home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



По ту сторону


ОТЕЦ ТИМОФЕЙ –

Судьба русских за границей причудлива.

Мой товарищ Миша Петров рассказал:

В Мюнхене, среди циклопических сооружений олимпийского комплекса, вдруг видишь покосившийся забор, вернее, плетень. У колодца, в пыли, копошатся куры. К забору привязана коза. За колодцем — крохотная православная церквушка. Рядом — деревенская изба.

Каким ветром занесло сюда из-под Краснодара в сороковые годы отца Тимофея? Он говорит, что это место указал ему Господь.

Когда стали готовиться к Олимпиаде, священнику предложили другой участок. Но он отказался: Не могу. Бог указал здесь. Старика, конечно, выселили бы, но за него вступилась общественность. В крупнейших газетах замелькали душещипательные статьи, и гигантские трибуны стадиона поднялись к небу по соседству с церквушкой. Она находится в самом центре комплекса. Зрелище совершенно фантастическое!

283

Узнав, что Миша из России, отец Тимофей очень обрадовался и зазвал его в избу. Их окружили милые деревенски запахи. Пахло березовым веником, мытым деревом и парным молоком.

На русской печи лежала жена отца Тимофея — восьмидесятилетняя Наташа.

Миша посидел на лавочке, поговорил по душам, а когда стал собираться, старик засуетился:

— Ты, Миша, редечки, редечки возьми.

— Что же я буду делать с ней в отеле?

— А ты ее потри и с сольцой.

Миша рассказывает, что из феергешных впечатлений это пожалуй, самое сильное.


"ОКАЯННЫЕ ДНИ" –

Прочел "Окаянные дни" Бунина. Читать было неприятно. Ненависть Ходасевича все-таки не выходит за берега разума А тут автору застилает глаза туман гнева, ярости и отчаяния. Он как бы бьется в падучей и кликушествует. Ему ненавистно все: хамская толпа, это животное Ленин, эти предатели и негодяи Горький и Брюсов, этот дурак Блок, все эти Волошины, Есенины и Клюевы. Вместо лиц — одни свиные рыла.

Конечно, есть в книге и кровавая правда: казни, грабежи, насилие, тупость. Но беспрерывная истерика и вопль: "Предатели! Погибла Россия!" — мешает Бунину видеть. Жалко его ужасно.

Не дай Бог мне написать такую книгу! Ненависть — плохой вожатый.

И еще меня раздражает, как Бунин на этом фоне, в атмосфере всеобщего охаиванья, пишет о себе, умиленно вспоминает почтальоншу Махоточку, которой он, вместо восьмидесяти копеек, дал за доставку целый рубль.

("И это меня-то считают недобрым желчным человеком!")

А телеграмма, доставленная Махоточкой, гласила:

284

"Вместе со всей Стрельной пьем славу и гордость русской литературы!" Так что рубль, как видим, был истрачен не зря.


РОССИЯ НЕ ТАКАЯ –

Нельзя чувствовать страну на расстоянии. Ее точное ощущение, связь с ней теряется уже через полтора-два года.

Большой компанией мы слушали пленку какого-то эмигрантского певца — кажется Бориса Шаляпина или Ивана Реброва. Репертуар странный — цыганщина, блатные песни, но и даже "Подмосковные вечера".

Первое внезапное ощущение: "Эх, бедняга! Русский певец, а поет с акцентом!" Второе ощущение, вторая мысль: " Это не русское, это — тоска по России".

Потом приходят и любопытство, и ирония, и восхищение мастерством. И все это сложное впечатление заканчивается первоначальным сожалением: "Бедняга! Ненастоящее это, не русское!"

И когда эти песни создавались, Россия была не такая, и теперь она по-другому, но тоже не такая.

И, конечно, неизбежно вспоминаются строки Ахматовой:

"Но вечно жалок мне изгнанник,

Как заключенный, как больной.

Темна твоя дорога, странник,

Полынью пахнет хлеб чужой".


ФОМА –

Ко мне привели однажды белого Барышниковского пуделя — Фому.

Он живет недалеко — на Фонтанке. Про нашего Гека и часто спрашивают: это Фома? А Фому окликают Геком.

Барышникову за год до побега подарили дивную афган-

285

скую борзую, но он вынужден был ее отдать — Фома ревновал.

Это очень грустный пес. Он ничего не знает о своем хозяине — ни о его успехах, ни о его миллионах. И, наверно, все время надеется на его возвращение.


ВООБЩЕ-ТО Я ЧИСТАЯ –

Лиля стояла с английской студенткой Фионой в ванной комнате и мыла посуду (на кухне у нас горячей воды нет) И вдруг Фиона громко вздохнула.

— Что ты?

— Тебя жалко.

— Почему?

— Потому что у вас страна такая бедная.

И Лиля говорит, что ее пронзило чувство жгучей обидь Как? Это наша могучая необъятная страна — бедная? И они об этом знают?

И тут же одернула себя. Конечно, бедная, даже нищая. И как они могут этого не знать? Разве они слепые?

Похожая сценка — на кухне, на этот раз в Комарове. Лиля и Лиза Такер опять же моют посуду. Из туалета выходи Джоана. Лиля жестом показывает ей на дачный рукомойник:

— Хотите вымыть руки?

Джоана подошла к рукомойнику и остановилась.

— Ну что же вы?

Джоана помялась и сказала несколько слов по-английски.

Лиза объяснила:

— Она не умеет.

Пришлось показать. Потом Лиза спросила:

— А как ты моешься?

— Когда приезжают друзья, у которых есть машина, он отвозят меня в Дом творчества. А так — грею воду на плите и моюсь по частям.

Лиза даже переспросила. А потом закрыла лицо рукам

286

и как заплачет. Она плакала всерьез, всхлипывала, из-под пальцев текли крупные слезы.

— Лизочка, перестань, что случилось?

Но она все плакала:

— Такие прекрасные люди и вынуждены так жить!

И сквозь слезы спросила:

— Ты любишь шанель номер пять?

Лиля засмеялась:

— Люблю. В детективных романах. Но, Лизочка, вообще-то я чистая.

Должен сказать, нам чрезвычайно часто приходится испытывать чувство национального унижения. Когда Миша Т., и известный ленинградский художник, летел по туристской путевке в Данию, всю группу предупреждали:

В самолете будут возить на столике коньяк, сигареты, конфеты. Старайтесь не покупать. Помните, что денег мало и это валюта.

Миша жаловался: чувствуешь себя хуже всех. Красочные журналы, безделушки. Все покупают, кроме наших. Лимонад в таких нарядных бутылках. Пить хочется, а отказываешься. И самое ужасное — сознание, что окружающие понимают, почему.

Едут обыкновенные милые люди, но они богачи, буржуи, капиталисты. А мы — советико, импотенто, нищие.


СПАГЕТТИ-

Странные существа иностранцы — будто жители другой планеты.

У ленинградской красавицы Ани Каплан был приятель-итальянец. Накануне отъезда он сказал ей:

— Знаете, Аня, мы, к сожалению, не сможем провести последний вечер вместе: друзья из землячества пригласили меня на спагетти. Лия спросила:

— А почему я не могу пойти с вами?

287

Он ответил:

— Потому что спагетти приготовлено на семь человек.

Аня удивилась:

— Ну и что? Где семь, там и восемь.

— Нет, Аня, вы не понимаете, — в свою очередь удивился он, — я же объяснил вам: спагетти приготовлено на семерых,

Аня еще пыталась превратить все в шутку:

— Это же не котлеты, не порционное блюдо, — сказала она. — Каждый отложит мне понемножку, и у меня будет даже больше, чем у остальных.

Но итальянец не принял шутки и стоял на своем:

— Поймите, это было бы неприлично: спагетти приготовлено на семь человек.

Они расстались, не поняв друг друга — оскорбленные и недоумевающие.


О, ВОЗЬМИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА! –

Американские студенты дарят так:

— О, возьмите, пожалуйста: нам это совершенно не нужно!

Почти по русской поговорке: "На тебе, убоже, что мне негоже!"

Несомненно, их формула сложилась от смущения, но есть в ней и бессознательный оттенок высокомерия.


СОВСЕМ ОБАЛДЕЛИ –

Американский аспирант Валдек побывал на концерте Михаила Жванецкого. Явился сияющий, переполненный впечатлениями, и ахнул, увидев Жванецкого у нас.

Мы усадили их рядом. Через минуту он уже приставал и своему соседу:

— Переезжайте в Америку. Это такая прекрасная страна.

— А профессия? — спросил тот.

288

Но Валдек уже входил в раж: Да, вероятно, вы не будете там ни писателем, ни артистом. Вы станете, к примеру, мойщиком окон. Но зато будете свободны.

И с шиком выложил аргумент:

— У нас все равны: если вы захотите, вы сможете ходить к тому же врачу, к которому ходит Ростропович.

На следующий день Джакки спросила:

— Правда, для Жванецкого большая честь, что он познакомился с Валдеком?

— Почему?

— Как почему? Он же американец.

Совсем обалдели!


НАУКА ЛЮБВИ-

Джакки сказала, что до того, как выйти за Валдека, она жила с другим человеком, и это хорошо для Валдека, потому что она многому научилась, стала опытнее.

Валдек сидел рядом, слушал и удовлетворенно кивал головой.

Да я бы умер!


ПУШКИН ПО-АНГЛИЙСКИ-

Я спросил у Лизы Такер:

— Лизочка, кого вы собираетесь переводить?

— Пушкина.

— Вот молодец! — обрадовался я. — А как?

— Свободным стихом, верлибром.

Я ужаснулся:

— Лизочка, но так нельзя!

Она посмотрела спокойно, чуть насмешливо:

— Отчего же нельзя? Сейчас по-другому не пишут.

Не понимает.

289


ПОЧТУ ЗА ЧЕСТЬ –

Господи, ну конечно же это смешно, разумеется, между нами пропасть непонимания.

Но сколько мы перекинули мостиков!

Эти мальчики и девочки — немцы, американцы, шведы — разве не дарили они нам свою нежность и преданность? Где была бы без них моя книга?

И на всю жизнь запомнил я девушку, бережно сворачивающую листы рукописи, прячущую их под пальто, и голос с иностранным акцентом, произносящий старинные русские слова:

— Почту за честь!

Я долго не мог понять, чем же они так отличаются от нас — эти люди, и наконец понял: чувством собственного достоинства. Вот идет по Московскому проспекту молодой негр — плечи расправлены, голова гордо закинута. А на oc— тановке ждет автобуса Наум — блестящий инженер с двумя высшими образованиями, знающий несколько языков — сутулящийся, униженный, неуверенный в себе: человек второго сорта.

На работе его внезапно понизили в должности.

— За что? — спросил он.

— А так, — отрезал директор, — ни за что. Просто я тебе не доверяю.

— Но почему?

— Я не обязан отвечать. С одним человеком я пошел бы в разведку, с другим нет. Не доверяю — и все.

Наум говорит мне:

— Я здесь родился, это моя страна. Я хочу во всем принимать участие, но меня отталкивают, а если лезу, бьют по щекам — справа налево и слева направо.

И что тут остается делать?

Мы снова затеяли перестановку.

Подвинули шкаф, оттеснили сервант.

290

И сделалось грустно, и стало неловко,

Как будто бы каждый предмет эмигрант.

Ну что же, предметы! Скитайтесь по свету,

Ведь мир вашей комнаты странно-велик:

Блуждают диваны, кочуют портреты

И зеркало прячет потерянный лик.

Все стронулось с места, хотя б на полшага,

Дома покачнулись в оконном стекле…

Чего ж ты нахохлился, старый бродяга?

Кого еще встретишь на этой земле?


ПЕРЕД СЕРВАНТОМ-

Я остался на даче, а Лиля отправилась в город за пенсией. Сидела на кухне одна, лицом к серванту, и вспоминала.

Вот эту красивую сахарницу подарил нам Юра Черняк. Ручку от крышки отбили на таможне: смотрели, нет ли чего внутри, в фарфоре.

А эти чашки оставила на память Гитана. Муж ее Володя, нывший заместитель директора Баргузинского заповедника, теперь портье в каком-то венском отеле. Но они разослали предложения в университеты разных стран и надеются, все-таки надеются.

Вот смешной шотландский солдатик от маленького Миши Войханского. Его мама четыре года назад перебралась в Англию, а мальчика не выпускают. За него вступался аж сам Иегуди Менухин, но у правительства с матерью свои счеты.

А этот фонарик с наклеенной польской розой — от другого Миши, нашего близкого друга. Недавно мы получили отдельную квартиру (первую в моей жизни), и он помогал во всем — стелил линолеум, обивал дверь, делал проводку. Он и его жена Инна еще в Ленинграде, но вот-вот придет разрешение. Если, конечно, придет.

А это от Риты и Бори — они в Америке.

А это от Юры Тувина — он, кажется, в Исландии.

А это от нашей Эммы — она в Тель-Авиве.

291

И опять бьется в висках, колет болью тургеневская строчка:


Голос предков | Спасенная книга. Воспоминания ленинградского поэта. | " И все они умерли, умерли…"