжица в сафьяновом переплете, почти такая же, как у Пащенко, только толще. Еще документы с открытой визой и почти новая тетрадь в клеточку.

Выбрав из всего предложенного книжицу и тетрадь, Антон Павлович придвинул их к себе, поймал взгляд Пащенко и поморщился, указывая подбородком на Мариноху.

– Хорошо, Леонид Алексеевич, – мгновенно среагировал Вадим. – На сегодня спасибо. Очень обяжете следствие, если в ближайшее время не станете покидать город ни под каким предлогом. Не нужно этого делать, ладно?

Недовольный тем, что ему дважды повторили то, что ему было ясно с первого раза, Мариноха вежливо со всеми попрощался, бросил уничтожающий взгляд на Гранцева и вышел.

Записную книжку переводчик «разобрал» быстро. Номера телефонов, адреса, фамилии и имена. Все для него было просто, и он читал содержимое сафьянового блокнота, как с театральной афиши. Герр Бауэр, как истый немец, содержал все записи в порядке.

То, что с тетрадью все оказалось гораздо сложнее, Струге понял, рассматривая лицо Гранцева, когда тот просмотрел содержимое первых двух страниц. Бегло просмотрел, невнимательно. Перелистнув их, он распахнул тетрадь посередине, потом немного почитал в конце. И все это время с его лица не сходило выражение растерянности.

– Что не так? – помог ему начать разговор Струге.

– Все не так, – странно отреагировал переводчик.

– А конкретно? – полюбопытствовал Пащенко, которого стала раздражать манера поведения независимого толмача.

– Я могу перевести все, что здесь написано. Тем паче что написано немного. Четыре страницы в начале, три в середине и две в конце. Но могу вас уверить в том, что все написанное не имеет к Тернову или к кому-то из проживающих в нем никакого отношения.

Пермяков покосился на Гранцева.

– Могу без экспертизы сказать, что все тексты написаны в одно время. Смущает лишь то, что износ тетради предельный, а текст как будто написан не более пяти лет назад. Так кажется, во всяком случае.

– Слушай... – пробормотал Пащенко. – А не могло это быть написано в годы Второй мировой?

– Исключено, – отрезал Струге. – Текст написан шариковой ручкой. В то время их еще не было. А вы что скажете, Гранцев?

Тот пожал плечами:

– Исходя из устойчивых словосочетаний, могу вас заверить, что это текст свежий. Однако Бауэр, если, конечно, это писал он...

– Он, – подтвердил Пермяков, давая понять всем присутствующим, что заключение экспертизы имеется.

– ...эти тексты набросал не более трех-четырех лет назад, – закончил переводчик. – Видите ли, в чем дело... – Переломив тетрадь посредине, он продекламировал: «Mit ganzem Krieg kann man uns Arsch lecken! Nieder mit den Serben!»

И уставился на всех с таким восхищением, словно находился на заседании кружка любителей раннего творчества Гете.

– Кроме прозвучавшей фамилии вратаря сборной Германии ничего не понял, – ответил за всех Пащенко. – Вы уж простите нас, недалеких...

– Здесь написано: «Поцелуйте меня с вашей войной в задницу! Долой сербов!» Немец в милитаристическом угаре мог такое написать либо девяносто лет назад, либо семьдесят, либо пять. Последнее наиболее вероятно, если учесть замечание этого господина насчет чернил. – Переводчик уважительно кивнул в сторону Струге.

– Ну хорошо, – согласился Пермяков. – А что тогда нужно делать с тетрадью, чтобы она приняла такой вид, словно это было написано не четыре года назад, а девяносто?

– Достаточно потаскать ее с собой полгода в офицерском планшете, – усмехнулся Струге. – Ребята, эту тетрадь Бауэр носил с собой всю вторую Балканскую кампанию. Если учесть, что мы знаем, кто он, где служил и зачем оказался здесь, то сам собой напрашивается вывод, что тетрадь оказалась в Тернове не случайно. Гражданин Гранцев, мы обеспечим вас чаем, сигаретами и бутербродами. Мы будем приносить вам все необходимое и уносить от вас все вам мешающее весь день, но постарайтесь сделать так, чтобы к семнадцати часам тридцати минутам на этом столе лежал полный и дословный перевод всех записей господина Бауэра. Я прошу прощения, но пока вы это не сделаете, вы вряд ли отсюда выйдете...

– Это произвол, – констатировал переводчик, но было видно, что это скорее от гордыни, нежели от непримиримости к произволу.

– Я же сказал – чай, бутерброды, сигареты, полное уважение и готовность в любой момент услужить!..

Гранцев придвинул к себе тетрадь.

– Я же сказал, что не пью чай...

– Мила, четыре кофе!!

– Кстати, – Гранцев поправил на носу очки, щурясь от солнечного света, – а почему к семнадцати тридцати, а не к восемнадцати?

– В восемнадцать начинается футбольный матч... – Пащенко тихонько кашлянул и аккуратно придвинул к толмачу тетрадь.

– Я же говорю – произвол! – воспрянул тот духом.

Но тетрадь принял.


Глава 1 | Три доллара и шесть нулей | Глава 3