Цуркан Валерий

Рождественский квест

Аннотация: Повесть принята к публикации в издательстве "Крылов" , но по каким-то неведомым мне причинам не была опубликована. И потому выкладываю ее полностью здесь.

1

Двое сидели напротив друг друга по разные стороны массивного дубового стола. Да, этот стол был целой пропастью, разделяющей их. Пропастью, на одном краю которой – успешная карьера, куча денег, офис компании 'Незнамов и Ко' в центре Москвы, а на другом – бедность, которая не порок.

Сергей Крутояров чувствовал себя как грешник на сковороде – не привык к таким роскошным кабинетам. Ни к каким кабинетам не привык. И вообще, само это слово вызывало отвращение. Последний раз в кабинетике его допрашивал следователь. Правда, стол там был простенький, с заляпанной красными чернилами дээспэшной столешницей. А может, и не чернилами, фейсом тебя об тейбл!

Огляделся украдкой, зыркнув туда-сюда глазами. Не нравилось здесь. Опасности не ощущал, но что-то такое подспудно давило – он так всё воспринимал, чего не мог понять. Меньше всего понимал людей, утопающих в роскоши – зачем все это? И не знал, чего можно ожидать от подобных аристократов и как себя с ними вести.

Кабинет был оформлен недурно. Каждый предмет свидетельствовал о том, что у хозяина прекрасный вкус. Хотя Сергею глубоко наплевать на все эти изыски. Ему и раньше было это все до лампочки, а сейчас и подавно.

Стены украшены картинами неизвестных ему художников. В принципе, известен ему только Репин и картина 'Приплыли', которой он в глаза не видел. Однако эта картинная галерея впечатлила даже его, и он понимал, что репродукций здесь нет. Особенно заинтересовал холст в позолоченной раме, на котором был изображен Иисус на голгофе. Вернее, не сама картина привлекла внимание, а встроенный в стену бар-холодильник, над которым она висела.

Он попытался 'нащупать' механику, но ничего, кроме зажигалки, лежавшей на столе перед хозяином кабинета, и электромеханических жалюзи на окнах здесь не было. От этого стало совсем неуютно. Все здесь было на электронике, а с ней он общего языка найти и не пытался.

Человек за другим концом стола был немолод, но еще и не стар. На вид – лет пятьдесят, возраст на глаз Крутояров определял безошибочно. Лицо говорило о том, что у мужчины была непростая жизнь – нет, оно не казалось ни уставшим, ни изношенным, но сеточка морщин на лбу лежала печать пережитого. Он обладал сильным голосом, и это Сергей оценил, как только услышал громовые перекаты.

– Я вас пригласил, чтобы обсудить одно дело, за которое, надеюсь, вы возьметесь, – сказал человек по ту сторону пропасти. – Я даже уверен в этом.

Гость кивнул, но ничего не ответил. Он не отрывал взгляда от собеседника. Дорогой костюм, запах лучшего парфюма, идеальная прическа и холеные пальцы с огромными перстнями – все говорило о том, что у Сергея с ним не должно быть никаких точек пересечения. Что может быть общего у крутого дельца и у простого бывшего солдата, да к тому же недавнего зека?

– Я – Игорь Ильич Незнамов, а вас зовут Сергей Крутояров, вы недавно вышли из... э... – человек словно стеснялся сказать это слово.

– Из зоны, – спокойно подсказал Крутояров и добавил: – Досрочное освобождение.

– Да. Из... э... мест, так сказать, лишения свободы. Куда вы попали по обвинению в убийстве продавщицы магазина. Но вы ведь ее не убивали? Или все же?..

Игорь Ильич выжидающе смотрел на собеседника.

– Почему не убивал? – молодой человек привстал, подвинул под собой кресло. – Это была юная женщина. Очень красивая. Другое дело, что я не собирался этого делать. Не хотел.

А ведь и правда, не собирался. Ему часто снилось лицо этой женщины. Она хотела, чтобы он спас ее.

– Значит, вы способны убить? – в голосе Игоря Ильича Сергею послышалась сумасшедшинка.

– Послушайте, я уже на суде рассказывал, – Сергея злило, когда в его душе пытались копаться, а тем более, ворошить старое и неприятное. – Вы меня на допрос вызвали? Я оправдываться перед вами не намерен! Скажу только, что счет вышел один – три в мою пользу.

Вспоминать об этом не любил. В кои-то веки его отпустили в отпуск, домой. Куда он не доехал. Совсем немного не добрался. Уже в родной Самаре зашел в магазин, чтобы купить матери подарок. Купил, на свою голову. В магазине оказались три обкуренных вооруженных отморозка, решившие увести кассу. Сергей отнял у одного из них 'Макара', предварительно сломав обе руки. А стреляя во второго, попал в продавщицу. Потому что третий звезданул его чем-то по голове. Это не помешало добить обоих. После чего приехали полицейские и начали крутить ему руки. Он поймал кураж и уложил двоих, а потом налетела целая толпа и они все-таки скрутили его. И попробуй потом объясни, что ты убил девчушку случайно. И, конечно же, чистой случайностью было то, что по дороге, когда они уже почти доехали до полицейского участка, с вышки ЛЭП сорвался провод и шарахнул прямо по кабине 'воронка'. Почему Сергей не сгорел вместе с остальными, навсегда останется для него загадкой. После этого он и стал 'чувствовать' механику. Очнулся ночью в морге и оставил заикой сторожа, попросив у него закурить. Оттуда их обоих увезли на скорой помощи, и после месяца госпиталя недожмурика все-таки осудили за убийство. А новое свойство осталось при нем. С тех пор он умел чувствовать механику и управлять механизмами на расстоянии.

Игорь Ильич молчал, рассматривая человека, которого почти не знал. Глаза его были задумчивыми, какими-то затуманенными.

– Способен убить... – медленно проговорил он. – Способен выжить.

– Зря я сюда пришел! – Сергей хотел встать и уйти, но Игорь Ильич, встрепенувшись, повелительным, почти барским жестом его остановил.

– Один человек порекомендовал вас как опытного бойца, – тон хозяина кабинета был пристрастным, будто он судья и читает приговор. – Сказал, что при некоторой доле удачи вы останетесь живы, даже если на вас упадет бомба. Я так понял, что это была шутка.

– В каждой шутке есть доля правды, – молодой человек перестал нервничать, почувствовав себя уверенно. – Я буду относительно жив. Возможно, даже смогу шевелиться.

– Это хороший ответ, – Игорь Ильич закряхтел, открыл ящик, придавив им свой большой живот, и стал там что-то искать. – Я люблю, когда люди реально оценивают свои силы и не врут даже себе. А вот ответьте мне на такой вопрос, – смогли бы вы пройти через оккупированный фашистами город и... ну, допустим, выполнить особое задание?

Он положил на стол стопку бумаг и, закрыв ящик, облегченно вздохнул.

– Мы в шпионов играем? – Сергей ни слова не понял из того, что сказал этот денежный мешок. – И где у нас города, в которых полно фашистов? Хотя, хм... ну да, если вы о Москве, то сейчас здесь этой швали хоть метлой мети.

– Ответьте на вопрос, пожалуйста, – Игорь Ильич разложил бумаги и принялся рассматривать их одну за другой.

Сергей Крутояров, или как его иногда называли, Крутой, на секунду задумался и ответил:

– Ну, думаю, да, прошел бы через весь город. Или прополз бы. Или пробежал бы. Вы предлагаете мне работу в Москве?

– Нет. Кстати, вы Беляева читали?

Сергей был сбит с толку такими переходами.

– Беляева? Читал. Но какого...

– А что читали?

Это начинало раздражать.

– Послушайте, хватит мне мозги засирать! – Сергей сорвался на крик, приподнявшись и опершись о столешницу. – Фашисты, Беляев, оккупация! Что вам от меня надо?

Незнамов оторвал взгляд от бумаг на столе.

– А вот нервничать не стоит, – сказал он и отодвинул бумаги. – Уф, жара-то какая, ну что за лето!

Встал и подошел к бару. Тот, тренькнув, отворился.

– Холодное пиво помогает вправить мозги, – Игорь Ильич погрузил руку в чрево холодильника едва ли не по локоть. – По 'Жатецкому'? Извиняюсь, иных не держу. Прикипел к нему и других не употребляю.

– Как-то странно это, – заметил Крутояров, – деловой разговор под пиво вести.

– Я же вам не ящик предлагаю, – бизнесмен пожал плечами: – Ну, раз отказываетесь...

– Я не отказываюсь, – поспешил сказать собеседник, пока бар еще был открыт.

Игорь Ильич протянул ему запотевшую бутылку темного 'жатецкого', сдернув с нее крышку ключом от автомобиля.

– Жили у бабуси два жатецких гуся! – сказал Сергей, сделал маленький глоток.

– Один светлый, другой темный, два жатецких гуся! – закончил гостеприимный хозяин.

Некоторое время они молча смаковали холодное пиво. Потом один посмотрел в глаза другому:

– Вы меня пригласили пивка попить?

– Хочу предложить работу. И оплатить ее как следует.

Слово 'оплатить' подействовало магически – очень уж были нужны деньги. Решил начать новую жизнь, а для этого многое нужно сделать. Назад, на службу его никто уже не возьмет, допрыгался, так что придется осваивать какую-нибудь новую профессию. Не в криминал же подаваться.

– Так я спросил вас о писателе Александре Беляеве, – Игорь Ильич поставил ополовиненную бутылку пива на дубовую столешницу перед собой. – Вы что-нибудь из него читали?

– Беляева? Как же! Читал. Давно уже... я тогда молодой был и любил читать... Да и времени было завались... Читал запоем, пока книжку не проглотишь, не успокоишься, – Сергей улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям.

Незнамов с интересом взглянул на него.

– А о самом писателе что-нибудь знаете? – спросил он и, подняв бутылку, зачем-то посмотрел сквозь нее на свет.

Бывший солдат замялся.

– Ну, что о нем знать? Фантаст – он и есть фантаст. Видел как-то документальный фильм, его там пророком называли. А почему, уже и не припомню, вполглаза глядел.

– И все? – владелец компании 'Незнамов и Ко' усмехнулся. – Больше ничего? Жидковато.

– А что еще? – Крутояров опять начал заводиться. – Вы меня экзаменуете, что ли, я не пойму! Зачем мне знать какие-то факты из жизни писателя? Только потому, что мне понравились его книги? Если понадобится, то обязательно узнаю, гугл мне в помощь!

Он схватил бутылку и влил в себя пару глотков. Отпустило.

Игорь Ильич покачал головой чуть ли не с укоризной.

– Ну и гонор у вас. И вы с таким характером беретесь пройти через оккупированный город? Да вы же передеретесь со всеми встречными-поперечными!

Крутой заставил себя успокоиться. Глотнул еще пива. Глубоко вдохнул.

– Ладно, давайте начистоту. Чего вам от меня надо? – спросил он, поставив бутылку на стол. – Деньги, они, знаете ли, разные бывают. Если вы хотите предложить что-то криминальное, то нам не по пути. Я хоть и вчерашний зека, но никак не уголовник. И вообще у меня такое ощущение, что я в карты с шулером играю. Вы знаете все мои карты, а я о ваших должен только догадываться.

– Вы что-нибудь слышали о компании 'Сколково. Хронотуризм'? – собеседник, наконец, открыл один туз.

– Ну, слышал, – Сергей помрачнел.

Затея со временем ему не понравилась вовсе. Не был он сторонником новых технологий. Считал, что во всех этих новшествах обязательно сидит куча багов и недоделок, благодаря которым ты, отправившись за золотом Монтесумы, будешь вынужден спасать отечество от хазар. И не факт еще, что спасешь и спасешься сам. Собеседник это уловил и тотчас перешел в наступление.

– Я заплачу большую сумму. Вам надолго хватит, – сказал Незнамов и как рыбак показал руками, насколько большой будет гонорар.

– Большую? – Крутояров вдохнул, мысленно посчитал до трех и выдохнул: – Это сколько?

– Пять тысяч долларов, – Игорь Ильич знал, что его визави очень нужны деньги. – Где еще вы за сутки столько заработаете?

Сергей деланно рассмеялся.

– Добавьте еще пять и купите на эти деньги погребальный венок. До свиданья.

'Да за десятку я и голый на столе спляшу, с розочкой в зубах', – подумал Сергей. Он не верил, что заказчик станет повышать ставку, но то, что услышал, едва не взорвало мозг.

– Двадцать тысяч, – голос бизнесмена был спокоен, будто он говорит не о тысячах зеленью, а о двадцати копейках.

Слова застряли в горле, и Крутояров едва смог выдавить нечленораздельное:

– А... хм... ну...

Игорь Ильич принял это за несогласие и повысил цену.

– Двадцать пять!

Сергей наконец обрел дар речи и решил-таки попытать счастья, поторговаться еще хоть чуток да под шумок.

– Я... согласен! Да, я согласен на тридцать... пять тысяч. Только если никакого криминала. Я все-таки бывший военный. Хоть и вчерашний зека. Ну, понимаете, честь мундира и все такое прочее, – по телу стекал холодный пот, а в голове билась мысль: 'А вот сейчас скажет 'нет' и пошлет меня к черту! Что тогда?'

– А вы хват! – рассмеялся заказчик. – Ну, раз согласны, тогда перейдем к делу. Честь мундира, ха-ха-ха.

'Хват' вцепился в бутылку и одним глотком допил пиво. Игорь Ильич с пивом разделался более изысканно, неторопливо. Потом достал из кармана пачку 'Кэмэла', выбил щелчком сигарету, предложил собеседнику.

– Не курю.

– Везет. А я пару раз пытался бросить, но так и не смог.

Незнамов пожевал фильтр, поднес к сигарете зажигалку. Это была бензиновая 'Зиппо'. Крутой давно уже 'нащупал' ее, когда она еще лежала в кармане пиджака. Он скользнул по ней в 'механике', как называл свой новый дар. Огонек взвился над зажигалкой за секунду до того, как Игорь Ильич крутанул колесико. Мужчина удивленно отшатнулся. Прикурил, захлопнул крышку зажигалки. Пристально посмотрел на Сергея.

– Мне говорили о ваших способностях, – сказал он, выпуская изо рта клубы дыма не хуже бронепоезда 'Смерть паразитам'. – Вы умеете управлять этим?

– За три года тюрьмы я многому научился. Замки открывать умею... И оружие блокировать или выстрелить. На что-нибудь глобальное и не замахивался. Хотя технику чувствую. Не знаю, как это объяснить... Ну, как бы рукой, что ли, трогаю. И сразу вижу, где какие узлы расположены, и понимаю, как все работает, и что стронуть, чтобы в движение пришло...

Игорь Ильич заинтересованно слушал и поигрывал зажигалкой. Они говорили минут пять или десять. Заказчик называл Крутоярова технопатом. От сигареты, оставленной в пепельнице, остался только переломившийся столбик пепла.

Наконец Незнамов, решив, что пора раскрывать и остальные карты, сказал.

– Дело в том, что мне нужна одна рукопись Александра Романовича Беляева, – он заметил, что сигарета сгорела полностью, взял еще одну, и 'технопат' на автомате снова 'щелкнул' зажигалкой. – О ней практически ничего неизвестно. Вернее будет сказано, что на данный момент о ее существовании знаю только я. Не уверен, что рукопись дожила до наших времен, и даже догадываться не могу, где ее искать, если она сейчас существует. Зато мне известно, где ее можно найти в январе сорок второго года. Вы понимаете, о чем я?

Сергей мрачно хмыкнул:

– Не совсем.

Он соврал. Из разговора начинало вырисовываться, что ему предстоит путешествие в суровую зиму сорок второго года, в оккупированный фашистами город.

– Все считают, что последняя книга, над которой работал Беляев – 'Ариэль', – бизнесмен пыхнул сизым дымом как огнедышащий дракон. – Вы читали её?

– О летающем человеке? – переспросил Крутояров и кивнул. – И кино даже смотрел. Я всего Беляева читал. Ну, все, что удалось найти. После 'Человека-амфибии' загорелся им.

– Так вот, – продолжил Игорь Ильич, откинувшись на спинку кресла и расслабленно держа дымящуюся сигарету между пальцев. – Есть у меня непроверенные сведения, что примерно в тридцать девятом или сороковом году Беляев написал рассказ о вероломном нападении фашистской Германии на СССР. В то время между русскими и немцами был подписан пакт о ненападении и, естественно, рассказ нигде не приняли. Но писатель не унимался, он начал писать роман. И, скорее всего, заканчивал он его в конце сорок первого года, глядя, как за окном вешают евреев, комсомольцев и коммунистов. Я не знаю, куда девалась дописанная книга, вероятно, она попала к фашистам, вроде бы гестапо рылось в документах Беляева после его смерти.

– А откуда такая... хм... уверенность, что рукопись была? Ваше предположение? – Крутояров начинал чувствовать себя все более уверенно. – Это больше на игру похоже, 'верю-не-верю'. Есть такая игра карточная. Детская.

– Мне дед рассказывал, – ответил Игорь Ильич. – Но в основном, конечно, все это мои догадки. Дед пацаном был тогда и Беляева лично знал, он в Пушкине в то время жил, в оккупации, стало быть. Про роман дед сказал, что Александр Романович в конце сорок первого закончил книгу о том, что СССР победит, и подробно расписал в ней, как именно победит.

Сергей кивнул:

– О том, что Беляев пророк, многие говорят. Но про рукопись такую впервые слышу.

Хозяин кабинета ничего не ответил, открыл ящик, сложил в него разложенные на столе документы, затем посмотрел будущему исполнителю в глаза.

– Надеюсь, цель вам понятна?

– Цель? С целью ноу проблем. А смысла я не понимаю. Рукопись? Да она не стоит таких денег. Да елки ж палки, такие бабки выкидывать за стопку помятой бумаги?

– Я могу себе это позволить, – бизнесмен растянул губы в улыбке мецената. – Скажем так, офис в центре Москвы тоже немало стоит, но я сижу здесь, а не в Люберцах. С деньгами проблем нет, и не будет. В общем, мне нужен этот роман. Если вы согласны, то я оплачиваю туристическую путевку в заснеженный город Пушкин образца тысяча девятьсот сорок второго года. Вы находите дом Беляева, берете рукопись и возвращаетесь. Если учесть, что город вокруг вас будет кишеть фашистами, то сделать это непросто, но я в вас верю. Я читал ваше досье.

– Главное, что я сам в себя верю, хоть бывает, и ошибаюсь, – Крутой прикрыл глаза, прикидывая свои шансы, затем, сделав выводы, спросил: – Сроки?

– Сутки, – без раздумий сказал Незнамов. – Я оплачиваю самый дорогой тариф, который предлагает 'Сколково'. Точность перемещения во времени плюс-минус день. И плюс-минус километр в пространстве. Так что вам останется только прийти, увидеть и забрать.

– Ну-ну, – усмехнулся 'исполнитель', – прийти, увидеть и остаться там навсегда.

– Типун вам на язык! – воскликнул Игорь Ильич. – Надеюсь, все будет хорошо. Или вы отказываетесь?

– Ну, что вы, от такого не отказываются! Все будет просто замечательно, – уверил собеседника Сергей. – За тридцать пять тысяч бакинских я вам живого Беляева привезу. Или мертвого, – он на секунду задумался. – Хм, а ведь это идея. Насколько я помню, никто точно не знает, где он похоронен.

– Мне нужна только рукопись, – ответил Игорь Ильич.

Крутояров кивнул и сменил тему:

– А почему бы вам самим экстримчика не попробовать? Это ведь такой своеобразный отдых, вон и рекламу по ящику каждый день крутят: 'Сколково-Хронотуризм – стань конкистадором, оторвись в Бразилии!'

Игорь Ильич кисло улыбнулся:

– Я не люблю экстрима. И 'отрываться' как-то не в моем вкусе. Наотрывался за свою жизнь. Тем более не приемлю такого активного отдыха, в котором неизвестно, что ты получишь за свои деньги – поцелуй аборигенки или отравленную стрелу в спину.

– В нашем случае есть риск получить свинцовый поцелуй. И не один, – Сергей вздохнул и махнул рукой: – Ну да ладно. Деньги?

Незнамов несуетливо, но быстро выложил на стол тоненькую пачку зелененьких бумажек.

– Если вы готовы взяться за это дело, то я дам вам задаток, скажем, тысяч десять. Остальное по возвращении. Возвращаетесь с рукописью – получаете деньги полностью. С пустыми руками лучше и на глаза мне не показывайтесь. Не оценю.

– А если не было никакой книги? – спросил молодой человек, принимая деньги. – Не вешаться же мне, если она только в вашем воображении!

– Не только в воображении, – бизнесмен говорил таким уверенным тоном, что любой поверил бы в то, что все рассказанное им – правда. – Найдите ее и принесите. Она должна быть у меня. Вот вам карты города, поизучайте, – он снова вжикнул ящиком стола и положил перед исполнителем синюю пластиковую папочку, которые продаются в любом магазине канцтоваров. – Я там дом Беляева отметил. Там же и нужная информация о писателе и о Царском Селе тех лет, то есть о Пушкине. Можете и в сети посмотреть, гугл вам в помощь. Послезавтра в восемь утра – к моему офису. Поедем в 'Сколково'. На фирме за это время вам подготовят одежду, документы и нанокристалл.

– Наверно, мерку снять надо... ну, для одежды, – Крутояров провел ладонью по рубашке. – В ботинках пятьдесят последнего размера я вам точно никакой рукописи не принесу кроме своего некролога.

Игорь Ильич снисходительно улыбнулся.

– Мерки с вас давно уже сняты. Еще когда вы были в местах не столь отдаленных.

– Да едрить ее в квадратный корень! – едва не заорал Сергей. – Вы меня еще тогда выбрали, что ли?

– 'Тогда' – понятие растяжимое, – Незнамов был куда сдержанней своего молодого собеседника и говорил спокойным голосом. – Я узнал о вас около года назад. Ну, сейчас ваша помощь понадобилась, и вот вы здесь.

Крутояров был обескуражен:

– Ну елки ж твои палки! Так вот почему меня досрочно освободили! Премного, как говорится, благодарен.

Деньги были как нельзя кстати. Вовсе не улыбалось отираться по квартирам знакомых, а собственную он потерял вместе с женой, которая оформила в его отсутствие развод. За тридцать пять тысяч баксов ни в Москве, ни в Подмосковье, конечно, ничего не купить, но не сошелся же свет клином на столице! Можно где-нибудь в периферии однушку подыскать. Хотя бы в той же Самаре, рядом с мамой. Вот только сначала надо дело сделать. А можно и у матери пожить, а деньги в дело пустить. Бизнесом заняться.

***

Сергей вышел в город. Шум мегаполиса захлестнул его. Ужасная московская жара сдавила виски. Он поискал глазами лоток с мороженым и наткнулся на афишу, наклеенную на столбе.

'Популярный исполнитель Мозес Бориславов! Три дня в Москве!'

Кто-то из пацанов приписал к слову 'популярный' предлог 'в', и сразу стало понятно, что к женскому полу певец равнодушен. Мороженое расхотелось, и, плюнув, Сергей развернулся да пошел к раскрытой пасти входа в метро. Наушники – в уши, руки – в карманы джинсов.

В наушниках громыхала песня группы 'Агата Кристи'

О, тоска без начала.

О, тоска без конца.

2

– От вас ничего особого не требуется, – объяснял служащий 'Сколково', худощавый мужчина, похожий на доктора Брауна из фильма 'Назад в будущее'. – Глотаете нанокристалл – и вот вы уже стоите перед Чингисханом.

Несмотря на то, что мужчина назвал себя Иваном, Сергей про себя окрестил его Доком, уж очень тот смахивал на актера Кристофера Ллойда – не столько лицом, сколько удивленным видом, будто он и сам впервые увидел всю эту аппаратуру, окружающую их. Показалось, что персонал здесь отбирают тщательно, принимают людей похожих на персонажи культовых фильмов. Он не удивится, если сейчас подойдут Алиса Селезнева и Коля Герасимов с авоськой, полной кефирных бутылок. А за их спинами будет маячить Сара Коннор, и, конечно же, робот T-800, как же без него!

Игорь Ильич стоял рядом и тоже внимательно слушал. Наверняка уже не в первый раз. Заказчик сильно нервничал, даже больше чем исполнитель. Оно и понятно, рискует целым состоянием, в то время как Сергей поставил на кон всего лишь свою жизнь.

– Все, что вам надо знать – через двадцать четыре часа вы вернетесь обратно, – продолжал говорить Док. – Как говорится, со щитом или на щите.

– И часто вот так, на щите?

Док улыбнулся и посмотрел на Сергея как на несмышленого ребенка. Взъерошив свою и без того колом стоящую шевелюру, он сказал как учитель первоклашке.

– Бывает, как же без этого. Все мы смертны, но один спотыкается на ровном месте и сворачивает себе шею, а другой умирает геройской смертью, бросаясь с гранатой на дзот с вражеским пулеметом.

Сергей понимающе кивнул. Док положил руку на плечо будущему герою:

– Я дам две шприц-ампулы с амфетамином. Вкатите себе в случае необходимости. Вы ведь знаете, что такое амфетамин и для чего он нужен?

– Сталкивался, – Крутояров вспомнил, какой отходняк бывает от амфетамина. Не был нариком, но иногда приходилось пользоваться этой гадостью, чтобы держаться на ногах часов десять-пятнадцать подряд. Правда, действие амфетамина проходило резко, ребята говорили: 'бензин кончился', у человека садились батарейки, и он на некоторое время превращался в овощ.

– Не злоупотребляли, надеюсь?

– Чисто по работе, – ответил Сергей, не вдаваясь в подробности.

– А ошибок при перемещении не будет? – осторожно спросил Игорь Ильич.

Брауна вопрос нисколько не смутил.

– Ну, как вам сказать, – столь же осторожно ответил он. – От этого не застрахован никто. Несмотря на то, что нанокристаллы изготавливаются индивидуально для каждого случая, честно скажу, что накладки бывают. Вот недавно по ящику показывали интервью с одним хронотуристом. Человек заказал десятичасовой тур, думал отдохнуть на берегу доисторического Байкала – шашлычок там, чистенькая водица, гордое одиночество, полное слияние с природой. А попал в плен к гуннам. С местом не ошиблись, а вот во времени махнули на несколько тысяч лет. За десять часов столько драйва мужичок получил, что даже в суд не подал на компанию. Говорит, что ему очень понравилось.

– Ну, мы, в общем-то, не драйва ищем, – заметил Незнамов. – А он, мятежный, ищет бури – это не про нас.

– Без драйва оно как-то даже удобнее было бы, – мечтательно произнес Крутояров.

Док провел обоих в небольшое помещение, где хрононавту выдали приготовленные вещи. В кабинке для переодевания Сергей раскрыл большой и тяжелый пакет.

– Э, вы где это взяли? С какого колхозника сняли? – заорал он, разглядывая грязную и рваную телогрейку. – Ведь это старые вещи! Воняют они!

– Вещи новые, – через стенку сказал Док. – Специально для вас сшили по особой технологии. Или вам их французским одеколоном попшикать? – в голосе послышалась издевка. – А то давайте, я вам костюм от Пьера Кардена закажу. Для оккупированного фашистами города будет в самый раз. А главное, галстук надо шелковый, скользкий, на нем так удобно людей вешать, фашисты на мыле сэкономят, – доктор Браун захохотал над своей шуткой.

Крутояров, сообразив, что хронослужащий говорит дело, принялся переодеваться. Унты, несмотря на массивность, оказались легкими и удобными, как и все остальные вещи. Он вышел и, приблизившись к зеркалу, рассмеялся. На него смотрел незнакомый человек в унтах, теплых шерстяных брюках, телогрейке и шапке-ушанке с опущенными ушами. Он попрыгал, проверяя, насколько сможет быть маневренным в такой одежде. Ничто не сковывало движения, словно он оставался в своем любимом спортивном костюме. Удовлетворенно ухмыльнувшись, рывком бросился к стене, пробежался по ней вверх, оттолкнулся и, перекувыркнувшись через спину, снова стал на ноги.

– Нормальная одежка, – улыбнулся он, – удобная!

– Вы с ума сошли! – закричал Браун, округлив глаза. – Здесь все стены электроникой напичканы. Сломаете ведь что-нибудь.

Сергей фыркнул:

– Да елки ж палки! За миллион зеленых сможете заменить пару растоптанных микросхем.

Док, поворчав еще немного для приличия, остыл и не без зависти посмотрел на него.

– А здорово вы умеете по стенам бегать. По крайней мере, убежать сможете, если приспичит.

– И догнать тоже, – без тени улыбки пошутил бывший спецназовец.

Свои вещи он сложил в пакет и передал Брауну, или как там его, Ллойду. Игорь Ильич в это время о чем-то расспрашивал одного из техников. Сергей краем глаза видел, как заказчик яростно жестикулирует, явно очень нервничая. 'За миллион и я бы нервничал', – подумал он.

– Теперь об оружии, – сказал мистер Эммет, избавившись от пакета с вещами. – Вы какое предпочитаете?

– Никакого. Вы меня убить хотите? Как вы это себе представляете? В городе, который кишмя кишит фашистами, я иду по центральной улице с АКМ. Это даже не смешно. Меня сразу превратят в мелкое ситечко. Нет, и еще два раза нет! Если понадобится, оружие я себе добуду на месте.

– Вы как-то слишком уж самоуверенны.

– Почему же? – Крутояров мягким движением взял его за кисть и в тот же момент завладел коммуникатором, в котором Док время от времени делал какие-то пометки.

Направив девайс ему в грудь, сказал.

– Вы убиты, а ваше оружие стало моим.

– Впечатляет, – сказал доктор Браун, забирая коммуникатор.

***

– А теперь самое главное, – сказал Док. – Идем к хроноприемнику.

Лифт медленно и мягко опустил их на самое дно. Пожалуй, лишь в лифтовой шахте, где-то высоко-высоко, был установлен единственный механизм, которого Сергей мог 'коснуться'. Все остальное было до упора напичкано электроникой.

Сопровождающий вошел в огромное помещение, в центре которого находилась круглая площадка, накрытая прозрачным куполом. Ни кресел, ничего – только пустое пространство под стеклянным куполом, гладкий пол которой легко отмывается от крови в случае неудачного возвращения. Крутой оценил эргономичность хронопортала и ухмыльнулся. Очень удобно – быстренько собрали куски мяса в пластиковый пакет, уборщиков нагнали, и вот уже все готово к отправке нового хронотуриста.

– Да, и еще, – Док вел их, минуя многочисленные пульты, за которыми сидели операторы. – Прошлое, куда вы попадете, будет ненастоящим. Оно неотличимо от того прошлого, которое мы на уроках истории проходили, но, как бы это сказать, находится в другом месте. В параллельном мире. Можете хоть всех бабочек передавить, никаких изменений в нашей реальности не произойдет. Так что действуйте смело, не боясь повлиять на будущее. И в то же время, все что вы захватите с собой из прошлого, материально.

Сергей прокрутил в голове полученную информацию и спросил.

– Выходит, если я захочу изменить мир к лучшему, то у меня ничего не получится?

Эммет Ллойд, или как там его, Кристофер Браун, тряхнул шевелюрой и даже остановился.

– Почему? Получится. Но в другой реальности. Да и это еще бабка надвое сказала – к лучшему или к худшему. У нас ведь как? Хочешь как лучше, а получается как всегда. Вот, кстати, ваши документы, – он подал Сергею какой сложенный вдвое листок.

– Документы? – переспросил тот, машинально протягивая руку. – Какие еще документы?

Эммет Браун посмотрел на него как на дурачка.

– Ну да, документы, аусвайс. Нет, конечно, если вам хочется быть застреленным в первую же минуту, то аусвайс я могу оставить себе. А вам сделаю бирочку на ногу.

– Какую еще бирочку?

– А какие в морге выдают.

Сергей сплюнул на пол, выхватил листок и бегло пробежал глазами текст, после чего спрятал его во внутренний карман.

– А он... правильный? – спросил он, хлопнув по карману.

– Обижаете! – Док действительно сделал обиженный вид. – Точная копия документа осени сорок первого года. Осечки не будет! Фирма, как говорится, веников не вяжет.

– Ну да, фирма делает гробы, – сказал Серега, но шутка получилась неудачной.

У входа в хроноприемник Эммет подтолкнул его в спину.

– Заходите, становитесь в центре, глотайте нанокристалл, – вот он, держите, – и садитесь на корточки, обняв колени. С богом!

– А на корточки-то зачем?

– Поза эмбриона. Помогает, знаете ли. В случае, если вы ударитесь там о что-нибудь, ваш позвоночник не осыплется в трусы. Заходите, заходите, не стесняйтесь!

– И без рукописи не возвращайтесь, – напутствовал Сергея Игорь Ильич. – Иначе я вас сразу верну обратно на зону и прикручу еще пару сроков.

Оказавшись под куполом, он сделал все, как сказал Док. Кристалл на вкус оказался сладковатым, как таблетка. Посмотрел на прозрачную стену и наткнулся взглядом на напряженное лицо заказчика. Незнамов буквально пожирал его глазами. Роман Беляева ему подавай. Ну что ж, будет тебе последняя, неизвестная книжка писателя! За такие-то бабки почему не достать? Сергей сел на корточки, обхватил колени и почувствовал себя ужасно одиноким. Засверкали вокруг сполохи – оболочка нанокристалла стала растворяться под воздействием желудочного сока. 'Как быстро! – подумал он, чувствуя себя терминатором. – Никогда не думал, что мой желудок работает так быстро!'

Второй мыслью была более практичная: 'Интересно, а если я впишусь сейчас в стену? И все? Конец?'

Он быстро приподнял голову и осмотрелся. Очертания окружавших его предметов смазались и стали нереальными. Полыхали огненные росчерки, тысячи молний танцевали вокруг. Снова сжался в пружину, и перед глазами почему-то появилось лицо убитой продавщицы.

Повеяло резким холодом и обожгло щеки. Крутояров потерял опору и полетел вниз. Мягкий удар, легкий скрип. Он лежал носом в сугробе в позе эмбриона.

3

Было раннее зимнее утро. Солнце еще не поднялось, и небо не алело, и даже предвестие рассвета еще не чувствовалось в морозном воздухе. Тишина стояла такая, что казалось – отказал слух. Хотя нет, это только в первые мгновения, а потом стали различимы звуки приближающихся автомобилей. Где-то в стороне проходила дорога. Сергей стоял по колено в снегу и всматривался в темноту. Матово светился снег и смутные тени чернели вдали. Он не сразу сообразил, где находится. Мрак, серый снег, черное небо без звезд – немудрено запутаться. Впереди вырисовывались колышущиеся тени деревьев. Деревья цеплялись за низкие тучи корявыми ветвями, как бы не желая отпускать одеяло из туч.

Сергей обернулся. За его спиной на огромной усеченной пирамиде возвышался диковинный столб. Что-то очень знакомое. Где-то он уже видел это место. Столб напоминал кактус с симметрично расположенными отростками. Удивительно ровный кактус, такие в природе не растут. И он вспомнил. Этот рукотворный кактус называется Чесменской колонной и произрастает на пруду Екатерининского парка в Царском Селе, то бишь, в славном городе Пушкин.

Карты с собой не было, да она и не требовалась. Обладая почти фотографической памятью, он не нуждался в шпаргалках. Мысленно развернул карту города перед собой. Опознанный ориентир расставил все по местам. Теперь надо оставить этот Чесменский кактус за кормой и выбираться на берег. Да, на берег, ведь сейчас он стоит почти в центре пруда. Замерзшего пруда. Значит, так: выходим на берег, а там к выходу, и на Парковую улицу. До Конюшенной, где жил Беляев, можно добраться несколькими путями. Городок, в принципе, небольшой, до всего рукой подать. Как говорится, куда ни пойди, всюду Конюшенная улица. Все дороги ведут к дому номер двадцать одно.

Если Эммет Браун не обманул, то сейчас январь сорок второго года. День-два до смерти Беляева. Рукопись должна быть еще при нем.

На светлом снежном фоне телогрейка была как мишень в тире – стреляй не хочу. Если его сейчас заметят, то попробуй объясни, что ты делаешь ночью в парке оккупированного города. Сразу пристрелят, ведь комендантский час.

Короткими перебежками добрался до полосы деревьев на берегу пруда. Среди обнаженных стволов и заснеженных ветвей можно было спрятаться и продумать дальнейшие действия. Отчего-то сильно захотелось пить, словно он не пил целый день. Зачерпнул ладонью снег, скатал снежок, принялся откусывать и глотать. Жажду не утоляло нисколько. Разве что обжигало язык и нёбо.

Только сейчас он догадался 'прощупать' пространство. Где-то вдалеке 'нашел' грузовик, мотор его был горячим, машина ехала в сторону Екатерининского парка.

Ну все, двинулись. Идти нужно очень осторожно. Если днем еще можно показаться на людях, то сейчас это опасно, хотя прятаться удобней, в темноте-то. Но если тебя обнаружат именно сейчас, то добра не жди. Лучше постараться идти парком, пока возможно. Среди деревьев легче скрыться, несмотря на то, что половину уже вырубили. Сергей отвернул рукав телогрейки и посмотрел на часы. И едва не рассмеялся. Стрелки показывали одиннадцать утра – то время, когда он еще был в Москве. А здесь шесть или семь, даже рассвет не начался. Он подкрутил стрелки, выставив условно шесть утра. Эти часы ему сразу понравились, когда он стал переодеваться в рваную телогрейку и штаны, еще в 'Сколково'. Единственная накладка – ребята то ли не удосужились получше поискать, то ли понадеялись на обычный русский 'авось' – это хорошие часы, 'штурманские', но были они изготовлены уже после войны, не то в конце сороковых, не то в начале пятидесятых, судя по надписи на циферблате – на часовом заводе имени Кирова.

Рядом проходила дорога. Парковая улица, вспомнил он, прокрутив карту в голове. Скользнул в механике по прилегающему к парку пространству и ощутил машины. Много машин. Он знал, какие автомобили использовала Германия в войну, историю техники и оружия изучал досконально, его иной раз даже упрекали за это. Но видел эти древности лишь на картинках и потому по одним только ощущениям не мог определить ни типов, ни марок. Для этого нужно посмотреть на машину, 'скользнуть' в механике по ее узлам.

Колонна приближалась. Это были грузовые автомобили. Некоторые везли солдат, другие провиант и боеприпасы, за третьими волочились орудия.

Где-то ухали артиллерийские разрывы – линия фронта проходила невдалеке от оккупированного города. Гулко хлопали орудийные залпы, приглушенные снеговым одеялом. Кто-то кого-то утюжил плотным огнем.

Колонна достигла Екатерининского парка и машины медленно, с надрывом проезжали мимо, иногда пробуксовывая на скользкой дороге. Сергей чувствовал, как натужно ревели двигатели, да для этого и не обязательно было 'погружаться' в механику, рев натруженных моторов был хорошо слышен. Выходить на трассу он опасался и продолжал пробираться, прикрываясь деревьями. По глубокому снегу идти было неудобно и тяжело, но выходить на утоптанные тропинки – все равно, что лезть под пули.

Техника растянутой колонной шла по Парковой улице. Вероятно с Гатчинского шоссе. Иногда ревели танки и очень редко – мотоциклы. Зима – не лучший сезон для мотопехоты. Где-то вдалеке рычал бульдозер, расчищая заваленную снегом дорогу, делая огромные сугробы на обочине. Утро оккупированного города начиналось.

Шел вдоль ограды, прячась за стволами деревьями, изредка выглядывая и наблюдая за дорогой. Свет фар вырывал кусок заснеженной улицы и разбитые фасады зданий на той стороне, грузовик проезжал, и мир снова погружался во тьму. Иногда слышались гортанные крики солдат, сидящих в кузовах. Или лязгали прицепленные за фаркопы орудия. Сквозь пролом в ограде, оставляя за собой длинную траншею, выбрался поближе к дороге, и тут один из проезжающих двухосников остановился и свернул к обочине. Фары погасли, тент распахнулся, и из негогрузовика стали вылезать замерзшие солдаты. Приглядевшись, Сергей узнал машину. Это был 'Рено' с его характерно скошенной кабиной. Он много читал о том, что фашисты вовсю использовали технику побежденных государств, и только сейчас увидел это своими глазами.

– Verdammte winter! – выругался лейтенант, выскочивший из кабины.

Солдатня побежала к сугробам, и Сергей постарался побыстрей зарыться в снег. Не хватало еще, чтобы его поймали фашисты, которым приспичило сбегать до ветру. Хорошо, что хоть не попал под их истинно арийские струи. Солдаты встали так близко, что слышно, как журчит по их сапогам.

Да, не так он представлял себе первую встречу с оккупантами.

– Schnell ins auto! – скомандовал офицер, и солдаты побежали назад, застегивая на ходу ширинки.

'Здорово! – подумал Крутояров, приподнимая голову. – Меня только что чуть не обоссала толпа фашистов! Есть чем похвастаться!'

Но он понимал, что все это только цветочки по сравнению с дальнейшими приключениями. Наверно, к завтрашнему утру он возненавидит и Беляева, и его рукопись, а уж как будет ненавидеть Игоря Ильича Незнамова! Впрочем, Сергей надеялся добраться до дома Беляева без лишних эксцессов, взять книгу и переждать до следующего утра где-нибудь в спокойном месте.

Двигатель взревел, и машина тронулась с места, оставив после себя клубы едкого дыма. Хрононавт вернулся за ограду и двинулся дальше, изредка пригибаясь и прячась за сугробами. Снега навалило много, и идти не так уж и просто – приходилось как ледоколу, прокладывать путь.

Грузовики продолжали въезжать в город. Колонна была очень длинной. Большегрузные авто и маленькие, юркие кюбельвагены, орудия, легкие и средние танки. Сергей наконец-то узрел всю эту технику собственными глазами. И даже потрогал, иногда 'соскальзывая' в механику. Танков было мало, они, скорее, сопровождали колонну, чем были в ее составе. Русская зима фашистам пришлась явно не под душе, и они не горланили песен и не играли на губных гармошках, как это часто показывали в военных фильмах. Впрочем, в кино чего только не показывали. На деле все было не так.

***

Он брел по пояс в снегу. Продирался как трактор. Не чувствовал холода и даже вспотел. Но стоило остановиться, холод сразу овладевал им. По ощущениям – градусов тридцать пять, весьма необычно для этих мест. Вспомнил о рукавицах и вытащил их из карманов, ругая себя за то, что не догадался надеть раньше. Пальцы уже почти не слушались, и едва не потерял рукавицы, пока натягивал. Надо было с самого начала об этом подумать. Не хватало еще умереть от обморожения в метре от дома номер двадцать один.

Машины на Парковой улице перестали громыхать, видно, проехали остатки колонны. Немцы продолжают укреплять город, накачивают силой. Сколько таких колонн уже вошло в Пушкин? Сколько сейчас здесь врагов? Ведь это плацдарм для нападения на Ленинград, тут и авиация, и танковая дивизия, и пехота. 'Мама дорогая, куда я вляпался!', – с тихим ужасом подумал Сергей. И раньше знал, что будет нелегко, но только сейчас это дошло до него по-настоящему. А ведь как хорошо было бы просто прийти, увидеть и забрать.

Снова пробрался поближе к ограде и неожиданно услышал впереди неясный шум. В первое мгновение решил, что показалось, но вскоре понял, что нет, и правда, в нескольких метрах что-то происходит. И тут заметил темный силуэт. Кто-то по-пластунски полз по насту. Человек это или зверь, разобрать невозможно. Сразу сообразил, что если человек, то уж точно не из оккупантов – те бы таиться не стали, сказали бы 'хенде хох' и пальнули по нему. В этот момент ветер разорвал пелену облаков, и лунный луч осветил сугроб. Это не человек. Черная тень метнулась к нему, и Сергей едва успел выставить перед собой руки. Кто-то навалился, опрокинув его на спину. Зверь. Волк? Откуда здесь волки, в центре города? Собака? Он схватил напавшего за горло, но сдавить не успел. Щеки коснулся шершавый и теплый язык. Комок скатавшейся шерсти облизал лицо, обслюнявив, обдав запахом псины и оставив во рту шерстяные ворсинки.

– Тхээ-тхээ-тхээ, – собака часто дышала, согревая лицо дыханием.

– Шарик, фу! – послышался приглушенный голос.

Шепот раздался где-то рядом. Удивился, что не заметил, как кто-то смог подойти к нему почти вплотную незаметно. Пес соскочил с его груди и шмыгнул к хозяину. Крутояров поднялся на ноги – перед ним стоял мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. В лунном свете видно его худое лицо, запавшие глаза, слезящиеся и от этого блестевшие с особой силой.

– Ты кто?

'Да едрить тебя в квадратный корень! – мысленно выругался он. – Пропустил пацана! Если бы это был фриц, то он бы меня уже пришил! Так и подыхают люди, от глупых ошибок!'

– Ванька я, – ответил мальчишка.

Он подошел ближе, и Сергей смог лучше разглядеть его. Мальчик был очень худ, вытянутое по-лошадиному лицо обветрено, а пальто не по размеру висело на нем как на швабре.

– Ты что здесь делаешь?

– А вы?

– Мне... надо... надо мне.

– И мне. Я за дровами пришел. Печку топить. Здесь веток много, выкапываю по ночам.

– А днем нельзя?

– Не, днем нельзя. И ночью тоже нельзя. Немцы увидят – сразу пристрелят. Им ведь тоже топливо нужно. Скоро и этих деревьев не останется. Немцы их пилят, а нам остается веточки по ночам собирать. А вы партизан?

Крутояров чуть в экстаз не провалился от этих слов. Ну да, партизан он, защитник отечества.

– Ну, в каком-то роде – да.

– Я сразу понял, – худющий как скелетина ребенок погладил по загривку псину, усевшуюся у его ног. – Видно, что вы не из здешних.

– Это почему?

– Вы только недавно линию фронта перешли. Сразу видно. Вы сильный. У нас все еле ходят, от голода падают. А вы не голодали. Шарик, фу!

– М-да, елки ж твои палки, – протянул Сергей. – А я об этом и не подумал. Немцы, значит, тоже это заметят. И сразу загребут.

– Дядь, а вы откуда?

– От верблюда. Это Парковая улица?

– Парковая? Не знаю такой. Это шоссе Урицкого.

Урицкого? Ах ты черт, ведь Парковой эту улицу назовут уже после войны! А ведь вляпаться можно, забудешься, спросишь такую вот глупость, и – хана.

– А ты зачем с собакой выходишь? – спросил. – Она ведь шумит. Вот попадешься немцам.

– Выгуливаю. Ну, и дрова заодно собираю. Шарика съесть хотели, когда совсем голодно стало, вот я и спрятал его в подвале. А он не дурак, он понимает все. Он знаете какой тихий... Я его никому не отдам. Сам с голоду помру, а Шарика никому не отдам.

Сергей понял, что ребенок может пригодиться. Мыслей пока никаких, но его можно использовать. В любом случае, каштаны из огня таскать лучше чужими руками. А моральная сторона его не очень-то беспокоила. Этого мира не существует, это только калька. Нет мира – нет проблем.

Он стал расспрашивать Ваню, как дойти до нужного места. Карта картой, но горожанин должен знать, как добраться до нужного места быстрей и не попасться при этом ночным патрулям.

– Мне нужно на Конюшенную улицу, – сказал он. – Я правильно пойду, если по Парк... по шоссе Урицкого, а потом сверну на Садовую?

Мальчик задумался.

– Конюшенная? Это которая сейчас 1 Мая называется? Лучше, наверно, по Советскому бульвару, а потом через парк на Московскую, – ответил он. – Идти дольше, но там немцев меньше. Они не любят эти парки. Все боятся, что снова партизаны появятся. Хотя почти каждый день прочесывают их. А в темноте боятся. Хотите, я вас туда проведу! У меня нюх на фашистов. У Шарика тоже. Думаете, почему он к вам кинулся? Потому что своего почувствовал. Пойдемте!

Крутой довольно хмыкнул. Дают – бери. Раз уж мальчишка сам предлагает помощь, почему бы не воспользоваться? Сапер ошибается только один раз. Так что пусть этим сапером будет Ваня.

– А дрова? Ты ведь хотел дров поискать.

Пацан махнул рукой.

– Да потом. Не это главное. Вам же помощь нужна. Вы ведь с заданием, фашистов бить надо. Я вас проведу, они и не увидят. Я уже научился по городу незаметно ходить. Я, дядь, все сделаю, чтобы от немцев избавиться! Я ведь уже...

Мальчишка замолчал.

– Что 'уже'? – спросил Сергей, заметив, что пацан оборвал сам себя на полуфразе.

– Ну, вообще... уже. Дрова уже собрал. Так что могу помочь вам.

Так он воленс-неволенс обзавелся помощником. И ведь не скажешь мальчугану, что его задача – не фашистов бить, а бабла срубить. Ну да ладно, пусть пацан думает, что дядька секретную миссию выполняет. Может, и пригодится мальчонка. Главное, рукопись добыть, какая разница, как это делать? Руками парнишки? Ну и что? Деньги не пахнут!

– Пса с собой возьмешь, что ли?

– Шарик фрицев за версту чует. С ним можно везде пройти!

– Пошли тогда!

Начинало светать. В морозном воздухе рассвет всегда навевал на Сергея тоску. Но сейчас тосковать было некогда, действовать нужно.

– А ты не боишься? – спросил Крутояров.

– А чего тут бояться? Что убьют? Лишь бы не мучили, а сразу убили.

Слышать это от четырнадцатилетнего хлопца было страшно.

***

Пользоваться помощью ребенка в подобном положении Сергей всегда считал подлостью. Но именно в данном случае он считал это нормальным. Реальность эта вроде как выдумана. Что бы он ни сделал, в будущем ничего не изменится. Значит, никаких терзаний совести быть не должно. Их и не будет. Ведь это как игровой квест. Нужно найти некий предмет, и для этого можно воспользоваться любым инструментом. Ванюша и был таким вспомогательным персонажем, которым можно запросто пожертвовать, лишь бы добиться результата.

– Пойдемте, дядь. Как вас звать-то? Я-то себя назвал.

– Сергей я.

Ваня уверенно направился к центральному выходу из парка, Шарик бежал впереди него. Оба они вели себя так раскованно, что хрононавт поверил – никаких немцев рядом нет. И что с того, что рядом с ними, где-то на той стороне пруда, в Екатерининском дворце расположена испанская дивизия. Мальчик и собака ничего не чувствуют. Значит, рядом никого нет. Зеленый свет, как говорится.

Они пробрались сквозь снежные завалы и прошли через разбитые ворота, выходящие на Парковую улицу, то есть на шоссе Урицкого, как назвал ее Ваня.

Будка охранника, некогда окрашенная как зебра в черно-белую полоску, была снесена в сторону и валялась на боку под снегом – едва просматривалась крыша и часть стены. На квадратном столбе, который держал провисшую створку ворот, наклеено пожелтевшее объявление, написанное на двух языках – немецком и русском.

Для восстановления порядка и безопасности на занятой немецкими военными властями территории приказываю:

1) Населению деревень строго воспрещается хождение вне границ населенных пунктов без сопровождения герм. солдат.

2) С наступлением темноты до рассвета воспрещается оставлять свои дома всему населению.

3) Каждый гражданин обоего пола начиная с 12 лет необходимо должен регистрироваться в список у местной комендатуры.

4) Каждый регистрированный гражданин носит на груди дощечку с надписью комендатуры и номера регистрации.

5) Оружие всякого рода, боеприпасы и взрывчатые вещества немедленно должны быть сданы в местную комендатуру.

6) Кто этому распоряжению не подчинится, будет арестован и наказан по военному суду.

Командующий нем. войсками.

Судя по всему, такие объявления были развешаны по всему Царскому Селу еще осенью, сразу после начала оккупации. Сергей посмотрел на паренька и только сейчас обратил внимание, что у того висит на груди дощечка с номером. А у него только липовый аусвайс. Ну, может, и пройдет номер, решил он. Хотя эти деятели из 'Сколково' могли и облажаться.

Солнце уже поднялось над горизонтом, но в городе все еще было сумеречно, из-за туч, затянувших небо. Ясно, что днем, даже если и попадешься немцам на глаза, то ничего страшного не произойдет. Документы проверят, расспросят. В морду прикладом могут влепить, пинка дать для хохмы. Ночью – точно шлепнут, и к гадалке не ходи.

Они шли по обочине шоссе Урицкого, почти вплотную прижимаясь к высоким полутораметровым сугробам. Миновали поворот на Кадетский бульвар. Шарик, смешно подпрыгивая, бежал впереди. Эх, вот бы так и дошлепать до Конюшенной. И домой.

– Вань, – почти шепотом сказал Сергей, – ты Александра Беляева знаешь?

Ваня остановился. Глаза его блеснули. Не то удивился, не то испугался. Вообще, нервный мальчик. Очень нервный. Оно и понятно, вокруг смерть, война, тут не просто нервным станешь, в психа полного превратишься.

– Писателя? Да кто ж его не знает. У нас все пацаны его книгами зачитывались. Мне больше всего про Ихтиандра нравилась, а еще последняя книжка, про летающего человека, Ариэля. А зачем вы спрашиваете?

– Мне, Вань, найти его надо.

– Задание? – заговорщицки спросил Ваня.

–Угу. Я адрес его знаю. Конюшенная, 21.

– Это на углу Московской. Только не Конюшенная, а 1 Мая. Там еще кинотеатр 'Теремок'. Туда один раз бомба упала, прямо в зрительный зал. Еще в том году.

– Так проведешь?

– Конечно! Я ведь тоже... – мальчик осекся.

– Что тоже?

– Ну, это... тоже туда собирался пойти.

Сергей посмотрел в небо. Свинцовые тучи вот-вот готовы были разродиться снегопадом. Ему всегда нравилась такая погода. А сейчас снега он ждал как Бога. Да такого, чтоб ни зги не видать.

Оторвавшись от созерцания снеговой тучи, Крутояров обратился к мальчику:

– Кстати, какое число сегодня?

– Восьмое.

– Умер ведь, вот елки ж твои палки! Два дня назад. Ни фига себе, немножко во времени ошиблись, очкарики лобастые! Ну да ладно, хорошо, хоть не к гуннам забросили на растерзание, – Сергей задумался ненадолго. – Черт, ведь умер он уже! Но вот где ж теперь рукопись-то искать?

– Кто умер?

– Беляев умер, Вань.

– Но ведь... он... мы... – Ваня что-то хотел сказать, но отвернулся. Видно, что известие его расстроило.

Однако взял себя в руки и добавил совсем не по-детски:

– Немудрено, дядь Сереж. Почти все соседи поумирали. Особенно зимой. Кто с голодухи, кто замерз. И родители мои тоже...

Поражало такое бесстрастное отношение ребенка к смерти, но ведь мальчишка столько пережил, тут и о своей кончине станешь думать как об обыденном происшествии, а о жизни как об обидном недоразумении. Но в то же время смерть писателя воспринял он как-то слишком уж близко.

Сергей изредка сканировал пространство на наличие техники, но без сюрпризов не обошлось. Все-таки этим паранормальным чувствам совсем уж безоглядно доверяться не стоит. Нет ничего надежней глаз и ушей. Однако тут и глаза, и уши его так же подвели.

В проулке, у самого перекрестка стоял мотоцикл BMW с коляской. Здоровенный ствол пулемета MG-13 указывал стволом в небо, а закоченевший солдат хмуро смотрел в пространство перед собой. Его напарник ковырялся в моторе. Оба фашиста были одеты в длиннополые шинели, закрывающие ноги едва ли не до пяток и спасающие от ветра – но не от мороза.

Скрыться среди деревьев не успели – сидевший в коляске немец схватился за пулемет и опустил ствол.

– Stand! Стоять!

Его напарник испуганно подскочил, не сразу поняв, кому кричит пулеметчик. Каска его съехала набекрень, он стал оглядываться и, встретившись взглядом с Крутояровым, сдернул висевший на руле шмайсер. Щелкнул предохранитель. Руки его дрожали, ствол прыгал как в припадке эпилепсии.

– Komm her! Schnell! Бистро! Суда!

Сергей с опаской посмотрел на ствол пулемета и послушно направился в сторону немцев. Попасть на дискотеку, где пулеметчик Ганс прокрутит пару дисков, набитых патронами калибра 7,92 ему совсем не хотелось.

– Аусвайс! – гаркнул солдат и, направив ствол автомата в грудь хрононавта.

Поглядев на его унты, он гадко улыбнулся:

– О! Schuhe! Тёпли-тёпли сапаки. Тавай.

– Сам ты сапог, – пробурчал Сергей, приближаясь к солдату. – Аусвайс? Или сапоги? Что сначала? – громко сказал он.

Немец еще раз взглянул на унты, потом на свои хоть и зимние, но не готовые к русским морозам сапоги, вздохнул и гортанным голосом выкрикнул:

– Аусвайс!

Крутой полез во внутренний карман за липовым документом. Краем глаза заметил, что Ванька сделал то же самое. Шарик молча сидел в сторонке – пес будто понимал, что сейчас лучше не мешать хозяину.

Документы они протянули почти одновременно, и Сергей понял, что навряд ли удастся продолжить путешествие без шума. Аусвайс Ваньки был сложен в несколько раз и затерт так, что было видно – документ отпечатан не вчера. Бумажка же Крутоярова выглядела очень свеже, несмотря на то, что в нем стояла дата получения – ноябрь прошлого года. И не замызгана ни капли, ее ведь почти не разворачивали. Вот ведь умники сколковские, накололись. Эх вы, Сколково-осколково! Телогрейку рваную догадались сделать, а помять аусвайс – нет.

Крутой приготовился к худшему. Немцы дураками бывают только в советских фильмах военных лет. Сейчас солдат ему не поверит и предложит... Что предложит? Пройти с ним? Да нет, скорее всего, сразу хлопнет.

Вот оно! Солдат уронил аусвайс. Или выбросил.

– Нет! – сказал солдат. – Это не то! Это трукой аусвайс. Нет настояшший.

Посмотрев холодным взглядом в глаза, он крикнул:

– Стоять!

Палец в задубевшей кожаной перчатке коснулся спускового крючка.

Крутояров ждать не стал. Чего тут ждать? Когда пристрелят? Унты только с виду были мягкие и пушистые. Он толкнул в плечо Ваньку, и тот завалился на бок как мешок с картошкой. Резко выбросил ногу вперед и ударил солдата в пах. Выстрелить немец не успел. Упал на колени и, закрыв глаза, сделал глубокий вдох. В глазах его стояли слезы.

В тот же момент Сергей схватил ствол пулемета на коляске и резко мотнул его. Приклад MG-13 заехал сидевшему в коляске в челюсть. Приклад не был ни мягким, ни пушистым – немец тут же отключился, откинувшись на спину. Каска его упала и, звякнув о металл коляски, скатилась на снег.

Мельком взглянув на фашиста в коляске, отметил, что отключился тот надолго. Затем склонился перед стоявшим на коленях, оттолкнул ногой лежавший в снегу шмайсер и с издевкой спросил:

– Даст ист фантастиш?

Немец замычал в ответ что-то неразборчивое и отрицательно замотал головой – нет, мол, совсем не фантастиш.

– Сейчас фантастиш будет, – Крутояров приподнял его голову, придерживая за съехавшую набок каску, и ударил кулаком в лицо.

Солдат опрокинулся на спину, и зрачки его глаз закатились под лоб.

– Весело день начался, – мрачно заметил хрононавт, поднимая свой аусвайс. – А главное, тихо.

– Дядь, Сереж, их теперь убить надо. Нельзя отпускать.

– Не учи отца е... в общем, сам знаю. Ты отойди в сторону, сейчас займусь.

– Можно мне, а?

– С ума сошел, да? Не рано ли тебе кровь пускать? Тебе лет-то сколько? Двенадцать?

– Четырнадцать! – пробурчал Ванька и скрипнул зубами. – А когда сестру и мать на моих глазах... о возрасте никто не спрашивал.

– Ладно, уйди. Будет еще время, отомстишь.

На поясе немца висели ножны с трофейным армейским ножом НР-40, который в просторечии назывался ножом разведчика. Снял с трупа нашего солдата, с горечью подумал Сергей, отстегивая ножны с ремня. Лезвие беззвучно выскользнуло. Черная рукоять как влитая легла в ладонь. Чуть изогнутая короткая гарда уперлась в пальцы. Нож был хорошо сбалансирован и удобен – с таким оружием хоть на край света.

Отволок пребывающего в отключке воина Рейха к обочине. Подержал в ладони нож, привыкая, потом присел на корточки. Приподнял другой рукой голову фашиста и полоснул по горлу. Солдат всхлипнул, дернул ногами и затих. Снег сразу стал ярко-алым, и даже утренние сумерки не могли скрыть этого цвета.

Выволок второго из коляски и положил рядом. Этот пришел в чувство незадолго до смерти и даже успел сообразить, что его ожидает. Но умер он так же легко и быстро – короткий всхлип, судорога по всему телу, и конец.

'А ведь молодые оба, – промелькнуло в голове. – Не больше двадцати'.

Вытирая лезвие о штаны убитого, заметил клеймо, выбитое у основания лезвия. Треугольник, а в нем три буквы – 'ЗИЛ', и снизу дата – '1941'. Вложив нож в ножны, спрятал его в карман.

Начал сыпать крупный снег. Крутояров снял с солдат шинели и каски. Трупы присыпал снегом, остальное сделает природа. Следы схватки быстро припорошило, и кровь уже была не видна. Снег повалил сильнее. Если так и дальше пойдет, то этих ребят найдут только с первыми подснежниками.

– Надень шинель, каску и полезай в коляску, – приказал он мальчику и усмехнулся случайной рифме. – Поэтом тут с вами станешь, блин! Недаром город Пушкиным назвали!

– А как же Шарик?

– Если он будет молчать, то можешь его с собой взять. Если станет шуметь, я ему башку сверну. Сейчас не до собачек.

Пацан подозвал пса, запихал его в коляску и приказал молчать. Залез сам, накинул на себя огромную шинель и нахлобучил каску на ушанку. Днем, конечно, никто не признает в этом пугале истинного арийца, но в сумерках можно и обознаться. Сергей тоже надел запятнанную кровью шинель, каска на шапку не налезала, бросил ее в коляску. Шмайсер за спину – вылитый нацистский воин в русских шапке и унтах. Противопехотные гранаты, найденные в подсумке убитого, рассовал по карманам.

Скользнув в механике по узлам двигателя, быстро определил неполадку. Техника его любила. Или боялась. Подчинялась.

Мотоцикл зачихал, выбрасывая кольца дыма из выхлопной трубы, натужно зарычал и наконец ожил. Поддал газу и выехал на улицу Урицкого. Уже почти рассвело, но спасительный снегопад снизил видимость почти до нуля. И хоть самому было почти ничего не видно, Сергей остался этим доволен – на них тоже никто не обратит внимания. Несмотря на довольно широкие шины, BMW плохо слушался руля, его то и дело заносило, переднее колесо норовило вывернуть на обочину.

– Дядь Сереж! – сказал Ванька, перекрикивая рев движка. – Метров через пятьсот Софийский Бульвар. По нему езжайте прямо.

– По Садовой ведь ближе?

–Там немцев много.

– Скоро их везде полно станет, – Крутой до отказа накрутил ручку газа. – Ну, Софийский, так Софийский!

Немецкая техника ему определенно нравилась. 'Умеют все-таки делать', – чуть ли не с восхищением, подумал Крутояров. Чем больше скорость набирал мотоцикл, тем легче становилось управление, он становился устойчивей. В ушах свистел ветер, щеки давно уже онемели, да и руки тоже, несмотря на то, что в теплых рукавицах. Дороги почти не видать, ориентировался только по проносящимся справа теням деревьев – стоило им чуть приблизиться – подправлял руль, выворачивая на середину проезжей части. Домов на правой стороне не видно, и Сергей мог только представлять, как они выглядят – стекла повыбиты, стены выщерблены осколками снарядов – немцы долго обстреливали город, прежде чем войти него.

Видимость стала такой слабой, что хронобайкер был вынужден снизить скорость – не ровен час, врежешься в дерево – и прощай, рукопись. Фару он включать опасался, все еще надеясь проскочить на дурачка до Конюшенной, найти книжку, а после отсидеться где-нибудь в подвале. Но надежда умирает последней, а мечты, как правило, так и остаются мечтами.

Впереди замаячило размытое бледно-желтое пятно. Пятно дрожало и подпрыгивало как мячик. Нет, у немцев просто кайф какой-то в такие морозы на мотоциклах ездить. За какие грехи людей направляли в мотопехоту? Это был точно такой же BMW, он нес на себе два окоченевших тела в касках и длиннополых шинелях.

– Hey, Ralph, wo bist du verloren ? – послышался крик мотоциклиста, когда их машины поравнялись, и Крутояров наподдал газу.

– Wo ist Ralph? Was Sie mit Ralph tat?

На дурачка проскочить не получилось. Байкер третьего Рейха узнал мотоцикл, и, что хуже всего, определил, что рулит им не Ральф. Нет, этот день начался неправильно. Мотоцикл за спиной остановился, развернулся и, сердито зарычав мотором, бросился в погоню. Гулко затакал пулемет и Сергей, ударив спутника по каске, заставил его наклониться.

Он погрузился в механику, протянул 'руки' (а как еще назвать то, чем он прикасался к технике, не щупальцами же!) и коснулся мотоцикла преследователей. Но на то, чтобы заглушить мотор, сил не хватило. Вот так всегда, стоит ему перенервничать, и дар затухает! А быть постоянно хладнокровным он не умел. Заклинить такающий в спину пулемет тоже не получилось. Вот тебе и нервы! Психанул чуть-чуть, и теперь дерись как хочешь.

Впереди сквозь пелену снега угадывался поворот, и Крутояров, недолго думая, свернул, едва не опрокинув мотоцикл на крутом вираже. Мысленно прикинув, смекнул, что это улица Радищева.

Рев движка позади говорил о том, что преследователи тоже вписались в поворот. Глухо застукали выстрелы MG-13. Скорострельность пулемета сыграла с ним нехорошую шутку – семьдесят пять патронов магазина быстро закончились и пока стрелок менял обойму, беглец чуть сбавил скорость и нашарил в кармане 'яйцо' – противопехотную гранату. Вот только пользоваться такими штучками в подобных условиях очень неудобно – нужно сначала отвинтить колпачок и только потом дергать за него. Бросил гранату в коляску, потом еще одну, и что было сил заорал:

– Открути колпачки и отдай мне. Только не выдергивай!

Ваня кивнул, сделал, что было велено, и передал одно 'яичко' обратно.

Сергей снял зубами рукавицу, обхватил ладонью холодный ребристый металл, продолжая править одной рукой. BMW петлял как пьяный от обочины к обочине, то и дело норовя врюхаться в высокий сугроб. Нащупывая пальцами колпачок, машинально отметил, что его на месте не оказалось.

– Я ведь, твою маму, сказал – не выдергивай! – резко, без замаха, бросил гранату через плечо и в тот же момент снова затакал пулемет – стрелок заменил магазин. Теперь он пулял короткими очередями, экономя патроны. Стрелял наугад – сквозь пелену снегопада почти ничего не было видно.

Граната не разорвалась. Эти 'яйца' очень капризны, к ним подход особый нужен. В общем, гранаты ненадежные, видали и получше. Но на безрыбье и щуку раком. Как говорится, дареному мерину под хвост не заглядывают.

Со второй гранатой Ваня сделал все как надо – вернул со свинченным колпачком. Хронотурист знал, отчего не взорвалась первая – M39 имеют дурную привычку не срабатывать, если боец дергает за шнур недостаточно резко, в этом случае запал не успевает сдетонировать. Зажав отвинченный колпачок зубами, вырвал из гранаты шнур. Подержал секунды две и бросил, почти не целясь, навесом.

Противопехотки Eihandgranate M39 были слабенькими и имели радиус поражения не больше трех метров. Сейчас они почти бесполезны – для того, чтобы поразить мотоциклиста, нужно закинуть гранату чуть ли не в самую коляску.

И – это просто чудо – граната угодила в коляску. Громко заматерился солдат (видимо, он лихорадочно пытался дотянуться до гранаты, закатившейся внутрь), это был какой-то бешеный микс из трех слов, чередующихся в разной последовательности – уж что-что, а эти слова Сергей выучил еще в школе. За спиной громыхнуло, и пулемет заткнулся, но последней очередью успел прошить заднее колесо. Корма моментально осела, и BMW беглецов стал похож на катер, летящий по волнам. Глиссером мотоцикл побыл недолго. Руль мотнуло в сторону, коляску подкинуло в воздух. Мальчонку катапультой зашвырнуло метров на пять, и он утонул в мягком пушистом снегу. Сергей, все еще пытаясь удержать транспорт на ходу, ехал вперед на двух колесах. Байкер из него был неважный, а джигитовка на тяжелом BMW требовала определенных навыков. В глазах замельтешило, и он полетел в темноту, отпустив руль. Бумер, лишившись всадника, со всего маху ударился в столб и заглох. Сзади на него налетел второй. Крутояров только и успел увидеть, что мотоциклист, словно решив отдохнуть, висел на руле. Послышался глухой удар, тихий вскрик, и еще две жизни оборвались.

Он вытащил из снега Ваньку. Мальчишка во время полета успел потерять каску и вылететь из шинели и теперь нисколько не походил на оккупанта.

– А где Шарик? – спросил мальчик, едва пришел в себя.

– Нету Шарика. Лопнул Шарик.

Мотоциклетное колесо, упертое в низкое небо, продолжало крутиться. А из под него метнулась черная тень, послышался радостный лай. Пес подбежал к Ване. Мальчик, упав на колени, обнял его и засмеялся.

– Хватит обниматься, – Крутояров положил руку на Ванино плечо. – Пора ноги уносить. Иначе нас унесут. Или увезут. После этого праздничного салюта сюда толпа фрицев набежит. А мне совсем не хочется с ними встречаться. И тебе ведь тоже?

– И Шарику, – заметил Ваня, взлохматив и без того растрепанную голову собаки.

– Ну, и куда нам теперь? Как удобней до Конюшенной дотопать? Веди, Сусанин.

Он похлопал себя по карманам. Гранаты израсходовал не все, и это радовало. Искать оружие среди обломков сцепившихся в схватке мотоциклов не имело смысла, так что пока придется обходиться противопехотными 'яйцами'. А в том, что сегодня они еще пригодятся, Сергей уже не сомневался. Утро не задалось, и это говорило о том, что день тоже будет не лучше.

– Давайте выйдем на улицу Красной Звезды. А там посмотрим, – Ваня взял на себя роль гида, шикнул на Шарика и двинулся вперед, минуя груду дымящегося металлолома.

Снегопад не прекращался, снег все валил и валил, – зима решила закрасить белым все, что натворили фашисты. Сергей и Ваня шагнули в снегопад и вскоре растворились в нем. Минут через пять дошли до перекрестка. Остановились. Шарик навострил уши и теперь смахивал на охотничью собаку, готовую в любой момент броситься за дичью. Хрононавт огляделся. На борзую пес ни капли похож не был, но в нем тоже сидела тугая пружина. Слева на углу стоял двухэтажный дом, справа – трехэтажный. Добротные такие дома, каменные. Вот только выглядели они ужасно – с выщербленными стенами и выбитыми стеклами. Света не было ни в одном окне, и это делало город еще более страшным, пустым и холодным.

Вышли к перекрестку и услышали скрип несмазанных ступиц. Вскоре сквозь снежную пелену можно было разглядеть очертания полудохлой клячонки. Она лениво переставляла ноги и дремала на ходу. Тянула за собой телегу, колеса которой скрипели так сильно, что не давали лошади уснуть окончательно. Голова ее низко клонилась, а грива подметала заснеженную дорогу.

Подошел к телеге и тихо окликнул старика, управлявшего клячей. Возница сам почти не отличался от своей лошаденки – такой же худой и грустный, голова склонена на грудь, и бородой своей он тоже мог бы запросто мести снег. Дед сидел, закутавшись в женскую шубу, и держал провисшие поводья. Он поднял голову, тряхнул бородой, поправил ушанку и вопросительно посмотрел на Сергея.

– Дедуль, подвези нас, а?

– Эт недолго, – ответил дедуля. – А когда узнаешь, куда я еду, то сразу и передумаешь.

– Не передумаю.

– Тогда садитесь. Собаку не надо, пусть пеше идет, нечего мне здесь зоопарк разводить.

– Так куда ты едешь, дед? – Сергей подсадил Ваньку и запрыгнул в телегу сам.

– Да так, хароню помаленьку, – старик негромко 'нокнул', и лошадь снова начала уныло переставлять ноги.

Дед вез трупы. Целый воз убитых, умерших от голода, замерзших. Старушек, стариков, женщин и детей. Тела были накрыты брезентом, и потому Сергей не сразу понял, что это там выпирало. Солнце уже поднялось выше, сумерки отступили, но светлей стало ненамного – снегопад зарядил надолго, и снег валил так густо, будто зима решила засыпать, похоронить весь этот город.

Только сейчас Крутояров сообразил, что телега едет в противоположную сторону, не туда, куда ему нужно. Ну да ладно, прокатимся немного, проедем подальше от этого проклятого места, а там видно будет. Главное, отсюда убраться вовремя.

Навстречу торопливой походкой пробежал низкого росточка хромоногий мужичок в длинном пальто и ушанке, завязанной под подбородком, видимо, из тех, кто по болезни не попал на фронт. Он покосился на сидевших на телеге и ускорил и без того быстрый шаг.

– Что там за шум-то был? – спросил дед, небольно стегнув лошадку.

– А, два мотоцикла столкнулись. Немцы, – Крутояров посмотрел вслед хромающему мужичонке.

– Угу, шнапса напьются и гоняют, как сумасшедшие, – старик приложил лошадке посильнее, и она, удивленно подняв голову, начала шагать чуть быстрее.

– Ну да, Шумахеры, блин. Байкеры-рокеры.

Возница вынул из кармана какой-то предмет и протянул его Крутоярову, зажав в кулаке.

– На, кровь-то с шинельки соскобли, – сказал он. – А из-под нее куфайка выглядывает и тоже испачкана.

Сергей повертел в руках перочинный нож, открыл его и, присмотревшись к шинели, стал соскабливать замерзшие пятна крови. Это у него не получалось, и пришлось просто вырезать их. Теперь уж он точно на арийца не похож.

– Сейчас фрицев толпа набежит, – заметил дед. – Как пить дать набежит. Не любят они шума, ох, не любят.

– А нам-то что? Мы уже далече будем, – сказал пассажир, возвращая старику нож. – А шарахнуло славно, я чуть не оглох.

Дедушка покачал бородой:

– Далече не далече, а немцы не дураки. Станут все окрестности прочесывать.

– Давай тогда, дед, пойдем мы, – хрононавт собрался спрыгнуть с телеги. – Не дай бог, они на тебя подумают.

– Сиди уж, – остановил его старик, положив руку на плечо. – Лягте оба под брезент и не дышите, если немец проверять будет. Узнает, что я живых прячу, всех и положит. Вас, конечно, первых, но и меня не отпустит. Скинул бы ты эту шинель, зачем она тебе? Ведь если поймают, сразу понятно, что с солдата снял.

– Она мне еще пригодится. Если сейчас не прибьют, то очень пригодится.

– Прячьтесь, – дед приподнял полог и кивнул.

Крутояров откинул задубевшую толстую ткань и в свою очередь кивнул Ване.

– Не буду! – заартачился мальчик. – Там люди мертвые.

– Ну сиди здесь. Тогда точно с ними ляжешь.

Ребенок, стиснув зубы, полез под полог. Сергей – рядом. Старик накинул на них брезент и поддал лошаденке. Кляча была голодная, шла на последнем дыхании и укорить шаг не могла. Так и стучала глухо копытами по снегу – медленно, словно пьяная.

Спрятались они вовремя. На перекрестке с Кадетским бульваром телегу нагнал автомобиль. Громким голосом велели остановиться. Хронопутешественник к этому времени уже сунул руку в карман трофейной шинели и свинтить колпачок с гранаты. Ладонь его вспотела, и он боялся, что в случае чего граната может выскользнуть из руки. Так он и лежал, сжав в кармане 'яйцо'. .Почти не дышал и молил Бога, чтобы малолетка не вздумал пошевелиться, когда станут осматривать телегу. На гранату не надеялся – за то время, пока она сработает, его успеют несколько раз расстрелять. Но какое-то оружие в руках давало хотя бы иллюзию уверенности в своих силах.

– Кто такой? Аусвайс!

– Да я это, не узнали, что ли? – ответил старик как старому знакомому. – Мертвых везу в часовню на Казанское кладбище.

– Сопака тфой?

– Мой пес. Сидеть, Шарик! Лежать! Стоять!

– Покащи нам!

– Что показать, Шарика?

– Лютей покаши.

– Что вы, трупов не видели?

Дед откинул полог. Сергей не мог видеть, что там происходит, но, когда щелкнул пистолетный затвор, понял, что сейчас их запросто обнаружат. Или убьют. От нервного перенапряжения он даже не смог проникнуть в механизм пистолета. Очень вяло, но ощутил, как спусковой крючок передает усилие бойку. Первый выстрел разорвал утреннюю тишину. Затем второй. Третий попал Крутоярову в ногу. Боль прошила все его тело, и лишь благодаря тому, что он к этому был готов – не дернулся, не закричал. Лишь бы в Ваньку не попали. Тогда точно всех троих ухлопают. И лошадь до кучи. На пятом выстреле боек пистолета сухо щелкнул. Лошадь к грохоту была уже привыкшая, стояла смирно и не дергалась.

– Ешай далше. Где люти уфитишь – гафари нам.

Полог снова накинут на мертвых, клячонка лениво тронулась с места.

– С-с-сфолотчи! – прошипел дед почему-то с немецким акцентом. – В мертвых – и то стреляют.

– Мертвым не больно, – ответил Сергей, осторожно выглядывая из-под брезента и держась за ляжку.

– Попали, что ль?

– В ногу. Больно, будто кол вонзили. А крови вроде немного.

– Лежи и не двигайся пока, – тихо сказал дед. – Мальчонка цел?

– Цел я, – отозвался Ванька. – А где Шарик?

– Умняга твой Тузик, под телегу прятался и сидел там, пока фриц не уехал.

Телега повернула налево, через некоторое время еще раз – направо – и остановилась. Старик в который уже раз отбросил брезент.

– Поднимайтесь, нет здесь никого. Как нога-то?

– А черт ее знает, – сел и ощупал ногу. Боль уже была не такой сильной и кровь вроде не шла. – Царапина. Штаны вот жаль.

– Перевязать, мож?

– Не, на мне как на собаке.

– Со мной поедете, на кладбище? Или где спрыгнете?

– Нет, дедуль, рано нам еще на кладбище.

– Ей не рано, что ли? – дед показал на русоволосую молодую женщину, лежавшую в телеге, вытянув вдоль тела окоченевшие руки.

– Все там будем, – чуть грубей, чем хотел, ответил Сергей. – Кто-то раньше, кто-то позже.

– Ну да, но кто-то умирает сам, а кого-то убивают. Ладно, если идете, то идите. А я поехал.

– Спасибо, что выручил, дед, – Крутой спрыгнул с телеги и поманил Ваньку. – Без тебя мне пришлось бы туго.

– Убили бы тебя, – уверенно сказал старик.

– Да не, не убили бы. Четверо не смогли, и остальным не под силу.

– Так значит, не пьяные они были? – дед хитро усмехнулся, глядя на Крутоярова

– Кто?

– Немцы эти на мотоциклах.

– А хрен их знает, дед. Шары зальют и носятся как угорелые. Ну, бывай, пойдем мы.

Телега укатила, поскрипывая застывшими ступицами. Крутояров огляделся, никаких привязок к местности не нашел.

– Это мы на какой улице сейчас?

– Красной Артиллерии.

Мысленно прокрутив карту, понял, что разговор идет о Саперной улице, как ее называют современники.

– Ну, пошли назад, – сказал он. – Прямо, значит, по Саперной, тьфу ты, по Красной Артиллерии, и потом по Павловскому шоссе в город.

– Дядь, оно давно уже как Слуцкое шоссе, ты что все названия путаешь?

– Задолбали уже эти реконструкторы – по сто переименовывают, – пробурчал Сергей.

Он развернулся и зашагал в сторону Павловского, или как там его, Слуцкого шоссе, и Ванька последовал за ним. Тявкнув, следом побежал и Шарик. На улицах стали появляться люди. Женщины с ведрами брели за водой, кто-то вез салазки, кто-то просто шел неизвестно куда.

Штаны были перепачканы кровью, он так и не смог оттереть ее. Впрочем, в городе, залитом кровью по самые окна, на это вряд ли кто обратит внимание. Благодаря шинели, издали можно было подумать, что солдат куда-то сопровождает мальчика. Вблизи схожесть с воином рейха улетучивалась.

Минут за десять они добрались до того места, где улица, извиваясь змеей, ползет по городу. За это время им никто из немцев не попался. Но за поворотом они едва не наткнулись на 'хорьх' с поднятым верхом. Рядом стояло несколько солдат и офицер, который расспрашивал низкого сутулого мужичка. Того самого хромца, что встретился им, когда они ехали в телеге. Находились они настолько близко, что можно было расслышать, о чем шел разговор. Крутояров отпрянул, едва не свалившись в сугроб, и потянул за собой Ваньку. Погрозил кулаком Шарику, который, хотел было залаять, но, испугавшись расправы, замолчал. Пес виновато посмотрел на Сергея, лег на брюхо и по-пластунски отполз в сторону.

– Спрячься за дом, – приказал Сергей мальчику, а сам стал подбираться ближе к автомобилю.

– Да, я видел двоих, – услышал он. – Они сидели в телеге деда Тимофея. Мужик и мальчонка. На кладбище поехали.

– Как выглядели?

– Да как? Как обычно. Пацан худющий, а мужик... а вот он слишком уж крепкий был. Откормленный. Я сразу подумал, что это диверсант! И поспешил доложить.

Офицер о чем-то переговорил с солдатами, но хрононавт понял лишь интернациональное слово 'саботаж'.

Дверцы автомобиля хлопнули, и Крутой едва успел прыгнуть за сугроб, как 'хорьх', рыча двигателем как голодный зверь, развернулся и понесся в обратном направлении, туда, где медленно ехала телега с мертвыми. Сергей выбрался, отряхнулся от снега. Сутулый человечек шел вниз по улице.

– Что ж ты, сука, предатель, делаешь? – спросил, догоняя мужичка.

Он схватил его за воротник и дернул на себя. Нож разведчика будто сам собой скользнул в ладонь. Понимал, что совершает ошибку, но по-другому поступить не мог. Мужичок испуганно оглянулся, дернулся. Воротник выскользнул из сжимавших его пальцев, и предатель бросился бежать. Поскользнулся на наледи, взмахнул руками и упал на спину. Крутояров догнал, встал коленом на грудь и посмотрел в маленькие поросячьи глазки. В них бушевал ураган эмоций. Одной из самых сильных был ужас. Ударил кулаком в висок, голова дернулась и ушанка колесом покатилась по утоптанному снегу.

– Сдохни, сука! – нож, раздвинув ребра, как в масло, вошел в сердце.

Ужас в глазах сменился отчаянием, затем в них мелькнуло удивление и лишь в конце – понимание того, что за все надо платить.

Вдалеке отчетливо протакала автоматная очередь, ей вторило лошадиное ржание. 'Значит, старика-харона звали Тимофеем', – подумал Сергей, вытирая лезвие о штанину лежавшего на снегу человека.

–Ну, одно полезное дело сделал, – сказал он вслух и спрятал нож в ножны.

Со стороны Кадетского Бульвара послышался рев автомобильного двигателя. Крутояров все так же был на взводе и поэтому не мог воспользоваться своим даром, чтобы заглушить мотор и устроить приближающемуся 'хорьху' маленький армагеддец.

– Дядь, пойдем скорее, они возвращаются, – Ваня дернул за рукав телогрейки. – Я знаю, как здесь меж домов срезать!

– Пошли. Веди, раз знаешь, Сусанин.

Они перебежали на другую сторону улицы и по узкому коридору между сугробами двинулись в глубину, надеясь затеряться среди домов. Повезло, немцы этого, кажется, заметить не успели.

Ванька шел уверенно, и немудрено, ведь знал свой город как пять пальцев. Едва они скрылись за домом, из-за поворота выехал хорьх, и немцы, видимо, обнаружили труп предателя. Крики слились с автоматными очередями. Фашисты забеспокоились. Более того, они испугались.

А ведь Сергей совсем не хотел никого пугать. Всего лишь рассчитывал тихо-мирно забрать рукопись. Не вышло. Значит, придется использовать мальчишку. И пусть потом будет грызть совесть, но он это сделает. Впрочем, откуда у него совесть? Отродясь не было. Да и пацан ненастоящий. Виртуальный. Он – калька.

– Быстрее, дядь, немцы скоро поймут, куда мы побежали. Здесь и бежать-то больше некуда – или по дороге, или по этой тропинке.

Крутой от мальчика не отставал. Здесь, в этом снежном коридоре, особо и не разгонишься, да и бежать можно было только гуськом, друг за другом. Сзади загрохотали выстрелы. Пожалел, что у него нет автомата, только гранаты, которых и осталось-то всего две штуки. Ну да, символическое число для гранат, которые называют яйцами. Если немцы их нагонят, то гранаты уже не помогут. А яйца ему точно отстрелят. Или отрежут. Или просто отобьют. Устроят ему 'даст ист фантастиш'.

В шинели бежать было неудобно, но и бросать ее не хотелось – а вдруг сработает, и в случае прямого контакта Сергей сможет запудрить немцам мозги, сыграв роль рядового, поймавшего мальчонку? В это уже не верилось, но чем черт не шутит.

Зарычал мотор хорьха. Похоже, гансы разделились – кто-то поехал на автомобиле в объезд, а кого-то отправили искать беглецов среди домов.

Утро началось не очень удачно. А продолжалось совсем уже паршиво. Это он понял сразу, как только убил первого фашиста. Если так пойдет дальше, то не видать Ильичу рукописи, а Сергею – денег, да и будущего своего родного и привычного – тоже. Загнется он здесь, если дела и дальше будут идти так погано. Две слабенькие гранаты против целой армии – это несерьезно. Надо бы при случае разжиться хотя бы пистолетом. Если, конечно, прямо сейчас он не получит в спину парочку свинцовых бандеролек из Германии с любовью.

Ванька шмыгнул в другой снежный коридор, оттолкнув какую-то бабу, которая шла с ведром воды, еле переставляя ноги от голода. Женщина повалилась задом в сугроб, ведро упало, но не разлилось, лишь чуть расплескалось. Крутой перепрыгнул через него, кляня этот бег с препятствиями, и даже успел извиниться перед женщиной во время прыжка.

Фашисты вроде потеряли их, выстрелы слышались где-то стороне – похоже, что они свернули в другой снежный коридор, ведущий к одному из домов.

Шарик бежал молча – хорошо, хоть сейчас пес вел себя разумно. Сергей уже начинал испытывать к нему чувство ненависти, хотелось просто прибить кобеля, который только бестолку мешался под ногами.

Минут десять они колесили между домов, пока мальчик не вывел на Павловское шоссе.

– Ну, Сусанин, – улыбнулся Крутояров и потрепал ребенка по плечу, когда они уже стояли в десятке метров от дороги и переводили дыхание. – Орден Сутулого, считай, заработал.

И лишь тогда засек медленно приближающийся хорьх. У них появился шанс заработать орден посмертно.

Пацан резко развернулся и, едва не сбив с ног Крутоярова, бросился назад. Машина остановилась, захлопали двери, защелкали пистолетные выстрелы и застректотали автоматные очереди. Сергей побежал вслед за Ваней.

Стали стрелять и впереди. Бежать на выстрелы сломя голову – самое последнее дело. Крутой догнал пацана, хлопнул по плечу так, что тот чуть не свалился, и, сграбастав его, потянул к ближайшему дому, возвышавшемуся над замерзшими деревьями. Стекла были выбиты, окна кое-где заколочены досками, и непонятно, живет здесь кто-нибудь или нет.

Дверь в подъезд оказалась открытой. Нырнул в нее, волоча за собой Ваньку. Прогрохотав унтами по гулкой деревянной лестнице, поднялся на третий этаж и, толкнув одну из дверей, ввалился в прихожую квартиры. И почти сразу услышал шаги.

Они оказался в квартире, где, по всей видимости, жила интеллигентная семья. Когда-то жила. Сейчас здесь царил полнейший хаос. В зале лежала груда дров, некогда бывшая комодом. Здесь же, прижавшись к стене, стояла буржуйка, труба которой уходила в форточку. Впрочем, сейчас никакой форточки не было, она вместе с рамой была выбита. Вернее, вколочена внутрь дома взрывной волной. Наверно, это случилось в самом начале войны, когда немцы утюжили город, а потом так же утюжили наши. Кто только не обстреливал этот многострадальный городок.

Квартира была пуста. Она вымерзла полностью, и казалось, что отопить это брошенное жилище больше никогда не удастся.

Затащил Ваньку внутрь и осторожно, стараясь не шуметь, прикрыл дверь. Шарика рядом не было, он отстал еще в подъезде.

– Тихо. Не шуми. К окну двигай.

Они на цыпочках прокрались к окну, в котором не осталось ни стекол, ни рамы. Сергей осторожно выглянул – никого.

– Отсидимся здесь. Если что, прыгай вниз, там сугроб, не разобьешься.

Топот ног в подъезде стал тише – солдаты побежали наверх, и Серый решил, что пронесло.

– И не бойся, все будет хорошо.

– А я и не боюсь, – ответил Ванька. – Уже давно не боюсь. Шарика, вот, жалко, куда он делся?

– Ничего с ним не будет, о себе думай.

И тут из-за двери послышался тихий скулеж. Шарик скулил, повизгивал и царапал когтями дверь. Топот сапог наверху стих, и некоторое время спустя фашисты гурьбой побежали вниз.

– Шарик, сволочь, заткнись, – зашипел Крутой, подкравшись к двери.

Пес лишь сильнее заскулил и стал энергичнее ломиться в запертую дверь. От мощного удара дверное полотно слетело с петель. В прихожку ворвались двое – капитан в щеголеватой форме гестапо и сопровождающий его солдат со шмайсером на шее.

Резко выбросил ногу и ударил офицера в пах. Тот выронил пистолет и грузно опустился на колени. 'Никто не поверит, что передо мной стоял на коленях настоящий гестаповец' – промелькнуло в голове.

– Даст ист фантастиш? – машинально спросил Сергей, подбирая девятимиллиметровый Вальтер и щелкая затвором.

Пистолет был тяжелым, почти как бутылка шампанского. Полная обойма плюс-минус пара патронов.

Капитан промолчал. Глаза его беспомощно, но с ненавистью смотрели на русского.

Ствол шмайсера в руках рядового плюнул короткой очередью. Крутояров покатился по дощатом полу, выстрелил – солдат мешком свалился на офицера. Еще парой выстрелов отпугнул стоявшего у двери. Сверху послышались крики, снизу тоже. На все про все осталось несколько секунд – сейчас сюда ворвется толпа фашистов, стреляющих во все, что шевелится. Еще два выстрела удержали одного за дверью.

– Прыгай в окно! – закричал он Ваньке и, пробежав через весь зал, нырнул в оконный проем, даже не наступив на подоконник, а просто перескочив его, как через коня в школьно спортзале.

Это был третий этаж. И хорошо, что дом старый, с низкими потолками, прыгать невысоко. Несмотря на то, что у стены насыпало огромный сугроб, по ногам ухнуло так, будто об асфальт шмякнулся. Корка наста хрустнула и раскололась на несколько кусков, и они вздыбились, как льдины под тяжестью ледокола. Провалившись чуть ли не по горло, отчаянно заработал руками, как пловец, и стал выбираться. Оглянувшись, заметил, что пацан стоит на подоконнике и не решается прыгнуть. Испугался высоты...

– Прыгай! – отчаянно заорал, не переставая раскидывать перед собой снег. – Прыгай!

Чьи-то руки сорвали мальчика с подоконника в тот момент, когда он уже собрался сигануть вниз. Сергей только успел заметить, как из Ванькиного кармана посыпались какие-то листки и, подобно конфетти, медленно стали оседать на снег.

Из окна застрекотал автомат, но Крутой уже метнулся за угол дома.

***

Обогнув два дома, Сергей перешел на шаг. Шинель скинул в сугроб, предварительно вытащив из карманов две оставшиеся гранаты. Что теперь? Нужно выйти на Павловское шоссе. Осталось всего ничего – дойти до Конюшенной улицы, найти дом писателя, взять рукопись и где-нибудь схорониться до утра. Мальчишка не пригодился... Хотя, почему это не пригодился? Он взял огонь на себя, отвлек фрицев. Миссию свою выполнил и теперь может спокойно умереть. И ничего в этом такого нет. Он же ненастоящий! Он – калька того пацана, который жил в другом Пушкине, в другом мире. Нет никаких угрызений совести, и быть не может! Утром Сергей вернется назад и получит бабки и прощай, Москва!

Люди шли с ведрами за водой. Воды в городе не было, как и света, и отопления, и ее набирали в прорубях на прудах и реках. Радовало то, что в городе не было электричества. Он боялся одного только вида контактов, клемм, а столбы с электропроводами его приводили в полный ужас. Всегда казалось, что если его ударит током, то он потеряет свой дар, не сможет чувствовать технику.

Крутояров особого внимания к себе не привлекал. Плохо, что тот гестаповский капитан видел его в лицо. Нужно было тогда от него избавиться, но теперь поздно. Его будут искать. И если найдут раньше, чем он успеет забрать рукопись, то деньги пригодятся разве что на собственные похороны. Задаток, что дал ему заказчик, передадут матери. А нужны они ей будут, эти деньги?

А Ванька? Что Ванька? Мальцу, похоже, конец. Сергей его даже и использовать по назначению не успел. Вот так, товарищ Крутояров. И рукописи не добыл, и пацана угондошил. Угробил мальчишку! 'Но ведь он не настоящий', – успокаивал себя Крутой. Что бы Сергей здесь ни натворил, в его реальности все останется, как и прежде. А значит, и Ванька с ним на самом деле никогда не встретился. И не попал в руки гестапо. А если и попал, то позже, и не по его, Сергея, вине. А может быть, дожил до старости и даже детей с внуками воспитал.

Крутояров приближался к шоссе и твердил, что все это не взаправду, что это как игровой квест. Ему нужно найти рукопись, пройти несколько уровней и сделать это как можно чище. Чем лучше он это сделает, тем больше баллов заработает, но самый главный приз даже не книга, а квартирка, которую он сможет купить на заработанные деньги. Или бизнес, который он откроет. Он будет сидеть в своем кабинете и попивать жатецкого гуся.

И нет здесь ничего подлого, разве можно это назвать подлостью? Ведь это игра. Всего лишь долбаная игра! Это всего лишь гребаный квест! А пацан – второстепенный перс, ключ, которым открывают только одну дверь и выкидывают.

Он вышел на дорогу. Серое безрадостное небо давило своей тяжестью. Отвернул рукав бушлата. Стрелки часов показывали десять. Скоро полдень, а он все еще топчется на месте. Этак никакой рукописи не добудет. Собрался было пойти вперед, к Софийскому Бульвару, но перед глазами встала отчетливая картинка – Ванька на подоконнике, а чьи-то руки хватают его и сдергивают, тянут к себе, назад. И листочки летают, как бабочки. Что это были за листочки, он не знал, да и не хотел знать, не до них ему было ни тогда, ни сейчас. Но они летали перед глазами, как снежинки, как зимние бабочки.

Сергей замотал головой. Нет! Это все ненастоящее! Не было ничего этого, и не будет. Игра это. Квест. Важна только рукопись и ничего больше!

Вместо парнишки перед ним всплыло лицо той продавщицы. Она кричала, хотела жить, просила о помощи. И он помог ей распрощаться с жизнью.

Остановился. Сделал шаг вперед. Остановился. Оглянулся. Постоял в задумчивости. Надвинул ушанку на глаза. Развернулся и, едва не сбив худую как скелет бабку с маленьким ведерком воды, быстро зашагал назад. Рукопись подождет, времени еще уйма.

К знакомому дому он подходил, положив ладонь на рукоять 'вальтера' за пазухой. В окне второго этажа, в том самом, откуда он сиганул в сугроб, никого не было. На снегу валялись листки. Бросилась в глаза надпись огромными буквами:

'ТАЙНЫЙ ФРОНТ'.

Это была листовка. Черт, а ведь малыш листовки распространял, рискуя жизнью.

Сергей поднял листок и, сложив вчетверо, сунул во внутренний карман. Осторожно выглянув из-за угла. 'Хорьх' стоял у самого подъезда. Значит, еще не ушли. В машине никого не было, а мотор продолжал работать на холостых оборотах. Заскользил в 'механике' по близлежащему пространству, но с досадой заметил, что снова стал сильно нервничать, и чутье притупилось.

Хорьх чуть подрагивал, готовый к употреблению. Садись и езжай, даже заводить не нужно. Крутояров это с удовлетворением отметил. 'На ней мы и поедем, чего уже скрываться', – подумал он, осторожно открывая дверь в подъезд, и проскользнул внутрь. Дверь скрипнула, но, кажется, никто не услышал, все были в квартире.

Он поднялся на полтора пролета и услышал, как открывается дверь на втором этаже. Выхватил пистолет, снял с предохранителя и побежал вверх по лестнице. Чего теперь скрываться.

Добрался до двери, когда она не успела еще открыться полностью, схватил за ручку и резко рванул за себя. Стоявший в прихожке солдат вылетел в подъезд и наткнулся лбом на рукоять 'вальтера'. И охнуть не успел, как с грохотом стал валиться на пол. Даже стрелять не пришлось. Теперь уже точно скрываться нет нужды, решил Сергей и, оттолкнув падающее тело, вломился в заброшенную квартиру. Дважды нажал на спусковой крючок. Два солдата с аккуратными дырочками в переносицах плавно опустились на пол. Стену они не запачкали, мозги остались в касках. В голове мелькнул старый анекдот. 'Для чего нужны каски? Чтобы мозги не расплескались'.

Шагнул в глубь комнаты и выстрелил в метнувшуюся в его сторону тень. Под ноги, дребезжа как жестянка, покатилась каска.

Перед кривоногим столом, на котором веером разложены те самые бабочки-листочки, стоял Ваня, по лицу его стекали тоненькие струйки крови. На краю стола сидел тот самый капитан в форме гестапо. Он оторвал зад от столешницы, но, видимо, все еще было фантастиш после удара в пах, потому что ходил он враскоряку. Крутой нажал на спусковой крючок. Пистолет сухо щелкнул. Затвор остановился в крайнем положении.

– Прыгай в окно! – крикнул Сергей.

Мальчик, коротко кивнув, побежал к оконному проему. Офицер, оттолкнувшись от стола, хромая на обе ноги, попытался его догнать.

Крутояров догнал гауптмана и еще раз засветил ему ногой в пах, но спросить даст ему фантастиш или нет, не успел. Ему самому стало очень даже фантастиш – сзади хлопнуло по голове чем-то тяжелым. Дали ему фантастиш как следует. Последнее, что он успел увидеть, это то, как Ванька прыгает солдатиком вниз. За спиной раздалась автоматная очередь, но в кого стреляли, в него или в Ваньку, сообразить уже не мог – в голове стоял колокольный звон. Казалось, что его голова и есть колокол, а то, чем его саданули по макушке, было огромным медным языком.

Потом раздался визгливый собачий лай, и темная тень метнулась вперед. Еще одна очередь, и короткий всхлипывающий визг. Затем мир схлопнулся полностью.

4

Сознание медленно возвращалось. Сначала Сергею казалось, что он спит после пьянки и пребывает в состоянии жуткого похмелья. Потом сообразил, что давно уже не напивался до чертиков. И, наконец, понял, что болела не только голова. Ломило все тело. Ужасно саднил левый бок – определенно, по нему надавали сапогами.

Вспомнил обо всем лишь тогда, когда заскрипела дверь. Обожгло ледяной водой. Сергей открыл глаза. Тускло светила керосиновая лампа, подвешенная к скобе, вбитой в стену. Он лежал на холодном полу. Над ним стоял солдат с пустым ведром. Немецкий солдат. Ну да, фашист, настоящий, не киношный. Конечно же, Царское Село, сорок второй год, рукопись, Беляев. Он все вспомнил.

То, что на нем не было унтов, теплой шапки, телогрейки и часов, было вполне предсказуемо. Солдатики обожают трофеи. А еще они балдеют, когда пинают сапогами своих врагов. Тело ломило так, будто Сергея переехал каток.

–Aufstehen!

Немецкого он не понимал и, кроме как 'даст ист фантастиш', 'шнель', 'шайзен', 'Хенде Хох' 'Русиш швайн' и 'Гитлер капут' ничего не знал. Однако быстро смекнул, чего от него добивается этот пухлый розовощекий солдатик. Крутояров с трудом поднялся на колени и, держась за стену, как альпинист, вскарабкался выше. Ноги практически не держали, но он знал, что скоро придет в себя – уж сколько его били и ломали, – на нем как на собаке. Все ушибы заживали в течение нескольких часов, лишь бы переломов не было.

– Gehen Sie vor! – солдат снял с петли лампу, подхватил ведро и толкнул пленника.

Сергей направился к раскрытой массивной двери и споткнулся о порог. Солдат ударил его пустым ведром по спине.

– Komm schon, komm schon, schneller!

Солдат вел его коридорами, широкими и когда-то роскошными, а теперь унылыми как сама смерть. Керосинка светила неровно и раскидывала во все стороны причудливые тени. А ведь он практически сразу узнал Александровский дворец. И был-то здесь всего один раз, да и то очень давно, но не узнать это место невозможно, оно навсегда остается в ячейках памяти. В окне виден двойной ряд могучих колонн. Крутояров замедлил шаг, глядя на них сквозь замерзшие стекла, но солдат снова подтолкнул его.

Навстречу им прошли два электрика, они разматывали катушку с кабелем и о чем-то переговаривались. Оба обвешены мотками изоленты, из карманов выглядывали отвертки и пассатижи. Они быстро глянули на Сергея и продолжили заниматься своим делом. Его прошиб пот, когда в полуметре от него пронесли толстенный кабель, едва удержался, чтобы не шарахнуться от него как от анаконды. Страх перед электричеством был одним из его бзиков, и он с этим ничего не мог поделать.

Идти в носках, пусть даже и шерстяных, по ледяному полу удовольствие сомнительное, ноги окоченели. Впрочем, долго идти не пришлось. Вскоре он уже стоял перед столом, над которым качалась такая же 'летучая мышь', как и в руках сопровождавшего солдата. В кабинете было светло, и зажигать керосинку не требовалось. Над столом, на стене висели часы с кукушкой и четко тикая, шатался маятник, отмеряя вялое пространство времени. У противоположной стены стояло фортепиано, покрытое толстым слоем пыли – к нему давно никто не прикасался. На стуле под часами сидел офицер. Тот самый. Сейчас Крутой смог разглядеть его как следует. Гауптман был из интеллигентных, голубая кровь. Весь такой напомаженный, на носу очки в золотой оправе, в руке стек, которым он иногда похлопывал по сапогу, прохаживаясь по комнате. Все как в фильмах. Почти все. В фильмах ты сидишь, жрешь попкорн и смотришь, как героя истязают злобные мудаки. А сейчас истязают тебя, и никто этого видеть не будет. Даже Бог, ведь нет никакого Бога. А если б и был, то ведь не допустил бы этого беспредела, что сейчас в городе творится.

Вид у офицера был куда лучше, чем в тот момент, когда он с выкатившимися глазами стоял перед Сергеем на коленях. Очечки опять же нацепил. Бить он вроде не собирался, видно, уже излил всю свою злость, пока его обидчик валялся на полу без сознания. Выпроводив солдата, он даже предложил пленнику сесть. Крутояров тяжело опустился на жесткий стул. Он уже чувствовал себя лучше. На нем, и правда, заживало все быстрей, чем на других людях. Все, кроме переломов. 'Еще часика два, и я почти в себя приду', – подумал он.

Капитан на удивление чисто говорил по-русски. И был он крайне вежливым, что только подчеркивало его принадлежность к тайной полиции.

– Сигарету? – спросил он и положил на стол блестящую фольгой пачку сигарет.

На картоне была выбита надпись

'Gülden Ring 10 Zigaretten'

. Немецкого Крутояров практически не знал, но 'голден ринг', определенно, переводилось как золотое кольцо. Пачка открывалась наподобие портсигара, и вскоре он убедился, что сигареты, действительно, были с золотыми ободками. Правда, ободки эти ничего не обозначали, никаких фильтров. Обычные сигареты без фильтра. 'Прима' с понтами.

Курить особо не хотелось, давно уже бросил и теперь мог месяцами даже не думать о куреве, хотя иногда хотелось посмолить. Но раз предлагают, то почему бы и не закурить. К тому же, халява. А тем более, перед смертью можно и покурить. Сергей подцепил ногтем сигаретку и вложил ее в распухшие от побоев губы. Предупредительный капитан поднес к сигарете массивную бензиновую зажигалку. Пленник машинально скользнул в механику, – зажигалка оказалась превосходной, работала как часы. Ровное синеватое пламя облизало кончик сигареты и погасло. Капитан посмотрел на зажигалку расширенными зрачками – он ведь не успел колесико крутануть, она зажглась сама. Перевел взгляд на русского, тот ухмыльнулся, насколько позволяли разбитые губы.

Сигарета на вкус оказалась как обычная трава. Сено, наверно, и то крепче.

– Как вы эту гадость курите? – спросил Крутояров, однако сигарету не затушил.

– Я не против английского табака, – сказал офицер, усаживаясь за стол. – Но, согласитесь, курить табак, который производит противник, это некрасиво.

'А млеко-яйки у населения отнимать это красиво?' – подумал Сергей, вспомнил о помятых боках и озвучивать свои мысли не стал.

– Ну, ладно, давайте перейдем к делу, – гестаповец открыл ящик стола и выложил пухлую кожаную папку. – Мы за вами давно охотились, с самого начала оккупации Царского Села.

– За мной? – опешил Крутой.

– Это ведь ваша работа?

На столе появились листовки.

'Тайный фронт'

. 'Та самая газета, которую распространял мальчишка, – проскочило в голове. – Если только я правильно соединил в голове свои мимолетные догадки'.

– И ведь как хорошо написано, таким гладким слогом, будто на вас работает настоящий писатель.

Капитан взял один из листков, вытащил из нагрудного кармана кителя футляр и, раскрыв его, достал очки в позолоченной оправе. Надел их на переносицу, поправил.

– 'Среди населения города много детей, – процитировал он. – Мы обязаны сохранить их, они будут восстанавливать страну после победы, они вернут городам утерянную красоту'.

Отложив листовку, капитан посмотрел на Сергея поверх очков.

– Красиво сказано? Лично мне понравилось. И даже почему-то кажется, что я уже читал раньше нечто подобное. Не то стиль изложения, не то мысли. Что-то такое неуловимое, туманное в голове кружится.

– Вы очень хорошо говорите по-русски.

Офицер спрятал очки в футляр.

– Я учил ваш язык. Приезжал в Москву до войны, жил здесь некоторое время. Классику читал. Толстого, Достоевского. Мне даже немного жаль, что мы воюем именно с русскими, но что поделаешь, война. Я солдат.

– Книжки читать это хорошо, – заметил Крутояров, затягиваясь сигаретой, – Но я не вижу связи. При чем здесь эта листовка?

– Ведь это ваша работа? – капитан подвинул листок по столешнице к собеседнику. – Мальчишка был распространителем, а вы или верстальщиком, или статьи писали.

Пленник усмехнулся и выпустил пару колец, глядя, как они медленно растворяются в воздухе.

– Нет. Я был бы только рад, если бы писать умел. Признаюсь, я даже письмо маме мучаю по полдня, а выходит: 'Мама привет, у меня все хорошо и погода стоит прекрасная'.

– Значит, вы только распространитель? – продолжал настаивать гестаповец.

– А если я скажу, что просто мимо проходил? Ведь не поверите?

– Не поверю.

– Эти листки я впервые увидел только сейчас.

– А мальчишка?

– Не знаю. Просто смотрю – мальчик от солдат бежит, вот и решил помочь. Ведь детей сохранить надо. Для будущего.

– Ну ладно, похохмили и достаточно. Где типография расположена?

Сергей вздохнул. Затушил сигарету. Протянул руку к пачке, раскрыл ее, взял вторую. Капитан почти услужливо протянул зажигалку, и она опять зажглась без его помощи, вызвав возглас удивления.

– Как это у вас получается? – спросил офицер, вертя перед глазами зажигалку. – Ведь это вы сделали?

– Ну, это маленькое волшебство по сравнению с тем, что я умею, – ответил Крутояров и снова затянулся. Сигареты были очень слабыми даже для него, а ведь он бросил курить года два назад.

Капитан молча смотрел на него, словно надеялся увидеть в руке волшебную палочку.

– Это правда?

– Сколько сейчас времени, капитан? – спросил пленник и, скользнув в часы, вытолкнул сонную кукушку наружу.

Часы закуковали, капитан от неожиданности подскочил, Крутой улыбнулся и оставил кукушку в покое.

– Не бойтесь, это не бомба, а только часы. Кстати, капитан, а вы умеете на фортепиано играть?

Сергей 'заглянул' в чрево инструмента и коснулся струн. Они нежно заныли. Ударил по одной, потом по другой, по третьей и потом медленно, на слух исполнил 'Чижика-пыжика'. При этом он постукивал пальцами по столу, и покачивался на стуле, изображая виртуоза-пианиста. Капитан смотрел на него почти с ужасом.

Однако офицер был калачиком тертым. Если и удалось выбить его на время из колеи, то напугать не получилось.

– Вы дьявол! – сказал гестаповец и резким голосом позвал солдата. – И вы распространитель незаконной газеты! – добавил он, когда солдат вошел в кабинет и встал за спиной Сергея.

– Ну, если бы я и впрямь был распространителем газеты, – сказал Крутояров, стараясь повернуться так, чтобы солдат был виден ему боковым зрением, – то навряд ли знал бы, где печатный станок стоит. Конспирация.

– Значит, молчать будете?

– Ну, я ж не молчу. Я говорю. И фокусы показываю.

– Хватит фокусов! – офицер кивнул солдату, и тот ударил пленника прикладом карабина в скулу. Крутояров упал вместе со стулом.

Сергей сел, прислонившись спиной к опрокинутому стулу. Из рассеченной скулы текла кровь, капая на пол. Он прикоснулся рукой к скуле, осмотрел мокрую покрасневшую ладонь. Поднял голову и поглядел на солдата, который застыл перед ним с карабином в руках. Воин рейха стоял, широко расставив ноги, видимо символизируя незыблемость великой арийской расы.

– Чего вылупился? – зло спросил Сергей. – Кровь хотел мне пустить, сука? Отольется вам каждая капля нашей крови! Может, тебе на пианино сыграть, сученыш?

Сергей скользнул в механике по струнам пианино, и какофонические звуки наполнили комнату.

– Я ведь еще и покуковать могу! – Сергей снова вытолкал сонную кукушку из часов. Она что-то пару раз вякнула и, недовольная, убежала назад.

– Или даже пострелять за тебя! Мне ведь это тоже ничего не стоит!

Едва только Сергей скользнул в механике по узлам карабина, солдат уронил оружие и отступил на пару шагов. Тогда Сергей демонически, как ему того хотелось, а на деле просто по-лошадиному, заржал и проник в спусковой механизм карабина. Три выстрела с интервалом в полсекунды громыхнули неожиданно для него самого, и он замолчал. Солдат отпрыгнул от карабина, как от ядовитого паука, и прижался к стене. Капитан заорал что-то на немецком и, схватив со стола стек, ударил Сергея по лицу. Удар обжег щеку.

– Кто фы такой, шорт фас фасми!!! – в истерике закричал капитан, забыв о чистом русском произношении.

– Я? – Крутояров поднялся на ноги, держась за стол. – Обычный русский парень, каких много! Такие, как мы, будут размахивать красными флагами в сожженном Берлине.

Гестаповец сел на край стола. Выронил стек. Трясущейся рукой нащупал пачку, вынул сигарету. Взялся было за зажигалку, но отбросил ее в сторону и достал из кармана штанов коробок спичек. Прикурил. Капитан был испуган, но держал себя в руках. И когда он заговорил, то в его голосе было больше металла, чем во всех танковых дивизиях Паулюса. Он снова заговорил на русском без акцента.

– Меня, кстати, зовут Харт. Ганс Харт. Многие называют меня жестоким Гансом. Думаю, вам понятно, что такое прозвище мне дали не только по фамилии. И даже если вы сможете напугать всю немецкую армию, мои нервы расшатать у вас не получится. К тому же, вы в наших руках. А от гестапо еще никто и никогда не уходил. Даже со всеми фокусами ваша участь решена. Вы сами сделали выбор. Но я могу предложить вам сделку. Я понимаю, что на нашу сторону вас не переманить. А вы, вы понимаете, что, убив нескольких солдат рейха, подписали себе приговор? Но если расскажете все о газете, о том, кто готовит материалы, кто печатает, если покажете, где прячут печатный станок, то смерть будет легкой и быстрой. Я даже разрешу вам выбрать – пуля или нож. Или вы предпочитаете яд?

Сергей стоял перед ним как нашкодивший ребенок. Он был поражен, с какой легкостью капитан нашел в себе силы и взял ситуацию под контроль.

– Да хоть на кол сажайте, – устало проговорил он, – я все равно к газете отношения не имею.

– И на кол тоже посадим, всему свое время, – капитан Харт оторвался от стола и прошелся по комнате. – Как говорится, устроим вам все тридцать три удовольствия.

Офицер взглянул на солдата, все еще жавшегося к стене и глядевшего на Крутоярова безумными глазами. Прикрикнул на него, и тот бочком вышел в коридор.

– А если я покажу вам, где находится печатный станок? – спросил Крутой.

Глаза капитана Харта азартно заблестели.

– Буду честен. Жизнь я вам обещать не могу. Вас убьют. Но убьют быстро и небольно. Это война, здесь должен быть только один победитель и только один проигравший.

– Одно условие. Верните мои часы и одежду. И я покажу вам, где спрятан станок.

Капитан усмехнулся:

– А зачем они вам? Жить вам осталось недолго.

–Ну, часы мне просто дороги как память. А вот если вы не хотите, чтобы я околел раньше, чем покажу, где находится станок, то верните мои теплые вещи.

– Разумно, – ответил Харт и снова кликнул солдата.

Через некоторое время Сергею вернули и унты, и бушлат, и даже часы. Воин, принесший вещи, был очень недоволен – видно, что отрывает от сердца, мародер чертов.

Теперь оставалось только надеяться на то, что ему удастся сквозануть от них. По крайней мере, сейчас они его убивать не собираются, и пока типографию не нашли, то возможно, он будет жить. Именно поэтому решил пока не переубеждать капитана. Хочет тот думать, что русский – книгопечатник, ну, и пусть себе думает. А вот убежать от них будет не просто. Фашисты только в старых военных фильмах все сплошь идиоты. Нет, они не дураки. А уж офицер гестапо и вовсе умный человек, хоть и сволочь. Такого просто так, на дурика не проведешь. Скорее сам тебя обует как лоха.

– Значит, решили выбрать легкую смерть? – спросил гестаповец.

Крутояров молча кивнул и опустил голову. Он прислушался к своему телу. Вроде начинал отходить. Не в идеальной форме, конечно, но двигаться свободно уже сможет. Да и кости не так болят, как совсем недавно. А вот с 'механикой' снова беда. Опять перенервничал, и чувства заглохли. Теперь он даже зажигалкой щелкнуть не сможет.

– Поехали? – спросил Харт и протянул пленнику блестящую пачку – Сигарету?

– Нет, спасибо. Накурился. Не знаю, как вы вообще такую гадость курите.

– В Германии с сигаретами туго, – заметил офицер. – Антитабачная кампания. Так что приходится курить то, что есть. 'Не он её, а она жрёт его'.

Сергей непонимающе посмотрел на Харта, но тот махнул рукой на дальнюю стену, где висел плакат, изображающий огромную зубастую сигарету, пожирающую курильщика. На нем было написано:

Nicht or sie... sie frißt ihn

Крутояров вспомнил, что Гитлер, будучи некурящим, решил сделать здоровым и весь народ. Наверно, поэтому немецкие сигареты и сейчас многие называют морской травой. Хотя Горбачев, вон, с пьянством боролся, боролся, сухой закон вводил, а русская водка как была самым лучшим из крепких напитков, так и осталась.

Капитан поднялся, подошел к стене, где на вешалке висел офицерский бушлат, совсем не для русской зимы. Зато под него Харт надевал еще кучу тряпья и минуту спустя стал похож на кочан капусты. Крутой мысленно усмехнулся, вспоминая фотографии немецких солдат во время лютых морозов. Этакие замороженные цуцики, они казались смешными. Но, несмотря на это, ведь именно они полмира поставили в неудобную позу и всю Европу имели как хотели, а той, видно, было очень даже фантастиш, если почти никто не сопротивлялся, кроме горстки партизан.

– Одевайтесь, поедем. И еще раз повторяю – если вы попытаетесь меня обмануть, то умирать будете долго. И вам будет очень неприятно смотреть, как ваши кишки пожирает собака.

Сергей сунул ноги в унты. Накинул бушлат, застегнулся, надел шапку. Сначала решил сказать, что станок находится на Конюшенной улице, но потом подумал, что в этом случае не получится пробиться к дому Беляева – ведь немцы там на каждом углу поставят своих солдат. Нет, лучше высадиться где-нибудь в стороне, но не очень далеко от Конюшенной. А вообще идея воспользоваться гестаповцами в качестве извозчиков ему определенно нравилась. Главное, суметь вовремя сквозануть. Но, понятно, что на него будет направлен ствол не одного шмайсера. Убежать, да еще остаться при этом целым – тут нужно будет проявить все свое искусство. Сергей, не привлекая к себе особого внимания, мысленно ощупал руки-ноги и понял, что он почти в норме – кости целы, ушибы незначительные. Да к тому же на нем как на собаке, всегда это говорил.

– Авто подано, – сказал капитан Харт и толкнул Крутоярова стволом 'вальтера'.

Теперь в пистолете снова полный магазин. Вывернуть, что ли, руку офицеру, отнять пистолет? Удар локтем, три выстрела, и ты снова на свободе. Ну уж нет, пусть сначала довезут. Зря, что ли, он здесь оказался? Раз они его так отмутузили, пусть отрабатывают.

Его вывели на утоптанный снег перед Александровским дворцом. На улице, выпуская клубы дыма и пара, стоял 'хорьх' с брезентовым тентом. Тот, который он видел на Саперной улице и что нагнал их с Ванькой на Павловском шоссе. Знать бы еще, где сейчас пацан. Корпус машины был побит и поцарапан – видно, что 'хорьх' побывал не в одной переделке, и становилось понятно, что гестаповцы без дела не сидели. Тайная полиция, что тут скажешь.

Где-то за углом здания рокотал двигатель. Шум все нарастал, и нарастал, и вскоре за двойным рядом колонн показалось горбатое чудище. Это был 'панцер 1', один из самых неудачливых немецких легких танков, которому сначала навешали во время войны в Испании, потом он 'отличился' в Австрии, когда на дорогах было оставлено очень много этих ненадежных машин и, наконец, в СССР первые 'панцеры' щелкали чуть ли не из рогаток. Уже к началу сорок первого их оставалось единицы, и этот наверняка можно назвать раритетом.

Танк подъехал к колоннаде, лихо развернулся и остановился, чуть подрагивая в такт работающему бензиновому двигателю. Открылся люк, из него показалась голова в пилотке, поверх которой небрежно сидели огромные наушники. Он что-то прокричал и махнул рукой.

'Значит, с эскортом поедем', – решил Сергей, разглядывая два куцых пулеметных ствола, торчащих из заостренной части башни. Сам танк был небольшого размера и казался игрушкой, да еще эти куценькие пулеметики – в целом, машина страха не вызывала. Скорее, насмешку. Хотя, смейся или не смейся, а этот пулеметик угробил немало народу за свой век. И в то же время показалась заманчивой идея прокатиться на танке. То есть, забраться внутрь, кокнуть танкистов и преспокойненько добраться до цели. Там всего-то два танкиста, он с ними за шесть секунд справится.

Крутоярова подтолкнули к 'хорьху', стоявшему у парадного входа. Вот ведь честь оказали, авто подогнали. 'И даже два', – подумал он, мечтательно разглядывая 'панцер'.

Очередной тычок едва не сбил с ног. Пленник послушно направился к автомобилю, понимая, что сейчас лучше их не нервировать. В автомобиле сидит водитель, невдалеке стоит 'панцер', из которого торчит голова с наушниками, и пулемет башни смотрит прямо на Сергея, а за его спиной двое солдат, у одного из них шмайсер, а второй подталкивает прикладом винтовки системы 'Маузера'. И еще этот капитан Харт со своим 'вальтером'. В общем, оружия больше чем нужно, чтобы кокнуть одного человека. А у него, как назло снова перестала работать 'механика'. Теперь пройдет не менее часа, прежде чем нервы угомонятся и можно будет попробовать снова. Да и то неизвестно, успокоятся нервишки или нет, в такой-то обстановке.

Его посадили на заднее сиденье 'хорьха' меж двух солдат. Впереди водитель и капитан. Просто так отсюда не удрать, тут нужно что-нибудь экстравагантное придумать, чтобы самого себя удивить можно было. Попроситься пописать – этот номер здесь не пройдет. Эх, жаль, в такой момент никаких мыслей, да и 'механика' в полной отключке.

Рыкнул танк, дернулся и, взметывая снег гусеницами, двинулся с места. Ушастая голова исчезла внутри и больше не показывалась, люк захлопнулся. 'Хорьх' осторожно тронулся следом, медленно, даже слишком медленно. Но потом, будто осмелел, набрал скорость и обогнал танк. На выезде из ворот автомобиль уже уверенно шел впереди. Сзади громыхал 'панцер', иногда взрыкивая двигателем и нещадно коптя небо выхлопом.

– Куда? – спросил капитан Харт, повернувшись к Сергею всем корпусом. – Где станок? – и особенно четко, размеренно добавил: – Говорите правду!

Крутояров помедлил с ответом, будто вспоминая местонахождение подпольной типографии. 'Вспоминать', когда не знаешь, намного труднее, если просто не помнишь. К тому же, он пока еще не готов вот так взять и выбраться отсюда. Поэтому немцев нужно повозить по городу, а потом уже подвести поближе к Конюшенной. Ну, а там и ноги в руки. Вот только сначала надо придумать, как это сделать. Как бы ему самому чего не сделали. Так что сразу сворачивать на Малую, или там тогда ее звали, Революционную, не резон.

– На Дворцовую сворачивай, – сказал он.

Капитан посмотрел на него непонимающе.

– Налево, – кивнул Сергей, и капитан показал водителю рукой, куда следует повернуть.

'Хорьх' качнулся, скрипнул рессорами и вывернул на Дворцовую улицу. Впрочем, тогда она тоже иначе называлась. У нее вообще была куча названий, пока не получила имя какого-то погибшего авиатора.

Машина уверенно шла по заснеженной улице. Сквозь разрывы в облаках блеснуло солнце и забегало зайчиками по блестящему черному капоту. Сзади тарахтел танк. В том месте, где Дворцовая улица изгибается дугой, автомобиль снизил скорость, чтобы следовавший за ним 'панцер' не отставал. Пулемет танка был направлен прямо на 'хорьх' и не дай Бог там сидит нервный стрелок. 7,62 не такой уж крупный калибр, но чтобы прошить эту жестянку насквозь вместе со всеми пассажирами – достаточно. Крутой поежился при мысли, что будет, если танк наедет на кочку и...

– Сейчас куда? – прервал его мысли капитан.

– Прямо! – ответил пленник, глянув на дорогу и 'вытаскивая' из памяти карту города.

– Куда еще прямо? – в голосе офицера сквозила злость.

Сергей посмотрел на дорогу. Они подъезжали к Египетским воротам. Две огромные тумбы, испещренные барельефами на тему египетской культуры, считались границей города. Дальше – Петербургское шоссе. Египетские ворота выглядели ужасно – часть барельефов отколота, чугунная ограда перекошена. И в таком состоянии – египетская сила! – они пробудут еще много лет, пока в начале восьмидесятых их не отреставрируют.

– Направо теперь, – нашелся Крутояров, увидев поворот, – на Октябрьский бульвар. Типография там.

В голове мелькали планы, один за другим. Стукнуть водителя? Ну да, и сразу получить от обоих солдат. А потом еще и капитан Харт рукояткой 'вальтера' добавит. И после, как обещал, он устроит ему медленную и дастишфантастическую смерть.

'Хорьх' наклонился на один борт, как катер на реке, и свернул, не доезжая до Египетских ворот. 'Панцер', как привязанный, прогромыхал следом. Драться с тремя вооруженными людьми в тесноте кабины, да еще под прицелом двух пулеметов – это было бы безумием. Сергей знал это. Но понимал он и то, что у него просто нет другого выхода. Или драться, или погибнуть. Надо только выгадать момент.

Поднялся сильный ветер, и по дорогам понеслись змейки поземок. Мороз усилился, и в машине стало совсем холодно.

Немцы о чем-то переговаривались между собой, но он не улавливал смысла. Судя по интонациям, они ругали русскую зиму. И это было Сергею только на руку – пленник понимал, что пока он сидит в тесной кабине, у него нет ни одного шанса. И если он предложит им пройтись, то они не откажутся выйти наружу и размяться. А там он попытается сбежать. При некоторой доле удачи должно получиться. Если не пристрелят, конечно. Черт, как же человек слаб. Пуля между лопаток – и все. Такая маленькая пуля – и нет такого большого человека. Целого мира нет. Одна обойма – и нет нескольких миров. Вселенной.

– Далеко? – спросил капитан Харт.

– Нет, не очень, – Крутояров помолчал, прокручивая в голове карту. – Октябрьский бульвар. Не доезжая до вокзала.

Гауптман подышал на пальцы.

– Зачем тогда крюк дали? Вы что-то затеяли? Сбежать надумали?

– От пули не убежишь, – Сергей кивнул на солдата с винтовкой между колен.

– А не будет пули, – пообещал гестаповец. – Если попытаетесь убежать, то пули не будет. Зато будет очень много боли. Вам захочется потерять сознание, но сделать этого не дадут. Пожелаете поскорее умереть, но смерть, как девушка на свиданье, опоздает.

Крутой содрогнулся. Он понимал, что если не удастся уйти, то все это ему придется пережить. Уж пытать фашисты умеют. Понял, что они его почти и не били, а лишь немного помутузили. Наверняка капитан Харт сразу решил, что он причастен к отпечатке листовок и может показать, где находится станок. Иначе уже давно бы все, что можно, переломали.

Он снова попытался 'расшатать' механику. Не вышло. Не хотело чувство оживать. Если и не оживет, то придется действовать без поддержки механики.

– Зачем в мы ехали другую сторону? – повторил свой вопрос капитан. – Через город было бы ближе. Почему через окраину?

– Я дорогу через город не знаю, – соврал Сергей. – А та, по которой повел вас, я ее хорошо знаю. Ездил по ней. Много раз ездил.

Капитан Харт вроде бы успокоился. Поверил? Навряд ли. Офицер тайной полиции не верит никому.

– Значит, у вокзала? – спросил он.

– Нет, – ответил хрононавт. – Не доезжая до поворота на привокзальную площадь. Там дом стоит. Справа.

Сергей знал, что там везде дома стоят, и особо выдумывать не приходилось. Главное, заставить их выйти из машины. Он предложит показать станок. В подвале, конечно, где же еще подпольщикам работать. Покажет дом. Они выйдут и выведут его. Ну, а там все в его руках. И в ногах.

Крутояров еще раз крутанул в памяти карту. Точно! Там поворот на вокзал – фашисты решат, что он драпанул в сторону привокзальной площади. А он уйдет на Конюшенную.

Вот так-то! Надурил гестаповцев! Покатался на их авто по всему городу! Было бы шиком, если бы они его к дому писателя подвезли, но так рисковать все же не стоит.

Настроение приподнялось. Крутой воспрянул духом. Еще бы! Ведь скоро рукопись будет у него. И ему не пришлось больше рисковать ребенком. Более того, он все-таки спас тогда Ваньку от гестаповцев. От этой мысли в душе становилось чуточку теплее.

Сергей готовился. Нужно сделать все так, чтобы не придраться. Как на экзамене. Только здесь троек не ставят. Или он, или его. Либо у него есть все – рукопись эта чертова, деньги, квартирка, либо совсем ничего, пустота. Ну, хоть пацана спас, и то хлеб.

В голове уже практически сложился план действий. Остановить машину и показать на один из домов. Главное, выйти наружу. А там в жбан солдату, в пах капитану и – даст ист фантстиш – ноги, ноги, и еще раз ноги, как говорил гражданин Филиппидес.

Когда хорьх проехал Конюшенную улицу, Крутояров сказал:

– Вот здесь.

Капитан повернулся к нему:

– Где?

– Справа дом. Полукруглый. Вот этот, который мы проехали.

Харт что-то гортанно выкрикнул водителю, и тот резко затормозил. Автомобиль занесло на укатанном снегу и едва не вышвырнуло за обочину. Мотор заглох, и одному солдату пришлось выйти и крутить ручку-стартер. Вот где бы моментом воспользоваться, но Крутой не решился. Не время. И не место.

Танк подкатил, громыхая траками, и остановился в отдалении. Крышка люка открылась, оттуда показалась голова в пилотке. Танкист что-то заорал, но его никто не услышал. Второй солдат подбежал к танку и стал объяснять ситуацию.

Машина завелась, солдат запрыгнул в салон и, отогревая пальцы дыханием, что-то быстро забормотал. Водитель тихо ругнулся и, развернув 'хорьх', поехал в обратном направлении. Когда проезжали стоявший на обочине 'панцер', в машину, хлопнув дверью, влез второй солдат, больно ударив пленника прикладом винтовки по колену.

– Этот дом? – капитан Харт показал стволом 'вальтера' на угловой дом, стоявший сразу на обеих улицах.

– Да. Там. В подвале. Типография. Я сейчас покажу.

Трехэтажный дом стоял на углу улицы, как пришибленный. Стекла побиты, кое где окна заколочены досками, но большинство проемов чернели пустотой. Дом казался нежилым, но в какой-то момент Сергей заметил, как в черноте оконного проема мелькнула детская голова. Неужели Ванька? Да нет, это просто ребенок, который здесь живет. Если можно назвать жизнью подобное существование. Возможно, он там один, родители его умерли от голода, и он тоже скоро умрет.

Танк за кормой 'хорьха' тяжело развернулся и медленно, как черепаха, двинулся следом. Машина остановилась, скрипнув тормозами.

– Kommen Sie aus dem Auto! , – сказал капитан Харт и повторил по-русски: – Выходите!

Сначала вылез солдат с винтовкой, потом вытолкали Сергея. А на улице хорошо, подумалось ему. Морозно, солнышко светит. В такой день и умирать не хочется. Сейчас бы на рыбалку зимнюю. Чайку из термоса горяченького попить, и сидеть, философски глазеть в лунку. Но нет. Сейчас не до философского созерцания. Сейчас кому-то станет даст ист фантастиш.

– Ведите. Где находится станок? Показывайте! – голос капитана Харта стал скрипучим, как несмазанная стальная дверь.

'Панцер' подкатил и остановился у самого дома. Башня его развернулась, и стволы пулеметов взяли на мушку выходящего из машины русского. Ого! Нет, не проведешь! Здесь фрицев мочить не будем. Нужно уйти из поля зрения пулеметчика. Куда? В подвал, конечно. А где здесь вход? С обратной стороны, естественно! Или с торца. В общем, там, где Сергей окажется вне прицела пулемета. 'Если старший брат не будет следить за мной, то с тремя фашистами я уж как-нибудь справлюсь', – подумал Крутояров.

– Вход в подвал с той стороны.

– Пойдем! – капитан вылез из машины последним.

Он махнул рукой, и танк, скрежетнув траками, чуть приблизился. Башня медленно повернулась, ствол пулемета качнулся.

Сергей шагал вторым. Впереди медленно двигался солдат, державший винтовку наперевес, будто в атаку шел. В спину Сергея то и дело тыкался ствол шмайсера. Не больно, но это держало в постоянном напряжении, напоминая о бренности тела. Последним скрипел сапогами по снегу офицер-гестаповец. И где-то на периферии сознания крутил башней 'панцер'. Краем глаза Крутой заметил, как капитан поднял руку, после чего траки танка заскрежетали, и он снова тронулся с места. 'Значит, все же придется действовать под прицелом. Или сразу, как только повернем за угол. Или уже спуститься в подвал придется. Ладно, действуем по обстоятельствам!'

Стоило завернуть за угол, танк снова заскрежетал гусеницами. Действовать нужно здесь и сейчас.

– А вот и подвал, – громко сказал Сергей и, резко подпрыгнув, саданул солдату ногой между лопаток. Тот, бряцнув винтовкой, уткнулся лицом в наст.

Повернувшись, хронотурист побежал к подъезду. За спиной клацнул затвор шмайсера.

– Nicht schießen! – диким голосом заорал капитан и одним ударом сбил солдата с ног.

Крутояров добежал до стены и, прыгнув на неё, пробежался по вертикали, (привет паркуру), оттолкнулся и кувыркнулся через голову. Капитан, бросившийся было за ним, резко остановился. Он успел только проследить за тем, как беглец пролетел над ним подобно акробату.

Сергей приземлился на ноги за спиной Харта и резко ударил локтем по плечу. Гестаповец глухо охнул и медленно осел. 'Вот теперь, если убежать не удастся, меня точно на лоскуты порежут', – подумал Крутой.

Добивать офицера времени не было, да и не любил он добивать людей, не представляющих никакой угрозы. Лишь толкнул офицера, и тот хлопнулся носом в снег.

Развернулся, отпихнул ногой шмайсер от солдата, и собрался бежать. Но второй оклемался и поднял карабин. Глухо грохнул выстрел. Пуля попала в левый бок и обожгла раскаленным угольком.

Крутояров упал на колени. Перед глазами стоял красный туман. Боль еще не пришла, и шоковое состояние помогло ему собраться с силами. Под руку попал пистолет Харта. Сергей вскинул 'вальтер' и нажал на спусковой крючок. Солдат выпустил из рук карабин и упал. Снег под ним покраснел и начал плавиться.

Поднялся на ноги. Бегло осмотрел себя – в бушлате дыра, рана или сквозная, или просто задело. Хорошо, хоть пуля в теле не застряла. Почувствовал, как намокла рубашка под свитером. Кровь – это хреново. Услышал лязг гусениц и бросился бежать. Хотя – бежать – это сильно сказано. Бежать он уже не мог. А если в ближайшее время не остановить кровь, то и идти не сможет. Но для того, чтобы заняться раной, нужно найти безопасное место. А сейчас в Пушкине таких мест, наверно, не осталось.

Танк уже сворачивал с Конюшенной, протискиваясь в узкий проезд между домами. Пулеметы молчали, но могли в любой момент затараторить, и Сергей понимал это, с трудом перебираясь через сугроб. Лишь бы не заметили. Лишь бы не увидели. Лишь бы...

Раздались глухие выстрелы. Фонтанчики снега заплясали вокруг, и беглец, нырнув с головой в снег, пополз в сторону. Не попали. Слава Богу, промазали.

Снег, где он полз, плавился от пролитой крови. Сергей осторожно поднял голову. И сразу щепками разлетелась замерзшая кора липы, раскинувшей ветки над ним. Одна ветвь, срезанная короткой очередью, упала и больно ударила по щеке. Хорошо, хоть в больной бок не стукнула.

Крутояров снова нырнул, как заправский пловец, и проделал туннель в другую сторону. Пулемет все такал, но стрелок уже не долбил как попало, а методично обстреливал все пространство. Если патронам несть числа, то рано или поздно его достанут.

К пулеметным выстрелам подключились и очереди щмайсера. Ну да, не добил ведь того солдата. И капитана в живых оставил. В следующий раз нужно будет обязательно прикончить. Хотя очень надеялся, что обойдется без следующего раза.

Попытался 'включить' механику – фиг! Даже не почувствовал никакого присутствия. Перегорело чувство, как некстати перегорело!

Танк остановился во внутреннем дворе и продолжал простреливать снеговую площадку, в которой барахтался беглец. Сергей то выныривал, то снова окунался в снег, слабея с каждой секундой. Он был похож на пловца, борющегося со штормом на море, его голова то показывалась на поверхности, то исчезала. Постепенно переползал на край двора, изредка огрызаясь выстрелами из 'вальтера'.

Снежная целина закончилась, Крутой пробил туннель в последнем сугробе, за которым утоптанная тропинка вела к трехэтажному дому. Если сделать рывок, то можно успеть спрятаться за стеной. Но за то время, пока он будет бежать по простреливаемой площадке, его могут преспокойненько хлопнуть. Хотя здесь его хлопнут точно, а там еще можно спастись. Вот только передвигаться с этой чертовой раной весьма тяжело.

Пулемет затакал снова, и вокруг головы взорвались фонтанчики снежной пыли, обдав лицо колючими иглами. 'Вот гады, – подумал Сергей, – пристрелялись'. Оставаться здесь больше нельзя, бежать нужно. А как бежать-то? Бочина-то ужас как болит. Пули в ней нет, но ощущение такое, что там целый снаряд раскаленный. Черт, а ведь рану перевязать надо!

Следующая очередь едва не чирканула в плечо, и он решился. Поднялся во весь рост, пару раз шмальнул в солдата из 'вальтера', и рванул. Ну, не во весь рост, и не рванул. Скрючившись, как при остром аппендиците, и держась одной рукой за кровоточащий бок, поплелся через пустое пространство. Хотя казалось, что все вокруг мелькает так, будто он несется со скоростью 'формулы один'. И возле ног взвиваются бурунчики то спереди, то сзади, и гулко стучат оба танковых пулемета. Шмайсер затих, солдат менял магазин. Крутояров вытянул руку с 'вальтером' и наугад шарахнул в стрелка. Не попал. Да и не надеялся попасть. Время бы выиграть.

Когда солдат заменил магазин и полоснул очередью, взрывая снежные буруны, Сергей уже доковылял до здания, за углом которого и спрятался. Вернее, упал в снег. Снова встал. Опять упал и еще раз поднялся на колени. И в этот миг ощутил, что его словно неведомая сила поднимает вверх. Пытается поднять. Будто он левитацией овладел, но летать еще не научился толком. Хотя какая с него может быть левитация? Тут, наоборот, с каждой пулей притяжение Земли становится все сильнее и сильнее, и скоро никакая левитация не поможет.

Крутояров поднял голову. Над ним кто-то стоял. Он направил на человека пистолет и чуть было не нажал на спусковой крючок, но вовремя сообразил, что это женщина. Вернее, бабка. Старуха. Слабая женщина, которая тщетно пыталась оторвать его от земли, напрягая все свои силенки.

– Вставай, милок. Я не утяну тебя, тяжелый ты.

Опираясь на старушку, он поднялся на ноги.

– Уйди, бабуль, тебе-то чего под пули лезть? – прохрипел, помогая бабушке как мог, но сил почти не осталось.

– А мне уж все равно, а тебе жить еще, – голос у нее был скрипучим, похожим больше на мужской, чем на женский. – Родину защищать. Пойдем!

Сзади, за углом дома ожил шмайсер и заскрежетал траками 'панцер'.

– Пошли-пошли! Скорее, скорее, ножками, милок, ножками.

Да уж какое там ножками. Сергей буквально повис на тощей, оголодавшей старухе. Ноги почти не слушались, их будто и не было – они болтались как две бесчувственные сосиски.

– Бабуль, беги ты отсюда! – со стоном проговорил он. – Сейчас обоих прихлопнут.

– Не боись, милок, – сказала бабка на удивление уверенным голосом. – Не прихлопнут, не мухи мы.

Сзади послышался крик солдата, и Крутой, развернувшись, все продолжая опираться на старушку, поднял 'вальтер'. Нажал на спусковой крючок, но оступился, и пуля ушла в 'молоко'. Старушка не удержала его, и Сергей шлепнулся лицом вниз, уронив пистолет. Снеговая перина мягко обняла его. 'Все, – пронеслось в голове. – Не подняться!'

Раздалась хлесткая автоматная очередь. Очень короткая. Даже какая-то слишком короткая, оборвавшаяся на полутакте. Крутояров с трудом поднял голову и сквозь залепленные снегом ресницы разглядел старушку. Она стояла рядом на коленях и обеими руками сжимала рукоятку пистолета. А в десятке метров от них покачивался солдат. Ствол автомата торчал из сугроба и смотрел в стылое небо. Воин Рейха держался руками за грудь, будто измазанную малиновым сиропом. Секунду спустя он рухнул на спину.

Пистолет был явно тяжелым для слабых старушечьих рук. Она разжала пальцы, и оружие выскользнуло из ее кулачков.

– А теперь побежали, милок.

Грохот гусеничных траков приближался, и уходить нужно было немедленно. Куда угодно, лишь бы убежать. Откуда-то снова взялись силы, будто кто-то заменил энерджайзер. Сергей подобрал пистолет, повертел его в руке и бросил – патронов в нем не оставалось, а таскать с собой незаряженное оружие – только лохов пугать. Заковылял в сторону улицы, видневшейся в просвете меж домами. Осталось всего ничего – перевязать рану и найти рукопись. Старушка шла рядом, поддерживая его за локоть. Хотя кто кого должен поддерживать? Кто кого должен через улицы переводить?

А танк скрежетал траками. И уже где-то близко. И стоит ему завернуть за угол... Две мишени... Всего лишь одна очередь. Сергей спиной ощущал близость 'панцера', именно спиной, и даже не спиной а тем местом, что чуть пониже, потому что механика работать наотрез отказывалась.

Бабка потянула его на узкую тропинку, протоптанную в глубоком снегу. Он доверился старухе – она-то здесь все ходы-выходы знает. И она повела его какими-то странными ходами, через сугробы, сквозь замерзший кустарник, тренькающий сосульками.

Скрежет гусениц становился все громче и громче. Старушка тянула Крутоярова куда-то, и он плелся за ней, чувствуя, что с каждой секундой ему становится все хуже и хуже. Голова кружилась, ноги и руки налились свинцом. Язык во рту стал как рашпиль и царапал нёбо, а в ушах стоял рев реактивной турбины.

В глазах помутнело, и он практически вывалился из действительности. Ему казалось, что его ведут за руку по каким-то коридорам, что они то опускаются в мрачные казематы, то поднимаются по лестнице высоко над городом. А потом навалилась тьма.

– А крови-то сколько! – услышал Сергей голос старушки и открыл глаза.

– Забинтовать надо, бабуль, – тихо сказал он.

Осмотрелся. Стало понятно, что эта одна из ям-бомбоубежищ, в которых вначале войны люди прятались при авианалетах. Узкая щель, две лавки вдоль земляных стен. Человек десять залезет, и все – час пик в трамвае. На стене висит керосинка и слабо светит, вполсилы. И даже вентиляция есть, поэтому они еще не задохнулись.

Он разглядел лицо старухи, похожее на карту Марса – каналы-морщины, кратеры-оспины. Глубокие складки у рта.

– Бинтов у нас давно не осталось, – она покачала головой. – Столько крови было, бинтов на всех не хватает. Тряпкой сейчас замотаю. А уж о лекарствах и не мечтай.

– Кровь, главное остановить, – почти шепотом сказал Крутой.

– Сейчас остановим.

Старушка разорвала в клочья какую-то брошенную не то блузку, не то рубашку и, связав лоскутки, стала бинтовать Сергея. Пока она с ним возилась, он вырезал из воротника две шприц-ампулы и, сняв колпачки, вкатил себе содержимое одной. Прислушавшись к ощущениям, сделал второй укол. Буквально через минуту он был полон сил и снова готов на подвиги. Понимал, что применение амфетамина в лошадиных дозах приведет к преждевременной старости, да и кони раньше обычного двинет, но уж точно не сейчас.

– Мне уже лучше, бабуль, – сказал, осматривая повязку из ветоши. – И кровь почти не идет. Умная кровь перестала покидать дурную голову.

Поднялся и уперся шапкой в потолок.

– Мне идти надо, бабушка. Сколько времени прошло? – он посмотрел на часы. – Три часа. Неплохо я здесь повалялся.

– Немцы ушли уже. Они не знают про это убежище. Мы здесь партизан осенью прятали, пока они не ушли к нашим. Даже и не знаю, где они сейчас.

'Нет их, – подумал Сергей. – Не дошли они до наших, всех перебили'. Но промолчал. Он читал о пушкинском партизанском отряде. При попытке перейти линию фронта их всех положили еще осенью сорок первого.

Еще раз осмотрев повязку, стал одеваться. Боль отпустила. Афметамин сделал свое дело. Теперь некоторое время он будет бегать как заведенный, а потом просто свалится от усталости. Но это произойдет уже в его времени. Вот будет смешно, если упадет раньше. С рукописью под мышкой. Гестапо найдет способ поднять его на ноги на парочку минут, чтобы снова уложить. И укладывать они его будут с особым азартом, припоминая

'даст ист фантастиш'

и другие его шалости.

– Нужно идти.

– Рано тебе еще, милок. Ты ведь идти-то не сможешь. Отлежаться надо, а если немцы не найдут, то и пойдешь куда тебе надобно. А я тебе помогу, помогу. Ты ведь защитник наш.

'Да уж, защитник', – мрачно подумал Крутояров, поправляя свитер и застегивая бушлат. Ему стало стыдно перед этой отважной старушкой. Она ради него жизнью рисковала, а он только ради денег. На мгновение его пронзило отвращение к самому себе. Но лишь на мгновение. Деньги не пахнут, а уж тяжелые деньги и подавно.

– Спасибо. Пойду я.

– Да как же...

– Да нормально все будет. Меня теперь убить не так-то просто.

– А откуда ты взялся-то милок? Ведь партизаны ушли, солдаты ушли. Нет здесь никого. Ведь не с энтим же, не с парашютом прыгал?

Крутой тактично промолчал. Пусть уж бабка поверит, что он диверсант, чем узнает правду. Да и не поверит она. Ей легче в демона поверить, чем в машину времени. Да и не только ей.

– А откуда ты, милок? С Москвы?

Он кивнул и не соврал. С Москвы он.

– А что там наши думают? Когда война закончится?

Сергей решил сказать правду.

– Долгой война будет. Еще три с половиной года. Но Берлин мы возьмем. Наш Берлин будет.

– Ох, не дожить мне. Но победим, и радует.

Крутояров поднялся, прислушался к своему телу. Боль отступила, необычайный заряд бодрости прямо-таки пульсировал в каждой клеточке. Казалось, еще чуть-чуть – и он станет молниями швыряться как Зевс-громовержец.

– Пойду я, бабуль. Победа будет за нами, но нескоро. В мае сорок пятого года, весной.

Старушка смотрела на него как на икону. Глаза ее слезились – то ли от холода, то ли она плакала. Она подошла к Сергею и обняла его. Руки у нее были худые, сама она – невесомой, как пушинка.

– Давай, милок, дойди до Берлина! Ах, как, наверно, весна сорок пятого года прекрасна будет!

Сергей тоже обнял старушку и почувствовал, что она совсем костлявая. Такая же худющая, как Ванька. В душе заворочалось странное чувство. Будто что-то новое рождалось, словно в нем просыпался другой человек. Совсем другой. И ему показалось, что этот, другой, намного лучше его прежнего. Добрее. Совестливее. Но в то же время понимал, что жить такому будет ой как трудно. Невозможно доброму человеку прожить жизнь. Не выживет он.

'Нельзя мне быть таким, – подумал Крутой и осторожно отнял от себя старушечьи руки. – Надо оставаться самим собой. Таким, каким всегда был. Циничным. Злым. Иначе не выжить'.

Лицо его стало жестким, и он прошел к земляным ступеням, ведущим наверх. Остановился. Обернулся.

– Спасибо, бабуля, за помощь. Имя ваше я спрашивать не буду. Если меня поймают, то и выдать не смогу, раз не знаю.

Старушка часто закивала. По щекам ее текли слезы.

5

Техники никакой рядом не чувствовалось. Или же чувство механики отключилось вовсе. Сергей предполагал, что после укола такое возможно. Ведь так всегда происходит, стоит ему понервничать. А тут голый адреналин, приправленный уколом амфетамина.

Он открыл деревянный лючок и поднялся наружу. Выход был замаскирован мастерски. Вылез и оказался прямо в центре заснеженного кустарника, и сразу приметил узкую лазейку. Со стороны люка видно не было.

Танка не было, солдат тоже. Ушли. Где-то вдалеке в морозном воздухе тарахтели траки. Звук удалялся. Они его ищут, прочесывают район, но, к счастью, не в этой стороне.

Осторожно прикрыл люк. Бабушка осталась внизу. Она сидит в тихом подполе, а он снова ищет приключений на свою задницу. В голове мелькнула мысль: а что если она там живет, может, от немцев еще в начале войны спряталась и ни разу им не попадалась? Да нет, ответил сам себе, быть такого не может. Сюр какой-то.

Отбросив ненужные сейчас мысли, двинулся в сторону дороги, извивающейся меж домами. Мороз устаканился и стал щипать сильнее. Проскочила мысль забить на все, отсидеться в подвале и вернуться назад живым. Уже не совсем невредимым, но живым. Но нет, подобные поползновения он загонял в самый угол, сажал на цепь и уже не отпускал. Трусость никогда и никому не позволяла добиться своего. Иногда даже осторожность полезно посадить на цепь. Хотя именно осторожность не раз спасала его от смерти.

Вышел на Магазейную улицу. Людей почти не было. Лишь изредка кто-то проходил с санками. Иногда попадались замерзшие, лежавшие в сугробах. Весной найдется много 'подснежников'. Но пахнуть город будет совсем не цветами.

Он повернул направо, осматриваясь и прислушиваясь к окружающей обстановке и своим ощущениям. Чувство не работало, и это было плохо. Он был слеп. Скорее всего, немцы все еще продолжают шерстить этот район – они не успокоятся, пока не найдут Сергея. Или его труп.

Боли не было, но и легкости движений, конечно, тоже никакой. По стене он сейчас не пробежит, хреновый из него сейчас Принц Персии. Грохнется мешком, вот и весь паркур.

Люди шли, ни на кого не глядя. В таких условиях большинство только так и выживает – опускают забрало и закупориваются в панцире. Взгляды потухшие, тела худющие, как скелеты. И над всеми – ореол смерти, каждый отмечен печатью костлявой.

Вышел на Конюшенную, повернул налево. Пройти еще квартал-полтора – и счастье у тебя в кармане. Или за пазухой. Да хоть в трусы свое счастье засунь – после этого, главное, удержать его. Времени-то еще завались. До утра бы продержаться. Нам день продержаться, да ночь простоять. Или наоборот. День мы уже почти протянули. Осталось всего ничего. Взять, наконец, эту чертову рукопись и спрятаться куда-нибудь. Просидеть ночь в подвале. Нам бы день продержаться...

Ноги будто поршни, руки налиты силой, кулаки сжаты. Раны будто и не было. Не зря ведь говорят, что на нем, как на собаке, все заживает. 'Хорошо, что только зацепило, – думал Сергей, шагая по улице. – Иначе чем пульку-то вырезать? Пальцем, что ли, выковыривать? Я ведь не киллер... или как там их... хилер филиппинский'.

Минут через пятнадцать добрался до Пушкинской улицы. Это было странно. Уже целых пятнадцать минут ничего не происходило. Никто за ним не гнался, не гремели выстрелы, никто не орал от боли. И никаких

даст ист фантастиш

. В этом мире такого не бывает.

И тут ему пришла в голову зрелая думка – а ведь его пасут. Как лоха пасут, ей Богу. Все мечтают найти типографию, идиоты. Да нет, это не они идиоты, это он идиот. И тут ощутил спиной нечто такое, чего только что не было. 'Клац'. Затвор пистолета. Он не услышал его, просто почувствовал. Механика снова заработала. Техника его любила и ненавидела, боялась и презирала, но – этого не отнять – он умел ощущал присутствие механики. А вот влиять на неё мог не каждый раз. Но вот именно сейчас испытал мощный прилив силы. Сбавил шаг и попытался нащупать оружие. Получилось. Он даже определил, что этот 'кто-то' был примерно шагах в двадцати позади. Снова прикоснулся к пистолету. Знакомая машинка. Значит, капитан этот гестаповский где-то рядом. Шагах в двадцати. И не стреляет, ждет, когда Сергей наведет его на типографию.

Крутояров осторожно оглянулся. Никого. Где тут можно спрятаться? Не станет ведь офицер по сугробам нырять. Не к лицу это кадровому офицеру.

Внимательно осмотрелся. Никого. Но знакомое оружие все же ощущалось, и довольно близко. На расстоянии выстрела – это точно. Но ведь не стреляет. Типографию подпольную найти хочет. Ждет, когда русский наведет их на печатный станок, а там и грохнет его. Но ведь не объяснишь им, дуболомам, что не знает он, где это чертов станок. Может, и нет его вовсе, станка-то. Хотя... Вспомнилось, как порхали белые бабочки листовок, когда Ванька не успел выпрыгнуть в окно. Есть станок. Есть. И листовки штампует назло фашистам.

Если бы он, Крутой, знал, где эта бандура стоит, все равно не сказал бы фрицам ни при каких пытках. Он поймал себя на этой мысли. Да. Не сказал бы. А ведь всего несколько часов назад воспринимал все это всего лишь как квест.

Он заметил метрах в двадцати от себя немецкого солдата, метнувшегося в сторону. Одет в светлый бушлат, почти неразличимый на фоне снега. Маскируется. Ну да ладно. Раз не стреляют, значит, надеются найти станок печатный. А вот фиг вам, а не станок. Сейчас я вам покажу станок. Сейчас я вам такой станок покажу... Правда, с рукописью придется подождать малехо, но это ничего. Да и отвести их от Конюшенной нужно. Нечего тут хвосты за собой таскать. Крутояров повернул за угол дома. Пробежался в коридоре между сугробами и, обогнув дом, вышел на Конюшенную с другой стороны. Один солдат стоял на углу дома и растерянно оглядывался. Второй наверняка побежал следом. Ну, пусть бежит. Сергей повернул назад. Бежавший за ним фашист не ожидал такой подлости как удар в челюсть. Только он вырулил из-за угла, как сразу и наткнулся на кулак. Крутой осмотрел лежавшего перед ним немца. Пистолет в его руке был тот самый. Ну, вот зачем офицер отдал солдатику оружие? Ведь неспроста же. Капитан Харт не дурак. Он наверняка сообразил, что этот русский чувствует технику, что у него чутье не хуже, чем у собаки. И, скорее всего, рассчитывал на то, что русский купится на пистолет, решив, что за ним идет капитан. А вот сам капитан...

Сергей чертыхнулся. А что, если они намеренно позволили ему вырубить этого солдата? И пистолетом беднягу снабдили, чтобы Сергей отвлекся на него. Вот ведь как глупо засветился. Кто же тогда здесь дурак?

Схватил за ворот солдата и встряхнул его. Голова качалась как у куклы. Глаза у него были закрыты.

– Где капитан Харт? – спросил Крутой.

– Ушель! – ответил фашист, открывая глаза.

– Куда 'ушель'? – прошипел Сергей. – Живо говори!

– Назад ушель, подмога брайт.

– Зачем он тебе пистолет отдал?

– Ружий мой ломаться. Герр гауптман даваль вальтер.

Воин третьего Рейха сел, тряхнул головой, будто просыпаясь. Крутояров подобрал пистолет, клацнул затвором.

– Почему следите за мной? – спросил он, приставив ствол к виску солдата.

– Газета искайт. И ловит русиш демон.

– Я, что ли, демон?

Солдат быстро закивал, шапка слетела с головы.

– Зачем я вам?

– Не знайт. Капитан знайт. Он хошет твой сил использофат на плага рейх.

– А типография вам уже не нужна?

– Цайтунг нам нушен. Но и демон нушен тоше.

Крутой посмотрел на солдата сверху вниз.

– В общем, так: иди, пока жив, и скажи капитану Харту, что я его найду. Если только он еще посмеет на меня охотиться, то я его найду.

Сергей бросил на снег пистолет, и солдат с ужасом смотрел, как затвор самостоятельно клацнул и спусковой крючок мягко сдвинулся с места. Раздались два выстрела. Пистолет дернулся на снегу и подпрыгнул как рыба на льду, разве что дугой не выгнулся. Солдат перевел взгляд с пистолета на Крутоярова. Тот стоял перед ним, вытянув руку. Его открытая ладонь сжалась в кулак, будто держа невидимую рукоять. Указательный палец согнулся. Вальтер еще раз грохнул.

Немец заорал, вскочил и побежал прочь по снеговому коридору. Сергей подобрал пистолет, быстро пересек улицу и скрылся между домами. На Конюшенной редкие прохожие шарахались от него как от чумного. Еще бы! Сергей обратил внимание, что до сих пор продолжает бежать, сжимая в кулаке рукоять вальтера. Спрятав пистолет за пояс, запахнул телогрейку и продолжил путь. Вот и Пушкинскую улицу пересек. Быстро оглянувшись, не увидев никого, перебежал на ту сторону.

Смеркалось. Тучи тяжелели. На разбитых фасадах чернели провалы окон. В одном до сих пор сиротливо стоял кактус, замерзший, скрюченный. В другом мелькнула чья-то тень. В третьем блеснула вспышка, то ли спичкой чиркнули, то ли свеча горела.

Техники не чувствовалось никакой. Но, может, просто чувства притупились. Хотя ему продолжало казаться, что именно сейчас его силы утроились. Впрочем, он понимал, что это благодаря амфетамину. Вот ведь как вышло: при перенапряжении чувство механики обычно покидало его, но сейчас, когда напряжение, можно сказать, достигло апогея, амфетамин наоборот подстегнул этот дар, обострил его.

Сергей скользил взглядом по пустым окнам, казалось бы, совсем мертвым, но в некоторых из них еще теплились островки жизни. И как людям удавалось выживать в таких условиях? Ведь невозможно! Ни жратвы толком, ни тепла. И ведь выживали. Правда, не все... Далеко не все...

Стоп! Он остановился и огляделся. Где-то послышалась какая-то возня. Прислушался к ощущениям. Что-то громоздкое. Недалеко. Громыхает. Трещит шестеренками. Панцер? Сергей 'ощупал' громадину. Точно. Тот же самый танк, что едва не проводил его в последний путь несколько часов назад. Значит, охота на русского демона продолжается? Или же они все так же хотят найти типографию? Станок этот типографский. Как там тот солдат его назвал? Цайтунг. Газета. Или и то и другое собираются сделать... И рыбку сесть и на кол сесть.

Ну уж нет. Надо взять поскорей рукопись и делать отсюда ноги. Крутояров решительно продвигался между домами, в просветах поглядывая на Конюшенную улицу. Ее за снежными завалами не было видно. Панцер снова затерялся где-то среди царскосельских улиц, исчезло ощущение движущихся шестеренок, и вращающихся валов. И все же танк где-то рядом. Может, остановился просто? Но скорее всего, просто вывалился за границы чувствительности.

Сергей прошел еще несколько домов и оказался чуть ли не напротив того самого здания, до которого так долго добирался. Рядом – парк. Что-то вроде сквера. И виселицы. На которых раскачивались окоченевшие трупы. Их Беляев мог каждый день наблюдать из окна своей квартиры. И писать свою последнюю книгу. Смотреть на смерть и писать о смерти. И о победе. И о поражениях. Навряд ли в таких условиях он написал бы романтического Ариэля. Ариэли в подобной обстановке не рождаются.

Заснеженные трупы висели на веревках и показывали этому гнусному миру синие, отмороженные языки. Крутой старался на них не смотреть. Смертей он видел немало, но такое... повешенные женщины, старики... Трупам, конечно, уже все равно, но смотреть на раскачивающихся женщин, одетых в одни только платья, было жутко, так и хотелось сказать, что им, наверно, очень холодно. Но им уже никогда не будет холодно. И жарко тоже. Он отвернулся и шагнул в сторону знакомого по фотографиям дома.

Еще раз просканировал местность – техники не видать. Лишь где-то на границе ощущений волочился панцер. Но это далеко, километрах в трех, наверно. И не понять, в какую сторону. Похоже, что фрицы его теперь, и правда, потеряли.

Осмотрелся – никого – и бодро пересек улицу, остановился перед домом. Затертая табличка гласила: 'Конюшенная, 21'. Добрался, наконец. Глянул на часы. Шесть вечера. Ну и дал же он жару. Такой пробег с препятствиями и небольшими привалами. Часов двенадцать марафона. И ведь не устал совсем. Ах, ну да, он же на амфетамине. Усталость потом свое возьмет, не сейчас.

Четырехэтажное здание, которое когда-то было чьим-то особняком, теперь выглядело неважно. Впрочем, как и весь город. Пустые рамы скалились зубьями стеклянных осколков, будто насмехаясь над жителями. Да, первый признак бедствия – это битые стекла. Если в городе выставлены чуть ли не все окна – значит, людям не до стекол. В доме сейчас никто не жил, все разъехались в начале войны, когда в стенах обнаружили большие трещины. Но Сергей знал, рукописи могли там оставаться. И еще он знал, что жена Беляева часто заходила на старую квартиру, благо они жили в соседнем доме, в квартире своих знакомых.

Обошел дом, остановился у чугунной, развороченной взрывом решетке забора, толкнул незапертую калитку и шагнул во двор. Призрак запустения царствовал везде. Тишина стояла жуткая, а ведь в любом дворе испокон веков слышались веселые детские голоса. Никого. Только чувство страха, въевшееся в стены. Казалось, что дом пропитан страхом, животным страхом, когда боишься смерти в любую минуту, в любой момент. Настолько боишься, что со временем страх притупляется и просто знаешь, что тебе страшно, но ничего не чувствуешь, будто кино смотришь, и боится герой, а ты ему всего лишь сопереживаешь. Именно такой притупившийся страх и позволяет не сойти с ума, когда вокруг война и враг крушит все самое дорогое твоему сердцу.

Во дворе – пусто. Если в любое время там всегда были сложены какие-то вещи, ящики, доски, а то и сарайки стояли, то сейчас ничего нет. Все ушло на растопку, отопления-то нет. И людей тоже. Все по норам.

Крутояров прислушался к своим ощущениям. Присутствия техники не чувствовалось. Лишь где-то вдалеке что-то проехало и исчезло, но это не было танком. Хотя, может, немцы еще кого-то вызвали. 'Демона они ищут, дураки, блин', – подумал он, осторожно пробираясь в снеговом туннеле.

Вход в подъезд находился с противоположной стороны. У двери стояла женщина. Не совсем уже молодая, но еще и не старая. Одета она, как и многие в эту зиму: пальто, валенки, несколько платков, почти скрывающих лицо, шерстяные варежки. Как у сотен тысяч женщин, живущих в оккупированных городах, у нее был опустошенный взгляд, сквозь который, несмотря ни на что, пробивалась несгибаемая воля. Маленькие ее глаза смотрели устало, но в то же время уверенно. Увидев незнакомого человека, она остановилась, внимательно, изучающее оглядела Сергея. Но нисколько не испугалась. 'Она и фрица бы не побоялась', – подумал он, приближаясь к ней.

– Здравствуйте. – Он приблизился к ней почти вплотную. – Вы ведь в этом доме живете?

Женщина отступила на пару шагов, не опуская глаз и глядя прямо перед собой.

– Уже нет. А вы меня знаете? Я вас не помню.

– Я хотел спросить про... гм. Беляева. Писателя Беляева. Вы его, может, знаете?

– Он умер недавно, – резко сказала женщина и, чуть смягчив тон, добавила: – Да, я его очень хорошо знаю. Это мой муж.

Крутой только сейчас хорошо рассмотрел женщину и заметил, как она худа и бледна. Впрочем, в начале сорок второго года в Пушкине упитанных людей не осталось. Глаза ввалились, и темные круги под ними подчеркивали это. Сергей пожалел, что не взял с собой ничего из еды – хоть кого-нибудь накормил бы.

– Я хочу спасти его документы. Рукописи.

Женщина сделала слабый жест рукой, непонятно что означающий. То ли отмахнулась от него, то ли хотела поправить платок – рука взлетела вверх, но, не касаясь платка, упала плетью.

– Какие рукописи? О чем вы? Нет никаких рукописей.

– Ни одной? – спросил Крутояров почти с отчаянием.

– Ни одной. А зачем они вам? Печку растопить? – в уголках ее рта образовались горестные складки.

– Я должен найти рукописи и увезти их отсюда, – он старался говорить спокойно, чтобы не напугать ее, но спокойствия могло надолго и не хватить. – Я их спасу и передам людям, которые не дадут им исчезнуть.

– Поздно, – сказала она. – Почти сразу после смерти Саши в нашу квартиру пришли трое солдат и офицер из гестапо. Они и здесь были, и в той квартире, где мы жили последнее время. Перевернули все вверх дном. Какие-то рукописи Саша уничтожил, некоторые хотел сохранить. Но тщетно, немцы забрали все. Что они искали, не знаю. Думали, что Саша какое-то изобретение новое описывал. Да вы можете сами квартиру осмотреть. Показать вам?

Сергей кивнул. Вспомнил ее имя – Маргарита. Отчества он не знал и обратился просто по имени:

– Маргарита, а может, немцы не все унесли?

– Ну, так посмотрите, убедитесь. Право, не знаю, как можно в такое время о рукописях думать. Блажь все это. Вот именно сейчас – блажь. Сейчас людей спасать надо, а не бумагу. Ну, что мы стоим, пойдемте в дом.

Она развернулась, и направилась к двери подъезда. Крутояров двинулся за ней. Он все еще надеялся найти здесь рукопись. Очень надеялся. И даже мысли не допускал, что она может оказаться у немцев. Уж, по крайней мере, никак не в гестапо. Возвращаться туда ужас как не хотелось. Способов самоубийства существует большое количество, а этот был одним из самых болезненных и неприятных. Быстро умереть эти добрые люди ему не дадут. Не любят они легких смертей, им интересно понаблюдать за тем, как отходит человек в прекрасный мир. А быть проводниками они обожают, Хар-р-роны чертовы.

Узкая лестница, по которой они поднимались, привела на третий этаж. Скрипнула дверь. Маргарита неслышно скользнула в квартиру и позвала Сергея. Комнаты небольшие, но их много, целых пять. Все блага, только пиши, радуй народ, а уж он тебя не забудет. Еще несколько месяцев назад в квартире функционировали все удобства, а сейчас даже стекла не все сохранились. 'Дались мне эти стекла', – со злостью подумал Крутой, осматривая бардак в квартире.

Во всех комнатах царил хаос. Даже если немцы и не нашли рукописей, то искать после них было нечего, потому что действовали они по принципу 'не найдем, так переломаем'. Книжные полки – в щепки, книги валялись на полу как птицы с переломанными крыльями.

Маргарита закрыла дверь.

– Простите, но чаем вас поить не буду, – и не понятно, всерьез она это сказала, или пошутила. Хотя какие тут шутки. – Даже воды в доме нет. Мы здесь сейчас не живем, я изредка захожу, чтобы взять чего-нибудь на обмен. Книги раньше ценились, а сейчас за них хлеба не дадут. Осталось кое-что из инструментов и одежды, все остальное уже проели.

Они прошли на кухню, подняли опрокинутые стулья и поставили к стене перевернутый стол. Расставили пустые чашки и чайник, чудом уцелевшие после погрома, и сели будто почаевничать. Вид у Маргариты стал грустный и мечтательный.

– Мы, бывало, вот так сидели, чай пили, – сказала она, обхватив чашку обеими руками, одетыми в теплые варежки.

Сергей промолчал, лишь подвинул поближе свою чашку. Маргарита продолжила:

– Саша больной всегда был, почти не двигался. Другие мужики детей своих и на плечах носят, и бегают с ними, а Саша не мог. Светка это понимала.

'Светка? – промелькнуло в голове Сергея. – А, ну да, это ж их дочь'.

– Ей, конечно, хотелось с отцом попрыгать-побегать, но что тут сделаешь. А потом и она больной сделалась. Вот не знала никогда, что костный туберкулез по наследству передается. Но Светку вовремя вылечили, успели. Иначе так же промаялась бы всю жизнь. Да что жизнь? – Мартарита слабо взмахнула рукой. – Нет больше жизни. Закончена она. Погибнем мы тут.

– Не закончена,– ответил Крутой. – С вами все будет хорошо. Даже если вам вдруг покажется, что уже все, конец, верьте, что все будет хорошо.

Уже стемнело, но в разбитое окно, разорвав покрывало туч, заглянула полная луна, освещая своей серебряной магией кухню. Стало еще морозней.

– А вы-то почем знаете? – спросила Маргарита, насторожившись. – Выдумываете, небось, чтобы успокоить.

– Нет, я знаю, – Сергей стал отогревать дыханием застывшие пальцы. – Война закончится, и вы будете жить. И дочь с вами. И все у вас будет хорошо.

Глаза Маргариты заблестели, в каждом зрачке заплясало по луне.

– Хорошо бы... но... не верю.

– А потом поверите. Не скоро, но поверите. Война будет долгой и тяжелой. И все, через что вам придется пройти, никогда не забудется. Но войну вы переживете, и дочь ваша тоже.

Маргарита, забывшись, поднесла пустую чашку ко рту и будто проснулась. Зрачки ее расширились. В глазах застряли слезы. Но на щеках не было ни капли. Видимо, не осталось больше слез у этой сильной женщины. Она опустила чашку и виновато улыбнулась.

– Я, и вправду, будто чай пью. Представила, будто мы с Сашей и Светкой за столом сидим.

– Бывает, – Крутой положил ладонь на ее руку. – Все будет хорошо. Пейте чай. И я пью.

Он взял чашку и сделал вид, что пьет из нее, дует на горячий чай, прихлебывает. Ледяная фарфоровая чашка обжигала пальцы, но Сергей сделал вид, что этого не замечает.

– Спасибо вам, – сказала Маргарита. – Увидела кусочек счастья. Вы меня как на машине времени свозили в прошлое. Есть у Уэллса такой роман. Читали?

Сергей 'поперхнулся' чаем и едва не выронил чашку.

– Читал, – ответил он и поставил 'недопитый' чай на стол.

Где-то близко протарахтел автомобиль. Может, все еще ищут его? Прислушался к ощущениям. Нет, это был не тот 'хорьх', на котором его катали. Может, это и не по его душу, но нужно спешить. А то он тут расчувствовался совсем, чаевничает. Расслабился, одним словом.

– Ваш муж писал в последнее время? – осторожно спросил он.

Маргарита кивнула.

– Он о войне писал?

– Да, – ответила она и удивленно вскинула на гостя глаза.

– Вы читали? – продолжил он расспрашивать.

– Я не читала, Саша мне сам рассказывал. Как всегда фантастика... но странная фантастика. Он писал о поражении. О голодном Ленинграде. О разрушенном, но непокоренном Сталинграде. О разрушенном Берлине. Последние строки он писал уже перед Новым Годом. О весне. Он писал, что именно весной будет победа. Но я не верила. Это было похоже на мальчишеские мечтания. Знаете, как мальчишки фантазируют – вот я капитан дальнего плавания, я плыву на огромном пароходе. Ну, фантазии, что с них взять. Откуда он их черпал, я не знаю, иногда мне казалось, что это просто бред, но ум его как никогда был ясен. О какой весне может идти речь? Немцы закрепились здесь надолго.

– Все это правда, – заметил Крутояров. – Не фантазии. Именно весной фашистов разгромят. Но не этой. Вот именно эту рукопись я и хочу спасти. Я должен ее спасти. Чтобы люди знали.

– В этой квартире рукописи не было. Мы ведь здесь не жили с начала оккупации. Она всегда находилась у Саши под рукой. До самого последнего момента. Но немцы ее забрали. Они ведь там, где мы жили, тоже обыск устроили.

– Это плохо... – только и сказал Сергей. – Это очень плохо.

– Вот вы о рукописи беспокоитесь, – голос Маргариты стал резким, раздраженным. – А о ребенке вы не беспокоитесь? Что со Светланой будет? Ладно я, я пожила уже на свете. А она? Ей-то ведь двенадцать лет только.

Крутой встал из-за стола и стул облегченно скрипнул. Подошел к окну, всмотрелся в темные провалы окон в разбитых стенах соседних домов.

– С ней ничего не случится, – сказал он. – Она не погибнет. И вы тоже. Будьте спокойны по этому поводу.

– Но откуда такая уверенность? – Маргарита смотрела на него с недоверием, и в то же время она очень хотела верить.

– Я знаю. Я многое знаю. Как ваш муж.

– Вы... думаете, что он... что Саша... предвидел события?

– Теперь-то я в этом уверен на все сто процентов. Скажите, а немцы все забрали? Все рукописи?

– Дневник его остался. Саша вел его прилежно, каждый день. Перед самым Новым Годом он попросил меня спрятать дневник здесь, в этой квартире. Есть у нас тут одно потайное место... – Маргарита кивком указала куда-то вглубь квартиры. – И, понятное дело, что немцы его не нашли. Сейчас он здесь находится, в этой квартире. Вы можете забрать его... Хоть что-то спасете.

– Да, действительно, хоть что-то. Но поверьте, я постараюсь и другие рукописи достать. – Сергей снова сел за стол и стул под ним опять заскрипел. – Я так понимаю, придется за ними в Александровский дворец идти?

Глаза Маргариты блеснули отраженным лунным светом, сочащимся из окна.

– Что вы! Там же гестапо.

– И я о том же, – обреченно сказал Сергей. – Не хочется, жуть как не хочется, а надо. Ну, давайте дневник, и я пойду остальное спасать.

Вынул из-за пояса 'вальтер'. Вытащил и проверил обойму. Патронов было всего два. Вот не нужно было демонстрацию солдату устраивать, тот бы и без этого в штаны наделал. Маргарита смотрела на Сергея округлившимися глазами.

– Вы... вы... в людей стреляли? – спросила она.

– Не в людей, – недовольно ответил он. – В фашистов. Они в меня, между прочим, тоже.

– Ой, вы ранены? Вас ведь перевязать надо! Что же вы молчите? Вас надо перевязать... – Маргарита осеклась. – А ведь нечем, – в голосе ее сквозило отчаяние. – Бинтов нет. А из лекарств только зеленка осталась. Может, вам рану обработать?

Он, не сдержался, хохотнул:

– Ну да, болячку прижечь йодом. Да не переживайте, само заживет, если раньше не грохнут.

– Грохнут?

– Ну, убьют.

Маргарита ударила ладонью по столу, глаза гневно блеснули.

– Типун вам на язык, – воскликнула она. – Нельзя так говорить! Сами на себя беду накликаете.

– Чушь это, не верю я в суеверия, – Сергей спрятал пистолет.

Потрогал бок. Боли почти не было. Нет, она была, и наверно дикая, но он ее не чувствовал. Амфетамин отключил болевые ощущения. Лишь бы сердце не подвело – доза-то, считай, лошадиная.

– Ну ладно, Маргарита, давайте дневник вашего мужа. Я постараюсь вывезти его отсюда и отдать в надежные руки. Очень надеюсь, что эти записи опубликуют, и они станут народным достоянием.

– Если вы так думаете, то я дам вам Сашин дневник.

Маргарита поднялась и вышла из кухни. Крутой откинулся к стене, закрыл глаза. Ох, как не хотелось идти в Александровский дворец. Но надо. Иначе зря все это было. Раз уж начал, то надо и заканчивать, как бы тяжело не было. Ни шагу назад, позади Москва.

Минут через пять вернулась Маргарита и положила на стол толстую тетрадь в потертом кожаном переплете.

– Вот... дневник Сашин. Забирайте, раз уж он вам нужен.

– Не мне нужен, – сказал Крутояров. – Нам нужен. Народу.

Он знал, что если вернется только с дневником, то народ в лице Игоря Ильича будет очень недоволен, народ будет расстроен. Ему подавай рукопись, и не Ариэля там какого-то с Ихтиандром. Нет, ему подавай именно потерянную рукопись. В принципе, все рукописи Беляева потеряны, не осталось ни одной, но эта особенная – никто и не знает о ее существовании. Она может навести шороху не только среди литераторов, но и историков. Да и многих других она на уши поставит. Это будет бомба. И для того, чтобы запустить часовой механизм взрывного устройства, ее сначала нужно найти.

Сергей наобум открыл тетрадь.

'Подумать только! – прочитал он. – Когда-то я писал свой 'Вечный хлеб', а сам, скорее всего, умру от голода. И не будет рядом доброго профессора Бройера, который даст мне горшочек с этой волшебной кашей. А тех, кто мечтает сделать людей чуточку счастливее, чем они есть, фашисты давно перевешали на фонарных столбах. И не боятся они ни Бога, ни черта, потому что нет ни того, ни другого. А если Бог и был бы, разве он допустил бы подобное? Но ведь все равно, рано или поздно все станет на свои места. Война закончится, наш народ победит. И рано или поздно люди станут по-настоящему счастливыми. И они снова будут смотреть не под ноги, они поднимут глаза к небу. К звездам. И полетят к звезде КЭЦ'.

Закрыл тетрадь. Расстегнул бушлат и аккуратно приладил, засунув ее за пояс. Проверил – не помнется ли? Снова вынул пистолет и щелкнул затвором. Мда, пара патронов – не маловато ли для штурма штаба гестапо? Не переоценивает ли он свои силы? Это тебе не террористов шлепать при поддержке группы солдат. В одиночку ворваться в охраняемый Александрийский дворец и, помахивая этой пукалкой, двумя патронами перебить туеву хучу фашистов, найти человека, который знает, где хранятся рукописи писателя, забрать бумаги и сделать ноги. Не проще ли облегчить свою участь и пустить одну пулю себе в висок? Хоть мучиться не придется. Да и патрон второй сэкономишь...

– Пожалуй, мне пора, – сказал, поднимаясь из-за стола. – Спасибо за чай, – улыбнувшись, добавил он.

– Мы ведь больше не увидимся? – спросила Маргарита.

–Навряд ли, – он застегнул бушлат и теперь затягивал потуже хлястики на унтах, дабы не потерять их во время бега с препятствиями. – Но заранее ничего не скажешь. Я ведь не Нострадамус. А ваш муж, похоже, был провидцем, судя по его записям.

– Я знаю, я давно за ним это заметила, – Маргарита, отведя взгляд, смотрела в окно. – Потому и без споров согласилась остаться здесь, надеясь на его дар. Думала, что Саша знает, как спастись. А ведь могли бы в Ленинград уехать. И жили бы сейчас там.

– Все идет так, как нужно, – успокоил ее Сергей. – Ваш муж знал, что делал.

Он не стал рассказывать Маргарите, что ее и Светлану от голодной смерти, сами того не ведая, спасут фашисты, увезя их в польский лагерь. И в Царском селе, и в Ленинграде они, скорее всего, умерли бы от голода. Скажи ей это сейчас, она просто не поверит.

Возможно, Александр Беляев и правда обладал провидческим даром. Ведь любой на его месте надумал бы хотя бы дочь спасти, отправив ее в эвакуацию. Но Беляев делал все так, как считал нужным, он словно давно все рассчитал: свою смерть, спасение жены и дочери, хотя на первый взгляд жизнь в лагере никак не могла показаться спасением.

6

Сергей вышел из квартиры, спустился вниз, осторожно прикрыл дверь подъезда и в раздумье застыл у выхода. С двумя патронами штурмовать осиное гнездо гестаповцев? Один выстрел в часового, второй себе в башку? Может, лучше сразу... того?

Он ухмыльнулся. Ладно, пошутили, и хватит. Нужно раздобыть оружие. Шмайсер какой-нибудь. Винтовка не пойдет. Скорострел нужен. Компактный скорострел. Гранаты. Технику надо. Пешком с одного конца города в другой – это не дело. К тому ж он уже засветился, и немцы его ищут. Радует, что они его боятся. За Демона принимают. Плохо, что он им понадобился. Чего там капитану Харту в голову стукнуло, Крутояров не знал, но не раз читал, что большинство командиров фашистской Германии были повернуты на мистике. Немудрено, что капитан решил заловить Сергея и заставить работать на себя. Бредовая идея! Будь он на самом деле Демоном, он бы ужо тут делов наворотил. Хотя и так наворотил. И еще наворотит.

Отошел от подъезда и двинулся по снеговому коридору. Обогнул дом и вышел на Конюшенную. Осторожно огляделся – никого. Техники вокруг – никакой. На этот раз его это расстроило – ему нужен какой-нибудь автомобиль. Ну, на худой конец, мотоцикл, хотя перспектива утреннего байк-шоу его отнюдь не прельщала. Да и гонять на таком морозе с ветерком совсем не хотелось.

Впереди кто-то вывалился из переулка. Было темно, но ветер в очередной раз разорвал покров туч, и в лунном свете можно было разглядеть фигуру. Что-то знакомое было в ней. Людей узнают по осанке и походке – кого-то Сергей сегодня уже видел сегодня с подобной походкой. Кто-то уже так взбрыкивал ногами, размахивал по-детски руками. Ванька! Это он!

Мальчишка тоже узнал его и бросился навстречу. Прижался к его груди головой, обхватил телогрейку худыми руками. Крутояров тоже обнял пацаненка. Он почувствовал, как что-то теплое разливается в груди. Не сразу сообразил, что с ним происходит. Он уже и забыл, что такое нежность. Телячьи нежности...

Казалось, Ванька сейчас расплачется, голос его дрожал. Но нет, в Царском Селе образца сорок второго года плакать люди разучились.

– Дядь Сереж! Вы живы! – еле слышно сказал ребенок, не отрывая лица от грязной телогрейки.

– Вань, ты откуда здесь взялся-то? – Крутой поглаживал спину мальчика, боясь что-нибудь в ней поломать. – Тебе ведь спрятаться надо, они ж тебя в лицо узнают, если увидят!

– Вы ведь убили всех, – ребенок поднял лицо и посмотрел снизу вверх.

– Если б всех, – зло сказал хрононавт. – Меня самого чуть на портянки потом не порвали.

– А я тогда все ж убежал! – глаза мальчишки блестели. – А вы-то куда подевались?

– Да так, задержался немного, – Сергей криво умехнулся. – Побеседовал с капитаном, а потом ушел.

Ваня потемнел лицом, брови его сдвинулись, будто он вспомнил о чем-то важном.

– Дядь Сереж, а я ведь вам не говорил... боялся.

– О чем? Чего боялся?

– Ну, что я это... тоже, – мальчик вдруг пригнулся и опасливо огляделся, – тоже, как и вы... подпольщик.

Крутояров улыбнулся.

– А я и сам понял. Когда твоих порхающих бабочек увидел.

– Бабочек? – опешил Ванька.

– Листовки из окна так и порхнули, когда ты в окно прыгал. И прямо как бабочки над дорогой кружили.

– Это когда меня немец схватил? – взгляд мальчика погрустнел. – Не успел я тогда от них избавиться, от газет-то, вот фрицы и стали допытываться: где типография, кто пишет, кто печатает. Да только я им ничего не сказал, и если бы вы не появились, то они меня убили бы.

– Ну, я ведь пришел, и теперь все хорошо, – Сергей потрепал меховую шапку на Ванькиной голове.

– Не все хорошо, – сказал мальчуган. – Немцы могут узнать, где находится печатный станок. Нам нужно его перенести.

– Типографию перенести? Вань, это невозможно. Там ведь станки огромные, – Крутояров раскинул руки, показав, насколько огромны станки в типографиях.

– Да нет же, – мальчик отступил от него на пару шагов. – У нас переносной станок. Тяжелый, конечно, но его можно поднять и загрузить в машину.

Крутой помолчал, обдумывая Ванины слова. Потом тяжело обронил:

– Даже если и так... Значит, немцы не знают, где станок?

– Нет, – сказал мальчик и посмотрел Сергею в глаза, одним только взглядом моля о помощи. – Но могут узнать.

'Похоже, я нашел еще одно приключение на свою многострадальную задницу', – с тоской подумал Сергей и спросил:

– Это рядом?

– Близко, – Ванька оживился, чувствуя, что ему готовы помочь. – Пешком минут пятнадцать. Я покажу короткую дорогу.

– Ага, одну уже показал сегодня утром. До сих пор перед глазами твоя короткая дорожка, Сусанин, блин.

– Правда, коротко дойдем, – заверил его Ваня.

Сергей схватил мальчика за плечи и слегка встряхнул:

– Ну хорошо, ну найдем мы твой станок, а дальше-то что? Куда мы его... попрем? И где машину возьмем? И кто поможет грузить его в машину?

Ваня вырвался из тисков его рук.

– Я... не знаю, – со слезами в голосе сказал он. – Я думал, вы знаете. Вы ведь все знаете.

Крутой покачал головой:

– Все знать невозможно, Вань. Я ведь тебе не Нострадамус какой, чтобы все знать.

– Если они доберутся до станка, то газету мы издавать не сможем. А дядя Саша мне рассказывал, как правильно статьи писать. Чтобы до людей доходило. Так что печатать я смогу.

– Дядя Саша? – переспросил Сергей. Ему определенно не нравилось, что здесь замешан еще кто-то, кроме мальчишки. Больше народу, меньше кислороду.

– Ну да, – ответил Ваня. – Дядя Саша.

– Какой еще дядя Саша? – Крутояров был очень недоволен свалившимся на его голову известием. Хотя он должен был понимать, что мальчишка не мог в одиночку издавать листовки, должны быть люди, которые хорошо знают типографское дело.

– Ну... Александр... – испугавшись, промямлил Ванька.

– Ну, понятно, что не Василий, – Сергей начинал закипать, как обычно бывало, когда что-то шло не так. – Какой еще дядя Саша? Почему ты мне сразу не рассказал?

– Ну, обычный дядя Саша, Это я его так называю, – Ваня вздохнул и добавил: – Называл. Это редактор 'Тайного фронта'. Александр Романович Беляев.

– Беляев?! – едва не заорал Крутой. – Писатель? Это он газету издавал?

– Д-да, – мальчик посмотрел на него. – А вы ведь и не догадывались, правда? Да, это он писал материалы. А я разносил, – Ваня замолчал на секунду. – Вместе с ним верстальщик остался из газеты 'Большевистское слово', в ней дядя Саша статьи печатал свои до войны. Был еще один человек, но он в ноябре погиб, прямо на моих глазах, на улице его фрицы смеха ради застрелили и ушли. Я подошел к нему и увидел у него листовки за пазухой. Забрал их, а потом к Беляевым зашел и дяде Саше показал. Тут он и рассказал мне, каким важным делом занимается. А я проныра, я везде пролезу, он это понял и потому предложил мне совместно бороться с фашистами. Так я и стал газету распространять по городу. Сколько фрицы на меня охотились, так и не нашли. А дядя Степа научил меня верстать на этом станке.

– Дядя Степа? – обреченно спросил хронопутешественник. – А кто еще знает про 'Тайный фронт'?

– Никто. Только дядя Саша, дядя Степа и я. Даже Светка ничего не знала, и мама ее.

– Светка?

– Ну да, дочь дяди Саши.

Сергей прислонился спиной к мертвому фонарному столбу. 'Светку', то есть Светлану Александровну он видел только в документальных фильмах, уже пожилой женщиной, когда ряд телекомпаний, вдруг вспомнив о ней, начали брать у нее интервью, в которых она рассказывала о фашистских лагерях, а потом и о советских. Сергей прикинул: если приплюсовать все лагеря, то выходит около пятнадцати лет. Свои закатали куда больший срок, чем враги, как это по-нашему!

– Так это Беляев специально в городе остался? – спросил он. – Чтобы газету издавать под носом у немцев? Отчаянно. А ведь как тонко все сделано. Просто отказался по болезни, мол, не выдержу переезда.

– Он бы и не выдержал, – заметил Ваня. – Вы бы видели его, он больной весь был. Еле передвигался. И, правда, при переезде бы помер. Ему ведь полный покой нужен был.

Сергей, пораскинув мозгами, сказал:

– А ведь фашисты ни за что бы и не догадались, что это он был издателем подпольной газеты. Ну не может больной человек везти на своем горбу такой проект! На это он и рассчитывал. И ведь наверняка знал, что может умереть от голода, он же ясновидцем был.

– Что? – Ванька непонимающе блеснул глазами. – Кем он был?

– Неважно. Важно только то, что теперь писателя нет, а значит, и газета без редактора остается.

– Я бы и сам смог писать заметки, – сказал Ваня, посмотрев взрослому в глаза. – Пусть не такие сильные, как дядя Саша. Он учил меня, как достучаться до людей. Дело в другом. Немцы дядю Степу недавно поймали, часа три назад. И листовки при нем были.

Сергей помрачнел.

– Расколят они его, – ответил он и отвел взгляд. – Считай, что станок фрицы уже нашли. Разве что мы поторопимся и опередим их. Если твой дядя Степа выдержал и не раскололся в первую же минуту.

Станок спасти нужно, решил Крутояров. Надо помочь Ваньке. Да и не только пацану, а вообще, людям. 'Ведь у меня самого дед всю войну прошел, а я тут буду гадать, выгодно ли будет, если стану помогать им с этим станком. Надо не только о выгоде думать. А рукопись подождет'.

Уже наступила ночь, и если бы не снег, лежавший на земле, то темень была бы непроглядой. Но было видно все так, будто начались белые ночи, хотя зимой их и не бывает. Снова набежали тучи, спрятав луну.

Сергей быстро просканировал пространство и не почувствовал никакого движения. Нужен был автомобиль, но ничего подходящего в округе не наблюдалось.

– Веди давай, Сусанин, – сказал он.

Ванька взял его за руку, будто боялся потерять, и повел вдоль Конюшенной.

– Тут недалеко, – сказал он, – минут десять-пятнадцать пешком.

Дневник писателя грел душу, будто в тетрадь встроены теплоэлементы.

– Вань, а ты откуда Беляева знал? – спросил Сергей, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей. Впрочем, ему действительно было интересно это узнать.

– А я с его дочкой учился в школе, со Светой, – бодро ответил мальчик. – Читал-то я его и раньше, а как узнал, что она его дочь, то сразу напросился в гости, помог ей портфель до дома донести, ну, она меня и пригласила. Чаем напоили, а потом я с Александром Романовичем познакомился. Мы с ним долго про Ихтиандра в тот день говорили. Он верил, что когда-нибудь люди научатся делать вот таких вот Ихтиандров.

– И Ариэлей научатся делать, – согласился Крутояров. – И самая настоящая 'Звезда КЭЦ' в небе засияет. Правильно делал, что верил.

– Очень плохо, что он умер, – Ванька съежился и, казалось, стал меньше ростом. – У него ведь книга есть... 'Вечный хлеб'. Писал о том, как людей от голода спасти, а сам себя не уберег.

Где-то вдалеке протарахтел автомобиль. Крутой успел зацепить механику краем сознания. Грузовик какой-то. Сразу исчез, вывалился из сознания. Находился где-то далеко, в нескольких кварталах отсюда. И нельзя было сказать, в какую сторону ехал – Сергей просто не успел этого определить. И уж тем более невозможно понять, кто им управлял – преследовавшие его гестаповцы или просто ночной патруль.

Крутояров вздохнул:

– Знаешь, Вань, я понятия не имею, что мы сейчас будем делать, и как нам спасти вашу газету. Но в любом случае, если станет слишком шумно, то ты должен спрятаться. Как только начнется стрельба – сразу падай и ползи куда подальше. Хотя какая тут стрельба, у меня всего два патрона. Раздобыть бы оружие.

Ваня вел меж домами, и было видно, что он хорошо знает дорогу, не раз ходил по этим снеговым коридорам. И Сергей уже почти поверил, что мальчишка здесь все знает, как пять пальцев и любой патруль обставит как первоклашек.

Вскоре они подошли к одному из домов, такому же серому и побитому осколками, как и все в этом городе.

– Вон там, видите? – Ваня протянул руку, худющая кисть торчала из куцего рукава как ветка. – Вон тот дом. Там наша типография, в подвале. И, кажется, мы успели. Они вроде сюда еще не приезжали. На снегу никаких следов.

И тут в сознании Сергея что-то скребануло. Ненавязчиво, где-то на большом расстоянии. И стало нарастать. Неумолимо, как снежный ком. Приближалось и увеличивалось в размерах. И он почти сразу узнал, что это. Где-то там, за несколько кварталов отсюда, громыхал Панцер. И не он один. С ним ехал 'хорьх'. И еще грузовик. И пара мотоциклов. Только идиоты станут в такой мороз кататься на мотоциклах, но фашистским байкерам, видимо, было наплевать на погоду. На войне как на войне.

Быстренько прикинул – два пулемета на башне танка, еще пара в колясках мотоциклов, несколько шмайсеров. И против них – два патрона. Это даже не смешно. Тут не станок спасать надо, а собственные шкурки. Бежать сломя голову нужно.

– Вань, пошли отсюда, – сказал он.

Ваня не сопротивлялся и позволил увлечь себя за угол дома.

– Дядь Сереж, а типография?

– Будет тебе типография, только сначала спрятаться нужно. Сюда целая делегация прет. Четыре пулемета и несколько автоматов. Так что сиди тихо и молчи в тряпочку.

Вскоре послышался скрежет гусениц и треск мотоциклетных двигателей. Сергей решил присмотреться к фашистам, определить их силы, а там уже будет видно, что делать – спасать типографию или себя и Ваньку.

На таком расстоянии, понятно, он никак не мог воздействовать на технику, нужно, чтобы вся эта авто-мотопехота приблизилась хотя бы метров до ста. Вот тогда можно и движок стопануть, и оружием побаловаться. Он чувствовал в себе мощный прилив сил, но ошибиться и переоценить свои возможности не хотелось.

Крутояров решил пока ничего не предпринимать. Если они едут сюда, если они уже знают, что печатный станок здесь, то, скорее всего, захотят его забрать и перевезти куда-нибудь. Сергей и Ванька хотели того же. И если они вдвоем никак не смогли бы загрузить станок в автомобиль, то у нескольких крепких истинных арийцев это выйдет неплохо. А Крутому останется только забрать машину. Он похвалил себя за находчивость и стал ждать, спрятавшись за углом соседнего дома, а Ваньке велел уйти от греха подальше. Неизвестно, как будут развиваться события, может, и бежать придется. Возможно, и убежать не получится, но Сергей всегда надеялся на лучшее.

Он видел, как удалялся Ванька, когда скрежет гусениц стал слышен уже отчетливо, и тихо матюкнулся – лишь бы не заметили. Да в такой темени разве что-нибудь увидишь? Они договорились, что если все пройдет успешно, Ванька выйдет из укрытия, и Крутой поможет ему отвезти станок в другое место.

Первым подкатил грузовик. Это был видавший виды 'Опель-блиц', одна из самых распространенных грузовых машин вермахта времен Второй мировой. Из кабины выпрыгнул офицер и принялся командовать. С тихим ужасом Сергей узнал капитана Харта. Рука потянулась к пистолету. Стрелять, конечно, смысла не было. Ну, укокошит он сейчас этого охотника на демонов, а после его самого изрешетят. Нет, незачем сейчас шум поднимать. Спокойствие, главное спокойствие, как говорил товарищ Карлсон.

Крутояров постарался подобраться к грузовику как можно ближе, оставаясь при этом незамеченным.

Капитан Харт кричал и хватался за пустую кобуру, вспоминал, что она пуста, и начинал ругаться пуще прежнего. Солдаты попрыгали через борта и построились перед ним. Гестаповец ходил перед вояками как заведенный и что-то говорил. Воины Рейха кивали как китайские болванчики. Оберефрейтор выкрикнул 'яволь', и солдаты разбежались в разные стороны, оцепив дом. То, что они подъехали именно к дому, который показывал Ванька, говорило о том, что дядю Степу раскололи. Сдал всех Степан Батькович. Но винить его в этом нельзя. В руках гестаповских садистов даже камень заговорит. А тут всего лишь человек.

Солдаты стояли на месте и озирались по сторонам. И они боялись. Сергей понял, что боятся они именно его. Ведь он такого шороха сегодня навел, что даже хладнокровный капитан Харт дрожит от страха. Дрожит, но мечтает поймать этого русиш демон. И пистолет свой получить обратно.

Со скрежетом траков подъехал панцер, подгоняя перед собой 'хорьх'. С небольшим запозданием подкатили мотоциклы. Вся банда была в сборе.

Из 'хорьха' выволокли высокого человека. Он был раздет, все тело в кровоподтеках.

Дядю Степу Крутой спасти и не надеялся. Тут уж что-то одно – или станок, или человек. Если он начнет бузить прямо сейчас, даже спасет этого человека и перебьет всех фашистов (двумя патронами?) то в этом случае станок перевезти они не смогут. Сергей не видел печатных станков, но понимал, что вдвоем с дядей Степой (Ванька не в счет) погрузить на грузовик его они не сумеют. Чем-то или кем-то придется пожертвовать. Этакий гамбит Крутоярова. Так же совсем недавно он хотел пожертвовать Ванькой ради рукописи (ради своей новой квартиры)... А теперь жертвует вовсе не ради своего блага... Так дойдет до того, что он и собой пожертвует. И опять же, не ради своего блага.

Главное, не упустить момент. Но и начинать слишком рано тоже нельзя. Сергей 'ощупал' всю технику. Силы его были сейчас на пике, но он все же боялся обмануться. Он почти был уверен, что сможет задействовать и пулеметы панцера, и оружие в мотоциклетных колясках. Но всему свое время.

Действие амфетамина не ослабевало, и он чувствовал себя этаким зайчиком с энерджайзером в заднице. Ему еще барабан на шею, и полный порядок.

Солдаты вылезли из колясок и стали разминать ноги. Панцер вертел башней, сканируя окрестности. Оберефрейтор как болванчик кивал головой и все повторял 'яволь'. А полуголый окровавленный 'дядя Степа' стоял, пошатываясь, переступая голыми ступнями на снегу.

Капитан Харт отпустил оберефрейтора. Подошел к избитому и посиневшему от мороза человеку. Велел развязать ему руки, видимо, поняв, что тот уже сопротивляться не будет. 'Сломали мужика, суки', – с ненавистью подумал Сергей. Капитан что-то быстро сказал на русском, Крутояров не расслышал, понял только, что капитан говорит о типографском станке. Стоявший перед ним великан с могучим торсом уныло кивнул, не открывая заплывших глаз. Капитан что-то гаркнул по-немецки, и один из солдат, сделав шаг, ударил верстальщика между лопаток прикладом карабина. Степан, выгнувшись дугой, упал на колени и ткнулся лицом в сапог капитана Харта. Капитан отскочил в сторону и, достав из кармана бушлата платок, брезгливо стер пятно крови с носка сапога.

Воин, сделав свое дело, снова взял карабин наперевес и вернулся к товарищу. Сергей 'потрогал' его оружие, ощутил энергетику, и уж так захотелось ему спустить курок в тот момент, когда будет оно направлено на кого-нибудь из фашистов. Но нет, сейчас этого делать нельзя. Ну, угробишь всех, а кто станок в машину погрузит? А вот потом можно и похерить их. 'Но кто ж тогда выгрузит станок? – подумал он и здраво заметил: – Надо троих оставить, чтоб они разгрузили машину. А потом и грохнуть их'.

Второй солдат, закинув карабин за плечо, подошел к лежавшему Степану, наклонился над ним, грубо схватил за волосы и рывком поднял на ноги. Сергей скрипнул зубами, но удержался, чтобы не задействовать пулемет в мотоциклетной коляске. Кроме этого пулемета он уже неплохо освоился с танком и мог бы запросто порешить половину солдат за несколько секунд. Пока они поймут, в чем дело, пока соберутся... Но нет, нельзя сейчас этого делать. Вот просто нельзя. Ждать надо. Ждать.

Степан открыл глаза. Что-то тихо сказал. Не дай Бог, он сейчас заорет что-нибудь патриотическое! Если он не покажет станок, если фашисты не найдут этот чертов станок, тогда Крутому придется одному переть эту тяжесть на своем горбу? Ну уж нет! 'Не вздумай сейчас геройствовать! – подумал Крутояров, мысленно обращаясь к Степану. – Сдай им станок, сдай им все, что знаешь! Они ничего никому не расскажут, я обещаю тебе, они не успеют никому рассказать!'.

Степан то ли услышал его, то ли окончательно решил больше не сопротивляться. Хотя куда тут сопротивляться? Он уже сломлен, ему осталось только показать, где станок, и умереть. В живых фашисты его не оставят, это и ежу понятно. Он был нужен им, только пока не раскололся. Степан поднял лицо к тяжелому низкому небу и сделал шаг. Пошатнулся. Второй шаг. Снова едва удержался на ногах. Капитан Харт отступил в сторону, пропуская его. Он был явно доволен результатом. Пусть демона заполучить не удалось, зато он все-таки рассчитался с подпольной газетой, за которой гестапо охотилось вот уже месяца три. Не совсем, конечно, получил ее, но уже был очень близок к этому. По крайней мере, капитану очень хотелось в это верить. Он, пропустив босого и полуголого человека вперед, кивнул солдату, потом второму, и они последовали за Степаном. Сам же Харт двинул замыкающим. Стрелки в оцеплении напряженно замерли. Видно, капитан неплохо накрутил их, застращал этим 'русиш демон', от которого можно ожидать чего угодно. Они боялись, это было видно по их окаменевшим лицам и выпученным глазам.

Степан еле передвигался, и солдат иногда тыкал его между лопаток стволом карабина. Подпольщик, шатаясь, брел к спуску в подвал. Он опустил голову и уже знал, что сейчас его убьют. Может, еще припашут, заставят переносить эту громадину. Впрочем, толку от него сейчас никакого. Убьют, скорее всего, сразу, чтобы не возиться. Или на столбе повесят с табличкой на груди: 'Я печатал листовки'. Крупными буквами, чтоб все видели. Впрочем, показательные казни придумали не фашисты. Сталин тоже использовал этот прием и в более крупных масштабах. Причем умудрился сделать так, чтобы кровь жертв оказалась не на его руках... людей расстреливали от имени народа. И простые люди требовали, чтобы врагов народа казнили.

Сергей напрягся, пожалуй, еще больше, чем испуганные солдаты. Разве что не боялся. А куда тут бояться, когда сплошной стресс, сплошные нервы. Страх выгорает полностью, просто понимаешь, что должно быть страшно, и условно боишься.

Степан, покачиваясь как моряк, зашел за угол, следом исчезли солдаты и капитан. Воины в оцеплении, изредка перекидывавшиеся парой слов, вовсе замолчали. Крутояров понимал, что Степана, как только он покажет станок, пристрелят. Пытаясь спасти его, он 'нащупал' карабины сопровождающих. Они были сняты с предохранителей. Нажми на спуск – и нет человека. Да и сами предохранители очень удобно расположены. Клац большим пальцем – и стреляй. Маузер есть маузер, многие и сейчас – Сергей усмехнулся при слове 'сейчас' – посчитают за честь пострелять из этого карабина. Да и он, помнится, мечтал о таком вот девяносто восьмом маузере 'Курц'.

Еще раз 'потрогал' предохранители, ощутил их. И осторожно перещелкнул флажки. Сначала один, потом второй. Бойцы в это время уже спускались по лестнице в подвал и грохотали сапогами по ступеням. Поэтому щелчков они не услышали. По крайней мере, Крутой не почувствовал никаких действий с карабинами. Солдатня его вторжения попросту не заметила. Он удовлетворено хмыкнул и наглухо заклинил механизм спуска обоих винтовок.

По одному мотоциклисту осталось у пулеметов, и они застыли в мотоколясках, слившись с прикладами. Панцер нервно вертел башней. Вот уж действительно, дикое напряжение – стоит пукнуть погромче, и тут такое начнется... Ведь они с перепугу друг друга перестреляют. Это потом солдаты рейха станут более спокойными, а сейчас, после победоносной войны в Европе, когда они завязли в заснеженной России, где можно ждать удара от кого угодно, хоть от старушки, хоть от ребенка, они сделались нервными.

Крутой переключился на карабины солдат, спустившихся в подвал. По ним он мог определить, что там сейчас происходит. Так, что тут у нас? Ага, видимо, капитан дал команду убить пленного. Это могло означать только то, что печатный станок найден. Солдат, попытавшись снять карабин с предохранителя, понял, что заклинило. Нервно дергает флажок. Сильней. Еще сильней. Затем его напарник. Он тоже ничего не может понять. Так же лихорадочно дергает флажок предохранителя, но не может сдвинуть с места. Нервы на пределе. Все это могло означать только то, что русиш демон где-то рядом. Не бывает таких совпадений, чтобы два надежнейших карабина ни с того, ни с сего отказались работать.

Уловка Крутоярова однако, не спасла дядю Степу. По судорожным дерганьям карабинов стало ясно, что верстальщика попросту забивают прикладами. Штыков у карабинов не имелось, так что легко умереть пленному не дали.

От неприятных ощущений закружилась голова. Сергей 'вышел' из механики, отпустив карабины. По крайней мере, сейчас контроль именно над ними был не нужен. Дождаться, когда загрузят этот чертов станок, а потом взять в оборот пару пулеметов.

Как только он выскользнул из механики, стало легче, голова кружиться перестала. Крутояров встряхнул головой. Однозначно, он стал намного сильней, чем раньше, и понимал, что это не предел. Это ведь здорово! Он возьмет в оборот танк, автомобиль, что там еще... Это тебе не мимолетно касаться спускового крючка или подленько, исподтишка моторы глушить. В общем, это тебе не мелочь по карманам тырить! Крутой от избытка чувств чуть не дал очередь из обоих мотоциклетных пулеметов.

Из подвала выбрались два солдата и капитан. Степан остался внизу. Капитан Харт оставался внешне спокоен, а его подчиненных трясло так, будто у них началась лихорадка. Гауптман что-то выкрикнул и в тот же миг оберефрейтор, выбрав нескольких своих подчиненных, повел их в подвал. За станком, разумеется. Теперь главное – не проворонить момент. Пусть закончат свое дело, а потом...

Поднявшиеся из подвала солдаты были не в лучшей форме. Они о чем-то переговаривались, испуганно озираясь. Наверняка побегут, побросав оружие, стоит Сергею только показаться. Или изрешетят его в один миг. В панике люди что угодно готовы сделать, могут и струсить, и погеройствовать. И лишь потом, очнувшись, скажут себе: 'Ого, а я-то герой! И плевать, что в штаны наложил!'

Послышалась ругань на немецком, раздавался какой-то аналог нашему 'Раз-два-взяли!', немцы перли громадину наверх. Только сейчас Сергей, прощупав пространство, заметил станок. Не знай он, что это устройство служит для печати, ни за что бы не догадался. Вот с оружием он быстро разобрался, потому что хорошо его знал. А станок был для него темным лесом, вот и не заметил его в подвале.

Крик прекратился. Отдыхают. Крутояров, пока станок стоял на лестничной площадке, бегло осмотрел его, потрогал все его узлы. Валы, шестерни, рукоятки. Внимательно осмотрев машину, он, наконец, понял как она действует. По сути, это была обычная пишмашинка, только больших размеров. И стоило из-за нее рисковать жизнью? Возьми маленький 'ундервуд' и печатай, такую машинку и спрятать легче. Но раз знающие люди выбрали эту неудобную громадину, то значит, в этом есть какой-то смысл. Если это понадобилось самому Беляеву, надо обязательно спасти этот чертов станок.

Крутой скользил по станку, когда тот качнулся – бандуру подняли и понесли дальше. И вскоре он увидел этот 'набор юного первопечатника' воочию. Четверо солдат перли обычную швейную машинку. Тяжеловатую, конечно, но швейную, на чугунных гнутых ножках, и даже широкая педаль внизу присутствовала. Только надписи 'Зингер' не хватало. А не ошиблись ли солдатики? Или, может, Степан все-таки их обманул и подсунул ее вместо печатного станка? Сергей еще раз прошелся по узлам машины. Нет, это не швейка. Не 'Зингер' это. Но визуально очень похоже.

Он мысленно матюкнулся. Это какой-то раритет. Старинный станок печатный. Может, его из музея привезли? А ведь логично. Потому-то его так долго и не могли найти – немцы-то искали типографию с современным оборудованием (Сергей хрюкнул, подавляя смешок при этой мысли – 'современное оборудование'), а не какую-то швейную машинку. Потому Беляеву и удавалось так долго издавать листки.

Швейку доперли до грузовика и, откинув задний борт, с дружным 'хххэк!' закинули станок в кузов. Кто-то облегченно закурил, кто-то полез в кузов.

Вот теперь точно – пора! Сергей закрыл глаза, в механике скользнул по рукоятям панцера, перехватил управление башней и пулеметами. Наверное, танкист удивился и не на шутку испугался, когда танк двинулся, а башня стала самостоятельно поворачиваться. Тандем пулеметов стрекотнул и срезал забравшегося в кузов 'Опеля' солдата. Тот, кувыркнувшись, полетел спиной в снег. Затем длинной очередью Крутояров прошил столпившихся у заднего борта и разглядывавших станок. Он старался не попасть по колесам, иначе ему никогда не вывезти отсюда эту проклятую швейную машинку. Сразу задействовал пулеметы, установленные в мотоциклетных колясках. Управлять ими, он, конечно, не мог, только на спуск жать. Но и этого хватило – от отдачи стволы стали скакать в разные стороны и зацепили еще двоих солдат. Повезло, что стволы обоих MG-13 были направлены на дом, а не на 'Опель-блиц', иначе Сергей просто не рискнул бы ими воспользоваться.

Солдаты кинулись в рассыпную – кто спрятался за 'Опелем', кто бросился в снег и пополз в сторону. Крутой еще пару раз полоснул пулеметной очередью, поводя башней панцера туда-сюда.

Люк танка на башне открылся, из него показалась голова с нашлепками наушников. Танкист что-то дико заорал и проворно вылез из башни. Он поскользнулся и упал, едва не угодив под движущиеся траки. Затем распахнулся боковой люк, и из него выпрыгнул водитель-механик. Они, продолжая орать, куда-то побежали. Поворот башни – и короткая очередь скосила обоих. Уцелевшие, увидев, что танк стреляет самостоятельно, без ведома танкистов, вовсе перепугались. Даже капитан Харт занервничал.

Он встал из сугроба, куда его втоптали разбегавшиеся солдаты, и запрыгнул на кабину 'опеля'. Почти истеричным голосом закричал:

– Russische Dämon! Nicht verstecken! Komm heraus wie ein Mann! Виходи! Я не боится тепя! Deutsch-Offizier нет страх!

В нервном возбуждении он стал говорить на русском с сильным акцентом.

В этот момент Сергей включил первую скорость и резко отжал сцепление. Грузовик дернулся, и тут же Крутояров надавил на тормоз. Капитан удержался на ногах, когда машина двинулась вперед, но при резкой остановке слетел с крыши, ударился спиной о капот и, перевернувшись через голову, упал в сугроб. Кто-то из солдат подбежал к нему и помог подняться. Второй нахлобучил на его голову шапку, полную снега. Капитан был взъерошен, напуган и зол.

Крутой вовремя вспомнил, что убивать всех солдат не стоит. По крайней мере, пока. Ведь если они загрузили станок на машину, то и выгрузить должны. Один человек просто не сможет спустить с кузова эту махину.

И когда все уже были взвинчены до предела, он решил выйти и доделать начатое. Выбрался из-за угла, и его сразу заметили. Крики прекратились. Солдаты сгрудились чуть в стороне от 'опеля' и смотрели на Сергея как на привидение без мотора.

– Эй, капитан Харт! – крикнул Крутояров. – Вот он я, здесь.

Капитан выхватил у одного из солдат шмайсер и с криком 'Шайзен!' нажал на спуск. Но за мгновение до этого Крутой прикрыл глаза и, скользнув в механике по узлам автомата, намертво заклинил боек. Ганс Харт отбросил автомат, будто в его руках тот превратился в змею. Хрононавт усмехнулся – 'ну и что с того, что у меня только два патрона в пистолете? Зато я могу воспользоваться своим оружием. А вы – нет!'

Такого подъема сил он никогда раньше не чувствовал. В нем открылось много окон, и в каждое струилась энергия, которую он черпал неизвестно откуда. Никогда не задумывался о природе своего дара, просто пользовался им. Это как воздух – никто не думает о том, откуда он берется, люди просто дышат им.

Сергей достал из-за пояса пистолет. Рукоять приятно холодила ладонь, указательный палец привычно лег на спусковой крючок. Стрелять он не стал, достаточно и того эффекта, что уже произвел. Довести железного капитана Харта до истерики – это уметь надо.

Трое оставшихся в живых солдат сгрудились вокруг командира, надеясь, что он спасет их от демона.

– Бросить оружие! – сказал Крутояров.

Капитан приказ выполнять отказался, тогда Крутой снова проник в механику панцера и коротко стрекотнул из пулеметов по стене. Гулко такнуло, полетела во все стороны кирпичная крошка. Харт стоял, закрыв глаза, со сжатыми кулаками. Автомат лежал у его ног.

– Прикажите им бросить оружие! – Крутояров приблизился к ним. – Или пусть попытаются выстрелить.

Ганс Харт, не открывая глаз, что-то сказал. Солдаты, один за другим бросили в снег шмайсеры и маузеры. Сергей подошел поближе.

– В машину! – сказал он. – Прикажите солдатам сесть в кузов. Да поживее! Вы со мной пойдете в кабину.

– Зачем мы вам нужны? – спросил капитан.

И тут Крутоярову пришла в голову интересная мысль. А что если? Нет, а может, именно этот капитан был в квартире Беляева? Ведь Маргарита говорила, что какой-то капитан гестапо шарился в документах.

– Капитан, скажите, вы ведь читали русского фантаста Беляева?

– Беляева? – глаза капитана Харта удивленно распахнулись. – Вы для того убили половину моих солдат, чтобы это спросить? Да, читал. И что с того?

Офицер снова был спокоен и говорил без акцента. Сергей понимал, что обстановка для подобного вопроса была крайне нелепой – они стоят, облепленные снегом, а вокруг в разных позах лежат трупы, и он спрашивает о том, читал ли капитан Беляева.

– Вы виделись с ним?

– Нет, – капитан не понимал, к чему клонит русский 'демон'.

– Видели его рукописи?

– Нет. Что все это значит? К чему этот разговор? Убить кучу солдат только чтобы поговорить о творчестве русского писателя? Вы действительно демон.

– Я должен знать. Недавно кто-то из гестапо был в квартире Беляева. Забрали все рукописи. Это были не вы?

Харт посмотрел на Сергея как на ненормального.

– Нет, не я. Вам-то зачем рукописи?

– Не все. Мне надо спасти только одну. И если вы поможете мне, я оставлю вам жизнь.

– Немецкий офицер не продает свою жизнь.

– Тогда вашим солдатам. Вы ведь не считаете, что жизни ваших подчиненных стоят меньше стопки бумаги.

Сергей понимал, что обещания своего выполнить не сможет. Или он спасает типографию, или оставляет в живых солдат. Да и самого капитана придется убить. Но сначала нужно выведать как можно больше информации.

– Я не понимаю, зачем вам какая-то рукопись, ради которой вы готовы подарить жизнь нескольким своим врагам и лишиться собственной. Я не знаю, как вы делаете все эти свои фокусы. Я не знаю, кто вы такой, черт бы вас подрал! Я ничего не знаю. Но могу сказать только одно: Беляевым занимался лейтенант Зильберман, с которым я иногда беседовал. Да, вполне возможно, что он и забрал рукописи.

– А ему они зачем?

– Мы, немцы, вернее, современные немцы, очень практичны. И идеалисты к тому же. Практичные идеалисты. Лично я верю, что ни одна книга не написана просто так, от фонаря. Если Жюль Верн описывал наутилус в прошлом, то сейчас мы плаваем на подводных лодках, и даже ведем подводную войну. Я к тому, что к таким книгам надо относиться не просто как к бульварному чтиву. И уверен, что с нашим подходом первым Ариэлем станет именно немец. И именно немцы первыми создадут свою звезду КЭЦ, только назовут ее другой аббревиатурой.

– Мне нужна только одна рукопись. Только одна. Где я могу ее найти?

Капитан осклабился:

– Зайдите в штаб гестапо и спросите лейтенента Зильбермана. Он вам непременно расскажет все о рукописях Беляева. И о многом другом. Если, конечно, вас не убьют еще на входе.

– Ладно. Об этом поговорим в дороге.

Сергей осмотрел тело одного из убитых солдат и в подсумке нашел несколько противопехотных гранат. Тех самых яиц, которыми он уже имел возможность воспользоваться в начале этого занимательного приключения. Он подошел к уцелевшим, испуганно жавшимся к борту 'Опеля'. Демонстративно вывинтил детонаторы и вложил каждому в карман по гранате.

– Стоит только дернуться, они взорвутся, – сказал он, и солдаты ему поверили.

Но на самом-то деле он не смог бы взорвать 'яйца' на расстоянии. Для этого надо было выдернуть детонаторы, а на это его сила уже была неспособна. Вот если бы там был какой-нибудь механизм, рычажок, запускающий механику, тогда получилось бы.

– А теперь в машину, и не дергаться там.

Капитан дал команду, и трое обреченных полезли в кузов. Крутой позвал Ваньку, и вскоре из темноты показалась худющая фигура пацана.

Мальчишка держался в стороне, с испугом поглядывая на капитана.

– Не бойся, Вань, железный Харт нам сейчас ничего не сделает. У нас с ним небольшой договор. Но на всякий случай вот тебе пистолет, и держи его на мушке.

Втроем они разместились в кабине 'Опеля', посадив капитана посередине. Ванька направил на немца пистолет, и Сергей, опасаясь, что ребенок с перепугу выстрелит в Харта, на всякий случай незаметно перещелкнул предохранитель. Капитан теперь уже точно рыпаться не будет, но и убивать его пока резона не было. Глянув в зеркало, Крутояров убедился, что солдаты в кузове сидят тише воды ниже травы. Скользнув в механике, обследовал гранаты, – нет, взорвать их ему не под силу, здесь нужна человеческая рука. Или нечеловеческая. Впрочем, солдаты-то этого не знают, вот и сидят как мышки и боятся пошевелиться.

– Итак, куда едем, Ваня? – спросил Крутояров, трогаясь с места.

Мальчик покосился на капитана и промолчал.

– Говори, говори, не бойся. Капитан теперь почти свой человек, и никому ничего не расскажет.

Ганс Харт дураком не был. Крутой посмотрел на него и отметил, как напряжен гестаповец. Не хочет умирать и пытается найти выход из создавшегося положения. Вполне возможно, что сейчас начнет действовать. Или за руль схватится, или еще чего-нибудь учудит. Несмотря на то, что на него направлен пистолет. Который, впрочем, может и не выстрелить, если Сергей не успеет снять с предохранителя. Впрочем, Крутояров не верил, что капитан вот так просто бросится на него. Не станет он так тупо рисковать своими солдатами. Сначала попытается спасти их, а потом уже и о собственной шкуре позаботится. Не такой человек этот Ганс Харт, чтобы в первую очередь спасать свою задницу. Хотя, если он на сто процентов уверится в том, что солдат спасти не удастся, то всерьез задумается о самоспасении.

– Ну, на западную окраину поехали, – буркнул Ваня. – У меня там раньше дед жил, а его дом заброшенный остался. За вокзалом. Можно в нем установить станок. И фрицы там бывать не любят.

Сергей, глядя на проплывающие за окном силуэты заснеженных деревьев, подумал о том, что станок, трясущийся сейчас в кузове, действительно, очень похож на швейную машинку.

– А как вы печатаете на этом станке? – спросил он, не забывая краем глаза следить за напряженным капитаном, а заодно и поглядывать в зеркало. В темноте в кузове было почти ничего не видно, но белизна снега все же давала хоть какой-то свет. – На нем впору шить, а не газеты штамповать.

– Это ведь машина Алисова, – ответил Ваня, не опуская ствол, почти упирающийся в висок капитана.

– Чего? – переспросил Крутой.

– Печатный станок Алисова, – пояснил мальчик. – Скорописец Алисова. Его из музея перевезли перед тем, как всех эвакуировать. Знали, что немцы будут большую типографию искать, вот и решили древний станок книгопечатный приноровить.

– Какой еще Алисов? – спросил Сергей, с трудом удерживая в руках баранку и мечтая о рулевом гидроусилителе.

– Изобретатель наш, русский, – с гордостью сказал Ваня. – Он в девятнадцатом веке жил, мне дядя Саша рассказывал о нем. В семидесятых годах изобрел этот станок, его даже за границу возили. Всему миру показывали. И везде хвалили. Дядя Саша говорил, что в то время это был самый компактный и самый быстрый печатный станок.

Капитан Харт с интересом посмотрел на Ваню, в его взгляде промелькнуло уважение.

– Хитро, – сказал он. – Очень хитро. Мне бы никогда в голову не пришло искать такой станок.

– Качество от типографского почти не отличается, – продолжил Ваня, – и поэтому немцы долго не могли раскусить нас. Все искали огромные станки, а мы печатали газету вот на этой машинке.

– А почему бы просто на пишмашинке не печатать? – спросил Сергей. – Она маленькая, ее спрятать легко.

Мальчик фыркнул.

– И много на ней напечатаешь? Две копии через копирку? На скорописце текст набирается медленней, чем на пишущей машинке, но зато потом можно распечатывать сколько угодно копий. А запаса чернил и бумаги нам оставили много. Надолго хватит.

Капитан Харт, конечно же, понял, что в живых его русский не оставит. Ну, или постарается это сделать. И естественно, теперь гестаповец решил попытаться освободиться. Он готов был даже на своих солдат наплевать, чтобы спастись – так сделал бы любой человек.

И понятно, что Крутояров старался повнимательней следить за ним. И даже подумал, что все же стоит снять пистолет с предохранителя. Однако – опоздал.

Когда он все же переключил флажок предохранителя, Ванька уже сидел, ткнувшись головой в боковое стекло. Он даже успел нажать на спусковой крючок, но выстрела, понятное дело, не последовало. Капитан резко ударил мальчика локтем в висок, прежде чем Сергей успел что-то сделать. В тот же момент в руке гестаповца блеснул короткий нож.

Реакция у капитана Харта была отменной. А вот Сергей не то расслабился, не то действие амфетамина стало заканчиваться. Капитан ударил его в бок острием ножа, и Крутояров не успел отбить руку. Боли почти не почувствовал, просто ощутил, что в его тело впивается лезвие. Он резко надавил ногой на педаль тормоза, ткнулся лбом в руль и потерял связь с реальностью. Помнил только, что своим рылом машина стукнулась в столб. Из реальности он вывалился ненадолго, потому что когда открыл глаза и поднял голову, то увидел, что капитан снова занес руку с ножом. На этот раз замах был большим, и таким ударом можно пробить шею насквозь, и тогда уже ничего не поможет. Разве что реанимация, но где ее взять зимой сорок второго в оккупированном городе?

Да уж, против лома нет приема! Если с механикой оружия Сергей мог запросто совладать, то против обычного ножа его сила никак не работала. Вот если бы это был механический откидной нож, то Крутой обязательно заклинил бы пружину, застопорив клинок в нераскрытом положении. А в данной ситуации он был бессилен, поэтому просто подставил под удар руку, защищая шею. Лезвие вскользь полоснуло по бушлату, распороло материю и неглубоко порезало предплечье. Левой кистью с растопыренными пальцами Крутой ткнул Харту в лицо. Тот завыл и начал молотить кулаком с зажатым в нем ножом куда попало. Раза два зацепил противника, но лишь разрезал ткань бушлата. Сергей напряг пальцы и почувствовал, как под ногтями что-то влажно чмокнуло. Харт взвыл по-звериному и выпустил из рук нож. Лезвие звякнуло о металлический пол. Отпустив лицо капитана, Крутояров ударил его головой в нос. Да так сильно, что у самого искры из глаз посыпались.

Когда звездопад прошел, Сергей увидел, что капитан Харт слепо размахивает руками перед собой. На месте его холодных арийских глаз было кровавое месиво. Незадачливый хронопутешественник, поднимая с пола нож, несколько раз получил по загривку кулаком ослепшего капитана. Он схватил Харта за волосы и с силой вонзил лезвие в сонную артерию. Кровь ударила фонтаном...

Крутояров открыл дверь и боком вывалился на снег. Поднялся, полез назад, схватил капитана за рукав и потащил наружу. Тот схватился одной рукой за руль, но хватка была уже слабой, и Сергей сдернул его вниз. Харт упал и попытался подняться, но Крутой ударом ноги опрокинул его на спину. В горле Харта забулькало, он захрипел, дернул несколько раз ногами и затих. Крутой взял его за руку, приподнял, перекинул через сугроб. Вернулся к машине и только тут заметил, что его пальцы... нет, не в крови... в какой-то липкой, противной массе, которая незадолго до этого была глазами капитана Харта.

Солдат в кузове, разумеется, уже не было. Смекнули: раз русиш демон занят, то и не вспомнит о гранатах. Сергей обошел машину вокруг и увидел брошенное 'яйцо' со свинченным детонатором. Рядом еще одно. Невдалеке третье. Ага, сбежали и гранаты выбросили, чтобы он их не взорвал. Придется самому станок таранить. Ну, сбежали, и нехай. Главное, что их капитан никуда уже не побежит. Добегался. Теперь он только поедет, да и то весной, когда его под снегом найдут. Сергей подобрал гранаты, завинтил детонаторы и рассовал 'яички' по карманам.

Потом ощупал бок, залез ладонью под свитер. Ничего страшного, небольшой порез. И не с такими болячками бегал. На нем как на собаке. Поднялся на ступеньку, заглянул в кабину. Ванька все так же сидел, ткнувшись головой в стекло. Сопит, значит – все нормально. Не помрет. Устал наверно, вот обморок и перешел в сон. Дать бы мальцу поспать, да только он один знает, куда станок везти. Придется растолкать.

Крутояров сел за руль, дал задний ход. Хорошо, что столб на пути попался. Иначе завязли бы они в сугробе, и станок пришлось бы бросить. Мотор взревел, колеса пробуксовали, и все же сдвинули 'Опель' с места. Автомобиль дернулся, раз, другой и выехал на дорогу. Вывернув руль, Сергей дал полный вперед и на крейсерской скорости рванул в искрящуюся рождественским снегом темноту.

По дороге растолкал Ваньку. Мальчишка открыл глаза и первое время одурело крутил головой, не понимая, что происходит. Ощупал шишку на виске, потом посмотрел на пол и увидел оброненный пистолет. И все вспомнил.

– Дядь Сереж, а... где? – спросил он, глядя на пустое место рядом с собой.

– Нет, его. Кончился капитан Харт. Весь вышел.

– Он убежал?

– Убежал. Недалеко, правда. А вот солдаты, и правда, ушли. Тут я накололся. Хорошо хоть, они не знают, куда мы едем... А кстати, так куда же мы едем?

– Вперед едем, – сказал Ваня, почти придя в себя. – Я дорогу покажу.

– Ну, давай, Сусанин, веди!

Ехали по заснеженным улицам они не очень долго, не больше получаса. Ваня иногда начинал дремать, но сразу вскидывал голову, оглядывался и указывал путь.

Снова повалил снег, и поднялся ветер. Крупные снежинки залепляли ветровое стекло, короткие дворники с работой не справлялись и размазывали снежинки только по верхней части лобовухи. Сергей чертыхался и щурил глаза, вглядываясь в белую мглу. Руль дергался в его руках – все же не гидравлика, к тому же машину то и дело заносило. Все мышцы были напряжены до предела, раны не болели, но чувствовались.

К счастью, по дороге они никого не встретили. Иначе пришлось бы совсем туго. Да в такой снеговерти попробуй разгляди чего! Родную маму не узнаешь.

Дом был и вправду заброшенный. Это была покосившаяся русская изба, построенная еще при царе Горохе. Крыша похожа на прогнувшуюся спину старой клячи, у которой от долгой и тяжелой лошадиной жизни едва не переломился хребет. Во двор не въехать – снега навалено чуть не до плеч. Ванька сказал, что в сарае должны быть снеговые лопаты и полез внутрь, ловко, как пловец, работая руками в снегу.

Снег повалил пуще прежнего, и Сергей был уверен, что до утра природа скроет все следы. Поэтому, когда пацан принес две широкие лопаты, не раздумывая, стал раскидывать снег. Вокруг стояла тишина, в этом районе сейчас никто не жил. И это тоже было на руку.

Действие амфетамина заканчивалось. Все тело ныло, каждый мускул противился насилию, но делать было нечего. Надо было кидать снег, иначе станок в дом не втащишь. Ванька, насколько хватало силенок, откидывал белую вату в сторону. Работали молча, хотя иной раз очень хотелось смачно выматериться.

Крутой уже почти и забыл о рукописи, сейчас для него главным было установить эту чертову швейную машинку в одной из комнат дома.

Шаг вперед. Толчок. Поднять лопату. Откинуть снег в сторону. Шаг вперед. Толчок. Монотонная работа успокаивала. Расслабляла. Покажись сейчас рота гестаповцев, Сергей наверно крикнул бы им: 'Э, мужики, присоединяйтесь!'

Шаг вперед. Толчок. Минут десять, двадцать, полчаса, час. Когда докопали до дома, Крутой взглянул на часы и присвистнул. Четыре часа самозабвенного труда на благо Родины. Ванька, бедолага, совсем на ногах не стоит, вымотался.

Потом они разобрали часть забора. Сделать это было несложно. Гнилые штакетины отрывались с легкостью.

Крутояров вернулся к машине, с трудом завел двигатель, едва не застывший в этакий мороз. Развернул грузовик и аккуратно стал подавать задом, стараясь не врубаться в сугробы. Мальчик стоял у дома и в самый последний момент замахал руками: 'Стоп'. Сергей выпрыгнул из кабины, залез в кузов, осмотрел станок, приподнял его и понял, что один никак его не осилит. Надо что-то придумать. Способ придумался быстро – он видел, как грузчики сгружали с 'Камаза' какие-то балки. Ставили доски одним краем на кузов и по ним спускали груз. Спросил про доски, Ванька бросился в сарай и нашел. Ну, не доски, а так, издевательство. Но хотя бы это. Сергей, откинув задний борт, установил эти гнилушки и при помощи рычага стал подталкивать станок к краю. Подключился Ванька. Он скорее мешался, чем помогал, но Крутояров молчал. Лишь еще чуть поднапрягся и... Он поставил край станка на доски. Подтолкнул его. Еще чуть. И еще немного. Хрустнули доски, громадина заскользила по ним как по льду. Доски выдержали, швейная машина господина Алисова благополучно просвистела как дрезина по рельсам и въехала передними ножками в снег.

Затем при помощи нехитрых рычагов они дотолкали швейную машинку до двери и запихнули в дом. Радовало, что домина был просевшим, и порог оказался не очень высоким.

...Они сидели на очищенной от снега лавочке, прислонившись спинами к бревнам сруба. Сил почти не осталось, но отдыхать времени не было.

– Ну все, Ваня, – отдышавшись, сказал Сергей, – дальше ты уж сам. А мне все же надо свое дело закончить. Забор-то сможешь сам на место поставить? Или помочь?

– Я сам, – прохрипел Ванька.

– Ну и ладушки, – Крутояров потрепал мальчика по плечу. – Поехал я. За следы не бойся, до утра все заметет. А машину я уберу сейчас, и никто и не подумает, что станок здесь.

Ванька ушел в дом, а Крутой сел в кабину и осторожно выехал со двора. Он чувствовал, что мальчик следит за ним в окно, и улыбнулся.

Метель разыгралась не на шутку. Он ехал, почти не видя дороги, лишь иногда ориентируясь по телеграфным столбам. И молил Бога, чтобы не съехать в темноте с дороги.

7

Куда сейчас? В Александровский дворец. Как там капитан Харт говорил? 'Зайдите в штаб гестапо и спросите лейтенанта Зильбермана'. 'Тут-то меня и сцапают!' – подумал Сергей. Он стал считать, что у него в активе. Все те же неиспользованные два патрона в капитанском вальтере, три гранаты в карманах. Два кулака. И две ноги, чтобы быстро-быстро перемещаться, пока тебя не прихлопнули.

Нет, с таким арсеналом там делать нечего. Еще на подходе его из пулеметов расстреляют. К тому же гестаповцы сейчас на взводе, они напуганы, а страх обычно толкает людей на самые непредсказуемые действия. Порвут они его, как пить дать порвут.

И он вспомнил о панцере. А что, если он все еще стоит на месте? Сколько времени прошло с тех пор? Его еще не нашли? А если... а если те убежавшие солдаты уже добрались до своих и рассказали им обо всем? Ну и что? В таком случае Сергей просто останется без панцера. Или найдет другой. Что, мало здесь техники, способной снести ворота и поддержать огневой мощью?

Он крутанул руль, вывернув на перекрестке и поехал знакомой дорогой туда, где уже сегодня был. Может, танк еще там, посмотреть надо. А если нет, то искать по городу еще что-нибудь и гнать на прорыв Александровского дворца. Вот только где сейчас найдешь технику. Разве что патруль какой-нибудь.

Через двадцать минут он был на месте. Помощь сюда еще не подоспела. Вполне возможно, никто и не знал о том, что здесь произошло. Капитан Харт был тщеславным человеком и наверняка мечтал привезти станок лично, вот и поплатился за это.

Тела солдат лежали в тех же позах, засыпанные снегом. В этом году весной будет очень много 'подснежников'. Сергей выбрался из грузовика и подошел к панцеру. Осмотрел его, скользнул по нему в механике. Попробовал запустить двигатель. Не получилось. Застыл движок. 'Хорьх' и мотоциклы были в таком же состоянии. Зря он сюда приехал, погибла техника. Еще бы, на таком-то морозе. Градусов сорок, наверно, вон какой кусачий. Просто чудо, что он 'Опель' не заморозил, пока с Ванькой в снежки играл.

С досады Крутояров пнул трак. Отошел, посидел, на крыле 'хорьха'. Теперь придется надеяться только на свои два патрона. Да нет, с двумя патронами – это сразу петлю на шею надевать. Надо оружия раздобыть. И технику. Но где ее найти?

Ну ладно, шмайсер и магазины к нему он найдет. Неизвестно, будет ли автомат работать, если вырыть его из-под снега, но попробовать все же стоит. Не так долго оружие под снегом лежит, ничего с ним не сделалось. А вот с техникой засада. Хотя бы танк запустить, это было бы подспорье.

Крутой еще несколько раз пробовал запустить моторы панцера, мотоциклов и 'хорьха', но у него ничего не выходило. Бросив эту затею, он, походив среди занесенных снегом трупов, отыскал автомат и несколько магазинов к нему. Пробежался по узлам оружия в механике – все в рабочем состоянии, заряжай да стреляй. Стрелять было не в кого.

Зарядил автомат, повесил его на шею и направился к 'Опелю'. В любом случае, огневой мощи это ему добавило лишь на пару пуков. Нужен танк. Или на худой конец еще один грузовик, чтобы отвлечь внимание от своей персоны. Если даже и удастся деморализовать фашистов фокусами с техникой, обязательно найдется кто-нибудь, кто долбанет дрыном по голове. А тут будь ты хоть волшебником, ничто уже не поможет. Против лома нет приема.

Сергей хлопнул дверью и на медленной скорости двинул вперед, объезжая замерзшую технику. Обогнув дом, вернулся на дорогу. Не торопясь поехал в сторону Александровского дворца. Нужно что-то срочно придумать, но, как назло, в голове ни одной дельной мысли. Хотя бы тракторишко какой завалящий под рукой оказался. Да нет, даже если трактор сейчас и встретится, на нем до Александровского дворца пока доедешь, уже и Берлин возьмут. Нужно что-нибудь быстрое. Тяжелое и быстрое. И скорострельное. Но он ничего не ощущал. Возможно, это к лучшему, ведь значит, что его никто не хватился и не ищет.

Крутояров держал в руках дергающийся руль, всматривался в снежную круговерть и тихо матерился. Тупо ныл бок, пропоротый капитаном. Состояние вроде нормализовалось. По крайней мере, доза амфетамина взяла верх, и он снова ощутил прилив сил, хотя, если здраво рассуждать, откуда им взяться, силам-то.

Иногда сознание цеплялось за какую-то конструкцию, он вздрагивал и резко поворачивал голову. Но оказывалось, что это или заброшенный трактор, или опрокинутый еще осенью автомобиль. Той осенью много машин было скинуто с дорог, когда немецкие танки расчищали путь своим пехотинцам.

Настроение было хорошим. Скоро он доберется до рукописи и, вернувшись назад, наконец, сможет сделать все, о чем мечтал. К тому же, Сергей понимал, что в нем рождается какое-то новое чувство. Он становился другим. Или уже стал. Ведь еще вчера, да, еще вчера, фиг бы он полез кому-то помогать за просто так. Он не был законченным эгоистом, но своя рубашка ближе к телу, и пошли к черту все, кто просят о помощи, так думалось еще вчера. И даже сегодня утром. Но сейчас Крутояров другой. И ему было приятно думать о том, что вот, есть на этом свете маленький человечек, который остался жив благодаря ему, да еще и продолжит дело самого Беляева. Крутой вспомнил о дневнике писателя и сунул руку за пазуху. Тетрадь была там.

Внезапно сознание его скользнуло по рабочему механизму где-то невдалеке. Шестерни скрежетали, поршни стучали в цилиндрах. Башня крутилась в разные стороны как голова неведомого зверя. Этот танк был близнецом замерзшего панцера. И, видимо, ехал на поиски своего пропавшего братца. Немного погодя в 'поле зрения' Сергея попал второй бронированный зверь.

Техника еще достаточно далеко для того, чтобы установить плотный контакт. Взять управление на себя сейчас не выйдет, только насторожит танкистов. Нужно подпустить их поближе.

Сергей свернул в проулок и, проехав еще метров двадцать, развернулся, едва не застряв в сугробе – все-таки 'Опель-блиц' не был рассчитан на подобные маневры. Вернувшись, выезжать на дорогу не стал, остановил грузовик и принялся ждать. Вскоре тарахтение двух панцеров стало слышно отчетливо. Еще немного, и Крутояров уже смог бы взять их под контроль. Он никогда раньше не делал такого и не был уверен в исходе. Но во всем теле ощущался такой прилив сил, что казалось, он сможет перевернуть мир без всяких рычагов. Если раньше он только и мог, что поджечь зажигалку или застопорить движок, то сейчас чувствовал себя гораздо сильней.

'Забрался' в первый панцер, осмотрелся в нем, потрогал все шестерни, все рычаги. Затем проник и во второй танк. Проник в каждую деталь, ощутил себя бронеконем. В груди заискрилось новое чувство. Он представлял себя чуть ли не владыкой планеты. Вся техника мира подвластна ему. Ведь с этим даром столько дел можно наворотить.

Танки почти подъехали к проулку, где стоял 'Опель'. Сергей перехватил управление и сбросил скорость. Он чувствовал, как оба механика пытаются дергать рычаги, как лихорадочно давят они на педали. Усмехнулся. Теперь 'панцеры' живут своей жизнью, отстранившись от экипажей. Это танки, которые живут сами по себе.

Внутри железных гробов царила паника, экипажи начинали понимать, что все это значит. Панцеры стали синхронно разворачиваться, потом остановились. Четыре человека бились в в истерике, пытаясь выбраться наружу из металлических контейнеров. Но люки оказались заклинены.

Сергей никогда не убивал ради удовольствия. И старался не лишать жизни других, если можно этого избежать. Но однажды он уже поплатился, и на сей раз решил в гуманиста не играть.

Вышел из кабины и подошел к ближнему танку. Запрыгнул на броню. Прежде, чем открыть люк, достал из кармана гранату, вывинтил детонатор. Рванул его, встав на колени, распахнул люк да швырнул гранату внутрь. Крышка захлопнулась. Паника внутри металлической коробки достигла апогея. Танкисты бились как умирающие рыбины на берегу. Затем глухо хлопнуло, броня под коленями дрогнула. Фашисты замолчали. Навсегда. Крутояров не боялся повредить танк. 'Яйца' были слабенькими противопехотными гранатами, навряд ли они могли что-нибудь там покорежить.

Со вторым экипажем он поступил так же. Ни особой радости от содеянного, ни жалости к погибшим людям не почувствовал. Война есть война. А для него еще и работа.

Представил, что сейчас панцеры изнутри напоминают две банки тушенки в собственном соку, и поморщился. Все же мясником не был и крови не любил.

Спрыгнул в снег, вернулся к машине. Снова скользнул в механике по танкам, сначала по одному, а потом по второму. Стронул их с места один за одним. Удостоверившись, что они вроде бы подконтрольны ему, двинул следом за ними свой 'Опель'. Управлять сразу тремя объектами было тяжело, и в итоге оба танка и автомобиль как пьяные заруливали то на одну сторону дороги, то на другую. Теперь перед Сергеем стояла другая задача – как довести эту хмельную армаду до Александровского дворца и при этом не убиться.

После того, как один из танков едва не съехал с дороги, снеся пару дорожных указателей, Крутояров придумал новый способ управления. Он просто синхронизировал управление панцерами. Теперь они ехали друг за другом, и задний был попросту привязан к переднему. Конечно, в случае чего пришлось бы сразу разорвать синхронизацию, но пока ничего непредвиденного не происходило, и можно было управлять ими таким макаром.

Сергей вырулил на Садовую улицу, стараясь, чтобы танки не съехали с дороги. Проехав метров сто, прикинул, что если ехать по Средней улице, то с нее выезд будет прямиком в ворота Александровского дворца. Без всяких поворотов и, значит, без снижения скорости. Если танчики разогнать как следует, то они сметут ворота как картонные. А там только и останется, что с эскортом подкатить ко дворцу и найти лейтенанта... как там его? Лейтенанта Зильбермана. Рукопись у него. В крайнем случае, он должен знать, где ее искать. Крутояров был уверен, что капитан Харт не соврал. Он чувствовал это.

Доехав до первого проулка, перебрался на улицу Среднюю. К тому времени он уже освоился с управлением – хоть еще пару танков подключай. Панцеры ехали ровно, особо не дергались. Раза два навстречу попадались крытые тентом грузовики, перевозившие какие-то грузы. Никто на него внимания не обращал.

Прибавил скорости панцерам, и скоро те уже выжимали весь свой невысокий потенциал. 'Опель' пристроился в хвосте, и оставалось только ждать встречи с лейтенантом Зильберманом.

Однако не все вышло гладко. Впрочем, сегодняшний день был абсолютно не гладким, и ждать каких-то-то милостей от него Сергей не собирался, а вот какой-нибудь очередной пакости – это всегда пожалуйста.

Едва только панцеры набрали крейсерскую скорость и, дрожа, трясясь и громыхая, взяли железный курс на Александровский дворец, впереди промелькнул ночной патруль на тупорылом кюбельвагене. Что-то они заподозрили, или умудрились увидеть, что за рулем машины сидит не немецкий водитель, а русак в рваном бушлате. Закричали, приказывая Сергею остановиться. Но сейчас его могла остановить только атомная бомба. Он показал им жест, который его поколение выучило благодаря американским боевикам, и прибавил скорости. Послышись выстрелы. В зеркале Крутой видел, как кюбельваген резко развернулся и с него едва не снесло тент порывом ветра. Несколько ярких вспышек распороли снежную метель. Раздались гулкие хлопки. От заднего борта полетели щепки.

Патроны на них тратить он не стал. Боеприпасы ему еще пригодятся. Впереди еще много прекрасного. Джип был быстрее 'Опеля', и Крутояров убедился в этом уже через минуту. Солдаты что-то орали, стреляя по кабине. Заднее стекло тренькнуло и осыпалось крошкой, ветровое тоже. Горе-хронотурист попытался было 'залезть' в мотор кюбельвагена, но едва не потерял управление над обоими панцерами, а позволить себе остаться без брони не мог.

Джип стал его обгонять, выстрелы не прекращались. В кабине не осталось ни одного стекла, а Сергей, скрючившись, все пытался поставить панцеры на автопилот. Не получалось. Когда он понял, что сейчас его пристрелят, то, рискуя потерять оба танка-тарана, на время оставил их и нащупал кюбельваген. Выискивать оружие и обезвреживать каждый автомат он не стал, боясь тратить на это драгоценное время. Все-таки не так он силен, как ему показалось. А ведь мечтал танковую дивизию под контроль взять. Фиг тебе, а не танковая дивизия! Нащупав рулевое управление джипа, он резко рванул влево. Фольксваген KdF был настолько легким, что его могли поднять четверо сильных солдат. Потому и полететь этой машинке сам Бог велел. Джип, уткнувшись мордой в огромный сугроб, перевернулся. Стрельба прекратилась.

Между тем первый панцер, брошенный на произвол судьбы, соскочил с дороги и уже пахал глубокие снега, зарывшись в белую вату по самое не могу. Второй хотел было нырнуть вслед за ним, но Крутояров успел перехватить инициативу и направил его подальше от обочины. Завязший танк был потерян. Не оставалось времени выводить его на дорогу, и панцер продолжал бороздить снежную целину, пока не уперся лбом в угол дома.

Крутой сидел в кабине как снегурочка, осыпанный стеклянной крошкой, и радовался, что пережил еще одно приключение, понимая, однако, что на сегодня парад приключений еще не завершен. Да уж, немцы взялись за него основательно. Правда, и он в долгу не остается, столько техники уже из строя вывел, типографию из-под носа увел. А вот то, за чем он сюда пришел, так и не добыл еще. И ведь что за рукопись, заколдована она что ли? Он за ней – она от него. Но он ее достанет, достанет! Ведь осталось-то метров пятьсот проехать и устроить небольшой праздничный салют. И чем больше шуму и иллюминации, тем сговорчивей будут немцы. Люди вообще ничего не любят делать, пока им демонстрацию силы не устроишь. Стоит перед ними помахать кулаками, как они становятся очень сговорчивыми. А уж если стукнешь побольней, то сделают все, как положено.

Панцер тем временем достиг ворот. Звук удара, резкий скрежет. Створки разлетелись в разные стороны. Послышалась беспорядочная стрельба из автоматов. Сергей не видел, что там происходит, он был еще далеко. Вслепую покрутил башней танка и шмальнул из обоих пулеметов. Опасаясь, что панцер вмажется в здание, сбавил скорость и остановил технику. Подъехав поближе, притормозил 'Опель' перед воротами и снова двинул вперед танк. Но уже не быстро, а медленно. Время от времени стрелял из обоих стволов, стараясь экономить патроны. Даже если танк и был битком набит боеприпасами, перезарядить пулеметы Крутояров ни за что бы не смог, для этого нужно было залезть внутрь. Потому палил метко, насколько позволяло удаленное управление пулеметами, и экономно. Нервы были на пределе, и очень хотелось засадить длинную очередь. Вообще, это была чисто русская привычка, любим мы погулять на последние.

Сергей слышал выстрелы, звон битого стекла, ругань и стоны. Панцер плевался короткими очередями. Солдаты спрятались за колоннами и стреляли в ответ. Кто-то притащил трофейный ПТР и принялся целиться в панцер. Это было жестким сюром – германский солдат стреляет из советского оружия по своему танку. Крутой сразу почувствовал эту машинку и скользнул по ней, осматривая устройство. Если из шмайсеров стрелять по танку он позволял, то допустить хотя бы одного выстрела из ПТР не мог. Противотанковое ружье продырявит эту жестянку без проблем, а то и вовсе из строя выведет. А танк еще пригодится.

Он заклинил спусковой механизм, и пока солдат пытался понять, в чем дело, расстрелял его из пулемета. А из шмайсеров пусть палят, панцеру это как в слона из рогатки.

Сергей подвигал танком вдоль дворца, как ферзем на шахматной доске, то в одну сторону, то в другую – панцер катался туда-сюда перед колоннадой и изредка плевался огнем. Солдаты дотумкали, что у них ничего не выходит, и скрылись в здании. Тогда Крутояров тронул грузовик с места и подкатил поближе, но выходить пока не решался – его могли застрелить из любого окна. Но для этого момента он и берег патроны – сейчас он начнет поливать немцев огнем, а сам под шумок сквозанет во дворец.

Вдавил педаль газа в пол, и машина, разогнавшись, влетела на территорию Александровского дворца. Пулеметы панцера долбили по окнам первого этажа так яростно, что никто не посмел выглянуть наружу. Заодно Сергей заблокировал несколько автоматов, те, которые оказались наиболее активными. Искать и выводить из строя все оружие времени не было.

Не ослабляя пулеметного огня, открыл дверь и выпрыгнул на ходу. Кувыркнувшись, вскочил на ноги и бросился к дворцу. Автомат при каждом прыжке больно бил по груди, но Крутояров не обращал на это внимания. Главное – успеть добежать, пока кто-нибудь не высунулся в окно. Человек – очень хрупкое существо. Он может сутки напролет бегать и прыгать, стрелять и драться, но стоит одной маленькой пульке попасть в него, и все – он уже ни на что не годен.

В окнах горел электрический свет, и где-то тарахтели дизель-генераторы. Это к лучшему – искать рукопись в темноте – все равно, что иголку в стоге сена.

Кто-то из солдат все же высунулся в окно и коротко полоснул по бегущему человеку. Вокруг взвились маленькие бурунчики. Крутояров стал петлять как заяц, бросаясь из стороны в сторону.

Патроны в обоих пулеметах панцера закончились как раз в тот момент, когда он побежал к лестнице левого крыла. На скользких ступенях едва не упал и, с трудом удержав равновесие, открыл тяжеленную дверь.

При его появлении двое солдат из караула прыснули в стороны, бросив автоматы. Подхватив свой шмайсер, болтающийся на шее, Крутой выстрелил, скосив одного из фрицев. Тот упал, схватившись за ногу.

– Лейтенант Зильберман! – проревел Сергей, подбежав к раненому. – Где найти лейтенанта Зильбермана?

– Ich weiß nicht – закричал солдат, выпучив глаза.

– Где он? – Крутояров схватил солдата за воротник и встряхнул.

Солдат замотал головой, из глаз его брызнули слезы. Прежде, чем Сергей успел повторить вопрос еще раз, он потерял сознание.

В коридоре раздались выстрелы. Сергей заблокировал все огнестрелы – теперь, когда он оставил панцер без контроля, управлять оружием немцев было намного проще. Однако он помнил урок, преподанный капитаном Хартом – кроме огнестрельного оружия есть еще и холодное, а так же просто тяжелые предметы, которыми можно успешно проламывать головы врагов. Теперь Крутой знал – несмотря на то, что он такой крутой технопат, фашистов к себе подпускать не стоит.

Открыл дверь и вошел в длинный коридор левого крыла. Стоявший в десяти метрах офицер безуспешно пытался выстрелить в него из пистолета. Когда русский демон демонстративно рассмеялся, майор бросил пистолет на пол и сделал пару шагов назад. Крутояров сразу взял пистолет в оборот и, вытянув вперед руку, проделал свой коронный номер, 'выстрелил', нажав на невидимый спусковой крючок. Пистолет на полу бахнул и дернулся, пуля попала офицеру в ногу, и тот, закричав, упал.

Крутояров взял шмайсер наизготовку. Из двери выскочил солдат и тотчас схлопотал пулю в грудь. Ноги его подкосились, и он свалился рядом с офицером. В отличие от последнего, умер он сразу, даже закричать не успел.

Где-то вдалеке слышался топот нескольких пар сапог. Было неясно, приближались они, или наоборот удирали.

Крутой подошел к офицеру и увидел, что это пожилой человек. Старых уважать надо. Майор, не отрывая взгляда от нацеленного на него ствола, отползал, продолжая сидеть на заднице и отталкиваясь здоровой ногой. Он уперся спиной в стену и закрыл глаза.

– Мне нужен лейтенант Зильберман.

Майор открыл глаза и в них наряду с испугом мелькнуло удивление.

– Лейтенант Зильберман нету, – ответил он.

– Где он? Капитан Харт говорил мне, что он должен быть здесь!

Майор смотрел на русского как на привидение. Сергей приблизил ствол к лицу офицера.

– Где? Где он?

– Если ви видет капитан Харт, то сам знайт, где есть лейтенант Зильберман, – сказал майор.

– Что за чушь? – Крутояров вдавил ствол в подбородок майора. – Где он? Кто он такой, этот Зильберман?

– Лейтенант Зильберман – это есть капитан Харт, – майор пытался отодвинуться от пистолета, но уперся затылком в стену.

– Не обманывай меня, герр майор! – закричал хронопутешественник.

– Я нет обманывать, – пожилой майор замотал головой. – Молодой Харт был имя Зильберман. Его отец был еврей, нельзя такой имя. Лейтенант назвал себя Харт и отказался свой родитель. Если бы нет, он бы не был гауптман. Он бы не был офицер.

Сергей опустил автомат и присел рядом с майором на корточки. 'Уделал меня капитан! – подумал он. – Обманул как мальчишку!'

– Кто обыскивал комнату Беляева? – спросил он Сергей.

– Пеляеф? Кто такой Пеляеф?

– Счас вспомнишь, сука! – Крутой вскочил и короткой очередью разворотил майору здоровую ногу.

Офицер завыл.

– Вспомнил? – заорал Крутояров и приставил ствол к седой голове. – Пару дней назад кто-то был в доме Беляева, русского писателя, и забрал все рукописи. Кто это был? Капитан Харт? Ведь это он был?

– Гауптман Харт, – тихо подтвердил майор.

– Вот ведь сука, – сказал Крутой. – Ведь знал, что я его убью, а все равно ничего не сказал. Да еще и прикололся надо мной. Эх, капитан, сильный мужик был. Солдат, не то, что вы, нытики хреновы.

По лицу майора текли слезы. Сергей легонько ткнул его в бок носком унта.

– Ладно, давай говори, куда капитан дел рукописи.

– Рукописи долшен быть архифф.

– Архив где?

– Тальше коридор. Там двер.

– Веди давай, – русский демон посмотрел на ноги капитана. – Да, далеко ж ты заведешь, Сусанин.

– Я не могу ходить, – простонал майор.

– Было бы у меня время, я б тебя еще бегать заставил. Где архив?

– Там, – майор махнул рукой вперед. – Коритор упрется в твер. Там архифф.

– Люди там есть? – Крутояров только представил, как он самостоятельно будет искать рукопись в архиве, и ему поплохело.

– Там солдат. Он знает. Не упифай меня.

Сергей поднялся на ноги.

– Не убью. Пока. Но если обманул и решил погеройствовать, как капитан Харт, то умрешь. Только он умер как мужик, а ты сдохнешь в луже собственной мочи.

Взял автомат наизготовку и пошел вдоль стены в дальний конец коридора. Он видел эту дверь, о которой говорил майор. Вот интересно, соврал или нет? Сергей оглянулся. Майор сидел, прислонившись спиной к стене, и продолжал размазывать ладонями кровь по штанинам.

Вот будет жуть, если там никого нет. В жизнь не найти эту гребаную рукопись в большом архиве. А время-то уже поджимает, пора возвращаться домой.

Сергей прошел половину коридора, когда слева от него вдруг распахнулась дверь и в ней показались двое солдат. Узнал их, это были те электрики, что таскались здесь с кабелем. Они так же были увешаны пассатижами, кусачками и мотками изоленты. Резиновые перчатки до локтей говорили о том, что напряжение, с которым работали электрики, могло быть нешуточным. В руках они держали толстые кабели с клеммами-пиками на концах. Вид у обоих был такой, словно они идут на голгофу, а в руках не электрокабели, а кресты, на которых их должны распять.

Пока Крутояров сообразил, что сейчас произойдет, было уже поздно. Солдаты заверещали, как дикие зайцы, и бросились на него с кабелями, как с винтовками наперевес. Сергей выстрелил и попал в одного из них, но тот по инерции пробежал еще несколько шагов. Те самые шаги, которых ему как раз и не хватало. В последний момент Крутой попытался нащупать генератор, но не знал, где он находится. Даже вроде нащупал, но отключить не успел. Не успел. А ведь он так боялся электричества и знал, ведь знал, что электрошок может лишить его способностей чувствовать механику. Клин клином вышибают.

Одна клемма прижалась к автомату, вторая коснулась кисти. Сергея сильно тряхануло. Подбросило. Обожгло. Ослепило.

Он упал, его выгнуло дугой. Запахло жареным мясом. На какое-то мгновение отключился, но вскоре пришел в себя. И ощутил во всем теле такую легкость, какой отродясь никогда не бывало. И понял, что удар током не отнял у него чувство механики, а одарил еще одной способностью.

Медленно оторвался от пола и взлетел под потолок. 'Ого, – подумал он. – Вот здорово! Я теперь еще и левитировать могу. Я теперь реально Ариэлем стал. Ну все, забираю рукопись – и домой!'

Мгновение спустя его астральное тело, отделившись от физического, прошив потолок, улетело в черное небо. В самый последний момент Сергей сообразил, что произошло, и запоздалая мысль пронзила его: 'Не успел я рукопись найти!'.

***

Игорь Ильич сидел в своем кабинете. Не повезло. Погиб Крутояров. Говорят, что его током убило, поджарило как поросенка. И рукопись он не добыл. Когда он вернулся, при нем, вернее, при его трупе, обнаружили только дневник писателя, и какую-то листовку. В отдельном пакете еще лежали вещи Крутоярова. Шмотье какое-то, телефон.

Незнамов разгладил на столе листок и прочитал название. 'Тайный фронт'. И вспомнил, что ему рассказывал дед. Про то, как умер от голода Беляев, как через пару дней фашисты поймали верстальщика. Дед, тогда пацан еще совсем, чудом избежал гибели.

– Знать бы, откуда у Крутоярова эта листовка оказалась, – задумчиво сказал Игорь Ильич.

Он взялся за дневник. Дневник был начат в сорок первом году. Двадцать третьего июня. Дневник, это, конечно, хорошо, но не то, совсем не то, чего хотел Игорь Ильич. Он верил, что Беляев обладал даром провидения, и только рукопись, о которой говорил дед, могла это доказать.

Он пролистал несколько страниц. Лето 41-го, оккупация Пушкина, осень, суровая зима 1941-42 года. Февраль... Март...

Игорь Ильич вскинул голову. Какой еще февраль? Какой март? Ведь Беляев умер в январе!

Он лихорадочно перевернул несколько страниц. Сталинградская битва, битва на Курской Дуге, форсирование Днепра, освобождение территории СССР, шествие по Европе, разбитый Берлин и красный стяг над Рейхстагом. Все это было написано в виде дневниковых записей, до января 1942 года повествование от имени писателя, а потом уже как-то отстраненно. А ведь и правда, пророком он был.

– А ведь достал Крутояров рукопись, – Игорь Ильич закурил сигарету. – Надо его мать найти, деньги ей передать.

Поднялся, открыл бар, взял бутылку 'жатецкого'. Ему стало тоскливо. Он понимал, что матери Крутоярова деньгами не помочь, сына не вернешь.

Открыл пиво, сделал глоток и стал вдумчиво читать рукопись. И вдруг в телефоне Крутоярова сработал будильник, голос солиста 'Агаты Кристи' вынес вердикт:

Там где подвиг там и смерть

Вариантов сука нет

Вариантов сука ноль

Кто-то предал

Кто-то свой.