home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



19

Дверь нам отворила толстая горничная. Введя нас в просторный вестибюль, она буркнула:

– Приятно видеть вас снова, сэр.

Только тут я понял, что уже бывал в этом доме – собственно, именно сюда приводил меня вчера вечером Хоффман.

– А, ну да! – произнес я, оглядывая стены в дубовых панелях. – Приятно снова здесь оказаться. Видите, на этот раз я пришел с семьей.

Горничная не отвечала. Можно было объяснить ее молчание почтительной робостью, но, мельком отметив, с каким хмурым видом она прислонилась к дверям, я ощутил, какой от нее веет враждебностью. Вдруг я обнаружил, что с круглого столика, рядом с вешалкой для зонтов, из вороха журналов и газет на меня смотрит мое собственное лицо. Подойдя к столику, я взял фотографию, которая, как выяснилось, занимала всю первую полосу вечернего выпуска местной газеты: сделана она была, по всей видимости, на природе, в ветреную погоду. Заметив на заднем плане белое здание, я вспомнил утреннее фотографирование на вершине холма. Я перенес газету под лампу и в желтом свете стал рассматривать фото.

Порывом ветра мои волосы сдуло со лба. Галстук отнесло назад, и он маячил за ухом, прямой как стрела. Куртку тоже вздыбило ветром, так что она больше походила на пелерину.

Еще более удивительным было выражение необузданной свирепости. Выставив кулак навстречу ветру, я, казалось, издавал какой-то воинственный клич. Откуда взялась эта поза – я не сказал бы и под страхом смерти. Заголовок (других надписей на полосе не было) гласил: «ВДОХНОВЛЯЮЩИЙ ПРИЗЫВ РАЙ-ДЕРА».

Несколько испуганно я развернул газету: там было разбросано шесть или семь фотографий поменьше – все в том же духе, что и первая. На всех фото, кроме двух, мои позы являли очевидную воинственность. На последнем же я, как можно было подумать, гордо демонстрировал белое здание у себя за спиной, сопровождая свой жест странной улыбкой, открывавшей до самых корней нижние зубы, но прятавшей верхние. Я скользнул взглядом по колонкам текста: там многократно повторялись ссылки на некоего Макса Заттлера.

Я продолжил бы изучать газету, но, заподозрив, что враждебность горничной каким-то образом связана с этими самыми фотографиями, сконфузился, положил газету и отошел от столика. Лучше ознакомиться с репортажем позднее, при более удобном случае.

– Нам пора, – обратился я к Софи и Борису, которые переминались с ноги на ногу посреди вестибюля. Я проговорил это достаточно громко и ожидал, что горничная услышит и проводит нас в помещение, где собрались гости. Однако она не двигалась, и, после неловкой паузы, я улыбнулся ей и со словами: «Конечно, я с прошлого вечера помню дорогу» – возглавил процессию.

Собственно, я запомнил здание совершенно иным, и в скором времени мы очутились в длинном, отделанном панелями коридоре, который был абсолютно мне незнаком. Это, однако, ничего не значило: как только мы чуть углубились во внутренние помещения, до нашего слуха донесся гул толпы, и вскоре мы замерли на пороге узкой комнаты, где кишмя кишел народ в вечерних костюмах с фужерами в руках.

С первого взгляда комната оказалась много меньше бального зала, где собирались гости прошлым вечером. Более пристальное изучение натолкнуло меня на мысль, что это не обычная комната, а бывший коридор или длинный изогнутый вестибюль. Изгиб заставлял предполагать, что помещение описывает полуокружность, однако с порога невозможно было определить, так это или не так. По длинной стороне располагались громадные окна (сейчас они были закрыты шторами), а по короткой, видимо, ряд дверей. Пол был мраморным, с потолка свисали люстры, там и сям бьии выставлены – на возвышениях или в элегантных стеклянных шкафах – произведения искусства.

На пороге мы помедлили, изучая эту сцену. Я посматривал кругом, ожидая, что кто-нибудь приблизится и введет нас в комнату – может быть, даже громко объявит о нашем прибытии, но прошло несколько минут, а до нас по-прежнему никому не было дела. Иногда мы замечали спешившего в нашу сторону гостя, но в последний момент он сворачивал, чтобы заговорить с кем-то другим.

Я взглянул на Софи. Она обнимала Бориса за плечо, и оба настороженно рассматривали толпу.

– Давай войдем! – предложил я беззаботным тоном. Мы сделали два-три шага и вновь застыли, недалеко от порога.

Я стал оглядываться в поисках Хоффмана, мисс Штратман и прочих знакомых, но никого не обнаружил. Пока я стоял, переводя взгляд с лица на лицо, мне подумалось, что большая часть гостей наверняка присутствовала на приеме, где так безобразно обошлись с Софи. Внезапно мне живо представилось, что она переживала при этом, и в моей душе закипел гнев. В самом деле, продолжая осматриваться, я заметил в дальнем конце доступной нашему обозрению части комнаты по крайней мере одну группу гостей, которые, безусловно, могли быть главными виновниками. Я стал изучать их сквозь толпу, мужчин с самодовольными улыбками, небрежные движения, какими они засовывали руку в карман или извлекали ее оттуда, словно стараясь показать всем вокруг, что чувствуют себя при подобных обстоятельствах как рыба в воде; женщин в нелепых нарядах, беспомощно трясущих головой, когда их разбирает смех. Представлялось немыслимым – просто абсурдным – что подобные людишки позволяют себе подвергать осмеянию кого бы то ни было, а тем более Софи. Собственно, я не видел никаких препятствий к тому, чтобы немедленно, на глазах у всех, дать этой компании взбучку. Бросив несколько ободряющих фраз Софи, я направился туда.

Пробираясь через толпу, я разглядел, что комната действительно образует собой полукольцо. Вдоль всей внутренней стены, подобно часовым, стояли официанты, держа в руках подносы с напитками и канапе. Временами кто-нибудь случайно толкал меня и любезно извинялся; иной раз я обменивался улыбками с теми, кто пытался пробраться в противоположную сторону; странно, однако, было то, что ни один из гостей, казалось, меня не узнавал. Протискиваясь мимо троих мужчин средних лет, которые почему-то удрученно качали головами, я заметил, что один из них держит под мышкой вечернюю газету. У него из-под локтя торчало мое овеваемое ветром лицо, и я смутно заподозрил, что непонятное невнимание, с каким нас встретили, имеет какую-то связь с этими фотографиями. Но я уже почти добрался до группы, бывшей моей целью, так что тут же отвлекся от этих мыслей.

Заметив мое приближение, двое из компании отступили назад, словно приглашая меня в свой круг. Они, как я догадался, обсуждали предметы искусства, выставленные в зале, – и когда я к ним присоединился, дружно кивали в ответ на чьи-то слова. Затем одна из женщин проговорила:

– Да, совершенно ясно, что сразу за этим Ван Тил-ло начинается уже совсем иная коллекция. – Она указала на белую статуэтку на подставке, помещавшуюся поблизости. – Юному Оскару всегда недоставало вкуса. И, честно говоря, он и сам это понимал, однако руководствовался долгом, долгом перед семьей.

– Простите, но я должен согласиться с Андреасом, – сказал один из мужчин. – Оскар был слишком самолюбив. Он должен был уступить место. Кому-нибудь более понимающему.

Другой мужчина, приятно улыбаясь, обратился ко мне:

– А каково ваше мнение, сэр? О вкладе Оскара в это собрание?

Этот вопрос застал меня врасплох, но я был не в том настроении, чтобы позволить сбить себя с толку.

– Вот вы, леди и джентльмены, стоите здесь и обсуждаете несостоятельность Оскара, – начал я, – однако куда более важно и уместно…

– Было бы преувеличением, – прервала меня женщина, – назвать юного Оскара не оправдавшим надежды. Конечно, его вкус очень отличен от вкуса его братьев – и да, он совершил весьма нелепую ошибку, но в целом, я думаю, он внес в коллекцию ценный вклад Он избавил ее от аскетичности. Без него эта коллекция была бы похожа на хороший обед, но без десерта. Та ваза в форме гусеницы, – она указала сквозь толпу, – ей-богу, просто восхитительна.

– Вот вы, леди и джентльмены… – снова возбужденно начал я, но не успел продолжить, поскольку меня перебил кто-то из мужчин.

– Ваза в форме гусеницы – единственный приобретенный им предмет, который заслуживает места в этом собрании. Беда Оскара заключалась в том, что он не обладал чувством коллекции в целом – сбалансированности экспонатов.

Терпение мое готово было лопнуть.

– Послушайте, – вскричал я. – Хватит! Прекратите хоть на секунду эту пустую болтовню! Помолчите секунду и позвольте вставить слово человеку со стороны, не принадлежащему к тому замкнутому мирку, в котором вам там нравится обитать!

Я выдержал паузу и взглянул на окружающих. Моя решительность возымела действие: все они – четверо мужчин и три женщины – удивленно уставились на меня. Сумев наконец привлечь их внимание, я с удовольствием почувствовал, что держу свой гнев под контролем, как оружие, которое можно пустить в ход в любую минуту. Я понизил голос (он прозвучал громче, чем мне хотелось) и продолжал:

– Стоит ли удивляться, стоит ли вообще удивляться, что вы в своем городишке запутались в проблемах, переживаете кризис, как выразился кто-то из ваших? Что очень многие среди вас несчастны и во всем изверились? Разве посторонний этому удивится? Надолго задумается? Что, мы – пришельцы из внешнего, большого мира – стоим и чешем себе затылки? Задаем себе недоуменный вопрос: как подобное могло приключиться в таком городе? – Кто-то потянул меня за рукав, но я был намерен довести свою речь до конца – Помилуйте, в таком городе, в таком обществе – и вдруг кризис? Мы теряемся в догадках? Нет! Ни минуты! Какие особенности первыми бросаются в глаза, когда сюда прибываешь? Воплощенные, леди и джентльмены, в людях, подобных вам, да-да, именно вам. Вы олицетворяете собой – простите, если я не прав и под здешними скалами и булыжниками найдутся образчики еще более вульгарные и чудовищные, – но в моих глазах вы, сэр, и вы, мадам, как ни печально мне ставить вас перед фактом, вы воплощаете собой все пороки этого города! – Пальцы, дергавшие меня за рукав, сообразил я, принадлежат женщине – одной из тех, к кому я обращался, и эта женщина по непонятной причине касается меня из-за спины моего соседа. Я бросил на нее беглый взгляд и продолжил: – Прежде всего, вам недостает воспитания. Посмотрите, как вы обращаетесь друг с другом. Посмотрите, как вы обращаетесь с моей семьей. И даже со мной, человеком известным и гостем вашего города, посмотрите, как вы обходитесь со мной, – вы, по уши поглощенные Оскаром и его коллекцией. Иными словами, вы просто одержимы, одержимы ничтожными, мелкотравчатыми проблемами вашего, как вы любите выражаться, сообщества, слишком одержимы, чтобы хоть иногда вспоминать о хороших манерах.

Женщина, тянувшая меня за рукав, переместилась мне за спину и что-то говорила, стараясь переключить на себя мое внимание. Игнорируя ее, я не унимался:

– И именно сюда – о жестокая ирония судьбы! – именно сюда собираются приехать мои родители. Не куда-нибудь, а сюда – испытать ваше так называемое гостеприимство. Ирония, жестокая ирония – после стольких лет – не в какой-нибудь город, а в этот, населенный подобными людьми! И моим бедным родителям предстоит проделать немалый путь, чтобы впервые послушать мое исполнение! Думаете, моя задача становится легче от того, что я вынужден доверить мать и отца попечению людей, подобных вам, и вам, и вам?

– Мистер Райдер, мистер Райдер… – Женщина, стоявшая сзади, с прежней настойчивостью тянула меня за рукав, и я увидел, что это не кто иная, как мисс Коллинз. Мой запал сразу иссяк, и я невольно последовал за мисс Коллинз прочь.

– А, мисс Коллинз! – произнес я, немного смутившись. – Добрый вечер.

– Знаете, мистер Райдер, – проговорила мисс Коллинз, продолжая увлекать меня за собой, – должна признаться, я искренне удивлена. Удивлена этим всеобщим заблуждением. Только что одна приятельница сказала мне, что об этом судачит весь город. Судачит самым доброжелательным образом, заверила она. Но я, ей-богу, не понимаю, из-за чего весь этот шум. Лишь потому, что я пошла сегодня в зоопарк! В самом деле не понимаю. Я всего лишь сдалась на уговоры: все вокруг твердили, что Лео должен быть в хорошей форме завтра вечером – это в общих интересах. И я согласилась там быть, только и всего. Говоря начистоту, я собиралась немного подбодрить Лео – сейчас, когда он уже так долго воздерживается от спиртного. Нечестно было бы делать вид, будто я этого не замечаю. Заверяю вас, мистер Райдер, если бы в последние двадцать лет столь продолжительный период трезвости случился раньше, я бы поступила точно так же, как нынче. Все дело в том, что прежде ничего подобного не бывало. Поэтому не вижу ничего особенного в том, что явилась сегодня в зоопарк.

Мисс Коллинз оставила в покое мой рукав, но взяла меня под руку, и мы начали медленно прогуливаться среди толпы.

– Не сомневаюсь, мисс Коллинз, что это так, – проговорил я. – И позвольте вас уверить, когда я только что к вам присоединился, у меня не было ни малейшего намерения затрагивать тему ваших взаимоотношений с мистером Бродским. В отличие от подавляющего большинства здешних горожан, я нисколько не стремлюсь вмешиваться в ваши личные дела.

– Как мило с вашей стороны, мистер Райдер. Но в любом случае, как я уже сказала, зря все придают такое значение нашей сегодняшней встрече с Лео. Узнай люди правду, они были бы разочарованы. Ничего особенного не случилось, просто Лео подошел ко мне и сказал: «Ты сегодня прекрасно выглядишь». Как раз то, чего можно ждать от Лео, протрезвевшего после двадцатилетнего запоя. Только и всего. Конечно, я его поблагодарила и ответила, что он выглядит лучше, чем в недавние времена. Он опустил взгляд на свои ботинки – не припомню, чтобы такая манера была у него раньше. В те дни робость была ему несвойственна. Да, я заметила, прежнего пыла в нем уже нет. Но появилось нечто новое, и ко всему прочему уравновешенность. Да, он стоял так и глядел на свои ботинки, а чуть позади маячили мистер фон Винтерштейн и другие джентльмены; они смотрели в сторону, притворяясь, будто забыли о нас. Я сделала какое-то замечание относительно погоды; Лео поднял глаза и сказал: «Да, деревья выглядят роскошно». Потом он начал рассказывать, какие из увиденных животных ему понравились. Ясно было, что он не присматривался, потому что сказал: «Мне нравятся все. Слон, крокодил, шимпанзе». Ну ладно, клетки с обезьянами расположены поблизости и могли оказаться у них на пути, но слона и крокодила он видеть не мог – и я так Лео и сказала. Но Лео отмел это замечание в сторону, словно оно не относилось к делу. Потом он, казалось, слегка испугался. Может быть, оттого, что мистер фон Винтерштейн подошел к нам чуть ближе. Видите ли, сначала мы договаривались, что я скажу Лео два-три слова, не больше. Мистер фон Винтерштейн меня заверил, что через минуту или около того прервет наш разговор. Таково было мое условие, но когда разговор начался, досадно стало обрывать его так скоро. Я и сама вздрагивала при виде мистера фон Винтерштейна, подобравшегося к нам совсем близко. Как бы то ни было, Лео понимал, что времени у нас немного, и сразу приступил к делу. Он заявил: «Может, нам попытаться снова? Жить вместе. Еще не поздно». Вы должны признать, мистер Райдер, что при всем недостатке времени это было чересчур смелое предложение – после стольких лет! Я ответила просто: «Что бы мы делали вдвоем? У нас, наверное, не осталось никаких общих интересов». На несколько секунд Лео лишился дара речи, словно никогда прежде не задавал себе такого вопроса. Потом указал на клетку перед нами и произнес: «Мы можем завести себе зверушку. Будем вместе ее любить и заботиться о ней. Может быть, прежде нам как раз этого не хватало». Я не знала, что ответить; мы стояли так, и мистер фон Винтерштейн шагнул было к нам, но по дороге, видно, рассмотрел нас получше и передумал: повернул назад и вступил в беседу с мистером фон Брауном. Затем Лео поднял в воздух палец (этот жест я помню у него с давних пор), поднял палец и проговорил: «У меня была собака, как ты знаешь, но вчера она умерла. От собаки толку мало. Мы выберем зверушку, которая живет долго. Двадцать, двадцать пять лет. В этом случае, если мы будем хорошо за ней ухаживать, мы умрем раньше и нам не придется ее оплакивать. Детей у нас нет, так что заведем зверушку». На что я ответила: «Ты плохо продумал эту идею. Наша любимая зверушка может нас обоих пережить, но непохоже, что мы оба умрем в одно и то же время. Тебе не придется оплакивать зверушку – но, может статься, придется оплакивать меня». На это он тут же возразил: «Это лучше, чем умереть в одиночестве и не быть оплаканным никем». «Я этого не боюсь», – ответила я. Я напомнила, что за долгие годы помогла очень многим горожанам – и когда умру, недостатка в скорбящих не будет. На что Лео отозвался: «Заранее не предскажешь. Быть может, у меня теперь дела пойдут хорошо. И на мои похороны тоже соберется множество людей. Даже сотни». Потом он добавил: «Но что толку, если никому из них я не буду по-настоящему дорог? Я обменял бы их всех на одного, кого я любил и кто любил меня». Должна признаться, мистер Райдер, от этого разговора мне сделалось немного грустно и я больше не находила слов. Далее Лео произнес: «Если бы мы тогда Завели детей, сколько бы им было сейчас? Они бы уже стали красавцами». Как будто маленькие дети красивыми не бывают. Он повторил: «У нас нет детей. Так что заведем зверушку». Когда он это сказал, я, признаться, смутилась и взглянула через его плечо на мистера фон Винтерштейна, и тот немедленно приблизился к нам с каким-то шутливым замечанием, и все кончилось. В нашем разговоре была поставлена точка.

Мы по-прежнему медленно обходили комнату, держась за руки. Минуту я обдумывал слова мисс Коллинз. Потом сказал:

– Я только что вспоминал, мисс Коллинз: в последний раз, когда мы встречались, вы были так любезны, что пригласили меня к себе, дабы обсудить мои проблемы. Забавно распорядилась судьба: теперь, кажется, много важнее поговорить о том решении, которое должны принять вы и которое определит вашу жизнь. Хотелось бы знать, что вы изберете. Если мне позволено так выразиться, вы стоите сейчас на перепутье.

Мисс Коллинз рассмеялась:

– О Боже, мистер Райдер, для перепутий я уже слишком стара. Да и Лео припозднился: время для таких предложений давно прошло. Вот если б этот разговор состоялся лет семь или восемь назад… – Она вздохнула, и на мгновение лицо ее затуманила глубокая печаль. Затем на нем появилась прежняя милая улыбка. – Едва ли стоит в этом возрасте начинать новую жизнь – с новыми надеждами, страхами и мечтами. Да-да, вы торопитесь сказать, что я еще не так стара, что жизнь не прожита до конца, – ценю ваши добрые намерения. Но истина в том, что время упущено, и ныне… скажем так: стоит ли ныне осложнять свое существование? А, Мазурский! Всегда, как магнитом, притягивает взгляд! – Она указала на терракотовую статуэтку кошки на подставке, мимо которой мы проходили. – Нет, Лео уже и так стал причиной слишком многих трудностей. С тех пор я и устроила для себя совершенно иную жизнь – и если вы спросите обитателей этого города, большинство из них, надеюсь, скажет, что совсем неплохую. В нынешний трудный период я многим из них оказала существенную помощь. Конечно, мои успехи не идут ни в какое сравнение с вашими, мистер Райдер. И все же, оглядываясь назад, я испытываю определенное удовлетворение. Да, в общем и целом, я могу гордиться своей новой жизнью после Лео – и мне ничуть не хочется что-либо менять.

– Однако, мисс Коллинз, вам по меньшей мере нужно было бы тщательно обдумать создавшуюся ситуацию. Мне непонятно, почему вы не считаете достойной наградой за ваши труды возможность разделить закат своих дней с человеком – простите, с тем человеком, которого вы, по всей видимости, все еще любите. Я говорю так потому, что иначе бы вы, вероятно, не прожили здесь, в городе, все эти годы. По какой иной причине вы ни разу не задумались о повторном браке?

– О, я задумывалась о повторном браке, мистер Райдер. И у меня было не менее трех кандидатур. Но это были… не те люди. Возможно, в ваших словах что-то есть. Лео был рядом, и это мешало мне проникнуться чувствами к другим. Так или иначе, я говорю о далеком прошлом. Ваш вопрос – и он, вероятно, вполне резонен – заключается в том, почему бы остаток жизни мне не прожить с Лео? Хорошо, давайте порассуждаем. В настоящую минуту Лео трезв и тих. Надолго ли такое положение сохранится? Возможно, надолго. Вероятность есть, допускаю. Особенно если он завоюет признание, вновь сделается заметной персоной, чье положение ко многому обязывает. Но если я соглашусь к нему вернуться, все пойдет иначе. В скором времени он решит разрушить все, что построил, как это уже бывало в прошлом. И что тогда станется со всеми? Что станется с городом? Знаете, мистер Райдер, я склонна думать, что просто обязана отвергнуть его предложение: таков мой долг перед обществом.

– Простите, мисс Коллинз, но мне никак не отделаться от ощущения, что ваши аргументы не столь уж убедительны для вас же самой. Что в глубине души вы только и ждали возобновления прежней жизни – жизни с мистером Бродским. А все ваши труды (за которые, не сомневаюсь, горожане будут вечно вам благодарны) служили только тому, чтобы скрасить дни ожидания.

Мисс Коллинз наклонила голову и со слегка удивленной улыбкой стала обдумывать мои слова.

– Быть может, мистер Райдер, – сказала она, помолчав. – Доля истины в том, что вы говорите, имеется. Быть может, я недооценивала того, как быстро утекает время. Лишь совсем недавно – собственно, в прошлом году – меня поразила мысль, как стремительно оно мчится. О том, что мы оба стареем и вернуть прошлое нельзя. Да, вы, должно быть, правы. Когда я оставила Лео, я не думала, что это навсегда. Однако справедливо ли ваше утверждение, что я ждала? Не знаю. Я жила сегодняшним днем. И теперь обнаруживаю, что время ушло. Но, оглядываясь на свою жизнь, устроенную собственными руками, я вижу, что она была не так уж плоха. Мне хотелось бы продолжать в том же духе до самого конца. Ради чего мне связываться с Лео и его зверушкой? Неприятностей не оберешься.

Я собирался вновь, наиболее деликатным образом, высказать сомнение в том, что она сама верит в сказанное, но рядом со мной оказался Борис.

– Нам нужно собираться, – сообщил он. – Мама начинает нервничать.

Я посмотрел туда, куда он указывал. Софи стояла всего в нескольких шагах от места, где я ее покинул, совершенно одна, без собеседников. По ее лицу блуждала слабая улыбка, ни к кому не обращенная, поскольку рядом никого не было. Ссутулившись, она разглядывала, кажется, во что обуты гости, группой стоявшие поблизости.

Ситуация представлялась безнадежной. Возненавидев скопом всех присутствующих, я сказал Борису:

– Да, ты прав. Нам лучше уехать. Приведи мать. Мы постараемся выскользнуть незаметно. Явившись сюда, мы уже выполнили свой долг. Оснований для жалоб нет.

С прошлого вечера я запомнил, что дом примыкает к отелю. Когда Борис скрылся в толпе, я стал рассматривать ряд дверей, пытаясь определить, которая из них привела вчера нас со Штефаном Хоффманом в коридор отеля. Но в тот же миг мисс Коллинз, которая не отпускала моей руки, заговорила:

– Если быть до конца честной, тогда я, пожалуй, с вами соглашусь. Да, в самые безрассудные минуты своей жизни я действительно об этом мечтала.

– О чем, мисс Коллинз?

– Обо всем. Обо всем, что происходит сейчас. О том, чтобы Лео взял себя в руки и нашел в этом городе достойное себе применение. Что все снова будет прекрасно – и эти жуткие годы навсегда останутся позади. Да, согласна, мистер Райдер. Легко быть мудрой и уравновешенной среди бела дня. Но ночью – дело другое. Как часто в эти годы я пробуждалась среди ночи, в темноте, и лежала без сна, думая о подобном развитии событий. Но сейчас, когда фантазии начали претворяться в действительность, я теряюсь в сомнениях. Да и по-настоящему ничего еще не ясно. Конечно, Лео вполне мог бы найти себе занятие, прежде у него был огромный талант, вряд ли он его потерял целиком. Надо признать: раньше ему было не развернуться, да и случай не выпадал. Но что касается нас двоих – уже поздно. Что бы он там ни говорил, время, в самом деле, упущено.

– Мисс Коллинз, я с удовольствием обсудил бы с вами это. Но сейчас, к сожалению, мне нужно идти.

Я видел, что Софи с Борисом пересекают комнату и приближаются ко мне. Отняв у мисс Коллинз свою руку, я снова осмотрел двери и отступил назад, чтобы заглянуть за поворот. Все двери казались мне смутно знакомыми, но ни в одной я не был полностью уверен. Я хотел было обратиться к кому-нибудь за советом, но решил этого не делать, дабы не привлекать внимания к нашему раннему уходу.

Озадаченный, я повел Софи и Бориса к дверям. Почему-то мне вспомнилась сцена, кочующая из фильма в фильм: персонаж, желающий эффектно покинуть помещение, распахивает не ту дверь – и вступает в стенной шкаф. Правда, мною руководили противоположные намерения: я хотел удалиться как можно более незаметно, чтобы потом, обсуждая этот вечер, никто не мог в точности припомнить, в какой момент мы исчезли. Однако и мне было в равной мере важно избежать подобного афронта.

В конце концов я выбрал центральную дверь – просто потому, что она была самой внушительной. Ее фланкировали каменные колонны, глубоко утопленные панели были украшены перламутровыми инкрустациями. Перед колоннами, неподвижно как часовые, стояли служители в униформе. Я сообразил, что столь роскошная дверь если и не приведет нас прямиком в отель, то по крайней мере откроет путь в какие-то основные помещения, где мы, вдали от любопытных глаз, как-нибудь сориентируемся.

Сделав Софи и Борису знак следовать за мной, я потихоньку двинулся к двери, коротко кивнул одному из служителей, словно говоря: «Стойте спокойно – я знаю, что делаю», и потянул ручку. К моему ужасу, произошло именно то, чего я больше всего опасался: за дверью находился чулан для швабр, к тому же еще и переполненный. На мраморный пол со стуком вывалилось несколько швабр, во все стороны полетела темная пыль. Заглянув в чулан, я увидел беспорядочную кучу ведер, замасленного тряпья и аэрозольных баллончиков.

– Простите, – шепнул я ближайшему служителю, который поспешил подобрать швабры; и, в сопровождении осуждающих взглядов, скользнул к соседней двери.

Боясь повторить свою ошибку, я взялся за дверь с осторожностью. Чувствуя спиной множество взглядов и слыша нарастающий шум и восклицания над самым ухом: «Боже, да это мистер Райдер, не правда ли?», я все же не поддавался панике: приоткрывал дверь постепенно, дюйм за дюймом, поминутно заглядывая в щель, дабы оттуда ничего не вывалилось. Лишь удостоверившись с облегчением, что дверь ведет в коридор, я быстро шагнул туда и настойчивым жестом поманил за собой Софи и Бориса.


предыдущая глава | Безутешные | cледующая глава