home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



68

Никогда еще она не казалась ей такой красивой.

Сибилла была в теплом белом комбинезоне дорогой итальянской марки, как всегда элегантная и безупречная во всем… кроме лица. Светлые волосы под красной шапочкой выглядели почти белыми, даже бесцветными, лишенными жизни. Ясные светло-голубые глаза напоминали ледяные шарики. Диана не нашлась, что сказать, и повторила:

– Что ты здесь делаешь, мама?

Сибилла Тиберж улыбнулась:

– Это главная история моей жизни, дорогая. Диана заметила, что мать, как и двое других, вооружена пистолетом, и узнала модель – это был «глок», из такого же она стреляла в Фонде Брюнера. Эта деталь странным образом придала ей сил.

– Рассказывай, – приказала она. – Мы заслуживаем правды.

– Неужели?

– Да. По той простой причине, что добрались сюда, чтобы выслушать ее.

Ответом на эти слова стала еще одна улыбка – привычный равнодушный оскал, который с юности так ненавидела Диана.

– Ты права, но боюсь, рассказ окажется слишком долгим…

Диана обвела взглядом зал: цепи, саркофаги, хирургический стол.

– У нас впереди вся ночь, так ведь? Думаю, ваш опыт начнется только на рассвете.

Сибилла кивнула. Русский и чех подошли к ней и встали рядом. В помещении было так холодно, что пар дыхания мгновенно оседал в воздухе мелкими кристалликами. Коричневая ушанка и белая шапочка заиндевели. Застывшие как изваяния рядом с матерью мужчины показались Диане устрашающе совершенными, но больше всего ее поразило обожание в глазах палачей.

– Мне кажется, ты не понимаешь, что в моей судьбе всегда было главным, не знаешь, что вело меня по жизни.

– Откуда такая уверенность?

Сибилла бросила отстраненный взгляд на Джованни и снова взглянула в глаза дочери.

– По той простой причине, что тебе ничего не известно об эпохе моей молодости. Ваше поколение – пустая порода, сухая лоза. Вы не мечтаете, не питаете надежд и даже ни о чем не сожалеете. Ни о чем.

– С чего ты это взяла?

Сибилла как будто не услышала вопроса дочери.

– Вы живете в эпоху потребления и золоченого материализма. Вас если что и волнует, так только вы сами. – Она вздохнула. – Возможно, это наша вина – мы были слишком пылкими, страстными, восторженными… на вашу долю ничего не осталось.

Диана почувствовала, как в ней пробуждается привычный гнев:

– О какой мечте ты говоришь?

Сибилла ответила удивленным молчанием, как будто пыталась оценить всю меру невежества дочери, а потом произнесла с пафосом в голосе:

– О революции. О революции, кладущей конец социальному неравенству. О власти пролетариата. О богатствах, которые революция отдает в руки тех, кто их производит, уничтожая эксплуатацию человека человеком!

Диана была потрясена. Так значит, подоплека всего этого дела, разгадка кошмара заключается в слове из пяти слогов. Раздражение в голосе ее матери усилилось:

– Да, детка, революция! Она была не бесплотной иллюзией, а вполне материальной яростью. Революция могла разрушить политическую систему, державшую в подчинении страны и подавлявшую дух народа. Мы могли освободить человека из его социальной и интеллектуальной темницы. Построить справедливый, благородный, мыслящий трезво и ясно мир. Кто осмелится утверждать, что это была не самая великая и не самая чудесная мечта на свете?

Диана не верила своим ушам: сейчас с ней говорила не буржуазка с бульвара Сюше. Такую Сибиллу она не знала. Мать никогда не рассуждала при ней ни о коммунизме, ни даже о политике. Но теперь это неважно. Сейчас она узнает историю жизни этой женщины и все поймет.

– В шестьдесят седьмом мне исполнился двадцать один год. Я писала работу для получения лицензиатскои степени на психфаке Нантерского университета и была обычной мещаночкой, правда, душой и телом преданной идеалам своего времени. Больше всего меня тогда интересовали коммунизм и экспериментальная психология. Я одинаково пылко мечтала отправиться в Москву, на родину победившего социализма, и в американский университет Беркли, где химики пытались проникнуть в тайны неизученных зон человеческого мозга, используя ЛСД и медитацию.

Героя моего романа звали Филипп Тома. Он был одним из самых прославленных ученых-психологов Нантерского университета… и видной фигурой в компартии. Я ходила на все его лекции. Он казался мне потрясающим, загадочным, недоступным…

Потом я узнала, что Филиппу нужны испытуемые для проведения тестов в психологической лаборатории больницы в Вильжюифе, и стала волонтеркой. Тома изучал подсознание и возникновение у человека паранормальных способностей. Он проводил серию парапсихологических опытов по образцу американских, и я уже в шестьдесят восьмом начала регулярно бывать в Вильжюифе. Меня ждало разочарование: тесты были скучными – приходилось в основном угадывать карточные масти, а сам Тома никогда в этой лаборатории не появлялся.

Прошло много месяцев, прежде чем мэтр вызвал меня. Я продемонстрировала статистически убедительные результаты, и Тома решил лично провести новую, углубленную серию тестов. Не знаю, что в тот момент потрясло меня сильнее: то, что я оказалась медиумом, или перспектива общения с моим кумиром.

Я окунулась в работу с головой, наслаждаясь временем, проведенным рядом с тем, кого теперь называла Филиппом. Уже тогда что-то в его поведении смутно меня настораживало. Он словно бы искал во мне некую завораживавшую его силу. Очень скоро я поняла, что Тома верит, будто и сам наделен силой: не экстрасенсорным восприятием, а психокинетическими способностями. Он считал, что может воздействовать на материю на расстоянии, в частности на металлы. Пару раз ему это действительно удавалось, но он не мог управлять силой по собственному усмотрению. В конце концов мне стало ясно: Тома завидует моему дару.

Разразились события мая шестьдесят восьмого года. Мы с Филиппом стали любовниками на баррикадах. Я физически осязала воплотившиеся в жизнь мечты и идеалы, но нас разделила волна ужаса: однажды, когда мы предавались любви и Филипп был во мне, я увидела в его глазах отблеск ненависти.

Суть происходившего я поняла много позже. Тома был теоретиком. Он видел себя генератором идей, высших устремлений и духовных сил. Я же вернула его с небес на землю, доказав, что он обычный мужчина, одержимый моим телом. Тома считал меня виновницей своего падения. Он верил, что я его сглазила и сила ушла.

Бунт длился несколько недель, потом рабочие вернулись к работе, а студенты к учебе. Тома поставил крест на всем революционном движении в Европе. Некоторые наши товарищи были так разочарованы, что отошли от политической борьбы, другие стали террористами, у Филиппа же был совсем иной план – он решил уйти на Восток, добраться до коммунистического лагеря и на себе испытать систему, которую так долго защищал. Больше всего ему хотелось попасть в парапсихологические лаборатории русских. Он верил, что там ему удастся разбудить свои психокинетические способности. Проблема состояла в одном – ему нечего было предложить Советам. В те времена, чтобы проникнуть за «железный занавес», необходимо было доказать Системе свою полезность. Тома понял, что я – его разменная монета.

Под предлогом официальной поездки в Москву мы много раз ходили в советское посольство. Тома был знаком с дипломатами разного ранга. В одном из кабинетов с серыми стенами и грязными занавесками нас подвергли парапсихологическим тестам. Тома провалился, но мои результаты оказались исключительными. Сначала русские искали подвох, но потом поняли, что перед ними экстрасенс невероятной силы, и процесс пошел быстрее.

Я бы ни за что не оставила Филиппа, хотя его психическое состояние продолжало ухудшаться: за год он дважды побывал в клинике, где его лечили то от депрессии, то от навязчивых состояний. Филипп был одержим болью, насилием, кровью. Несмотря на это – а возможно, именно из-за этого, – я любила его еще сильнее.

В январе шестьдесят девятого мы участвовали в конгрессе по когнитивным наукам в столице Болгарии Софии. Там с нами связались кагэбэшники: они снабдили нас фальшивыми советскими документами на имена Малина и Садко. Все происходило в обстановке мрачной подозрительности, но нам только того и нужно было. Сорок восемь часов спустя мы оказались в СССР.

Мы ждали, что нас встретят как героев, а с нами обращались как со шпионами. Мечтали о мире, где царит равенство, а столкнулись с несправедливостью, обманом и угнетением. Разочарование было полным и жестоким.

Раздражение Филиппа обрушилось на меня. Он желал меня все сильнее, и это желание было для него постоянным источником унижения. Просыпаясь по утрам, я обнаруживала на теле порезы. Когда я спала, Филипп наносил мне раны иглами и лезвиями, которые использовал в своих психокинетических опытах.

Я угасала на глазах. Издевательства Тома, холод, недоедание и парапсихологические тесты, которым меня каждый день подвергали в грязной лаборатории, – все это разрушало меня. Я теряла голову. И вес. У меня прекратились месячные, и я поняла, что беременна.

В марте шестьдесят девятого партийные функционеры объявили о нашем переводе в лабораторию, находившуюся за восемь тысяч километров от Москвы, где-то в Монголии. Меня это известие ошеломило, а вот Филипп вновь обрел веру в себя. Я сообщила ему о беременности, но он меня почти не слушал. Все его мысли были заняты одним: нас отвезут в самый секретный институт советской империи, где мы наконец сможем изучать паранормальные феномены, используя знания русских в этой области.

Я понимала, что роды в Москве вряд ли будут принимать на высоком уровне медицинского искусства, но такого варварства и жестокости все-таки не ждала. Сама я родить нормально не могла – была слишком истощена. Схватки были слабыми, шейка матки не раскрывалась. Перепуганные акушерки вызвали дежурного врача. Он был пьян в стельку: перегар перешибал даже витавший в операционной запах эфира. Этот алкоголик с трясущимися руками решил пустить в ход щипцы.

Я чувствовала, как металлические инструменты разрывают мое тело, проникают внутрь, ранят до крови. Я кричала и вырывалась, а он заталкивал железные крючья все глубже и глубже. В конце концов мясник решил делать кесарево сечение, но наркоз на меня не подействовал: лекарства оказались просроченными.

Оставалось одно – резать по-живому. Я была в сознании, когда мне вспороли живот, и почувствовала прикосновение скальпеля. Потом моя кровь брызнула на халаты медиков, на стены, и я отключилась. Когда двенадцать часов спустя я очнулась, ты лежала рядом со мной, в пластиковой колыбельке. Я еще не знала, что из-за операции стала бесплодной, хотя эта новость сделала бы меня совершенно счастливой. Не будь я в тот момент так слаба, швырнула бы тебя об пол.

Это «тебя» добило Диану. Так вот как она вошла в этот мир. Через кровь и ненависть. Ее породили монстры – Сибилла Тиберж и Филипп Тома. Внезапно Диана ощутила прилив странного, но благодатного тепла. Ей открылась истина: она прошла сквозь хаос – и уцелела, не унаследовала их атавизмы, легко отбросив в сторону генетическую предопределенность. Да, Диана Тиберж – неуравновешенная, странная, возможно, чокнутая женщина, но на этих диких зверей она точно не похожа.

Ее мать продолжила:

– Через два месяца, осенью шестьдесят девятого, мы отправились в Монголию. Я узнала, что такое абсолютный холод. Открыла для себя огромный континент, где можно было сутками идти по лесу и никого не встретить. Обледеневшие здания вокзалов напоминали военные казармы. Повсюду были военные в гимнастерках с автоматами, телеграфные провода и колючая проволока. Мне чудилось, что я попала в ГУЛАГ без конца и края.

Я и сегодня помню стук вагонных колес по рельсам. Мое дыхание сливалось с дыханием стали. Я и сама стала железной женщиной. Несокрушимой, как материал, из которого были сделаны изуродовавшие мое лоно хирургические инструменты. Несгибаемой, как иголки, которыми каждую ночь уродовал меня Филипп. С тех самых пор и поныне я всегда держу при себе стальное лезвие – для защиты от него и ему подобных. Во мне поселилось одно-единственное жгучее желание – я хотела отомстить, и интуиция парапсихолога подсказывала: на краю тайги я сумею осуществить свою месть.


предыдущая глава | Братство камня | cледующая глава