home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1

Темнокожий орк Тальда всегда почему-то спорил с франкенштейном, который сидел на козлах кареты и правил лошадьми. Как это, собственно, происходило, Оле-Лех не понимал, вроде бы все было тихо, но иногда Тальда начинал раздражаться, а потом, высунувшись в окошко, орал на возницу, пробуя перекричать ветер, что бил ему в лицо. Крики его почти всегда бывали об одном – нужно ехать медленнее, а то недолго и в пропасть угодить или о скалы разбиться, что возвышались по бокам этой узенькой и петлистой дороги, по которой они спускались в Нижний мир, или вовсе следовало остановиться, чтобы Тальда мог отползти в кустики, где его выворачивало наизнанку.

Оказалось, что оруженосец и слуга Оле-Леха Покрова плохо переносит рывки и скорость, с какой летели черные кони Госпожи. Он даже пробовал жаловаться Оле-Леху, конечно, в своей угрюмой манере:

– Дурень этот возница, сахиб, он и до Нижнего мира не довезет нас в целости.

И Оле-Лех тогда отзывался, поглядывая на Тальду с разражением:

– Что тебе не нравится? По-моему, быстро, хорошо и удобно.

– В том и штука, что быстрее не бывает.

– Думаю, Сухром еще быстрее летит на своем корабле. Вот если бы нам корабль достался, хуже пришлось бы нам обоим, а так, как мы путешествуем, думаю… Заткнуться тебе следует.

Тальда затыкался, молчал час или два, а потом снова принимался кричать на возницу-франкенштейна:

– Ты, урод недоделанный, да есть ли у тебя хоть капля ума в башке? Ты же нас разобьешь по дури своей немереной!

Оле-Лех смотрел на это, смотрел, а потом как-то и спросил с интересом:

– Тальда, ты с ним разговариваешь, и он понимает тебя как-то… А как ты его понимаешь? – Он чуть помолчал. – Ты что же, его слышишь?

Негр-орк удивился свыше меры:

– Конечно, сахиб, он же почти все время орет на лошадей, и могу добавить, такого ругателя и в наших казармах не сыскать. Если бы ты позволил, я бы его поучил хорошим-то манерам, а то прямо неудобно, что он при тебе такие слова и выражения произносит.

– Как произносит? – снова спросил Оле-Лех вкрадчиво, потому что Тальда смотрел на него подозрительно. – Вот я ничегошеньки не слышу, лишь стук копыт, всхрапы коней и скрип нашей замечательной кареты.

– Слышать его ты должен, он же орет без умолку… Только ему ты почему-то не велишь заткнуться.

Ехали они замечательно быстро, даже тот момент, когда оказались в Нижнем мире, Оле-Лех пропустил, спал вероятно. А может, просто засмотрелся на медальоны. Он ведь не знал, как они будут действовать, вот и приглядывался к ним. Долго смотрел, несколько дней, а как-то поутру, ранним рассветом, когда лишь верхушки леса, через который они скакали, позолотило встающее солнце, посмотрел он в окно, раздернув плотные и темные шторки, и оказалось, что они уже несомненно в мире смертных, а не во владениях Госпожи. Случилось это на четвертый день их поездки.

Утром этим случилось еще одно событие. Они остановились у очень чистенькой речки, звенящей на камнях перед полянкой, которая плавно спускалась от дороги. Тут франкенштейн-возница вдруг распряг лошадей, принялся их поить и даже стал обтирать. Оле-Лех вздумал было заставить Тальду помогать вознице, но орк посмотрел на рыцаря, словно бы тот на его глазах стал каким-то полоумным.

– И не проси, сахиб, и не приказывай… Я к ним и на двадцать шагов сейчас не подойду, пока они распряжены. Ты сам посмотри, вот и франкенштейн наш орет, чтобы я от них подальше держался.

– Он же молчит, как колода, – не понял его рыцарь. – Даже в нашу сторону не смотрит… Или ты дурачить меня вздумал?

– Еще как смотрит, – бурнул оруженосец и отправился к краю поляны чуть выше по течению воды набрать в бурдюки и подсобрать хвороста, чтобы чего-нибудь горячего на костре приготовить.

Оле-Лех опять прислушался, но все равно ничего не понял в этих беззвучных для него переговорах франкенштейна и слуги. А потом возница вдруг вскинулся, достал откуда-то небольшой, но очень тугой на вид арбалет, достал три болта, каждым из которых без труда можно было пробить грудной доспех, и отправился в лес за речку.

Отсутствовал он долго, не менее часа, зато когда появился, то тащил без видимого затруднения на плече небольшую лань, забитую одним из этих болтов в грудь, причем стрела вошла через ее мясо и кости почти до оперения. Возница все так же молча вырезал из своей добычи арбалетный болт, отрубил заднюю ногу лани для рыцаря с оруженосцем, а потом стал разделывать остатки тушки. Вот тогда-то Оле-Лех, кажется, и пожалел, что у Тальды уже получилась какая-то каша и они съели весь котелок на двоих. Потому что смотреть на это было… непросто.

Сначала франкенштейн рассек брюхо лани и вывалил внутренности перед конями. Все четыре черных, как смоль, коня тут же принялись драться за угощение. А затем возница и остальную часть тушки разделал, отдавая коням здоровенные куски, сочащиеся еще теплой кровью, с костями, которые кони тоже с хрустом перемалывали с удовольствием. И не относительно хрупкие ребра или хрящики у позвоночника они сгрызли, а все кости, даже те, что были у лани в ногах, самые прочные и крупные. Для себя франкенштейн тоже, не слишком пользуясь ножом, оторвал голову с еще раскрытыми глазами лани и принялся ее обгладывать, с шумом высасывая мозг, язык и прочие… лакомства. Запил он этот завтрак кровью, которую вычерпывал из распотрошенной животины своими огромными ладонями, с урчанием слизывая пунцовые капли с пальцев.

Оле-Лех засмотрелся на это… пиршество, затем его передернуло, и он почти пожаловался Тальде:

– Чувствую, волки нам не страшны, с такими-то конями.

– Волков поблизости нет, сахиб, разбежались они. У них же нюх, они сразу сообразили, чем эти лошадки кормятся, – рассеянно отозвался слуга.

Он тоже был занят делом, пробовал по-быстрому поджарить доставшуюся им свежатину на огне, поливая ее для вкуса каким-то плотным и темным вином из фляги. Чтобы вино не попадало на угли, он подставлял снизу небольшую квадратную сковороду. Но она раскалилась на огне, и бережливость слуги стала зряшной, потому что вино на этой сковороде кипело и пропадало так же верно, как если бы падало в угли. В общем, ему было не до Оле-Леха, и тот это в общем-то понимал.

А потом, когда и мясо толком не поджарилось, и кони насытились убоиной, и франкенштейн как-то странно стал поглядывать на огонь, а может, и на ту ланью ногу, что он отдал Оле-Леху с Тальдой, оруженосец поднял голову, оглянулся на возницу с заметной опаской и сказал негромко, вот только шепот у него все равно разнесся чуть не на всю поляну:

– Господин мой, он просит хотя бы кружку вина для сытости. А еще твердит, что и его коням хорошо бы поднести по кружке бренди. Он его как-то чувствует в наших бочонках… Разреши?

– Только сам больше половины кружки не пей и этому… другу своему полумертвому тоже больше кружки не давай. Не ровен час, опьянеет и впрямь опрокинет в канаву.

– Тише, сахиб, он же все понимает, вдруг обидится? Это ты для меня – господин, а для него – не очень-то.

– Как так? – не понял Оле-Лех, пробуя с трудом прожевать полусырое мясо. – Он – слуга, слушаться должен.

– Он и слушается, но лишь… Пока все спокойно и тихо. А если разозлится – даже не знаю, на что и способен.

– Ладно, иди налей ему и коням, – разрешил рыцарь и попробовал все же дожарить мясо, пока слуга выполнял просьбу возницы.

После бренди кони повеселели, напились еще воды из речки, и, как только Оле-Лех понял, что больше не сумеет проглотить ни кусочка этой обугленной и не очень-то съедобной свежатины, они снова тронулись в путь. И кони опять понеслись, даже страшно становилось.

Оле-Лех никогда прежде не бывал в Нижнем мире и с интересом ждал, когда же появятся первые жители этих краев, думал, что они как-либо должны отличаться от тех вилланов, которых он привык видеть во владениях Госпожи. Еще он рассчитывал, что путешествовать можно будет удобнее, когда они попадут в обжитые места, ведь есть же у смертных по дорогам трактиры, где можно выспаться, не раскачиваясь в этой карете, как ядрышко в ореховой скорлупе, а на кровати, даже на простынях и под одеялом… И кормиться можно будет не сухой рыбой и сухарями, а нормально приготовленными блюдами.

Но и этот момент он пропустил или почти не обратил на первые трактиры и даже поселения никакого внимания, потому что… Это получилось для него внезапно, он смотрел на ветви деревьев и кустов, мелькающие за окном, пробитые низкими, чуть ли не пологими лучами солнца, как вдруг заметил, что слышит звук, странную ноту, словно бы кто-то очень далеко на лютне тронул струну… Звук был постоянным, не таким, что бывает у музыкантов, которые выдерживают мелодию или хотя бы ритм. Эта нота звучала и звучала постоянно, медленно набирая силу, становясь неслышной лишь временами, когда рыцарь как-либо отвлекался от нее.

Зато потом она снова проявлялась, и тогда Оле-Леху становилось ясно, что она и не затихала, что он слышал ее и прежде, а потом он стал чувствовать ее уже все время. Он зажимал уши, чтобы она не гудела так упорно у него в голове, но это было бесполезно. И уже через пару часов он понял, что если не придумает, как избавиться от этого звука хотя бы на несколько минут, то может повредиться в рассудке…

И когда это стало совсем невыносимо, дорога вдруг сделала поворот, резкий, так что и возница едва справился с ним, хотя в какой-то момент они ехали, кажется, на двух колесах – так накренилась карета, рыцарь неожиданно понял, что больше не слышит этот звук. Да, он его определенно не слышал… И это было чудесно. Хотя при том он почему-то знал, что нужно было бы ехать именно туда, откуда этот звук приходит, вернее, призывает его к себе, может быть, за сотню лиг, указывая единственно верное место, в которое ему и следовало бы попасть.

Лесистые дороги сделались чуть более наезженными, на них стали появляться и путники, и даже телеги, в которых крестьяне везли какую-то свою нехитрую поклажу. Зато и стражников на дорогах стало немало, особенно в узких местах, где плату за проезд удобнее взимать, разумеется, в казну какого-нибудь из здешних барончиков. Это было нормально и вполне увязывалось с представлениями Оле-Леха об этом мире.

Иногда карету видели и пробовали пару раз остановить. А иногда не видели, она летела вперед, ночь и день, без остановки, так что Тальде, а потом и рыцарю приходилось малую нужду справлять, выждав отрезок ровной дороги и вывесившись из дверцы, стоя на приступочке и удерживаясь за поручень, вколоченный, возможно, в борт экипажа именно с этой целью.

В том случае, если их пытались остановить, возница хлопал бичом, кони припускали еще пуще, и тогда экипаж просто пробивал себе дорогу через стражников, по дури заступивших путь, или через другие повозки, скопившиеся впереди, разнося их в щепы. При этом, конечно, удар внутри кареты ощущался так, что Тальда долго потом икал, сжимая свой живот черными руками. Но чрезмерно ругаться на возницу и на способность их экипажа пробивать себе путь все же не решался.

А потом однажды, опять ночью, наступило что-то странное. То есть еще в темноте, едва нарушаемой единственным огоньком, возможно факелом на стене далекого замка, Оле-Лех заметил, что свет этот изливается в мир с трудноуловимой, но все же заметной голубизной. Он даже подумал, что у него со зрением что-то приключилось, хотя это было в высшей степени странно – у эльфов, как известно, зрение до самых почтенных лет остается изумительно острым, точным и надежным. Чтобы эльф хоть немного утратил способность видеть самые малые звезды над головой или просто переставал воспринимать цвета мира – такое и вообразить невозможно. И все же с рыцарем это случилось.

Оле-Лех разбудил Тальду, заставил и его посмотреть на далекий огонь, и тот признался, что видит, на что указывает ему господин, с необычным голубым отсветом. Поутру все окончательно стало понятно.

Все было в этом мире синим, голубым или хотя бы белесо-лазурным. Конечно, за этой вот голубизной угадывались какие-то краски, нормальные цвета мира, какие и полагались окружающему, то есть зеленый, коричневый, красный, желтоватый… Но им, будто бы свету из-под толщи воды, приходилось прорываться через эту нестерпимую и довольно быстро приевшуюся путешественникам синь.

Оле-Лех догадался и вытащил из внутреннего кармана камзола мешочек с медальонами. Оказалось, что голубой медальон светится гораздо ярче остальных, он просто переливался теперь такими отсветами, играл такими бликами, что стало понятно – они оказались в землях Роша Скрижали, где главным цветом искр, устроившихся в смертных, была именно голубизна.

А потом снова появился звук. Но теперь, к величайшему облегчению Оле-Леха, он не раздражал, как прежде, его можно было не замечать. И он теперь не гудел набатным тоном, едва ли не сводя с ума, а просто разливался над этими лесами, над редкими деревушками, над дорогой, по которой они неслись, кажется, почти в правильном направлении, именно туда, куда и нужно было, – на этот звук.

К исходу восьмого дня пути возница стал проявлять беспокойство. Он несколько раз оборачивался и начинал колотить в переднюю стенку кареты, чего-то требуя. Рыцарь, конечно, приказал, чтобы Тальда прислушался к его беззвучным воплям и объяснил, чего же франкенштейн хочет. Но сколько оруженосец и слуга ни делал задумчивое лицо, сколько ни высовывался, чтобы хоть чуть взглянуть на возницу, так ничего и не понял. Зато едва солнышко стало закатываться за верхушки деревьев, карета поехала медленнее, не шагом, конечно, как полагалось бы почтенному и торжественному экипажу, но все же стук их колес сделался не таким быстрым и резким. Пассажиров теперь и качало на поворотах лесной дороги несильно, они почти не стукались об стенки своей коробочки на колесах. Стало понятно, что кони или устали, или снова проголодались, а может, им необходимо было хоть немного поспать.

Дорога снова шла через темный, высокий и, пожалуй, мрачноватый лес. Деревья тут росли плотно и вздымались так высоко, как если бы путники пробирались по узкому ущелью. Все дело было, конечно, в том, что в отличие от каменных ущелий ветви деревьев тут смыкались не только по бокам, но и сверху, над ними, образуя коридор, в котором карета едва протискивалась вперед. Не раз и не два их в этой пусть и сравнительно неспешной скачке так колотило ветками, что оба пассажира невольно оглядывались на этот стук с опаской. Пожалуй, когда они крушили в своем неостановимом беге крестьянские телеги и распугивали лошадей, в них впряженных, или опрокидывали стражников, и то удар получался более терпимым.

– Ты вот что, – сказал рыцарь слуге, – ты скажи франкенштейну, что нужно найти ночлег. – Он зевнул и потянулся, чтобы размять затекающее от вынужденной малоподвижности тело. – Давай для разнообразия остановимся в трактире каком-нибудь или хотя бы в корчме… В первой, какая только попадется по дороге, лишь бы нас накормили.

– Тут места, сахиб, уж больно неказистые, – буркнул Тальда.

– Не спорь, ты делай, что велено.

Тальда высунулся, и его сразу же стукнула по роже одна из веток, из рассеченной губы потекла кровь. Он зажал ее, и – вот ведь франкенштейновское отродье – возница почувствовал запах крови, обернулся, придерживая свой капюшон, который он, оказывается, натянул плотнее на голову, и тогда-то Тальда объяснил ему, что нужно делать. Зато, когда слуга снова уселся напротив рыцаря, оказалось, что франкенштейн не возражает против остановки.

– Он остановится, – сказал оруженосец. – Он сказал, что проголодался и хочет… размяться. Надо же, – удивился темнокожий орк, – а я думал, он вовсе бесчувственный.

– Он же жрал ту лань на поляне, – напомнил ему Оле-Лех.

– Это не значит, что он голодал, – махнул рукой Тальда. – Может, он просто за компанию со своими лошадьми?

Спустя какое-то время они выехали на довольно широкий участок дороги, и самое главное – в сторонке, через полянку, стоял самый настоящий постоялый двор, с таверной и большой конюшней. Это был, конечно, лесной двор, с глухим забором, закрывающим его со всех сторон, и забор этот был не хуже, чем у иного форта, – срубленный из бревен, заостренных вверху. Но перед ним горел факел на шесте, в нескольких шагах от ворот, через которые можно было к основным строениям подъехать. А еще на том же шесте, прямо под факелом, на специально вынесенной к дороге, словно рука, горизонтальной палке болталась деревянная вывеска с изображением какого-то зверя. Карета остановилась, Тальда прислушался.

– Он просит тебя выйти, сахиб, говорит, если тебе тут понравится, то можно и свернуть.

Рыцарь с удовольствием выкатился из кареты и посмотрел на таверну. Она была живой, за частоколом угадывалась жизнь, кто-то кричал не вполне трезвым голосом, требуя к себе какую-то животину, коня или корову, а возможно, что и собаку. Ветви недалеких от частокола деревьев казались голубовато-светлыми, а через полянку от дороги к трактиру вела дорожка, достаточно широкая, чтобы по ней проезжали телеги. Значит, и карета тут могла проехать.

– Сворачиваем, – решил рыцарь, – похоже, что спать сегодня будем в кровати.

Так и сделали. В ворота, впрочем, стучать пришлось долго, но их все же впустили. Хозяин оказался похож на древесного тролля или лесного дикаря, лесовика, как их иногда называли, был он такой же волосатый, и, хотя на нем болтались порты и даже рубаха, под тканью угадывалась густая шерсть, как на медведе.

Он хмуро осмотрел карету, потом покосился на франкенштейна на козлах, на коней, взглянул на Оле-Леха в упор и произнес с таким диким и непривычным выговором, что его едва можно было понять:

– Не-а, господчик, таких бла-ародных тута не быват. Тебе надоть иначе, господчик.

– Что значит – не бывает? – не понял его рыцарь.

– Счас кликну, у меня, на твою везуху, сегодня один из егерей нашего бла-адетеля пропивается. Счас скажу, он тебя с твоими коньми и кареткой в замок отведет, тут близехонько, чрез две мили уж будешь. Там тебе и стол, и кров по твоему бла-ародству подадут.

Оле-Лех нахмурился, обернулся к Тальде, который, казалось, лучше понимал, что происходит. Оруженосец кивнул, выступил вперед и коротко приказал тавернщику:

– Зови егеря, быстро. – И повернулся к рыцарю. – Кажется, нам свезло, сахиб, и впрямь сегодня будем в замке ночевать. А две мили – это не крюк, чтобы хорошенько выспаться.


предыдущая глава | Магия Неведомого | cледующая глава