home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



5. Американский аспект

Безусловно, картина «детанта» 70-х гг. останется и неясной, и незавершенной, если мы не коснемся — хотя бы поверхностно — роли США в этой игре. А понять эту роль невозможно без самого общего представления об американской политической культуре и психологической атмосфере, господствовавших в то время. Должен оговориться, что могу оказаться сильно необъективным: я не люблю Америку, невзлюбил ее с самой первой минуты, как там оказался. Достаточно было мне на первом же своем выступлении в одном из университетов, в феврале 1977 года, увидеть эти вечно открытые (или жующие) рты, эти не замутненные никакой мыслью, сияющие идиотским энтузиазмом глаза, как я понял, что объяснить этим людям мне никогда и ничего не удастся. Да и не только мне, но, видимо, и никому, кто будет апеллировать к логике, разуму, рассудку — словом, к отделам мозга, расположенным выше мозжечка.

Впоследствии, проживши там несколько лет, я лишь уточнил и дополнил это свое первое наблюдение, но не опроверг. Напротив, уезжая, наконец, из Америки, я объяснял знакомым, что постоянно чувствовал себя весьма поднаторевшим в здешней жизни. А это, как ни странно, создает дополнительную нагрузку на нервы, как если бы вам пришлось жить в интернате для умственно отсталых подростков.

Как ни странно, видимо, надо пожить там, чтобы почувствовать Европу, европейскую культуру как некую отдельную и единую сущность. Обыкновенно, живя в Европе, мы этого не ощущаем, не замечая ничего общего между французами и англичанами, итальянцами и немцами; оказавшись же в Америке — и китайцу рад, и с японцем находишь больше общего, чем с местным продуктом. И дело тут вовсе не в том, что, как принято говорить, американцы — молодая нация, не накопившая еще своей культуры: думаю, они ее не накопят и через тысячу лет. Ибо заняты отнюдь не этим, а тем, что определено в их конституции странным выражением «pursuit of happiness». Даже перевести адекватно это выражение я не берусь. Во всяком случае, по-русски «погоня за счастьем» звучит слишком издевательски, предполагая полную тщету такого занятия, и уж никак не годится для конституционного права. Точно так же можно было бы торжественно записать в конституцию священное право человека считать себя чайником.

Между тем, именно этой бессмысленной «погоней» за призраком счастья и занята вечно молодая американская нация. Циничная Европа еще в римские времена постигла, что omnia mea mecum porto, что от себя самих не убежать, а улучшить свой жребий можно лишь упорным трудом. Но ведь ровно те и побежали в Новый Свет, кто в это не поверил, кто винил старушку Европу в своих неудачах. Удивляться ли теперь, что их потомки свято верят в «американскую мечту», т. е. в то, что человек может начать свою жизнь сначала, с нуля, точно перевернув страницу. А посему, коли полного счастья не наступает, собирай пожитки, седлай коня и — «скачи, парень, на Запад!» Средняя американская семья живет на одном месте не более пяти лет. Какое уж там «накопление культуры», если прошлое в Америке — это две недели назад, а пять лет назад — уже древность. Каждые пять лет Америка заново открывает мир, жизнь, пол, религию — все это без малейшей связи с минувшими открытиями утекших пятилетий. Это зачарованная страна, где жизнь трехмерна, а о четвертом измерении не ведают, пребывая в состоянии перманентной амнезии. Такое ощущение, будто ваши шаги не вызывают эха, а тело не отбрасывает тени. И даже при неимоверном старании вы не можете ничего изменить или хотя бы оставить за собой след, словно всю жизнь шли по песку в полосе прибоя.

А коль скоро единственная цель жизни — погоня за счастьем, за успехом сейчас и любой ценой, то не может быть у человека никаких принципов или концепций: ведь все это существует только во времени. В самом деле, что есть репутация, если человек каждый день заново родится? Что есть концепция, если каждые пять лет мир изобретается заново? На человека, толкующего о концепциях и принципах, смотрят как на сумасшедшего. Нормально, хорошо, успешно быть «прагматиком», оппортунистом, конформистом.

Это и впрямь страна крайнего конформизма, даже стадности, управляемая постоянно возникающими эпидемиями явно истерической природы: то вдруг все начинают бегать (джоггинг), потому что это якобы полезно для здоровья. Неважно, что человек, придумавший эту моду, умер в 55 лет прямо во время очередной пробежки, — 40 миллионов американцев продолжают бегать, аж земля дрожит. Или вдруг соль объявляется источником всех болезней — и ни в одном американском ресторане соли не допросишься. Попробуй попроси — на тебя посмотрят, как на самоубийцу. Как раз, когда я уезжал, начиналась еще одна истерия — «развратные действия над детьми», некий современный вариант охоты на ведьм. Десятки учителей и воспитателей детских садов оказались под следствием; сотни детей были насильно отняты у родителей. Бред какой-то: взрослые люди, даже члены Конгресса, рыдая, публично рассказывали о том, как их якобы развращали в раннем детстве, в возрасте, о котором взрослый человек и помнить-то ничего не может. И никто не осмелился высмеять этот тошнотворный фарс. Я был просто счастлив, что уезжаю, что не буду вынужден находиться в этой стране, — уже одно пребывание там ощущалось как соучастие.

Не знаю, быть может в начале века Америка и была «страной свободы», но слушать сегодня эти слова без смеха невозможно. Трудно представить себе нацию, более порабощенную любой, самой идиотской модой, любой горсткой ничтожнейших шарлатанов, эту моду придумавших. В конечном итоге — своей погоней за успехом. Да ведь и успех, понимаемый столь трехмерно, вневременно, может быть лишь сугубо материальным, не выходящим за рамки известной русской присказки: «Лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным».

Но в то время как мы говорим это с иронией, для американцев ничего смешного тут нет: такова программа их жизни. Здоровье — самая большая их забота, скорее даже одержимость, доходящая до полного абсурда, как будто смерть — не неизбежный конец жизни человека, но лишь следствие его прегрешений: несоблюдения «правильной» диеты, упражнений и предписаний врача. А богатство — естественное мерило успеха, и тот, кто made it in America, «делает это в Америке» (тоже ведь выраженьице — made what? делает что?), тотчас же покупает себе лимузин в полтора квартала длиной, а если он made it big, «делает это с размахом», — то и целый небоскреб.

Американские масс-медиа, рассчитанные на самую низкопробную толпу, на чернь, сначала искусственно создают знаменитостей, раздувая их из ничего, а потом столь же искусственно их ниспровергают, раздувая — опять же из ничего — скандал. Все фальшиво, поддельно, пусто, зыбко, как мираж в пустыне, и ничего реального, подлинного, незыблемого, что осталось бы существовать, даже если на минуту закрыть глаза. Или выключить телевизор.

Удивляться ли, что при всей этой погоне за счастьем американцы в массе своей — люди глубоко несчастные, не удовлетворенные своей судьбой, часто осажденные проблемами, которые они сами же и создают, бесконечно «ищущие самих себя» и ничего не находящие. Отсюда и процветание всяческих «гуру», психоаналитиков, сект и прочих спасителей людей от самих себя, без которых не может обойтись, кажется, добрая треть американского населения. Порою создается впечатление, что американцы, будучи неспособны вынести бремя свободы, просто ищут, кому бы отдаться в рабство.

Словом, это антикультура, обезьянья цивилизация, которую никакая эволюция, никакое «накопление» в культуру не превратит. В особенности же еще и оттого, что в Америке практически не существует слоя населения, обыкновенно и накапливающего культуру, — интеллигенции, а то, что ее замещает, — intellectuals — есть одновременно самая безграмотная и самая омерзительная часть общества. Не берусь судить, что там было раньше (в конце концов, эта страна дала миру в прошлом немало выдающихся писателей и ученых), но то, что застал я, было ужасно. Мало того, что обозначенные выше особенности американской антикультуры присущи им в полной мере, а то и с избытком, но — помимо этих прелестей и уж совсем безо всякого оправдания американским «интеллектуалам» присущи все пороки европейской интеллигенции: крайняя самовлюбленность, вера в свою «просветительскую» миссию, в свое право на привилегированное, элитарное положение. И, конечно, левизна, причем самой что ни на есть примитивной разновидности. По крайней мере, у европейской интеллигенции за ее левизной, кроме своего «классового» интереса, стоят концепции с двухсотлетней историей общественных дебатов, революций и войн, а стало быть, с ними еще можно как-то спорить. У их американских коллег нет ничего, кроме голых эмоций, доходящих зато до истерики. Какие уж там дебаты, лишь бы глаза не выцарапали: они ведь всегда — голос совести, а значит, их оппонент по определению — враг народа. Они — сострадают, а вы — черствы и безжалостны. Только вот сострадают они почему-то весьма избирательно, отчего у них всегда, по меткому выражению Орвелла, некоторые животные равнее других.

Думаю, коммунистическая идеология никогда не смогла бы покорить США просто потому, что она слишком сложна, слишком концептуальна и предполагает хотя бы какое-то знание истории. Это болезнь культуры, интеллекта, а ни того, ни другого просто нет в необходимом количестве, чтобы вызвать эпидемию. (Зато, однажды установившись, тоталитарная система осталась бы там навеки в силу их чудовищного конформизма). Американская левизна, подстать американской субкультуре, трехмерна. Ввезенная, надо полагать, во времена французской революции, она так и осталась на уровне идей Просвещения, нисколько не обогатившись за двести лет. Американская «элита» все еще верит в миф о «благородном дикаре», о доброй природе человека, испорченной плохими институциями, исповедует какой-то совершенно допотопный эгалитаризм, но вряд ли один на тысячу может правильно сослаться на первоисточник. Будучи поклонниками социалистической утопии в самом общем, масонском варианте, они ничего не знают о последующем развитии социалистических идей, тем более об их крахе. Это какой-то заповедник имени Руссо, в том смысле, в каком Северная Корея — заповедник имени Сталина.

Опять-таки сказать, верят они в эти бредни или только прикидываются, столь же трудно, как сказать, верил ли Андропов в коммунизм. Исповедовать эту веру в сегодняшней Америке выгодно, а людям интеллектуальных профессий просто необходимо для успеха в карьере. Ибо, сколько бы ни прикидывались наши утописты бунтарями, оппозиционерами, защитниками народных интересов, они уже давно стали истеблишментом, имеющим больше власти, чем правительство. Общность интересов превратила их в лживую, наглую клику, вцепившуюся в свое положение и привилегии не хуже советской номенклатуры. И горе смельчаку, решившемуся отстаивать свое мнение вопреки воле этой интеллектуальной мафии.

Разумеется, говоря столь нелестные вещи об американском обществе, я вовсе не утверждаю, что таковы поголовно все американцы. Это достаточно большая страна с населением, весьма разнородным этнически, с большим количеством сравнительно недавних эмигрантов, сохранивших еще свою прошлую культуру. Да и среди коренных американцев можно найти иных людей. Более того, как мы увидим далее, именно в Америке отыскались те, кто смог организовать противостояние советскому влиянию в мире. Беда, однако, в том, что они сами находились как бы в осаде, на обочине общественной жизни, будучи разрозненным меньшинством, а основное стадо доминировало (и по сей день доминирует) в жизни США. Забавно, что европейские левые до сих пор не поняли, до какой степени их единомышленники подчинили себе Америку, и по инерции продолжают критиковать ее за то, чем она уже давно не является. В их воображении это все еще страна ковбоев, «сыщиков-и-воров», «крутых парней», палящих во все, что пошевелится, в то время как там еще с 60-х восторжествовали все их левые идейки в образовании, воспитании и социальном обеспечении, причем гораздо более, чем это удалось в старой консервативной Европе. Какие уж там «крутые парни», если выросшие с тех пор поколения оказались совершенно неспособны справляться со стрессом, с травматической ситуацией да и с самими собой без помощи психоаналитика. Даже смерть соседской собаки может вызвать у них нервное расстройство.

Все это представляло бы для нас лишь академический интерес, если бы США, в силу своих географических особенностей, не оказались «лидером свободного мира» в самый критический момент конфронтации с коммунизмом. И хотя начальный период «холодной войны» конца 40-х — начала 50-х Америка выдержала с честью (создание НАТО, блокада Берлина, война в Корее и т. д.) к концу 60-х она уже трещала по всем швам.

Конечно, и в 40-х и в 50-х американские «интеллектуалы» были левыми, а значительная их часть была даже настроена прокоммунистически (хотя им еще не удалось тогда настолько подчинить себе все общество, как это случилось потом). Недавно вышедшая книга мемуаров главного сталинского убийцы и обер-шпиона генерала Судоплатова, вызвавшая бурю негодования американского истеблишмента, иллюстрирует это вполне убедительно. Поражают в ней даже не столько имена знаменитых физиков — Оппенгеймера, Ферми, Сцилларда и др., вполне добровольно делившихся ядерными секретами со Сталиным, но, скорее, та легкость, с которой советская разведка могла оперировать в кругах американских левых. Агентов среди них отбирали, а не отыскивали.

Что же до самих физиков, то нынешнее возмущение их коллег мне кажется притворным: как будто и без откровений генерала не было известно об их просоветских симпатиях. Достаточно вспомнить, что и сам Манхэттенский проект возник по их инициативе: мнимая угроза того, что ядерное оружие может оказаться в руках Гитлера, взволновала их настолько, что они, забыв про свой пацифизм, просто заставили американского президента санкционировать создание бомбы. Но вполне реальное известие о том, что это оружие оказалось у Сталина, совершенно их не обеспокоило: напротив, с этого момента они опять стали пацифистами и «борцами против ядерного оружия» — разумеется, западного.

Однако при всем совершенном ими зле Оппенгеймер и компания вызывают у меня гораздо меньше омерзения, чем их нынешние защитники. Первые, по крайней мере, верили в то, что делают, и готовы были рисковать ради своих убеждений, в то время как последние просто защищают свое уютное положение «элиты», нисколько не стесняясь откровенной лжи. Волнует их, конечно, не доброе имя их покойных коллег, а необходимость нести ответственность за общий грех. История участия американских левых интеллектуалов в советском атомном шпионаже — это лишь один пример их соучастия в преступлениях коммунизма. И признай его теперь — пришлось бы признать, что антикоммунистическая кампания конца 40-х — начала 50-х, известная как «маккартизм», была отнюдь не «охотой на ведьм». Можно лишь пожалеть, что, как и все в Америке, она приняла истерические формы, но неоспоримо, что по сути она была вполне оправдана.

Между тем, именно жупел «маккартизма», беззастенчиво эксплуатируемый американскими левыми интеллектуалами добрых 50 лет, и был тем инструментом, благодаря которому самозваная «элита» превратилась в истеблишмент, заняв практически диктаторское положение в американском обществе. Это был своего рода эмоциональный шантаж: они же безвинно пострадали, а стало быть, все теперь перед ними в долгу. Ни возразить им, ни, тем более, напомнить об ответственности за проповедуемые взгляды и думать не смей: это ведь опять «преследование», опять «маккартизм». Все перевернулось вверх ногами: быть просоветским, даже коммунистом, стало почетно, если не сказать обязательно; быть же антикоммунистом — позорно, почти преступно.

Так что нынешнему переполоху американского истеблишмента удивляться не приходится: под вопросом оказалась сама легитимность их господства, весь миф об их «безвинном» страдании. Да и само это «страдание» — не миф ли? Ведь в то самое время, как их духовные братья порабощали целые народы, уничтожали миллионы людей в угоду их общей идеологии, их самих всего лишь спрашивали, причем публично, в присутствии их адвокатов, прессы, с соблюдением всех процедурных формальностей:

— Являетесь ли вы членом какой-либо коммунистической группы?

Только-то и всего. Помню, я был счастлив, когда смог наконец сказать в лицо своим судьям в 1967-м все, что я думаю об их политическом строе, и, получивши за это три года лагерей, «пострадавшим» себя никак не считал. Им же ни лагерь, ни пытки, ни тем более уничтожение не грозили. В худшем случае — потеря работы. И что любопытно: большинство из них «кололись» самым постыдным образом, оговаривали друзей и соседей, лгали под присягой. Таких, что отказались говорить, нашлись лишь единицы. Тоже мне, герои-страдальцы. Но добрых сорок лет размазывается их «трагедия» печатью, телевидением, кинематографом. Десятки фильмов создано Голливудом на эту тему, последний аж в 1990 году: «Guilty by Suspicion», с Робертом Де Ниро в главной роли.

И — ни одного о трагедии сотен миллионов действительно страдавших под игом коммунизма. В самом деле, посмотрите на продукцию этой цитадели американской левизны — Голливуда — за последние сорок лет под таким углом, и вы убедитесь: нет ни одного фильма, честно и серьезно отразившего главную трагедию нашего столетия. Это или откровенная советская апологетика, или ложь более тонкая, изощренная, рассчитанная на невежество широкой публики. Историк, вынужденный судить о нашем времени по голливудским фильмам, не поймет ничего. Скорее всего, он придет к выводу, что мы жили весь век или под перманентной угрозой фашизма, или под угрозой сумасшедших американских генералов. А коммунизм в нашем мире если и присутствовал вообще, то где-то очень далеко, в качестве никому не угрожающего фона. Даже неустрашимый Джеймс Бонд сражается не против КГБ, а чаще в союзе с КГБ, против некоего мифического сверхконцерна, руководимого, как правило, сумасшедшим капиталистом. Даже мысли такой не допускается, что сам коммунизм может представлять какую-то угрозу человечеству — но лишь наша реакция на него. Не противник, а наше сопротивление ему.

Что ж до противника, то ничего, кроме симпатий, он не вызывает. Ну, в крайнем случае, сочувствие, сострадание, как «обманутые идеалисты» («Reds»). Даже «Доктор Живаго» Пастернака, за чтение которого сажали в тюрьму в СССР, превратился у них в этакие сочувственные сопли. Ни малейшего сострадания к миллионам жертв этих «идеалистов», тем более — раскаяния. А там, где уж никак не умолчать о жертвах, — не просто ложь, но ложь чудовищная. Лучший тому пример — «Killing Fields» — фильм о наиболее известном преступлении коммунизма уже в наши годы — в Камбодже. Тут черепов не спрячешь, но зато можно не объяснить зрителю, кто же такие эти «красные кхмеры», истребившие добрую половину населения своей страны. Иди гадай: откуда они взялись да почему уничтожают людей? На протяжении всего фильма никак не выяснишь, что они просто коммунисты, причем, видимо, еще большие идеалисты, чем их московские (или вьетнамские) коллеги: те хоть стыдливо зарывали черепа в землю, а не выставляли напоказ всему человечеству.

Да и вся задача фильма чисто дезинформационная. Во-первых, оправдать оккупацию Камбоджи Вьетнамом. Дело, мол, отнюдь не в коммунизме, ибо вьетнамские коммунисты прекратили истребление людей в Камбодже. Благодарите и радуйтесь. Во-вторых — оправдать предательскую роль американских левых в этой трагедии. И вот главный положительный герой фильма — леволиберальный корреспондент американской леволиберальной прессы, спасающий камбоджийскую семью. Забудьте, что именно они обеспечили победу коммунистов в Юго-Восточной Азии своей истерической антивоенной кампанией, что благодаря им исчезли с лица земли три страны, а «красные кхмеры» смогли нагородить пирамиды черепов. Все это мелочи по сравнению с прекрасным человеческим поступком — спасением одной семьи. Слезы умиления застилают зрителям глаза: какое благородство! И Геббельс бы разрыдался, посмотрев этот фильм.

Сложившаяся на базе лжи и предательства да еще и воспитанная на такой пропаганде, американская «элита» была естественным союзником СССР задолго до начала «детанта». В США, в отличие от Европы, основой послужили не столько идеологические симпатии — подавляющее большинство американских «интеллектуалов» и понятия не имело о том, что такое коммунистическая идеология, даже те, кто гордо именовал себя марксистом, — сколько «оппозиционность» по отношению к своему правительству. Война во Вьетнаме, хотя она по сути ничем не отличалась от войны в Корее всего за полтора-два десятилетия до того, послужила катализатором этих настроений в обществе. Как ни парадоксально это звучит, Америка конца 60-х — начала 70-х была просоветской, потому что стала антиамериканской: раздутая левой «элитой» антивоенная истерия, доходящая до паранойи, расколола страну, сделав антиамериканские настроения более распространенными, чем в Европе. Но если «элите» эта истерия была необходима для самоутверждения, для захвата господствующих позиций в обществе, то миллионы молодых американцев, как библейское стадо свиней, в коих вселились бесы, устремились туда же из чистого конформизма. Марихуана, рок, вечно раскрытые рты, незамутненные глаза, сияющие идиотским энтузиазмом, и «протест». «Бунт» стал модой, такой же обязательной для «успеха», какой потом стали утренние пробежки, экология, одержимость здоровьем.

Для всего же остального мира это была катастрофа: он не просто остался без лидера — это бы еще куда ни шло, — но оказался этим лидерам предан.


4.  «Тайная дипломатия» | Московский процесс (Часть 2) | 6.  Мирное наступление