Annotation

Шестнадцатый роман из цикла об антикваре и детективе-любителе Юхане Хумане, опубликован в альманахе "Скандинавия. Литературная панорама", выпуск 2.

Ян Мортенсон

ПРОЛОГ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА XI

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

Ян Мортенсон
Кубок Нерона

© Jan Mortenson, 1988

ПРОЛОГ

Ночь была темная, безлунная. Звезды прятались за низкими тучами. С моря тянуло легкой изморосью. Запах водорослей пропитывал влажную, жаркую тьму. Где–то поодаль стреляли. Сухой треск пулемета перемежался одиночными ружейными выстрелами. За оперным театром глухо тявкали автоматы. Сполохи взрывов, точно бенгальские огни, озаряли ночное небо; в районе гавани полыхал пожар. Там, в узких улочках, громыхали по асфальту гусеницы танков.

Вереницы темных фигур двигались по городским улицам и переулкам. Пригнувшись, буквально по стеночке, перебегали от дома к дому, временами, когда солдаты открывали огонь, они прятались в подворотнях и за опрокинутыми машинами. Формы у них не было, шли кто в чем — в куртках и джинсах, в трикотажных майках, в спортивных тапках и башмаках, а то и босиком. Закаленная оборванная бедняцкая армия бесстрашно и отчаянно шла в наступление. О маскировке никто не думал. Победа или смерть. Третьего не дано. Маленькими группами, как ручейки и речки, стеклись они сюда из лесов и с гор, чтобы, соединившись, неодолимым бушующим потоком затопить город.

На просторной площади перед белым президентским дворцом слепящим пламенем горел танк. Пулеметные патроны, словно шутихи, рвались внутри черного обгорелого корпуса.

В темноте на плоской крыше дворца ждал вертолет. Лопасти винта медленно вращались ни дать ни взять гигантский вентилятор. Пилот с тревогой смотрел вперед, на дверь невысокой угловой надстройки. Президент должен появиться оттуда, и поскорее — иначе будет поздно. Если повстанцы выйдут на крышу, машину в воздух уже не поднять. Любой выстрел с такого близкого расстояния выведет из строя двигатель, а то и пилота наповал убьет. Он не обольщался иллюзиями насчет собственной участи.

В жаркой духоте рубашка липла к телу, от пота щипало глаза. Он отер лоб рукавом. «Скорее же, скорее, черт побери! — подумал он. — Скорее, или я сматываюсь!»

На заднем сиденье устроилась Мадам. Он почти физически воспринимал ее нервозность, чувствовал, как ее пальцы барабанят по спинке пилотского кресла. Сладкими волнами наплывал аромат ее духов, перемешивался с едким запахом бензина.

— Почему он не идет? — крикнула Мадам, стараясь перекрыть рев двигателя. — Неужели не понимает, что его убьют!

Внизу, в парке, стреляли вовсю. Оранжевым пламенем брызнула ручная граната. Кто–то закричал — протяжно, страдальчески, и тотчас же крик оборвался. В караульном помещении за пальмовой рощицей вспыхнул пожар. Удушливый дым полз по крыше.

Дверь впереди внезапно распахнули, и невысокий коренастый мужчина бегом устремился к вертолету. Он был в военном мундире и в одной руке сжимал плоский чемоданчик–«дипломат». На полпути он остановился, повернулся к двери.

— Estupido! — крикнула женщина в вертолете. — Скорее!

В освещенном дверном проеме выросла тень — черное пятно на фоне желтого света. Человек с «дипломатом» рванулся к вертолету. Из двери полыхнул огонь — одна вспышка, а следом быстро–быстро еще три, и он упал, лицом вниз. «Дипломат» при падении открылся, бумаги, как листья на осеннем ветру, взметнулись над крышей в вихре, поднятом вертолетным винтом. Громко стукнул по бетону револьвер, из лопнувшего прозрачного мешочка, сверкая, точно капли росы, высыпались бриллианты, раскатились по шершавой кровле.

— Летим! — взвизгнула женщина и кулаком ткнула пилота в спину. — Летим!

— А как же генерал? — крикнул он в оглушительный рев двигателя.

В этот миг пуля пробила плексигласовый колпак. Круглая дырка, окруженная лучиками–трещинами, — так дети рисуют солнце. Побелев как полотно, пилот выжал сцепление, и вертолет исчез в бегущих над городом тучах.

На бетонной крыше лежал умирающий. Старик в залитом кровью мундире. От порыва ветра седые волосы упали на лоб. Умоляющим жестом он простер руку к небу, шепча:

— Подождите. Не бросайте меня.

Щелкнул выстрел, на сей раз стреляли почти в упор, и он вытянулся без движения. Кровь из раны, смешиваясь с дождем, текла по крыше.

Так умер генерал Хуан Альберто Гонсалес–и–Лион, президент и диктатор. Вновь подтвердилась библейская истина: «Взявшие меч — мечем погибнут».

ГЛАВА I

Началось все в «Уолдорф–Астории». В баре. Впрочем, нет. Пожалуй, вернее будет сказать, что эта история началась в Стокгольме, в Старом городе, хмурым, ветреным ноябрьским днем, когда тучи ползли так низко над домами, что казалось, даже для голубей погода нелетная. Они сидели у меня на террасе, топорщили перья, спасаясь от сырой белой мглы, которая растекалась по блестящим от дождя крышам. Голуби тоскливо поглядывали на меня, а я сидел в квартире и завтракал, листая газету.

Насилие и жестокость. Преступление и обман. Дорожные аварии и рост налогов. Коррупция и скандалы.

Запоздалый привет минувших шестидесятых — заметка о том, что эпитет «Королевская» в названии «Королевская библиотека» надо бы упразднить. Обоснование было жиденькое, как похлебка на воде. «Государственная библиотека» звучит совсем иначе, по крайней мере для меня. Да и Густав Клемминг, легендарный главный библиотекарь, будь он жив, наверно, стал бы на мою сторону. Когда в 1877 году книжное собрание перевели из дворца, где разместил библиотеку ее основатель Юхан III, Клемминг лично, собственной персоной, в метель отвез на салазках через мост Норрбру к новому зданию Королевской библиотеки «Дьяволову Библию». В XIII веке какой–то монах, заручившись поддержкой дьявола, в одну ночь переписал библейские тексты на ста шестидесяти ослиных кожах. Как трофей Тридцатилетней войны книга попала из Праги в Швецию и хранилась во дворце, в Королевской библиотеке, «в огромном зале, где стены украшены панелями из книг, потемневших от времени, словно хорошо обкуренная пенковая трубка», — так писал Стриндберг, работая там ассистентом.

Не то чтобы я придавал важность тому, как именуют себя государственные учреждения, но мое утреннее настроение от этого не улучшилось. Издавна привычная осенняя хандра завладела мною, она всегда тихонько подкрадывается, когда прозрачно–хрусткие октябрьские утра исчезают в дождевых шквалах поздней осени и циклоны с исхлестанных штормами просторов Мирового океана бесконечной чередой идут в атаку на Скандинавию. В такие дни отчетливо донимаешь, что до хорошего еще ох как далеко, пока будет только хуже становиться, к зимнему солнцестоянию дневной свет совсем зачахнет. Мрак и холод медленно, но неумолимо ширятся, грызут, словно злые тролли, золотой солнечный диск. Одна радость — Рождество, а за ним по календарю с натугой ползут тяжкие рабочие недели, и нет им конца–краю, однако все ж таки забрезжит когда–нибудь бледный апрельский свет и боязливо, робко придет весна с ее капризной погодой, такой же капризной, как накануне Ивана Купалы. Сколько раз в последний апрельский вечер[1] я дрожал на снегу и морозе под Гуниллиным колоколом[2] на Слотсбаккен в Упсале, меж тем как хор «Альменна сонген» воспевал в промозглом сумраке «Весенние свежие ветры..,».

Я зевнул, листая шуршащие страницы, потом положил газету и подлил кофе в белую фарфоровую кружку. Когда я намазывал ломтик поджаренного хлеба апельсиновым джемом, золотисто–желтая капля упала на открытую страницу. Я подобрал джем, задумчиво отправил его в рот и прочел объявление, на котором он оставил пятнышко: «За рождественскими подарками — в Нью–Йорк». Стоимость поездки была невелика, даже более чем. Видимо, со скидкой по случаю праздников, ну, и с учетом падения курса доллара. Уик–энд в Нью–Йорке вместе с манхэттенской гостиницей были мне вполне по средствам.

Вдобавок расходы можно отнести за счет фирмы, ведь у меня и вправду есть одно дельце в The Big Apple[3]. С некоторых пор меня все больше интересовало то, что американцы называют Depression Modern, — направление в декоративном искусстве, по времени совпадающее с биржевым крахом на Уолл–стрите и Великой депрессией 30-х годов. Простота и функциональная строгость формы, восходящая к французскому Art Deco, вершиной которого явилась парижская выставка 1925 года — «L'Exposition International des Arts Decoratifs et Industriels Modernes»[4]. Использование новых материалов вроде бакелита — например, в изготовлении мебели. Коротко этот стиль можно охарактеризовать так: простота, плавность линий, чистота цвета, контраст света и тени. А еще подлинность материала: сталь — это сталь, медь — это медь, и краска — краска, а не попытка имитировать мрамор. Машины подсказали Америке дизайн обтекаемых форм для жизни, которая тоже шла по подсказке машин, — недаром архитектор Ле Корбюзье назвал жилище «машиной для жилья». Звучит жутковато, однако результат во многих случаях оказался весьма изысканным. Швеция не осталась в стороне от новых веяний, наоборот. И на Стокгольмской выставке 1930 года под девизом «Целесообразно — значит, красиво» был представлен радикальный новаторский функционализм. Особенно яркое выражение все это нашло в архитектуре, а также в мебельном дизайне. Алвар Аалто, Бруно Матссон и Сигурд Леверенц[5] — вот кумиры тех лет. В моду вошла мебель из стальных трубок, светлое дерево, стеклянные столешницы, равно как и новые художественные идеи в области керамики и стекла. Во многом здесь прослеживалась связь с эстетикой «Баухауза», не проводившей существенных различий между художником и ремесленником.

И если торгуешь антиквариатом, нужно все время держать руку на пульсе, постоянно совершенствоваться. Теперь уже мало отличать Хаупта от Линнинга[6] или разыскивать на стенах старинных домов полотна Хиллестрёма и Мартина[7]. К тому же «стоящих» вещей становится меньше и меньше, а вихрь всеобщего благосостояния и стрижки купонов чудовищно вздувает цены. Слишком много денег у слишком многих людей — рядовому антиквару со скромными средствами пользы от этого никакой. Чтобы нынче стать миллионером, для начала вовсе не обязательно сидеть без гроша, с хорошей идеей в голове. Достаточно хорошего кредита и телефона, чтобы при известном везенье, чутье и ловкости собирать денежки в густой поросли опционов и биржевых спекуляций, которые все больше заполоняют мир. Давние добродетели, вроде капиталовложений в производственные и торговые предприятия, стали, похоже, редкостью. Конечно, Немезида трудилась не напрасно, многим из «волчат», то бишь маклеров помоложе, пришлось бросить мясные косточки и зализывать в логове раны, и все же, хоть биржа и щелкала чересчур ретивых спекулянтов по носу, толком ничего не изменилось. Это заметно и по рынку произведений искусства, где крупные аукционы норовят перещеголять друг друга в рекламе и немыслимых ценах. Иной раз прямо–таки создается впечатление, будто искусство теперь продается квадратными сантиметрами — судя по биржевым сводкам, где на самом верху фигурируют «великие» имена, такие, как Цорн и Лильефорс[8]. В результате из подвалов и с чердаков извлекли на свет божий всевозможных заслуженно забытых знаменитостей, обтерли пыль и выставили на продажу по баснословным ценам. Я их обычно называю «открыточными опусами».

Поэтому в моем деле необходимо глядеть по сторонам, прикидывать, где обнаружится новый рынок, что станет завтрашним антиквариатом. К примеру, вазы Галле[9]. С ними я ошибся, и здорово. Помню, эти многоцветные вазы из покрывочного стекла с клеймом Галле продавались почти за бесценок — совсем недавно, на блошином рынке в пригороде Парижа Клиньянкуре. Нынче они ценятся на вес золота. А вот теперь на Швецию большими шагами надвигается эта самая Depression Modern. Возрождение 30-х годов. Кое–что, пожалуй, не слишком соблазнительно, особенно мебель, глядя на которую как бы переносишься на несколько десятилетий назад, в тогдашние шведские гостиницы. Но многое сделано с тонким вкусом, в частности вещицы из блестящего черного лака и хрома, из черного дерева. Изысканно простые линии. Ведущее положение в этой области принадлежит компании «Чейс», это ею выпущены подсвечники, блюда, лампы и масса других вещей, на донышке которых оттиснуто клеймо в виде вздыбленного коня.

Разъезжая по аукционам Швеции, я начал скупать мебель 30-х и 40-х годов; хранится она у меня на старом плотничьем складе, который я за небольшую плату арендовал в Нерке. Холод ей не во вред, напротив, он спасает от медленного пересыхания, неминуемо ожидающего её в сухих помещениях с центральным отоплением. «Моя банковская книжка», говаривал я. Там стоит мой капитал и знай себе растет — до поры до времени, когда придет срок показаться широкой публике. А на днях я получил из Нью–Йорка каталог большой выставки модернизма.

Я нагнулся к журнальному столику, взял изящный каталог — черный с серебристо–серым, с большими красными буквами. А что, почему бы и нет? Хорошо бы проветриться, размять ноги, отвлечься от будней, посмотреть другие края — не сошелся же свет клином на Чёнмансгатан в ноябрьском ненастье. Не мешает освежить впечатления насчет Depression Modern. Да и не разорит меня один уик–энд. А на более долгое время закрывать магазин незачем. Повешу в окне на денек–другой табличку «Сейчас вернусь» — от этого моим финансам ни прибытку, ни ущерба.

Вот так все и началось, по воле случая. Клякса апельсинового джема на газетной странице с объявлениями бюро путешествий, каталог нью–йоркской выставки, а еще хандра из–за густеющего осеннего мрака, который очень скоро обернется долгими железными тисками зимы. Оттого я и сидел тогда вечером в Нью–Йорке, прихлебывая ледяной мартини. Кусочки льда позвякивали о стенки высокого бокала. Тонкий ломтик лимона плавал сверху, точно маленький желтый парус. Все компоненты безупречно гармонировали друг с другом. Сухой вермут тонко подчеркивал терпкий вкус джина. Чистым и звучным аккордом мартини таял у меня во рту. И пожалуй, это было совершенно естественно. Ведь, что ни говори, придумали его именно здесь, в «Уолдорф–Астории», а популярность он приобрел в ту же эпоху, что и мой «новый» антиквариат. Кстати, и бокал являл собою великолепный образчик тогдашнего стиля. Я осторожно поставил его на мраморный столик — стеклянный конус на высокой ножке, такая же изящная функциональная форма, как и множество других вещей тех лет. Забавно, между прочим, что и мартини переживает возрождение. Во всяком случае, если верить «Геральд трибюн», которую я читал в самолете. Хотя, как водится, между разными школами шла насчет состава упорная борьба: сколько джина или водки и сколько вермута? Я невольно улыбнулся, вспомнив самый последний вариант — наполнить бокал джином и сказать поверх: «Вермут». Так сделал некий бармен по просьбе посетителя, который меланхолично взглянул на него и обронил: «Чересчур».

День был хлопотный. Временной сдвиг напоминал о себе усталостью, ведь это здесь было только семь вечера, а в Стокгольме–то как–никак уже час ночи. Там ночь, здесь вечер. Вдобавок я совершенно не выспался. Под окнами моего номера на Лексингтон–авеню завывали сиренами то полицейские и пожарные машины, то кареты «скорой помощи», хотя улицы в такую рань были пусты и безлюдны. Да и проснулся я в четыре утра. Организм упорно не признавал сдвига времени. Правда, это бы еще полбеды. Я посидел за компанию с телевизором, который потчевал меня Борисом Карлофом и Фредом Флинтой, пока я не закемарил в уютном кресле, а проснулся, когда шла уже деловая сводка утренних новостей.

Прогулка по обычным, традиционным антиквариатам дала не много. Изредка попадались шведские вещицы, по баснословным ценам, но львиную долю, судя по всему, составляла простенькая мебель да разные безделушки, которые чуть ли не контейнерами привозились из Англии и по дороге через Атлантику удваивали свою цену. Что ж, в Стокгольме качество было гораздо выше, а цены ниже. Впрочем, большую часть дня я провел на выставке. Размещалась она на углу Парк–авеню и 79-й улицы в так называемом Арсенале, старинном здании из грязновато–бурого кирпича, где некогда в лучшие дни стоял пехотный полк.

Как всегда, на первых порах выставка просто ошеломляла. Стенды теснились друг к другу, и глазу было трудно разобраться в этом обилии впечатлений. Но я последовал обычному своему принципу. Сперва не торопясь обошел всю экспозицию, чтобы сориентироваться и запомнить, где расположено самое для меня интересное. Потом я выпил у входа чашку жидкого тепловатого американского кофе (чашка была из пластмассы), чуточку передохнул на одном из складных стульев, а затем вновь устремился в толчею, на сей раз уже целенаправленно.

Множество модерна. Причудливое серебро, ветви, листья. Бронзовые женщины. Лампы, картины. Но больше всего Art Deco и Depression Modern. Я застрял в углу, где экспозиция однозначно определялась черным цветом, хромом и стеклом. Мягкая мебель, обтянутая черным бархатом, чернолаковые столы на серебристо поблескивающих хромированных ножках. Чейсовские подсвечники, блюда, лампы из стекла и хрома. Наверно, это может показаться мрачным — кому охота превращать свой дом в приемную похоронной конторы? Но в светлой комнате, среди белых стен, чернобархатный диван и такие же кресла — четкие прямые линии, простые формы во вкусе той эпохи — на темно–красном афганском ковре, стеклянный столик с черной лампой и соответствующие безделушки могут составить весьма эффектное единство. Как стиль Depression Modern нельзя выпячивать, однако акценты, заимствованные из этого периода, обогащают и подчеркивают эстетическую целостность интерьера.

Я не устоял, купил там кофейный сервиз. Кофейник, сахарница и сливочник — высокие, стройные, геометрически простой формы, с черными бакелитовыми ручками. Изящнейший дизайн. У другого стенда я набрел на шейкер для коктейлей под стать сервизу, тоже чейсовский, тридцатисантиметровой высоты, идеальной цилиндрической формы. Тоже хромированный, с черной каемкой по краям и черной защелкой. Не знаю, чем меня привлекает этот дизайн, обтекаемый, строгий, почти лишенный украшений. Возможно, это обратная реакция на витиеватые формы барокко и прочих стилей, на пышность и перегруженность деталями. Здесь же на передний план выходит простота в самом своем чистом, аскетическом виде.

После обеда я бродил по Нью–Йорку — частица живого, энергичного людского потока, катившегося по улицам. Все расы, все возрасты, все языки. Где–то я читал, что в Нью–Йорке можно найти представителей без малого ста пятидесяти национальностей, и это правда, я заметил. В витринах было все что угодно. От новейших образцов японской электроники — телевизоров, магнитофонов и множества других вещей — до антиквариата и ювелирных украшений. Дешевые закусочные соседствовали с роскошными ресторанами, длинные лимузины тормозили возле тротуара, перед носом у растоптанных обществом, чокнутых оборванцев, которые спали на вентиляционных решетках, согреваясь теплом подземки. Сверкающие стеклом и мрамором, устремленные ввысь небоскребы, и тут же рядом — ветхие двухэтажные кирпичные дома — необузданная симфония архитектуры, где хаотичность и нехватка единообразия создавали какую–то особую гармонию, а в итоге делали облик города неповторимым.

Моя гостиница была расположена наискосок от «Уолдорф–Астории», этой «Куин Мэри»[10] среди первоклассных отелей, что стоит между Парк– и Лексингтон–авеню, рядом со зданием компании «Крайслер», сверкающий металлом небоскреб, в наиболее чистом виде воплотивший архитектурные каноны Art Deco и некоторое время считавшийся самым высоким в мире. Отдохнув после блужданий по Манхэттену, я принял душ и переоделся — подошло время ужина. Особых планов на вечер у меня не было, посижу где–нибудь в уютном местечке, закажу что–нибудь повкуснее, скажем, бифштекс из вырезки с печеным картофелем и калифорнийским вином, а там видно будет. Единственное, что я запланировал, — это сходить завтра на блошиный рынок, что на пересечении Шестой авеню и 27-й улицы. Каждое воскресенье там, на пустой автостоянке, шла бойкая торговля с лотков.

А не выпить ли мне для затравки бокальчик в «Уолдорф–Астории»? Превосходное начало для нью–йоркского вечера, лучше и быть не может! — подумал я, выйдя из своей гостиницы на Лексингтон–авеню. Давай–ка зайдем в этот отель, где останавливаются короли, президенты, кинозвезды и финансовые тузы.

Я прошмыгнул между желтыми такси, которые как раз затормозили перед светофором, быстро вошел в подъезд «Уолдорфа», ступил на эскалатор и плавно поехал наверх. Затем я миновал в холле вереницу небольших модных магазинчиков и наконец устроился в баре, в мягком кресле, лицом к световому дворику вестибюля. Сколько же там было людей с разных концов земли, все в движенье — будто водоросли в вековечном Саргассовом море. Норка вперемежку с каракулем, смокинги и пальто. Белая техасская шляпа с широкими полями и японские кимоно. Спортивные куртки, джинсы, открытые вечерние платья, направляющиеся на ужины и банкеты. Удивительное место — не то огромная гостиная, не то комната отдыха для важных шишек, не то железнодорожный вокзал.

Большой зал, украшенный поверху золотыми и серебряными мотивами в стиле Art Deco, опирается на мощные колонны из полированного черного мрамора. Посередине, на темно–красном, как бургундское вино, ковре — классические напольные часы, которые некогда стояли в той, первой гостинице. На самом верху этой громадины, весящей две тонны, четыре орла с распростертыми крыльями, а над ними уменьшенная копия статуи Свободы. Ниже располагаются медальоны с портретами королевы Виктории, Франклина, Линкольна и других великих людей. Эти часы изготовили для Чикагской выставки 1893 года, они ровесники моего отца, пастора Эрнста Эмануэля Хумана из Вибю.

Мне вспомнилась старая, исконная гостиница и ее хозяин, Джон Джейкоб Астор. История его семьи весьма характерна для Америки, и только для Америки, — страны безграничных возможностей. Асторы вели свою родословную от мясника из баварской деревни Вальдорф, что на юге Германии, и в XVIII веке перебрались сначала в Англию, а оттуда в Америку. Первому Астору было тогда двадцать лет. Он открыл торговлю мехами, а впоследствии расширил свое дело: завязал коммерческие связи с Китаем и стал продавать земельные участки на Манхэттене. Его правнук Джон Джейкоб Астор был не просто делец, не просто строил гостиницы. В чине полковника он участвовал в испано–американской войне[11], затем стал литератором и изобретателем, и завершилась его бурная карьера тоже весьма бурно: вместе с «Титаником» он исчез в глубинах Атлантического океана.

У меня за спиной, в дальнем конце бара, где два китайских льва из позеленевшей бронзы охраняли вход в ресторан, негромко звучало фортепиано. Черные ампирные кресла, низкие кожаные диваны на розовом ковре с узором из цветочных гирлянд; люди кругом; тихие разговоры. Я развернул «Дагенс нюхетер», которую не успел прочесть в самолете, сунул в портфель, да так и забыл. Только в гостинице нашел и ужасно обрадовался, потому что не люблю ломать свои привычки. А к числу таковых относится и чтение утренней газеты за завтраком, чтобы день с самого начала не выбился из колеи.

Посреди передовицы я услышал за спиной чей–то голос и оторвался от газеты. В кресло рядом со мной села женщина.

— Вы голландец? — спросила она и улыбнулась. Американка, судя по выговору — образованная.

— Голландец?

— Простите, не сумела удержаться от вопроса. Заглянула в вашу газету, и мне показалось, что это голландский язык.

— Нет, шведский. Хотя языки близкие, тот и другой относятся к германской группе.

— Как и немецкий?

— Совершенно верно. В противоположность романским языкам. Итальянскому, французскому и прочим.

Я замолчал, чувствуя, что еще немного — и я сбился бы на лекцию по филологии, ведь уже и тон преподавательский взял.

— Вы гость в Нью–Йорке или живете здесь? — С любопытством глядя на меня, она протянула узкую руку, украшенную большим изумрудным перстнем, к вазе с соленым арахисом.

— Прилетел на уик–энд. Хочу посмотреть кой–какие выставки. Прикладное и изобразительное искусство, антиквариат.

— Значит, вы торгуете художественными произведениями? — На ее лице отразился интерес.

Я кивнул. Можно сказать и так. Пикассо и Рембрандт, конечно, обходили стороной мой магазинчик в Старом городе, но торговал я все же произведениями искусства.

— Я стараюсь не пропускать здесь, в Нью–Йорке, аукционы Сотби и Кристи, — сказала она, доставая из черной крокодиловой сумочки золотой портсигар. — Правда, цены там дикие.

Я опять кивнул. Это еще мягко сказано.

— Сорок миллионов долларов за Ван Гога! Вы читали? За этого горемыку, который при жизни продал одну–единственную картину, и то с трудом.

Подошел официант, и она заказала «Кровавую Мэри». Водка, томатный сок и много специй.

Пока она говорила, я успел ее рассмотреть. Длинные черные волосы, у висков подколотые золотыми пряжечками, волной падали на плечи. Бледное лицо, алые накрашенные губы. Выступающие скулы делали ее немного похожей на азиатку. Глаза большие, темные, умело подведенные. Короткое, выше колен, черное платье, черные чулки. Черные лаковые туфельки с золотой отделкой, через спинку кресла небрежно перекинута черная норковая шубка.

Дама в черном, подумал я. Прямо как название детективного романа. Дама в черном.

— Вы часто бываете в Нью–Йорке? — спросила она и откинулась в кресле на шелковистый мех.

— Да нет. Последний раз я был здесь несколько лет назад, но приехать сюда всегда приятно. Хотя и страшновато.

— Почему? — улыбнулась она. — Не верится мне, что вы из робкого десятка.

— А что тут странного? Я бедный одинокий швед, нас всего–то восемь миллионов на территории размером приблизительно с Францию, а в этом городе население в два с лишним раза больше. Только на Манхэттене обитает почти столько же народу, сколько во всей Швеции. А еще уличное движение, шум, бешеный ритм жизни. И небоскребы. — Я закатил глаза в притворном отчаянии.

Она рассмеялась, закурила сигарету.

— Как же вам хочется, чтобы я поверила, будто вы и впрямь явились из этакой большой деревни в гигантский опасный город, где надо смотреть в оба.

А ведь так оно и есть, подумал я, взглянув на нее. В Нью–Йорке дремать нельзя. Впрочем, она, кажется, не из тех, что ходят по барам в надежде подцепить кавалера. Речь у нее интеллигентная, одета со вкусом и вообще производит впечатление женщины порядочной и воспитанной.

— Юхан Хуман. — По шведскому обычаю я протянул руку. Секунду она смотрела на нее, словно не зная, что делать. Потом улыбнулась и пожала мою РУКУ.

— Астрид Моллер. Можно просто Астрид. Ваше здоровье! Сколь! Так у вас в Швеции говорят, да?

Она подняла свой бокал с густо–красным томатным соком, сдобренным прозрачной, как слеза, водкой и украшенным нежно–зеленой веточкой сельдерея.

Я сделал знак официанту, и он принес мне новый мартини. Для разнообразия на этот раз с оливкой.

— Вы говорили о Кристи и Сотби, — сказал я. — Значит, тоже связаны с искусством? Может, мы и вовсе коллеги?

— Увы, нет. А впрочем, да. В некотором смысле Я художник по интерьеру. Занимаюсь отделкой и оборудованием квартир, гостиниц, магазинов. Хотя предпочитаю квартиры и особняки. Там есть простор для индивидуальности, да и вообще, свободы больше. Можно подумать об эстетической целостности, не слишком заботясь об амортизации и функциональности, не то чтс в общественной сфере. Салон в частном доме — это одно, а гостиничный холл или модный магазин на Пятой авеню — совсем другое.

— Неужели у вас так много заказчиков? Я думал, люди сами оборудуют свои дома. Мне бы, например, в голову не пришло впустить к себе чужого человека, чтобы он обставил мой дом, распорядился, где, что и как разместить.

— Мне тоже. Но вы не представляете себе, сколько людей здесь, на Манхэттене, обращаются за помощью и готовы платить. Ведь у них есть деньги, много денег. А это — главное. Хотя и не всё. Необходимо еще быть принятым в обществе. «Игольное ушко» тут крохотное, а правила весьма жесткие. Мало иметь деньги и в прошлом не слишком запятнать себя связями с мафией и так далее, надо обязательно получить доступ в соответствующие круги. И важнейшую роль здесь играет то, где и как ты живешь, иначе с тобой и разговаривать не станут.

— Надо иметь роскошную квартиру на Пятой авеню, да?

— Это отнюдь не плохо, — засмеялась она, — и очень полезно. Хотя многое зависит от местоположения. Лучше всего — прямо напротив Центрального парка и поблизости. А вот в районе Девяносто Пятой улицы фактически уже почти периферия.

— Почему?

— Гарлем рядом. Наиболее высоко котируется жилье начиная примерно от Шестидесятой улицы до, скажем, Девяностой и между Пятой и Третьей авеню. Нынче, чтобы там поселиться, надо иметь прорву денег. Хотя и это вовсе не означает, что желающий сумеет купить или снять квартиру. Большинство домов являются собственностью кооперативов, а в правлении у них — формалист на формалисте. Дипломатам, например, сдают квартиры очень неохотно. Они слишком часто устраивают приемы, и проблем с обеспечением безопасности слишком много — то им бомбу грозят подмы собирались вместе поужинать. А он, оказывается, не может, что–то ему помешало.

— Жаль, — посочувствовал я, правда неискренне. — Но ведь у вас наверняка найдется в запасе «дублер», как говорят на Бродвее. Резервный исполнитель на главную роль. Если хотите, сегодняшний спектакль могу спасти я.

Она взглянула на меня, засмеялась.

— А что? Почему бы и нет?

ГЛАВА II

Легкий моросящий дождик набежал с моря, принес густой резкий запах водорослей, запах соленых мрачных просторов над неизведанными глубинами. На том берегу, за черной блестящей гладью Гудзона, сверкали и переливались на фоне темного ночного неба огни Нью–Йорка. Словно залитый светом роскошный лайнер, этакий исполинский «Титаник», там стоял на якоре Манхэттен.

На дальнем конце причала Моррис–Кэнэл–Бейси прямо напротив Бэттери–парка сидели в черном автомобиле трое мужчин. Они молча смотрели вперед, на сияющие огнями башни Центра международной торговли, чьи контуры смазывались, расплывались в тонких струйках дождя на ветровом стекле. Человек за рулем вздохнул.

— Карлос, Карлос… Просто не знаю, что с тобой делать. Ты будто сам себе зла желаешь. Врешь–то зачем, а?

— Не пойму, чего мы тут канителимся, — нетерпеливо буркнул его сосед, Он сидел вполоборота к заднему сиденью, и в тусклом свете приборного щитка в руке у него поблескивал пистолет.

— Я не вру, и вам это хорошо известно, — с отчаянием сказали на заднем сиденье. — Когда генерала убили, деньги уже были переведены из Нью–Йорка в Швейцарию. Он знал, как все обернется, знал, что, если приедет сюда, американцы не захотят иметь с ним дела, поскольку надеются прийти к соглашению с новым правительством насчет базы. Вот я и получил от него приказ все реализовать. Только чтоб поосторожнее с недвижимостью. Действовать велено было через японских подставных лиц. Он связался с одной токийской страховой фирмой, которая решила покупать.

— И ты думаешь, мы тебе поверим? — Голос звучал издевательски.

— Хотите верьте, хотите нет — дело ваше, но так оно и есть. Когда повстанцы на севере добились перевеса и он понял, что вот–вот потеряет контроль, он первым долгом обошел свой дом. И отослал из Сантинаса все, что можно. Причем не только в Швейцарию. Он не хотел собирать все яйца в одно лукошко. У них там хоть и соблюдают тайну вкладов, но все же бывают и исключения.

— Для свергнутых диктаторов, ты это имеешь в виду? — насмешливо бросил человек за рулем.

— В том числе. Хотя он ведь не думал, что его убьют.

На заднем сиденье вспыхнул трепетный огонек зажигалки. Вырвал из темноты бледное лицо, беспокойные глаза и сразу же потух, а по машине поплыл табачный дымок.

— Да, с этим тебе чертовски повезло, верно? — хохотнул человек с пистолетом. — Верно? Отвечай! Генерал втихаря смывается на крышу, к вертолету, и получает пулю, как раз когда машина взлетает. Лежит себе в темноте мертвехонек, а эти хреновые повстанцы вопят «ура!» и стреляют в воздух. Для тебя тоже вместе с генералом исчезли все проблемы.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Все ты понимаешь, черт подери! Генерал мертв, Мадам сбежала. Какие распоряжения ты получил, никому не известно. Стало быть, нам остается поверить тебе на слово. Денежки тю–тю, а ведь только здесь, в Нью–Йорке, их было сотни миллионов. Картины и другие художественные ценности из резиденции на Парк–авеню исчезли, и в ответе за это ты. Ты был его человеком в Нью–Йорке и вообще в Штатах. Причем мы видели только верхушку айсберга. Как обстоят дела в Сан–Франциско, Хьюстоне и Майами, можно лишь догадываться. Скорей всего, там тоже пусто. Деньги переправлены в Швейцарию, на секретный счет. Возможно, таких счетов даже несколько. Если верить тебе.

— Клянусь головой младенца Иисуса, — тихо послышалось на заднем сиденье. Красный кончик сигареты светляком горел в темноте. — Я тут ни при чем. Несколько месяцев назад генерал приезжал в Вашингтон, чтоб заручиться поддержкой против мятежников, и мы с ним встретились и Пью Йорке. Я получил предельно четкие инструкции. «Реализуй все наше имущество, а деньги положи на мои личные счета в здешних банках, после я сям переведу их в Швейцарию. Только действуй осторожно, без шума». Таковы были распоряжения, и я их выполнил.

Мужчины на переднем сиденье обменялись взглядом.

— Ну–ну, — сказал тот, что постарше, за рулем, достал из внутреннего кармана пиджака продолговатый футляр с тремя сигарами, вынул одну, тонкую, темно–коричневую, тщательно обрезал копчик маленькой золоченой гильотинкой и закурил.

— Коч[12] запретил курение в общественных местах, вы разве не знаете? В такой компании мигом прокоптишься не хуже рыбы. —С этими словами его сосед опустил боковое стекло, не отрывая, впрочем, глаз от заднего сиденья, куда по–прежнему целил пистолет. — Ты что–то все одну и ту же пластинку крутишь, — продолжал он, — и нам это чертовски надоело. Генерал смекает, что мятежники одержат верх, что победа за бандитами. «Спасай все, что можно», — говорит он, продает имущество, выкапывает зарытые сокровища и переправляет все свое добро в подвалы швейцарских банков, где оно лежит под защитой тайны вклада. Твоя скромная задача заключалась в том, чтобы собрать миллионы, остальное генерал взял на себя. И обратное никто не докажет, потому что генерал мертв.

— Вот именно, Марио. Ты совершенно прав. В точности так все и было, и вы это знаете.

— Да? Потому как у монеты есть и другая сторона, верно? Мы не можем доказать, что ты врешь, ведь генерала нет в живых. Но и ты не можешь доказать, что говоришь чистую правду.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказал, — прошипел Марио. — Ты хочешь, чтоб мы тебе поверили, но единственный, кто мог бы нас убедить, мертв.

В машине стало тихо. Дождь усилился. Манхэттен исчез в мерцающей пелене, из темноты доносились отдаленные глухие гудки туманного горна. Рядом жались к земле низенькие пакгаузы, стальные фермы подъемных кранов уходили высоко в ночное небо за цепочкой уличных фонарей по ту сторону причала.

— Значит, по–вашему, когда его убили, я воспользовался паникой и хапнул денежки себе?

— Вот это другой разговор. Именно так мы и думаем, и именно так оно и было, верно? У тебя все полномочия, ты — представитель генерала в Америке и можешь делать что хочешь. И ты решил не упускать случая. Только про нас забыл. — Он медленно поднял пистолет.

— Не надо, — прошептал Карлос. — Не стреляй. Я обещаю.

— Что обещаешь? Поделиться? А эта твоя краля? Пожалуй, не мешает и с ней потолковать, раз ты такой упрямый.

— Она тут совершенно ни при чем. Она ничего не знает. Клянусь!

— И еще золото. Десять тонн золотых слитков, между прочим, они исчезли из Центрального банка всего за две недели до мятежа. Об этом ты, конечно, тоже понятия не имеешь?

— Я что, в карман их положил?

— Черт подери, Хуан. Мы только теряем время. — Щелкнул предохранитель пистолета.

— Спокойно, Марио. Терпение, — сказал человек с сигарой. — Мы еще немножко потолкуем, предоставим нашему другу возможность рассказать все, что ему известно. А если это окажется безрезультатным, возьмем в оборот девчонку. И не забывай: Гудзон — река глубокая. Да и течение в устье будь здоров. Кстати, ты знаешь, что Мировой океан занимает пять седьмых земной поверхности? Там места хватит.

И человек за рулем усмехнулся.

По серым каменным плитам шагали двое, составлявшие весьма контрастную пару. Джорджо Пиндаро было уже под семьдесят; массивная, плотная фигура, но ни намека на тучность. Седые волосы коротко подстрижены, глаза яркие, голубые — они–то и делали его морщинистое лицо моложавым и выразительным. Темно–синее кашемировое пальто не стесняло его движений, шарф из густо–красного шелка развевался на легком ветерке. С виду дон Джорджо напоминал респектабельного дельца или директора банка, который, проведя целый день в конторе, возвращается домой.

Спутника его звали Роджер Ли. Долговязый, худощавый, он годился дону Джорджо в сыновья. Плащ он оставил в машине и шел, вздернув плечи, глубоко засунув руки в карманы, словно защищаясь от холодного ветра. Лицо бледное, усталое, видимо, в последнее время ему не удавалось как следует выспаться. Ветер взъерошил Роджеру Ли волосы, светлая прядь упала на лоб. Он досадливо отбросил ее назад.

— Садись, Роджер. Мест много — пятнадцать тысяч, выбирай не хочу.

Дон Джорджо улыбнулся и приглашающим жестом обвел огромный амфитеатр, который пологими ступенями спускался к сцене с задником из темно–зеленых кипарисов. За спиной шумела невидимая автомагистраль, а над верхушками деревьев поблескивало густой синью Средиземное море.

— Глаз не сомкнул сегодня ночью, не могу спать в самолете. И зачем ты притащил меня сюда? Не понимаю, — проворчал Роджер Ли, смахнув пыль с шершавого мрамора и усаживаясь рядом с доном Джорджо на низкую скамью.

— Хочешь выжить — соблюдай осторожность. Мир вокруг полон зла. — Дон Джорджо посмотрел на него. — Нас тут никто не услышит, зато мы сразу увидим, если кто подойдет.

Они по–прежнему следят за тобой?

Дон Джорджо кивнул и провел ладонью по седому ежику волос. На безымянном пальце, точно капля крови, сверкнул рубин.

— Я теперь не рискую, — сказал он с легкой горечью в голосе. — Эти сволочи только на подслушивающих устройствах и выехали. Везде микрофонов понатыкали. В машине, в уборной. Везде. Даже в авторучку засунули, которую я получил в подарок. Знали, что я всегда ношу ручки в нагрудном кармане, ну и эту я туда же отправил. А там в колпачке была какая–то фиговина, наподобие микрофона. Н–да, иначе им бы нипочем меня не застукать,

— С тех пор уж лет десять прошло, верно? Немалый срок. И ты так и и разу больше там и не был?

— Ни разу. И это очень тяжело. Я ведь, черт возьми, там вырос. Там у меня дети, внуки. — Он замолчал, глядя на море.

— Они беспощадны, — сказал Роджер немного погодя. — Чертовски беспощадны. Раз выслали — значит, всё, никаких шансов. Впрочем, как я понял, ты пока не на пенсии.

Дон Джорджо усмехнулся.

— Пожалуй что так. Сидя здесь, я много дел проворачиваю. Директор по европейским вопросам, если угодно. Из Ливана мы получаем гашиш, который оплачиваем кокаином из Южной Америки, поскольку там выручаем за это больше, чем в Италии. Со Среднего Востока идет и героин. Правда, я в основном занимаюсь размещением барышей, превращаю черное в белое. Мы весьма активно участвуем в биржевых операциях, стараемся поумнее все спланировать и диверсифицировать наши отмытые денежки. В искусство я тоже вкладываю капитал. По крайней мере, один Тициан у меня на мази. Так что жаловаться грех. Когда мы уехали в Америку, мне было семь лет и я не имел собственных башмаков.

Он замолчал, улыбнулся своим далеким воспоминаниям. Потом повернулся к Ли.

— Ты, поди, думаешь, что я совершенно зря потащил тебя сюда, но они уже и тут начали копать. За неделю до Рождества были осуждены свыше трехсот человек из палермской организации. Девятнадцать сели пожизненно. Прекрасный подарочек к Рождеству, черт побери, а? Вдобавок полиция конфисковала более ста миллионов долларов.

— Тогда у меня есть предложение, которое наверняка тебя заинтересует, — тихо сказал Роджер Ли и наклонился к дону Джорджо, словно опасаясь чужих ушей. — Я ведь приехал не только затем, чтоб повидаться с тобой, хотя это всегда приятно. У меня к тебе дело.

Дон Джорджо кивнул, слазил в карман пальто, вытащил сигарету из мятой пачки, закурил и медленно выпустил носом дым.

— Забавно, если вдуматься, — сказал он, будто и не слышал. — Мы сидим сейчас в одном из самых замечательных памятников времен греческой колонизации. Этот театр построили две тысячи лет назад, буквально вырубили в скале. Какая инженерная работа, какая культура! Простор для творческой силы. Здесь играли все великие пьесы. Комедии и трагедии. И побывали здесь, между прочим, не одни греки. Финикийцы, римляне, арабы, викинги, испанцы. Вот откуда у меня голубые глаза, — улыбнулся он. — От викингов. Кого здесь только не было, все цивилизации оставили свой след. Неудивительно, что мы таковы как есть. В нас содержатся напластования всех культур. Взять хотя бы собор в Сиракузах. Ты туда заходил?

Роджер Ли покачал головой.

— Жаль. Вот где ты бы все понял. В этой старой церкви с испанским барочным фасадом восемнадцатого века сохранились древние колонны, которые некогда поддерживали храм Афины. А он был возведен лет за пятьсот до Рождества Христова. Позже храм веками достраивался, как коралловый риф.

— Я уже говорил, что приехал с предложением, которое, по–моему, тебя заинтересует, — перебил Ли.

— Меня мало что интересует в последнее время, — усмехнулся дон Джорджо, стряхнув пепел с сигареты.

Внизу, над сценой, стремительно мелькнул сокол, в кипарисах зашелестел ветерок. Дон Джорджо плотней запахнулся в пальто. Чувствовалось, что уже осень, что ему под семьдесят.

— Десяти тонн золота хватит, чтобы ты заинтересовался?

Старик молча смотрел куда–то поверх древнего амфитеатра. Потом снова улыбнулся — будто словам ребенка — и наконец сказал:

— Десять тонн… Это чертовски много золота. Ты что, задумал ограбить Форт–Нокс[13]?

Роджер рассмеялся.

— Не совсем, но вроде того.

— Выкладывай.

— Ты слышал о генерале Гонсалесе–и–Лион?

Дон Джорджо хмыкнул.

— Его, ты знаешь, убили мятежники, как раз когда он собирался удрать. Уже спешил к вертолету на крыше президентского дворца. Его жена тоже исчезла. Они зовут ее Мадам. Начинала она танцовщицей в ночном клубе, а закончила свою карьеру у него в постели, и народ ненавидел ее еще больше, чем самого генерала. Вдобавок исчезло все, что он заграбастал за несколько десятилетий у власти. А это немало. Произведения искусства, драгоценности, деньги, антиквариат. Например, статуя Будды из чистого золота, в тонну весом. Военные субсидии из–за рубежа текли рекой. Правда, Каким же образом?

— Скорей всего, нам удастся вытряхнуть номер из этого парня в Нью–Йорке. У него есть к тому же приятельница, которая в курсе дела. Мы уверены, он обманул генерала. Может, на первых порах все и было тип–топ, но, когда началась революция и Гонсалес–и–Лион был убит, ему подвернулся удобный случай. И он его не упустил. Зачем отдавать кому–то деньги, если можно оставить их себе? Небольшая пластическая операция, чтобы изменить внешность, новый паспорт — и привет! Живи до конца дней в Монте–Карло, ешь икру, пей розовое шампанское и поплевывай в потолок.

— Кошмарная перспектива. Только непонятно, при чем здесь я.

— Нам нужна твоя европейская организация. Ведь десять тонн золота — это не пустяк, от них в одночасье не избавишься. Их надо пустить в оборот потихоньку, без шума. Мы рассчитываем попросту продать их тебе.

— А я, значит, поеду в Цюрих, сложу эти десять тонн золотишка в сумку и унесу домой. Так, что ли?

— При твоих связях это несложно. Мы хотим одного: разом избавиться от золота, без канители, и получить наличные. И готовы дать хорошую цену. Значительно ниже рыночной. Твоя помощь потребуется, пожалуй, и когда мы займемся самим цифровым счетом. Ведь вытряхнуть номер из парня или его подружки — это еще полдела.

— Что ж, звучит небезынтересно, — помолчав, сказал дон Джорджо. Неторопливо и обстоятельно закурил новую сигарету. — И даже очень. Но я хочу знать больше. Ты толкуешь в общем — о свергнутых диктаторах и спрятанных сокровищах. Я знаю, что он расхищал деньги, которые выкачивал и из американцев, и из собственного народа. Но ведь выпросить у агента номер секретного счета действительно только полдела. Что вы намерены делать с вдовой, с Мадам? Она не станет отсиживаться в кустах, наблюдая, как вы распоряжаетесь Генераловым добром. Наоборот. Я очень уважаю ее — скажем так — решительность. — И он чуть скривил губы в усмешке.

— Насчет этого не беспокойся. У нас есть свои методы. Чего у нас нет, так это возможности разом сбыть столько золота, поэтому мы предпочитаем блицсделки, хотя барыш от них поменьше.

— А хлопоты и риск уступаете мне?

— Почему? Прибыль тоже. Солидный куш н любом случае. Ну так как?

— Забавно, — обронил дон Джорджо, — Сюда стекались представители всех великих цивилизаций. Авантюристы, хищники–колонизаторы. Присваивали, хапали все, что могли. Но когда мы делаем то же самое, благородной романтикой уже не пахнет. Впрочем, у мейл все это в крови, в генах. Я продукт тысячелетии пиратства, грабежей и авантюр. Так с какой стати и скажу «нет»?

Ясные голубые глаза весело сверкнули, и дон Джорджо стал вдруг намного моложе человека, сидевшего рядом, на мраморной скамье древнегреческого театра в Сиракузах.

ГЛАВА III

Во сне она выглядела старше. Морщинки вокруг глаз, которых я вечером не видел, тонкие линии у рта, складочки под подбородком. В утреннем свете, без макияжа стало ясно, что по возрасту Астрид Моллер ближе к тридцати, а не к двадцати. Как и я, хотя мне до тридцатилетнего рубежа подальше, чем ей. Да и в другую сторону.

Длинные, с каштановым отливом, темные волосы разметались по подушке. Губы во сне подсохли, бледное лицо с мелкими веснушками на прямом носике дышало покоем и невинностью, как будто сошло с картины эпохи Возрождения. «Молодая флорентийка. Неизвестный художник». Я улыбнулся про себя. Неизвестная, но не невинная. Однако же красивая, очень красивая.

Я снова медленно лег на подушку. Голова чуть–чуть побаливала, где–то надо лбом, но я знал, что это пройдет. Обычное дело — боль наплывала словно дождевая тучка летним утром, которая вскоре таяла и исчезала. Да и чему удивляться после такого вечера. Я опять улыбнулся. Все это могло случиться только в Нью–Йорке, и, наверно, к счастью.

Мы шли через мраморный вестибюль «Уолдорф–Астории», направляясь к выходу на Парк–авеню, чтобы взять такси. Шли мимо лифтов — их стальные двери были украшены фигурами в стиле Art Deco, по круглым мозаикам, которые отражали свет огромной сверкающей хрустальной люстры. Но очередь на такси была длинная, а шансов мало. Бесконечным потоком по улице мчались машины, однако желтые такси не останавливались, спешили в другие места.

— Куда пойдем? — спросила Астрид, зажатая между техасцами — участниками какого–то съезда. Их фамилии и адреса были гордо обозначены на больших пластиковых карточках, приколотых к лацканам смокингов.

— Понятия не имею. Решайте сами. Куда–нибудь, где приятно гульнуть.

— Гульнуть? — Она рассмеялась. — Давненько я не слышала этого слова. У вас в Швеции так говорят?

— Только когда приезжают в Нью–Йорк. Но вы ведь понимаете, что я имею в виду.

— Ладно. Едем в Гринич–Виллидж. Там попроще, чем в «Уолдорфе». Я покажу вам город.

Через несколько секунд мы очутились на противоположном тротуаре, где никаких очередей на такси не было. В глубине, на фоне ночного неба, маячила сверкающая огнями башня компании «Пан–Ам», по обе стороны узкой, засаженной деревьями разделительной полосы ровным потоком текли машины, но ни одного желтого такси с зажженным гребешком на крыше не было видно.

Какой трагический контраст — солидные, богатые дома, и тут же, на тротуаре, на железной решетке, где из метро поднимался теплый, смешанный с нездоровыми испарениями воздух, скорчилась какая–то древняя старуха. Свои скудные пожитки она распихала в две большие пластиковые сумки с ироническими надписями «Я люблю Нью–Йорк» и «Мешочница». Я виновато протянул ей доллар. Костлявая рука проворно выхватила его и спрятала. Из–под шляпки блеснули глаза.

В конце концов удача нам улыбнулась: рядом с нами у тротуара затормозило такси, пожилая дама с мопсом под мышкой медленно выбралась наружу, а мы, мягко пружиня на разболтанных рессорах, покатили вниз по Парк–авеню к Гринич–Виллидж — живому, трепещущему сердцу Манхэттена,

— Первая промежуточная посадка, — сказала Астрид, когда машина остановилась на улице, которая выходила к Бродвею, только поодаль от его световых реклам и театров.

Я расплатился, и мы вышли из такси. Дома вокруг обшарпанные, запущенные. Над одной из дверей светилась вывеска ресторана — «Одеон».

— Извините, но если столик не заказан, придется ждать не меньше часа. ^

— Ничего страшного, — сказала Астрид девушке у входа. — Ужинать мы не будем, только выпьем чего–нибудь.

Правую часть помещения занимал сам ресторан. Маленький, тесный, уютный и битком набитый людьми. Слева в глубине за низкой перегородкой тянулась вдоль торцевой стены стойка бара. Пробраться туда в толчее было трудновато, но мы все–таки пробрались и даже сумели захватить полметра дивана напротив стойки.

Интерьер во многом напоминал Art Deco, музыка билась словно горячечный пульс, публика была смешанная, но в большинстве почему–то в черном, что производило жутковатое впечатление. Уж не собрался ли в Нью–Йорке всеамериканский съезд похоронных агентов, или все просто, как рабы, следуют некой моде?

— Привет, Астрид.

Я поднял голову. Перед нами стоял высокий человек в темном костюме. Лицо очень бледное, с густыми черными бровями, почти сросшимися над переносицей. Во всяком случае, мне так показалось.

Астрид вздрогнула, невольно отпрянула назад. Заметно было, что она испугалась.

— Я ищу Карлоса. Ты не знаешь, где он?

— Понятия не имею, — сказала она дрогнувшим голосом. — Я не видела его уже несколько недель.

— Вот как? Он улыбнулся, но улыбка была недобрая. — А я-то думал, вы каждый день видитесь. И каждую ночь. Ведь живете вместе.

— С этим все кончено, — быстро сказала Астрид. — Карлос пропал, уехал. Мы… мы поссорились. Я его выгнала. Понятия не имею, куда он подался.

— И ты хочешь, чтоб я этому поверил? Послушай доброго совета: освежи свою память и скажи, где он, иначе худо будет,

— Извините за вмешательство, но, по–моему, вам лучше уйти, — спокойно сказал я и, как бы защищая, обнял Астрид за плечи. — Вы слышали, что она сказала, и этого достаточно. Уходите, оставьте ее в покое.

— Интересно, — процедил он, скользнув по мне темным колючим взглядом. — По всей видимости, произошла смена караула. — И с насмешливой ухмылкой удалился.

— Что это за тип?

— Приятель моего прежнего друга,—торопливо сказала Асгрнд и отпила большой глоток из своего бокала. — Не помню, как его зовут, но, кажется, у них были какие то дела. Нет, я положительно проголодалась. И знаю место, где для меня всегда найдется свободный столик.

Кафе «Сосайети» было просторное, с высокими потолками. Как и «Одеон», в соответствии с модой оформлено в стиле Art Deco. Здесь тоже был бар, и тоже битком набитый, по мы отказались от коктейлей, решили запить ужин калифорнийским вином. Астрид взяла лосося из Новой Шотландии, а я — огромный бифштекс с кровью.

— Вырезку у нас в Швеции не подают. Говядины полно, но попробуй заказать в ресторане бифштекс — сдерут кучу денег, а принесут жалкий шматок, смотреть не на что. Да и па вкус так себе, потому что в наших краях говядину не подвешивают.

— А почему?

— Мясо тогда подсыхает, влага испаряется. У мясников падают доходы. Вот так действуют у нас рыночные рычаги. К счастью, тут законы другие. — И я с удовольствием посмотрел на свой бифштекс — отличный кусок вырезки, чуть не во всю тарелку величиной.

— Повезло вам, можете разочек поесть досыта. Расскажите–ка о себе, и побольше. Я хочу знать все. Где вы живете, есть ли у вас друзья, что вы думаете о жизни.

— Серьезная задача. Боюсь, впрочем, это не слишком увлекательно и интересно. Я закончил Упсальский университет по специальности «история искусства».

— Упсальский университет? Никогда на слыхала.

— Да? Вообще–то он был основан за пятнадцать лет до того, как Колумб открыл Америку. Кстати, на самом деле Америку открыл Лейф Эриксон[14]. Ну вот, а потом я начал торговать антиквариатом и живу в Стокгольме, в Старом городе. На верхнем этаже старинного дома, в квартире, где множество красивых вещей, с которыми я не в силах расстаться.

— Вы женаты?

— Нет. Был когда–то женат. Давно. А теперь живу о сиамкой.

— Она красивая?

— Очень. С большими голубыми глазами. Сама цвета сливок. Она даже на конкурсах побеждала.

— Мисс Швеция?

— Не совсем,— рассмеялся я и поднял бокал.— Между прочим, вы знаете, что в девятнадцатом веке, когда свирепствовала филлоксера, калифорнийская лоза спасла европейский виноград?.. Нет, не мисс Швеция, но «Best in Show»[15].

— Теперь понятно.— Астрид положила вилку. — Она в шоу–бизнесе? Артистка?

— Пожалуй, в какой–то мере. Ладно, шутки в сторону — она кошка. Сиамская кошка по кличке Клео. Ну, это я вам рассказал. Что до друзей, то их у меня очень немного. Чаще я сижу один как сыч. Читаю, хожу гулять. Я человек совсем неинтересный. Как и большинство из нас, наверное.

— Когда с вами знакомишься, такого впечатления как–то не возникает,— улыбнулась она.— По–моему, вы достаточно интересный. Во всяком случае, более или менее. Не очень–то мне верится, что вы сидите в своем старинном доме наедине с сиамской кошкой.

— А вы сами? Замужем или так?

— Даже не «или так». Был у меня друг, мы жили вместе, но все кончилось ничем. Он сбежал, так что я опять одна. Пока. Говорят, пуганая ворона куста боится, но я, похоже, неисправима.

— А как насчет других интересов в жизни?

— Что вы имеете в виду? — засмеялась она.—«Другие интересы»? По сути, я порядочная женщина, а что я люблю, так это путешествовать.

— И в Швеции бывали?

— Нет, но очень бы хотела приехать. А правда, что у вас по улицам ходят белые медведи, и самоубийц полно, и налоги самые высокие в мире, и свободную любовь вы проповедуете?

— Не вполне правда, но в какой–то мере. Я с удовольствием покажу вам все, если приедете. В смысле Швецию покажу,— быстро добавил я.— Страна размером с Францию, а народу меньше, чем в Париже. То–то и хороню. Одиночество, простор, безлюдье — красота!

— Звучит не слишком соблазнительно.

— Может быть. Хотя это ужасно здорово. Я бы никогда не решился жить здесь. Все какое–то чересчур огромное, шумное.

— Кстати, у меня в Стокгольме есть подруга,— сказала Астрид, когда подали десерт. Шоколадный мусс для нее и сыр для меня. А это легко сказать, но трудно сделать. Я имею в виду сыр. Каждый раз в Нью–Йорке одно и то же. Сырный пудинг есть везде, а сыра нет. Разве что иногда во французских ресторанах. Но на этот раз мне повезло. Я уговорил официанта позаимствовать у поваров кусочек пармезана, который используется в некоторых блюдах.— Ее зовут Грета Бергман,— продолжала Астрид.— Адрес куда–то делся, но она писала, что живет в самой старой части Стокгольма. Вдруг вы соседи? Номер телефона я, впрочем, сохранила. Вот и подумала: а не окажете ли вы мне услугу?

— Отчего же, с удовольствием.

— Вы только не смейтесь, но дело в том, что я напела целую кассету рождественских песен. Мы с Гретой вместе учились в женском колледже, в «Маунт Холи–оук»[16] к северу от Нью–Йорка. И жили в одной комнате. В тот год Грета приезжала к нам домой на Рождество. А потом все время упрашивала меня подарить ей те песни, которые мы пели. И вот я наконец записала для нее целую кассету. Отсылать пленку почтой не хочется — мало ли что может произойти. Потеряется по дороге, помнется, испортится.

— Пожалуйста, я отвезу. Мне как, позвонить ей, когда приеду домой?

— Я сама ей позвоню, номер–то у меня в конторе записан. А она потом навестит вас с Клео и заберет кассету. Только не говорите ей, что там в пакете, ладно? Скажите, чтоб не вскрывала до Рождества, и всё. Обещаете?

— Обещаю,— улыбнулся я и поднял бокал.— Хотите кофе?

— Нет, спасибо, но ужасно хочу танцевать.

— Танцевать? — Я оторопело огляделся по сторонам.— Так ведь не здесь же?!

— А я и не говорю, что здесь.

Спустя четверть часа мы сидели за круглым столиком в почти темном зале «Пентагона». Это здешняя дискотека, а вовсе не военное министерство в Вашингтоне. Все тут было черного цвета. Пол, мебель, одежда посетителей. Высокие, стройные, бледнолицые девушки с длинными волосами, в коротких черных платьях, с золотыми цепочками на узких бедрах. В темноте они казались совершенно одинаковыми — не захочешь, да спутаешь. Потолок и стены были забраны зеркальными стеклами; разноцветные вспышки пронзали дымный сумрак; гулко бухала музыка — такое впечатление, будто сидишь внутри огромного сердца.

Мне вспомнилась танцевальная площадка моей юности в Вибю, в Нерке, где я танцевал с нею. Хотя «танцевать», наверно, не самое подходящее слово. В толчее на крохотном пространстве все были целиком и полностью увлечены сосредоточенным «автобалетом». Каждый танцевал как бы в одиночку, погрузившись в музыку, уйдя в себя. Мне вспомнились белые летние вечера, негаснущий свет солнца за березовыми рощами, комариные укусы на щиколотках и на шее. Девушки в цветастых летних платьях, духи, пахнущие сиренью или ландышем, оркестр на маленькой дощатой эстраде, играющий «Stardust»[17]. Гармоника, гитара, ударные. И все–таки прозрачными ночами шведского лета на тогдашних танцплощадках было куда больше чувства и тепла, чем в этой дискотеке, в толкотне молчаливой, одетой в черное людской массы, а? Или это я потихоньку старею? Но ведь вроде бы ничто не мешает танцевать по старинке?

В самом деле, не мешает. Я обнял Астрид, привлек ее к себе, прижался щекой к щеке. И она была не против потанцевать в совершенно ином стиле, нежели здесь принято. Мы двое, совсем–совсем близко, а вокруг трепещет музыка. Только духи не те. Не сирень и не ландыш. Что–то более таинственное, тревожное, прежде для меня незнакомое. Опасное, возбуждающее, заманчивое, как нью–йоркская ночь.

— Идем,— шепнула она мне на ухо.— Здесь так тесно и душно. Идем отсюда.

И мы ушли. Взяли такси и поехали к Астрид. Она жила недалеко от «Пентагона». На Чарлз–стрит в Гринвич–Виллидж, в прелестном кирпичном доме с узким фасадом, облицованным бурым песчаником.

— Прямо как в старых американских фильмах,— сказал я, обведя взглядом фасад; такси мы тем временем отпустили.

— Да? Любопытно. Что же вы вспомнили — «Франкенштейна» или Диснея?

— Не угадали. Я вспомнил добротные старые комедии, где герой вечером заходил за девушкой в дом ее родителей. Улицы там выглядели точь–в–точь как эта. Деревья, узкие тротуары и такие вот высокие крылечки с чугунными перилами. Кирпичные дома в два–три этажа. Воплощенная солидность среднего класса или что–то в этом роде, наверно. Так жили люди, которым в жизни здорово повезло. Дорис Дей[18] всегда спускалась с таких крылечек.

— Спасибо за комплимент,— рассмеялась Астрид.— Теперь я хотя бы знаю, что мне здорово повезло.

— Я не о вас, я о кино,— сказал я и легонько поцеловал ее в щеку.

Она посмотрела на меня, хотела что–то сказать. Но передумала и улыбнулась.

— Зайдемте выпить по глоточку, так сказать, на сон грядущий, вот и увидите, как там внутри, дома у человека, которому повезло.

По крутой лестнице мы поднялись на верхний этаж. Астрид покопалась в своей лакированной сумочке из крокодиловой кожи, отыскала звенящую связку ключей. Открыла один замок, потом второй, третий.

— Сложная система.

— Увы,— вздохнула она.— Это Нью–Йорк, тут иной раз и десять замков не спасают.

Она вошла первая, зажгла свет в маленькой прихожей, я помог ей снять длинную, шелковистую шубу. Когда я вешал шубу на плечики, на меня опять пахнуло духами.

Астрид тем временем успела войти в комнату, и вдруг оттуда донесся вскрик, сдавленный, приглушенный, словно она прикрыла рот ладонью.

Я вошел в гостиную. Большая, просторная комната. Белые стены с яркими пятнами картин. Прямо напротив двери большое живописное полотно в красных, зеленых и желтых тонах. Похоже, мексиканское. На черном полу огромный китайский ковер, выдержанный в пастельных красках. Меблировка смешанная — частью современная, частью старинная. Много английских вещей, XVIII век, отливающее медом красное дерево, преимущественно «чиппендейл».

Посредине стояла Астрид, бледная как мел. Но я смотрел не на нее, не на картины, не на мебель. Я смотрел на другое: в комнате царил настоящий разгром. Ящики письменного стола выдвинуты, книги с полок сброшены. Диванные подушки валяются на полу.

Астрид подбежала к другой двери, распахнула ее — там, в спальне, все вообще было вверх дном. Платья раскиданы по комнате, кровать растерзана, выдвижные ящики на полу — сущий тарарам.

— Звоните в полицию,— сказал я.— Здесь побывали грабители.

— Вижу,— с иронией проговорила она, тяжело опускаясь в кресло.— Лучше налейте–ка мне виски.— Она кивнула на передвижной бар у окна.— В полицию звонить бесполезно. Приедут, запишут, и все, больше мы о них не услышим. Это уже третий раз. И после каждого взлома я врезаю новые замки, побольше, помудренее. И подороже. Но все без толку. Это же наркоманы, а они сквозь стены пройдут, если нужно раздобыть денег на «наркоту».

— Что–нибудь унесли?

— Не знаю пока. Шкатулка с побрякушками пропала, но там ничего ценного не было. Подделки и всякая ерунда, за которую много не дадут. Опыт учит,— улыбнулась она и взяла у меня стакан.— Становишься фаталистом. Как я догадываюсь, такова цена за то, что живешь в «The Big Apple». Хорошо еще, не убита и не изнасилована.

— Вот видите,— сказал я.— Именно это я имел в виду, когда говорил, что предпочитаю Швецию.

— У вас там нет преступности?

— Есть, конечно, но не в таких масштабах.

— А в каких же? — усмехнулась она.— Не грабят? Впрочем, кража — это еще полбеды. Вещи всегда можно заменить. Но при мысли, что здесь побывали чужие люди, что они рылись в моих вещах, мне просто дурно становится. И зло берет.

Я плеснул в стакан немножко виски, бросил несколько кубиков льда и сел напротив нов. Взял ее за руку.

— Я помогу вам навести порядок,— сказал я.— А потом, по–моему, вам не мешало бы принять что–нибудь успокоительное. Например, легонькое снотворное, чтобы поспать. А утром вызовите слесаря и полицию. Даже если они ничего не предпримут, пускай хоть запишут, введут в свои ЭВМ. Вдруг у них есть на примете банда, которая бесчинствует в этом квартале. Ведь чем больше будет данных, тем точнее они нанесут удар.

Астрид сидела молча, потягивая виски, смотрела на меня большими серьезными глазами.

— Мне страшно, Юхан.— Она стиснула мою руку.— Очень страшно.

Ее темные глаза наполнились слезами. Но я чувствовал, что речь идет не о краже. Ее пугало что–то другое. Что–то совсем другое.

— Не уходи, — сказала она, наклоняясь ко мне.— Не оставляй меня сегодня одну.

ГЛАВА IV

Пахло беконом, свежим горячим кофе и гренками. Хорошо, когда день начинается с такого замечательного трезвучия. Кухня была небольшая, но уютная. Астрид стояла у газовой плиты и жарила бекон, она была в длинном дымчато–сером кимоно с алым лотосом на спине. Урчала вытяжка, точно шмель над цветком клевера.

— Осторожно, как бы жиром не брызнуло,— сказал я, прихлебывая крепкий черный кофе. Высокий фарфоровый кофейник был опоясан крупной размашистой надписью «Я люблю Нью–Йорк».— Знаешь, раньше этот звук — потрескиванье жира — использовали на радио для имитации аплодисментов.

— Что–то уж очень мудрено,— улыбнулась она, повернувшись ко мне.— Проще ведь устроить настоящие аплодисменты, чем все время жарить бекон, разве нет?

— Ну, вообще–то жарили не бекон. А кое–что, чего ты никогда не пробовала. Смоландские колбаски. Со свеклой — пальчики оближешь!

— К сожалению, я ничего такого предложить не могу, но надеюсь, бекон и яичница послужат некоторой компенсацией А еще гренки и кофе — в любых количествах .

Мы сидели друг против друга за узким кухонным стоиком. Окно выходило во двор, где тянулись к небу высокие деревья. Мимо стекол с чириканьем порскнули воробьи, за стеной, в соседней квартире, тихонько играла музыка.

Гы не будешь звонить в полицию?

— Без толку это. Лишняя морока. Я лучше поговорю с домохозяином. У него договор с какой–то частной организацией, которая обеспечивает безопасность в его домах.

— Не очень–то успешно,— заметил я, подливая себе кофе из круглой стеклянной кофеварки.

— Во всяком случае, не хуже полиции. Причем у них менее стандартные методы.

— Вот как?

— Уж не знаю, как они умудряются, держат ли связь с мафией или нет, но зачастую они выслеживают воров и просто–напросто задают им хорошую трепку. А это куда действеннее. Ведь полиция если и сцапает их, то через несколько часов опять выпускает на свободу, и они как ни в чем не бывало продолжают свое дело.

— Воля, конечно, твоя, но, по–моему, полиция надежнее. Ты проверила? Есть пропажи?

Астрид кивнула, засунула в тостер два ломтя белого хлеба, включила блестящую машинку.

— Похоже, ничего ценного не утащили. У меня не то чтобы очень много дорогих вещей, но мебель и картины на месте. Телевизор тоже. И вот это меня слегка удивляет.

— Почему? Может, они с перепугу удрали.

— Может. Но все равно. Обычные воры, которым поскорей нужны деньги, всегда уносят телевизор, стереосистему и прочее, что легко сбыть с рук, продать прямо на улице. Однако именно эти вещи целы. А специалисты, по крайней мере, забрали бы картины и так далее. У меня тут несколько гравюр Пикассо, литография Шагала. За одно это можно выручить больше тридцати тысяч долларов. Но и они все на месте. Только в беспорядке.

Она замолчала, серьезно глядя на меня.

— Если это не обычные воры, то кто же?

— Я не знаю, Юхан. Именно это меня и тревожит. У меня здесь нет ничего такого, что могло бы привлечь наемных специалистов. Так что, наверное, ты прав: их спугнули.

Возможно, подумал я. Объяснение довольно убедительное. Но меня оно не убедило совершенно. Ведь Аетрид отперла три замка — да каких! уж кажется, сложнее не найдешь! — повреждений на двери не видно, следов взлома нет. Квартиру вскрыл профессионал, фальшивыми ключами и отмычками, а никакой не отчаянный наркоман, взломавший дверь, чтобы цопнуть что–нибудь на продажу. Но все–таки почему ничего не взяли? Гравюры Пикассо, висевшие в гостиной, не настолько велики, чтоб нельзя было сунуть их под мышку, а судя по беспорядку, воры обыскивали квартиру без спешки. Они не ушли, пока не выполнили свою задачу, какова бы она ни была. Впрочем, это не мое дело, Аетрид сама знает, как ей поступить. И Нью–Йорк она знает лучше, чем.я. Раз она считает, что домовладелец и его люди справятся с грабителями успешней, нежели полиция, наверно, так оно и есть.

— У меня предложение,— сказал я,— идея.

— Интересно, какая же? — улыбнулась она.

— Давай сходим на блошиный рынок.

— А разве в Нью–Йорке есть такой?

— Есть, в районе Шестой авеню и Двадцать Седьмой улицы. Это большая автостоянка, по воскресеньям на ней устраивают барахолку, то бишь блошиный рынок. Чего там только нет! Я оттуда без добычи не ухожу, когда бываю в Нью–Йорке, нечасто, конечно, но все–таки. Иной раз там даже интереснее, чем в Париже. А самое забавное — почти всегда отыщешь что–нибудь шведское.

— Шведское? Откуда же?

— В девятнадцатом веке, когда Швеция была нищей, слаборазвитой страной, очень много шведов выехали в Соединенные Штаты. Треть населения снялась с насиженных мест. Большинство осели в Миннесоте, крестьяне ведь, а тамошняя природа напоминает Швецию, но и в Нью–Йорке тоже много народу осталось. Поэтому тоненький ручеек старинных вещей и просачивается на рынок. Зачастую на этот самый, блошиный.

В дверь позвонили. Аетрид удивленно встрепенулась. Потом встала, потуже затянула пояс кимоно и пошла открывать.

— Доброе утро, мисс Моллер,— послышался в передней высокий, пронзительный женский голос.— Сегодня у моей двери оставили «Нью–Йорк таймс», но ведь это ваша газета, вот я и решила: занесу ее вам, а потом уж пойду в церковь. Громадные нынче газеты, прямо как телефонные книги.— Голос умолк.

Я обернулся. В гостиной стояла пожилая дама в шляпке и твидовом пальто с каракулевым воротничком. Она с любопытством смотрела на меня поверх маленьких круглых очков.

— Это мой хороший друг из Швеции, приехал проведать меня. Дальний родственник,— быстро добавила Астрид и подмигнула мне.— Очень мило с вашей стороны, миссис Эстеррайх, что вы занесли газету. Приятного воскресенья.

— Спасибо, и вам того же, мисс Моллер.—Дама ушла.

— Родственник,— рассмеялся я, когда за нею закрылась дверь.— Родственник из Швеции! Хорошенькое дело!

— Ой! — Астрид слегка покраснела.— Не все ли равно? А эта грымза, между прочим, живет этажом ниже и обожает сплетни. Ее даже звать не надо.

— Да, уж ты ее убедила. Кузен из провинции! Не–ет, она свои выводы сделала.

— Ну и пускай.— Астрид наклонилась и поцеловала меня в губы. От нее пахло кофе и апельсиновым джемом.— Мне совершенно наплевать.

Через полчаса мы стояли у входа на блошиный рынок. Автостоянка превратилась в самый настоящий базар, со множеством лотков и прилавков. Столы, столы, заваленные фарфором, стеклом, книгами, старинными инструментами. Пишущие машинки, ковры, басовые тубы, звериные чучела. Кажется, тут есть буквально все. Я заплатил сторожу у ворот два доллара, и мы вошли.

Всегда приятно прогуляться по блошиному рынку. Медленно и методично я обхожу прилавки, один за другим, по порядку, чтобы ничего не упустить. Сперва оглядываю выставленное как бы с птичьего полета, потом прикидываю, что тут представляет интерес. Беру в руки, смотрю маркировку, подношу к глазам, нюхаю. Чувствую я себя при этом как старый сконский оптовик у стола с закусками на постоялом дворе. Заметив что–нибудь стоящее, я завожу с продавцом разговор. Подхожу к цели издалека, кругами, чтобы в итоге заключить сделку, сторговаться. Это игра, в которой и отдаёшь, и получаешь. Часто мне кажется, что человек за прилавком будет разочарован, если просто заплатишь названную цену, сунешь покупку в пластиковый пакет и исчезнешь. Ведь это еще и особый образ жизни — раскинуть лоток на блошином рынке и торчать там в любую погоду, предлагая свой товар. Конечно, одним этим никто не живет. У многих совсем другие профессии, но они считают, что воскресная торговля — увлекательное развлечение и возможность пообщаться с людьми.

Мы медленно шли между рядами. Кое–кто устроился вполне солидно, за прилавком со стеклянными, запирающимися витринами. Все чинно–благородно. Нередко и вещи чуточку получше. Английское серебро, старинные часы. Довольно много украшений. У других продавцов обычай попроще. Старая дверь на козлах — вот и готов прилавок. Вещи свалены на него кучей, и в этом беспорядке, словно брошенные наугад, встречались весьма любопытные предметы. Островки в Саргассовом море хлама. Еще более свободные предприниматели, пользуясь случаем, расстилали прямо на земле брезент или газеты и без долгих церемоний раскладывали свой товар.

Теснота, давка. Люди несли и волокли громадные ящики, подавали на лотки новый товар или шли с покупкой к дому. И было заметно, что существовал этот рынок одинаково и для продавцов, и для покупателей. Повсюду лоточники переговариваются между собой, пускают по кругу термосы с кофе, а то и украдкой передают из рук в руки бутылочку виски. По–братски делятся пирогами и бутербродами, угощают друг друга сигаретами. Спросишь о цене — и самому неловко, будто семейной встрече помешал.

— Смотри, Юхан. Какая ваза!

Астрид взяла с лотка большую стеклянную вазу в голубых, красных и бесцветных разводах. Действительно красивая штука, в форме раковины. Что–то она мне напоминает. Так и есть, я не ошибся: на донышке стояло клеймо. В одном уголке — «Кокиль», а в другом — «Флюгсфорс, 59».

— Вот видишь,— сказал я.— Утром–то я был прав. Эта красивая вещица сделана на стекольном заводе в Смоланде, на юге Швеции. Отличная находка. Поздравляю.

— Потрясающе! Я должна ее купить.

— Только не выказывай чрезмерного энтузиазма. А то не сумеешь сбить цену.

Но она сумела и вместо семидесяти пяти долларов заплатила сорок.

Потом мы задержались у лотка со старыми куклами, которые привлекли внимание Астрид, но я скоро прошел дальше, заметив лоток, полный чейсовских вещиц. Кофейники, тостеры, подсвечники. Все в характерном для Чейса стиле — сверкающий хром с черными ручками, а на донышке клеймо: вздыбленный конь. Цены были значительно ниже, чем на выставке антиквариата. Я не устоял, купил парочку высоких изящных шейкеров и несколько подсвечников. Пока продавец заворачивал мои приобретения в газету и укладывал в коричневую пластиковую сумку, подошла Астрид.

— Я еще кое–что нашла,— с таинственным видом сообщила она.— Купила изумительную вазочку, вон там.— Она кивнула куда–то назад.

— Дай посмотреть.

Она открыла большую сумку, которая висела у нее на плече, вытащила белый сверточек, развернула его, сняв несколько слоев шуршащей шелковой бумаги, и наконец протянула мне вазочку, точнее кубок. Оригинальная вещица — и по форме, и по исполнению. Сантиметров десять высотой, темно–синяя, с двумя ручками у верхнего края, чтоб можно было держать большим и указательным пальцами. Ножка густо–синего цвета переходит в расширение размером с винный бокал, на боковой стенке по синему полю — две белые конные упряжки. Пара белых скакунов, запряженная в подобие римской колесницы. Возничий сжимает в руках длинные белые вожжи, правит лошадьми. Под каждой ручкой, на самом верху,— маленькие рельефы в виде человеческих лиц. На донышке — этикетка с торговым кодом антиквара, остренькие цифры, выведенные шариковой ручкой.

— Сколько же ты отдала?

— Сотню. Что, переплатила?

— Нет, не думаю. Я, конечно, не большой знаток стекла, но, по–моему, это и впрямь находка. Вещица действительно старинная. Возможно даже, шестнадцатый век, Возрождение. Ты ее береги.

— А ты не мог бы уточнить? Для меня. Выяснить, сколько этой вазочке лет и откуда она?

— В принципе могу, только я ведь завтра уезжаю.

— Захвати ее в Стокгольм, а потохМ напишешь мне и обо всем сообщишь. Летом я приеду в Европу. Или даже раньше.

— Не побоишься рискнуть? А вдруг я исчезну с твоим сокровищем?

— По–моему, я с тобой еще и не то на карту ставила.— Она чмокнула меня в щеку.— На сей же раз я рискую всего–навсего сотней долларов. Если ты смоешься, к примеру вступишь в Иностранный легион, попробую пережить урон, хотя сто долларов для бедной девушки большие деньги.

— Полагаю, что билет до Марселя стоит подороже... ну, если уж я надумаю рвануть в Легион. Ладно, шутки в сторону — я с удовольствием передахм эту вещицу на экспертизу, ради тебя. Один из моих друзей работает в Национальном музее. И уж онто знает о старинном стекле буквально все на свете.

— Замечательно. Тогда спрячем ее к тебе в сумку. Но смотри, будь осторожен. Жаль, если разобьется, после стольких–то лет. Нет, ты подумай — ведь без малого пять веков!

— Ну, это мое предположение, только и всего. Но как бы там ни было, кубок достаточно старый, и я постараюсь не разбить его.

Мы двинулись дальше по огромной автостоянке, однако ничего интересного больше не нашли: купили кое–что по мелочи, и всё, только замерзли. Потом мы взяли такси и поехали к Астрид, напились чаю, и я беспардонно уснул в мягком кресле у камина, где она разожгла огонь. Сдвиг во времени дал–таки себя знать, тем более что накануне я лег поздно, очень поздно.

Когда я проснулся, Астрид не было, но записка, приколотая к подлокотнику, объясняла, куда она девалась.

«Мне нужно ненадолго уйти, а будить тебя не хочется. Может, отнесешь покупки в гостиницу, а потом часиков в восемь зайдешь за мной, и мы вместе поужинаем? Пакет с рождественскими песнями — на столе. Целую.

Астрид».

Я встал, потянулся. Три часа дня, голова чугунная. Астрид подала мне хорошую идею. Вернусь в гостиницу, приму душ, отдохну. Потом на такси заеду за ней.

На столе лежал пакет, на котором Астрид крупным, красивым почерком написала: «Грете Бергман». Внутри прощупывалась плоская маленькая кассета.

Я улыбнулся, сунул пакет в карман пиджака. Потом взял большую пластиковую сумку, куда Астрид сложила трофеи блошиного рынка, надел плащ и по крутой лестнице вышел наружу.

У себя в «Роджере Смите» я первым делом принял душ, а после нырнул в постель, закрыл глаза и мгновенно уснул. В семь зазвонил будильничек, который сопровождает меня во всех поездках, я нехотя встал и включил телевизор. Посматривая краем глаза на экран, я начал одеваться, старательнее обычного. Долго выбирал рубашку и остановился в конце концов на новой, купленной у «Бэнкрофта», голубой с (белым воротником. В такой рубашке выглядишь моложе, чем в однотонной. К ней я надел синий галстук мелкими автомобильчиками. Что ж, надо держать марку. Темно–синие брюки, черные мокасины с золотыми пряжками и скромный кашемировый блейзер в мелкую черно–белую клетку довершили туалет. Капелька «Monsieur Guivenchy» — и всё.

— Лучше не бывает,— сказал я своему отражени и поправил галстук. Моложе не станешь, но постараться так или иначе стоит. Моложавая одежда возместит потери, компенсирует седину в волосах, сетку морщинок, расползающуюся вокруг глаз. Я был бы рад повторить за маршалом Маннергеймом, что каждая морщинка — след романтической любви, но в этом смысле моя жизнь была не особенно щедра. Хотя лучше поздно, чем никогда. И я улыбнулся, подумав об Астрид.

Внизу я на несколько минут задержался в вестибюле, запер дорожные чеки и паспорт в абонементный ящик. Гостиничные номера в Нью–Йорке ке самое надежное место для хранения ценностей. Совершенно интуитивно я убрал туда же пакет Астрид на имя Греты Бергман и ее стеклянную вазочку. Чейсовские вещицы и прочие покупки остались в комнате в ящике секретера, но это была собственность Астрид, и я не хотел, чтобы по моей халатности она пропала.

Когда я позвонил у ее двери, из квартиры не донеслось ни звука. Ни шагов, ни голоса. Я позвонил еще раз — с тем же успехом. Должно быть, еще не пришла. Времени–то всего без четверти восемь. Я сел на ступеньки и стал ждать. Прошло пятнадцать минут, полчаса — Астрид все не было. В девять я сдался. Ей наверняка подвернулось что–то другое, повеселей. И ничего странного тут нет. Встретились мы в баре, провели вместе ночь, и теперь она вышла из игры. Решила не усложнять себе жизнь. А я остался — с кассетой рождественских песен и старинной вазочкой, купленной на барахолке.

Вот так оно и идет, философски подумал я. Не может человек все время быть счастливым. Во всяком случае, я провел в Нью–Йорке чудесный уик–энд, познакомился с красивой женщиной. Будто свежий ветерок, она взбудоражила мою застойную жизнь. Впрочем, стоит ли так уж сразу опускать крылышки? Я же не знаю, вдруг ей пришлось уехать чуть ли не в пожарном порядке. Заболели родители, что–то стряслось на работе. Какая–то причина наверняка была.

Я медленно спустился по лестнице, вышел на узкую улочку, где в вечерней темноте сумерничали деревья. Потом купил в аптекарском магазине «Нью–Йорк пост» и устроился в итальянском ресторанчике, за столиком, на котором горела настоящая свеча. Я заказал себе телятину по–милански и кьянти, читал газету и размышлял о том, насколько строги и высоки уровнем по сравнению с ней стокгольмские «Афтонбладет» и «Экспрессен».

В начале одиннадцатого я вернулся на Чарлз–стрит и позвонил в дверь, опять безуспешно. Астрид не было. Упорхнула моя райская птичка.

Расстроенный, я начал спускаться по лестнице, как вдруг этажом ниже открылась дверь и на площадку выглянула дама. Та самая, что занесла утром «Нью–Йорк тайме». Она подозрительно посмотрела на меня, потом вспомнила и заулыбалась.

— Родственник мисс Моллер, верно? Надеюсь, вы хорошо проведете время в Нью–Йорке, но будьте осторожны. Это опасный город.

Я тоже улыбнулся и кивнул.

— Да, конечно, мне об этом говорили. Но везде и всегда на свете следует придерживаться правила: не попадать куда не надо и когда не надо. А все остальное приложится.

Вернувшись в гостиницу, я позвонил ей по телефону. однако никто не ответил. Монотонные звонки раздавались в пустой квартире в Гринич–Виллидж. Я пожал плечами и положил трубку. Завтра попробую снова. Я включил телевизор, и на этот раз впервые за весь вечер мне чуточку повезло: только–только начался фильм с братьями Маркс[19]. Я искренне, всей душой люблю их абсурдную, необузданную клоунаду.

Но сосредоточиться на фильме не удавалось. Меня беспокоила одна мысль, смутное, тревожное ощущение, что здесь что–то не так. И внезапно меня осенило. Уходя вечером, я положил газеты на секретер. Они и сейчас там лежали, только с другой стороны. Я был почти уверен. Хотя, может, приходила горничная? Но она еще раньше убрала номер и перестелила постель. Когда я пришел в первый раз, все было чисто. К тому же я не ночевал в гостинице. И портье это заметил. Спрашивал, беспокоился. Может, за меня самого, а может, боялся, что я исчез, не уплатив по счету,— не знаю.

Я подошел к секретеру, выдвинул ящики. Не скажу, конечно, будто я старательно запоминаю, как положил те или иные вещи в гостинице, но я сразу увидел, что после моего ухода здесь кто–то побывал. Пакет с чейсовскими безделушками лежал по–другому, не как раньше. Но ничего не пропало. Точь–в–точь как у Астрид. Все цело.

Я проверил, заперта ли дверь, накинул цепочку. Если сюда нагрянули гостиничные воры, то ничего ценного они не нашли, слава богу, я загодя убрал в абонементный ящик и деньги, и дорожные чеки, и паспорт, и обратный билет на самолет. А заодно и вещи Астрид. Рождественские песни и вазочку. Никто их не похитил. Конечно, стоят они не бог весть сколько, но коли уж взялся, умей и отвечать. Я не обману ее ожиданий. С улыбкой я вновь уселся перед телевизором. Завтра мы увидимся, и еще одно я знал наверняка: следующий мой визит в Нью–Йорк состоится весьма скоро. Ведь теперь у меня есть повод: надо будет рассказать Астрид, каковы возраст и цена ее прелестной вазочки.

ГЛАВА V

— Мне с сыром и с колбасой. Маленькие такие, г чесноком. Не очень много. Только предупреди, чтоб не жмотничал с сыром. А то в горле начнет першить. Чересчур уж сухо получится.

— Для меня шампиньоны и анчоусы. И пивка принесите, миллеровского. Эти пиццы в глотке застревают, без пива не проглотишь. Да, а еще кофе. Мне с молоком.

— Черт побери, и как это вы можете говорить о еде,— сказал Джим Андерсон, глядя на детективов.— Меня так просто наизнанку выворачивает.

Он с отвращением посмотрел на большие фотоснимки, разложенные на столе. Зрелище не из приятных. Не отпускные кадры с пальмами вдоль белых песчаных пляжей где–то в тропиках. Не дети за игрой, хохочущие в объектив. На них смотрели мертвые глаза обнаженного мужчины. Коленные чашечки перебиты, все тело в мелких ожогах от сигарет. На одной руке отрезаны пальцы.

— Вы у себя в Вашингтоне наглухо отгородились от действительности,— сказал Джо Вентура и, зевнув, откинулся на спинку стула.— Сидите себе, бумажки перекладываете, а мы копаемся в дерьме. Этого парня, которого вы разыскивали, мы выудили вчера утром пониже Эллис–Айленда[20], но он был мертв задолго до того, как его бросили в воду.

— Кстати, выглядит он вполне пристойно,— заметил его коллега, наклонясь над столом, чтобы лучше видеть.— Помнишь того малого, которого они затолкали в бетономешалку? Вот это, черт подери, было зрелище, в самом деле плохо станет. Установить личность было невозможно. Даже дантистам не удалось ни за что зацепиться.

— Тут хотя бы ясно, кто он.— Джим Андерсон посмотрел на них.— Карлос Торрехо–и–Сантос. Тридцать девять лет. Правая рука генерала Хуана Альберто Гонсалеса–и–Лион, президента республики Сантинас. Точнее, бывшего президента.

— Это которого недавно кокнули?

— Его самого. Карлос был у него доверенным лицом здесь, в Штатах. Распоряжался деньгами. А их было чертовски много. Мы вообще понятия не имеем сколько. Нашу рабочую группу для того и создали, чтобы выяснить, сколько их было и куда они делись. А я координирую всю эту работу. И мне даны неограниченные полномочия.

— Поздравляю.— Джон Фланаган снял пиджак, который топорщился на его пивном брюшке, и повесил на спинку стула.— Генерал умер, Карлос в морге, а денежки тю–тю. Никогда ты с этим нс разберешься.

— Разберусь, не бойся, хотя, конечно, потребуется время. Пока что мы проверяем реестры. Недвижимость, акции и все такое. Наводим справки в банках. Но до всех счетов нам не добраться. К тому же он явно действовал через подставных лиц и под чужими именами. И сколько он разместил в иностранных банках, нам тоже неизвестно. Карлос мог бы рассказать, будь он жив.

— Не удивлюсь, если он рассказал об этом своим убийцам,—сказал Джо Вентура, потирая нос.—Судя по его виду, он наверняка всю свою жизнь как на духу выложил.

— Я прилетел еще раз потолковать с вашими людьми.— Джим Андерсон наклонился над широким письменным столом, покачиваясь на неудобном стуле со стальными ножками и пластиковым сиденьем, из–за которого брюки липли к телу. За стеклянной дверью звонил телефон, внизу, со двора полицейского участка, выезжал автомобиль с включенной сиреной. Воздух в комнате был затхлый, сырой, пропахший табачным дымом.— Это дело ведете вы, лейтенант Вентура, я не ошибся?

Темноволосый здоровяк по ту сторону стола угрюмо кивнул.

— Да уж, премного благодарен. Будто у нас без того мало работы!

— Я понимаю, выводы делать рановато, но хоть какая–нибудь зацепка есть?

Вентура покачал головой.

— Имя вот выяснили, и все пока. В Нью–Йорке человеку могут запросто перерезать горло, если у него в кармане хотя бы десятка. А у этого парня денег явно было навалом. Так что фактически подозревать можно поголовно всех ньюйоркцев. Или почти всех. Но шутки в сторону: вообще–то теперь круг подозреваемых изрядно сужается.

— Вот как?

— Остаются те, кому было известно, кто он такой и чем занимается. То есть люди генерала Гонсалеса. И здесь ты можешь нам помочь. У тебя наверняка есть возможность установить имена и проверить через иммиграционные инстанции, не приезжал ли кто из них сюда в последнее время. Я полагаю, после революции большинство ударились в бега, вот пускай твои парни и разнюхают, где они. Тебе это проще, чем нам, сам знаешь, сколько времени отнимает тут, в Нью–Йорке, бюрократическая волокита. А мы потом тихонечко их отловим и для начала заставим рассказать, что они поделывали в момент убийства.

Джим Андерсон кивнул.

— Я погляжу, что тут можно сделать. У нас в компьютерах много чего найдется. Но одно вы должны запомнить, и я приехал сюда лично именно из–за этого.

Детективы вопросительно посмотрели на него.

— Куш огромный. Сотни миллионов долларов, в большинстве деньги, которые шли как военная помощь. Вдобавок миллионы от его участия в наркобизнесе, направленном против США. Соблюдайте полнейшую секретность. Если мы промахнемся, много голов полетит. Не только ваши.

— Так ведь мы же ничего не сделали?!

— Пока нет. Но если проболтаетесь дружкам из вечерних газет или с телевидения — всё, кончен бал. Мы будем знать, где утечка. Так что в наших общих интересах рассматривать это дело как самое обычное. В воде обнаружен изуродованный труп. Видимо, поработала мафия и так далее. В общем, сами знаете.

Джо Вентура кивнул, повернулся к своему коллеге, подмигнул.

— Да, уж мы–то знаем. Не первый раз прикрываем политические скандалы,— сухо сказал он.

— Что касается вас, то речь идет об убийстве.— Джим Андерсон даже бровью не повел.— Об убийстве, и только. Ясно? И вы должны найти убийцу. ЦРУ и ФБР будут параллельно работать по своим каналам, что–нибудь да выкопают.

Они опять кивнули: все понятно.

Музыка приглушенно лилась откуда–то сверху — не то с потолка, не то из динамиков в стене. Мягкая, вкрадчиван, совсем по раздражающая и не настолько громкая, чтобы мешать беседе.

Роджер Ли смотрел на своего гостя. Ну и нос, думал он. Такое впечатление, будто его владелец с разбега врубился в степу. Прямо как у неандертальца. К хирургу бы сходил, что ли. Впрочем, не все ли равно? Луиджи Конти — первоклассный специалист, вот что главное. А не внешность.

— Мы ничего не нашли,— коротко сказал Луиджи и повертел в руке невысокий стакан с виски.— Либо она понятия не имеет, о чем речь, либо информация спрятана где–то в банковских сейфах. Мы всю квартиру обшарили.

Роджер Ли нетерпеливо барабанил пальцами по белой скатерти.

— А с ней вы потолковали? — спросил он, сделав знак официанту, который принес карточку десертов.

— Нет, когда мы вернулись, ее не было. А тот парень, которого она подцепила вечером, остался у нее на всю ночь, так что мы не могли войти.

— Это почему же? — с досадой бросил Роджер Ли и обратился к официанту: — Два лимонных шербета и кофе. Эспрессо. А потом счет.

Официант исчез.

— Мы подумали, не стоит. И без того хлопот не оберешься, посторонних втягивать ни к чему.

— Откуда ты знаешь, что он посторонний? Насколько я понимаю, Карлос исчез. Потому ей и понадобился другой.

— Если она вообще что–то знает.

— А почему бы ей не знать?

— А с какой стати Карлосу что–то ей рассказывать? — ответил Луиджи вопросом на вопрос.— Речь идет о баснословных суммах. На черта ему делиться с бабой, которую он и знает–то всего–навсего год?

— Возможно, он так обставил это дело, что она ничего не поняла. Запрятал информацию и номера счетов у нее дома, а она, даже если и нашла их, все равно не догадалась, что это такое. Не сообразила, в чем туг соль. А может, он ее любил. Как знать!

— Любил? Он? Карлос мать родную и ту не любил,— презрительно фыркнул Луиджи Конти, зачерпнув ложкой нежно–желтый лимонный шербет, который официант незаметно поставил перед ним.— Он признавал только одно. Деньги!

— Может быть, но я полагаю, есть только один способ выяснить это, верно? — Роджер Ли многозначительно посмотрел на собеседника.

— Какой же?

— Спросить у нее, разумеется,— нетерпеливо сказал Ли.— Вытянуть все, что ей известно. Сходить туда сегодня же вечером.

— А потом?

— Меня это не касается. Знать ничего не хочу. Но чем меньше посвященных, тем лучше. И ведь ты вряд ли позволишь ей бегать по округе и трубить на весь свет, что мы ищем горы золота и мешки денег, которые ее дружок где–то припрятал. Особенно сейчас, когда он мертв, а?

Луиджи Конти кивнул. Он все понял.

— Заодно присмотритесь к этому фраеру, к ее новому кавалеру. Едва ли она клюнула на какого–то простофилю из провинции. Не исключено, что он замешан во всем этом куда больше, чем ты думаешь.

На берегу моря, сверкающего в лучах утреннего солнца, стоял белый особняк. Зной еще не вступил в свои права, воздух дышал прохладой, легкий приятный бриз шелестел зелеными кронами пальм. По белокаменному простенку между большими окнами скользнула ящерка. Блестящими черными глазками посмотрела на лужайки, где увлажнители неутомимо разбрызгивали воду по изумрудной траве, спасая ее от суши. Но вот по красной черепице крыши пробежала тень хищной птицы — ящерка замерла, потом быстро метнулась вниз и скрылась в цветах на клумбе.

В доме тишину нарушало лишь легкое гуденье кондиционера. Маркизы в широкую зеленую и белую полосу скрадывали солнечный свет, погружая комнату в уютный сумрак. На низком белом диване сидели двое — мужчина и женщина. Женщина одета в огненно–красное платье, тяжелый узел черных волос сколот золотой пряжкой в форме бабочки. Темный загар, глаза лихорадочно блестят.

— Значит, вы ничего не вытянули из Карлоса, а теперь он уже на том свете? Мертв и похоронен?

Мадам Тереса Гонсалес–и–Лион неодобрительно взглянула на человека, сидевшего рядом с ней на диване, и медленно выпустила дым сигареты, вставленной в длинный мундштук. Темно–красным лаком блеснули длинные ногти.

— Похоронен? Не знаю, не знаю. Рыб кормит, наверно.

— Если это шутка, то не слишком удачная. Ты что, не понимаешь, насколько это серьезно? Карлос был единственный, кто знал, единственный, кто мог вернуть деньги назад. Другие источники сейчас перекрыты. Мы до них не доберемся. Но золото! — Она почти выкрикнула это слово и с силой ударила кулаком по столу. —Золото! Неужели ты думаешь, что мы сумеем вернуться без него? Кто станет финансировать контрреволюцию? От наших так называемых друзей этого не дождешься,— презрительно бросила она.— Они здорово обожглись и теперь молятся всем богам, чтобы это не выплыло наружу, иначе будет скандал. А вы убиваете единственного человека, который что–то знал. Будь Альберто жив, он бы вас прикончил.

— Мы вовсе не собирались убивать Карлоса, Мадам,— спокойно отозвался мужчина, доставая сигары.— Мы его прижали, возможно жестковато, но без опасности для жизни.

— Да? — с издевкой сказала ока.— Хуан, брось ты в конце концов эти ужасные сигары! Ты же знаешь, я их не выношу. «Без опасности для жизни», говоришь. Но он умер. Объясни! — Слова хлестали, как удары бича.

— Похоже, у Карлоса было больное сердце. А мы не знали. Скончался он от сердечного приступа, только и всего. Ну а труп мы так запрятали, что они его нипочем не найдут. .

— Нет, не так это было,— проворковала она, откинувшись на спинку дивана.— Уж не ты ли прикончил его, когда он раскололся? Вы сперва вытянули из него все секреты, а после пристрелили, чтоб самим прикарманить денежки, верно?

— Мадам,— терпеливо произнес Хуан, играя портсигаром.— Вы прекрасно понимаете, до чего дико все это звучит. Я работал для генерала больше десяти лет, был шефом службы безопасности. Если б я хотел скрыться с деньгами, я бы уже сто раз мог это сделать. Вы сами знаете, не хуже меня. Впрочем, у нас есть в запасе еще одна карта. Неразыгранная.

— Это какая же?

— Червонная дама. Или пиковая, если угодно. Приятельница Карлоса. Астрид Моллер. Молодая красивая художница по интерьеру.

— Он что, оставил деньги ей?

— Мы не знаем. Но вполне возможно, она кое–что знает. Сейчас мы ее ищем.

— Найдите эту особу и вытряхните из нее все, что ей известно. Да поспешите. Чует мое сердце, не мы одни в этом деле работаем. Наши милые «клиенты» тоже наверняка унюхали золото. Ну а что будет, если ты опять провалишь операцию, тебе объяснять не надо.

Он сидел молча, смотрел на нее, размышлял о своем. Хотел было что–то сказать, но осекся, только пробормотал:

— Да, Мадам. Что будет, мне объяснять не надо.

Он встал, поднес к губам ее руку, поцеловал. Она

усмехнулась. Сверкнула зубами, словно хищник ощерил клыки.

Я люблю тебя, а ты прямо как паучиха, как черная вдова, думал он, шагая к выходу. Яркое солнце на веранде почти ослепило его. С моря доносились крики птиц. Длинные волны набегали на белый песок, оставляя на нем кружевные узоры пены.

Черная вдова, думал он. Стоит подойти чересчур близко, и ты убьешь.

ГЛАВА VI

После завтрака я с телефонной трубкой в руке сидел на кровати. Завтрак был из «Делика», так сокращенно называлась закусочная «Деликатес», расположенная на углу в двух шагах от гостиницы. Правда, в тесной забегаловке, где двое симпатичных пуэрториканцев за стойкой, выбиваясь из сил, жарили бекон и готовили сандвичи, деликатесами и не пахло, можно было говорить разве что о завтраке на скорую руку, с конвейера. Здесь предлагались на выбор все мыслимые варианты сандвичей — от новошотландского лосося на ржаном хлебе до салями и сыра между двух гренков, проложенных листиками салата. Я взял кружку горячего черного кофе и большой круглый сандвич с яичницей и жареной ветчиной, уложил свою добычу в коричневый бумажный пакет и отнес к себе в номер. Восемь утра. Астрид не отвечает. Либо так и не приходила домой, либо уже успела уйти.

Я мрачно положил трубку и посмотрел в окно: дома напротив тонули в промозглом тумане. Надо выяснить но телефону, не отменен ли сегодня вечером мой рейс. Нет смысла приезжать в аэропорт Кеннеди и торчать там без дела. И Астрид пропала. Волей–неволей напрашивался вывод, что скрылась она умышленно. Может, ее друг возвратился раньше, чем она рассчитывала, а может, решила, что зашла чересчур далеко и, пока окончательно не запуталась, лучше разом все прекратить...

Ну что ж, нам не привыкать. Такое и прежде бывало. Я иронически улыбнулся, глядя на свое отражение в зеркале над невысоким секретером. Шведский антиквар, не первой молодости, оплывший (хоть это и не бросалось в глаза), слегка потрепанный,— это, конечно, не бог весть что. Астрид явно предпочитала более пылкие ухаживания и «гульбу» с размахом. Недаром это слово показалось ей допотопным. «Гульнем»... «Гульба»... Вот и я такой же. Допотопный, не чета ей.

С телеэкрана вещал очередной проповедник. Дородный, потный, он воздевал руки к небу — ну, по крайней мере, к студийному потолку — и возвещал о том, что вот сию минуту поведал ему Господь. Что именно он, Билли Райан, он и никто другой, избран Богом спасти мир от греха и скверны. Нужно только, чтобы каждый вносил свою лепту в церковь Билли Райана. Судя по всему, от чеков господь тоже не отказывается. В нижней части кадра вспыхнул адрес, с почтовым индексом и так далее.

Церковь Билли Райана была одной из многих религиозных империй с многомиллионным капиталом, с недвижимостью в виде мотелей и доходных домов, с храмами и центрами досуга. И в основном все это содержалось если и не на лепту вдовицы, то на тысячи и тысячи пожертвований. Они шли с разных концов Америки, чеки на крохотные суммы, от одиноких старушек, которые искали у потных пастырей утешения и отрады.

Вспомнилась газетная заметка, попавшаяся мне на глаза несколько лет назад, о филателистическом аукционе в Швеции, где один из самых дорогих экспонатов — редкая исландская марка — был продан агенту некоего популярного в Америке телепроповедника. Пути господни, как видно, еще более неисповедимы, чем я думал, а может, тут попросту не у всех чистые руки. Стеля добродетели ох как узка, но большинство лицемеров проповедников замечают это, только уже оступившись.

Я выключил телевизор. Так не годится. Стоило ехать в такую даль, чтоб торчать в гостинице перед телевизором. Этим можно было и дома заняться. Там, по крайней мере, нет Билли Райана и ему подобных. И вообще, сидеть дома куда спокойнее, чем шастать по ночному Нью–Йорку вместе с роковыми женщинами. Я опять смалодушничал и набрал ее номер. Долгие гудки — в конце концов я махнул рукой и положил трубку. Как бы там ни было, я напишу ей. Сообщу, что скажет о ее кубке мой друг, который понимает толк в стекле, и сколько эта штука может стоить. Вдруг находка и впрямь редкостная, причем до того ценная, что Астрид придется приехать за нею в Стокгольм?

Я бесцельно вышел на улицу — над Нью–Йорком сеял мелкий дождь; я наугад заглянул в антикварные магазины на Второй авеню, а заодно осмотрел музей Гуггенхейма со всеми его картинами, успев еще несколько раз позвонить Астрид, опять безуспешно, и наконец поймал у гостиницы такси. Чтобы избежать пробок по дороге к аэропорту, я на Тридцать Четвертой улице благоразумно пересел в вертолет. Свинцово серела внизу Ист–Ривер, когда красно–белый вертолет скользнул мимо стеклянного дворца ООН над игрушечными кубиками–домами Бруклина. Далеко у горизонта угадывалась в тумане за Бруклинским мостом статуя Свободы, среди унылого однообразия городского ландшафта прямоугольниками выделялись кладбища с крохотными надгробиями, и, пока вертолет снижался над мокрыми от дождя посадочными полосами аэродрома Кеннеди, мне вспомнились слова Дёдерхультарна[21] о том, что ощущению полета свойственна чуть ли не фривольность. По крайней мере когда летишь на вертолете — словно в хрупком стеклянном пузыре.

И вот я наконец занял место у окна в сасовской ДС-10, развернул «Свенска дагбладет» и поставил поближе — чтоб был под рукой — большой стакан мартини. Под креслом я пристроил портфель с кассетой рождественских песен и кубком, который Астрид купила на блошином рынке. Медленно, лениво огромная машина двинулась к взлетной полосе, в хвосте длинной вереницы самолетов, что устремятся этим темным вечером в разные концы света. Дождь сбегал по стеклу, а снаружи, на летном поле, сверкали синие фонарики — точь–в–точь блуждающие огни где–нибудь на шведском болоте.

— Будь здорова, Астрид, — сказал я, приподняв стакан. И улыбнулся. Старая дама в соседнем кресле крепче прижала к себе сумку. Должно быть, решила, что если человек сам с собой разговаривает, значит, он со странностями, она ведь не знала, что я возвращался домой после сказочного уик–энда. Астрид я, скорей всего, больше не увижу, ее подруга заберет и кассету и кубок, но я никогда ее не забуду.

И вот снова Стокгольм. Осенний сумрак и будни. Мне предстояло много работы: антиквариат хотя и не зависит от Рождества и иных праздников, но тем не менее очень важно встретить Рождество во всеоружии, я давным–давно заметил. Не то чтобы в эту пору шли нарасхват хауптовские секретеры, наоборот. Однако и практично и выгодно иметь на прилавке что–нибудь подешевле, нестандартные, забавные вещицы, которые приятно купить и столь же приятно преподнести, подарок–то необязательно должен быть дорогим. И вообще, такие подарки не в пример оригинальнее традиционной книги очередного нобелевского лауреата или бутылки шотландского виски. Впрочем, это смотря кому даришь.

Кубок с блошиного рынка и пакетик с кассетой рождественских песен для подруги Астрид я убрал в несгораемый шкаф. Этот шкаф был в магазине изначально, и, признаться, именно он укрепил меня в решении обосноваться здесь. В самом деле практичная штука. Раньше тут обитал ювелир, и в маленькой комнате окнами во двор он вделал в стену настоящий несгораемый шкаф, большой и солидный, да еще так ловко, что, не зная о существовании дверцы, обнаружить ее почти невозможно. Деревянные панели уложены так, что дверца выглядит частью стены. Вдобавок там цифровой замок, а сама дверца стальная, чуть не в дециметр толщиной. Не скажу, конечно, что у меня так уж много ценностей, прятать особенно нечего, но старинное серебро, украшения и ост–индские чаши и сосуды из тех, что подороже ночами и в праздники обретаются именно там.

Шли дни, а о Грете Бергман ни слуху ни духу. Писем от Астрид тоже не было, хотя я написал ей. Ничего не поделаешь. Я, разумеется, понимал, что мой нью–йоркский уик–энд для нее был всего лишь случайным эпизодом, но в глубине души никак не желал признаться себе в этом, не мог выкинуть из головы мысли о ней. Однажды поздним вечером я позвонил ей, с тем же успехом, что и в Нью–Йорке. Наутро я достал синий кубок и пакет с кассетой, сел в кресло у себя в конторе и задумался. Стоит ли ждать, пока Грета Бергман сама объявится, или, может, попробовать связаться с ней? Но адреса у меня не было, я знал только, что она живет в Стокгольме.

Я вооружился телефонной книгой, открыл ее на букву «б». Бергманов больше чем достаточно, правда, Грет среди них не так уж и много. Однако в принципе она может скрываться едва ли не под любым именем в длинном столбце. К примеру, если она замужем и в книге значится ее муж. Не обзванивать же всех Бергманов подряд, спрашивая, нет ли там у них Греты. Но с чего–то нужно начать — и я позвонил первой Грете в списке. Долгие гудки, один за другим,— похоже, в квартире никого. Следующий но–мер — результат тот же. На третий раз мне повезло немного больше. Там хотя бы ответили. Тонкий, слабый голос. Видимо, старая женщина.

— Алло?

— Добрый день. Мое имя Юхан Хуман. Скажите, пожалуйста, вы не знакомы с Астрид Моллер из Нью–Йорка?

— Простите?

— Астрид Моллер из Нью–Йорка. Вы ее не знаете?

— Нью–Йорк... Не пойму я вас... Я ничего не решаю по телефону.

— Конечно, конечно. Извините за беспокойство. Просто я недавно познакомился в Нью–Йорке с дамой по имени Астрид Моллер, и она сказала...

Щелчок в трубке, отбой. Грета Бергман была не в восторге от моего звонка. Грета Бергман, да не та, сомнений нет.

Но постойте! Астрид, кажется, говорила, что ее Грета живет в Старом городе. Точный адрес она забыла, помнила только, что подруга живет в самой старой части Стокгольма. И действительно, нашлась там одна Грета Бергман! Эстерлонггатан, 37. Я сразу же позвонил, но не застал ее дома.

В обед я, как всегда, пошел прогуляться. Я гуляю каждый день, чтоб не «заржаветь». В бег трусцой я не верю, изнурять себя спортом, потеть и ломать кости мне тоже не улыбается. Наука доказала, что польза от этого весьма сомнительна. Нет, мне лично куда приятней пешие прогулки, и, по–моему, это лучшая форма физических тренировок. К тому же так хорошо думается, когда просто шагаешь без всякой цели, просто расслабляешься, глядишь на витрины, на прохожих. В тот день я пошел вниз от Чёпманторг, мимо святого Георгия с драконом. Раньше, бывало, каждый год 10 октября витязя вынимали из седла в Соборе, где, по велению Стена Стуре[22], Нотке[23] воздвиг статую в честь победы над королем Кристианом Датским на Брункебергском холме[24], и во главе торжественной процессии носили по городу, отмечая годовщину счастливого события. Но теперь он, отлитый в позеленевшей бронзе, сидел на коне и прогулок более не совершал.

По Эстерлонггатан, где проходит древняя городская стена, я не спеша шагал в сторону «Юльдене фреден»[25]; у дома № 37 я остановился. Над старинной дверью — картуш с надписью: «Gaet het wel men heft veel vrinden, kert het luck wie kan se vinden». Я не знаю голландского, но один из друзей как–то объяснил мне, что это означает: «Пока тебе сопутствует удача, друзей много, а отвернется счастье — поминай их как звали». Приблизительно так, и, пожалуй, возразить тут нечего. И еще один знак есть над дверью. Феникс, встающий из пламени. Он показывает, что дом был застрахован от пожара, а это имело большое практическое значение. Ведь когда в Старом городе случался пожар — увы, так бывало весьма часто! — пожарные первым делом ехали к домам, находившимся под защитой Феникса. Жестокая избирательность, зато действенная.

Я прошел под крестовым сводом XVII века, мимо мощных песчаниковых колонн, поднялся по лестнице.

Грета Бергман была дома. На мой звонок открыла женщина лет тридцати. Блондинка с большими темными глазами, в которых читалось удивление. Одной рукой она придерживала у горла халат. Только что встала?

— Извините за беспокойство, нет ли у вас в Нью–Йорке знакомой по имени Астрид Моллер?

— Что–что? — Она все так же удивленно смотрела на меня. В комнате за ее спиной виднелся стол, а на нем рюмки и бутылка джина.

— Она передала мне пакет и сказала, что ее подруга Грета Бергман, которая живет в Старом городе, зайдет за ним. Не вы ли это? Ведь, судя по телефонной книге, в Старом городе нет другой Греты Бергман.

— К сожалению, я не та, кого вы ищете. Придется вам подождать, пока она сама объявится.— Блондинка фыркнула. На меня явственно повеяло легким запахом джина.

— Да, как видно, придется. Спасибо. И еще раз извините.

Я медленно спустился вниз. Ладно, ничего страшного не произошло. Я сделал все, что в моих силах, и теперь могу с чистой совестью ждать известий от Астрид. А ее пакет до поры до времени полежит под замком.

Вернувшись к себе, я наскоро поел. Обычно я обедаю наверху, в квартире, но прогулка затянулась, а мне еще надо было просмотреть кой–какие финансовые бумаги. Хотя оборот не так уж и велик, документация все равно отнимает массу времени. Всевозможные ведомства и чиновники требуют сведений, и, чтобы их ублаготворить, нужно заполнить и разослать кучу всяких бланков и формуляров.,

Я съел два вареных яйца, немножко нежирной простокваши с кукурузными хлопьями и хрустящий хлебец с сыром, но без масла и сидел за столом с чашкой кофе и пачкой счетов, когда над дверью магазина звякнул тибетский верблюжий колокольчик. Я сунул бумаги в ящик, накрыл чашку блюдцем, чтобы кофе не остыл, подтянул галстук и вышел из конторы. В магазине стояли двое мужчин. Оба серьезно смотрели на меня.

— Здравствуйте,— сказал один.— Мое имя — Георг Свеиссои. Комиссар Свенссон. А это — полицейский инспектор Гран.

Второй слегка поклонился.

— Очень приятно. Чем могу быть полезен?

Подарок к пятидесятилетию, подумал я. У коллеги юбилей, они собрали деньги и теперь подыскивают что–нибудь этакое, с намеком на полицейскую деятельность. Старый шлем или саблю. Либо что–то связанное со Стокгольмом. Не слишком дорогостоящее, разумеется. Может, бильмарковскую литографию? Прекрасный подарок на все случаи жизни.

Но я ошибся. Ни сабли, ни виды Стокгольма их не интересовали.

— Вы, как я понимаю, господин Хуман? — сказал комиссар Свенссон.— Юхан Кристиан Хуман?

— Совершенно верно.— Я кивнул и вопросительно посмотрел на них.

— Может, присядем? — Свенссон огляделся по сторонам.

— Прошу.— Я жестом показал на густавианские стулья у торцевой стены.— Только поосторожнее, будьте добры. Стулья недавно из реставрации, и слишком резко откидываться на спинку нельзя, а то сломается.

Комиссар улыбнулся.

— Мы будем осторожны. Как в восемнадцатом веке. Сядем на краешек.

Встревоженный, я опустился на стул. Что их сюда привело? Неувязки с налогами? Возможно. «Химичить» я никогда не пытался, но инструкции год от года становятся все сложнее, и ошибка в одной какой–нибудь колонке может выставить тебя перед налоговой службой и аналогичными инстанциями сущим мошенником.

— Ну что ж,— смущенно пробормотал я.— Так чем я могу быть вам полезен? Если вы разыскиваете похищенный антиквариат, то, уверяю вас, я покупаю вещи только у людей, на которых могу положиться.

Они переглянулись. Комиссар Свенссон достал из кармана сигареты, вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Хоть и не люблю, когда в магазине курят, но разве в такой ситуации откажешь?

— Вы, конечно, гадаете, что нас сюда привело,— сказал комиссар, закуривая.— Так вот, мы здесь по просьбе нью–йоркской полиции.

— Нью–йоркской?

— Вы ведь недавно побывали в Нью–Йорке, верно?

Я кивнул.

— Да, побывал. Но счет в гостинице я оплатил, а с собой привел всего одну бутылку виски.— Я улыбнулся. однако ни тот, ни другой на улыбку не ответили.

— Боюсь, дело куда серьезнее.

Свенссон поискал взглядом пепельницу. Я снял с полки у меня за спиной оловянное блюдечко, подал ему.

— Речь идет об убийстве,— продолжал он, глядя на меня в упор.

— Ничего не понимаю.

— Найдена убитая женщина. И вы были один из последних, с кем она встречалась, прежде чем пропала. Так, во всяком случае, утверждают наши нью–йоркские коллеги.

ГЛАВА VII

— Астрид?

Он кивнул.

— Астрид Моллер. Вы ведь встречались с ней?

Я молчал. В голове не укладывается. Астрид умерла? Значит, поэтому она не открывала дверь, не отвечала по телефону?

— Да, встречался. Мы вместе ужинали. Но... убита? Не понимаю... — Я опять замолчал.

— Вы не под подозрением,— быстро сказал Свенссон.— Насчет этого не беспокойтесь. Нью–йоркская полиция просит рассказать о том вечере, когда вы с нею встречались.

— Откуда им это известно? Что мы виделись?

— У нее в сумочке найден блокнот–ежедневник. Она записала, что вечером в субботу вы вместе ужинали. И что увидитесь в воскресенье. А рядом — ваше имя и адрес.

Понятно, думал я. Она отдала мне кубок и кассету с рождественскими песнями. Собиралась написать и приехать — ах, да что теперь говорить!

— Мы встретились в «Уолдорф–Астории». В баре.

Полицейские обменялись взглядом. Тот, что помоложе, достал из портфеля маленький диктофон.

— Надеюсь, вы не возражаете, если мы запишем ваш рассказ на пленку? Так будет проще составить протокол.

Я кивнул. Нет, не возражаю. Но протокол? Очень уж категоричное слово. Безапелляционное. «Протокол допроса антиквара Юхана Кристиана Хумана, подозреваемого в убийстве». Такой будет заголовок? Переведут на английский и телексом в Нью–Йорк?

— Итак, в «Уолдорф–Астории».

— Что вы делали в Нью–Йорке?

— Во всем виновата погода. Н-да, ноябрьская погода. Пасмурно, мрачно, и вообще. Ну я и решил слетать в Нью–Йорк, благо «САС» предоставляет скидку. На уик–энд. Посмотрел кой–какие выставки, зашел в антикварные магазины. Чтоб не отстать от новых веяний.

— Новых? Вы же вроде антиквар? — Комиссар Свенссон недоуменно взглянул на меня.

— Правильно, но ведь нужно знать, что именно станет антиквариатом завтра. Как бы там ни было, я сидел в баре «Уолдорф–Астории», и мы с ней разговорились. Потом вместе поужинали, а на другой день пошли на блошиный рынок, на барахолку.

— На другой день? Извините за такой вопрос, но, возможно, это представит интерес для следствия. Ночь вы провели вместе?

— Вместе? — Сперва я не понял, но потом сообразил, что он имеет в виду.— Да, я остался у нее,— коротко сказал я, считая в душе, что стокгольмской полиции это совершенно не касается.— Утром мы пошли в город, на блошиный рынок у перекрестка Шестой авеню и Двадцать Седьмой улицы.

— А потом?

— Потом выпили у Астрид чаю и разошлись, около трех я вернулся в гостиницу. Вечером мы собирались вместе поужинать, но, когда я за ней зашел, ее не было. И по телефону она не отвечала — ни вечером, ни наутро.

— Вы не заметили ничего особенного?

— В каком смысле?

— Может, случилось что–нибудь необычное?

— Когда мы пришли вечером к ней в квартиру, оказалось, что там побывали грабители.

— Грабители? Об этом они не говорили... ну, полицейские из Ныо–Йорка.

— Она не заявляла в полицию.

— Почему?

— Отчасти потому, что ничего ценного как будто бы не пропало. А отчасти потому, что не видела в этом смысла. Лучше, мол, обратиться к домовладельцу, чем в полицию.

— И больше ничего?

— Ничего, если мне не изменяет память. Да мы и виделись–то от силы несколько часов.

— Значит, после блошиного рынка и чаепития вы уже не видали ее?

— Совершенно верно.

— Ну что ж. Спасибо, и до свидания. Отошлем им ваши показания, а там видно будет. Может, придется задать вам еще несколько вопросов.

После их ухода я долго сидел над своим остывшим кофе. Невозможно поверить. Немыслимо. Она была такая живая, теплая, энергичная. И вдруг... убита! Я одним из последних видел ее живой. По данным полиции, во всяком случае. Что же произошло? Это не убийство с целью грабежа, ведь сумочка и блокнот остались при ней. Хотя убийца мог, конечно, вытащить кошелек и бумажник, а все прочее бросить. Неужели она стала жертвой нелепого уличного нападения, какие нередки в Нью–Йорке? Убита из–за нескольких долларов и кредитной карточки? Но зачем бы тогда полиции допрашивать меня, здесь, в Стокгольме?

А что, собственно, я о ней знаю? Да в общем ничего. Провел с нею несколько часов на уик–энде, и только. Она могла быть кем угодно — хоть королевой мафии, хоть вожатой скаутов.

Я встал, отнес чашку на посудный столик и отпер несгораемый шкаф. Тяжелая дверь мягко открылась, внутри тусклой синевой блеснул стеклянный кубок. Я вынул его, подержал в руке, глядя на белых коней, на римские колесницы, на возничих, поставил обратно в шкаф и достал пакет с пленкой. Ни о том, ни о другом я полицейским не сообщил. Астрид мертва, убита. Если она и отправила кое–что со мной в Стокгольм, то ведь это не имеет отношения к убийству. Вдобавок я просто не подумал об этом. Забыл — и про пленку, и про кубок.

Углубившись в тревожные мысли, я держал в руке пакет. «Грете Бергман» — написала на нем Астрид крупным, твердым почерком. Грету Бергман я искал, правда безуспешно. Может, посмотреть, что там внутри? В обычных условиях я бы, конечно, не стал этого делать, дождался бы, когда объявится ее подруга. Но сейчас — какие уж тут обычные условия! Астрид, наверно, даже не успела, как рассчитывала, позвонить Грете Бергман. Убийца помешал. К тому же не исключено, что на пленке вовсе не рождественские песни.

Я сел за письменный стол, вынул из ящика длинный нож для разрезания бумаги, медленно вскрыл белый конверт. Если Астрид была в чем–то замешана и убили ее из–за этого, она вполне могла использовать меня как «курьера». Отправила со мной в Стокгольм, в безопасное место какую–то вещь, которую хотела уберечь от убийцы. Может, наркотики? Кокаин? Или некие бумаги?

Но в конверте не было ни кокаина, ни иных ценностей. Только маленькая продолговатая пластмассовая кассета. «Christmas Carols for Greta, рождественские песни для Греты» — гласила небольшая наклейка.

В верхнем ящике у меня лежал магнитофон. Я вытащил его, поставил кассету, включил воспроизведение. Мягкий теплый голос Астрид наполнил комнату. Это был рождественский привет подруге, с которой она несколько лет не виделась. Она вспоминала дни, проведенные в «Маунт Холиоук», свое обещание прислать рождественские песни. А потом запела.

За окном стемнело. Вокруг больших каштанов во дворе сгустились тени, хотя было всего–навсего начало четвертого. Голос Астрид лился мне навстречу. Ясный, живой. Старые, красивые рождественские песни Америки сменяли одна другую, а в промежутках она вставляла короткие реплики, смеялась. Нет, не укладывается у меня в голове, что она умерла, что ее нет больше на свете, и вдруг я понял, как же мне ее недостает. Однако на пленке никаких драматических секретов не обнаружилось. Убийце, кто бы он ни был, совершенно незачем было охотиться за кассетой с песнями для Греты Бергман.

Назавтра я позвонил старому университетскому другу, который работал смотрителем Национального музея. Ёран Линдгрен был дома и согласился взглянуть на стеклянный кубок, купленный Астрид. Ради такого случая я перенес свою обеденную прогулку за пределы Старого города и через мост возле «Гранд–Отеля» направился к махине Национального музея.

— Сколько лет, сколько зим,— улыбнулся мне навстречу Ёран из–за огромного письменного стола в своем кабинете. Long time, no see[26]. Ну что, закончил наконец работу о Фалькранце[27]?

— М-м–м... — промямлил я.— Лежит где–то, валяется без дела.

— Ты все же правильно поступил, при наших–то заработках... Чудесная находка у тебя с собой?

— Какие уж там чудеса... Просто вещица, которую я случайно отыскал в Нью–Йорке на блошином рынке. А ты у нас всемирно известный знаток по части старинного стекла.

— Этак меня вконец зальстить можно,— рассмеялся Ёран.— Увы, наверно, придется тебя огорчить. Я лично никогда не делал «открытий» на блошиных рынках. Со старинным стеклом в точности как со всеми прочими вещами: хочешь необычного, незаурядного,— выкладывай деньги. На барахолке ничего такого не найдешь.

— Не отнимай у меня иллюзии. Ведь я все надеюсь отхватить на очередном аукционе Рембрандта.

— Рембрандта. Вовремя надеешься. Разве ты не знаешь, что крупные музеи сплошь и рядом снимают из экспозиции своих Рембрандтов? Оказывается, многие из них либо подделки, либо написаны его учениками.

— Надежда оставляет человека в последнюю очередь. Как бы там ни было, вот тебе эта штука.— И я достал из кармана сверточек, снял шуршащую шелковую бумагу.

Ёран взял в руки прозрачно–синий сосуд. Поглядел на свет. Повертел–покрутил. Выдвинул ящик стола, покопавшись там, выудил маленькую лупу, с видом заправского ювелира приставил ее к глазу и стал изучать приобретение Астрид.

Затем он опустил вещицу на стол, прошел в другой конец кабинета к книжному шкафу, открыл какую–то книгу, перелистал несколько страниц и долго что–то там читал. Наконец он вернулся к столу, сел в высокое кресло, пристально посмотрел на стеклянный кубок и неожиданно улыбнулся.

— Каждый может ошибиться, сказал ежик, слезая с половой щетки.

— Ты это о чем?

— Я пока не берусь утверждать, надо будет посмотреть повнимательней, но, как видно, все же нет правил без исключений.

— Щетки и правила. Туман в словах — туман в мыслях. Я ничего не понимаю.

— Тогда поясню. Эта «вещица», как ты говоришь,— скифос.

— Скифос?

— Она так называется,— терпеливо сказал Ёран.— А означает это приблизительно «чаша», «кубок для вина». Мало того, перед нами стеклянная камея. Во всем мире дай бог десяток наберется такой сохранности. Например, Портлендская ваза, Моргановский кубок и флакон Гетти. Ну и еще крест Олдо и амфора из Помпей.

— Морган? Гетти? Ты говоришь о двух самых богатых людях на свете.

— Вот именно. Без такого кошелька, как у них, к подобным вещицам не подступишься. Стеклянные камеи появились в Риме в начале эпохи империи, и делали их примерно до середины первого века нашей эры. Техника их изготовления необычайно сложна, и стоили они очень, очень дорого. Не для простых людей. Можно предположить, хотя точно, разумеется, уже не установишь, что этот кубок принадлежал одному из императоров. Скажем, Нерону.

Я молчал. Неужели эта вазочка, купленная за сотню долларов на барахолке на нью–йоркской Шестой авеню, принадлежала Нерону, бешеному римскому кесарю, который забавы ради чуть не дотла спалил Рим и в Колизее травил львами христиан? Неужели он сидел в своей беломраморной ложе и пил вино из того самого синего кубка, что стоит сейчас на столе, поднимал его в честь победившего гладиатора?

— Ты уверен? — тихо сказал я.

Он кивнул, серьезно глядя на меня.

— Насчет эпохи сомнений быть не может. А вот принадлежал ли он именно Нерону, определить не удастся. Поскольку же такие кубки были чрезвычайно редки и дороги, это отнюдь не исключено.

— Скляночка–то, поди, на вес золота,— пошутил было я, но Ёран отозвался совершенно серьезно:

— Безусловно. Одна из таких вещиц несколько лет назад была продана в Лондоне на аукционе Сотби.

— Не помнишь почем?

— Только что проверил. Примерно за четыре миллиона.

— Четыре миллиона?

Ёран Линдгрен кивнул, потом с усмешкой продолжил:

— Ты ведь знаешь, как его прозвали: «Новый Дионис, влекомый звериной упряжкой страстей». Даже по римским меркам он был сущим монстром. Убил родную мать, женился на евнухе, да и вообще, чего только не вытворял! «Адские пламена в греховной трясине» — вот что писали о его жизни.

— Я помню единственно, что он поджег Рим, а сам, стоя на высокой башне, пел о пожаре Трои.

— Н-да, кто знает, было ли это на самом деле. Тогдашние историки по политическим соображениям пятнали его имя. А пожаром Рима он воспользовался, чтоб заложить новый современный город, тот, какой представляется нам при мысли о древнем Риме. Любопытно, между прочим, что он, к примеру, предложил отменить все пошлины и косвенные налоги. Совершенно новая льгота свободной торговли.

— Он–то наверняка был неслыханно богат?

— Еще бы. Он выстроил так называемый Золотой дворец, стены и потолки там были выложены золотом и инкрустированы перламутром и драгоценными камнями. А перед дворцом высилась почти сорокаметровая статуя Нерона в образе бога солнца, сделанная из золота, серебра и бронзы. И вместе с тем он преследовал христиан, которых зашивали в мешки, облитые смолой, вешали на столбах, а потом мешки поджигали, и они факелами пылали в императорских садах, когда там происходили ночные оргии.

— Я где–то читал, что у него был монокль.

— Верно. Он страдал близорукостью и пользовался моноклем из шлифованного изумруда. Но конец его был ужасен: он наложил на себя руки, узнав, что сенат приговорил убичевать его до смерти.

Я взял со стола поблескивающий синий кубок. Поднес к свету. Взглянул на белых коней, которые мчались вперед, подхлестываемые возничим. Может, и в самом деле его держал в руке сам Нерон? Ненавистный, жестокий, безрассудный расточитель Нерон. Может, он возлежал в тоге на мраморной скамье и хмельным взором следил, как огненные языки рвались к ночному небу, когда в Риме бушевал пожар, может, в этот кубок ему и наливали пенное красное вино? Злую, безвременную смерть принес он Астрид. А ведь это лишь краткий миг в долгих веках существования кубка. Неужели на нем лежит проклятие, неужели затаилась Неронова сила, или мне только кажется? В конце концов речь идет просто об уникальном, ценном произведении античного искусства, о предмете, стеклянной вещице. Не стоит давать волю фантазии.

ГЛАВА VIII

Самолет вошел в облака, и его огромный корпус завибрировал и накренился. Точно в молоке, ДС-10 снижался над Арландой. Лишь в нескольких сотнях метров от земли облака поредели, внизу проступило шоссе. Автомобили с включенными фарами, хотя уже было утро и вполне светло, ползли внизу, словно длиннущая тысяченожка.

Он зевнул и провел ладонью по щеке. Колючая щетина. Руки–ноги затекли, да и весь какой–то потный, грязный после ночи, проведенной в тесном кресле. Белокурая стюардесса со стандартной рекламной улыбкой на лице помогла ему поднять спинку сиденья — он забыл это сделать, — забрала одеяло и наушники.

Вообще–то в самолете пить не стоит, подумал он. В желудке противно, голова гудит, но ведь, кроме как есть да пить, делать решительно нечего. Единственный способ заснуть, продремать часок–другой. Он сглотнул, во рту было сухо и какой–то мерзкий привкус.

Несколько часов спустя, приняв снотворное, он спал глубоким сном на широкой кровати «Шератона». Спешку пороть незачем. Лучше всего ему работается на свежую голову. Главное — спокойствие, добыча не ускользнет.

Проснулся он после полудня, принял душ и спустился вниз, взял в баре большую чашку кофе и сандвич. На улице было темно, он зябко и уныло поеживался. Наверно, отчасти виноват и временной сдвиг, подумал он. Скажи спасибо, что ты не летчик и не мыкаешься этак всю жизнь. Хотя, конечно, можно летать и в Вест–Индии. На маленьких самолетах, с одного острова на другой. А лучше всего завести парусное судно — заберешь на борт горстку богачей пассажиров и курсируй в кристально чистой воде между белоснежными пляжами. Красота — плавать с дыхательной трубкой над коралловыми рифами, среди стаек ярких, пестрых рыб, загорать на песке. Пить холодное пиво.

Улыбнувшись своим мыслям, он налил себе еще чашку крепкого кофе. После этой командировки можно и на покой уйти. Яхта вряд ли стоит баснословно дорого, да и вообще, деньги — это еще полбеды. А вот выдержит ли он такую жизнь? Не заскучает ли через месяц–другой?

Он достал карту Стокгольма, которой его снабдила авиакомпания «САС». «Шератон» он уже на ней отыскал. И Старый город. Долго сидел, изучая сетку улиц, смотрел, куда какая ведет, как куда пройти. Можно ли тут быстро исчезнуть.

Немного погодя он стоял на площади Стурторг. Пошел снег, он поднял воротник плаща, поежился. Холодно, темно. Вон как далеко от Вест–Индии заехал Ладно, бог даст, он тут долго не задержится. И он мед ленно зашагал по Чёпмангатан, внимательно следя за номерами домов. Остановился у какого–то магазина. Две витрины, между ними дверь с крупной надписью золотом — «Антиквариат», а ниже, более мелким шрифтом,— «Юхан Кристиан Хуман». Итак, он у цели.

В одной витрине выставлена оловянная посуда. Он не больно–то разбирался в антиквариате, но это вроде как рококо. В другой витрине сверкал синью и белизной китайский фарфор. Дальше в помещении виднелись стулья, столы и диван, а в самой глубине — высокий шкаф.

Он взялся за дверную ручку, нажал на нее. И тотчас пожалел. Спешка–то зачем. Лучше подождать до завтра и зайти в это же время. А пока надо осмотреться, поразведать, что и как. Может, и на квартиру этого Хума–на взглянуть. Ведь антиквар живет поблизости, это он знал.

Мысли мои пришли в смятение, подумал я, когда после встречи с Ёраном Линдгреном вышел из Национального музея. Так, кажется, писали в старых романах? И как раз таковы были мои ощущения. Астрид отправила со мной в Стокгольм вазочку, купленную на блошином рынке, а Ёран говорит, что она стоит четыре миллиона. Что же мне теперь делать? Астрид умерла, но родные у нее наверняка есть? А вазочка была ее.

Я задумчиво шел по набережной мимо «Гранд–Отеля». Синий кубок я оставил у Ёрана. Пусть рассмотрит его повнимательней, изучит по всей форме. Он вполне это заслужил. Не каждый день ему в руки попадают такие вещи, да и много ли у Музея денег! К подобным объектам разве подступишься? Может, подарить его Музею от имени Астрид? Дар мисс Астрид Моллер, убитой в Нью–Йорке. Я отбросил эти мысли. Тут не до шуток. Астрид умерла, и ее смерть подействовала на меня сильнее, чем я думал. Ведь наша встреча была не просто нечаянным приключением, какие иной раз случаются по уик–эндам. Здесь было что–то еще, и я начал понимать это лишь сейчас, когда, увы, слишком поздно. Я хотел снова встретиться с нею, хотел, чтобы она приехала в Стокгольм, жила у меня. Хотел увидеть ее, услышать ее голос. Целовать ее, вдыхать аромат ее духов.

Я медленно перешел мост, прошагал мимо дворца к магазину. Но работать не хотелось, я рано закрыл и пошел домой, где меня ждал одинокий обед из разогретых остатков.

Клео сидела рядом на стуле. Смотрела на меня большими голубыми глазами, словно понимала: что–то здесь не так, как надо.

Наутро я побывал на городском аукционе и пополнил свои запасы несколькими новыми, но красивыми хрустальными люстрами в густавианском стиле. Еще я купил стулья во вкусе крестьянского рококо и афганский ковер, чуть потертый, но все равно красивый. Ничего примечательного и особенного, однако в магазине у меня было бедновато, а Рождество надо встретить во всеоружии. Впрочем, более дорогие покупки моему тощему кошельку недоступны.

Перед самым закрытием, едва я выставил на улицу двух мальчишек–школьников, как верблюжий колокольчик зазвонил опять. Да–да, именно «выставил», потому что они больше получаса как приклеенные торчали возле ящиков с орденами и медалями. Не скажу, будто я подозревал, что они непременно что–то слямзят, но, к сожалению, приходится смотреть в оба, ведь для мальчишек, у которых только и есть что карманные деньги, искушение может оказаться слишком велико.

Когда я вышел из своей конторы, у стеклянного прилавка стоял мужчина. Высокий, темноволосый, в плаще с поднятым воротником. На улице шел снег, и у него в волосах белели снежинки.

— Мистер Хуман? — Он улыбнулся.

— Yes, that’s me[28].

Я не очень удивился. Американские туристы часто заходят ко мне. Старый город и все антикварные магазины относятся к числу туристских достопримечательностей, хотя, конечно, самый большой наплыв бывает летом, сейчас гораздо спокойнее, еще и потому, что курс доллара падает, а вместе с ним падает покупательная способность.

— Меня зовут О’Коннел, лейтенант О’Коннел, я из Нью–Йорка. Из полиции,— добавил он.— Приехал кое–что выяснить.

В руке у пришельца блеснул полицейский значок. Я быстро посмотрел на него.

— Понимаю. Садитесь, пожалуйста. Дело касается Астрид Моллер, да?

Он кивнул, но в глазах его на секунду мелькнуло удивление*

— Здесь уже побывала шведская полиция,— пояснил я, усаживаясь напротив него.— Вы ведь просили их помочь.

— Совершенно верно. При необходимости мы сотрудничаем с зарубежными коллегами. Особенно когда речь идет об убийствах.

— Как это случилось? Где вы ее нашли?

— Может, начнем лучше по порядку? — улыбнулся он, доставая блокнот и авторучку.— Итак, вы Юхан Кристиан Хуман?

— Да.

— И двадцать третьего — двадцать пятого ноября вы были в Нью–Йорке.

— Да, правильно.

— Вы жили в гостинице «Роджер Смит» на Лексинг–тон–авеню. И были последним, кто видел Астрид Моллер в живых. По нашим данным, последним,— быстро прибавил он.— Разумеется, это не допрос. Мы всего лишь хотели бы получить от вас показания. Буду очень признателен, если вы как можно подробнее расскажете о своей встрече с нею. Постарайтесь ничего не упустить. То, что вам представляется пустячной мелочью, для нас может оказаться недостающим звеном.— Он опять улыбнулся,— Полиция частенько копается в деталях. Решаем большую мозаичную головоломку, и. если кусочки, сами по себе вроде пустячные, уложены правильно, может получиться весьма драматическая картина.

— Я понимаю. И охотно вам помогу. Должен сказать, для меня это был тяжелый удар, я хоть и не особенно близко знал мисс Моллер, но она была такая живая, такая энергичная. Оптимистка. Если можно так выразиться.

Он кивнул.

И я стал рассказывать. Подробнейшим образом. Все, что помнил. Впрочем, нет, не все. О нашей ночи я умолчал. Это не касалось ни О’Коннела, ни его коллег из Нью–Йорка и не имело отношения к убийству.

Он задумчиво слушал. Временами что–то записывал в блокноте. Когда я кончил, он поднял глаза.

— Этот человек из «Одеона». Вы больше не видели его?

— Нет, он подошел к Астрид, когда мы сидели в баре, и спросил, не знает ли она, где находится некий Карлос. Я так понял, что речь идет о ее прежнем друге. А когда она сказала, что не знает, этот тип начал ей угрожать: мол, худо будет. Но больше я его не видел. Он был высокий, тощий, с почти сросшимися бровями. Правда, видел я его всего минуту–другую.

— Гм. А кража у нее в квартире? Вы уверены, что ничего не пропало?

— Ничего, кроме шкатулки с побрякушками. Но она сказала, что никаких ценностей там не было. Так, всякие пустяки и подделки. А в полицию она решила не звонить, мол, все равно без толку.

— Знаю.— Он улыбнулся, посмеиваясь над собой.— Но что вы хотите? Мы вынуждены сосредоточивать усилия на серьезных вещах. На убийствах, грабежах, насилии, поджогах. Если мы станем распыляться на все взломы и мелкие кражи, то окончательно завязнем. Вся машина развалится. Увы!.. Так вот, меня очень интересует один момент. Вы говорили о пленке. О послании подруге. Грете Бергман, кажется?

Да. Я пробовал разыскать ее в Стокгольме, но без особого успеха. И еще: узнав, что Астрид умерла, я прослушал пленку.

— Прослушали? — Он настороженно посмотрел на меня.

Я подумал, вдруг там найдется зацепка — где ее искан». В смысле Грету Бергман. Но там все, как говорила Астрид. Рождественские песни и пожелания. Воспоминания о колледже.

— Пленка у вас здесь? — Он напряженно ждал ответа.

Не знаю, что меня подтолкнуло, может быть наитие, но я сказал «нет». Решил, что спешить не стоит.

— Нет, не здесь. Могу завтра принести.

— Хорошо.— Он захлопнул блокнот, спрятал его во внутренний карман пиджака.

— Так как же все это случилось? — помедлив, спросил я.— Ну... убийство.

Он молча глядел на меня, словно размышляя, сколько мне можно рассказать. Достал сигарету, но не закурил. Вертел ее в пальцах.

— Зрелище было не очень–то привлекательное,— сказал он наконец.— Отнюдь. А ведь мы к таким вещам привыкли, как ни жаль.

Я не говорил ни слова, только смотрел на него, а в горле у меня, не давая сглотнуть, стоял комок.

— Подробности не обязательны,— тихо сказал я.

— Понимаю. В общем, мы нашли ее на автостоянке в Сохо. Задушенную. Было совершенно ясно, что из нее пытались что–то вытянуть.

— Ее... мучали? — Во рту вконец пересохло.

Он кивнул.

— Боюсь, что да.

Я молчал. Думал о том, как воскресным утром лежал и смотрел на нее. Волосы, веером разметавшиеся по подушке, полуоткрытый рот, крошечные тонкие морщинки у глаз. Кажется, это было сто лет назад.

— Причины вам известны?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, но кой–какие предположения есть. И, как вы понимаете, приходится пока держать их при себе.

— Понятно. Кстати, я забыл одну вещь.

Он с любопытством взглянул на меня.

— Астрид купила на блошином рынке вазочку. Синюю стеклянную вазочку за сто долларов.

Но об истинной стоимости кубка я умолчал, хотел сперва прозондировать, интересует ли его вообще синяя склянка с блошиного рынка в Нью–Йорке. Она его не интересовала. Не то что пленка с рождественскими песнями.

— Вы никак не можете принести пленку сегодня? Я бы охотно ее прослушал, а там и решил, есть ли тут какая связь с убийством.

Я посмотрел на него, и опять меня охватило прежнее странное чувство: не ходи, надо подождать. Да и чем рождественские песни, адресованные Грете Бергман, помогут в расследовании убийства женщины, которую замучили и удавили на одной из нью–йоркских автостоянок?

— Я положил ее в банковский сейф,— сказал я.— После визита полиции решил, что не худо спрятать ее в надежное место. А банк открывается только в полдесятого утра.

— Вы давали полиции послушать пленку?

— Честно говоря, совсем забыл. Даже не подумал о ней. Видимо, был слишком потрясен известием о смерти Астрид. Хотя, по идее, надо было рассказать.

— Ничего, дело поправимое,— сказал О’Коннел, вставая.— Я зайду завтра часиков в десять, если можно. Сами понимаете, мне надо поскорее вернуться в Нью–Йорк, так что буду очень признателен, если вы к этому времени сумеете привезти пленку.

Он вышел в зимний вечер, а я еще долго сидел в магазине, думая об Астрид. Задушили, мучали. Кто? Зачем? Неужели это каким–то образом связано с рождественскими песнями или с кубком Нерона?

Но я отбросил эти мысли. Из–за пленки с песнями людей не убивают, а что ее кубок стоит миллионы, никто во всем Нью–Йорке понятия не имел. Даже я, хоть и был с ней в момент покупки.

Утром я достал пленку и надписанный ею конверт и еще порадовался, что стеклянный кубок в целости и сохранности пребывает в Национальном музее. Мой несгораемый шкаф, конечно, выглядит солидно, однако профессионал–медвежатник вскроет его в два счета.

Десять часов, одиннадцать — полицейский лейтенант из Нью–Йорка не появлялся. Вообще никто не появлялся. В магазине было непривично тихо, я сидел в конторе, водрузив ноги на посудный столик, и с Клео на коленях читал «Дагенс нюхетер».

Вдруг над дверью звякнул колокольчик, Клео обиженно спрыгнула на пол, я сложил газету. Запоздал, похоже, O’Коннел, подумал я и, надев ботинки, вышел в магазин.

Но там меня ждал вовсе не О’Коннел. На большом ковре у двери отряхивал снег комиссар Свенссон. Я удивленно воззрился на него.

— Ну вот я и вернулся,—сказал он без улыбки, серьезно глядя мне в глаза.— Вы знаете этого человека?

Он достал фотографию, сделанную «поляроидом». С маленького прямоугольника на меня смотрело лицо. Нет, «смотрело» не то слово, потому что глаза были закрыты, и вообще, вид у него был какой–то странный. На себя не похожий.

— Да,— сказал я, вернув ему снимок, — я его видел. Вчера днем он заходил сюда. Это нью–йоркский полицейский, О’Коннел.

— Нет,— устало отозвался Свенссон.— Его зовут не О’Коннел, а Хименес. Во всяком случае, по паспорту. И он не полицейский. К тому же он мертв.

ГЛАВА XI

Сначала Астрид, теперь О’Коннел. Вернее, Хименес. Но если он не полицейский, то кто же?

— Что он заходил сюда, я понял,— сказал комиссар Свенссон.— У него в кармане был листок с вашей фамилией и адресом. Он явно прилетел из Нью–Йорка специально, чтобы повидать вас. Что ему было нужно?

— Потолковать об Астрид Моллер. Он сказал, что служит в нью–йоркской полиции, и у меня не было оснований усомниться в этом. Ведь вы же приходили ко мне на днях по их просьбе. Он хотел выяснить все насчет Астрид. Как мы встретились, что делали.

— И вы рассказали?

— Конечно. Все, что мог. То же, что рассказал вам.

О пленке я опять словом не обмолвился. Решил, что это касается только меня и Астрид. Лучше сперва разыщу Грету Бергман, поговорю с нею об Астрид, посмотрю, может быть, в пленке заключен несколько иной смысл, чем кажется с виду. Может быть, это вовсе не рождественский привет подруге, которую отправительница несколько лет не видела. И вообще, меня одолевали дурные предчувствия. То, что я забыл в прошлый раз сказать о пленке, свидетельствует не в мою пользу. А речь теперь идет не только об убийстве Астрид Моллер. Теперь налицо уже два убийства.

— А вчера вечером? У вас были какие–то особые планы?

— В каком смысле?

— Ну, в смысле, вдруг вы встречались с друзьями или еще что–нибудь такое...

— Да нет, все обычно. Я пошел домой, прочел вечерние газеты. Поужинал, посмотрел телевизор.

— Какую же программу?

— «Рапорт», кажется. Я ведь уснул. И проснулся, когда все кончилось. Перед мерцающим пустым экраном.

Он пристально смотрел на меня.

— Значит, вы никуда не выходили.

И тут до меня дошло. Он выяснял, есть ли у меня алиби. Выспрашивал, что я делал вечером, не сбегал ли в «Шератон», не пробрался ли в номер к Хименесу, не пристрелил ли его. Вот когда я разозлился.

— Стало быть, так. Внесем ясность, раз и навсегда. Я не имею ни малейшего касательства ни к убийству Астрид, ни к убийству Хименеса. Ни малейшего! Не очень, знаете ли, приятно выслушивать подобные инсинуации.

— В расследовании убийств вообще мало приятного,— невозмутимо сказал он.— И при чем тут инсинуации? Мне поручено дело, а значит, я обязан выяснить буквально все сопутствующие обстоятельства. А факт остается фактом: обе жертвы перед смертью встречались с вами, у обоих у них была записана ваша фамилия и адрес, вдобавок вы не сумели удовлетворительно отчитаться о своих занятиях в момент убийства.

— «Удовлетворительно отчитаться»! «Занятия»! Черт бы побрал ваш полицейский лексикон! Я не убийца. А если вы сами никогда не засыпали под шведскую телепрограмму, с вами наверняка что–то неладно. Я вовсе не обязан скрупулезно регистрировать свои поступки м в любое время дня и ночи держать рядом свидетелей, чтобы они могли подтвердить, что я не шныряю по темным переулкам и не режу глотки прохожим.

— Спокойно! — оборвал он мою тираду.— Никто вас ни в чем не подозревает. Но мне нужно разобраться во всех тонкостях этого дела. Вот я и пометил себе, что вы сидели дома и смотрели телевизор. Только и всего.

Я остыл. Свенссон прав, служба есть служба.

— Пишите, — сказал я,—не сдержался. Но вы ведь понимаете, ситуация у меня не из веселых. Два убийства, и но обоим прохожу я.

Он понимающе кивнул.

— Хоть какой–то след у вас есть?

— Да в общем нет. Похоже, работал профессионал. Горничная обнаружила труп нынче утром. Он лежал на иолу, одетый, убит выстрелом в голову из малокалиберного пистолета с глушителем, причем стреляли в упор. И никто ничего не слышал и не видел — ни постояльцы, ни персонал.

— Но администратор–то должен знать, приходил к нему кто или нет.

— Необязательно. Можно просто позвонить из холла по внутреннему телефону, а потом подняться лифтом на нужный этаж. Гостиница большая, народ снует туда–сюда, за всеми визитерами не уследишь. Во всяком случае, никто ничего не помнит. Ну, не смею вас больше обременять. До поры до времени. Свяжусь с Нью–Йорком, а там поглядим.

— Понимаю. Пусть в другой раз присылают настоящего полицейского. А то хоть караул кричи.

Он улыбнулся, встал и пошел к выходу. Но в дверях остановился.

— В ближайшее время вы никуда не уезжаете?

Я удивленно посмотрел на него.

— Нет, думал побыть дома.

— Ну и хорошо,— Он кивнул и вышел.

Вот еще новости, подумал я и пошел на кухню поставить чайник для кофе. «Никуда не уезжаете?» Выходит, я под подозрением? Полицейский вернется и опять станет задавать вопросы? А ведь я просто познакомился с бедной убитой Астрид, только и всего. Хотя да, стеклянная вазочка. Кубок Нерона. О нем я умолчал нарочно. Расскажу, когда все утихнет. И про пленку тоже. Двое убитых с моим адресом в кармане — не многовато ли, чтоб еще и вылезать с римским кубком стоимостью в четыре миллиона? Я успокаивал себя тем, что к убийствам он все равно никак не может иметь отношения. Кубок Нерона был случайно куплен на блошином рынке. Мало того, в моем присутствии. И заплатила она каких–то сто долларов, а из–за таких грошовых вещиц на двойное убийство никто не пойдет.

Я достал из шкафа стеклянный кофейник, черную бакелитовую воронку и белый волокнистый фильтр.

Размер, как всегда, не тот. Бумажный кулечек оказался маловат, хочешь засыпать кофе — держи пальцами. Но вот семь чайных ложек душистого, мелко смолотого кофе наполнили фильтр. Теперь плеснем туда кипятку и будем по мере надобности подливать; вода просачивалась сквозь слой кофе, забирая у него вкус и аромат,— наконец все готово: я налил себе полную чашку, май–сенскую чашку, украшенную синим рисунком, а остатки отправил в термос. Он хорошо держит тепло, и сваренный утром кофе вполне можно допить после обеда. Хоть и не такой горячий, но приемлемый. Из синей, красными сердечками, жестянки я достал кусочек золотистого кокосового пирога — тоже слабость, конечно, но ведь если не куришь, позволительно согрешить в чем–то другом. Поскольку сумма недостатков, как говорят, всегда одинакова.

Я ел пирог, пил кофе. Сидел за кухонным столом, покрытым красной клетчатой клеенкой, глядел в окно, во двор. Там царили сумерки, хотя был уже одиннадцатый час, но слабый декабрьский свет не добирался до дна дворового колодца. Большой каштан, пожалуй, видел больше света, чем я,— вон как высоко вытянул он ветви к небу.

Помешивая в чашке серебряной ложечкой, я подлил себе кофе. Пленка с рождественскими песнями; стеклянный кубок времен императора Нерона. Двое убитых. Женщина и мужчина. Есть ли тут какая–то связь, какой–то — пусть минимальный — общий знаменатель?

Я вытащил пленку, вставил кассету в портативный магнитофон на кухонной скамейке, отрегулировал громкость и стал внимательно слушать.

Снова ожил ее низкий звучный голос, наполнил мою маленькую кухню. Песни сменяли одна другую, временами перемежаясь музыкой с грампластинки. И все это были песни и мелодии, относящиеся к Рождеству, американскому Рождеству. Они несли человеку радость, любовь, мирное согласие. Ни намека на запрятанные сокровища или контрабандные наркотики, на убийства или иные преступления. Мир небесный и ангельские хоры — такова была сквозная тема, к которой присоединялись более светские мотивы вроде рождественской индейки и Санта–Клауса в запряженных оленями санях.

Тогда я сосредоточился на том, что Астрид говорила в перерывах между песнями. На ее воспоминаниях о студенческих годах, о преподавателях и друзьях по «Маунт Холиоук». Все нормально, все естественно. По крайней мере, никаких зашифрованных посланий и темных секретов не обнаруживается. Правда, один фрагмент заставил меня призадуматься. Речь там шла не об американском колледже, где обе девушки были соседями по комнате, а о Женеве. Однажды на Пасху они, видимо, ездили в Швейцарию кататься на лыжах, и Астр ид рассказывала о мелких происшествиях, случившихся в Женеве. О гостинице, где они ночевали перед вылетом в Нью–Йорк, о какой–то даме из номера за стенкой, которая нажаловалась администратору, что они слишком громко включали радио, и слишком поздно вернулись, и слишком рано принимали душ, и бог знает что еще. О банке, который не акцептовал дорожные чеки Астрид, потому что она подписала их не там, где надо, о том, как они чуть не опоздали на самолет, когда Астрид умудрилась забыть паспорт в гостинице.

Нет, я и здесь на нашел никаких тайных вестей и зашифрованных депеш, хотя несколько раз прослушал пленку с блокнотом и ручкой наготове. Выходит, все–таки ошибка? Кто–то вообразил, что Астрид доверила мне что–то, а в конце концов она этого не сделала? Я же ничего о ней не знаю, в самом деле ничего. Если принять наихудший вариант и исходить из того, что она была замешана в наркобизнесе и именно это послужило причиной ее гибели, то, пожалуй, вполне логично предположить, что она передала мне кое–что. Причем настолько ценное и важное, что в Стокгольм под видом полицейского направили особого посланца, который должен был попытаться выручить это назад. И его тоже убили, что опять–таки говорит о значимости искомого нечто. А фактически у меня была только пленка с рождественскими песнями и девичьими воспоминаниями о колледже. Ну и еще, конечно, кубок. Но про него никому не известно, да и ценность он обрел, лишь когда я принес его в Национальный музей. Оттого, что в квартире Астрид побывали грабители, загадка меньше не стала. Вор ничего не взял, но определенно что–то искал и не нашел. Пленку, вот эту самую? Может, и мой номер в Нью–Йорке из–за нее обыскивали?

Мои раздумья нарушила Клео, пробудившаяся от утреннего сна. Как пушинка, кошка вспрыгнула на стол и теперь сидела на красно–белой клеенчатой скатерти, которая выигрышно оттеняла ее кремовую шубку. Она не спеша, методично вылизывала лапы в дымчатых перчатках, посматривая на меня большими голубыми глазами. Потом прервала свои омовения, подошла ко мне и ткнулась мордочкой в мою ладонь. Я знал, что это означает. Пирог с кардамоном. К кокосовому пирогу она совершенно равнодушна, но ради кардамонного ни перед чем не остановится. Иной раз, чтобы добраться до пирога, который я пеку из полуфабриката, она умудряется даже открыть жестянку. Вот и приходится прятать ее от кошки на верхнюю полку кухонного шкафа.

Я встал, вытащил из жестянки пирог, отрезал кусочек, положил на серебряное блюдечко. Склонив голову набок, блаженно прищурясь, Клео съела его, не оставив ни крошки.

Мужчина в кресле поднял телефонную трубку, набрал номер; взгляд его был устремлен на дворец, возвышавшийся на том берегу. Он предпочитал большие гостиницы, вроде «Гранд–Отеля». Масса народу, всё в движении, неброское изящество, комфорт. Вдобавок, полиция за подобными отелями не наблюдает. Преступный элемент собирается в иных местах, не столь привлекающих внимание. Сам он всегда руководствовался одним–единственным принципом: задумал ограбить банк — приезжай на лимузине с шофером, в костюме от Сэвила Роу, и пусть персонал ломает перед тобой шапку. Не буквально, разумеется, но смысл такой. Человека встречают по одежке — что да, то да. Осанка, манеры, внешние атрибуты, автомобили, одежда, наглая самоуверенность — сколько раз именно это и решало всё. Тут как на таможне. Станешь озираться по сторонам, пойдешь к выходу покорно, с опаской — пиши пропало. Таможенные чиновники и полицейские мигом учуют неладное. Нет, держаться надо так, словно вся таможня у тебя в кармане, словно весь ее персонал числится в платежной ведомости, которую ежемесячно приносят тебе на подпись.

Гудки, гудки — монотонные, размеренные, они звучали в трубке, однако никто не отвечал. Сиеста, подумал он и улыбнулся, собираясь уже положить трубку, но тут в ней что–то щелкнуло, зашуршало, и послышался голос.

— Робеспьер?

— Робеспьер? — Удивленное молчание, потом смех.— А, ну да, конечно. Мой новый пою de guerre[29].

— Осторожность в нашем деле никогда не мешает. Я звоню, только чтобы сказать, что все сделано.

— Товар у тебя?

— К сожалению, нет. Он вернулся с пустыми руками. Но я не мог рисковать. Он слишком много знал.

— Понимаю. Ну что ж, не беда. Зато другие, наверно, смекнут теперь, что лучше им в это дело не встревать.

— Увы, у меня такой уверенности нет. Как бы там ни было, они опоздали, а я успел вовремя.

— Что думаешь делать?

— Служебные секреты я по телефону не обсуждаю,— засмеялся он.— Свяжусь с твоим здешним представителем — назовем его так,— а там придется действовать быстро.

— Good luck[30].

Он положил трубку. Да, удача ему сейчас ох как нужна. И побольше, иначе дело не выгорит. Чересчур уж много поставлено на карту — никаких перекосов быть не должно. Впрочем, он в своей жизни справлялся с куда более серьезными проблемами, чем какой–то стокгольмский антиквар. С куда более серьезными. Он улыбнулся своему отражению. Перебитый нос давно перестал ему мешать. Наоборот. Нос придавал его чертам свирепость и беспощадность, а это внушало уважение.

ГЛАВА X

На следующий день я поехал за город. Без старой, двадцатых годов, плетеной корзины, где есть место и для стаканов, и для столовых приборов, и для винных бутылок, и для еды,— я купил ее как–то на распродаже наследства в Эстермальме. И без пледа, который можно расстелить под тенистыми дубами на берегу озера, сверкающего в солнечных лучах. В унылом пасмурном декабре пикник не устроишь. Нет, эта поездка была совсем иного рода, более деловая, но весьма и весьма увлекательная. Я ехал на аукцион. И не куда–нибудь, а в Эребру. Я вообще люблю аукционы. Шум, толчею, напряженное ожидание. Накал страстей, когда цены поднимаются все выше и никто не хочет отступать.

В моем деле аукционы играют очень важную роль. Хороших товаров мало, и не годится сидеть сложа руки, дожидаясь, пока в магазин явится клиент и предложит что–нибудь интересное. Что было, то прошло. Конечно, иной раз кто и зайдет с оловянной ступкой, ост–индской чашей или парой серебряных подсвечников. Но, как правило, им нужно лишь бесплатно оценить свою собственность, узнать, сколько за нее дадут. К тому же конкуренция обострилась. У людей есть деньги, и интерес к антиквариату постоянно возрастает. Все смекнули, что красивые вещи уникальны, что изготовлялись они в считанных экземплярах и стулья XVIII века или серебряные ампирные супницы встречаются реже и реже, почти не выходят на рынок. Покупателей становится больше, и они гораздо осведомленнее, а вот товарные резервы отнюдь не увеличиваются, наоборот. Крупные аукционные фирмы, превращающие антиквариат в предмет спекуляции, тоже не облегчают жизнь владельцу антикварного магазинчика на Чёпмангатан, в Старом городе. Потому он и вынужден уезжать подальше от Стокгольма и смотреть, нет ли чего в глубинке. Хотя конкуренция вокруг мало–мальски приличных вещей растет и там. Почти всегда приезжают торговцы из Стокгольма, да и местные любители слишком хорошо осведомлены, чтобы упустить лакомые кусочки. Так что интересные находки случаются редко. Но порой все же и удается отыскать что–нибудь этакое, особенно если на примете уже есть покупатель, скажем коллекционер. Вдобавок вещи заурядные, вполне приличные, хоть и не маркированные и не больно–то затейливые в провинции дешевле, чем в столице. Но глядеть надо в оба. Иные торговцы взяли моду разъезжать по Швеции в автобусах, набитых сомнительным товаром, и устраивать «выгодные распродажи наследства с множеством ценных вещей». Я обычно просматриваю подобные объявления и прежде всего слежу за тем, какие художники там упоминаются. Если в перечне картин нет «имен», легко догадаться, каково качество прочих экспонатов аукциона.

День выдался погожий, аукцион — удачный, как я и надеялся. Масса народу в тесных помещениях наискосок от вокзала. Общительный шумный аукцион щик, разряжавший атмосферу грубоватыми шутками, дамы в манто и каракулевых шляпках, сражавшиеся из–за коробок с полотенцами и постельным бельем. Затяжные дуэли из–за блестящих мельхиоровых приборов. Стулья во вкусе крестьянского рококо, сработанные провинциальными столярами, но шедшие по непомерно высокой цене. Кое–что, правда, оказалось дешевле, чем в Стокгольме, например великолепная ваза Галле. Я тоже не остался внакладе. Среди ковров, развешанных в углу, шелковисто поблескивал один, кашанский: высокий кипарис в желтых и зеленых тонах на бледнокрасном фоне, по которому разбросаны птицы, олени, цветы. Я выложил почти пятнадцать тысяч, но он стоил этих денег, а то и больше, ведь и возраст почтенный, и в хорошем состоянии. Я насчитал полмиллиона узелков на квадратный метр — неимоверный труд, и все вручную. Сам–то я, конечно, считал не «вручную», есть удобный способ, им я и пользуюсь. Достаточно отмерить на изнанке десятисантиметровый квадрат, подсчитать количество узелков в одном ряду и количество нитей основы. Потом эти цифры надо перемножить и к результату приписать два нуля — вот вам и количество узелков на квадратный метр. Просто и удобно, особенно если учесть, что стоимость ковра пропорциональна плотности узелков.

Обедал я поздно, в «Большой гостинице»; за окном виднелся старый замок — он стоял посреди Свартона, в пенном, илисто–буром кипенье осеннего паводка, вызванного недавними затяжными дождями в лесистых горах Чильсбергена. Похоже, несмотря на давешний снегопад, о «белом» Рождестве нечего и мечтать, зато с электроснабжением все будет в порядке, думал я, прихлебывая жидкое безалкогольное пиво и закусывая соленой лососиной и тушеным картофелем.

Я задумчиво смотрел на старый замок. Ярл Биргер[31] построил его для защиты от датчан и других захватчиков. Богатая долина Меларена и копи Бергслагена нуждались в прочном замке, ведь горный промысел был становым хребтом экономики — в середине XIV века железо и медь давали 40 % экспортного дохода от Ганзы. Кто только не бывал здесь, в этой старой крепости. Королева Маргарита[32] — Бесштанная Владычица, которая осуществила Кальмарскую унию[33] скандинавских стран. Вальдемар Аттердаг и Магнус Ладулос[34]. Энгельбрект[35] после своего мятежа был хозяином замка в Эребру, а в 1522 году, разбив войска Кристиана Тирана[36], твердыней овладел Густав Ваза[37]. Именно здесь он заложил свою династию; здесь, в сочащихся сыростью казематах, был заточен Лассе–Майя, великий вор в женском платье; здесь в результате причудливофантастических переговоров Жан Батист Бернадот[38] был избран шведским престолонаследником. Карл XIII, брат Густава III, был стар и бездетен, наследник престола, датско–немецкий принц Карл Август скончался. Нужен был новый кронпринц. Официальным кандидатом был брат Карла Августа, но лейтенант Мёрнер, человек молодой и своевольный, думал иначе. Его до крайности возмутил захват Россией Финляндии, и, находясь в Париже, он по собственной инициативе решил уговорить кого–либо из наполеоновских маршалов принять шведскую корону, чтобы затем при поддержке Наполеона отвоевать утраченные провинции. Все отказались, только Бернадот не заставил себя долго упрашивать. Затея вообще–то фантастическая, примерно как если бы шведский военный атташе в Вашингтоне по собственной инициативе обратился к президенту Трумэну с просьбой направить в Швецию Эйзенхауэра — в качестве наследника Густава V. Легко понять, почему некий престарелый родич сказал Мёрнеру: «Мальчик, сидеть бы тебе там, куда ни солнце, ни луна не заглядывают» .

Уже смеркалось, когда я выехал обратно в Стокгольм. После обеда меня немного клонило в сон, и я остановился у бензоколонки между Эскильстуной и Стренгнесом выпить чашку черного кофе с высохшим миндальным пирожным. Заодно купил «Афтонбладет» и «Экспрессен». Обе газеты по–прежнему много писали о «гостиничном убийстве», как его окрестили журналисты. Не каждый день в роскошных отелях убивают постояльцев выстрелом из пистолета с глушителем. Теперь пищи для домыслов прибавилось: по непроверенным данным, убитый был связан с нью–йоркским преступным миром.

Я в задумчивости допил кофе, откинулся на спинку стула. «Преступный мир» — видимо, намек на мафию. Неужели это они убили Астрид и теперь охотятся за мной? Считают, что мне известно что–то очень и очень важное, потому и прислали своего человека аж из Нью–Йорка потолковать со мной, а потом этот человек тоже был убит. Ну, кубок Нерона тут уж точно ни при чем, ведь про него знали только Астрид да я. Вдобавок и найден он был чисто случайно, на одном из многих лотков блошиного рынка. Рождественская кассета, с точки зрения убийцы, тоже неинтересна. Десяток песен, девичьи воспоминания об Америке и Женеве. Нет, они наверняка рассуждают иначе. Может, по их мнению, Астрид сообщила мне что–то необычайно важное, и этот ее поступок нельзя было оставлять безнаказанным — потому ее и убили. А может, она отдала мне какую–то очень ценную вещь, и, чтобы заполучить ее обратно, они готовы идти по трупам. Наркотики — так, что ли? Ничего другого мне в голову не приходило. И по–видимому, тут столкнулись интересы нескольких группировок. Ведь едва ли О’Коннел, сиречь Хименес, посетивший мой магазин, был убит своими же сообщниками.

Дома, в квартире высоко над Чёпманторг, меня встретила укоризненная Клео. Громко мяукая, она сидела на коврике у двери и смягчилась, только когда я улестил ее серебристой свеженькой салакой. Сам я удовольствовался чашкой чаю и бутербродами. Я только–только успел прибрать на кухне, как в дверь позвонили. Полвосьмого. Кто бы это мог быть?

На площадке стояла женщина в длинной черной норковой шубе, без шляпы. Короткие черные волосы, будто шлем, облегали голову, черты лица резкие, твердые. Глаза темные. Ни дать ни взять хищная птица. Соколиха. Настороженная, зоркая, стремительная. Но когда она улыбнулась, это впечатление исчезло.

— Господин Хуман?

Я кивнул, удивленно глядя на нее.

— Я — подруга Астрид,— сказала она.

— Тогда, значит, вы Грета Бергман. В общем–то я ждал вас. Входите. Вы знаете, что Астрид умерла?

Она кивнула.

— Один из друзей позвонил мне и все рассказал. Уму непостижимо. Убита... — Она помолчала.— Просто в голове не укладывается. Ну, в смысле... о таких вещах читаешь в газетах, но на самом деле они не случаются, верно?

— Увы, боюсь, все–таки случаются. К тому же у Нью–Йорка дурная слава по части убийств и насилия. Одного я не понимаю: почему ее убили? — Я сел в кресло напротив гостьи.

— Я тоже. Астрид была совершенно домашняя девочка. Сколько я ее знаю, она никогда ни во что не впутывалась. Наверно, ее убили с целью грабежа. Случайно напали и убили из–за денег.

— Полиция думает иначе. Сумочка и бумажник с деньгами и кредитной карточкой были найдены возле тела.

— До чего жестоко звучит это слово. «Тело». Какое–то оно бесстрастное, безликое.

— Простите. Я, видимо, неловко выразился, но дело в том, что ее убили не с целью грабежа.

Мы сидели у камина, я разжег огонь, принес бутылку хереса и рюмки.

— Расскажите мне, что же произошло,— тихо сказала она, расстегивая верхние пуговки на своей красной шерстяной кофте. От камина веяло приятным теплом, в отблесках огня ее лицо как бы помягчело.

— Да, собственно, рассказывать особенно нечего. Познакомились мы случайно, вместе поужинали.— И я рассказал о тех двух днях, довольно подробно, хотя и не всё.

Когда я закончил, она некоторое время молча смотрела на меня, потом сказала, пригубив херес:

Она частенько рассуждала о своих рождественских песнях. В конце концов разговоры о том, что она, мол, напоет их на пленку и пришлет мне к Рождеству, превратились у нас в этакую дежурную шутку. Ведь дальше обещаний дело не шло. До сих пор.— Она замолчала.

— Кассета у меня в магазине. Если хотите, могу принести. Это близко, за углом.

— Если вас не очень затруднит...

— Ну что вы. Пока с вами побудет Клео. А через пять минут я вернусь.

— А кто это — Клео?

— Моя кошка, — улыбнулся я. — Маленькая сиамочка.

Клео появилась на пороге — наверно, услыхала

свое имя — и медленно подошла к нам. Села на коврик спиной к огню и внимательно воззрилась на Грету Бергман, словно оценивая мою гостью. Наконец она решилась и, коротко мяукнув, вспрыгнула к Грете на колени, свернулась клубочком и замурлыкала.

Грета улыбнулась и погладила Клео по спинке.

— Клео никогда не ошибается, — сказал я.— Вы успешно прошли испытание. Ее на мякине не проведешь, она не прыгнет на колени к чужому человеку, если чует какой–то подвох. Так что с вами все в порядке.

— Я польщена.— Она рассмеялась,— Стало быть, вы полагаете, я не сбегу в ваше отсутствие, прихватив антиквариат? Гешили сперва проверки ради напустить на меня Клео?

— В наше время лишняя проверка не мешает. А теперь посидите немножко вдвоем, я скоро вернусь.

Я вышел из дома, на улице было тихо и безлюдно. Гезкий ветер гулял между старинными домами, и я поднял воротник. Самая старая улица в Стокгольме, это по ней, когда мели у Хельгеандсхольмена перекрыли путь в Меларен, грузы с озерных судов переносили через Стадсхольмен на заходившие в залив Сальтшёи пузатые ганзейские коги.

Мои шаги гулко отдавались между домами. Под аркой одного из подъездов темнел человеческий силуэт, точно сгусток мрака, ставший плотью. Красным огоньком тлела сигарета. Меня что же, караулят? Держат под надзором?

Кассета с песнями лежала на месте, в несгораемом шкафу; я вытащил ее и перед уходом дважды проверил, хорошо ли запер дверцу. Береженого бог бережет.

Тень под аркой не исчезла, только сигарета потухла. Не было больше в темноте живой искры. Я быстро прошел мимо, отбросив мысли о надзоре и слежке. Не хватало только труса праздновать.

Дома в кресле по–прежнему сидела Грета, а у нее на коленях мурлыкала Клео. Я остановился на пороге гостиной. Мягкий отсвет огня, тишина, безмятежный покой. Женщина в кресле, спящая кошка. И впервые за много дней я подумал о том, как, в сущности, одинока моя жизнь, как пусто и безотрадно на душе, когда приходишь в темную квартиру, ужинаешь в одиночестве, а потом читаешь или тупо пялишься в телевизор. Конечно, у меня была Клео, но, что ни говори, она — зверек. Преданная, умная кошечка, но и только.

— Вы принесли песни? — Она с улыбкой посмотрела на меня. Кошка спрыгнула на пол, выставила подальше передние лапки и сладко потянулась.— А нельзя послушать? — спросила Грета.— Мне очень хочется.

— Пожалуйста.

И через минуту–другую послышался теплый, задушевный голос Астрид. Песни, музыка. Смех, когда она рассказывала женевский эпизод.

Но вот голос умолк, Грета встала, вынула из своей черной сумки носовой платок и отошла к окну, которое выходило на террасу. Она долго стояла спиной ко мне, глядя в вечерний сумрак. Потом поднесла платок к лицу и вроде как всхлипнула. Немного погодя она вернулась к камину, села в кресло.

— Простите,— тихо сказала она.— Как вы понимаете, мне не очень–то легко. За последние годы мы виделись нечасто, но все же прежняя близость осталась. Не знаю, способны ли вы, мужчины, это понять. Две молоденькие девушки живут в одной комнате, и все у них общее. Создаются совершенно особые отношения, на всю жизнь.

Она замолчала и долго смотрела на гаснущий огонь. Я понимал ее. Я тоже чувствовал утрату, тоску, хотя в общем–то знал Астрид всего день–другой. Точнее, сутки, но этого оказалось достаточно, чтобы каждый раз от звуков ее голоса память о ней больно щемила сердце.

— Ну что ж, спасибо,— сказала она с легкой печальной улыбкой.— Не стану больше мешать вам, и я очень рада, что в конце концов получила эти песни. Хотя никогда не думала, что это произойдет вот так. После ее смерти.

Она поднялась, тронула меня за плечо.

— Можно я вам позвоню? — спросил я.

В ее глазах мелькнуло удивление.

— Ну, вдруг что–нибудь случится. Скажем, полиции понадобятся какие–то сведения. Да и вы тоже в случае чего можете о себе сообщить.

Она кивнула.

— Записывайте, если есть чем.

И я записал ее телефон в записную книжку. Аккуратно вывел в колонке на букву «б», как когда–то давно в телефонном справочнике.

— Кстати, что там было с Карлосом? — спросил я, потому что мой взгляд случайно ткнулся в букву «к».

— С Карлосом?

— Ну да, с ее другом. Бывшим, по крайней мере.

— Никогда о нем не слышала. Да оно и неудивительно, ведь поклонников у нее было великое множество. Сами знаете, она была красивая. Парни так и липли. То один, то другой. Но про Карлоса я ничего не знаю.

— Мне просто показалось... Хотя, наверно, ничего серьезного там не было. Иначе вы бы знали.

Она опять кивнула.

— Ладно, пойду. Спасибо, что привезли пленку. Звоните.

Она легонько чмокнула меня в щеку. Запах ее духов чувствовался в передней еще долгое время после того, как на лестнице замер цокот каблучков.

ГЛАВА XI

— А знаешь, тысячу лет назад Хельгеандсхольмена просто не было.

Калле Асплунд посмотрел на меня через стол, покрытый белоснежной скатертью. В большое окно был виден королевский дворец и риксдаг. Мутно–серым декабрьским днем оба здания казались еще более монументальными, чем обычно, тяжелые тучи как бы придавливали их к земле, и Певец Солнца[39] зримо дрожал на ветру, поднимая к холодным небесам свою бронзовую лиру. Атласно–черная вода курилась морозной дымкой, вихрилась в протоке, где возле плавучей кормушки теснились утки и лебеди. Вокруг нас негромко журчали разговоры посетителей «Оперного погребка» — было время обеда.

— Не было? Ничего подобного, был.

Глава государственной комиссии по расследованию дел об убийстве улыбнулся, похоже, он был очень доволен, что знает нечто такое, чего не знаю я.

— Увы, не было. Старый город — часть Брунке–бергской гряды, он поднялся из воды примерно за две тысячи лет до нашей эры, а Хельгеандсхольмен возник всего тысячу лет назад. Вот почему Стокгольм так и расположен.

— Неправда,— сказал я, изучая меню.— Остров был, только под водой. А это совсем другое дело. Но при чем тут Стокгольм?

Я положил меню на стол — выбрал. Прежде всего салака, потом запеченная селедка под луковым соусом. Может, выбор не слишком под стать «Оперному погребку», но я люблю простую пищу, а с печеной селедкой вообще мало что сравнимо. Да я и не хотел заказывать дорогие блюда. Калле Асплунд пригласил меня пообедать, а представительский фонд у него едва ли велик. Его должность не предусматривает обедов и ужинов с убийцами и адвокатами. Впрочем, если Калле будет настаивать, возьму, кроме пива, рюмочку водки — «Веска дроппар» либо «Стенборгаре».

— Видишь ли, король Швеции должен был владеть долиной Меларена, иначе ему бы и королем не стать. Ведь это, как говорится, самая сердцевина, лакомый кусок. Там расположены Сигтуна и Упсала. Торговые города и богатые земли. Но чтобы добраться туда и выбраться оттуда, нужно было пройти «ворота». В старину плавали через Сёдертелье и другие места, но суша поднималась, уровень воды падал, водные пути мелели, и в итоге остался всего один, у Хельгеандсхольмена. Оттого там и понастроили укреплений и рогаток, а в самой высокой части Стадсхольмена, как называли тогда Старый город, воздвигли из камня оборонительную башню, и произошло это в конце двенадцатого века. Башня получила имя Три Короны, с нее–то и начался старый замок. В борьбе за власть ярл Биргер разгромил своих соперников, обосновался у самых «ворот» и приступил к строительству Стокгольмского замка. Так–то вот.

Он победоносно посмотрел на меня. Потом обернулся к официанту, который дипломатично ждал заказа.

— Насколько я понимаю, ты возьмешь салаку и печеную селедку. А еще «Беска дроппар». И пиво. Да?

Я рассмеялся.

— Ты просто идеальный полицейский. Зачем тебе улики и вещественные доказательства — ты читаешь сокровенные мысли любого мошенника.

Он тоже засмеялся.

— Когда дружишь с человеком полтора десятка лет, все же худо–бедно знаешь, что он любит на обед. Ну а если ты предпочитаешь что–то другое, так и скажи. Я ведь не деспот какой–нибудь. К примеру, у них есть смоландские колбаски. Или вот французские разносолы. Перепелиные яйца, филе–миньон.

— Нет–нет, ты угадал правильно. Только не забывай, именно эти «разносолы», как ты их называешь, и создали «Оперному погребку» славу одного из лучших в Швеции ресторанов.

— Да уж не забуду, черт побери. Но это еда для дамочек, на вечер. А мы пообедаем по–мужски.

— Говори потише,— предупредил я.— Тут могут быть агенты Общества Фредрики Бремер[40]. Кстати, объясни мне одну вещь. Что это ты надумал заняться благотворительностью и пригласил бедного антиквара в роскошный кабак?

Но он то ли пропустил мой вопрос мимо ушей, то ли не хотел отвечать и вместо ответа кивнул на дворец.

— Вон там на Стадсхольмене проходил тракт из Сёдерманланда в Упланд. А здесь встречались озеро Меларен и Балтийское море. Можно ли представить себе более удобное место для торговли? Правда, потом суша поднялась еще больше, крупные суда уже не могли пройти в Меларен, приходилось все перегружать. А замок рос. Но времена менялись, и из оборонительной крепости он стал «увеселительным» дворцом. Амбиции шведских королей увеличивались, а уж коли правишь великой державой, нельзя жить кое–как. Однако лишь после пожара тысяча шестьсот девяносто седьмого года появилась реальная возможность осуществить желаемые перестройки. И взялся за это Тессин[41]. Он решил превратить центр Стокгольма в великолепный барочный ансамбль с дворцом посредине, а на площади Гус–тав–Адольфсторг прямо напротив дворца воздвигнуть большую церковь. Кроме того, он задумал Арсенал, перед которым хотел поставить памятник Карлу Двенадцатому. Арсенал должен был стать хранилищем трофеев и знамен шведских военных походов.

— Откуда ты все это знаешь?

— Меня всегда занимала история. Вот я и читаю кое–что, а кое–что узнаю из радио– и телепередач и так далее. Да, потрясающее сооружение. Между прочим, на северной стороне еще сохранились остатки замка ярла Биргера. Он поднимался отвесно, чуть ли не из воды. Тессин использовал созвучие природы и архитектуры. Высокое, господствующее местоположение и плещущая по обе стороны вода. Он создал памятник эпохе великой шведской державы.

Калле Асплунд был полон радостного воодушевления. А ведь глядя на него, никогда не скажешь, что в круг его ближайших интересов входят Никодемус Тессин Младший и архитекторы времен барокко. Он больше походил на не первой молодости унтер–офицера, вроде тех, что отравляли жизнь мне, новобранцу, на учебных полигонах Королевского упландского полка. Румяное лицо, грубоватые черты, кустистые брови над веселыми серыми глазами, которые порой холодели как ледок морозным зимним утром. Причесанные на прямой пробор редкие светлые волосы, сильные руки, покрытые веснушками и густым светлым пушком. Но обольщаться не стоит. Под его слегка деревенской наружностью прятался необычайно острый ум, и я не раз поражался его эрудиции. Интерес к истории и архитектуре только лишний раз укрепил меня в мнении, что недооценивать Калле Асилунда никак нельзя. Волею обстоятельств и случая я неоднократно становился участником его сложных уголовных расследований, и всякий раз мы добивались конструктивных результа–тов. Уж не потому ли он и пригласил меня пообедать? В благодарность за помощь? Или были еще какие–то причины?

Подали салаку. Плоские филейчики, а между ними петрушка. На гарнир картофельное пюре. И запотевшие от холода рюмки с водкой. Пенистое золотисто–желтое пиво в высоких бокалах. Мне вспомнился анекдот про филе салаки: посетитель в ресторане спросил у официанта, что это такое, а в ответ услышал, что это, мол, две рыбки, лежащие одна на другой. «Тогда не будем им мешать»,— сказал посетитель и взял другое блюдо.

Мы ели, мы разговаривали. Калле еще и еще рассказывал о дворце. Об экономических проблемах, возникших, когда шведы проиграли войну. О том, как Карл XII, сидя в Бендерах, вел переписку по поводу деталей в чертежах Тессина. О Хорлемане, о Рене[42] и других, которые завершили этот труд.

Когда подали закуску, Калле вдруг замолчал. Серьезно посмотрел на меня.

— Неважнецкие у тебя дела,— наконец сказал он.— В общем, хуже некуда.

— Неважнецкие дела? Что ты имеешь в виду?

— Ты еще и толкаешь меня на должностное нарушение,— вздохнул он, доставая трубку. Но на сей раз я даже не обратил на это внимания, хотя в обычных условиях на дух не выношу его трубку. Гнойно–желтый дым валит из черной дырки с опаленными краями. Вонища. Не понимаю, что он в этом находит. Иногда у меня закрадывается подозрение, что это элемент некоего дьявольского метода выуживать правду из подозреваемых в убийстве.

— Нью–йоркская полиция...— вздохнул Калле, с тревогой глядя на меня.— Какого черта ты там натворил?

— Потолкуй со своим коллегой, и он тебе расскажет, что они интересовались всего–навсего тем, при каких обстоятельствах я встретился в Нью–Йорке с некой дамой. Ее потом убили. Кошмарная история. Ну вот, а поскольку я был одним из последних, с кем она виделась перед смертью, они решили выяснить, что мне известно.

— Если б все было так просто. У Георга Свенссона плохо с почками, камни, поэтому дело передали мне. И чтоб ты знал...— Он многозначительно посмотрел на меня.— Я сейчас совершаю серьезнейшее должностное нарушение. Узнай об этом инспектор по юридическим вопросам, полетят все — и министр юстиции, и генеральный директор. Причем моментально. Вот я и пригласил тебя пообедать.

— Чтобы не совершать должностного нарушения?

— Именно. Одно дело то, что я скажу тебе на допросе в своем кабинете. И совсем другое — поболтать в ресторане со старым приятелем. А раз я сам пригласил тебя, о взятке речи быть не может.

Калле захохотал и набил трубку грубым желтым табаком. Из конфискованной контрабанды, что ли? Не верится мне, что такую дрянь продают в магазине.

— Не волнуйся,— успокоил он.— Я закурю, когда мы выйдем на улицу.

— Будто воздух у нас без того мало загрязнен. Но мне казалось, нью–йоркский вопрос исчерпан. Хотя... мнимый полицейский дела не упрощает.

— Именно,— повторил Калле.— Мало того, что в Нью–Йорке ты встречаешься с Астрид Моллер незадолго до ее убийства. Затем лицо, известное своими тесными связями с темными кругами, наносит тебе визит в Стокгольме, расспрашивает о ней, а наутро его тоже находят убитым. Многовато для случайности, как считают наши нью–йоркские коллеги. Но я знаю тебя уже столько лет и совершенно уверен, что ты ни молодых женщин в Нью–Йорке не убиваешь, ни мафиози в шведских гостиницах. Готов поклясться, ты и глушителя–то в глаза не видал.— Он засмеялся.

Я кивнул, но мне было не до смеха.

— Потому я и решил поговорить с тобой наедине, прежде чем мы встретимся официально.

— Допрос?

— Боюсь, что да. Ну, по крайней мере, дача свидетельских показаний, так это называется. Хотя, когда я вчера говорил с Нью–Йорком, у меня сложилось впечатление, что они считают тебя убийцей. Причем в обоих случаях. Судя по всему.

Официант принес селедку. Крупные, красивые, аппетитно поджаренные, рыбы чуть не плавали в густой сливочной подливке. По краю — луковый гарнир, а в серебряном кувшинчике — луковый соус. От круглых картофелин поднимался легкий парок.

— Еще две рюмки водки,— распорядился Калле Асплунд.— Нам не повредит.

Я не стал возражать. Обычно я не пью спиртного за обедом, однако бывают и исключения. А уж если тебя подозревают ни много ни мало в двух убийствах, то две водки более чем оправданны.

— Ты не думай, я им не верю.— Калле энергично взмахнул рукой.— Но они считают, что здесь все ясно как божий день.

— Что хочешь со мной делай — не понимаю! Я расскажу тебе все в точности, как было.— И я снова изложил всю историю. Начиная с моего одинокого мартини в «Уолдорф–Астории» и кончая прибытием в Арланду.

Калле молча слушал, сосредоточенно жуя селедку.

— Это твоя версия,— сказал он немного погодя.— Знаешь, что думают они?

Я покачал головой.

— Есть две версии. Первая: вы с ней были знакомы раньше. В Нью–Йорке ты связался с нею и согласился вывезти из Штатов кой–какие вещи. Но когда сообразил, какова их ценность, убил ее, чтобы завладеть добычей.

— Но...

— Подожди. Вторая версия: все было, как ты говоришь. Вы встретились случайно, и она решила использовать тебя, чтоб переправить кое–что в Швецию, а потом, когда опасность минует, она это заберет. Но ты узнал, что это за посылка, потому и убил ее. А дальше обе версии сходятся: некий мафиозо, не из самых крупных, был направлен в Стокгольм, чтобы отобрать у тебя добычу. Но ты и его убил.

Я положил вилку. Кусок застревал в горле, я не мог ничего проглотить. Убийство или даже два? Он что, рехнулся?

— Встань на их точку зрения,— серьезно продолжал Калле Асплунд.— Ты встречаешься с нею, идешь к ней домой. В квартире полно твоих «пальчиков», а соседка по дому, с которой ты разговаривал, может тебя опознать. Георг Свенссон отослал им твою фотографию.

— А откуда им известно, что это я? Можно подумать, я обошел весь дом и повсюду оставлял визитные карточки!

— У неё был записан твой адрес. И что вечером в воскресенье вы вместе ужинаете, и что жил ты в «Роджере Смите». А дальше все было просто. Навели справки в гостинице и уточнили твой адрес.

— Гак ведь ее убили после моего отъезда? Меня же не было в Нью–Йорке, когда она погибла!

— Увы, увы!

Наш немыслимый разговор не испортил Калле аппетита. Он подложил себе селедки, а когда я в ответ на его вопросительный взгляд отрицательно покачал головой, добавил еще. Соусник он тоже тщательно опорожнил.

— Вот ведь чертовщина — идти в дорогой ресторан, чтоб поесть селедки,— проворчал он.— Я двадцать пять лет женат, но, если подсчитать, сколько раз я ел дома печеную селедку под луковым соусом, хватит пальцев одной руки. Или почти хватит. Н-да, поди пойми этих женщин. Неужели так трудно приготовить селедку или дорого чересчур?

Я промолчал, мне было не до его семейных проблем. Если они не идут дальше нехватки печеной селедки, пусть радуется.

— Так она умерла раньше? До того как я уехал?

Он кивнул.

— Совершенно верно. Она была убита в собственной квартире. А потом в мешке для мусора тело отвезли на безлюдную автостоянку. Убийство произошло вечером. Вечером в воскресенье. Около одиннадцати часов.

Точно оглушенный, я сидел, устремив невидящий взгляд в окно. Я–то все звонил тогда в дверь, все звонил, звонил. Потом звонил по телефону из гостиницы. Долго–долго. А она, выходит, лежала в квартире, мертвая. Окровавленная, истерзанная. Почему ее не было дома, когда я за ней зашел? Почему она должна была умереть? На глаза невольно навернулись слезы. Калле неуклюже похлопал меня по руке.

— Я понимаю, каково тебе сейчас,— тихо сказал он.— И я знаю, что ты к этому непричастен.

— Но почему? Почему ее убили?

— Ты не поверишь... — спокойно сказал он и залпом допил остатки пива. Пена белым ободком осела на краю стакана.— Это связано с революцией в Сантинасе.

— Еще не легче.

— Мне известно только то, что сообщили по телефону из Нью–Йорка, но, как ты помнишь, с месяц назад в Сантинасе свергли диктатора.

Я кивнул: кто ж этого не помнит. Генерал Хуан Альберто Гонсалес–и–Лион. Жестокий тиран, не один десяток лет угнетавший свой народ и загребавший все для себя и собственной семьи. Он жил в вульгарной роскоши, а бедняки прозябали в страшной нищете. Тюрьмы были переполнены политзаключенными. Пытки и казни без суда и следствия были там в порядке вещей. Кроме того, генерала обвиняли в широкомасштабной контрабанде наркотиков в США. В результате народ восстал и сверг его. Сам он погиб, кажется, когда сбили его вертолет. Точно не помню.

— Однако он предусмотрительно прикарманил многие миллионы долларов и разместил их частью в Америке, частью в Швейцарии. На золото из казны он тоже наложил лапу. Тонн десять — двадцать исчезло из сейфов Центрального банка, и никто не знает куда.

— Так ты полагаешь, что Астрид завладела десятью тоннами золота, а я спрятал их в ручной клади и увез самолетом в Стокгольм, но сперва убил ее в Нью–Йорке? — Я попробовал улыбнуться, но безуспешно.

— Не совсем, но почти. У Астрид был друг. Из генераловых подручных. Управлял его делами в США. Был, так сказать, полномочным представителем генерала. И видимо, получил особые распоряжения — когда диктатор заметил, что дело плохо, что крестьяне в провинции начали бунтовать. Ведь генерал приказал все, что можно, обратить в наличные и ценные бумаги, чтоб он мог припеваючи прожить остаток дней. Он отлично понимал, что если сохранит за собой гостиницы, небоскребы и прочие вещи, владельца которых легко установить, то новое правительство заставит американцев наложить на них арест.

— При чем же тут Астрид?

— Не спеши. Легче на поворотах. Ну так вот, ее любовник, или кто он там был, по–видимому, сделал все как приказано. И тут генерала убили. При попытке к бегству. А на этого малого в Нью–Йорке неожиданно свалились сотни ничейных миллионов. Он, ясное дело, потер руки, но радоваться было рановато. Вдова Гонсалеса осталась жива, да и часть генеральских «гвардейцев» тоже. И им отнюдь не улыбалось существовать на подачки социальной помощи. Только вот беда, нью–йоркский агент, то бишь ухажер Астрид, похоже, не собирался говорить, где деньги.

— Теперь понятно. По–твоему, Астрид все знала?

— Совершенно верно. И использовала тебя, чтоб до поры до времени спрятать свою информацию: пусть, мол, страсти улягутся, а там поглядим. Ведь революционеры разыскивали и вдову генерала, и его приспешников. И доберись они до этой шайки, дни ее были бы сочтены. Весь Сантинас до глубины души презирает и ненавидит генеральских прихвостней. Да и вдову тоже.

— Так вот почему Астрид перед смертью пытали?

— Американцы считают, что да. И приятель ее попался. Тоже убит. Утоплен, расстрелян, изрезан ножом. Колени перебиты, несколько пальцев на руке отрублены. Да, поработали на совесть. Хотя даже это, видимо, не помогло. Золото они назад не получили.

— Значит, по–твоему, на пленке с рождественскими песнями могут быть какие–то зашифрованные сведения?

— На какой еще пленке?

— С рождественскими песнями. Разве я не сказал? Она попросила меня передать своей здешней подруге кассету с рождественскими песнями.

Калле молчал, лицо его побагровело.

— Ты что же, привез сюда из Нью–Йорка пленку, которую получил от нее?

— Да. Но там ничего такого не было, только вполне безобидные вещи. Рождественские песни и девичьи воспоминания.

— Черт побери, видал я в жизни наивных идиотов, но ты всех превзошел! Неужели ты не понимаешь, что среди песен и прочей ерунды наверняка запрятан код?! Например, номер секретного банковского счета.

Я покачал головой.

— Я слушал пленку и так, и этак. Я бы заметил... Нет, ни одной цифры там не было.

— Где у тебя кассета?

— Я отдал ее Грете Бергман.

Калле остолбенел, с сомнением взглянул на меня, словно не веря своим ушам.

. — Грете Бергман? А это кто такая, черт возьми?

' — Подруга Астрид, для которой предназначалась

кассета. Ну, они еще жили в одной комнате, я же только что рассказывал.

— Где она?

— Не знаю, но у меня записан ее телефон.

— Сделай мне одолжение.— Голос Калле звучал напряженно, казалось, он с трудом сдерживался. — Пойди и прямо сейчас позвони ей. Пусть немедленно приедет сюда с кассетой. Такси за мой счет.

Я кивнул, сложил салфетку и встал. В холле я опустил две кроны в прорезь телефона–автомата и набрал номер, записанный под ее диктовку. Гудки, гудки — никто не подходит. Я уже хотел положить трубку, как вдруг ответил задыхающийся голос:

— Прокат автомобилей, Сульна. Ёте Юханссон у телефона. Алло!

ГЛАВА XII

— Ну, что?

Калле, нахмурив брови, смотрел мне навстречу — точь–в–точь директор школы, которому я когда–то в детстве, комкая в руках шапку, объяснял, каким это образом во время снежной баталии разлетелось вдребезги большое окно на лестнице.

— Прокат автомобилей, Сульна,— сказал я, сел прямо напротив него и допил свое теплое пиво.

— Ты что городишь?

— По этому номеру ответил прокат. А вовсе не Грета Бергман. Если она вообще существует...

— Ясное дело, существует. Ты же отдал ей кассету.

— Знал бы я раньше, в чем тут дело. Мне–то казалось, пленка совершенно безобидная. Как Астрид сказала, так оно и есть: рождественские песни, поздравления. Да я ведь и прослушал ее несколько раз. Ни о генералах, ни о миллионах, ни о золоте там речи не было. Вдобавок я же искал Грету Бергман, а она взяла и пришла сама.

— Боже правый! Как видно, достаточно позвонить в дверь твоего логова, чтобы ты сию минуту выложил сотни миллионов. И это еще не самое страшное.

— Да?

— Ты под корень рубишь всю свою защиту. Где теперь доказательства, что ты действительно причастен к этому делу не больше, чем говоришь. Кто, кроме тебя, подтвердит, что ты получил пленку с песнями для передачи ее подруге? С их точки зрения — я имею в виду нью–йоркских коллег — ты все выдумал. Вместе с Астрид. Греты Бергман в природе нет.

— О какой защите ты толкуешь? Меня же как будто ни в чем не обвиняют?

Калле мрачно посмотрел на меня, открыл было рот, но тут появился официант, принес кофе в высоком серебряном кофейнике и чашки,

— Интересно,— тихо сказал Калле, наклонясь над столом,— ты хоть отдаешь себе как следует отчет, что происходит, а? Они думают, ты убил Астрид и знаешь, где находятся Генераловы сокровища. А еще подозревают, что ты убил в гостинце О’Коннела, то бишь Хименеса. Мы безусловно получим официальное ходатайство о твоем аресте, это вопрос двух–трех дней.

Тут я разозлился. Впервые за все время. Откровенно говоря, прямо–таки рассвирепел.

— Ну, это уж чересчур! — От возмущения я бухнул в чашку три куска сахару, а ведь вообще–то я сладкий кофе не пью. И начал резмешивать, да так, что едва не расколотил чашку.— Как ты можешь! Прямо в лицо обвинять меня в двух убийствах и хищении припрятанных миллионов, которые награбил свергнутый южноамериканский диктатор. Мы знаем друг друга я уж не помню сколько лет, и ты поверил, что я еду на уик–энд в Нью–Йорк, чтобы убивать и мучить женщин, а потом возвращаюсь с краденым и приканчиваю того, кто решил его у меня отобрать.

— Спокойно, не горячись.— Калле встревоженно огляделся.— Я ничего не утверждаю и вовсе не верю, что ты убийца. Но нью–йоркская полиция верит. И положение у тебя чертовски скверное. Конечно, я очень хорошо тебя знаю, потому и рассказываю все это — чтобы ты, пока не поздно, мог подготовиться, продумать ситуацию. И чтобы соблюдал осторожность. Потому что гости у тебя еще будут, и не раз. Не считая Греты Бергман и мнимого полицейского. Сторонники генерала и мафия ищут деньги, и, по всей видимости, им известно, где ты находишься.

Я сидел молча, помешивая ложечкой кофе, теперь уже спокойнее. Отпил глоток — до отвращения приторный.

— Должностное нарушение — это еще мягко сказано,— продолжал Калле Асплунд, снова взяв в руки трубку.— Узнай кто–нибудь о нашем разговоре, я мигом окажусь за решеткой. «Шеф комиссии по расследованию убийств предупреждает матерого преступника!» Хорош заголовочек!

— Ну а кубок? Разве он не доказывает, что мы встречались не ради контрабанды золота, а по иным причинам?

— Какой кубок?

— О котором я рассказывал. Стеклянный кубок, купленный на блошином рынке. Хотя...— Я осекся.

— Хотя что?

Я ответил не сразу. Н-да, совсем наоборот, кубок еще ухудшит мое положение. Потому что я вдруг понял, что никакой это был не случай. Она и здесь использовала меня в своих интересах.

— Она купила его на блошином рынке за сотню долларов, а он, оказывается, принадлежал Нерону. Я захватил его в Стокгольм. Как она просила.

— Какому, черт побери, Нерону?

— Императору,—устало сказал я.—Цезарю Нерону.

Калле Асплунд помолчал, а потом расхохотался и смеялся долго, от всего сердца.

— Как бы там ни было, чувства юмора ты не потерял. Цезарь Нерон! И ты думаешь, я поверю? А тем более нью–йоркская полиция. Они, поди, слыхом не слыхали про каких–то там римских императоров. Да еще на блошином рынке, за сто долларов.

— Что правда, то правда. Я ведь показал его старому приятелю, знатоку античного стекла, который работает в Национальном музее. Он–то и рассказал мне о Нероне. Не то чтобы кубок принадлежал самому Нерону, но изготовлен он в его эпоху и уже тогда был вещью дорогой и изысканной, так что купить его мог только по–настоящему богатый человек.

— В таком случае стоит он, надо полагать, несколько больше ста долларов.

Я кивнул.

— Свыше четырех миллионов крон. По самым скромным оценкам.

Вторая половина дня оказалась ничуть не лучше. Быстро стемнело, каменные стены — толстые, возведенные еще в XVII веке,— сочились промозглым холодом, в магазине было зябко и неуютно, вдобавок вместо уведомления о налоговых излишках пришла запоздалая и неутешительная бумага о недоимке. Даже дама в норковом манто, оставившая у меня полотно Хиллестрёма, поскольку ее муж считал его слишком мрачным и унылым, — даже она не скрасила мне тягостные вечерние часы. Впрочем, все будничные неурядицы бледнели на фоне обеда с Калле Асплундом и того, что он мне рассказал.

Один–одинешенек, я сидел у себя в конторке за магазином, глядя во тьму, затопившую тесный дворик. В окнах горел свет, кое–где уже ярко зажглись рождественские семисвечники. Люди там живут спокойные, надежные, уравновешенные. Они готовятся к Рождеству, будут отдыхать в покое и уюте. Никто из них не подозревается в двух убийствах. Прав Калле, прав. Положение у меня и впрямь хуже некуда. Нью–йоркская полиция знает, что я встречался с Астрид, был у нее дома буквально перед тем, как ее убили. В ее квартире полным–полно отпечатков моих пальцев, а ведь именно там ее и убили.

Теперь они знают и о том, что я получил от нее пленку. Но кассеты уже нет, и я не докажу, что Грета Бергман существует на самом деле. Да и стеклянный кубок не бог весть как доказывает мою невиновность. Никто мне не поверит. Разве можно за сто долларов купить в Нью–Йорке древнеримскую вещицу?! Конечно же, кубок, который она мне дала, из коллекции генерала Гонсалеса. Но зачем она это сделала — не понимаю. Мы ведь только–только познакомились, она фактически не знала меня, а деньги были чересчур уж большие, чтобы отдать их незнакомому человеку и надеяться когда–нибудь в будущем получить их назад. Впрочем, вероятно, она была загнана в угол и действовала в панике? Пыталась уберечь хоть что–нибудь. Золото в багаже не увезешь, да если б это и было возможно, я бы никогда не согласился.

Мяукая, подняв хвост трубой, в контору вошла Клео, она покинула свое любимое местечко в магазине — старинный резной стул, который я так и не сумел продать. Люди всегда ищут парные вещи, на разрозненные покупателя найти куда труднее.

Кошка села на пол прямо передо мной и, глядя мне в глаза, укоризненно мяукнула. Тут до меня наконец дошло. За своими тревогами и страхами я забыл покормить Клео. А она проголодалась. И не только. Рассердилась.

— Плохо дело,— сказал я.— Ты совершенно права. Никудышный у тебя хозяин, думает только о себе. Но что делать, если за ним охотится шведская и американская полиция, а вдобавок мафия и свергнутые южноамериканские клики.

Клео моих оправданий не приняла. Она продолжала мяукать, склонив головку набок. Я открыл маленький холодильник и облегченно вздохнул: к счастью, там завалялась баночка кошачьих консервов. Так что можно никуда не ходить. Нашлось и немножко молока в серебряном сливочнике, которому вообще–то полагалось стоять в витрине.

Наконец запоздалый обед был «подан», Клео занялась своими деликатесами, а я стал вспоминать, как отнесся Калле к моему рассказу о кубке Нерона.

«Все пропало,— проговорил он, откинувшись на спинку стула.— Твоя песенка спета. Им только того и надо. Теперь даже Хеннинг Шёстрём[43] тебя не спасет».

«Что ты имеешь в виду?»

«Как что? Понять нетрудно: ты был там, где ее убили, ты последний, с кем ее видели. Ты привез сюда пленку с информацией, а заодно толику генеральских сокровищ. По всей видимости, украл из ее квартиры, и это прямо связано с убийством».

Он прав. Именно так они и рассудят. Просто, четко и логично. «Это же элементарно, дорогой Ватсон»,— сказал бы Шерлок Холмс. Хотя он никогда не говорил таких слов. Пожалуй, это самая знаменитая фраза, которая ни разу не была произнесена. А еще он мог бы добавить, что не менее элементарно и другое: я наверняка отчаянно защищал свою добычу, когда мафия украдкой явилась в Стокгольм, чтобы прибрать ее к рукам. У меня не было алиби в тот вечер, когда убили Хименеса. Я вполне мог прийти в гостиницу и застрелить его. Как и в других больших городах, пистолет в Стокгольме не проблема, к тому же на карту были поставлены сотни миллионов долларов. А убийства случались и из–за меньших сумм.

Я опять вздохнул, устало и подавленно, взял пустую жестянку от кошачьих консервов — выбросить надо. «Сниженная цена» — красным через всю крышку. Вторая наклейка аккуратно сообщала цену, а на третьей узенькой полоске стоял кодовый номер, видимо для удобства складирования. Раньше все знали что почем, подумал я. Раньше в магазине был прилавок, а ты приходил со списком, и продавец выкладывал тебе нужные товары, один за другим. За ухом у продавца частенько торчал карандашный огрызок, и пахло в магазине так приятно — свежесмолотым кофе и теплым хлебом. Никакой спешки, и все знали что почем. А нынче бродишь по залу с проволочной тележкой и сам берешь с полок товары, причем психологи и рекламщики до того ловко их расставляют, что люди ни с того ни с сего делают совершенно бесполезные покупки. Самое необходимое — масло, хлеб, молоко — всегда задвинуто в дальний угол: пока доберешься, кучу ерунды накупишь. А у касс, к которым выстраиваются длинные очереди, размещены стойки со сластями и хрустящим картофелем — как раз на такой высоте, чтобы рука машинально протянулась и взяла пакетик. Внезапные побуждения, превращенные в потребительскую модель. Но я хоть и хожу по магазинам чуть не каждый день, все равно не помню, сколько стоит литр молока или каравай хлеба. Просто берешь, что нужно, и платишь, когда на электронной кассе вспыхнут зеленые цифры, всегда неожиданно крупные.

И вдруг меня осенило. Цифры и код! К донышку синего кубка была приклеена колоска бумаги с каким–то длинным номером. Я решил, что в этих цифрах антиквар закодировал цену. Ведь я и мои коллеги торгуем не обычными товарами вроде молока или масла, которые имеют твердую цену, а уникальными творениями разных эпох, и твердых цен у нас не бывает. Цену можно установить только ориентировочно, учитывая, сколько заплатил сам, какова реальная стоимость вещи и сколько можно за нее получить. Потому–то мы нередко помечаем свой товар особым цифровым кодом — он указывает цену, а также максимально допустимую скидку, которая не ударит больно по карману. Так вот, перед тем как отнести кубок в Национальный музей, я эту наклейку снял, чтобы легче было прикинуть возраст и стоимость вещицы. Ведь под бумажкой могло прятаться клеймо или другая какая–нибудь маркировка, облегчающая оценку. Но саму наклейку я не выбросил. Это я точно помнил. Я прилепил ее к обложке своего блокнота–ежедневника. Зачем — не знаю, просто у меня такая привычка. Продам что–нибудь, а этикетку сразу в блокнот и рядом ставлю цену. Простая, солидная и вполне удобная бухгалтерия.

Я достал из кармана черную книжицу. Точно, наклейка здесь. Одиннадцать цифр, выведенных шариковой ручкой. Есть ли тут связь? Связь между пленкой рождественских песен и наклейкой на донышке Воронова кубка? Я попробовал сосредоточиться на пленке, вспомнить все, что слышал. Я же ставил ее несколько раз. Песни, пожалуй, можно в расчет не принимать. Слова там устоявшиеся, переделать их нельзя. И зашифрованных сообщений в них не было, речь шла о рождественских радостях, о веселье, и только. А говорила Астрид о колледже — тоже вроде ничего особенного: преподаватели, однокашники, всякие забавные случаи... Но вот Женева... Может быть, здесь что–то есть. Астрид и Грета жили в гостинице, насолили соседке и чуть не опоздали на самолет, потому что Астрид забыла в номере паспорт. И еще один женевский эпизод. Насчет банка и дорожных чеков. Название банка я запомнил, ведь в нем была вся соль рассказа. Южнотихоокеанский банк, South Pacific Bank. Она обронила, что вот, мол, и надо было отправиться с этими чеками на необитаемый остров в Тихом океане. Когда я слушал пленку, мне в голову ничего не пришло, я только улыбнулся девичьим неурядицам с дорожными чеками. Подумаешь, один из многих эпизодов, фрагмент длинной пленки, разговорная вставка между песнями и музыкой. Есть ли тут связь? Или у меня слишком разыгралось воображение?

— Баночка из–под твоих консервов, возможно, спасла хозяина от электрического стула,— сказал я Клео.— И уж по крайней мере, от пожизненного заключения в «Синг–Синге», если эта тюрьма еще существует.

Она без всякого интереса посмотрела в мою сторону и сразу же вернулась к остаткам своего обеда.

Это была догадка, «а shot in the dark»[44], как сказали бы нью–йоркские полицейские. Но в моем положении впору хвататься за любую соломинку, принесенную холодным ветром, и я не имел права упускать свой шанс, как бы ничтожен он ни был. Впрочем, моя идея была, пожалуй, слишком неправдоподобна и основывалась, скорее, на отчаянных домыслах, чем на реальных фактах. Наклейка с номером секретного счета в South Pacific Bank на донышке кубка Нерона — нет, чересчур уж это здорово, чтоб быть правдой. И я швырнул кошачью банку в мусорный мешок.

ГЛАВА XIII

Огромная дверь мягко закрылась за мной, преградив путь пронизывающему ветру с оголенных аллей Королевского сада. А едва я пересек незримый луч, протянувшийся от стены к стене между фотоэлементами, мягко раздвинулись стеклянные створки.

В банке царила интеллигентная суета, приглушенная спешка. Ни громких голосов, ни беготни. Только тихий гул, словно в большом улье. А пожалуй, примерно так оно и есть, думал я, стоя на мраморном полу высокого зала. Большой улей, куда прилежные рабочие пчелы несут свой взяток, чтобы спрятать его про запас. На долгие, тяжкие зимы, когда над лугами уже не светит летнее солнышко.

Мои философские раздумья прервал тычок в спину. Я испуганно обернулся и увидел перед собой улыбающегося Свена Линделя.

— Я только что вошел. Надеюсь, тебе не пришлось ждать. Идем ко мне.

Мы зашагали по мраморному полу, затем по ковру* Миновали дверь–вертушку, вошли в лифт, отделанный блестящей латунью и неброским красным деревом, и наконец очутились в просторном кабинете Свена, в угловой комнате на верхнем этаже. На полу ковры ручной работы, на стенах «крупные» имена. Солидная мебель красного дерева, стулья — подлинный «чиппендейл». Все вокруг дышало скромным изыском. «Шпс robur et securitas» — «Здесь сила и надежность», как раньше писали на билетах государственного банка. Я всегда удивлялся, зачем они сняли этот гордый девиз. А то, что он так ярко проявился здесь, было вполне естественно — как–никак это самое сердце одного из крупнейших банков страны.

— Дорогой мой Юхан Кристиан,— сказал Свен, водворившись за письменным столом и искоса поглядывая на бумаги, которые только что принесла сдержанноделовитая секретарша.— Что я могу для тебя сделать? Хочешь взять ссуду или, может, нашел мне Густава Третьего?

— Вообще–то ни то, ни другое.

Свен Линдель уже много лет принадлежит к числу моих постоянных клиентов, он начал заходить ко мне в магазин задолго до того, как стал директором банка, задолго до того, как получил возможность покупать все, что захочется. Но уже тогда у него было безошибочное чутье на качество, и многое он приобрел по ценам, которые теперь кажутся смехотворно низкими. Сейчас ему загорелось купить портрет Густава III, желательно кисти Руслина[45] и в красивой, золоченой густавианской раме. Ведь король–театрал был если не первым, то, по крайней мере, вторым серьезным его увлечением. О личности Густава III, о его жизни и эпохе Свен знал буквально все, а то, чего он не знал, просто–напросто не представляло интереса.

— Я вообще–то пришел спросить тебя совсем о другом. О секретных банковских счетах.

Он удивленно посмотрел на меня, потом рассмеялся.

— Неужели ты настолько преуспел, что вынужден припрятывать денежки? Или соблазнил престарелую богатенькую вдовицу?

— Увы, вопрос чисто теоретический, сам я никаких секретных счетов открывать не собираюсь. Мне туда и положить–то нечего. Просто интересно, какова процедура — как открыть такой счет и как снять с него деньги.

Свен задумчиво взглянул на меня.

— У тебя, видно, есть свои причины,— сказал он,— но меня это не касается. В принципе никакой тайны здесь нет. Если я правильно понял, ты имеешь в виду счета в Швейцарии?

Я кивнул.

— У них другое законодательство и банковская секретность весьма эффективна. И справки они дают, собственно говоря, только в связи с преступлениями. И только по требованию властей. Причем необходимы веские улики и чрезвычайные обстоятельства. Уклонение от уплаты налогов и тому подобные вещи у них в счет не идут,— улыбнулся он.— Получить информацию от швейцарских банков — все равно что заставить священника нарушить тайну исповеди.

— А сборщики налогов знают об этом?

— Еще бы! Сколько раз уходили ни с чем. Но шутки в сторону — на самом деле все просто. Ты устанавливаешь связь с каким–нибудь банком в Цюрихе или Женеве, например, и просишь разрешения депонировать некую сумму. А дальше можно либо воспользоваться обычным счетом, как здесь, в Швеции, либо открыть секретный или цифровой счет.

— Разве это не одно и то же?

— Когда снимаешь деньги с секретного счета, нужно удостоверить свою личность, доказать, что ты есть ты, как говорится.

— Не понял. Я же всегда я?

— Разумеется, но если у тебя цифровой счет, то в общем кто угодно может прийти, назвать его номер и получить деньги. А вклады с секретных счетов выдаются только лицам, депонировавшим деньги, или их полномочным представителям.

— Ясно. Значит, вымани я у какой–нибудь богатой старушенции номер ее счета в швейцарском банке, мне достаточно будет прийти в этот банк, назвать номер — и я получу деньги?

— Я бы не сказал, что все так просто,— улыбнулся Свен,— но почти. В принципе процедура именно такова. Хотя, к примеру, банк ни под каким видом не должен занодозрить, что дело нечисто.

— Ты имеешь в виду, что надо явиться чисто выбритым, в темном костюме и со скромным галстуком?

— Примерно. Но главное, чтобы все было скромно, не привлекало внимания. Ведь большинство из тех, кто пользуется цифровыми счетами, имеют особые причины привлекать как можно меньше внимания. Им лишь бы незаметно войти в банк и незаметно выйти.

— Значит, банк необязательно проверяет, откуда идут деньги?

— В общем, необязательно. Конечно, ничего подозрительного быть не должно. Но ты же помнишь древних римлян, которые, обложив налогом общественные уборные, говорили: деньги не пахнут.

— Я знаю, как ты занят,— сказал я,— и очень благодарен тебе за информацию. Именно это меня и интересовало.

Назавтра я рано утром отправился на автобусе в Ар–ланду. Ждать некогда, иначе я упущу последний шанс, если он у меня вообще есть, В любую минуту могут вызвать на допрос, а тогда за границу уже не выедешь.

Человеку, подозреваемому в двух убийствах, не приходи гол рассчитывать, что ему оставят паспорт. То ли дело, когда сидишь пожизненно за шпионаж. И я улыбнулся про себя, пока автобус трясся в декабрьском сумраке по Упландской равнине. Шпиону и физиономию подновят, и имя заменят, и паспорт, а там и отпуск дадут.

В аэропорту я купил самый дешевый билет до Лондона, в один конец, на самолет «Бритиш Эйруэйз». Кредитной карточкой пользоваться не стал, заплатил наличными и отошел от кассы с билетом на имя мистера Лумана. Юхана Кристиана Хумана проверка не обнаружит, а если стюардессы или еще кто надумают проверять имена, то Луман и Хуман настолько похожи, что путаницу можно объяснить случайностью: дескать, не расслышали.

Паспортный контроль. Чиновник взял мой паспорт, посмотрел на меня сквозь стекло. Потом медленно, обстоятельно перелистал страницы, взглянул на фотографию, потом опять на меня.

Может, моя фамилия у него в списке? — всполошился я. Вдруг они уже заметили, что я исчез? И успели объявить розыск? Эта история забьет последний гвоздь в мой гроб. Возьмут под стражу в Арланде с билетом в один конец до Лондона, выданным на чужое имя. Других доказательств вины просто не потребуется.

Однако до Лондона я добрался без осложнений. Самолет вылетел по расписанию, полицейские на борт не поднимались.

В Хитроу я повторил ту же уловку. Снова купил билет в один конец. На этот раз до Женевы, на имя мистера Мумана. Слава богу, опять без осложнений, подумал я, с облегченным вздохом заняв место у окна в просторном ДС-10 компании «Свиссэр».

Вот–вот должны были задраить люки, уже вспыхнуло табло «Fasten seatbelts»[46]— и тут в проходе между креслами появилась девушка. С трудом переводя дух, она опустилась в кресло подле меня.

— Едва успели,— улыбнулся я.

Она тоже улыбнулась и со вздохом сказала:

— Ужас какой–то — эти огромные аэропорты. Приезжаешь в один конец, а надо, оказывается, совсем в другой. И идешь–ищешь, объяснить никто ничего толком не может. Дерготня и на нервной почве язва желудка — только и удовольствия. Я всю ночь не спала, боялась, не успею на пересадку, ведь наш рейс из Нью–Йорка опоздал на несколько часов.

— Но все же в порядке.

— Со мной — да. А вот с багажом... Мне отнюдь не улыбается торчать в Женеве без лыж и без тряпок.

— Ничего, как–нибудь уладится, дело житейское,— утешил я.

Но у самого у меня, когда я вернулся к купленной перед отлетом «Таймс», такой уверенности не было. Я имею в виду собственную ситуацию. Уладится ли все со мной... В Швейцарию я махнул по чистейшему наитию, в состоянии этакой трезвой паники. Я не мог сидеть сложа руки, нужно было что–то предпринять, попытаться разрубить этот узел, прежде чем меня упрячут в кутузку. Нью–йоркская полиция висит у меня на пятках. Они там убеждены, что я совершил два убийства. А еще за мной следит мафия, крупнейшая в мире, прекрасно организованная преступная машина с безграничными ресурсами. Они на убийства плевать хотели, как говорится, they couldn’t care less, ведь, скорей всего, это их рук дело. Но зато им очень охота наложить лапу на миллионы генерала Гонсалеса. Несмотря на зверские пытки, они ничего не добились ни от Астрид, ни от ее друга. А может, добились? Может, заставили–таки Астрид рассказать, что она отдала мне пленку и кубок? Что ответ на все их вопросы находится у меня?

— Простите, мисс, но это мое место.

Я поднял глаза. Пожилой мужчина в грубошерстном пальто, дородный и румяный, стоял возле моей соседки, рассматривая свой посадочный талон.

— Извините, ради бога,— смущенно сказала она.— Я так спешила, что, наверно, села не на свое место.

— Never mind. Ничего–ничего,— добродушно прогудел он.— Свободных кресел хватает. Сяду у окна, только и всего.

Вот это удача! — подумал я. Лететь до Женевы с такой соседкой куда приятней, чем с толстым немецким коммерсантом, который явно займет чересчур много места и вконец меня задавит.

Когда передо мной возник пластиковый поднос с привычным гибридом завтрака и обеда, я сложил газету, сунул ее в карман на спинке переднего кресла и повернулся к девушке. Длинные пепельные волосы, серьезное личико, прямой нос, большие серые глаза, чуть подведенные и оттого еще более темные. Пальцы, державшие белый пластмассовый прибор, были длинные, тонкие, с длинными ногтями, покрытыми ярко–алым лаком. Наверно, ей около тридцати. Хотя на первый взгляд она кажется моложе. Усталая складочка возле рта, усталые морщинки вокруг глаз. А что удивляться? Всю ночь летела над Атлантикой, сидя в тесном самолетном кресле, и тревожилась о судьбе лыж и чемоданов.

— Вы в Нью–Йорке живете? — спросил я, распаковывая сандвич.

— Нет. Впрочем, смотря о каком Нью–Йорке вы говорите.— Она улыбнулась и сразу помолодела. Точь–в–точь юная, полная ожиданий школьница, впервые выехавшая за рубеж.

— А разве их два?

— Город и штат. Я из Буффало, и это тоже Нью–Йорк. Штат Нью–Йорк.

— Знаю, знаю. Я ведь был там однажды, правда давно.

— А я знаю, что вы там делали!

Я недоуменно посмотрел на нее.

— Ясное дело, любовались Ниагарским водопадом,— сказала она и опять улыбнулась.

— Один — ноль. Что верно, то верно. Но мне не повезло. А может, наоборот, повезло. Потому что увидел я кое–что особенное.

— Что же именно?

— Я был там на Пасху, прилетел самолетом из Нью–Йорка. Пасха была ранняя, а зима затяжная, так что чуть ли не весь водопад являл собой громадную сосульку.

— Ниагара on the rocks[47].

— Вот–вот. А это видел не каждый. Потом я еще зашел в музей. Тоже немыслимое заведение — чего там только нет! Начиная с мумий и кончая двухголовыми телятами. И все эти бочки, в которых разные психи пытались преодолеть водопад.

Я не ошибся. Джейн Фрайден была куда более приятной соседкой, чем толстяк немец. Как выяснилось, она служила секретарем в одной из адвокатских контор Буффало, играла в теннис и в гольф, любила путешествовать и обожала лыжи. Бывала в Юте, и в Скво–Взллн, и в прочих «крупных» лыжных центрах Америки. А теперь вот они с подругой — та едет через Париж — собрались в Швейцарию. Я вынужден был признаться, что мои представления о горнолыжном спорте весьма скромны. Когда я был мальчишкой, подъемники в горах были редкостью, а ездить за границу кататься на лыжах казалось немыслимым. Карманных денег школьникам давали в обрез, а пасторского жалованья моего отца в приходе Вибю, что под Эребру, едва хватало на хлеб насущный. К тому же мне всегда нравились равнинные гонки.

— Cross country? Да, это тоже неплохо, но не так динамично. Вы только представьте: стремглав мчишься по кручам, а все–таки чувствуешь себя хозяином положения, полностью все контролируешь.

— Вот бы и мне,— сказал я, — чувствовать себя хозяином положения и полностью все контролировать.

— Это начисто снимает стрессы. Потому что сосредоточиваешься на все сто процентов. Ни для чего другого просто нет места. А потом наступает блаженная усталость. Ляжешь пораньше и спишь как сурок.

— Что ж, пожалуй, мне бы это подошло. — Я усмехнулся.— Начисто снять стрессы и полностью владеть ситуацией. А потом спать как сурок, всю ночь.

— Ну так приезжайте, в любой день. Возьмете лыжи напрокат, а я поучу вас кататься.

Она засмеялась, точно пошутила со мной, а теперь давала мне возможность отбросить шутку, поговорить о другом. Но по глазам я понял, что она пригласила меня всерьез. Что она с удовольствием поучит меня кататься, что мое общество ей по душе. Хотя, наверно, я опять обольщаюсь на свой счет, подумал я, подставив чашку улыбающейся стюардессе: пусть нальет еще кофе. Да и после происшедшего в Нью–Йорке мне бы следовало остерегаться и не ловить красивых девушек на слове.

Над Парижем я рассказал, чем занимаюсь, как живу, а когда самолет снижался над горами Юры, заходя на посадку в Женеве, мы толковали о разоружении и охране окружающей среды. Очаровательная девушка, образованная, с широким кругом интересов. Явно много читала, много размышляла.

— Я буду жить, кажется, в «Отель де виль»,— сказала она, когда самолет катился по рулежной дорожке к аэровокзалу.— Минутку.— Она пошарила в сумочке, достала открытку.— Да, «Отель де виль». Если захочется, можете позвонить. Мы пробудем здесь денек–другой, а потом уедем в Виллар.

— В таком случае звонок обойдется мне недорого.

Ее глаза наполнились удивлением.

— Я заказал номер в той же гостинице,— соврал я. Безобидно, в общем, соврал. Где–то мне все равно надо остановиться, так почему не в той же гостинице, что и Джейн? Да и для туристов сейчас не сезон. В этакую пору — в мороз и без твердой надежды на солнце — разве что энтузиаст станет, рискуя жизнью, съезжать по ледяным кручам. Поэтому номер наверняка найдется. В крайнем случае всегда можно сказать, что с заказом вышла осечка.

Но мне повезло, я получил номер с видом на Женевское озеро и Монблан. Он где–то там, в густых тучах, плывущих над озером, как сказал мальчик, который принес в номер мой чемодан. А вечером я ужинаю с Джейн и ее подругой. Что ж, визит в Женеву начался для меня весьма недурно.

Сейчас приму душ, разберу чемодан, но первым делом проверю одну вещь. Я взял с полки над ночным столиком телефонную книгу, открыл раздел «Банки». «South Pacific Bank». Или, может, по–французски — «Banque de South Pacific».

Я долго искал, листая страницы. В Женеве сотни банков и контор, но того, что мне нужен, не было. Не было банка, о котором упоминала Астрид.

Расстроенный, я положил книгу на место. Неужели пустой номер? Приехал на ура и проиграл. Не обходить же все банки в городе, предъявляя мой секретный номер. Уж тут–то полиция мигом меня сцапает. Насчет этого я не сомневался.

ГЛАВА XIV

— Он должен исчезнуть. Но сперва пускай поработает на нас. Добудет нам лакомый кусочек.

— Думаешь, он сумеет?

— Смотри сам. Он приехал в Женеву. И это не случайность. Я уверен, мисс Моллер рассказала ему — не все, но вполне достаточно. А два и два он сам сложил. И он опасен. Не стоит его недооценивать. Вспомни, что случилось с Хименесом.

— По–твоему, его застрелил антиквар?

— Кто же еще? Но действовать надо осмотрительно. Несчастный случай, и дело с концом. Скажем, дорожная авария. Там видно будет. Главное, обойтись без вмешательства полиции. Впрочем, у нас хватит денег, чтобы унять амбиции ищеек. Заткнуть им рот.

— Не многовато ли оптимизма, а? Не забудь, есть еще и правительства. Сантинас хочет получить обратно свои деньги, а американцы решили им помочь, проявить добрую волю, именно сейчас, когда идут переговоры по поводу базы.

— Напрасно они не принимают в расчет Мадам,— улыбнулся старший из собеседников,— Деньги–то ее и наши. И, черт побери, плохо будет тому, кто пойдет против нее. Марио, закрой–ка балкон, будь добр, а то сквозит. Старики вроде меня предпочитают солнце и тепло. И вообще, здешний климат не для нормальных людей. Я никогда не мог понять, почему в аду непременно должно быть жарко. Нет, по–моему, там холодно. Как в морозилке,

Марио выбрался из глубокого кресла, подошел к балконной двери, бросил взгляд на свинцово–серый простор озера.

— Не повезло нам,— сказал он.— Этого чертова Монблана совершенно не видать. Сплошные тучи.

Приняв душ и надев свежую рубашку, я вышел из гостиницы, решил осмотреться в чужом городе. Впрочем, не так уж и чужом. Я бывал в Женеве раньше, в связи с убийством Виктора Андерского, родовитого князя, владельца великолепного особняка у Женевского озера, с развалинами древнего храма в парке и римской гробницей в винном погребе. Но с тех пор минуло много лет. И сейчас во мне ожили тогдашние чувства. Женева мне сразу понравилась, от нее веяло безмятежным покоем и прочным порядком. А природа вокруг — снежные горы, зеленые луга, виноградники на склонах, спускающихся к огромному озеру. Теперь, конечно, не было ни солнца, ни зелени, да и о безмятежном покое я думать забыл в погоне за секретным счетом в каком–то банке там, за озером, но сам город действовал на меня благотворно, несмотря на все прочие обстоятельства.

Я бесцельно шел по набережной, просто так — хотел «надышаться» здешним воздухом. На мосту Монблан ос га и овился и посмотрел на озеро, на белопенную струю исполинского фонтана, пышным плюмажем вздымающуюся высоко к серому зимнему небу. Метров сто с лишним будет, подумал я и перевел взгляд на бурный исчерна–зеленый поток, который вырывался из–под моста,— река Рона, могучее дитя Женевского озера. Справа был остров Руссо, где стоял позеленевший бронзовый памятник одному из великих мыслителей этого города. Жан–Жак Руссо — это целая эпоха, его идеи живы по сей день. Философ и писатель, который сформулировал принципы «общественного договора», имевшие огромное значение для Французской революции. Он призывал вернуться «назад к природе», к более простому и здоровому образу жизни; он написал новаторское произведение о воспитании детей[48], а вместе с тем собственных пятерых ребятишек отправил в приюты. Вольтер — другое великое имя XVIII века, связанное с Женевой, тоже выдающийся писатель и философ, одна из ключевых фигур своего времени. Блистательный и противоречивый. Боролся против католической церкви, и одна из его книг была сожжена в Париже на костре. Еще он написал книгу о Карле XII, а при дворе Фридриха II в Потсдаме участвовал в воспитании принцессы Луизы–Ульрики, в будущем матери Густава III. И наконец, вспомним Кальвина[49], который в XVI веке с оружием в руках поднял в Женеве и над Европой знамя Реформации.

За мостом высились здания банков, страховых компаний и прочих финансовых учреждений, обращенные фасадами к озеру и реке. Вывески, световая реклама — огромные неоновые буквы сообщали о том, что находилось внутри, но оптимизма у меня от этого не прибавилось. В каком из множества банков искать цифровой счет Астрид? Если вообще существует некое секретное банковское хранилище и если находится оно именно в Женеве. Ведь в своих умозаключениях я руководствовался всего–навсего небрежными цифрами на бумажке, приклеенной к донышку кубка, несколькими записанными на пленку фразами и интуицией. Не больно–то много, чтоб рассчитывать на успех в трезвой реальности ледяного зимнего ветра на мосту через Рону в вечерней декабрьской Женеве. Может, лучше тихо–мирно вернуться в Стокгольм и ждать, пока Калле Асплунд вызовет меня в полицию на допрос? В конце концов я ни в чем не виноват. С какой стати мне скрываться, удирать, метаться с места на место — я же не убийца.

Подняв воротник пальто, я медленно зашагал дальше. Разглядывал витрины, заходил в магазины. Купил ящик сигар у Давидоффа — чересчур дорого, но разве можно устоять: кубинские сигары ручной крутки, да еще у одного из лучших в Европе знатоков. Давидофф, если можно так выразиться, был Диором или Еленой Рубинштейн[50] в сигарном деле. Я вовсе не заядлый курильщик, который жить не может без никотина. Но после по–настоящему хорошего обеда иной раз совсем неплохо посидеть с доброй сигарой. Не ради затяжки, а ради аромата. Следить взглядом, как сизый дымок медленно и степенно поднимается к потолку, вдыхать тонкий запах. Без спешки предаваться размышлениям или приятной беседе. Сигара как способ снять стресс забыта, слишком уж ретиво общест во взялось бороться с пороками.

Скоро я очутился в Старом городе. В отличие от моих стокгольмских пенатов здесь узкие улочки и переулки карабкались вверх, к Собору, стоящему на взгорье, где сперва кельты, а затем римляне строили город у мостов через Рону. Но атмосфера чем–то напоминала ту, что царит в старейших кварталах Стокгольма. Ощущение уюта и укромности, составляющее резкий контраст с высокомерным и холодным лоском, которым дышали дворцы коммерции на берегу озера. Я чувствовал себя как рыба в воде среди этих низеньких домиков и маленьких магазинчиков и развлечения ради заглянул в антикварные лавочки, но был разочарован. Кое–что, конечно, меня тут заинтересовало, но уровень цен в этом чуть ли не самом дорогом городе Европы превзошел даже наиболее смелые мои прикидки по поводу того, сколько можно запросить со шведских клиентов на Чепмангатан, где нефтяные толстосумы со Среднего Востока редкие гости.

После «каппуччино»[51] с тертым шоколадом поверх пухлой шапки сбитых сливок я поднялся к Собору и поглазел на раскопки; через средневековые слои археологи пробивались к эпохе Рима. Как часто бывает, эту церковь возвели на развалинах римского храма, точно так же как наши церкви нередко строили на местах древних жертвоприношений. Ведь таким манером убивали сразу двух зайцев, если в вопросах религии позволительно прибегнуть к столь дерзкому сравнению. С одной стороны, новым учениям было легче закрепиться, если культ отправляли на том же месте, куда люди по традиции приходили для религиозных занятий, а с другой — сами эти места выбирались не наугад. Учитывалось и красивое расположение, и стратегические преимущества. Ведь церкви служили не только Господу, но и для обороны в военное время.

Вернувшись в гостиницу, я разулся и прилег отдохнуть, так как ноги после прогулки с непривычки изрядно гудели. Потом я думал не спеша принять горячую ванну, хорошенько расслабиться перед ужином в обществе Джейн и ее подруги. Но до ванны я не добрался. Через несколько минут я уснул, а разбудил меня телефон. Долгие, сердитые звонки.

Сперва я даже не понял, где нахожусь. В комнате было темно, звонил телефон. Окончательно проснувшись и сообразив, что к чему, я сел на постели, нащупал выключатель, зажег свет и снял трубку. Звонила Джейн.

— Я что, неправильно поняла? Ужин не состоится?

— Нет–нет,— быстро сказал я.— В смысле, все правильно, ужин, конечно, состоится. Я проспал, только и всего. Встретимся в вестибюле через пять минут, ладно?

— Я уже там, а вы опоздали на четверть часа.

— Ой–ой–ой. Тогда, скажем, через три минуты.

Я быстро ополоснул лицо, раз–другой провел бритвой по щетине, которая уже успела потихоньку вылезти, ведь брился я ни свет ни заря. Скорей новую рубашку. Выбор был невелик. С собой я взял только три. Так, наденем голубую с белым воротничком и манжетами плюс синий галстук беленькими таксами. Этот галстук я получил в подарок от одной красивой дамы, и он всегда приносил мне удачу. Возможно, чуточку претенциозно, особенно для кошатника, но в моем положении хочешь не хочешь, а будешь надеяться на все добрые силы, думал я, завязывая перед зеркалом галстук и приглаживая щеткой взлохмаченные волосы. Несколько капель «О соваж», надеть пиджак и черные мокасины — и через несколько минут я уже стоял в вестибюле. Но где Джейн?

— Привет, Юхан! — послышалось за спиной.—А вы не спешили.

— К ужину в вашем обществе надо подготовиться.

Ока засмеялась.

— Подготовиться? А сами спали. Хороша подготовка!

— А где ваша подруга? — Я оглянулся по сторонам.

— Увы, Рут не приедет. Ни сегодня, ни вообще. А мы–то радовались.

— Что случилось?

— Мама у нее умерла. Меня здесь ждала телеграмма. И лыжи мои тоже не приехали.

— Печальные известия. Но все же будем надеяться на лучшее. Я имею в виду — с лыжами. А что, ее мама болела?

— Да нет, со здоровьем все было в полном порядке. Дорожная авария. Кошмар. Вот так живешь–живешь, строишь планы на будущее, а потом раз — и все кончено.

Мне вспомнилась Астрид, красивая, жизнерадостная Астрид. Ее конец был еще трагичнее. Ее убили, и убили умышленно. Беспощадные, жестокие убийцы, которые затаились теперь где–то во тьме, поджидая очередную жертву. Уж не меня ли?

— Но ничего не поделаешь, так уж вышло,— сказала Джейн чуть повеселее.— Поужинать все равно придется.

— Послушать вас, так это прямо повинность какая–то, — улыбнулся я, глядя на нее. Она была сейчас гораздо красивее, чем запомнилось мне по самолету. Впрочем, тогда она всю ночь глаз не сомкнула. На ней был красный жакет с блестящими пуговицами, черный джемпер и черная юбка, короткая, выше колен. Черные чулки и черные лаковые лодочки с золотыми пряжками. Большие серые глаза улыбались мне навстречу, помада на губах чуть поблескивала в мягком освещении, белокурые волосы падали на плечи. Ужин с Дженн Фрайдеи повинностью не был. Наоборот.

Немногим позже мы сидели в ресторане гостиницы «Интерконтиненталь». Я вообще–то думал поужинать в каком–нибудь заведении, где местного колорита побольше, чем в роскошном международном отеле, но Джейн очень хвалила здешнюю кухню. Она расспрашивала нью–йоркских друзей, и все они в один голос рекомендовали именно этот ресторан.

И, когда мы расположились в креслах в уютном зале, обшитом деревянными панелями и устланном мягкими коврами, я не пожалел, что согласился. Мне подали мартини, холодный, в запотевшем бокале. Джейн предпочла взять «Скрудрайвер» — водку с апельсиновым соком.

— Витаминов больше,— сказала она, подняв бокал.

— Мартини предупреждает цингу.

— Цингу? — Она удивленно воззрилась на меня.

— Именно так. Это одно из величайших открытий в истории медицины. Если б в дальних парусных плаваниях у моряков был мартини, цинга бы разом прекратилась.

— Я что–то не пойму. Спиртное вроде не лечит болезни?

— Спиртное–то не лечит, а витамин С лечит. Поэтому я и беру мартини с лимонной корочкой.— И я показал на тоненькую светло–желтую полоску лимонной корки, которая плавала в бокале, словно опавший листок в чистом водоеме.

— Фантазер, — засмеялась она, но тотчас же опять посерьезнела.— Я так радовалась. А теперь буду сидеть в гостинице одна–одинешенька, вместо того чтобы кататься на лыжах.

— Вам что–то мешает кататься одной?

— Да нет, я, конечно, покатаюсь, только это совсем не весело. Может, составите мне компанию на денек, когда закончите свои дела? Кстати, что вы делаете в Женеве? Антиквариат покупаете?

— Если бы. Нет, здесь это чересчур дорого. В Лондоне и то лучше. На сей раз у меня другие задачи.

— Понятно,— кивнула она, отпила глоток из широкого бокала.— Но и проветриться вам не помешает. Вредно все время торчать в четырех стенах. Цингу заработаете. Ваше здоровье.

Мы сделали заказ, и повар–ирландец нас не разочаровал. Сперва свежий салат. Затем перепела. Три жирненькие птички, похожие на миниатюрных каплунов. Сыры на выбор. А на десерт мы взяли фрукты. И для полного удовольствия — бутылочка «Сент–Эмильона». Дороговато, пожалуй, но ведь живем один раз, подумал я. И никто не ведает, сколько нам отпущено.

Не знаю, то ли из–за мартини, то ли из–за вина, но вечер становился все более приятным. Я долго смотрел в большие глаза Джейн. Порой, когда она оживлялась, ее длинные пальцы легонько скользили по моей руке. Мы разговаривали, смеялись. У нее оказался неистощимый запас анекдотов, причем отнюдь не все они годились для конфирмантов. Источником их была адвокатская контора в Буффало, где, по–видимому, царила грубоватая, но сердечная атмосфера.

— Я решился,— сказал я между бри и козьим сыром.

— Решились? На что?

— Поймать вас на слове.

— Интересно,— улыбнулась она.— Рассказывайте.

— Начну кататься на лыжах. Но при одном условии.

— При каком же?

— Учить меня будете вы.

— Ну и прекрасно! — Ее. пальцы уже не просто коснулись моей руки. Она накрыла мою руку ладонью, перегнулась над столом и тихо сказала: — Всему научу. И между прочим, я очень–очень хорошая учительница.

На обратном пути мы молча сидели в такси, прижавшись друг к другу. Джейн подняла руку, медленно провела пальцем по моим губам.

— Хочу танцевать,—вдруг сказала она.—Я молодая, красивая, я хочу танцевать.

— Может, ограничимся лыжами? Я–то не молодой и не красивый.

— А вот и нет,— тихо сказала она и легонько поцеловала меня в ухо.— Молодость не имеет отношения к возрасту, это — расположение духа.

— Если так, то ты права. Я намного моложе тебя. Но куда мы пойдем?

Она быстро заговорила с шофером, получила ответ, приняла решение.

— В «Нога–Хилтоне», неподалеку от нашей гостиницы, хорошая дискотека. Он нас туда отвезет, а домой мы вернемся пешком, по набережной.

— Ты здорово говоришь по–французски.

— Моя мама — канадская француженка, ведь Буффало расположен на границе с Канадой. Одна половина города американская, а вторая — канадская.

— Ну что ж. Приказывай.

Из дискотеки мы ушли около трех часов ночи, распрощались с шумной, оглушительной музыкой, толчеей, дымом и вышли на безмолвную улицу. Ночной ветер освежал, точно стакан чистой холодной воды. Черные волны озера плескались о длинные каменные причалы, возле которых ждали лучших времен зачехленные на зиму лодки. Изредка тревожно вскрикивала какая–то птица, наверно разбуженная чайка. Мы медленно зашагали по набережной. Из темноты доносились резкие сухие удары — это хлестал такелаж по стальным мачтам зачаленных яхт.

— Ты мне нравишься, Юхан,— тихо сказала она, когда мы уже подходили к гостинице, и долго смотрела на меня большими серыми глазами.

— И ты мне тоже.

Я наклонился, поцеловал ее, бережно и осторожно. Она взяла мое лицо в ладони и вернула мне поцелуй. Жадно, со страстью.

Потом, у нее в номере, когда я лежал, прижавшись щекой к ее груди, а ее пальцы перебирали мои волосы, бережно, ласково, я чувствовал себя словно волна, уткнувшаяся в берег. Вот я наконец и дома. Шум и хаос опасного, пугающего мира остались позади. Злые силы уже меня не достанут. Так я и уснул, тихо и спокойно, как младенец.

Джейн Фрайден осторожно соскользнула с кровати, подложила подушку под голову Юхана Хумана. Потом взяла сигарету из пачки на ночном столике и, глядя на спящего в широкой постели мужчину, неторопливо выпустила носом дым. Потянулась к телефону, набрала номер.

— Орел сел[52],—тихо сказала она.—Доброй ночи, милый.

Она положила трубку, подошла к окну, отодвинула штору. Долго смотрела в темноту над озером. Потом зябко повела плечами и вернулась в постель.

ГЛАВА XV

Я медленно шел узкой тропинкой через лес. Солнце лишь кое–где проникало сквозь густую листву, золотыми пятнами ложилось на землю. Кругом густая растительность, точно зеленая стена. Вдруг что–то шевельнулось впереди, всего в нескольких шагах от меня,— это ожила сухая ветка, превратилась в свитую клубком змею, и вот змея подняла голову. Раздвоенный язычок то высовывался из пасти, то снова исчезал. Шипя, она поползла ко мне. Я оцепенел, не в силах сдвинуться с места. Парализованный холодным взглядом недвижных глаз. И тут она сделала выпад. Я вскрикнул, но не издал ни звука.

Я разом сел на постели. Комната была залита светом. Пахло духами, и я вспомнил — Джейн.

Я огляделся, но я был один. На ее подушке лежала записка — несколько слов на гостиничном бланке.

«Доброе утро, милый! Надеюсь, ты хорошо спал. Как и я. Пойду посмотрю, нельзя ли как–нибудь уладить дело с лыжами и багажом. Один чемодан по–прежнему невесть где. Предлагаю тебе вернуться в собственный номер, чтобы мне не платить за двоих и не загубить свою репутацию. Первое хуже, чем второе. Дождись меня, а если уйдешь, оставь весточку у администратора. Крепко обнимаю. Love. Джейн».

Я дважды перечитал записку. Улыбнулся, глядя на ее решительный округлый почерк — так и брызжет энергией. Но улыбка тотчас погасла. Я вспомнил о другом письмеце, полученном совсем недавно. О записке, которую мне написала Астрид, перед тем как исчезнуть.

Я не спеша оделся. Черкнул несколько слов, положил листок на ночной столик, а потом пошел к себе. Долго–долго стоял под душем, заказал завтрак и поел, устроившись за маленьким столиком возле балкона. Небо было ясное, солнце сверкало в альпийских снегах на том берегу озера. Там далеко высилась величественная громада Монблана. Домой я не торопился, вполне можно побыть здесь денек–другой, покататься с Джейн на лыжах. Скорей всего, я переломаю себе руки–ноги, но разве это главное?!

При мысли о Джейн я улыбнулся. Длинные красивые волосы, которые легонько щекотали мою грудь и лицо, когда она ночью склонилась надо мной. Большие, серьезные глаза. Хотя в самой глубине души у меня еще гнездились представления, заложенные в детстве, в старом пасторском доме в Вибю, где мой папа–священник старался привить все менее и менее внимательным ребятишкам христианские добродетели. Иначе бы я, наверно, не видел во сне змей, которые охотятся за мною в густых темных лесах. Фрейд много чего извлек бы отсюда. Грех, искушение. Женщина и змей.

Одно меня злило — что я так промахнулся насчет женевского банка, что интуиция так меня подвела. Я отломил кусочек свежего поджаристого рогалика, намазал маслом и джемом, запил холодным, только что приготовленным апельсиновым соком. South Pacific Bank — именно так назвала его Астрид на пленке. В эпизоде с дорожными чеками, а потом добавила: дескать, лучше бы она отправилась на какой–нибудь остров в Тихом океане. Потому я и запомнил название банка. Ведь если пленка содержала некую зашифрованную информацию, то наверняка нужно было искать ее среди разговорных фрагментов, а не в песнях. И единственное, что мало–мальски заставляло призадуматься, была ссылка на некий банк в Женеве. Однако я, видимо, ошибся. Ладно, проверю последний раз для очистки совести, чтобы уж до конца исчерпать все возможности.

Я достал из–под кровати чемодан и вытащил оттуда старый школьный словарь. В Женеву я его прихватил на всякий случай. С французским у меня скверно, да и раньше, в школе, я был в нем слабоват. Так что проверить надо — хорош я буду, если упущу разгадку, оплошав во французском.

Старая, растрепанная книжка в красном переплете — словарь Теклы Хаммар. Сколько раз в трудную минуту он был моим товарищем. Вечерами накануне письменных контрольных. За нудной зубрежкой уроков и на письменных работах в зале гимназии в Эребру. Хотя больше всего пользы он принес этим солнечным утром в Женеве. Потому что, открыв словарь, я обнаружил, что тихоокеанские острова по–французски называются Океанией. Я уже встречал это название, но не задумывался над ним, поскольку оно казалось мне неподходящим. Но ведь расчет наверняка и был на то, чтобы человек, случайно прослушавший пленку, не догадался сразу, о чем речь.

Все верно. На сей раз память меня не подвела. Вот он — в длинном перечне под рубрикой «Banques et caisses d’epargne»[53]. Между «Banque Occidental pour rindustrie et le Commerce» и «Banque Orca SA». Мой банк. «Banque l’Oceanie», а рядом аккуратно указаны адрес и номер телефона. Вдобавок это недалеко от гостиницы. Через мост и наискосок направо, судя по туристской карте в папке на письменном столе.

Правда, в холодных солнечных лучах на мосту мой триумф померк. С чем я туда явлюсь? С наклейкой от античного кубка и удачной догадкой? Спору нет, тихоокеанские острова называются «l’Oceanie» — «Океания», и банк такой в Женеве есть, но ведь это отнюдь не гарантия, что именно там лежат сокровища свергнутого диктатора. Однако выбирать не приходится. Так или иначе я должен пойти туда и попытать счастья, рискнуть, а потом уж можно и обратно в Стокгольм.

Если банк у Королевского сада напоминал улей, то Банк Океании — храм. Серьезные люди в темных костюмах сновали по коридорам и закоулкам с толстыми и тонкими папками. Дамы в сером и коричневом сидели за пишущими машинками и дисплеями компьютеров — вылитые учительницы начальных классов времен моего детства. Ни громких голосов, ни неуместной спешки. Храм мамоны. Единственное, что наводило на мысль об Океании, была фреска на дальней стене, изображавшая тихую лагуну, в чистые воды которой гляделись высокие пальмы.

Я подошел к пожилому сотруднику, сидевшему за длинной стойкой чуть в глубине «храма». Он вопросительно взглянул на меня поверх пенсне в золотой оправе.

— Oui, Monsieur?[54]

— Я по поводу счета. Цифрового счета.

Вопросительная мина сменилась улыбкой, в глазах мелькнуло заговорщицкое выражение.

— Понимаю, мосье. Вы хотите воспользоваться нашими услугами, чтобы соблюсти максимум секретности при передаче вклада.

— Не совсем так. Я хотел бы получить деньги.

Ах вот что. Секунду.— И он куда–то позвонил.

Через несколько минут к нам вышел невысокий мужчина, похожий на метрдотеля из тех, что служили в солидных гостиницах лет этак тридцать назад.

— Добрый день. Мое имя Дюпон. Я руковожу здесь небольшим отделом, который занимается такого рода операциями.

Он едва заметно поклонился, потер руки, словно предвкушая роскошный обед, и жестом пригласил меня в контору.

Мы сели у длинного стола заседаний. Он выжидательно смотрел на меня. А я нервничал. Вдруг моя догадка, мой shot in the dark пробьет мимо цели — что тогда? Явится полиция и арестует меня за обман? В нынешней ситуации это мне совершенно ни к чему. Меня подозревают в двух убийствах, а я тайком выехал из Швеции, купив билеты на чужое имя. И летел через Лондон, вместо того чтоб воспользоваться прямым рейсом или хотя бы обычным путем через Цюрих. Да и сцапают меня при попытке снять деньги с фальшивого счета. Тут даже Калле Асплунд не выручит.

— Речь идет об одном счете,— сказал я и кашлянул.— Я поместил у вас некоторые суммы...

Я достал бумажник и подал ему листок гостиничной бумаги, на котором черным фломастером аккуратно записал тот номер. Я вообще предпочитаю фломастеры шариковым ручкам, ведь почерк у меня и так ужасный, а тут еще шарик скользит по бумаге, словно по льду. Кстати, памятуя о разговоре со стокгольмским прияте–лем–банкиром, я предусмотрительно надел темный костюм. Строгий темный костюм, белую рубашку и скромный галстук.

Он взял листок, внимательно и серьезно прочел цифры. Посмотрел на меня.

Сердце готово было выскочить у меня из груди, во рту пересохло. Неужели он сейчас вызовет охранников, а там и полицию?

Дюпон встал и с листком в руке подошел к большой стальной двери на длинной стене кабинета. Повернул диск наборного замка. Дверь отворилась, пропуская его, и закрылась вновь.

Но опасность покуда не миновала. На столе красного дерева стоял графин, и я налил себе воды. Вкус был затхлый. У других его клиентов совесть, похоже, чище, чем у меня, им не нужно было пить ради успокоения нервов. Может, коротышка–директор ушел нарочно, чтобы позвонить в полицию? Может, побоялся звонить при мне — вдруг я вооружен?

Наконец стальная дверь открылась, и появился он. Один. Без полицейских. Если раньше он был учтив и любезен, то теперь держался чуть ли не подобострастно.

— Мосье,— сказал он и поклонился,— если вы хотите забрать все сразу, то, боюсь, нам придется просить вас подождать несколько дней.— Он с тревогой взглянул на меня.

— Вот как?

— Подобные суммы, как вы понимаете, требуют определенной процедуры.

— Да–да, конечно, я понимаю,— соврал я, хотя совершенно ничего не понял. Что же он все–таки имел в виду?

— Некоторые операции мы безусловно можем выполнить немедля,— быстро сказал он, просительно глядя на меня.— Так что если вы желаете...

Я молчал, лихорадочно раздумывая, проигрывая варианты. Главное сейчас — не ошибиться, не вызвать у него подозрений.

— Я заставил вас ждать,— извинился он.— Но мы не можем передать такие щекотливые и доверительные операции компьютерам, вот и пришлось проверять все по особым книгам. Как видите, они хранятся здесь весьма надежно.

— Ну что вы, ничего страшного,— благосклонно изрек я.— Я высоко ценю, что у вас тут не каждый доберется до компьютеризованной информации.

И мы обменялись улыбкой.

— Увы, в наш электронный век действительно трудно защититься от махинаций,— вздохнул он.

Как я понял, он тосковал по тем временам, когда молодые банковские клерки, стоя за высокими конторками, заполняли толстые кожаные книги бесконечными столбцами выведенных бисерным почерком цифр.

— Я взял на себя смелость пригласить сюда нашего директора, мосье Дантона. Он, безусловно, будет рад предложить свои услуги и помощь столь солидному клиенту.

Лжет? Хочет задержать меня до приезда полиции, вынудить остаться?

— Не каждый день мы оперируем вкладами такого масштаба. Пятьсот миллионов долларов — это не шутка.

Он опять улыбнулся мне умильной улыбкой метрдотеля.

ГЛАВА XVI

Я постарался ничем не выдать своего изумления. Пятьсот миллионов долларов? Три миллиарда шведских крон! Немыслимая сумма. Как выглядят несколько миллионов и что можно на них приобрести, я еще более–менее мог себе представить, но три миллиарда! Три тысячи миллионов. Даже если тратить по три миллиона в год, все равно на тысячу лет хватит. «Мысли мои смешались», как писали в старых романах, да–да, именно это и произошло со мной в отделанной дубовыми панелями конторе женевского банка.

Коротышка Дюпон снова посмотрел на меня и виновато улыбнулся.

— Я понимаю, вы рассчитывали на большую сумму,— сказал он.— Однако у нас иные процентные ставки, в частности по счетам вашего типа. Зато надежность. И соблюдение тайны. Это ведь стоит денег, верно?

Я ответил тоже улыбкой. Слава богу, он превратно истолковал мою реакцию, не понял моего изумления по поводу баснословной суммы, хранящейся на этом счете.

— Да–да, я понимаю, что формальности потребуют времени,— сказал я вставая.— Вы же сами говорите, что речь идет об очень крупной сумме. Я пробуду в Женеве еще несколько дней, поэтому не стоит пока беспокоить мосье Дантона. Может быть, договоримся на завтра? Я позвоню вам из гостиницы, сперва мне нужно взглянуть, как там с программой. Мой секретарь как раз улаживает завтрашние встречи.

Я пожал ему руку и вышел. Он смотрел на меня с удивлением, но возражать не стал. Для благовоспитанного сотрудника швейцарского банка клиент всегда прав. Особенно если на счете у него пятьсот миллионов долларов.

Я быстро пересек зал и через минуту–другую очутился на улице. Еще бы немного и... Хорошо хоть вспомнил, что сказал мне Свен Лйндель несколько дней назад в своей конторе у Королевского сада, когда я спросил о секретных цифровых счетах: банку нужна уверенность, что клиент не блефует, пытаясь прикарманить деньги, у них должны быть веские доказательства, что перед ними подлинный хозяин счета. А я твердо знал, что не выдержу холодного взгляда недоверчивого швейцарского банкира. Да и зачем мне это? У меня и в мыслях не было опустошить швейцарскую копилку генерала Гонсалеса и удрать с деньгами. Я своей цели достиг. Теперь мне известно, из–за чего убили Астрид и мнимого нью–йоркского полицейского. Теперь можно вернуться в Стокгольм и рассказать Калле Асплунду, что первопричина спрятана в стальных сейфах женевского Banque ГОсёаме и что меня действительно использовали как курьера. Пусть ищут убийцу в другом месте. На Чёпмангатан он, во всяком случае, не проживает. Хотя мне повезло. Прямо–таки невероятно повезло. Но мне помогли сведения, которыми я располагал, и здравый смысл. Догадка оказалась верна. Главным на пленке была информация о женевском банке, хитро спрятанная и предусматривавшая перевод с английского на французский. Кубок Нерона тоже выполнял две задачи. С одной стороны, его легко было обратить в деньги, а с другой, это был безобидный тайник для номера счета, замаскированного под обыкновенную этикетку антиквара. Правда, тут помогла и Клео. Я улыбнулся, вспомнив про баночку кошачьих консервов.

Когда я вошел в номер, световой сигнал телефона мигал красным огнем, сообщая, что кто–то меня искал.

— Madame Friden vous a telephone, Monsieur,—сказала телефонистка.— Que vous la contacter, s’il vous plaiti[55].

— Я сто раз звонила,— укоризненно сказала по телефону Джейн.— Где ты был? Я уж думала, уехал.

— Да нет, просто выходил. Прогулялся, повидал кой–кого. А ты чем занималась?

— Милый... Вечер был такой дивный,— тихо сказала она. Жаль, что мне пришлось так рано уйти, а будить тебя не хотелось. Так куда же ты подевался? бвоню, звоню, и никто не отвечает. Даже не по себе стало.

— Спасибо. Давненько обо мне никто не тревожился. 11 за вечер тоже спасибо. В моем возрасте на такое уже не надеешься.

В трубке послышался тихий смешок.

— Мне жаловаться не на что. И вообще, я предпочитаю зрелый возраст, выдержанное «бордо» — молодому «божоле».

— Еще,— сказал я.— Лестью из меня веревки вить можно... Так вот, я просто гулял. Прошелся пешком. А ты?

— Купила лыжи. И очаровательный комбинезон–чик. Второй комплект не помешает. Авиакомпания сообщила, что мой багаж, видимо, остался в Лондоне и по ошибке был отправлен назад в Нью–Йорк. А у меня нет ни малейшей охоты дожидаться, пока его доставят сюда. Ты как, поедешь со мной?

— Куда? В Нью–Йорк или в Буффало?

— В Альпы, конечно,— засмеялась она.— Ты же обещал. Я научу тебя кататься, помнишь, я говорила?

— Ясно, помню. И я давненько не отдыхал. Если ты обещаешь, что я не переломаю руки–ноги, тогда поеду.

Днем больше, днем меньше — не все ли равно, подумал я, положив трубку, сел на кровать и стал смотреть в окно, на горы за озером. Уезжать из Стокгольма мне никто не запрещал, официально меня ни в чем не подозревали. Кому какое дело, если я денек–другой покатаюсь в Швейцарии на лыжах. Разве что мой ревизор будет ворчать, но он вечно просматривал мою бухгалтерию с кислой и враждебной миной, так что это значения не имеет. Но оставить Джейн, едва познакомившись, по–моему, несправедливо. Я хочу быть с нею, хочу кататься на лыжах. Чувствовать, как бьет в лицо ветер на крутых спусках. Разговаривать, смеяться. Вкусно обедать в горных ресторанчиках, сидеть вдвоем за столиком у горящего камина и видеть за окном легкий снегопад. Пить хорошее вино, засыпать в ее объятиях. Забыть Калле Асплунда, забыть полицию и мафиози из Нью–Йорка. Ведь совесть у меня чиста, я совершенно ни в чем не виноват. И доказательство тому находится здесь, в Женеве.

На следующее утро мы встали пораньше и, быстро позавтракав в ресторане, погрузили багаж и лыжи Джейп в заказанную администратором машину. Было пасмурно и сыро, с озера дул холодный угрюмый вегер. забирался под пальто, даже поднятый воротник не спасал. Но мальчик, который отнес в машину наши вещи, был настроен оптимистично.

— Как только в горы подыметесь, сразу солнце выглянет. В Женеве об эту пору всегда пасмурно. Тучи над озером лежат, ровно крышка на кастрюле. А выше погода замечательная.

— Будем надеяться,— сказал я и дал ему большую серебряную монету, на наши деньги двадцать крон. Если он и решил, что я скупердяй, то никак этого не показал, а когда мы выехали на мост, помахал на прощанье рукой и улыбнулся.

— Хоть бы с прокатом все сошло благополучно. А то плохо дело — дожидайся тебя где–нибудь в трактире.

— Не беспокойся. Полностью экипируем. От ботинок до шапки. Да и очередей сейчас нет.

Мы лавировали в утреннем потоке машин. Застревали в пробках, поминутно стояли у светофоров, которых тут была тьма–тьмущая, но вот наконец транспортный поток поредел, а у аэродрома мы выехали на Лозаннское шоссе. Впереди слева над верхушками деревьев медленно и величаво поднимался в небо реактивный лайнер–аэробус с красно–белой эмблемой компании «Свиссэр» на фюзеляже. Точно огромный крылатый динозавр, самолет висел между небом и землей, казалось, он замер в неподвижности. На секунду я даже испугался: вдруг упадет, рухнет в огне и дыму?

Широкое бетонное шоссе змеилось среди идиллического сельского пейзажа. Поля спускались к озеру, на заднем плане высились горы. Внезапно в разрыве туч блеснуло солнце, засверкало на снежных пиках — такое впечатление, будто въезжаешь прямиком в крышку коробки со швейцарским шоколадом, из тех, на которых красуются большие фотографии с глянцевым горным ландшафтом. По левую руку, в направлении Юры, местность повышалась более мягко и полого.

Мы проехали очередной указатель, сообщавший, что направо, где–то внизу у озера, находится Коппе. И я рассказал Джейн о Магдалене Рюденшёльд, возлюбленной густавианца Армфельта, которая оказалась замешана в убийстве Густава III, была приговорена к смертной казни, но помилована. О ее трагической жизни и о том, как она гостила в замке Коппе у мадам де Сталь[56]. Еще один, хотя и более поздний привет из Швеции мелькнул немногим дальше — мебельный дворец фирмы «ИКЕА» в окружении швейцарских и шведских флагов, развевающихся на порывистом зимнем ветру.

Ближе к Лозанне и Монтрё характер местности изменился. Дорога бежала по уступу, карнизу на все более крутом склоне, чуть не доверху изрезанном террасами виноградников. И далеко внизу я вдруг увидел его — он только мелькнул, но этого было достаточно. Замок Шильон. Могучая крепость, твердыня на берегу Женевского озера, история которой уходит в далекий IX век. Сколько же вечеров сидели мы за большим круглым столом в гостиной старого пасторского дома в Вибю, складывая головоломку, а за окном падал снег. Громадная была головоломка, рождественский подарок нашему семейству от престарелой тетушки. Изображала эта штуковина замок Шильон. Будь у меня карандаш и бумага, я бы нарисовал его для Джейн. С тех пор помню, до мельчайших подробностей.

У Бельмона обзор стал шире, и вот, когда машина въехала на самый гребень, перед нами во всей своей ошеломляющей красоте распахнулись горы, нависли над озером исполинской, зловеще грозной стеной. А через полчаса, свернув на боковую дорогу и одолев еще более крутой серпантин, мы прибыли на место. И Джейн не ошиблась. Взять напрокат горнолыжное снаряжение оказалось проще простого. Широкие яркие пластмассовые лыжи. Огромные, как у водолаза, ботинки из жесткого красного пластика. Спортивные брюки и пуховая куртка, то и другое красного цвета. А еще палки, очки и перчатки. Костюм, пальто и полуботинки я сдал в камеру хранения.

Неуклюже ковыляя в карикатурных лыжных ботинках, мы добрались до автобуса, который отвез нас к одному из лыжных подъемников. Народу там было немного. То ли сезон покуда как следует не начался, то ли энтузиасты–лыжники еще спали, берегли силы на после обеда.

Большая кабина бесшумно плыла вверх по обрыву. Время от времени слышался щелчок — сигнал, что очередная мачта подвески осталась позади. Долина исчезла далеко внизу, утонула в бегущих облаках. И вдруг вышло солнце. Озарило кабину, точно фотовспышка. Резануло по глазам, ослепило с непривычки. Гостиничный бой оказался прав. Высоко в Альпах было солнце, сверкало в снежных просторах, в мириадах кристалликов льда.

Подъем кончился, кабина скользнула в деревянный павильон, мужчина в синем комбинезоне распахнул двери, мы вышли, сняли свои лыжи из гнезд на наружной стене стальной гондолы.

— Момент истины,— сказал я и скрепя сердце глянул на кручи за «вокзальчиком».

Видно было далеко–далеко. Сказочный, сияющий белизной ландшафт — вершины и отвесные обрывы, округлые кряжи и мощные горные массивы. Вдали, словно гигантский собор, вздымался Монблан. Исполинский, блистающий снежный храм.

— Это здесь ты решила отправить меня вниз? — Я мрачно взглянул на Джейн, а она, в аквамариновом комбинезоне и сдвинутых на лоб снежных очках, только улыбнулась.

— Я все тебе покажу. Это ни капельки не опасно, главное — сохранять спокойствие и знать свои возможности.

— Тут у меня проблем нет. Уж что–что, а свои возможности я знаю. Поэтому есть предложение: давай сперва зайдем вон в тот ресторанчик и выпьем по глоточку красного вина. А потом спустимся в кабинке вниз, вернемся в Женеву и хорошенько пообедаем.

— Ну нет. Раз я тебя сюда привезла, ты останешься. Тебе полезно побыть на свежем воздухе и подвигаться. Надо как минимум сбросить килограммчик–другой.

Она задела больное место. Я знал об этом, но старательно делал вид, будто понятия не имею, что мне грозит ожирение. Впрочем, «ожирение» не совсем то слово, пожалуй, правильнее будет сказать «скрытая полнота». Надо следить за собой, есть у меня опасная склонность немножко переедать, если приготовлено вкусно. Излишествую с французским сыром, не могу расстаться с добрым красным вином на столе и уксусом в кладовке. А если двигаешься недостаточно, лакомства не сгорают, а потихоньку откладываются на талии.

— Мы будем кататься по синей лыжне, так что ты зря беспокоишься.

— По синей лыжне?

— Да, по самой простенькой. Есть еще, правда, зеленая, но это уж совсем для малышей и пенсионеров. Синяя для тебя как раз впору. Следующий этап — красная. Завтра, глядишь, и ее испробуем. А вот от черных держись подальше. Новичку они не по зубам.

— Может, начнем все–таки с зелененькой? Мне она как–то больше по душе.

— Не трусь. Вперед!

Она медленно заскользила вниз по белой лыжне. Длинными махами выписывала плавные зигзаги. С виду вроде бы ничего сложного, и я устремился за ней. Но быстро обнаружил, что на деле все отнюдь не просто. Главную трудность представлял сам мах. Я все время терял равновесие и падал, беззвучно чертыхаясь, когда сырой снег набивался в перчатки. Джейн смеялась, но разве от этого станет легче? Хотя смех был совсем не обидный, даже наоборот. Мягкий, теплый. Так смеется мать, которая учит своего ребенка. Прилежного ребенка — ему не очень–то легко, но он не сдается.

У нее определенно был педагогический дар. Немного погодя я начал усваивать технику, вспомнились давние навыки и умения. Таланты, дремавшие много лет. Ведь лыжи — как велосипед и коньки, подумал я, мчась по круче вплотную за Джейн. Стоит один раз овладеть основами, и они уже не забудутся. Что–то всегда остается.

Однако я поторопился с выводами. Слишком разогнался и на повороте упал, подняв тучу снега, и рыбкой приземлился спиной в сугроб.

— Ты не ушибся? — Джейн резко затормозила и с тревогой посмотрела на меня.— Больно?

— Только когда смеюсь. Нет, ничего страшного. Интересно, а что будет, если вдруг сломаешь ногу? На одной–то вниз не съедешь.

— Тех, кто сломает себе руку или ногу, подбирают вертолеты. У них тут целый конвейер. Настоящая фабрика. Вертолеты подбирают туристов на лыжне, отвозят их к стоящим наготове машинам «скорой помощи», а уж те доставляют пострадавших в больницы.

— И ты подвергаешь меня такому риску? Вдруг бы я сломал себе что–нибудь, а? Ведь не один месяц в гипсе проваляешься, пока встанешь на ноги. А до тех пор будешь ковылять на костылях со здоровенной гипсовой глыбой на ноге.

— Ну, тогда бы я за тобой ухаживала. Сидела у постели и читала вслух. Кормила вкусными обедами и смешивала тебе превосходные мартини.

— Где тут поблизости камень? — спросил я. Мы расхохотались, и она помогла мне встать.

В этот миг послышался шум вертолетного мотора, из–за горной гряды поднялась огромная красная стрекоза с санитарными крестами на фюзеляже. Лопасти громадного винта взвихрили тучу снега, и поблескивающее металлом исполинское насекомое исчезло в долине.

— Легок на помине,— сказала Джейн, провожая взглядом вертолет.— Наверняка летал наверх, подобрал какого–то бедолагу с переломом. Как видишь, система работает. Ну, пошли.

Мы опять покатились вниз. Широкими, плавными махами. Дело шло на лад, все лучше и лучше. Светило солнце, я совершенно осмелел. Отбросил страх, увеличил скорость. Наслаждался быстрым спуском, умением контролировать скорость, скольжением лыж. Надо же — я владею инструментом! Тело и лыжи действуют в полном согласии.

Чуть ниже была расположена система небольших лифтов, на своих паучьих ногах они разбредались в разные стороны горного массива. Длинные штанги с круглыми сиденьями свисали с тросов, везли ярких лыжников к новым сюрпризам. Мы постояли в очереди, потом уселись каждый в свое кресло, резкий толчок вперед и вверх — и лифт заскользил ввысь.

Но вот подъем кончился, мы освободили свои кресла и стояли теперь на небольшом плато среди огромного горного массива. На многие мили вокруг — снежный простор, долины далеко внизу укрылись облаками, а здесь, наверху, воздух был прозрачен и ярко светило солнце. Словно конвейер, лифт подвозил новых пассажиров, которые разным стилем и с разной ловкостью съезжали вниз. Так или иначе мне стыдиться нечего, подумал я, глядя, как две пожилые дамы налетели друг на друга. Есть и такие, кто катается хуже меня.

Двое мужчин задержались на краю уступа. Вниз они не съезжали. Наверно, как мы, любовались видом. Медленно двинулись в нашу сторону. Один в темно–синей куртке и черной шапочке. Лицо закрыто большими очками от ветра и солнца. Точно маска ныряльщика. Второй в таком же ярко–красном костюме, как у меня. Мы что, брали их в одном месте? Он был без шапки, темные очки сдвинуты на лоб, волосы темные. Густые черные брови почти срослись над переносицей. Что–то смутно знакомое почудилось мне в этом лице. Где я его видел? В самолете? Вечером в ресторане?

И тут я вспомнил. Мы встречались в «Одеоне», в Нью–Йорке.

ГЛАВА XVII

— Ну, давай! — быстро сказал я Джейн.— Кто первый, тому приз. Я проголодался. Ты же видела ресторанчик внизу у лифта?

Но голод был ни при чем. Я испугался. На плато было почти безлюдно. Поток лыжников иссяк. Скорее вниз, к ресторану, к станции лифта, к людям и к безопасности. Потому что я не питал сомнений насчет того, зачем эти двое оказались здесь. Они следили за мной со Стокгольма, держали под наблюдением и дом и магазин. Отправились за мной в Арланду и в Лондон. Тем же самолетом прилетели в Женеву. Может, и не эти самые, но другие из их шайки. Организация большая, могущественная, в людях и деньгах недостатка не испытывает. А куш здесь ох какой солидный. Пятьсот миллионов долларов. Да и не только здесь, в иных местах тоже. С Астрид и с Карлосом их постигла неудача. Ничего они из них не вытянули. С антикваром из Стокгольма справиться будет легче, так они думают.

Джейн удивленно посмотрела на меня. С чего это v> я вдруг расхрабрился? Рвануть вниз по склону, соревноваться, кто вперед. Но потом она улыбнулась.

— Alright. Кто вперед. Приз — бутылка шампанского. И запомни: я предпочитаю «клико»!

Она помчалась вниз. Пригнувшись, зажав палки под мышками. Как профессиональный слаломист на состязаниях.

Я последовал за ней и тут только понял свою ошибку. С Джейн нас было хотя бы двое. Теперь же я был совершенно один, а горнолыжными навыками мне хвастаться не приходилось.

Я несся по лыжне, согнувшись чуть не пополам, пытаясь по возможности пружинить в коленях и икрах, когда в твердом снегу встречались неровности. В спешке я забыл надвинуть очки, и глаза от ветра слезились. Повороты я брал теперь куда ловчее, меня подгоняла опасность. Но увы! За спиной со свистом шли по трассе две пары лыж. Все ближе, ближе.

Я не оборачивался, боялся потерять равновесие и упасть. Тогда все для меня будет кончено. И вот они уже обходят меня с двух сторон. Ближе, ближе — и вдруг от резкого толчка в спину я потерял равновесие, сошел с лыжни и, упав навзничь, завертелся волчком, точно варежка на льду.

Они подъехали ко мне. Человек, которого я видел в Нью–Йорке, подал мне руку, помог встать.

— Что нам нужно, ты знаешь,— коротко бросил он.

— Нет,— соврал я.— И вообще, налетать на людей сзади — это свинство. Вот спущусь и сообщу куда следует.

— Да ну?

Второй недобро усмехнулся. Он был невысок ростом и коренаст, но чувствовалось, что под комбинезоном нет ни грамма жира. Только мышцы, сильные, гибкие мышцы. Этакий борец на лыжах. Или, может, боксер. Маленькие, колючие темные глаза смотрели на меня холодно и оценивающе, словно говоря: противник так себе.

— Вспомни, что случилось с Астрид. И с Карлосом. Будешь запираться, тебя ждет то же самое. Мы знаем, что ты получил от нее информацию. Знаем и то, что сегодня ты был в банке. Что ты там делал?

— Ничего,— отрубил я.— Вас это не касается.

Они переглянулись. Темноволосый кивнул. Они подхватили меня под руки, и мы вместе заскользили по склону, только наискось, не туда, куда я направлялся и где исчезла Джейн.

Я все скользил, наклон становился все круче, снег был мерзлый, шершавый.

— Стоп! — крикнул коренастый, и мы, описав полукруг, остановились.

Лыжня осталась в стороне, мы находились на самом гребне. Облака в долине разошлись, далеко внизу тонкой нитью бежала дорога. Слепящие вспышки автомобильных стекол били в глаза. Метрах в ста от нас начинался обрыв. Мы были почти у кромки. Ярко–красный щит предупреждал об опасности.

— Там дальше ущелье,— сказал темноволосый.— До ближайшего уступа — несколько сотен метров. Без парашюта прямиком на тот свет отправишься.

— А кто сказал, что я собираюсь прыгать?

— Ясно, не собираешься. Да это и необязательно, если ты согласен сотрудничать. В противном случае мы тебе посодействуем насчет спуска. Здесь такое не редкость, бывает раз–другой в году. Неопытные туристы сходят с лыжни и исчезают. То в лавину попадут, то с обрыва сорвутся. Трагично, однако туризм вынужден принимать это как данность. Газеты не раздувают подобные истории. Делам это не на пользу.

— По–моему, с логикой у вас не ахти,—сказал я, глядя на них.— Не знаю, чего вы хотите, но какой вам смысл сталкивать меня с обрыва?..

— Нам известно, что ты знаешь код.— Борец стоял так близко, что я чувствовал его дыхание. От него застарело и кисло воняло табаком. Сигарами. И английский у него был корявый, с сильным испанским акцентом.— И похоже, ты знаешь гораздо больше. Золото. Где оно?

Я покачал головой.

— Понятия не имею, о чем вы толкуете.

Тут вновь послышался рев мотора — давешний вертолет поднялся из ущелья и прошел так близко от нас, что я разглядел лицо пилота и ощутил порыв ветра, взметнувшего в воздух тучу снега. Пилот улыбался и махал рукой. Я тоже помахал ему, а заодно отпихнул низкорослого, с силой оттолкнулся палками и рванул вперед — сам Стенмарк не смог бы лучше. Стимул–то у меня был куда мощнее. Он боролся за олимпийское золото и титул чемпиоца мира. Я боролся за свою жизнь.

Скорость спуска нарастала. О технических тонкостях я уже не думал. Страх как рукой сняло — и страх высоты, и страх крутизны. Во мне проснулась первобытная жажда самосохранения, простейшие инстинкты, высвободившие энергию и силу незапамятной древности. Гонимый и затравленный, на волосок от смерти, я мобилизовал первородные, генетически запрограммированные ресурсы, которые до сих пор дремали в глубинах моего существа. Рядом опять круча, та, что ведет в долину. Но я рванул наискосок и вниз от этой опасности, к лифтам, и снова стал на лыжню. Хотя успел увидеть, что маркировка ее не была ни синей, ни зеленой. Столбики были помечены черным. Правда, для меня это не играло никакой роли, я пулей мчался вперед, согнув колени и обливаясь слезами от ветра. Теперь, задним числом, я не понимаю, как я умудрился не упасть и не переломать себе руки–ноги. Должно быть, страх и ужас полностью отключились, пока я летел по ледяным кручам, — только лыжи стучали по неровной, как стиральная доска, поверхности.

Но и этих усилий оказалось мало. Они опять догоняли меня. Что–то кричали друг другу, я не расслышал, что именно. И тут снова появился вертолет. Грохоча винтами, пролетел всего метрах в двадцати пяти у нас над головой. Потом, распластавшись в воздухе как неуклюжий доисторический ящер, несколькими сотнями метров дальше пошел на посадку. Когда я подъехал ближе, то увидел, что на снегу лежит человек. Рядом стояли еще двое–трое. Дверца вертолета открылась, вышли какие–то люди.

Несчастный случай, подумал я и припустил к вертолету. Он прилетел за горемыкой, который сломал ногу. Это мой единственный шанс. Я начал тормозить, последние пятьдесят метров — плугом, и остановился в снегу возле красной машины.

На носилках, которые медленно, осторожно вносили в кабину, лежал пострадавший. Я палкой отстегнул свои красные пьексы, сбросил лыжи, отшвырнул палки и заковылял к вертолету.

— Сердце! — крикнул я пилоту, который удивленно смотрел на меня.— Сердечный приступ.— Я прижал обе руки к груди, споткнулся и рухнул в снег.

Пилот быстро отдал по–французски какие–то распоряжения, и те двое, что занесли носилки, подняли меня в кабину, усадили в кресло и затянули ремень безопасности.

Через несколько минут вертолет оторвался от земли, медленно набрал высоту, а потом, слегка накренившись на борт, скользнул вниз, к поселку. Мои преследователи остались ни с чем. С вытянутыми физиономиями они провожали взглядом вертолет, но я не стал им махать. Раз уж сказался инфарктником, так и веди себя как положено.

На посадочной площадке ожидали две машины о скорой помощи». Седой врач прослушал меня, пощупал пульс. Затем покачал головой и пробормотал что–то неразборчивое.

Я застонал и изобразил обморок — уронил голову на грудь и якобы потерял сознание. У меня не было уверенности, что это убедит его в моем инфаркте, однако же он предпочел не рисковать, и скоро красно–белая «скорая помощь», завывая сиреной, мчала меня в больницу. Рядом с носилками сидел медбрат в белом халате, с тревогой смотрел на меня. Вся надежда на то, что он не вздумает вдувать мне в легкие воздух или применять иные методы первой помощи, чтобы спасти мою жизнь.

Невольно я чуть не расплылся в улыбке — лежа на носилках в машине, мчащейся со скоростью сто пятьдесят километров в час. Но уж больно нелепая была ситуация. За мной, тихим антикваром с Чёпмангатан в Старом городе, гнались гангстеры–мафиози, спас меня вертолет. А теперь я на пути в больницу. Где–то в тени, за кулисами, ждут остальные персонажи. Вдова свергнутого диктатора, мафия, полиция. Видела бы меня сейчас Клео, подумал я и хихикнул, но мигом подавил смешок, превратив его в стон, когда медбрат изумленно воззрился на меня. Возможно, на пороге смерти иной раз и испытывают эйфорию, однако же, судя по всему, люди с инфарктом не имеют обыкновения хихикать по дороге в больницу.

Взвизгнув тормозами, машина остановилась. Дверь открылась, меня вынесли, переложили на каталку, и медсестры чуть не бегом повезли ее по длинному желтому коридору. Навстречу им спешил молодой парень, тоже в белом, в расстегнутой рубашке, с фонендоскопом на шее. Мою каталку вкатили в маленькую боковую комнату. Очевидно, кабинет предварительного осмотра, потому что доктор прослушал сердце, заглянул, посветив фонариком, мне в зрачки, пощупал пульс.

Потом он сказал что–то невразумительное по–немецки, на швейцарском диалекте, я уловил только, что он не считает мой случай острым. Речь шла как будто бы об обсервации. Больше я не понял ни слова. После этого он и сестры ушли. Одна из них на пороге обернулась, с улыбкой кивнула мне и сказала, что ничего страшного нет, она сейчас же вернется и проследит, чтобы меня поместили в палату.

Впору со стыда сгореть. Ведь я оторвал от дела стольких людей, которые наверняка были нужны в другом месте. Однако эта уловка спасла мне жизнь, а медицина для того и служит.

Я спустил ноги с каталки, сел. Что же теперь делать? Сижу разутый–раздетый, в прокатном костюме, в сотнях миль от дома, а где–то недалеко караулят беспощадные убийцы, готовые любой ценой выжать из меня правду о банковском счете в Женеве.

Слава богу, деньги у меня при себе, паспорт и кредитная карточка тоже. Надежно спрятаны в глубоком нагрудном кармане куртки, застегнутом на молнию. Главное — улизнуть из больницы, а остальное как–нибудь уладится. Здесь наверняка ходят поезда. Или можно нанять автомобиль, если я не сумею отыскать Джейн. На это в самом деле мало надежды. К нашей машине возвращаться рискованно. Если они следили за мной, то знают, что я приехал вместе с Джейн. И сейчас, дожидаясь моего появления, наверняка держат ее под присмотром.

Я осторожно открыл дверь, выглянул в пустой коридор. В дальнем конце стояли несколько медсестер, о чем–то разговаривали. Слышался смех. По–видимому, в «Скорой помощи» все было спокойно. Ни дорожных аварий, ни катастроф.

Я медленно двинулся в противоположную сторону, наугад там и сям открывая двери. В одной палате на скамейке сидела старая дама, а медсестра бинтовала ей колено, и я поспешно закрыл дверь. В другой комнате двое врачей пили кофе из белых пластмассовых кружек — минутная передышка среди напряженного рабочего дня. Оба вопросительно посмотрели на меня. Я улыбнулся и затворил дверь. Куда интереснее оказалось третье помещение. Там никого не было, только металлические шкафы вдоль стен. Некоторые приоткрыты. Внутри висела одежда. Либо это вещи персонала, либо пациентов, подумал я, открывая настежь одну из дверок. Но костюм, висевший там, явно будет мне велик, и здорово. Это я сразу разглядел. Соседний шкаф был не в пример удачнее. Клетчатый блейзер и темные брюки на плечиках, на полу пара черных башмаков.

Я торопливо сдернул с себя куртку и штаны, натянул брюки, которые пришлись впору, хотя и были коротковаты. Но привередничать недосуг. Блейзер сидел хорошо, башмаки тоже более или менее, так мне ведь в конце концов не кросс бежать. Нынешней тренировки на несколько лет вперед хватит. Свои вещи я повесил на плечики, прилепил к внутренней стороне дверки пять стофранковых купюр и крупными буквами написал «Sorry» на листочке, который взял на письменном столе, там же, где и клейкую ленту.

Невелико утешение для бедняги хозяина, когда вечером он зайдет переодеться, но он хотя бы поймет, что у меня честные намерения. Если это понятие приложимо к человеку, который не только заиграл взятую напрокат одежду, но и выкрал из больницы вещи ни в чем не повинного врача, да и в больницу–то пробрался обманом. Я опять фыркнул, на сей раз без утайки. Когда эта история закончится, я свяжусь и с больницей, и с прокатной конторой и все им объясню. Только бедняге врачу, которому придется ехать домой босиком, в красном лыжном костюме, это не поможет.

ГЛАВА XVIII

Я быстро дошел до конца длинного коридора, открыл дверь с надписью «Sortie»[57] и очутился в помещении, где стояли мягкие кресла и стол, а в углу за стеклянной перегородкой сидела дама. Очевидно, это был приемный покой отделения «Скорой помощи». Дама подняла глаза, я кивнул, она ответила улыбкой и опять уткнулась в свою газету.

В больничном дворе было пусто и уныло. Вереница машин на стоянке, несколько фонарей на высоких столбах. Холодный ветер гулял по заснеженной мостовой. Без пальто я сразу почувствовал ледяную хватку мороза. И затосковал по теплому лыжному костюму, которому любой ветер нипочем. Но костюм висел на плечиках в шкафу моего неведомого благодетеля.

Так вот я стоял, одинокий в густеющих декабрьских сумерках, на автостоянке при больнице в горах Швейцарии. В краденой одежде, без пальто. Двое жестоних убийц гнались за мной. А в тени, возможно, затаились другие. Вернуться к Джейн, к машине — несбыточная мечта. Мой номер в гостинице наверняка тоже под наблюдением.

Неожиданно во двор въехала машина, подрулила к краснокирпичному зданию больницы и остановилась у главного входа. Из нее вышла женщина, огляделась по сторонам. Это была Джейн Фрайден.

— Джейн! — крикнул я и бросился к ней.— Джейн, подожди!

Она посмотрела на меня, но сперва не узнала.

— Я все понимаю,— сказал я, с трудом переводя дух.— Красное снаряжение там, в больнице. У меня не было другого выхода. Подробности расскажу в машине. Надо удирать, пока они нас не сцапали.

— Я страшно беспокоилась за тебя,— сказала она, когда мы уже ехали по двору.— Думала, что–то случилось, ведь ты так и не появился, хотя я долго ждала в конце трассы. А когда я спросила, мне сказали, что наверху вертолет подобрал двоих — с переломом и с инфарктом, вот я в конце концов и поехала в больницу разыскивать тебя.

— Погоди,— сказал я, застегивая ремень.— Сейчас все узнаешь.

Когда я кончил, она не произнесла ни слова, сосредоточенно глядя вперед, на шоссе. И лишь через некоторое время, обгоняя маршрутный грузовик, сказала:

— Ничего не понимаю. Мы катаемся наверху на лыжах, и вдруг являются какие–то два типа и норовят столкнуть тебя с обрыва. Почему?

Настал мой черед молчать. Сколько я могу рассказать ей? А ну как она остановит машину и высадит меня, когда услышит, что меня подозревают в двух убийствах и что за мной гоняются разные группировки, которым невтерпеж добраться до исчезнувших миллионов генерала Гонсалеса?

— Это долгая история,— наконец проговорил я.— Я расскажу тебе. Но не сейчас. Слишком уж все сложно.

— Вижу,— сухо заметила она. — Угрозы убийства, краденая одежда. Сердечный приступ. Кстати, кто уладит насчет лыж?

— Я сам все сделаю. Главное — вернуться в Стокгольм и поговорить с полицией.

— С полицией? — Она сбавила скорость, взглянула на меня. А они тут при чем? Ты что, хочешь заявить на этих двух злоумышленников? Но ведь в таком случае надо обратиться в швейцарскую полицию, а?

Я нс ответил, не хотелось мне вовлекать ее в историю, о которой ей стоит знать как можно меньше. Не то чтобы я боялся, что она тоже позарится на миллионы в банковском сейфе, но чем меньше ей известно, тем лучше для нее. Мои преследователи знают, что мы вместе, и, не поймав меня, могут взяться за нее. Вот почему она должна остаться в стороне. Цена и так уже слишком высока — три человеческие жизни. Два убийства в Нью–Йорке и одно в Стокгольме.

— Ладно,— сердито сказала она.— Не хочешь рассказывать, не надо. Я не обижусь.

Мы замолчали. Стемнело, пошел снег. По ветровому стеклу скользили дворники, в машине было тепло и уютно, из радиоприемника приглушенно лилась музыка, добротная старомодная музыка — «Гленн Миллер для тех, кто тоскует по дому», так называлась программа, в самый раз для меня. Под мягкие, сентиментальные звуки я задремал, потом заснул, а проснулся, когда мы уже въехали в Женеву.

— Высади меня за квартал от гостиницы,— попросил я Джейн.

— Зачем? На улице снег, а ты без пальто.

— Надо проверить, не ждет ли меня там приемная комиссия.

— А тебе не кажется, что те, кто потерял тебя на лыжне, до сих пор там ищут?

— Может быть, но я не хочу рисковать. Поднимись к себе и жди меня там. Я попробую войти через заднюю дверь, тогда администратор не увидит, что я вернулся. Если за моим номером наблюдают, спрячусь у тебя. Вдобавок ты и живешь на другом этаже.

— Alright. Зря ты так мудришь, честное слово, но, в общем, тебе виднее.

— Будем надеяться,— тихо сказал я.— Правда будем надеяться.— Но у меня вовсе не было твердой уверенности в благополучном исходе.

На набережной, не доезжая нескольких сот метров до гостиницы, она остановилась, и я вышел.

— Увидимся через десять минут, если все будет в порядке,— сказал я в открытую дверцу,— Ну а уж если я сегодня вечером не появлюсь, тогда звони в полицию. Пусть они свяжутся со Стокгольмом, с тамошними коллегами. Спросить нужно комиссара Асплунда. Калле Асплунда.

— Калле Асплунда. Ладно. Юхан... — Она замолчала.

— Да?

— Удачи тебе! — Она коснулась моей руки. Я захлопнул дверцу, и машина скользнула в темноту.

Удача, думал я. Она бы мне очень не помешала. Вопрос в том, хватит ли одной удачи.

Поеживаясь в тонком блейзере, я обогнул гостиницу сзади и прошел вдоль фасада, но по противоположной стороне улицы, наблюдая за главным входом. Похоже, все тихо–спокойно. Ни длинных черных лимузинов у подъезда не видно, ни людей в темных пальто, незаметно караулящих поодаль. И все–таки я решил не рисковать, вернулся на задворки, открыл дверь, предназначенную для рассыльных и грузчиков, и очутился в хозяйственных помещениях за кухней. Узкая лестница вела в ту часть, где жили постояльцы. Кончалась лестница коридором, который упирался в грузовой лифт. Вот на нем я и доберусь до Джейн. Лифт полз медленно, но вот он, пыхтя, замер, и ободранная стальная дверь с мерзким скрежетом отворилась.

Снова дверь, на сей раз ведущая в гостиничный коридор, и через минуту я уже стучался в номер Джейн.

Внутри послышались шаги,

— Юхан? Ты?

— Да.

Она открыла. Я вошел. Но она была не одна. В кресле у окна сидел мужчина. На столике перед ним — бутылка «Баллантайна» и стаканы. Он встал, шагнул ко мне.

— Это мой друг,— сказала Джейн,— Вы, по–моему, незнакомы. Роджер Ли. Юхан Хуман.

Он с улыбкой протянул руку. Я пожал ее. Крепкая, сильная рука.

— Виски? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Да, благодарю вас. Сегодня я это заслужил.

Я сел в кресло с высокой спинкой возле балкона, глядя на него и на Джейн, которая доставала лед из маленького холодильника. Что, собственно, происходит? Мы с Джейн расстались на улице меньше десяти минут назад, а он уже тут как тут — откуда только ваялся?

Я скользнул взглядом по Роджеру Ли. Высокий, худощавый, светловолосый. Американец. На вид лет сорок, спортивный, тренированный. Наверно, увлекался в колледже бейсболом или, может, предпочитал американский футбол? Жесткий, надо думать, человек и не робкого десятка. Глаза серо–голубые, и вообще, внешность прямо–таки скандинавская. Уж не огромная ли волна северной эмиграции прошлого столетия занесла его предков в Миннесоту?

— Пожалуй, надо кое–что объяснить,— быстро сказала Джейн. Она как раз вернулась к столику со стеклянной миской, полной мелких кубиков льда.— Случай привел Роджера сюда еще несколько недель назад, а он знал, что мы с Рут приедем в Швейцарию кататься на лыжах. И что поселимся в этом отеле.

— Я позвонил сегодня, — сказал Роджер Ли, прихлебывая виски,— но Джейн не застал. А вечером зашел наудачу, и, когда стоял в холле, вдруг появилась Джейн. Повезло, верно? — Он поднял стакан и улыбнулся.

Я тоже приподнял свой стакан. И ненароком взглянул на его часы. Они показывали два, хотя на самом деле было восемь. Если он здесь уже не первую неделю, мог бы и перевести часы с нью–йоркского времени на женевское.

— Пожалуй что так,— ответил я.— Вы надолго здесь?

— Смотря по обстоятельствам. Нужно уладить кой–какие дела, а как закончу, вернусь в Нью–Йорк.

— Он занимается финансами. Да, Роджер? Как и раньше, капиталовложениями?

— Совершенно верно. Всегда могу предложить интересную идею. И всегда рад заинтересованному партнеру. Который хочет делать дела. Выгодные дела.

— Любопытно,— благовоспитанно отозвался я. Хотя в действительности дела мистера Ли были мне глубоко безразличны. Я надеялся, что он скоро уйдет и я смогу спокойно поговорить с Джейн. Потому что время не ждет. Мне нужно домой, повидать Калле Асплунда, пока они не нанесли новый удар, пока ничего не случилось.

— Особенно предпочтительно золото,— продолжал Ли,— Недвижимость — штука рискованная, биржевые курсы вечно скачут то вверх, то вниз. Чаще всего вниз. А вот золото держится стабильно. Такова одна из немногих истин, которые подтверждены историей. Кто закапывает свое золото в саду, может спокойно спать по ночам, а?

— Поскольку у меня нет ни золота, ни сада, я судить не берусь, однако в ваших словах, наверно, есть доля правды.

Он быстро взглянул на Джейн, потом опять повернулся ко мне, понизил голос: дескать, все это сугубо доверительно, между нами.

— У меня есть предложение. Очень и очень выгодное.

Я посмотрел на него. Он что, видит во мне потенциального клиента? Мол, богатый европеец, который ищет, куда бы вложить деньги, новый клиент в списке?

— Выгодное предложение всегда интересно послушать.

— Скажем, пополам?

— Пополам? — озадаченно повторил я.— Простите, я что–то не очень понял.

— Все вы поняли.

И он опять улыбнулся. Ослепительной американской улыбкой, точно с рекламы зубной пасты. Интересно, зубы–то у него свои или искусственные, вставленные после хоккейного матча либо аварии на гоночном автомобиле? — подумал я. Это было бы вполне в духе Роджера Ли.

— У меня золото, у вас деньги. Почему бы нам не заключить сделку?

— Ну вот что,— сказал я, подливая себе виски из плоской темно–коричневой бутылки.— Боюсь, тут какое–то недоразумение. Денег у меня нет, и золото я покупать не собираюсь. Откровенно говоря, я вообще человек безденежный. Во всяком случае, таких капиталов не имею. У меня антикварный магазин в Стокгольме, и подобными сделками я не занимаюсь.

Роджер Ли рассмеялся и посмотрел на Джейн.

— Неплохо, — сказал он сквозь смех.— Молодец, ценю. Осторожность никогда не мешает. Антикварный магазин в Стокгольме! Денег не имею! — Он опять захохотал. Потом посерьезнел, перегнулся через стол.— Раз так, выражусь яснее. Я знаю, где находится золото. Гонсалесово золото. А еще знаю, что ты сидишь на его швейцарских миллионах. По крайней мере, знаешь, где они спрятаны, и речь идет явно о многих миллионах долларов. Но без нашей помощи тебе до них не добраться.

Я посмотрел на него, на Джейн. Вот, значит, как. Она в той же банде, потому и подсела ко мне в самолете.

Внезапно я почувствовал, что устал, устал и выжат как лимон. Целый день на взводе, и вот реакция: мышцы болят, руки–ноги не гнутся.

— Или еще проще,— сказал он уже без улыбки.— Тебе известен номер счета, и мы намерены узнать его. Выбирай. Либо ты даешь нам номер и получаешь взамен деньги, много денег,— можешь сразу прикрыть свою лавочку и до конца дней сидеть сложа руки.— Он умолк.

— Либо?

— Либо мы сами возьмем.

— Но так нельзя.

— Нельзя? Ты, вероятно, думаешь, будто мы орудуем раскаленными клещами и бормашинами. Бывает, бывает, но все же мы немножко поцивилизованнее. Мы предлагаем обмен.

Он вытащил из внутреннего кармана пистолет, направил на меня.

— Кошелек или жизнь — так, что ли?

Я хотел пошутить, но прозвучало это не очень уверенно.

— Не волнуйся. Прошу.— Он вытер пистолет носовым платком и протянул мне.— Сам видишь, мы народ цивилизованный.

Я взял пистолет. Взвесил на руке — тяжелый. Что делать? Исчезнуть, с пистолетом вместо прикрытия? Скомандую ему: «Руки вверх! Ни с места!» —а сам за дверь и поминай как звали! Исчезну из гостиницы и из Женевы.

— К сожалению, он не заряжен.

— Жаль.

Я опустил оружие на стол. Ли взял его, но опять платком. Аккуратно завернул и положил на телевизор у себя за спиной.

— Вижу, ты несколько удивлен. Что ж, объясню. Этот пистолет передал мне один старый приятель. С ним связана прелюбопытная история: из него была убита Астрид Моллер, а теперь он сплошь в твоих «пальчиках». Так как насчет обмена?

ГЛАВА XIX

И тут в дверь постучали. Энергично, бесцеремонно. Джейн хотела было пойти открыть, но Ли сделал знак рукой, и она опять села.

— Я сам, — тихо сказал он, достал из–за пояса другой пистолет, прошел к двери, быстро, уверенно надел на ствол глушитель. Должно быть, ему это не впервой.

Я тоже встал, отошел к балкону.

— Кто там? — спросил Ли через дверь.

Из коридора что–то ответили.

— Room service? Обслуживание? — Он вопросительно посмотрел на Джейн, та покачала головой.— Мы ничего не заказывали,— сказал он и вернулся в комнату.

В ту же секунду дверь с треском распахнулась, и на пороге возникли двое — те самые, с лыжни, каждый с пистолетом в руке. Но я не стал задерживаться и смотреть, что будет дальше. Я открыл балконную дверь, сгреб с ночного столика — благо он был рядом — ключи от машины и выскочил на узкий балкон высоко над набережной, по которой мчались автомобили. Из комнаты дважды донесся какой–то глухой звук, похожий на басистый кашель.

Метрах в трех от балкона проходила пожарная лестница. Мне до нее отсюда не достать, как бы я ни тянулся. Но, по счастью, на стене был узкий карниз — декоративный элемент фасада, шириной сантиметров в пятнадцать. Я не знал, насколько он прочен, однако другого выхода у меня не было. Я осторожно перелез через высокие железные перила и, прижавшись к холодной каменной стене, медленно, с опаской двинулся к лестнице. В комнате слышался шум — похоже, драка. Ну и пусть, чем дольше они дерутся, тем больше времени у меня в запасе.

Снизу, с улицы, доносился гул уличного движения, ночной ветер бросал вдоль фасада холодные снежные шквалы. И вот настал критический момент: я уже не мог держаться левой рукой за балконные перила, которые худо–бедно позволяли мне чувствовать себя в относительной безопасности, а до лестницы еще не добрался. Прижавшись всем телом к шершавой поверхности, прильнув к ней щекою, цепляясь руками за стену, я балансировал на карнизе. И тут балконная дверь распахнулась.

— Вот он! — крикнул кто–то.

И в тот же миг, едва успев ухватиться правой рукой за стойку лестницы, я сорвался с карниза. Я скорее съезжал, чем карабкался по ступенькам, пальцы были в кровь изодраны о ледяные перекладины, но я боли не замечал. Когда до земли оставалось всего несколько метров, я разжал пальцы и спрыгнул, упав на четвереньки.

Бегом вокруг гостиницы — ага, вот она, наша машина, припаркована наискось от входа; я выудил из кармана ключи, и в эту самую секунду из подъезда выскочил бровастый. Револьвер он спрятал и лихорадочно озирался по сторонам. Но увидел меня, когда я уже отпер дверцу. Он бросился к машине, а я тем временем повернул ключ зажигания и нажал на газ. Мотор молчал. Я попробовал еще и еще раз. Безрезультатно. И вдруг движок ожил! Я резко подал назад, едва не сбив с ног бровастого, который был уже совсем рядом, и, взвизгнув покрышками, машина на полной скорости рванула прочь. В зеркальце я видел, как он остолбенело таращится мне вслед. Я сбавил скорость. Не хватало только угодить в лапы какого–нибудь ретивого дорожного полицейского.

Надо удирать отсюда, думал я, когда уже медленнее ехал по узким улочкам в районе железнодорожного вокзала. За мной охотятся, по крайней мере, две группировки. Человек со сросшимися бровями и его сообщник–борец. А еще Роджер Ли. Джейн Фрайден, очевидно, тоже в этом замешана. Но как? Она что, всего лишь подруга Роджера, с которой он договорился о встрече в Женеве, или их связь глубже? Может, она агент мафии? Или работает на кого–то еще?

Вопросы, вопросы — их количество росло как снежный ком, а я меж тем взял курс на аэродром, миновал мраморный дворец ООН и стеклянный фасад отеля «Интерконтиненталь». Главное сейчас — убраться из Женевы, и вообще из Швейцарии. В гостиничном номере стреляли, я слышал. Возможно, Роджер Ли лежит там убитый. А Джейн? Не хочется додумывать эту мысль до конца. Так или иначе перестрелка в гостинице была крайне серьезным нарушением швейцарских законов, поэтому розыск наверняка идет полным ходом. Пожалуй, ориентировку с моими приметами и номером автомашины разослать еще не успели, но это вопрос нескольких часов. Если повезет, улечу вечерним рейсом в Париж.

И мне повезло. Опять. Вертолет и «скорая помощь» избавили меня от перспективы оказаться под обрывом со сломанной шеей, а пожарная лестница — от пули в лоб. Теперь наготове стоял парижский самолет.

На аэродроме в моем распоряжении было ровно полчаса, с той минуты, как я сдал ключи от машины даме из прокатной фирмы, сидевшей в зале за стеклянной перегородкой. С билетом до Парижа я поднялся в автобус, который отвез нас к самолету компании «Эр Франс». Шел дождь со снегом, но рейс не отменили, и под красно–белыми зонтиками «Свиссэр» мы по крутому трапу вошли в самолет.

Высоко над горами Юры и виноградниками Бургундии я перед ужином заказал себе двойной мартини. Надо было успокоить нервы. А я никак не мог отрешиться от мыслей о Джейн. Неужели все это было заговором с целью выудить у меня мои секреты? Выходит, ее хозяин знал, что я отправился в Женеву? Мне вспомнилось, как произошло наше знакомство, как она уселась рядом со мной, хотя это было не ее место и в самолете пустовало множество кресел. Лыжи у нее «отстали». А «подруга», с которой она собиралась кататься на лыжах, не смогла приехать, поскольку у нее умерла мать. Но зачем ей понадобилось тащить меня в Альпы? Чтобы они спокойно могли обшарить мой номер, разыскивая банковский код генерала Гонсалеса? Может, Роджер Ли рылся в моих вещах, пока я носился по кручам, а на пятках у меня висели другие мерзавцы?

Я думал о Джейн. О ее больших и серьезных серых глазах. О длинных волосах, щекотавших мне грудь, когда ночью она склонялась надо мной. Нет, в голове не укладывается, не могу я примириться с мыслью, что она злоупотребила моим доверием. Как и Астрид, ныне покойная, жестоко убитая. Может, и Джейн постигла та же участь? Надо будет завтра просмотреть газеты, постараться послушать радио. Но одно или два убийства в женевской гостинице едва ли представляют интерес для заграницы, это новости местного значения. У парижских газетчиков хватает своих сообщений такого рода.

Вместе с ужином подали бутылочку густо–красного «божоле». Я поковырял еду, аппетита не было. Через проход мне улыбнулась темноволосая девушка. Я на улыбку не ответил, только угрюмо кивнул, и она разочарованно отвернулась. Нет уж, я теперь ученый. Меня теперь долго не потянет на разговоры с хорошенькими молодыми женщинами. В последнее время ничего путного из этого не выходило. Мягко говоря.

Ночь в Париже прошла спокойно. Я устроился в гостинице при аэропорте и спал как сурок. А наутро первым же рейсом вылетел в Стокгольм и уже перед обедом был в Арланде.

Я медленно зашагал к подъезду аэровокзала, всех вещей у меня была только пластиковая сумка, а в ней бутылка арманьяка и бутылка «Мартини Росси», сухого белого вермута, без которого не приготовишь настоящий мартини.

Паспортный контроль и таможню я миновал без приключений, хотя таможенник, как и администратор парижской гостиницы, посмотрел на меня с легким удивлением: странный тип, багажа у него только и есть что паршивая пластиковая сумка. Вести о моих эскападах в Швейцарских Альпах до Стокгольма еще не дошли, или, может, полиция ждала добавочной информации.

В автобусе по дороге в город у меня было время подумать. Что теперь делать? Отсутствовал я всего три дня. Вряд ли кто меня хватился. Клео я пристроил у моей приходящей домработницы, Эллен Андерссон из дома № 11 по Чёпмангатан. Сказал, что на несколько дней уезжаю по делам в Гётеборг. Загляну на тамошние аукционы, повидаю кой–кого. Для нее это в порядке вещей. И табличка «Сейчас вернусь» на двери магазина тоже была в порядке вещей. Единственный, кто, возможно, хотел связаться со мной, был Калле Асплунд. Но подписку о невыезде с меня не брали, паспорт не изымали, так что я имел полное право ездить куда угодно, не спрашивая ничьего позволения. Поэтому нечего мудрить, надо ехать прямо домой. И не откладывая, потолковать с Калле Асплундом. Рассказать о Женеве и обо всем, что со мной было.

Когда я, отперев два замка, отворил дверь, на меня пахнуло спертым воздухом. Для взломщика мои замки, конечно, не препятствие, но какое–то время он с ними все ж таки провозится. На коврике под почтовой щелью лежали газеты, пачка счетов и открытка от приятеля, который плавал на яхте где–то в Вест–Индии. Я прошел в гостиную, раздвинул шторы, открыл дверь на террасу.

Все было как обычно, разве что цветы в горшках изрядно привяли. Ну да не беда — сейчас польем и немножко подкормим. И тем не менее что–то было не так, что–то изменилось. Я постоял посреди комнаты, но никак не мог сообразить, в чем дело, только чуял: что–то неладно.

Я огляделся, проверил, на месте ли футляр с запасными ключами от магазина — он лежал в шкафу за книгами, на верхней полке,— выдвинул ящики со столовым серебром, осмотрел коллекцию оловянной посуды и серебряные бокалы. Все тут, ничего не пропало. Лишь в спальне я убедился, что в квартире действительно кто–то побывал. После всех недавних событий я запечатал дверцы платяного шкафа и ящики письменного стола узенькими полосками клейкой ленты. Так вот они были сорваны. Кто–то побывал в квартире, открывал шкаф и ящики стола. Полиция? Или кто–нибудь из моих женевских знакомцев?

Я вышел в переднюю, сел к телефону и набрал номер Калле Асплунда. Секретарша коротко ответила, что комиссар на совещании, но я попросил передать ему записочку с моим именем. Результат сказался тотчас же. Спустя полминуты в трубке послышался его голос.

— Где ты был, черт побери?

— Радушная встреча, нечего сказать.

— Где ты был? — нетерпеливо повторил он, пропустив мимо ушей мои попытки обратить все в шутку.

— В Женеве, Я нашел генераловы деньги.— И я рассказал о своей поездке, о банковском сейфе. О моих приключениях на лыжной трассе и о мистере Ли в гостинице.

Калле Асплунд слушал молча, не перебивая, а когда говоришь с ним по телефону, такое случается редко.

— Ты можешь это доказать? — спросил он, когда я кончил.

— Что доказать?

— Что там в горах на тебя совершили нападение, угрожали тебе. И что Ли в гостинице тоже тебя запугивал.

— Конечно, могу. Джейн Фрайден все это видела.

— Но она работала на них. Ты ее больше не увидишь. И в любом случае она не станет свидетельствовать против этих типов, в твою пользу.

— А банковский служащий? Я же был там, справлялся о счете.

В трубке было тихо. И это не предвещало ничего хорошего.

— Ты можешь доказать только, что побывал в банке и справлялся о цифровом счете. Но когда с тобой пожелал встретиться директор, ты исчез. Увильнул от встречи, которая могла тебя разоблачить. Неужели ты не понимаешь, как истолкует все это нью–йоркская полиция?! У тебя под боком совершено два убийства, а ты без алиби. От одной из жертв ты получил пленку с важной информацией о капиталах генерала Гонсалеса, а сам утверждаешь, что на кассете были всего–навсего рождественские песни и ты передал их незнакомой даме по имени Грета Бергман, о местонахождении которой тебе ничего не известно. Еще ты привез из Америки баснословно дорогой античный кубок, якобы тоже «полученный» от убитой женщины. В свою защиту ты можешь сказать одно: ты был в Женеве и выяснил, что деньги по–прежнему там. Для тех, кто видит в тебе убийцу и вора, это звучит неубедительно.

— Но хоть ты–то мне веришь?

— Да,— послышалось после паузы. Усталое, бессильное «да».— А вот поверят ли американцы... Они будут здесь на той неделе. В понедельник. Нас просили вызвать тебя для допроса.

— Думаешь, они решили меня арестовать?

— Посмотрим,—устало отозвался он.—Посмотрим. Больше я пока сказать не могу. И так уже сказал слишком много.— И Калле положил трубку.

Я долго сидел в передней. Мне–то казалось, что цифровой счет в Женеве укрепит мои позиции, снимет с меня подозрения — стоит только предъявить его. Но теперь я понял, что истолковать это можно по–разному. Может, я просто хотел забрать деньги из банка, а когда узнал, что со мной хочет поговорить директор, сразу смылся, не рискнул встретиться с ним. А чтобы напустить туману, старался теперь представить дело так, будто все время хотел рассказать о счете и передать деньги в руки полиции. Калле прав. Никто не докажет, что я говорил правду об угрозах на лыжне. Я выдаю себя за больного, чтобы на вертолете спуститься вниз. Не возвращаю ни прокатного костюма, ни лыж, а в больнице краду одежду. За гостиницу во всем этом переполохе я тоже не расплатился. Кроме того, я причастен к драке и перестрелке в номере у Джейн. Н-да, невеселая картина.

Впрочем, погодите! Одна возможность у меня пока осталась. Один последний шанс. Найти Грету Бергман! Если, конечно, это ее настоящее имя и если она действительно интересовалась рождественскими песнями. Только это все равно что искать иголку в стоге сена. Кстати, Грета Бергман... Ведь иностранец, которому нужно придумать типично шведское имя, скорей всего, назовет вот это самое, а? Ингрид Бергман и Грету Гарбо знают все. Скомбинировал — и дело в шляпе, получил типично шведское имя.

Со вздохом я прошел на кухню, открыл холодильник — посмотреть, что надо купить. «Tough shit»[58], как говорят в Нью–Йорке, подумал я. Весьма подходящее выражение. Tough shit!

Неожиданно я вспомнил еще кое–что. Грета Бергман! В тот вечер она не назвала своего имени, не представилась. Когда она, стоя на площадке в своем черном норковом манто, сказала, что она подруга Астрид, я сам, сам спросил, не Грета ли она Бергман. И опять–таки сам рассказал все, что слышал от Астрид об их дружбе, о том, как они жили в «Маунт Холиоук». Ей оставалось только поддакивать. Я и про пленку с рождественскими песнями сам все выложил, даже сходил в магазин и, достав из сейфа кассету, передал ей.

Вот уж наделал глупостей, с досадой подумал я. Ее наверняка подослали ко мне прозондировать почву, сказать несколько общих слов об Астрид Моллер и посмотреть, что тут можно выудить. А я, дурак, преподнес ей все на блюдечке с голубой каемочкой. Может, это она и застрелила мнимого полицейского из Нью–Йорка? Может, они выследили его до моего магазина и решили, что он добыл какой–то материал и не желает с ним расстаться?

ГЛАВА XX

— Нет, сэр,— сказал комиссар Арлингтон и, держа одной рукой белую трубку, другой полистал разложенные на столе бумаги.— Здесь все совершенно ясно. Он в наших руках. Правда, шведские коллеги не больно–то охотно идут нам навстречу.

— Что вы имеете в виду?

Их разделяли бескрайние просторы Атлантики, но голос из Нью–Йорка звучал в трубке отчетливо и ясно. Хотя один абонент, окружной прокурор Вертхеймер, сидел в большой конторе, выходящей на Третью авеню, а второй — в гостиничном номере на Стурегатан в Стокгольме.

— Мой здешний оппонент, шеф государственной комиссии по расследованию убийств, давно знает нашего приятеля. А проку от этого мало. Ведь он свято верит, что тот невиновен.

— А что у него есть? Факты?

— Нет, просто ощущение, и все. Он, разумеется, ничего не предпринимает. Ведет себя прекрасно, ничем не мешает. Но, похоже, теперь у него опустились руки. В особенности после Женевы.

— Женевы?

— Угу. Наш приятель Хуман не только был в Нью–Йорке, когда убили Астрид. Он последний, с кем ее видели, и его «пальчики» обнаружены повсюду в той квартире, где она умерла. И Хосе Хименес, которого заслали сюда с поручением изъять у антиквара то, что ему дала Астрид, был, как вы знаете, убит в гостинице, в своем номере. На этот вечер у Хумана опять–таки нет алиби. Затем он летит в Женеву, через Лондон, с билетами на чужое имя, и идет в банк, где у генерала секретный счет. Но смывается оттуда, не пытаясь снять деньги.

— Почему?

— Они хотели, чтобы он встретился с самым главным начальником, который отвечает за такого рода счета. А он не рискнул, скрылся. И столь же быстро исчез из гостницы, не уплатив по счету, как раз когда в одном из номеров произошла серьезная стычка. Свалили Роджера Ли, прострелили ему плечо.

— Он на свободе? Я думал, мы упекли его пожизненно.

— Нет, он получил пять лет. Все знали, что он большой человек у Боннано, но улик на большее не хватило. А теперь он, видимо, на стороне тех, кто норовит умыкнуть Гонсалесовы миллионы. Мы полагаем, что он работает заодно и с доном Джорджо, хотя полной уверенности тут нет.

— Так ведь дона Джорджо выслали. Я точно помню, дело было давно, но я помню. Сам участвовал в этом. Разве он не на Сицилии?

— На Сицилии, и вовсю занимается разными неприглядными делишками. Большей частью героином. Правда, мы думаем, он и в этой игре увязил коготок, ведь они намерены использовать его европейскую агентуру. Деньги–то здесь, в Европе, да и золото, наверное, тоже. Помимо того, что в Гонконге и Сингапуре.

— Понятно. Но как же в эту картину вписывается ваш стокгольмский антиквар?

— Как свободный художник, если можно так выразиться. Увидал свой шанс и схватился за него, Карлоса убили, и Астрид перепугалась, знала, что теперь охотятся за ней. Вот и отправила с этим малым, которого подцепила где–то в баре, кассету со всеми данными о том самом банковском счете. А он, конечно, не будь дурак, смекнул, что к чему, и убрал ее, чтобы заграбастать все себе. Но не учел других стервятников. Вдова Гонсалеса и ее подручные устремились по его следу. Мафия тоже. Тогда он уложил одного в Стокгольме, другого ранил в Женеве и попытался забрать из банка деньги.

— Неплохо для дилетанта. Вы с ним говорили?

— Еще нет. Сперва надо завершить со шведами все формальности, но это лишь вопрос времени. Пока держим его под негласным наблюдением.

— Удачи, Эд. Возьмитесь за этого фрукта как следует. То, что он потрошит мафиози, меня не колышет, Пусть и дальше развлекается. Но деньги надо изъять. Как вам известно, ожидаются большие события. У них там новое правительство, а нам необходимо восстановить соглашение насчет базы. Если удастся вернуть им золото и все остальное, что награбил генерал, то это нам здорово сыграет на руку. Ну, пока!

Наутро я проснулся с головной болью. Так обычно бывает, только когда я поздно ложусь да еще и выпью лишнего. Причем непременно с сигарой. Это сочетание сбивает с ног, меня во всяком случае. Но на сей раз ничего такого не было. Бокальчик безалкогольного пива и пораньше на боковую. Спал как сурок, пока около восьми утра меня не подняла Клео, она тыкалась мордочкой мне в ухо, просила поесть.

В ванной я принял таблетку альбила, глянул на себя в зеркало. Волосы всклокоченные, тусклые. Щетина — как рашпиль под пальцами. Глаза в красных прожилках, словно я всю ночь глаз не смыкал. Смотреть страшно.

— Чем же это, черт возьми, кончится? — сказал я Клео, которая скептически наблюдала за мной, сидя на иолу, на синем коврике,— Знаешь, чьи это слова?

Она равнодушно взглянула на меня, потом принялась не спеша, старательно вылизывать переднюю лапку.

— Гедвиги Елизаветы Шарлотты, супруги Карла Тринадцатого. «Чем же все это, черт возьми, кончится?» — записала она в дневнике, когда прямо на улице был убит Ферзен. Тебе не кажется, что я могу повторить за нею эти слова?

Клео согласно мяукнула и, подняв хвост трубой, проследовала на кухню, она предпочитала словам дела, требовала завтрака, а не сетований на судьбу.

Уходя, я запер оба замка на два оборота, хотя и понимал, что все это без толку. Кто–то побывал в квартире в мое отсутствие и вполне может наведаться еще раз, какие бы замки я ни ставил. Что они искали? Что–то связанное с Астрид и секретными счетами? Или это были обыкновенные порядочные воры, которые решили сперва разведать, поглядеть, что тут есть, но не обнаружили ничего интересного? Правда, в эту версию я и сам не верил. Слишком уж надуманная. Обыкновенный вор прихватил бы, по крайней мере, часть оловянной посуды и несколько серебряных бокалов, которые стояли на виду. Не говоря уже о спиртном из бара. Нет, в мою квартиру без меня заплыли рыбки похуже. Не какая–то там простецкая салака, а пираньи, готовые сожрать меня живьем, лишь бы добраться до номера секретного счета.

Декабрьское утро за окном было пасмурное и мрачное. Люди спешили по Чёпмангатан, не глядя на мои витрины. Ни намека на рождественскую торговлю. Ей бы давно пора идти полным ходом, а у меня, пока я, сидя в конторе, листал «Свенска дагбладет» и слушал, не зазвенит ли вдруг тибетский колокольчик над дверью и не войдут ли в магазин денежные покупатели, — у меня было пусто и безлюдно.

Один из газетных подвалов привлек мое внимание. Речь там шла о книге «Le cout de la Revolution francaisese»[59], повествующей о последствиях Французской революции. На взгляд автора, ликование по поводу революции было бы уместно прежде всего за рубежом. Его подсчеты приводили к весьма мрачным выводам. В XVIII веке Франция была вполне благополучной и зажиточной страной. Экспорт за столетие возрос почти в десять раз, большие успехи отмечались в сельском хозяйстве и в промышленности. Но всему этому положила конец революция, в результате которой ведущей великой державой стала Англия, извечный кровный враг французов, на мировую арену вступили Германия и Италия, и всем известно, что из этого получилось. Грандиозные архитектурные сооружения были сметены с лица земли, художественные шедевры подпали под конфискацию и рассеялись по свету, при Наполеоне каждый пятый парижанин жил подаянием. Неужели все это справедливо? В любом случае интересно, и даже очень. А не купить ли мне эту книгу — заблаговременно, как подарок на Рождество? В универмаге «Нурдиска компаниет», в отделе зарубежной книги, наверняка найдется экземпляр. Ну а уж заказ они тем более примут.

Через полчаса я стоял у огромных дверей, ведущих в кирпичную цитадель «НК»,— оплот коммерции на Хамнгатан. Четыре королевских герба над входом подчеркивали титул «поставщик двора Его величества», а когда я вошел внутрь, в лицо мне пахнуло теплом калорифера. Я пригладил волосы, взлохмаченные теплым дуновением, прямиком миновал парфюмерный прилавок, где хорошенькие девушки, соблазнительно благоухающие «Шанелью № 5» и иными бесовскими наваждениями, предлагали рождественские подарки нерешительным грубошерстным курткам и суетливым зимним пальто. С улицы донесся зловещий вой «скорой помощи», а на площадке, возвышавшейся за парфюмерным прилавком, рядком сидели пожилые дамы — точно мудрые совы, они надзирали за толкотней, держали обстановку под контролем. Прямо среди них красовался благородный бронзовый профиль Юсефа Сакса[60].

Я приостановился. Вдыхая ароматы духов, смотрел на потоки людей между стендами и прилавками. По всему видно, что близится Рождество. Длинные гирлянды из темно зеленых еловых лап развешаны по стенам, кругом сверкает серебряная мишура да блестящие цветные шары. Белобородые, в красных шапках, гномы всех размеров; из динамиков звучит рождественская музыка. Я улыбнулся, вспомнив старика скотника, работавшего в Вибю. Он был стар и суеверен. Однажды вечером под Рождество — как же давно это было! — я нацепил гномью маску и притаился среди жующих коров, которые смотрели на меня большими влажными глазами. Калле, так звали скотника, струхнул, но все же собрался с духом и, вооружившись огромными вилами, начал гонять меня по едва освещенному хлеву через кормушки и проходы. Он искренне поверил, что я из «маленького народца» и выбрался сюда из своего убежища на темном и таинственном сеновале. Но мои десятилетние ноги оказались проворнее, чем его, и с бешено колотящимся сердцем я удрал в снежную тьму. Для Калле гном был живой реальностью, здесь же он присутствовал просто как декоративно–рекламный элемент рождественской коммерции. Что ж, так оно и должно быть в декабре.

Мне всегда нравились магазины «НК», очень шведские и все–таки очень похожие на восточные базары, где сладострастно выставляются напоказ роскошь и великолепие со всех концов света, горами и штабелями, от ювелирных украшений до творений французских портных, от нежнейших фазанов до оррефорсского стекла. Как и на любом базаре, наиболее соблазнительные, легко находящие сбыт товары красуются впереди. До менее прибыльных владений книжного отдела так быстро не доберешься. Вниз, в подвальный этаж, через отдел кухонной утвари, потом вверх по лестнице в самый дальний угол. Культура по обыкновению ютится в тесноте. Но я не сетовал. Мне нравилось толкаться среди множества людей, я словно бы оживал, приободрялся от деловитого, полного ожиданий покупательского ажиотажа перед Рождеством. Хотя, конечно, я немножко и завидовал. Малую бы толику здешнего наплыва да в мой магазин! Впрочем, лучше не надо. За несколько часов все мои ковры будут истоптаны, полки опустошены, а скромные запасы истощатся за считанные дни. А чтобы их возобновить, понадобится время. Оригинальные вещицы и безделушки разного стиля и качества, которые продаются в антикварных магазинах, за один вечер не соберешь.

Я прошел налево под огромной световой шахтой, поднялся по мраморной лестнице с блестящими латунными перилами. И по эскалатору спустился в книжный отдел. Скользя мимо серо–белых мраморных стен, заклеенных афишами и плакатами, я вдруг учуял запах печенья, рождественской сдобы. Выходит, в «НК» и хлеб пекут?

Такое ощущение, словно я вернулся в детство, на кухню, где дородная кухарка месила в больших тазах сдобное тесто, смазывала булочки и плюшки, макая кисточку в яичный желток, сажала черные противни в темную пасть большой дровяной плиты. А потом румяные булочки, плюшки и прочее печенье благоухали под белыми полотенцами на кухонном столе. Если пробраться на кухню, то при известной ловкости можно было стянуть горячую булочку так, что, когда начнут раскладывать выпечку по блюдам и коробкам, никто ничего не заметит. Забавно, как запахи рождают ассоциации! — думал я, съезжая на нижний этаж. Для Марселя Пруста это были бисквитные пирожные, для меня — булочки. Правда, запах булочек, как выяснилось, вовсе не был рождественской галлюцинацией. В нижнем этаже располагался длиннущий хлебный прилавок, от него–то и струился в рождественскую суету сладковатый пряный аромат.

По пути в дальний угол, к книжному отделу, я поддался еще одному соблазну. Подошел к отделу стекла, протиснулся сквозь очереди за стеклом и фарфором, рождественскими украшениями и керамикой к прилавку с художественным стеклом. Там всегда одинаково интересно, всегда выставляются ведущие шведские мастера. Валлиен, Сюрен, Боргстрём, Альбериус. И многие, многие другие. Сверкающий хрусталь, изысканные формы.

И вот, направляясь обратно, к книгам, я увидел ее. Далеко, почти у эскалатора. Но я ее узнал. Бледное хищное лицо, черные волосы, словно шлем на голове. Облегающий, черно–блестящий шлем из волос. Я торопливо проталкивался сквозь толчею сердитых, раздраженных женщин, нагруженных пакетами и авоськами, но мне сейчас было не до учтивости и обходительности. Речь шла о моей жизни. Если я поймаю Грету Бергман, или как ее там зовут на самом деле, мое положение резко изменится. Тогда ни Калле Асплунд, ни нью–йоркская полиция не смогут утверждать, будто я лгал, будто я придумал ее ради правдоподобности собственных измышлений.

Но когда я очутился в давке наверху, ее уже не было — исчезла. Пальто, пальто — серые, черные, коричневые, красные, зеленые. Каракуль и норка. Готландская овчина и лисы. Женские спины колыхались вокруг, но нигде не было видно дамы в черной норковой шубе, с волосами, уложенными наподобие шлема. Единственный мой шанс — перекрыть выходы. Стать снаружи на Хамнгатан и смотреть в оба. Ведь рано или поздно она отсюда уйдет, лишь бы только не через боковой выход на Рейерингсгатан.

Битых полчаса я торчал на улице в компании гнома в красной куртке и штанах, который гремел кружкой для пожертвований, и солдата Армии спасения в аккуратном темном мундире и фуражке — этот продавал «Стридс рунет»[61], стоя возле подвесной копилки, постепенно наполнявшейся блестящими серебряными кронами и редкими, свернутыми десятикроновыми купюрами. Но вот и она. Я увидал ее краем глаза, когда она зашагала в людском потоке, катившемся по тротуару к площади Норрмальмсторг.

Я незаметно пошел следом, не хотел встретиться с ней лицом к лицу посреди улицы. Да и не плохо бы выяснить, где она живет, где в случае чего можно ее отыскать. На этот раз номер с фальшивым телефоном у нее не пройдет.

Она шла вниз по Хамнгатан. Мимо бледно–розового, цвета брусники с молоком, здания Почтово–кредитного банка — хвастливый фасад государственного учреждения изрядно потеснил Сагеровский дом. На углу я в нарушение всех правил перебежал дорогу на красный свет — не терять же ее из виду! Я почти бегом пробежал по слякоти вдоль огромных витрин «Скумана», пересек Норрмальмсторг всего в нескольких метрах от нее у Оранжереи. Дальше у остановки возле «Дитцингера» я чуть не налетел на красно–белый шестьдесят второй, шофер резко затормозил. Я не знаю, что он сказал — сквозь стекло не услышишь,— но это наверняка было не пожелание счастливого Рождества. Она скрылась в пассаже Ярла Биргера, я последовал за ней.

Когда–то давно здесь стояли маленькие аппараты — вроде телевизоров, только гораздо примитивнее. Бросишь в прорезь двадцать пять эре, и ящичек услужливо демонстрирует коротенький фильм, скажем, «Что увидел слуга». Облаченный во фрак усатый господин с брюшком наблюдал в замочную скважину, как раздевается его хозяйка,— викторианское зрелище, которое, разумеется, обрывалось на самом интересном месте. Теперь аппаратов не было и в помине, кругом пестрели изысканные модные лавочки и дорогие магазины.

Черная норковая шуба пересекла Биргер–Ярлсгатан и на перекрестке у почты свернула на Риддаргатан. Я незаметно шел за нею в сторону «Клиппотеки», большого салона–парикмахерской. Там расширили объем услуг. В одной из витрин виднелся щит с надписью «Cafe au lait[62]. Булочки». Французская и шведская культура протягивали друг другу руки в декабрьской мгле. И мне вспомнился анонс порнографического кинотеатра на Сёдере, который я как–то читал. После перечня главных аттракционов вроде «1 м. и 2 ж.» и прочих экзотических увеселений сообщалось, что для желающих подкрепиться всегда в продаже вкусный кофе. Кофе и булочки. Пятидесятипроцентная скидка для пенсионеров дела не портила. Правда, напротив, в «Стурекаттен», булочки были гораздо вкуснее. Интересно, между прочим, почему этот старинный дом XVIII века избежал сноса? Точно островок, привет из другой эпохи, стоял он на взгорке. Промахнулись градостроители.

Она остановилась, посмотрела по сторонам. Я нагнулся, сделал вид, будто завязываю шнурок. Она пошла дальше и исчезла за углом. Я бросился вдогонку, поскользнулся, выбежал на безлюдную дорожку, уходящую в такой же безлюдный двор между желтым зданием Королевской семинарии и угловым домом на Риддаргатан. Она будто с ветром улетела, растаяла как дым.

Я вошел во двор. И все понял. Слева, за высокой стальной решеткой, был сквер: деревья, кусты, качели, высокая ледяная горка. Малыши в ярких комбинезон–чиках из синтетики копошились в замерзшей песочнице. А за сквером стоял дом футуристической архитектуры: его лестничные клетки выступали над плоскостью фасада.

И тут я опять увидел ее. Она как раз вошла в дальний подъезд, я помчался туда и вбежал в дверь в ту самую минуту, когда лифт поехал вверх. Справа была лестница, и я тоже рванул вверх по серым бетонным ступенькам, глядя в большие стеклянные окна на сквер.

Лифт остановился на последнем этаже. Запыхавшись, я наконец очутился на площадке перед двумя коричневыми дверьми. Но ни на одной из них фамилия Бергман не значилась. Латунная табличка над первой почтовой щелью вычурной вязью сообщала: «Шёгрен»; над второй прямыми решительными буквами было написано: «Муберг». Помедлив, я позвонил к Шёгренам. Но там никого не было.

У Мубергов дело пошло успешнее. Послышались шаги, ручка повернулась, дверь отворили. На пороге стояла женщина в черном. Шубу она сняла. В глазах читался вопрос.

— Да?

— Мы с вами встречались. Мое имя Хуман. А вы — подруга Астрид Моллер. Вы заходили ко мне...

— Что за вздор,— резко перебила она.— Я впервые вас вижу, и, если вы сию минуту не уйдете, я вызову полицию.

И она захлопнула дверь у меня перед носом.

ГЛАВА XXI

Собственно, только в этот миг, у запертой двери в доме на Риддаргатан, я осознал, насколько серьезно мое положение, в какой скверный переплет я угодил. Нашел я свою соломинку, ухватился за нее, но она тут же и выскользнула из рук, исчезла. Ведь совершенно ясно, что эта женщина будет все отрицать. Никогда она меня не видела, никогда не слыхала ни о Грете Бергман, ни об Астрид Моллер. Я знал, что она лжет, и понял, что она связана либо с мафией, либо с кругами, близкими к убитому диктатору. Но никто мне не поверит.

Так что же теперь делать? Сидеть дома и ждать, кто явится первым — мафия, приятель Джейн из женевской гостиницы или бровастый и борец с лыжной трассы в Альпах? Если это вообще не одна шайка. При большом везении первой приедет полиция.

Лифт медленно скользил вниз. Как в воду опущенный я вышел на улицу, свернул за угол и на метро поехал в Старый город.

И книгу не купил, подумал я, отперев магазин и убрав табличку «Сейчас вернусь». Грета Бергман прекратила свое существование, а мои планы изучить последствия и цену Французской революции кончились ничем. Лучше бы я остался дома. Может, продал бы хоть что–нибудь. Деньги–то нужны. Разъезды обошлись мне недешево, к тому же я был вынужден выслать деньги и озадаченному гостиничному администратору, и мнительному прокатчику лыж. Он безбожно содрал и за лыжи и за экипировку. Я даже не предполагал, что эти причиндалы стоят такую прорву денег. Впрочем, это укрепило меня в оценке спортивных радостей. С удовольствием посмотрю при случае по телевизору скоростной спуск или теннис, но сам предпочту держаться подальше. Долгая прогулка куда полезней.

— Заприте дверь,— сказал по–английский тихий голос.

Я круто повернулся. В глубине магазина, в углу, который выходил во двор, сидел в большом барочном кресле человек. Тот самый, с лыжной трассы, который в «Одеоне» в Нью–Йорке спрашивал о Карлосе.

— С какой стати? Зачем это?

Я разозлился. Здорово разозлился, прямо рассвирепел. Все, что случилось со мной в последнее время, все, что мне довелось пережить, вдруг вскипело в душе и выплеснулось именно в ту минуту, когда я очутился лицом к лицу с одним из тех, кто был всему этому виной. За мной охотились, меня травили, как дикого зверя. Подозревали в убийствах и кражах. И все по его милости. Может, Астрид тоже убил он? Я схватил с бюро высокий и увесистый серебряный подсвечник и шагнул к нему.

— Затем, что я велю.— Его голос хлестнул как удар бича, в руке блеснул пистолет.— Сядьте.

Я немного остыл, поставил подсвечник и придвинул себе стул.

— Давайте обсудим все разумно, как взрослые люди,— сказал он, протягивая мне пачку сигарет.

Я покачал головой, он пожал плечами, достал сигарету и закурил, щелкнув длинненькой золотой зажигалкой. Но пистолет из рук не выпустил, по–прежнему держал меня под прицелом.

— Вы, наверно, хотите знать, в чем дело? — спокойно проговорил он.— Могу рассказать. Вы приезжаете в Нью–Йорк, знакомитесь с красивой женщиной. Она сообщает вам некую информацию, после чего вы уезжаете домой. Так?

Я кивнул. Отпираться бессмысленно. Все это он уже знал.

— Затем вам удается разгадать, о чем идет речь, вы отправляетесь в Женеву и наводите справки о секретном счете Гонсалеса. А дальше стоп. Без посторонней помощи вы до счета не доберетесь. Директору банка надо представить кой–какие бумаги, которые убедят его, что вы имеете право на эти миллионы. Доверенность, например. А ее вам взять негде.

Я молчал. Что тут скажешь? Пока он был в общем прав.

— Зато мы можем ее достать. Вдова генерала жива. У нас есть доступ к его документам, к его личным бланкам. Есть и чистые бланки с его подписью. Ну а попросту говоря, вы знаете местонахождение и номер счета, мы же, имея соответствующие данные, можем его диспонировать.

— Взаимовыручка, так, что ли?

— Совершенно верно,— улыбнулся он.— Именно это я и имею в виду. Какая вам выгода от ваших знаний? Никакой, даже наоборот. За вами ведь не только мы гоняемся. Кстати, одного мы убрали. Иначе вы бы не сидели сейчас здесь.

— Это вы о гостинице в Женеве?

— Возможно. Мы хотим предложить вам сделку. Соглашение. Если мы получим от вас нужную информацию и сможем закрыть женевский счет, то выплатим вам десять процентов.

— Десять процентов... — протянул я, стремясь выиграть время. Но он понял меня превратно.

— Тогда пятнадцать. Это около семидесяти пяти миллионов долларов. Подумайте сами. Вы сможете бросить свой здешний хлам.— Он пренебрежительно огляделся.— Купите дом в Испании, в Вест–Индии. И до конца дней можно сидеть сложа руки, жить в свое удовольствие.

— А если я не захочу?

— Боюсь, у вас нет альтернативы. Вернее, есть, конечно, только, по–моему, о ней даже говорить не стоит. Зачем она вам?

Он поднял пистолет, навел на меня. Метил прямо в голову, с нескольких метров. Потом опустил его. Улыбнулся.

— Не надо так пугаться. Я пытаюсь вам помочь, и только. Смотрите на дело практически. Вы же одним махом, палец о палец не ударив, становитесь самым богатым человеком в Швеции. Ну а в противном случае вас схватят те, другие, и будут пытать, пока вы все не выложите. И вся недолга. Ша. Конец.

— А какие у меня гарантии, что вы не поступите точно так же? Если я скажу вам номер, для чего вам выкладывать семьдесят пять миллионов? По–моему, люди вроде вас благотворительностью не занимаются. Всего несколько дней назад в Альпах вы хотели столкнуть меня в пропасть.

— Не глупите,— коротко бросил он.— Убийства — штука сложная, а в этой истории их уже было чересчур много. Лишние проблемы нам без надобности. Мы хотим заключить сделку. А вы получите много денег и сможете спокойно исчезнуть. Смените имя, внешность. Сделаете небольшую пластическую операцию. Немножко усилий — и никто вас не узнает. А это вам необходимо в любом случае. Мафия не оставит вас в покое, голову даю на отсечение. Если деньги — наши деньги — не достанутся нам, их заберут они. И тогда я твердо могу гарантировать...— Он помолчал.— Ни доллара, ни цента вы не получите. Даже цветочка на могилку не будет.

Он наклонился вперед, из–под сросшихся бровей буравя меня колючими черными глазами.

— Вы не вполне отдаете себе отчет, насколько все серьезно. Деньги принадлежат нам. И пойдут они на то, чтоб вышвырнуть вон революционеров. Нам необходимо оружие, необходимо снаряжение. Американцы нас не поддерживают. Для них главное — наладить отношения с этим сбродом и сохранить свои базы.

— Стало быть, женевские деньги пойдут у вас на то, чтобы вернуть власть? На гражданскую войну и контрреволюцию?

— Вот именно. На контрреволюцию. Именно так мы и намерены поступить. Снова взять власть в свои руки.— Он кивнул, словно в подтверждение торжественного обета.

Неожиданно в дверь постучали: она, оказывается, захлопнулась. Так бывает иной раз, когда я спешу,— захлопнется, и открыть потом можно только изнутри.

Я выглянул наружу. У магазина, перекрыв улицу, остановился черно–белый полицейский автомобиль. Во ете двери ждали двое полицейских в мундирах и какой–то человек в штатском.

— Черный ход есть? — нервозно спросил он.

— Там. — Я кивнул в сторону конторы.— В соседней комнате.

Он вскочил, по–прежнему держа меня на прицеле, прошел вдоль стены и исчез за индийской шалью, которая заменяет мне штору.

Я побежал к двери, поднял собачку, открыл.

— Скорее во двор,— выпалил я им навстречу. — Он ушел через черный ход.

— Нам нужен Юхан Кристиан Хуман,— сказал штатский.— Антиквар Хуман. Это вы?

— Разумеется, я. Но поспешите. Иначе вам его не догнать.

Полицейские переглянулись. Но во двор не побежали — им было невдомек, о чем речь. И неудивительно. Задание у них было простое: задержать антиквара Ху–мана по подозрению в убийстве. И всё. А что антиквар городит про каких–то там типов, удравших через черный ход, их не касается.

— Вы арестованы по обвинению в убийстве мисс Астрид Моллер. Прошу вас следовать за мной.

Из огня да в полымя, с отчаянием подумал я. Хотя нет. Наоборот. Они явились очень вовремя. Как знать, что случилось бы, откажись я от сотрудничества. На ум пришел рассказ комиссара Свенссона о перебитых коленях и отрубленных пальцах. Я ни секунды не сомневался, что на самом деле они бы не уступили мне ни гроша. Отправили бы на корм рыбам, и кончен бал. А все бы решили, что я скрылся, поскольку виновен в убийстве Астрид. Да и мнимый полицейский в гостинице тоже, поди, на моей совести.

— А как же Клео?

— Клео? — Агент в штатском удивленно посмотрел на меня.— Это ваш ребенок?

— Нет, но вроде того. Это моя кошка. Сиамская кошка.

Через полчаса мы уже входили в стеклянный подъезд полицейского управления на Кунгсхольмене. Клео была отдана в надежные руки Эллен Андерссон на Чёпмангатан, 11. Почтенная дама разразилась целой лавиной удивленных вопросов, увидав меня и Клео под конвоем двух полицейских. Они решили не рисковать. Но я ее успокоил: дескать, надо помочь комиссару Асилунду в одном деле. Полицейские переглянулись, но Эллен все поняла. Она привыкла к моим отлучкам. А Клео, как всегда, проявила вероломство. Блюдечко сливок и жирная сардинка на десерт заставили ее забыть обо всем на свете.

Калле Асплунд был в кабинете не один. На кожаном диване сидели двое мужчин, которых я раньше не видел. И Калле Асплунд говорил с ними по–английски.

— Ну что ж, мистер Хуман. Знакомьтесь: комиссар Арлингтон из Нью–Йорка. А это мистер Андерсон, Джим Андерсон из Вашингтона.

Я кивнул в знак приветствия, сел на стул у стола Калле Асплунда.

— Ты можешь мне объяснить, что это за ерунда? — сказал я, глядя на Калле.— Ты же прекрасно знаешь, что я не убивал Астрид Моллер.

Он посмотрел на меня без всякого выражения и развел руками: ничего, мол, не поделаешь.

— Would you mind speaking English?[63] — бросил комиссар Арлингтон.

— Конечно нет. Хотя не понимаю, зачем это нужно.— Я все больше взвинчивался. — Я шведский гражданин, и мы находимся в Швеции. По какому такому закону надо говорить по–английски, когда тебя задерживают? Притом задерживают совершенно незаслуженно. Я не убивал Астрид Моллер. Я вообще никого не убивал.

Американцы переглянулись. Калле Асплунд, кашлянув, смотрел в окно. Вид у него был очень смущенный.

— Я хорошо вас понимаю, мистер Хуман,— сказал тот, что из Вашингтона.— Но, вполне возможно, речь пойдет о вашей выдаче. Так что удобнее будет побеседовать по–английски, если вы не против.

— О выдаче? — Я посмотрел на Калле Асплунда. Меня выдадут американцам? Суровые, жестокие нью–йоркские детективы будут меня допрашивать? Я предстану перед американским судом? А ведь там есть смертная казнь! Я побоялся додумать эту мысль до конца.

— Ты, конечно, имеешь право пригласить адвоката,— быстро сказал Калле.— И не обязан отвечать, пока не поговоришь с юристом. Звони на выбор любому, кто может заняться твоим делом.

— Нет за мной никакого дела! — вскипел я.--Пока, во всяком случае. И не нуждаюсь я в адвокатах, чтоб сказать этим типам пару ласковых.— Я повернулся к американцам.— Не знаю, что вы там себе думаете, только я совершенно ни в чем не виноват и полностью отметаю ваши обвинения. В Нью–Йорк я ездил на уик–энд, просто сменить обстановку. В «Уолдорфе», в баре, познакомился с красивой женщиной. Мы вместе поужинали, а потом я остался у нее на ночь. Утром мы пошли на блошиный рынок. Она купила там стеклянный кубок и попросила меня захватить его в Стокгольм, чтобы оценить. Еще я получил от нее кассету, за которой ко мне должна была зайти ее подруга.

— Ну а Женева? Там–то вы что делали?

— Я поехал туда наудачу, понимая, что попал под подозрение. Мне стало известно, что, по мнению полиции, Астрид Моллер и ее друг пытались присвоить банковский счет некоего свергнутого диктатора. Вот я и подумал, что, если раздобуду этот счет и сообщу о нем полиции, моя невиновность будет полностью доказана.

Американцы молчали, пристально глядя на меня.

— Понятно,— сказал комиссар Арлингтон.— Ну и как, раздобыли?

Я кивнул.

— Я знаю номер счета и сколько на нем денег. Пятьсот миллионов долларов.

Они остолбенели.

— Пятьсот миллионов,— повторил Арлингтон.— That’s a hell of a lot of money[64].

— Все это вам сообщила Астрид Моллер? — На сей раз вопрос задал Джим Андерсон.

— Нет, увы. Я сам догадался.

— Каким же образом?

— В общем, идею мне подала кошка.

— Кошка?

Калле Асплунд покачал головой, в глазах Джима Андерсона мелькнуло удивление.

— Да–да, моя кошка, — сердито выпалил я, понимая, насколько неправдоподобно это звучит, и мой рассказ про ценник на донышке кубка Нерона и про этикетку на кошачьих консервах обстановку, конечно, не разрядил. Равно как и сообщение о том, что название банка я установил путем перевода с английского на французский.

— Значит, вы утверждаете, что ценник и словарь вывели вас на секретный счет в Женеве, на пятьсот миллионов долларов?

— Совершенно верно. Так оно и было.

— А эта пленка с рождественскими песнями. Куда она девалась?

— Ее забрала Грета Бергман. Как и говорила Астрид.

— Где же эта дама теперь?

— Не знаю,— помолчав, вздохнул я.

Расскажи я о том, как увидел ее в «НК», пошел следом и как она захлопнула дверь у меня перед носом,— только масла в огонь подолью. Стоит ли вообще упоминать об этом, когда начнется серьезный допрос? — думал я. Раз уж она передо мной разыграла полнейшее непонимание, то какой ей резон вести себя иначе перед американской полицией? Да никакого.

— Стало быть, и пленка тю–тю, и Греты Бергман след простыл? Ну–ну. А еще что–нибудь интересненькое в Женеве было?

— Нет,— ответил я, хотя и не сразу.— Ничего особенного не было.

— Понимаю. Каждый судит со своей колокольни. Но ведь вы, кажется, были замешаны в перестрелке в гостинице «Отель де виль»? И удрали через окно по пожарной лестнице, не уплатив по счету, а?

— Я не стрелял. Какие–то люди ворвались в номер, где мы сидели. И я счел за благо исчезнуть.

— Понятно. Я бы на вашем месте поступил точно так же. Только вот вы забыли одну вещь,— сказал Джим Андерсон.

— Забыл? — Я вопросительно посмотрел на него.

— Ваш пистолет. — Доброжелательность как ветром сдуло. В голосе звучала сталь, глаза блеснули холодом.— Швейцарская полиция обнаружила в номере оружие. А поскольку в этой истории оказался замешан один из наших... клиентов, скажем так, они связались с нами. И, как выяснилось, не зря.— Он умолк.

— Вот как...— недоуменно пробормотал я.

— Из этого пистолета была убита Астрид Моллер.

Тут я вспомнил. Пистолет на телевизоре. Роджер Ли

хитростью заставил меня взять его в руки, чтобы на нем остались отпечатки моих пальцев. Я прикусил губу. От него это не укрылось.

— Я прекрасно понимаю, как это для вас неприятно, мистер Хуман. Может, лучше расскажете нам все от начала до конца?

— Пистолет не мой,— тихо сказал я.— И я не убивал ее.

— Нет? В таком случае скажу только, что мы сравнили отпечатки пальцев. Они совпадают с вашими. Вы находились в Нью–Йорке, когда была убита Астрид Моллер. Вы — последний, с кем ее видели. Дама, которая живет этажом ниже, говорила с вами незадолго до того, как мисс Моллер умерла. А теперь у нас в руках орудие убийства, с вашими «пальчиками». Спета ваша песенка, мистер Хуман. Увы.

Но на лице у Джима Андерсона сожаления не читалось. Отнюдь.

ГЛАВА XXII

— Послушайте,— в смятении сказал я.— Все это — огромное недоразумение. Я ни в чем не виноват.

— Да ну?

— Неужели вы не понимаете, что все это — интрига, цель которой — свалить на меня вину за то, чего я не совершал? Я расскажу все подробно, и вы со мной согласитесь.

Медленно и детально я изложил всю историю, шаг за шагом, эпизод за эпизодом. Рассказал про Нью–Йорк. Про то, как Астрид решила, что в ее квартире устроили обыск. Как я пытался найти Грету Бергман и как она в итоге появилась, чтобы опять исчезнуть. Как я сумел соединить шифровку с пленки и записку на донышке кубка и поехал в Женеву. Как угодил на лыжной трассе в лапы преследователей, удрал от них, а в номере у Джейн встретился с Роджером Ли. Когда я рассказал про пистолет и про то, как он хитростью заставил меня взять оружие в руки, чтобы на нем остались отпечатки моих пальцев, американцы с улыбкой переглянулись.

И закончил свою длинную речь, но их, похоже, не убедил.

— Интересно,— сказал Джим Андерсон.— Очень интересно. Но вы ведь не станете требовать, чтоб мы этому поверили? Астрид Моллер дает вам пленку с информацией о пятистах миллионах долларов и стеклян^ ный кубок, который принадлежал императору Нерону и стоит чуть ли не миллион! Ну сами подумайте! Вы, значит, серьезно хотите внушить нам, что такая прожженная особа, как Астрид, преподнесет вот это все случайному знакомцу из бара на тарелочке с голубой каемочкой, а когда он соберется восвояси, еще и платочком ему на прощание помашет? Впрочем, басня про пистолет в Женеве придумана классно. Раньше я такого не слыхал. Но когда–никогда всё случается в первый раз.— Он захохотал.

— Что ж, мистер Асплунд,— сказал комиссар Арлингтон.— Боюсь, дальше мы сегодня не продвинемся. Предлагаю начать официальное разбирательство завтра. Сейчас мы поедем в посольство, обсудим формальности с выдачей. При всем уважении к вам и вашим коллегам мне кажется, что мы у себя в Нью–Йорке, быть может к несчастью, имеем побольше опыта в обращении с подобными типа*ми. Тут и мафия замешана, и генералова шайка.

— Сами знаете, для Вашингтона это больной вопрос,— добавил Джим Андерсон,— Убийства, хищения и обман с выходом на большую политику. Н-да, черт побери, чем только не приходится заниматься. Ну, пока. До завтра.

Они встали, за руку попрощались с Калле Асплундом. А меня даже взглядом не удостоили.

На пороге Джим Андерсон еще раз обернулся.

— Наверно, мы сумеем достичь договоренности. Если нам будет передано чистосердечное подробное признание, можете оставить Хумана себе. Для нас главное — установить точное местонахождение денег и переправить эту информацию их нынешнему правительству. Учитывая наши интересы в том регионе, вы, разумеется, понимаете, что проблемы носят политический характер и есть только один способ разрешить их — конкретными делами доказать, что мы поддерживаем новый режим. На Хумана, как такового, нам начхать. Можете засадить его за решетку здесь, не обременяя американских налогоплательщиков. Обдумайте мои слова, Goodbye.

Ах ты, боже мой! — Калле Асплунд е вымученной улыбкой вновь уселся за письменный стол. Он достал ( вою коротенькую трубку, вытащил щепоть буровато желтых табачных волокон и стал набивать ими прокуренную до черноты головку, медленно, методично. Словно хотел сосредоточиться на этом занятии, чтоб не смотреть мне в глаза.

— Так какое твое мнение? — тихо спросил я.

— Н-да... что тут скажешь? Теперь все это не в моей власти.

Он чиркнул спичкой. Вспыхнул огонек, резко запахло серой, и сразу же комнату наполнил едкий табачный смрад: из трубки вырвалось серо–желтое облако дыма. В иной ситуации я бы встал и открыл окно, но сейчас мне было не до этого. Дым? Ну и пусть, какая разница.

— Слишком многое свидетельствует против тебя,—сказал он, помолчав, и посмотрел на меня.—Хуже всего, конечно, отпечатки пальцев. Прочие вещи еще можно так–сяк уладить, но по трем пунктам факты остаются фактами. И с точки зрения полиции они очень весомы.

— Ты имеешь в виду, что я был в Нью–Йорке, когда ее убили?

— Совершенно верно. Ты находился в городе. И был последним, с кем ее видели. А в женевской гостинице было найдено орудие убийства. С твоими отпечатками пальцев. Вдобавок у тебя нет алиби на момент убийства.

— Для высылки этого достаточно?

— Какая уж тут высылка. Выдача — вот как это называется. Если, конечно, наши согласятся. Ведь такая процедура предусматривает, что разбирательство по твоему делу и суд состоятся в Нью–Йорке. А у них там, увы, все не так, как у нас. Я не хочу сказать, что суды там продажные или тебе не дадут нанять хороших адвокатов. Просто, если можно так выразиться, у них совсем другой стиль работы. И приговоры гораздо суровее.— Калле замолчал.— А во–вторых,— он взглянул на меня,— история с Гретой Бергман.

— Да?

— Ты говорил, что разыскивал ее. Даже побывал У Греты Бергман, которая живет на Эстерлонггатан.

— Правильно. Говорил. В доказательство того, что я действительно старался найти ее. Что она была, еще прежде чем мнимая Грета явилась за пленкой и исчезла.

— Мы с ней побеседовали. С твоей Гретой, которая живет на Эстерлонггатан.

— И что же?

Он покачал головой.

— Она все отрицает: мол, и к ней ты не заходил, и вообще, она никогда тебя не видала.

— Не может быть. Она ведь сама открыла мне. Вышла на мой звонок. Хотя...— Я осекся.

— Что «хотя»? — Калле устало посмотрел на меня.

— Она была не вполне трезвая. От нее пахло алкоголем, а на столе я заметил бутылку джина. Наверно, потому она и забыла.

Он вздохнул.

— Да–а... Вот прижмет тебя нью–йоркская полиция, так им эти твои «забыла» да «подшофе» просто подарок. Я–то, допустим, тебе поверю, но ты же сам слышишь, как это все неубедительно.

В селекторе зашуршало.

— Калле,— раздался голос секретарши.— Тебя Свенссон спрашивал. Они зашли в тупик и хотят с тобой посоветоваться.

— Он что, на проводе?

— Нет, сидит у себя в кабинете. Их там несколько человек, и он спрашивал, не можешь ли ты зайти. Минут на десять, максимум.

— Ладно,— буркнул Калле, вставая.— Иду. А ты подожди пока здесь.— С этими словами он направился к двери.— Я быстро.

Не волнуйся, подумал я. Не удеру. Куда бежать–то? Ну вот, упрячут меня теперь в крохотную тесную камеру и начнут без конца допрашивать. А потом я опять полечу в Нью–Йорк. Только на этот раз не один. Под конвоем двух здоровенных полицейских. Одна надежда, что на время полета хоть наручники с меня снимут. Я же не стану выпрыгивать из самолета где–нибудь над Гренландией, с километровой высоты. Ну что, что я могу сделать? Джейн Фрайден — куда она подевалась? Ведь могла бы засвидетельствовать, что этот Ли сунул пистолет мне в руки. Она же видела, как все произошло, и на лыжной трассе мы тоже были вместе. Джейн может рассказать о вертолетах и «скорых». Только зачем ей это? Рыльце у нее в пушку не меньше, чем у других.

И, дав показания в мою пользу, она, пожалуй, подпишет себе смертный приговор. Я не питал иллюзий относительно участи тех, кто нарушает законы мафии. Если она. конечно, работает на них. Возможно, она из Генераловой шайки. Куда ни кинь — все клин. Потому Грета Бергман и захлопнула дверь у меня перед носом. Того же поля ягода. И сколько бы Калле Асплунд на нее ни жал, она не заговорит, не расскажет, как получила от меня кассету Астрид.

Я встал, подошел к окну, посмотрел вниз на улицу. Декабрьские сумерки ползли по крышам. Бледное солнце опускалось за горизонт в той стороне, где виднелся мост Транебергсбру. В окнах напротив вспыхнул свет, над мостовой висели гирлянды с вифлеемскими звездами. Отпраздную ли я Рождество, как обычно, или буду сидеть где–нибудь за решеткой в переполненной нью–йоркской тюрьме, среди омерзительнейших подонков — убийц, воров, насильников, торговцев наркотиками? Я читал про тамошние тюрьмы, что сидеть там куда опаснее, чем ходить по городским улицам. И я отнюдь не горел желанием приобретать такой опыт. Но что делать? Похоже, капкан захлопнулся. Я под замком в полиции. Почти что арестован.

Стоп. Под замком? Калле вышел, а дверь открыта. Он не запирал ее на ключ. Значит, у меня еще есть шанс. Последний — пока не поздно. Кстати, где–то у Калле в столе, по–моему, лежит служебный пистолет. «Вальтер». Однажды он мне его показывал. И сетовал, что калибр маловат, потому и действенность не ахти. Он, понятно, не имел привычки стрелять в людей, но коллеги жаловались. Им нужно более эффективное оружие, которое птиц на лету останавливает, сразу действует как шок. А из этой пукалки надо раз пять выстрелить — иначе никакого толку. Да еще не дай бог убьешь кого–нибудь, всадишь пулю в жизненно важный орган. И Калле опять запер ящик.

Я обошел вокруг стола, осмотрел его. Несколько ящиков были выдвинуты. В одном замке торчала связка ключей. Я быстро, один за другим, выдвинул ящики. Перерыл пачки писем и документов. Обнаружил несколько пакетов этого ужасного табаку. Коробочки со скрепками и резинками. Множество карандашей. Блокноты и бланки. А в самом нижнем ящике справа, в глубине лежала плоская кобура со служебным пистолетом Калле. Я достал оружие, взвесил в ладони. Магазин был полон. Кобуру н оставил на месте, ящики задвинул н с пистолетом во внутреннем кармане вышел из кабинета. попрощался с секретаршей, которая с улыбкой кивнула мне из–за своей большой пишущей машинки. Мы с Маргаретои Сундгрен давно знаем друг друга. Не близко, конечно, но я много раз бывал в кабинете у Калле Ас и лунда, и много раз она соединяла нас по телефону. Судя по всему, Калле не сказал ей, что его старого друга и соперника арестовали за убийство. Меня это порадовало.

В коридоре я нажал на кнопку лифта, но безуспешно. Лифт не шел, а искать лестницу я не рискнул. И ведь рано или поздно появится Калле. Не дай бог, на лифте приедет!

Наконец–то. Вспыхнул зеленый сигнал, и дверь мягко открылась. Пока мне везет — кабина была пуста. Вахтер у входа даже не взглянул на меня толком, он читал «Афтонбладет». А на улице я как раз успел перехватить такси, высадившее двух дам преклонного возраста, с пластиковыми сумками универмага «Олене».

Выстрел вслепую, думал я, откинувшись на мягкую спинку сиденья, когда машина влилась в поток уличного движения. Поездка в Женеву тоже была выстрелом вслепую. На этот раз я не так уж верил в успех, однако выбора у меня не было.

На углу Биргер–Ярлсгатан и Риддаргатан я отпустил такси и зашагал той же дорогой, что и несколько часов назад. Пересек улицу возле «Стурекаттен», прошел между домами во двор, к подъезду в дальнем углу.

Из открывшейся двери высыпали ребятишки, засуетились под ногами, веселые, бойкие. Теляток из яслей выпустили на выгон. Погулять среди ледяных горок и качелей.

Но вот и дверь с табличкой «Муберг». Я понятия не имел, что стану делать и что может случиться. Знал только, что это мой единственный шанс. Встретиться с Гретой Бергман, тряхануть ее как следует, чтоб дала показания в мою пользу. Отобрать пленку с рождественскими песнями. Это в корне все изменит, подтвердит, что я не врал, что я не убийца.

Три длинных звонка — дверь приоткрылась, совсем чуть–чуть. Я быстро сунул в щель ногу, распахнул створку. Передо мной стояла она. Поначалу рассерженная и удивленная, узнав меня, она испугалась.

— Где кассета?

Какая еще кассета?

— Не валяй дурака,— прицыкнул я.

На меня смотрели холодные черные глаза. И опять я поразился, до чего она похожа на хищную птицу. Тонкий нос с горбинкой, жесткие черные глаза под черными крыльями бровей. Волосы короткие, словно гладкий шлем.

Она пожала плечами.

— Ладно, заходи.— Она кивком показала на гостиную.

— Дамы вперед,— съязвил я.

Я не доверял ей — вдруг схватит что–нибудь у меня за спиной.

Она первая вошла в комнату, села в большое кресло у балкона. Мебель изящная, похоже, из магазина «Свенскт Тенн», но ведь в их среде деньги не проблема. Когда человек связан с мафией и с гангстерами, ясное дело, с той и с другой стороны ему кое–что перепадает. Да и сыграв Грету Бергман, она определенно не осталась внакладе.

— А теперь слушай меня,— сказал я и сел напротив.— Я понимаю, ко всей этой истории ты имеешь весьма косвенное отношение, тебе просто велели зайти ко мне и прозондировать, что мне известно насчет Астрид и вообще. Я же с ходу клюнул: прямо чуть ли не в дверях назвал тебя Гретой Бергман. А тебе только того и надо было. Потом я всучил тебе кассету, и ты, довольная собой, исчезла. Верно? Так было дело?

Она кивнула. По лицу ее скользнула легкая улыбка. Интересно, что тут смешного? — горько подумал я. Что с ее помощью меня загнали в угол, откуда фактически было только два выхода — пожизненная тюрьма или смертная казнь?

— Ситуация хуже некуда: меня подозревают в убийстве Астрид. Ты одна в состоянии мне помочь. Ведь полиция вообще не верит, что ты есть на свете. Считают, что я все выдумал.

— Куришь?

Я покачал головой.

— Жаль. Это дает время подумать.— Она наклонилась вперед, открыла серебряную коробочку на столе, достала сигарету, но не закурила, а, глядя на меня, вертела ее в руке.— Если я помогу тебе, каков будет мой... так сказать, гонорар?

Я улыбнулся. Ну, дальше ехать некуда, мелькнуло в голове. У них одно ценится: деньги. За деньги все сделают. И убийство совершат, и свидетелями выступят, чтоб от тюрьмы спасти.

— К примеру, номер женевского счета. Устраивает?

— Более чем.— Она закурила, глядя на меня сквозь дым,— Только вот можно ли на тебя положиться? Откуда я знаю, вдруг ты назовешь не тот банк и не тот код?

— Да плевать мне на этот ваш счет,— устало сказал я.— Вы убиваете и преследуете людей, лишь бы деньги заграбастать, а для меня они ничего не значат. Даже будь у меня возможность пойти прямиком в банк и на тачке вывезти эти ваши золотые горы, я бы пальцем не пошевелил. Я хочу спокойно жить, и все. Во всяких там грязных деньгах я не нуждаюсь. Неужели непонятно?

— Почему? — помолчав, сказала она. — Я тебя понимаю. Но мои друзья едва ли поймут.

— А разве обязательно посвящать их в наш уговор?

— По–твоему, мне следует забрать все себе? — Она кисло улыбнулась.

— Вот именно. Не все ли равно, кто возьмет эти деньги.

Я встал, намереваясь сесть рядом, убедить ее. И тут сзади послышался легкий шорох. Словно кто–то крадучись пробежал по мягкому ковру. Я не успел обернуться, на голову обрушился удар, мир перед глазами взорвался вихрем ослепительно белых искр, а в следующий миг настала кромешная тьма.

ГЛАВА XXIII

Первое, что я увидел, когда открыл глаза, была ножка стола. И пара черных уличных башмаков. Где я? Что произошло? Я лежал ничком на полу, щекой на ковре, голова страшно болела. Потом я вспомнил. Грета Бергман. Кабинет Калле. Обвинения. Крадущиеся шаги.

Башмаки придвинулись ближе, один пнул меня в бок, перевернул на спину. И я увидел знакомое лицо. Роджер Ли.

— С добрым утречком,— ухмыльнулся он, и ухмылка его ничего хорошего не предвещала.— Мне показалось, ты дошел до белого каления. Я хоть и не понимаю по–шведски, но тебе явно надо было остыть.

Я с трудом приподнялся. Постоял немного на четвереньках, собираясь с мыслями. Потом кое–как доковылял до кресла, упал на сиденье. У балкона по–прежнему сидела Грета Бергман, которая не пожелала стать на мою сторону, а Роджер Ли устроился напротив меня, на обитом цветастым кретоном диванчике.

— Ты, вероятно, понял, что настало время потолковать о делах,— сказал он уже без улыбки.— У меня есть предложение.

— Какое же? — Я осторожно ощупал болезненную шишку на затылке.— Кстати, как плечо? По словам полицейских, тогда в гостинице тебе здорово досталось.

— Полицейских? — Он замер.

— Если интересно, то в американском посольстве сидят сейчас двое чинов из Нью–Йорка, решают головоломку. И очень интересуются тобой. Видно, ты их давний клиент.

— Насчет меня не беспокойся,— сухо отрезал он.— Я отделался царапиной. Целились высоковато. И между прочим, в Швейцарии вовсе не преступление, если человек становится жертвой вооруженных бандитов, ворвавшихся в гостиничный номер с целью грабежа. Наоборот. Директор гостиницы был просто вне себя, руки ломал от отчаяния и оплатил лечение в больнице. В Штатах я бы непременно подал на гостиницу в суд, но там времени было мало. Я только–только успел «забыть» в номере твой пистолет. Тот самый, с хорошенькими «пальчиками». Скромная визитная карточка никогда не мешала, подумал я. Пусть все знают, какой гостенек побывал у Джейн. А оттого, что именно из этого пистолета была убита Астрид, хуже не будет.

Он хохотнул, и я почувствовал, как во мне закипает холодная ярость, но взял себя в руки. Сейчас это не к месту.

— Мы загнали тебя в угол. Конец, шансов никаких. Но можем и выручить. Новая жизнь, много денег.

— Не нужна мне новая жизнь. И деньги не нужны. Плевал я на них, пропади они пропадом. Я хочу только выкарабкаться из этой каши.

— Каким же это образом?

— Пусть кто–нибудь расскажет полиции, как все было на самом деле, сообщит им, что я невиновен.

— Ну что глупости говорить,— проворчал он. —Думаешь, я пойду к здешним фараонам, сяду на стул, выложу все как на духу, а они меня после этого выпустят да еще и ручку на прощание пожмут?

— Нет, не думаю. Но есть другие способы. Можно позвонить по телефону. Рассказать обо всем комиссару Асплунду. Он ведет расследование.

— И, по–твоему, он поверит? — Ли с издевкой взглянул на меня.— Незнакомый голос по телефону разом перевернет всю версию вверх ногами? Не говоря уже о суде. Так, мол, и так, нам нынче позвонили по телефону, сообщили, что Хуман ни в чем не виноват, вот мы и решили его отпустить.

Он захохотал и посмотрел на женщину у окна.

— Ну что ж. Пеняйте на себя. Я сяду за решетку, а деньги отправятся куда надо. К новому правительству. К народу, у которого они украдены. Пожалуй, так будет лучше всего.

— Отнюдь. Всё. Хватит с меня этой болтологии. Сейчас ты расскажешь то, что мне нужно. Быстро и без понуканий. Мороки и так уже было достаточно.

Из внутреннего кармана он вытащил пистолет и продолговатую черную штуковину — глушитель. Не спеша, обстоятельно навинтил ее на вороненый ствол.

— Очень удобное изобретение,— сказал он, наводя пистолет прямо на меня.— Никто ничего не услышит. Соседи не всполошатся, полиция не приедет.

— Если ты меня убьешь, то номера счета тебе не узнать. Я не намерен являться тебе призраком и рассказывать про деньги.

— А кто сказал, что мы тебя убьем,— усмехнулся он.— Зачем же так сразу. Мы это сделаем, как говорится, поэтапно. Начнем с ноги и выше. Перебитое колено — если перебить его с умом — ни один врач не восстановит.

Он поднял пистолет, прицелился мне в ноги. Указательный палец медленно обхватил спуск. Взгляд сосредоточенный; обе руки крепко сжимают оружие. Глухо хлопнул выстрел, пуля ударила в книжный шкаф за моей спиной. Прошла так близко, что задела штанину. По комнате поплыл запах пороха.

— Ну, что я говорил? Почти не слышно.

Зазвонил телефон. Он повернулся к женщине

в кресле, коротко скомандовал:

— Сними трубку! Скажи, что тебе некогда.

Вот он, мой шанс! И я им воспользовался: изо всех сил пнул ногой журнальный стол, который полетел прямо на Ли. От неожиданности он выронил пистолет.

Я выхватил из кармана служебное оружие Калле, направил на него.

— Перемена ролей, а?! Не говори «гоп!», пока не перепрыгнешь.

Я судорожно засмеялся. Он холодно посмотрел на меня.

— Руки вверх! — быстро приказал я.— И ты тоже. Положи трубку.

Она послушно замерла на пороге передней, где стоял телефон.

Я поднял Роджеров пистолет, сунул его в карман пиджака.

— Без глупостей. Лечь на ковер! Лицом вниз. А теперь я, с вашего разрешения, воспользуюсь телефоном.

Они распластались на ковре, лицом вниз, а я, ни на миг не выпуская их из поля зрения, прошел к телефону. Достал записную книжку с номером Калле.

— У комиссара Асплунда важное совещание,— ответила секретарша.— Беспокоить его никак нельзя.

— Это я. Юхан Хуман.

На том конце линии молчали, потом наконец послышалось:

— Но...

— Вот именно. Срочно соедините меня с ним, пожалуйста.

— Сейчас, сейчас,— заторопилась она.— Минуточку.

В трубке раздался голос Калле. Раньше я его таким никогда не слышал, но удивляться тут нечему.

— Какого черта! — рявкнул он.— Ты обманул мое доверие, смылся! Как по–твоему, что они подумают! Американцы приехали посмотреть, как мы тут в Швеции работаем, черт побери! Мало нам этого сволочного Берглинга. И если ты воображаешь, что тебе удастся улизнуть, ты очень и очень ошибаешься.

— Калле, хватит браниться,— терпеливо сказал я.— Ты не кипятись, только ведь себе хуже делаешь. У меня есть для тебя подарочек. И, кстати, спасибо за помощь.

— За какую еще помощь? — сердито буркнул он.

— За пистолет. Я позаимствовал твое служебное оружие.

В трубке воцарилось молчание. Затишье перед бурей, подумал я. Пока гром не грянул, пора перейти к делу.

— Если ты приедешь на Риддаргатан, дом один, на двери там табличка «Муберг», то познакомишься с Гретой Бергман. И она кое–что наверняка тебе расскажет. Да, прихвати с собой американских коллег. Для них тоже есть сюрприз. Тот малый из женевской гостиницы. С пистолетом, из которого была убита Астрид. Так сказать, розочка на подарочном торте.

— Мы сейчас же приедем. Будь осторожен.— Калле положил трубку.

Я вернулся в комнату, сел в кресло. Но рисковать мне было незачем, и я по–прежнему держал их на мушке, так чтоб шевельнуться не смели.

— Ну–ка, вытяните ручки вверх, подальше, подальше. Отлично. Ведь кто ж его знает, что там у вас в карманах да в декольте, верно? Мошенники вроде вас наверняка не один вариант продумали. Главное, без паники. Сейчас приедет полиция. А тебе, американец, предлагаю потолковать насчет «согласованного признания вины»[65]. Кажется, так это называется, когда ты капаешь на своих дружков, а в благодарность тебе снижают срок? Если останешься жив, само собой. Такие вещи не больно–то популярны.

Немного спустя в передней отворилась дверь. Но не входная. Я мельком увидел ванную комнату, потом дверь закрылась, и в гостиную вошел Джим Андерсон.

— Well done[66],—улыбнулся он мне.—Ба, Роджер Ли, собственной персоной! Неплохо для дилетанта — этакую акулу уложил!

Я ошеломленно смотрел на него. Заметив мое удивление, он опять улыбнулся.

— Арлингтон поехал в посольство, а я немного задержался в управлении. Надо было кой–куда позвонить. Я вышел прямо следом за вами, взял такси и тоже сюда. Странно мне показалось, что они вас отпустили. Ну а эта дамочка в панике не заперла дверь, вот я и спрятался здесь, посидел в туалете, послушал. Well done, Хуман. Теперь я получил полное представление об этой истории. Все недостающие фрагменты собрал. Да, вот еще что. Номер счета у вас?

Я облегченно кивнул. Словно гора с плеч свалилась. Все мои неурядицы разрешились, страшная опасность, день и ночь давившая на меня тяжким грузом, ушла в небытие. Андерсон своими ушами слышал, что говорил Роджер Ли. Теперь американская полиция знает, что я невиновен, что меня впутали в ужасную интригу, которая могла исковеркать всю мою оставшуюся жизнь. Я положил пистолет на стол, вытащил записную книжку.

— Благодарю, — сказал он, глядя на последнюю страницу, где была наклеена та этикетка. Потом взял пистолет.— Ну а сейчас я, к сожалению, должен исчезнуть, пока не явился Асплунд со своими людьми.— Он направил пистолет на меня.

— Как это исчезнуть?

— Все не впрок? Все как с гуся вода? Разве можно упустить полмиллиарда долларов? Банк мне известен. Это я по нашим документам смекнул.

— Ничего не понимаю.

— Да все вы понимаете. Увы, увы! Жаль, но другого выхода нет. Долго я ждал удобного случая, и вот он, кажется, подвернулся. По халатности своего приятеля Асплунда Хуман убегает из полиции. Отправляется на квартиру, где его поджидают сообщники. Вспыхивает ссора. Хуман убивает обоих, чтобы в одиночку распорядиться деньгами. А сообразив, что с минуты на минуту приедет полиция, кончает с собой.

Он рехнулся, подумал я, глядя в застывшие, стеклянные глаза Джима Андерсона. Вот он поднял руку с пистолетом, вот его указательный палец лег на курок.

Звонки в дверь. Энергичный стук.

— Откройте! Полиция!

Андерсон пожал плечами, вышел в переднюю. Открылась дверь, послышались голоса, и в комнату ворвались Калле Асплунд и двое полицейских с пистолетами на изготовку.

Калле Асплунд изумленно смотрел на меня. Бледный как полотно, я опустился на цветастый диван: ноги подкосились. Я ослабил узел галстука.

— I was lucky, inspector[67].

Калле повернулся к Джиму Андерсону.

Я задержался в управлении, но телефону звонил. Глижу, Хуман крадучись выходит на улицу. Я за ним, на гаке и. и выследил досюда. Поднялся наверх и на–крмд ею в компании с Роджером Ли, ну, его еще ранили в женевской гостинице, помните? Один из главарей мафии. И бабенка эта здесь была. Мне удалось выманить у Хумана оружие. Так что можно брать их голыми руками.

Калле Асплунд чуть не пробуравил меня взглядом.

— А ты что скажешь?

— Врет он как по писаному,— устало проговорил я. И рассказал, что произошло на самом деле.

На улице завыла полицейская сирена. Потом еще одна. Резкий, визгливый звук накатывал волнами, все ближе, ближе и наконец оборвался у подъезда. По лестнице затопали шаги, дверь распахнулась, и квартиру заполонили здоровяки–полицейские в черных кожаных куртках с белым ремнем. Мне, во всяком случае, показалось, что их ужасно много.

— Ты можешь доказать, что говоришь правду? Он свидетельствует против тебя, а эти двое на полу помогать тебе не станут. Ты сбежал из моего кабинета. Украл мой служебный пистолет.

— Пусть Джим Андерсон покажет, что у него в кармане. Он потребовал номер женевского счета — я дал. Но записную книжку он мне не вернул, сунул к себе в карман.

— Хуман говорит правду,— неожиданно сказала Грета Бергман, или как ее там звали; она стояла между двумя полицейскими.— Дело было именно так. Американец сказал, что пристрелит нас троих и что с виду все будет, словно Хуман застрелился.

— В управление их,— скомандовал Калле.— Всех.

— И меня тоже?

— Тебя в особенности.

Он сурово зыркнул на меня. Потом подмигнул и улыбнулся.

ГЛАВА XXIV

— Твое здоровье! — сказал Калле Асплунд, поднимая бокал с золотистым «Траминером». Я очень люблю это вино. Пряное, душистое, очень своеобразное.

На сей раз угощал я. Провиантом запасся на Эстер–мальмском рынке. Если есть на земле благодатное местечко, этакое преддверие рая для гурманов, то искать его надо, пожалуй, именно здесь. На этом рынке найдется все, что душе угодно. Нежные куропатки, пестрые с конские и упландские фазаны. Иссиня–черные глухари из сибирской тайги. Карельские медвежьи окорока. Кряквы с зеленовато–блестящими головками и сизые голуби, что в августе на рассвете, хлопая крыльями, снимались с жировок на гороховом жнивье среди перелесков Сёдерманланда и с глухим стуком падали наземь под ружейными выстрелами. Говяжья вырезка, вся в нежных прожилках, пухленькие цыплята, даже отдаленно не знакомые с морозилками и пластиковой упаковкой. И, разумеется, рыба. Оцепеневшие, поблескивающие зеленой чешуей щуки из залива Сальтшён, упитанные окуни, нежная, жирная лососина. Горы зелени. Пирамиды глянцевитых яблок. Немыслимо алым цветом, словно пришедшим с ренессансных полотен, светится подле золотистой морошки клубника. Связки чеснока свисают со стояков. Земля Гесем, истекающая ароматами и зрительными впечатлениями.

Идти по каменным плитам мимо прилавков и просто смотреть — для меня уже волнующее событие. А что до многочисленных соблазнов, так лучше всего избавляться от них по способу Оскара Уайльда. То есть идти у них на поводу. Что я и сделал, на сей раз тоже.

Начали мы с икры ряпушки. В большом рыбном ряду была и крупнозернистая форелевая икра, и мягкая сиговая, но я остановился на своей любимой, которая, на мой взгляд, куда вкуснее даже русской. Я подал ее в половинках авокадо. Хрусткая, красновато–желтая икра, каждое зернышко чувствуешь на зубах. И зеленовато–желтое мягкое авокадо, консистенцией напоминающее застывшее масло. Затем норландекий лосось горячего копчения с отварным картофелем и тающей во рту подливкой. Причем свежайший. Коптился у меня на кухне. Новое приобретение, предмет моей гордости. Финская штука, называется «Эресаву» и вмещает два крупных лососевых филе или четыре рыбки поменьше. Помогает мне творить чудеса кулинарного искусства.

Подал я и сыр. Для гостей он у меня всегда наготове. Твердый вестерботтенский, до того острый, что все нёбо горит. Мягкий, почти жидкий бри и бессовестно рассыпчатый горгонзола. А для полноты картины вино — «бордо», к примеру «Шато–Смит–От–Лафит». На десерт я выбрал нынче ванильное мороженое с шоколадом. Знаю–знаю, это банально и по–детски, но разве нельзя иногда позволить себе ребячество? От этого жизнь гораздо веселее. Бледно–желтое ванильное мороженое и темно–коричневый, почти черный, горячий шоколад, от которого мороженое тает. Ваниль и шоколад. Изысканное сочетание. И чуточку сухого хереса, чтобы сбить сладость.

— Да-a, мы с тобой много вместе хлебнули, но эта история побила все рекорды,— задумчиво сказал Калле, раскуривая одну из моих кубинских сигар от Дави–доффа.

Было это уже после обеда, когда мы расположились в креслах у камина. В камине пылал огонь, в густавиан–ском кофейнике дымился черный как ночь горячий кофе. На серебряном блюдечке лежали тоненькие пластинки «After Eight». Мятный вкус шоколада изысканно оттенял легкую кофейную горчинку.

— На днях я получил протокол из Нью–Йорка. Любопытное чтение.— Калле посмотрел на меня.— Ты хоть понимаешь, что в этом запутанном деле был на волосок от...

— Понимаю,— сказал я, разливая кофе по тонким майсенским чашкам, которые принес из магазина. Не то чтобы Калле знал толк в фарфоре и эстетике, но мне они нравились, да и кофе куда вкуснее в тонких чашках, чем в толстых кухонных кружках.— Такого количества пистолетов я за всю мою жизнь не видал да и в такие переплеты не попадал. Бог свидетель.

— За тобой охотилась мафия. И жена свергнутого диктатора со своей шайкой. Ну и еще кое–кто.

— Ты имеешь в виду Джима Андерсона?

— Гм. Сперва я думал, у него вроде как blackout[68]. Вырубилось что–то в башке, когда подвернулся этакий шанс. Но, судя по тому, что пишут американцы, он, видимо, все продумал. И просто ждал удобного случая. Ведь он руководил расследованием. Все нити из Сантинаса и от генерала сходились к нему. Он единственный знал, каков размах этого дела, как много было украдено. И пошел по стопам Карлоса. Решил урвать себе кусочек пирога. Причем заметь, действовал весьма ловко.

— Что бы случилось, если б вы не подоспели вовремя? Если б ты поднялся в квартиру и увидел там, что Ли и женщина убиты, а я сижу на диване с простреленной головой и в руке у меня пистолет. Джим Андерсон ушел бы черным ходом, и вы так никогда и не разобрались бы по–настоящему в происшедшем.

— Я бы, конечно, поломал себе голову над тем, почему ты позвонил и попросил меня прийти, но боюсь, все так или иначе свидетельствовало бы против тебя. Астрид в Нью–Йорке и отпечатки пальцев на орудии убийства. Отсутствие алиби в Стокгольме, когда был убит мнимый полицейский. Поездка в Женеву с билетами на чужое имя, потом перестрелка в гостинице, во время которой был ранен печально известный мафиозо. Слишком уж много всего. Наверно, мы бы решили, что ты осознал безвыходность ситуации и покончил с собой.

Размышляя над его словами, я достал из большого деревянного ящика длинную белую металлическую гильзу с бандеролькой «Давидофф», обрезал один кончик сигары и поджег на другом конце «крышечку» из кедрового дерева. Она вспыхнула маленьким факелом, зажгла сигару. Голубоватый дым медленно поплыл к потолку. Тогда все решали минуты. Приди Калле позже, я бы теперь здесь не сидел. Не без удовольствия я отхлебнул изрядный глоток темно–золотого коньяку из стеклянной рюмки.

— Генерал Гонсалес был не просто диктатором, но еще и редким мерзавцем,— сказал Калле.

— А что, есть разница?

— В нашем случае — да. Он ведь не довольствовался тем, что растрачивал государственную казну и вкладывал полученные от дружественных стран военные субсидии в недвижимость — во Флориде, Нью–Йорке, Швейцарии и бог весть где еще. Собираясь удрать, он вывез из Центрального банка, по сути, весь золотой запас. Но и это не все: он участвовал в необычайно прибыльном наркобизнесе.

— Занимался контрабандой наркотиков?

— Не традиционным образом. В куда более крупных масштабах. С его ведома и благословения львиная доля южноамериканского кокаина перед отправкой в Штаты проходила в Сантинасе очистку и грузилась на транспорты. От этого он имел солидный процент. Так что в золоте из государственной казны он не нуждался. Но со скрягами вечно одна и та же история: набивают мошну, пока не лопнут. Вот и он тоже. Лопнул.

Калле взял свою рюмку, пригубил темно–коричневый «Рено» и продолжил:

— Как и большинство диктаторов, кончил он плохо. Народ взбунтовался, в горах началась партизанская война, н в итоге он выпустил бразды правления. Как ты знаешь, он был убит на крыше президентского дворца, когда собирался удрать на вертолете. Но делишки свои успел обтяпать, большая часть денег ушла в женевский банк. Американцы думают, что есть еще несколько счетов такого типа в других местах, и вовсю разрабатывают эту версию.

— Тогда–то в игру и вступил дружок Астрид?

— Совершенно верно. Тогда–то и появился Карлос. Смерть генерала дала ему в руки долгожданный шанс, ведь он был агентом диктатора в США. Гонсалес доверял ему как сыну. Да он и был почти что сыном. Приемным по крайней мере. Генералова третья жена, Мадам, с этим так и не примирилась. До замужества она танцевала в одном из ночных клубов Майами, всего–навсего. И Карлос считал, что имеет на деньги точно такие же права, как и Мадам. Но здесь он промахнулся.

— Если б только это. Его убили.

— Да. Сперва пытали, но выжали мало что. А мафия взялась за Астрид Моллер. Они решили, что Карлос все ей рассказал. Видимо, так и было. И она страшно боялась, как бы они не заграбастали ее сокровища. Потому и использовала тебя и твой приезд в Нью–Йорк. Наверно, сочла, что вид у тебя вполне честный.

— Скорее глупый.

— Пожалуй, это ближе к истине,— засмеялся Калле.— Она–то, конечно, думала приехать в Стокгольм, когда страсти улягутся, и забрать вещички. Ну а что было дальше, ты знаешь. Бедняжку тоже убили. Причем им было известно, что вы с ней встречались, они видели твое имя и адрес в ее записной книжке. Так что выйти на тебя оказалось вовсе не сложно.

— Кто же ее убил?

— Мафия. Они были неплохо осведомлены насчет Карлоса, знали о его отношениях с Астрид. Поэтому нечего удивляться, что они решили взять ее в оборот.

— А этот... бровастый... из той же банды?

— Нет, Марио Астрис — hitman у Мадам. То есть профессиональный убийца. Его послали в Европу разделаться с тобой. Еще немного — и он бы в этом преуспел. Ведь он не дилетант. Был у Гонсалеса полковником тайной полиции. В Нью–Йорке они, очевидно, следили за тобой. И обыск у тебя в гостинице, скорей всего, тоже они устроили. Скажи спасибо, что не попал к ним в лапы, а то бы узнал, почем фунт лиха. Я видел фотографии Карлоса, Арлингтон показывал.

— Страшные, да?

— Не то слово. Все тело в ожогах от сигарет. Пальцы отрезаны и бог знает что еще. Колени перебиты.

— Но Роджер–то Ли мафиозо?

— Да. Преступлений за ним что псалмов в псалтыри. Жуткий тип, хотя с виду ничего себе. Но внешность обманчива. На самом деле это — хладнокровный беспощадный убийца.

— А как он оказался участником этой истории?

— Мафия на всем норовит руки нагреть. Они вели с генералом наркогешефты и отлично знали, что он купается в деньгах. Возможно, даже помогали ему «отмыть» часть денег и разместить их в Америке. После смерти Гонсалеса они мигом смекнули, что тому, кто знает, где искать, будет чем поживиться. А поскольку Карлос был убит, занялись Астрид. Американцы считают, что они еще и заручились поддержкой одного из старых сицилийских мафиози.

— А мнимый полицейский из Нью–Йорка?

— Его послали сюда сицилийские пособники Мадам, на разведку. Но дальше этого дело не пошло, как ты знаешь. Он был убит, и, по мнению американцев, тут поработал твой приятель Ли, но это не доказано. Пока. Они усиленно уговаривают его выступить вроде как главным свидетелем обвинения.

— По–твоему, если он заговорит, его выпустят?

— Нет, в нынешней ситуации вряд ли, но приговор смягчат, и здорово. Электрического стула он уж точно избежит.

Я поежился при мысли, что сам едва туда не угодил, и плеснул себе еще немного коньяку.

— А женщина?

— Грета Бергман?

— Нет. Джейн Фрайден. Она–то как во все это ввязалась?

— Работала на мафию. Она любовница Роджера Ли.

— Все что угодно, только не мафия! С виду–то благовоспитанная шведская барышня из общества.

Калле улыбнулся.

— Ты разве не знаешь, что мафия в США — одна из крупнейших коммерческих империй. Оборот у них во много раз больше, чем у иных солидных промышленных корпораций. А где есть деньги, всегда найдутся и пособники.

— Ты имеешь в виду, что они работали по двум направлениям — секс и насилие? Она должна была постараться выманить у меня секреты, а в случае неудачи в игру вступал пистолет?

— Именно так. И ведь до чего ловко придумали! Ты берешь в руки орудие убийства — и все, ты в капкане. По времени ты мог убить Астрид, но улики отсутствовали. А теперь их было сколько угодно — весь пистолет в «пальчиках»! Просто, как апельсин.

— Непонятно только, откуда они знали, что «пальчики» мои? Я же у них не зарегистрирован.

— А мы–то на что...— Калле слегка сконфузился. Такое бывает нечасто, но тем более бросается в глаза.

— По–твоему, выходит...— медленно проговорил я.

Он кивнул.

— Увы, да. Георг Свенссон постарался. Помнишь, он вел твое дело, но потом заболел.

— Значит, в тот раз, когда ты показывал мне музей криминалистики и мы для смеху сняли отпечатки пальцев, ты их не уничтожил?

— Нет, черт побери, судя по всему, они попали в картотеку,— смущенно сказал Калле.— Но тогда это не имело ни малейшего значения, в твоей честности никто не сомневался. А вообще, у тебя так или иначе взяли бы отпечатки пальцев по ходу расследования. Вдобавок ты ими всю ее квартиру испятнал.

— Пожалуй, ты прав. Хотя знать бы...

— Да брось ты, теперь уж все равно,— перебил Калле.— А вот Грета Бергман, в существование которой я, признаться, ни минуты не верил, зовется Инес Манн, родилась она в Италии, но мать и отец у нее немцы, в Италию попали во время войны. Тоже ничего себе птичка. Как выяснилось, хорошая наша знакомая. Мы держали ее под надзором. Даже телефон прослушивали, а ведь ты знаешь, как трудно получить на это разрешение.

— В чем вы ее подозревали?

— Наркотики. Она работала на итальянский синдикат, который поставлял в Швецию кокаин. Сперва героином занимались, потом переключились на кокаин. Масть этого добра шла через Сантинас. А она все время каталась туда в отпуск. Потому наши ею и заинтересовались. Живет на широкую ногу, а, по сути, не работает. То и дело на больничном. Она переводила на конференциях и еще кое–где подрабатывала.

— Понятно. Квартира на Риддаргатан. Черная норковая шуба. Дорогие украшения.

— По–видимому, ее назначили связной Ли в Стокгольме, и, знать ничего не зная про Грету Бергман, она явилась к тебе прозондировать почву. Встреча превзошла ее ожидания,— добавил Калле с легким сарказмом.— Ты выложил куда больше, чем она рассчитывала; она понятия не имела, что тебе так много известно.

— Ты сказал, что ее телефон прослушивался,— быстро перебил я, стараясь увести разговор в другое русло.— Ну и как, познакомился уже с записями?

— Да, и они свидетельствуют в твою пользу. И здорово помогут нью–йоркской полиции. Там есть сведения, которых ребята из отдела наркотиков не поняли и отнеслись к ним без интереса, поскольку к их епархии это отношения не имело. А речь, между прочим, шла о тебе и обо всем об этом. Обиняками, конечно, чтоб никто не догадался. Но, зная итог, несложно расставить фрагменты головоломки по местам.

— И что теперь будет?

— Полиция возьмет под стражу всех, кого только можно. Хотя это очень непросто: защитники будут изворачиваться любыми способами, а улик не так уж и много. Потому ньюйоркцы и обхаживают Роджера Ли. Он — их главный козырь. Само собой, если уцелеет. Ведь свидетелей обвинения не раз, бывало, убирали прежде, чем они успевали наломать дров.

— А деньги?

— Все, что удастся изъять, будет возвращено новому правительству. Им это здорово пригодится.

— Стало быть, за мной охотились вдова свергнутого диктатора, сицилийская и нью–йоркская мафии. Не считая шведской полиции. И конечно, Джима Андерсона.— Мне вспомнился его холодный, психопатический взгляд. И палец на курке пистолета.

— Пожалуй что так.— Калле провел ручищей по спинке Клео. Кошка подошла к нему после обеда и до тех пор терлась о его ноги, пока он не размяк и не налил ей в блюдечко сливок. Закусив, она угнездилась у него на коленях.— Если б они тебя забрали или Джим Андерсон успел выстрелить, я бы взял Клео к себе. Имей в виду на будущее. Если и впредь намерен знакомиться с девицами в барах. Будь здоров, старый Равальяк!

— Кстати, ты напомнил мне один анекдот.— Я раскурил погасшую сигару.— Забавный.

— Ты и такие знаешь?

— Дело было, когда шпиона Берглинга выпустили на свободу с новым паспортом, новым лицом и новым именем. У мафии в разгаре важное совещание, как вдруг входит связной и говорит: «Есть новости — плохие и хорошие».— «Ладно. Давай выкладывай».— «Начну с плохих. Нас ищет полиция»,— «Ай–яй–яй. А хорошие?» — «Полиция–то шведская».

Но Калле не засмеялся. Только отхлебнул коньяку.

notes

Примечания

1

В последний день апреля в Швеции отмечается студенческий праздник весны.

2

Колокол, подаренный в XVI веке королевой Гуниллой церкви Упсальского замка; ныне висит на одном из укреплений.

3

«Большое яблоко» (англ.) — символ Нью–Йорка.

4

«Международная выставка современного декоративно–прикладного искусства» (фр.).

5

Аалто Алвар (1898–1976) — финский архитектор; Матссон Бруно (род. в 1907 г.) — шведский архитектор и мебельный дизайнер; Леверенц Сигурд (1885–1975) — иэвестный шведский архитектор.

6

Xаупт Георг (1741–1784) — известный шведский краснодеревщик, представитель раннегуставианского стиля; Ланнинг Кристиан (1714 – 1779) — знаменитый стокгольмский краснодеревщик.

7

Хилдестрём Старший Пер (1732–1816) — шведский художник–жанрист; Мартин Элиас (1739–1818) — шведский художник–пейзажист.

8

Цорн Андерс (1860–1920) — шведский художник, график и скульптор, представитель импрессионизма; Лильефорс Бруно (1860–1939) — шведский художник–анималист и скульптор.

9

Галле Эмиль (1846–1904) — французский художник–конструктор; в 1874 году вместе | отцом открыл в г. Нанси стеклошлифовальное, мебельное и фаянсовое производство; его изделия дали важный импульс возникновению стиля модерн.

10

Один из самых крупных в мире океанских лайнеров, принадлежавший компании «Кьюнард».

11

Испано–американская война (24.04. — 13.07.1898 г.) — первая империалистическая война за передел колоний, развязанная США.

12

Коч, Эдвард Ирвинг (род. в 1924 г.) — мэр Нью–Йорка.

13

Форт–Нокс — военный объект под Луисвиллом (США), где хранится государственный золотой запас Соединенных Штатов.

14

Лейф Эриксон (Эйриксон) — исландский викинг X— XI веков; около 1000 года, по–видимому, достиг северо–восточного побережья Северной Америки.

15

Здесь: призерка (англ.).

16

Престижный женский колледж в г. Саут–Хэдли (штат Массачусетс); основан в 1837 году.

17

«Звездная пыль» (англ.).

18

Дей Дорис (род. в 1924 г.) — американская актриса, с успехом снималась в музыкальных фильмах.

19

Американские актеры, братья: Леонард (Чико) (1886—1961), Артур (Харро) (1888-1964), Джулиус (Граучо) (1890—1977) – выступали в водевилях, обозрениях в кабаре и мюзик–холлах Нью–Йорка и провинции; снимались в комедийных фильмах.

20

Островок в нью–йоркской бухте Аппер–Бей.

21

Имеется в виду шведский скульптор Аксель Петерссон (1868 — 1925), автор небольших жанровых композиций на народные темы; прозвище Дёдерхультарн дано ему по названию местности, откуда он родом.

22

Стен Стуре Старший (ок. 1440—1503) — регент Швеции в 1471 — 1497 и 1501 — 1503 годах; при поддержке шведского крестьянства боролся за расторжение унии с датчанами.

23

Нотке Бернт (ок. 1440—1509) — немецкий живописец и скульптор по дереву; в 1483—1490 гг. работал в Стокгольме; скульптурная группа «Святой Георгий, побеждающий дракона» создана в 1489 году.

24

10 октября 1471 года на подступах к Стокгольму, на Брункебергском холме, войска Стена Стуре наголову разбили короля Кристиана Датского, пытавшегося вернуть себе шведскую корону; уния с датчанами фактически оказалась расторгнута.

25

Ресторан Шведской академии, основанный в 1722 году; размещается в доме № 51 по Эстерлонггатан.

26

Давненько не виделись (англ.).

27

Фалькранц Карл Юхан (1774 — 1861) — шведский художник–пейзажист.

28

Да, это я (англ.).

29

Псевдоним (фр.).

30

Желаю удачи (англ.).

31

Ярл Биргер (? — 1266) — правитель Швеции в 1248— 1266 годах.

32

Маргарита Датская (1353—1412) — королева Дании, Норвегии (с 1387г.) и Швеции (с 1389 г.); инициатор Кальмарской унии.

33

Кальмарская уния (1397—1523) — объединение Дании, Норвегии (с Исландией) и Швеции (с Финляндией) под верховной властью датских королей; окончательно оформлена в г. Кальмаре (Швеция).

34

Вальдемар IV Аттердаг (ок. 1320—1375) — король Дании с 1340 года; Магнус Л а д у л о с — сын ярла Биргера, правитель Швеции в 1275—1290 годах; сделал Стокгольм основной резиденцией короля.

35

Энгельбрект Энгельбректсон (? — 1436) — вождь крупнейшего в Швеции народного восстания 1434—1436 годов против датского господства, народный герой.

36

Кристиан II (1481 — 1559) — король Дании и Норвегии в 1513 — 1523 годах, Швеции в 1520—1523 годах; в последний раз восстановил датско–шведскую унию, жестоко расправившись с ее противниками, за что и был прозван Тираном.

37

Густав I Ваза (1496/97—1560) — король Швеции с 1523 года, основатель династии Ваза. Избран королем в результате возглавленного им народного восстания, освободившего страну от датского господства.

38

Бернадот Жан Батист (1763—1844) — маршал Франции (1804 г.), в 1810 году избран наследником шведского престола, в 1818 — 1844 годах шведский король Карл XIV Юхан, основатель династии Бернадотов.

39

Скульптура работы знаменитого шведского ваятеля Карла Миллеса (1875—1955).

40

Общество борьбы за права женщин; носит имя писательницы Фредрики Бремер (1801 — 1865), инициатора женского движения в Швеции,

41

Тессин Никодемус Младший (1654—1728) — шведский архитектор, представитель так называемого римского барокко.

42

Хорлеман Карл (1700—1753), Рен Жан–Эрик (1717—1793) — шведские архитекторы.

43

Шёстрём Хеннинг (род. в 1922 г.) — известный шведский юрист, владелец адвокатской конторы.

44

Выстрел вслепую (англ.).

45

Руслин Александр (1718—1793) — шведский художник–нортретист, работал в стиле французского рококо.

46

Пристегните ремни (англ.).

47

Со льдом (англ.).

48

Со льдом (англ.).

49

Кальвин Жан (1509—1564) — деятель Реформации, основатель кальвинизма; став с 1541 года фактическим диктатором Женевы, превратил ее в один из центров Реформации.

50

Диор Кристиан (1905—1957) — знаменитый французский модельер; Рубинштейн Елена (1882—1965) — американский косметолог, основательница крупнейшей в мире фирмы по производству косметики.

51

Кофе со сбитыми сливками (ит.).

52

Слова американского астронавта Н. Армстронга после посадки на Луну.

53

«Банки и сберегательные кассы» (фр.).

54

Да, сударь? (фр.)

55

Вам звонила мадам Фрайден, сударь. Просила непременно с нею связаться (фр.).

56

Сталь Анна Луиза Жермена де (1766—1817) — французская писательница, теоретик литературы, публицист.

57

«Выход» (фр.).

58

Здесь: тупик, безвыходное положение (амер. сленг).

59

«Издержки французской революции» (фр.).

60

Сакс Юсеф (1872—1949) — шведский коммерсант, в 1902—1937 годах исполнял обязанности директора «НК».

61

Газета Армии спасения.

62

Кофе с молоком (фр.).

63

Вас не затруднит говорить ло–английски? (англ.)

64

Это же прорва деньжищ (англ.).

65

В США договоренность между судом и подсудимым о том, что последний признает себя виновным в совершении менее тяжкого преступления и получит минимальное наказание, причем суд не будет рассматривать обвинение в более тяжком преступлении.

66

Хорошо сработано (англ,).

67

Мне повезло, инспектор (англ.).

68

Помрачение рассудка (англ.).