Book: Кровь избранных



Кровь избранных

Кай Дзен

«Кровь избранных»

Сказано, что после двенадцати тысяч лет борьбы с Ормуздом[1] Ариман[2] победит.

Эмиль Чоран[3]

И обратился я, и увидел всякие угнетения, какие делаются под солнцем: и вот слезы угнетенных, а утешителя у них нет; и в руке угнетающих их — сила, а утешителя у них нет.

И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе.

Экклезиаст

Все начинается там, где закончилось

Кровь избранных

Тело рыжеволосой женщины лежало на боку, и даже безжизненные глаза не портили красоту ее лица. Китаец взвалил труп на плечо, вышел из коттеджа и решительно зашагал к автомобилям. Усадив мертвую на заднее сиденье одной из машин, он пропорол ножом оба правых колеса у другой, потом сел за руль, завел мотор и, с разгона высадив ворота, уехал.

После нескольких крутых виражей вверх по склону он резко свернул на уходящий вправо проселок и скрылся в лесу.

Примерно через километр дорога превратилась в узкую тропинку. Тогда китаец остановил машину, не спеша вылез, снова взгромоздил на плечо рыжеволосую и стал подниматься на холм, петляя между деревьями. Тишину нарушал только свист ветра в покрытых снегом ветвях. Пока хватало сил, мужчина шел и шел, повинуясь неосознанному порыву.

Минут через двадцать, когда уже не держали ноги, он положил женщину к подножию ольхи, раздел и поудобнее устроил на снежном ложе. Лицо ее все еще оставалось розоватым. Изумление сменило мрачную гримасу смерти.

«Куда ты несешь меня и зачем?»

Китаец начал забрасывать нагое тело снегом. Надо, чтобы поскорее застыла кровь. Захоронение надлежало завершить ритуалом, в этом Овен прав. Лишь бы церемония не выглядела смешно.

«Я не знаю, куда принес тебя, да это и не имеет значения. А вот зачем, представляю прекрасно: никто от этой проклятой истории ничего не должен получить. Ни власти, ни денег, ни спасения. И уж тем более — жизни».

Он остановился, только когда целиком покрыл женщину снегом. Всю, кроме головы. Долго стоял китаец неподвижно, глядя в одну точку, куда-то в серо-зеленую глубину леса. Потом вынул нож и сделал короткий надрез на шее трупа, там, где проходила сонная артерия. Крови почти не вытекло. Аль-Хариф был уничтожен.

Часть первая

На несколько юаней дороже, чем сама змея

1

Шанхай,

январь 1920

По сигналу стартера всадники пришпорили лошадей, и те рванулись по первому кругу. Ритмичный цокот копыт по дорожке отдавался в ушах Шань Фена, как грохот камней, катящихся в ущелье. Глухой, навязчивый стук. Ему вторило эхо голосов возбужденных зрителей на деревянных трибунах. Вот наездники в ярких куртках понеслись уже вдоль противоположной стороны ипподрома, потом поворот — и новый круг.

Молодой китаец оторвался от зрелища и поднялся по ступенькам в коридор, где находилась администрация. Он заглянул в последнюю, приоткрытую дверь. Сидящий за столом краснолицый европеец, увидев его, вздрогнул, но Шань Фен сразу отпрянул, как будто ошибся, и усмехнулся хитрой мальчишеской улыбкой. Выйдя на улицу, юноша немного подождал и отправился бродить, словно бы без всякой видимой цели.

Странные в Шанхае улицы, подумалось ему. Широкие бульвары и проспекты ухожены благодаря французской концессии, выкатаны повозками, рикшами и даже автомобилями. Но заранее нипочем не знаешь, когда главные городские артерии вдруг превратятся в дремучие извилистые переулки. Достаточно ошибиться поворотом, зазеваться на пару минут — и ты уже совсем в другом мире. Солнечный свет тускнеет, еле пробиваясь сквозь тенты, натянутые на стенах, и сквозь развешенное на задних дворах белье. Заблудиться — пара пустяков, особенно если ты нездешний.

Впереди китайца шагал, а точнее, почти бежал, задыхаясь от чрезмерного усилия и страха, человек в элегантном сером костюме. Тот самый господин из конторы ипподрома. Он родился не в Шанхае и даже не в Китае и сейчас предпочел бы никогда не уезжать из родного Ньюкасла на поиски работы в город, который так и остался ему чужим.

Шань Фен шел за ним, не отставая, только чуть ускорив шаг: он не спешил, так как хорошо знал дальнейший путь. Парень перемигнулся еще с одним китайцем, стоявшим около окна какого-то дома, и сделал ему знак идти вниз по улице, но тот притворился, что не понял, и направился к перекрестку, где обычно останавливались извозчики. Однако нынче утром там никого не было. Паника толкала англичанина в самые пустынные и темные переулки, и теперь его грузная фигура ринулась в узкий тупик, в конце которого уже стоял Синь.

Как только англичанин с ним поравнялся, китаец повалил его на землю и начал бить ногами под дых: удар, другой, третий. Тут появился Шань Фен, и достаточно было одного взгляда, чтобы Синь отскочил в сторону и стал на страже у входа в переулок. Парень опустился на колени перед иностранцем и приподнял ему голову.

— Успокойтесь, мистер Уилсон, не надо бояться. Мы только хотели доверить вам вот это… — ласково произнес он, доставая из кармана рабочей блузы деревянный футляр.

Китаец открыл его прямо перед покрасневшими испуганными глазами Уилсона, который с трудом пытался подняться на ноги. На бархатной обивке внутри сверкнуло лезвие маленького кинжала с резной рукояткой.

— Сделайте то, о чем мы когда-то просили, мистер Уилсон. Послушайтесь нас, прошу вас. И сохраните этот маленький подарок, — продолжил Шань Фен.

Он закрыл футляр и положил его на колено англичанину, который отупело на него таращился.

— Не упрямьтесь, иначе в следующий раз, когда меня увидите, вам придется пустить его в ход против себя самого. Это будет не так больно.

Англичанин начал всхлипывать, и когда нападавшие молча удалились, его затрясло от рыданий.

Пройдя несколько переулков, китайцы разошлись, не прощаясь. Шань Фен нырнул в старый квартал, пересек внутренний дворик и поднялся на второй этаж одного из домов. В тесной, душной и длинной, как коридор, комнате толпилось множество народа: сборщики податей, ремесленники, попрошайки. И каждый пришел со своей просьбой к Шань Чу, Старшему Брату, Голове Дракона, верховному владыке Триады. Главу Шанхайской организации звали Юй Хуа. Как истинный хозяин, он не был ни щедрым, ни скупым.

Шань Фен стал пробивать себе дорогу, бесцеремонно расталкивая всех на своем пути. Он выглядел гораздо моложе своих лет, а открытый лоб под коротко стриженными волосами казался совсем детским. Но на самом деле ему уже исполнилось двадцать. Умные светло-карие глаза не потеряли ясности, словно обладали иммунитетом ко всем унижениям, что им приходилось видеть. Темно-синяя блуза слегка болталась на его хрупком теле. Юноша уже почти пробрался к двери, по бокам которой стояли два стражника, как кто-то схватил его за рукав:

— А ты куда, мышонок?

На него пахнуло гнилым дыханием. Шань Фен покосился на лапищу, державшую его за рукав. Она была толстая, мокрая и противная, как и грубый, хриплый голос:

— Я тут целый день дожидаюсь словечка Шань Чу, и теперь моя очередь! Старший Брат должен выслушать меня, иначе моя лавка разорится. Нечего лезть без очереди, становись и жди, как все.

Пощечина хлестнула коротко и сухо. Толстяк даже не увидел занесенной руки, он почувствовал только, как обожгло сразу покрасневшую щеку. Шань Фен нанес удар молниеносно, так, что, кроме шума и воплей торговца, никто ничего не заметил.

— Ты не признал у себя под носом человека из Триады и еще хочешь, чтобы Юй Хуа тебя сразу выслушал? — ледяным тоном заявил Шань Фен. — Вот и отправляйся теперь в конец очереди.

— Но… я уже жду не один час, — попытался протестовать лавочник.

— Сию же минуту! — повторил юноша и быстро вошел, пока торговец, ворча, пятился назад.

Слабые лучи света, пробиваясь сквозь портьеры, едва высвечивали в полумраке худой силуэт главы Триады. Эффект был явно рассчитан на то, чтобы впечатлять просителей. Юй Хуа всегда держался очень прямо, может, чтобы скрыть маленький рост и узкие плечи. Однако, несмотря на невзрачность фигуры, никто не сомневался в его могуществе.

— Ну, что у тебя сегодня?

— Золотой Дракон сменил место обитания. Его новым жилищем станет то, что мы выбрали для него.

— Очень хорошо, Шань Фен, — черствым, нетерпеливым тоном произнес глава Триады, что, видимо, означало конец аудиенции. Однако юноша задержался. — Что-нибудь еще?

— У меня есть просьба… Вернее, близкий мне человек желает, чтобы организация оказала некую услугу.

Юй Хуа коротко усмехнулся:

— Ладно, мой маленький агент, я слушаю.


Несколько часов спустя Шань Фен, любуясь яркой голубизной Хуанпу, шел по набережной Вайтань, или по Бунду, как называли ее англичане. На берегу, сразу за топкой прибрежной полосой, возвышались здания иностранных торговых компаний, сверкающие респектабельной чистотой массивных фасадов. Их вид всегда вызывал у молодого китайца глухую злобу.

Шань Фен направился к входу в парк возле реки и остановился там, опустив голову. Изящные буквы таблички, висевшей над воротами, хлестнули его, как плетью.

ВХОД КИТАЙЦАМ И СОБАКАМ ЗАПРЕЩЕН[4]

Уж лучше бы юноша не умел читать, но преподаватель Хань научил его счету, письму и чтению и даже латинскому алфавиту. Правда, в каллиграфии он много не преуспел, но кое-как справлялся. Грамотный парень теперь всякий раз видел в треклятом объявлении всю боль своей страны.

Попытка сорвать и уничтожить табличку провалилась несколько недель назад. Тогда, на его счастье, полицейский инспектор оказался толстым и неповоротливым. Он устроился на скамейке и делал вид, что читает книгу. «Жирный дурак, отродье японской сучки и прислужника колониалистов. Сидеть тут и охранять вывеску — единственное, чего ты заслуживаешь!» — Шань Фен отвесил ему шутовской поклон и бросился наутек.

Взглянув на ненавистную табличку, китаец повернулся и пошел к ипподрому. «У меня есть дело поважнее, чем торчать тут и тратить время, — подумал юноша, — Юй Хуа поручил мне задание, и он не тот, кто будет ждать».

Шань Фен никак не мог понять английской моды. Дамочки на трибунах были упакованы как мешки с рисом, с нелепыми шляпками на головах. Мужчины, несмотря на зной, упрямо носили тяжелые куртки сложного покроя, с непременными жилетами, которые годились только для того, чтобы стало еще жарче. Все они возбужденно следили за лошадьми. Женщины вели себя развязно и грубо, как и подобает тем, кто ничего не смыслит в бегах, а их спутники пытались за показной холодностью скрыть краску гнева, заливающую лица при неудачном заезде жеребца. Эти лицемеры корчили из себя больших господ, потому что за счет его страны у них водились деньги с продажи опиума. Обычная старая история.

Сегодня он немного перераспределит богатства иностранцев.

Золотой Дракон, легконогий, изящно сложенный жеребец-двухлетка, сын Короля Вест Мидлендса, считался абсолютным фаворитом четвертого заезда: за два года ни одного поражения. Он принадлежал тупому богатому англичанину. Все пари, естественно, заключались в его пользу и по самым низким котировкам, что заставляло игроков максимально поднимать ставки. Юй Хуа не мог упустить такого случая.

Стоя над первым прямым участком дорожки, Шань Фен разглядывал нелепые и скучные образцы западной моды. Рощица из молодых тополей скрывала строение с лошадьми от глаз публики. Он зашел с тыла, обойдя деревья вокруг. Как раз в это время на ипподром начал сыпать мелкий дождик.

Конюшня Золотого Дракона находилась ближе всех к роще, поэтому скрытно подойти к ней не составляло труда. Директор ипподрома мистер Уилсон сдержал слово.

Юноша пришел перед началом следующего заезда. В условленном месте его ждал малыш Ли. Увидев Шань Фена, он понимающе кивнул и направился к стойлу фаворита.

За жеребцом ухаживал европеец с розовато-фарфоровым лицом и большим носом. Когда появился китайчонок лет одиннадцати, конюх не удивился. Такая уж у него работа: вечно кто-нибудь приходит, особенно ребятишки, очарованные лошадьми.

Мальчишка улыбнулся и, не говоря ни слова, нагнулся, словно что-то поднимал с земли. Конюх не успел опомниться, как об его куртку ударил комок грязи с конским навозом. Китайчонок расхохотался и вразвалочку пошел прочь, а мужчина, наскоро отряхнув одежду, ринулся его догонять.

Тут начался третий заезд. Выстрел стартера и рев публики на трибунах заглушили остальные звуки.

Шань Фен проскользнул в оставшуюся без присмотра конюшню. Подойдя к жеребцу, он несколько раз ласково погладил его по морде, потом переместился к крупу и достал маленький, остро заточенный нож.

Быстрым, легким движением юноша коснулся сухожилия сразу под бедром животного. Конь беспокойно ударил копытом и негромко заржал, но звуки эти тоже потонули в шуме заезда. Шань Фен вышел, мысленно прося у жеребца прощения за то, что заставил его хромать.

Вернувшись в зону тотализатора, парень сразу заметил сухощавую аристократическую фигуру Генриха Хофштадтера, европейского покровителя, для которого выполнял множество разных поручений. Светлый льняной костюм болтался на тощем теле старика. Профессор, поглаживая седые усы и бородку, дожидался очереди сделать ставку. Кто-то нечаянно толкнул немца, и тот потерял пенсне, причем, водружая его снова на нос, непрерывно извинялся, приложив руку к шляпе. Ученый был неуклюж в мелочах повседневной жизни, но гениален в научных исследованиях. По крайней мере, так считал Шань Фен. Он не понимал сути открытий Хофштадтера, но рассуждения профессора казались ему убедительными, а энтузиазм вызывал восхищение. Наблюдая, как старик шел к стойке, чтобы поставить на Золотого Дракона и проиграть, китаец испытывал почти нежность.

— Не стоит делать ставку, герр Хофштадтер. — Мягко, но решительно Шань Фен взял профессора за руку, протянутую к человеку за окошком. — Пойдемте отсюда.

— Но это верный выигрыш… — сказал старик тоном обиженного ребенка.

— Нынче боги не будут благосклонны к Золотому Дракону.

Он явно сделал глупость. У старика имелось денег не меньше, чем у остальных европейцев, и неплохо было бы его порастрясти, да вот не хватило духу. Слишком уж легкая добыча. Вечное детское изумление профессора обезоруживало Шань Фена.

Золотого Дракона подвели к старту четвертого заезда. Знаток, может, и разглядел бы еле заметную хромоту, но подумал бы, что это последствия трудной тренировки.

Фаворит отстал на девятьсот ярдов.

Возвращаясь домой, Хофштадтер никак не мог опомниться после неудачи своего любимца и все описывал заезд молчаливому Шань Фену. На перекрестке китаец вовремя схватил рассеянного старика за руку, иначе его сбила бы проезжавшая мимо пролетка. Когда опасность миновала, юноша не выпускал его руки до тех пор, пока профессор не пришел в себя.

— По вашей просьбе есть новости. Я поговорил с друзьями, — произнес китаец.

Немец внимательно посмотрел на Шань Фена, и они двинулись дальше.



2

Из дневников Генриха Хофштадтера

Том I, страница 48

Франкфурт-на-Майне, Германия, 23 марта 1911

Наконец-то нам удалось расшифровать первый из найденных в Палестине папирусов. Мы не нашли там того, что нас интересовало, и потеряли всякую надежду обнаружить хоть какие-то следы объекта наших поисков. Однако благодаря стараниям некоторых ценных «друзей» начинает вырисовываться более-менее полная картина.

Свет на нее пролили рукописи, на исследование которых ушло более двух месяцев. Египетский жрец Гамир достаточно ясно высказался по поводу «тайны сосудов».

Теперь-то и начнется настоящая работа. Нужно хотя бы теоретически выяснить, как действует то, что он упорно называет «дыханием Сета». Ответив на этот вопрос, мы займемся другими папирусами, чтобы понять, где находятся сосуды.

На изучение понадобится много времени, возможно, годы. Пока я еще могу надеяться на поддержку и финансирование ложи. Из Берлина, через собратьев, весьма ценную помощь оказывает общество «Врил».[5] Хотя М. предупредил меня, что некто из баварского «Германского ордена»[6] собирается чинить нам препятствия.

В любом случае останавливаться я не собираюсь, так как род человеческий нуждается в моем открытии. Настанет день, когда мы сможем разделить наше знание со всеми.

3

Новая Германия, Парагвай,

июль 1944

Дитрих Хофштадтер разглядывал себя в зеркале. На лбу и в уголках глаз уже появились морщины, волосы стали редеть, хотя лицо выглядело еще довольно молодо. Ему очень не нравилось то, что с возрастом он все более становится похож на отца, барона Генриха Хофштадтера.

Штурмбанфюрер окунул лезвие в тазик с теплой водой и, намылив щеки, начал бриться. Вытершись, он маленькими ножницами подровнял усики. Уже давно послали человека встречать гостя, и тот появится с минуты на минуту, а Хофштадтеру хотелось выглядеть безупречно. Это не означало, что он в другие дни за собой не следил, просто сегодня представился особый случай.

Дитрих бросил взгляд за окно. С востока опять надвинулись облака, повеяло холодом, и макушки деревьев заколыхались. Хофштадтер неспешно оделся, накинул пальто и, зажав в зубах сигару, вышел в сад. Казалось, зима никогда не кончится.

Почти сразу вдалеке затарахтел мотор приближающегося автомобиля.

Раньше они ни разу не виделись и при первом рукопожатии глядели друг на друга с недоверием.

— Добро пожаловать в Новую Германию. Здесь у нас Бавария в миниатюре, — произнес немец, изображая из себя радушного хозяина.

Хиро Отару, тощий как жердь японец, съежился в своем двубортном костюме в белую полоску и поклонился. Хофштадтер проводил гостя в дом. Хиро расположился в приготовленной для него комнате, принял душ, и они встретились в гостиной, где на столике лежал гобан — доска для игры в го.

— Что вы скажете на то, чтобы выпить по глоточку и сыграть партию? — предложил Дитрих, доставая бутылку ликера и два бокала.

Отару водрузил на нос очки в черепаховой оправе и предоставил первый ход Хофштадтеру.

— Война проиграна. Напрасно в Германии все еще питают иллюзии, — с горечью в голосе произнес немец и передвинул фишку.

Японец молча сделал ответный ход.

— Видите, герр Отару, — Дитрих кивнул в сторону окна, — вон там, на юге, за горами, располагается столица этого злосчастного государства. Прошло более пятидесяти лет, как немецкая община обосновалась здесь, чтобы реализовать идеал, который рушится сейчас в Европе. Я отнюдь не разделяю выбора моих соотечественников, решивших создать себе новую малую родину в Парагвае и отгородиться от всего мира. Просто у меня нет другой возможности завершить, как сказал бы мой папаша, миссию.

Хофштадтер сам удивился своему порыву и смущенно улыбнулся.

За гребнями гор гасли последние лучи солнца, и контуры деревянных построек стали скрываться в сумерках.

Партию в го[7] прервали, чтобы поужинать. Отару говорил мало, но Дитриха его немногословность вовсе не смущала. Он чувствовал себя с японцем совершенно естественно. Вскоре уставший с дороги гость откланялся и ушел спать.

Вернувшись в гостиную, хозяин еще долго потягивал ликер, уставившись на гобан.

Рано утром, когда Дитрих в дамасском халате завтракал в столовой, появился японец, одетый, в отличие от хозяина, в костюм.

— Я вижу, вы уже отдохнули, Отару-сан, а ведь вчерашнее путешествие, наверное, было не из легких.

Надевая очки, тот ответил:

— Я сплю сколько требуется, герр Хофштадтер, и не люблю терять время. Мне уже довелось просмотреть вашу документацию.

Японец прихлебнул чай, и на его лицо легла тень.

— «Инь Чжень»[8] с сушеной грушей… а вы человек утонченный, штурмбанфюрер. Образованный, умный, и именно поэтому я осторожен…

Дитрих довольно улыбнулся:

— Что вы говорите, Отару-сан?

Еще раз пригубив чай, японец ответил:

— Буду откровенен. Вы от меня что-то скрываете: бумаги, приготовленные для меня, — лишь вершина айсберга. Есть еще какие-то документы, но вы либо не хотите показывать, либо выжидаете.

Немец посмотрел ему в глаза:

— Пойдемте со мной.

Хофштадтер не стал переодеваться, и как был в халате, так и повел Отару по длинным коридорам мимо чучел кайманов и картин эпохи Возрождения. Вскоре они оказались перед дверью, за которой открылась ведущая круто вниз лестница, вырубленная прямо в скале, и стали спускаться. В ноздри ударил запах сырости, а затем воздух сделался очень влажным. Японец дважды снимал очки и протирал линзы. Немец шел довольно быстро, светя перед собой фонарем и все время оглядываясь. Повернувшись в очередной раз, Дитрих увидел, что гость затоптался на месте.

От забежной ступени короткий коридор вел к металлической винтовой лестнице, круто поднимавшейся вверх. Они вышли уже за пределы виллы и собирались войти в другое здание.

— Осторожно голову, Отару-сан, и смотрите под ноги…

Круг света от фонаря становился все слабее. Поднимаясь по ступенькам, Хофштадтер понял, что не слышит шагов позади себя.

— Ну, что вы там? — Не дождавшись ответа, Дитрих вернулся назад.

Хиро сидел на ступеньке, держа в руке какую-то коробочку. Задыхаясь, японец судорожно ее открыл, высыпал на ладонь несколько маленьких пилюль и бросил их в рот. Он с трудом восстановил дыхание и попытался встать, опираясь рукой о стену. Лоб был покрыт испариной.

— Отару-сан, все в порядке? — Хофштадтер зажег масляную лампу, которая находилась здесь, и подошел поближе.

— Д-да, все хорошо. Не волнуйтесь, герр штурмбанфюрер, мне уже лучше. Прошу вас, идите вперед.

Немец снова зашагал по ступенькам, все время оборачиваясь и стараясь не освещать лицо Отару, чтобы не смущать гостя. Поднимались они долго — лестница сделала множество витков. Хиро не отставал — видимо, пилюли возымели действие. Запах сырости постепенно ослабевал, и воздух становился более свежим.

Лестница казалась бесконечной, но вот впереди забрезжил свет. Они вошли в круглую комнату со сферическим потолком. В лучах света, идущих из узких бойниц, плясали пылинки. В центре комнаты на выложенном из камня подиуме стояло массивное деревянное кресло. В противоположной стороне, за люком, через который они вошли, располагались стол со стульями и стеллажи с книгами и свитками, а также маленький бак с краном и карта полушарий.

— Добро пожаловать, Отару-сан. Это сердце дома Хофштадтера. Проходите, садитесь, сейчас я налью вам воды. — Дитрих жестом указал уставшему гостю на стулья.

При дневном свете японцу стало явно лучше. Он отряхнул пиджак и взял протянутый штурмбанфюрером стакан.

— Прошу прощения за неудобства, Хиро… Я могу называть вас Хиро? Я велел выстроить это подобие бункера в нескольких сотнях метров от основного жилья. Из окна дома он хорошо виден: такой холмик с дубом на вершине. Свет и воздух проходят сквозь маленькие отверстия, спрятанные в кустарнике. Чтобы не нарушать маскировку, войти сюда можно только через подземный ход. Там есть еще парочка боковых выходов, но они открываются только изнутри.

Хофштадтер направился к стене, где был вмурован сейф, набрал код, повернул рукоятку в центре дверцы, и она открылась. Немец долго вглядывался внутрь, задумчиво рассматривая содержимое, потом вынул несколько тетрадок в кожаных переплетах с рельефами геральдических гербов на обложках.

— Это досталось мне от отца.

Хиро приблизился и подождал, пока Дитрих разрешит ему прикоснуться к потрепанным страницам с неповторимым запахом старины, хрустящей под пальцами. В тетрадках был дневник Генриха Хофштадтера, вся его жизнь.

— Вы ведь не собираетесь оставаться здесь читать рукопись? — Штурмбанфюрер закрыл сейф, взял маленький чемоданчик и сложил в него рукописи, включая тетрадь, которую держал в руках Отару.

— Ну ладно, давайте вернемся на виллу, — согласился гость.

Хозяин начал спускаться по винтовой лестнице. Отару глубоко вздохнул, шагнул к столу, взял стакан и снова наполнил его водой. Рука японца дрожала, когда он доставал и открывал коробочку. Засунув в рот пару пилюль и запив их, он последовал за Дитрихом.

В камине потрескивал огонь, отбрасывая отсветы на золоченые гербы, украшавшие обложки дневников. Два грифона держали щит над шлемом с гребнем, а внизу располагались девиз, циркуль, молоток и буквы АУМ.[9] Хофштадтер стоял посреди гостиной с рюмкой коньяка в руке и следил за игрой света на хрустале. Дитрих бессчетное количество раз перечитывал эти страницы. Однако в Любеке, когда ему доверили тетрадки, он запер их в сейф, даже не открыв. Потом, в ненастный день, когда в окно стучал град, решил все же встретиться с отцом лицом к лицу. И просидел целый месяц, вчитываясь в каждую строчку, изучая любое замечание. Ему пришлось долго разбираться в непонятных диаграммах и умопомрачительных полетах фантазии, достойных Пиндара.[10] Хофштадтер разделил труды родителя на две категории: по одну сторону оказалось то, что он назвал эзотерико-мистическим бредом, по другую — аналитические выкладки блестящего ученого.

В этом скоплении бумаг штурмбанфюрер чуял огромный потенциал, способный вывести к вершинам невиданного господства. Если найти людей и средства, чтобы завершить начатое отцом, то, кто знает, может, и та идиотская мистика, которой напичканы записи, пойдет в дело, чтобы обеспечить ему карьеру. Гитлер и все его приближенные увлекались тем же и вышли из тех же кругов «инициированных», что и родитель Дитриха. А вот младший Хофштадтер научным исследованиям предпочел военную карьеру. Пока барон колесил по миру в погоне за химерами, супруга Кларисса заболела туберкулезом и умерла. Дитриху тогда не исполнилось и тринадцати. Единственной весточкой от папаши была телеграмма, в которой он доверял сына заботам воспитателя.

Мысли мешались в голове. Распутать клубок загадок, содержавшихся в дневнике, удалось лишь наполовину. Генрих фыркнул, уставившись в пустоту, и отпил глоток. Кстати, о гербе: почему отец его изменил?

— Это ваш фамильный герб, герр штурмбанфюрер? — прервал его размышления Отару.

Хофштадтер машинально провел рукой по щеке и сжал уголки губ большим и указательным пальцами.

— Не совсем. И называйте меня, пожалуйста, Дитрих…

— В каком смысле «не совсем», герр штурмбанфюрер? — поинтересовался японец, протирая платком очки.

— Неважно, не будем об этом…

Хиро опустил глаза на стопку дневников и бережно взял тот, что лежал сверху. Вокруг Отару клубился сигаретный дымок, а в пепельнице догорал окурок. Хофштадтер подошел к окну. В виднеющемся лесу стояла мертвая тишина: так всегда бывает перед бурей. В дверь еле слышно постучали. Дитрих обернулся:

— Войдите.

Вошла Фелипа, девушка-креолка, толкая перед собой столик на колесах с чашками, чайником и сахарницей, наполненной кусочками коричневого сахара. Прежде чем выйти, она мило улыбнулась. Штурмбанфюрер меланхолично проследил глазами за движением ее бедер, потом наполнил чашку для японца и, указав на рукописи, произнес:

— Когда прочтете, то поймете, почему я зазвал вас в такую даль.

Хиро взял чашку, вдохнул аромат напитка и сделал глоток.

— Поначалу, когда вы меня нашли, я, должен вам сказать, был настроен весьма… скептически. — Японец поставил чашку, наблюдая, как колышется жидкость. — Содержание вашего письма было довольно мутным. Кроме одного момента.

— Сумма! — Хофштадтер с любопытством взглянул на Отару.

— Да, сумма. Сначала я не был к вам расположен, но когда выяснились некоторые детали, передумал. Вы умеете убеждать. Однако, если бы военные события не обернулись таким образом, я, скорее всего, не поехал бы на край света. Меня не интересует ваше мнение об отце как о человеке, важно разделять его научные взгляды. Я химик и биолог. По правде сказать, мне пока не ясно, чего вы хотите. В документах упоминается несколько алкалоидов и энзимов, не более. Тут достаточно позвать любого специалиста-химика из рейха.

Японец немного помолчал и поинтересовался:

— Все же любопытно: а почему именно я?

— Ответы находятся здесь. — Штурмбанфюрер поднялся и указал на один из томов. Он уже собирался уйти, но задержался. — Мне не нужен какой-нибудь фанатик, способный посвятить себя только берлинской лазури, а необходим настоящий специалист.

Хофштадтер закрыл за собой дверь, и прошло несколько дней, прежде чем он открыл ее снова. Японец просил, чтобы его никто не беспокоил, кроме Фелипы, которая должна была приносить ему чай.

Дитрих представил себе, как Хиро лихорадочно листает страницы, делает выписки, расчеты, чертит диаграммы и схемы. Японец день за днем увлеченно изучал дневники. Теперь нужно, чтобы Отару занялся исследованиями и помог обустроить лабораторию в лесу.

Молнии озаряли темные силуэты стволов и крон, в стекло стучали крупные капли дождя. В непогоду деревья словно оживают — их тени извиваются, следуя ритму молний.

Свет, льющийся из-под абажура, трепетал на разбросанных по столу бумагах. Пол был усыпан разорванными и скатанными в шарики листками. Отару завел руки за спину и потянулся. Глаза его покраснели, так как за четверо суток проспал он не более двенадцати часов. Хиро поднялся из кресла, чтобы рассмотреть одну из картин, висевших на стене.

— «Лот и его дочь», — пояснил вошедший штурмбанфюрер.

— Что-что? — Отару задумался и не услышал, как открылась дверь.

— «Лот и его дочь». Тинторетто. Подлинник. В Европе осталась копия, и наверняка кто-нибудь из моих соотечественников ее прикарманил, сочтя настоящей.

Хофштадтер иронически скривил губы. Хиро остался бесстрастным.

— Это не единственная ценная картина. — Немец налил себе коньяка. — Дом существует благодаря наследию семьи и нацизма. Мое положение дало многое. Незадолго до вашего приезда я заключил сделку с новозеландцем, который очень заинтересовался полотном, что хранилось у меня в Швейцарии. На выручку от него закончили строительство лаборатории и возвели взлетно-посадочную полосу. Уж не думаете ли вы, что все мои «верные соратники» находятся здесь только из-за идей национал-социализма?

Ответа Дитрих не ждал.

— В общем, все почти готово. Оборудование уже прибыло. Базовый лагерь обустроен на славу: в бараки даже провели электричество и водопровод. Еще несколько дней — и аэродром сможет принимать самолеты. Борьба с джунглями оказалась не из легких и потребовала свою цену, причем не только в денежном эквиваленте. Кто-то стал добычей ягуара, кого-то придавило деревом. Проводники из племени гуарани[11] что-то болтали о духах, рабочие ворчали, но мои люди умеют быть более убедительными, чем предрассудки.

Лампа в кабинете ярко вспыхнула и погасла — комната погрузилась во тьму. На несколько минут воцарилась тишина.

— Не волнуйтесь, Хиро. Наверное, барахлит генератор, — нарушив безмолвие, стал успокаивать японца хозяин. — Где-то у меня должны быть свечи…

Раздался звон разбитого стекла.

— О черт!.. — Пошарив на столе, Хофштадтер наконец нашел большую свечу.

Вскоре появилась Фелипа с лампой:

— Прошу прощения! Генератор неисправен, я принесла лампу.

— Спасибо, Фелипа! Сходи, пожалуйста, за веником и тряпкой, я разбил вазу.

— Сейчас, сеньор. — Огонек пламени плясал в глазах девушки.

Дитрих вздохнул и пояснил гостю:

— Дождь затянется надолго, нужно запастись терпением. Мы находимся вблизи Южного тропика, или, как его еще называют, тропика Козерога,[12] в двух шагах от Амазонии.

Хофштадтер разлил в рюмки коньяк.

— А почему именно здесь? Я имею в виду причину, по которой вы выбрали это место. — Отару сделал большой глоток.

— В Европе все изменилось, кое-кто крупно просчитался. А я оказался дальновиднее, поэтому еще год назад решил уехать. Благодаря алчным знакомым мне удалось погрузить изрядную долю имущества на корабль в Варне, а остальное спрятать в надежном месте в Швейцарии и Лихтенштейне. Южная Америка меньше других завязана на войне. Здесь уже давно живет много немцев, среди которых есть весьма влиятельные люди.



— Значит, вскоре ваши соотечественники возьмут курс на эти края?

— Возможно. Многие уже перебираются сюда. Парагвай не протестует, когда приезжают те, кого в других местах называют преступниками. Победители, то есть американцы, еще до моего появления здесь начали вербовать людей Гиммлера, пользуясь давними связями Рейнхарда Гелена.[13]

Неслышно вошла Фелипа и принялась вытирать пол. Дитрих внимательно, без всякого ехидства наблюдал, как она, наклонившись, собирает осколки. Вдруг штурмбанфюрер почувствовал на себе испытующий взгляд японца, который сразу опустил глаза и стал разглядывать носки своих ботинок.

— Я знаю генерала Гелена, — признался Отару. — Мы познакомились несколько лет назад в России. Некоторые люди из УСС[14] называли мне его имя в перспективе будущих встреч, но их предложения не были так привлекательны, как ваше. И американцы… Мне трудно их понять.

4

Шанхай,

февраль 1920

С грохотом, заглушившим крики толпы и залпы фейерверков, появился длинный дракон из дерева и бумаги. Город отмечал весенний праздник — китайский Новый год.

Жители Поднебесной хотели в этот день позабыть о бедах, которые давили со всех сторон: о забастовках минувшего года, о военных правителях, о бойкоте японских товаров, об иностранном вмешательстве в судьбу страны, о растущем недовольстве, о националистическом правительстве Гуанчжоу, или Кантона,[15] как его называют европейцы, и о коммунистических движениях. Китай охватила веселая лихорадка, и все потонуло в совместном ритуале изгнания злых духов.

В праздничной толчее Шань Фен разглядел Генриха Хофштадтера в белом льняном костюме и панаме — тот пытался проложить себе дорогу сквозь толпу. Старика окружила стайка ребятишек, и он выронил пенсне и кожаную сумку.

Юноша оказался проворнее профессора и бесстрастно подал ему сумку. Пальцы немца инстинктивно нащупали под курткой револьвер, но, узнав помощника, он успокоился и поднял пенсне. Китаец жестом предложил следовать за ним.

Старик пытался держать себя в руках и не терять бдительности, но Шань Фен заметил, что Хофштадтер очень взволнован: ученый много лет ждал этой минуты. По лабиринту постепенно сужавшихся улиц, закиданных отбросами, они подошли к молу. Город вдруг совсем опустел. Только за углом на ступеньках сидел слепой с воспаленными веками и что-то бормотал себе под нос.

В порту юноша заговорил на ломаном немецком, которому научился у европейцев, водя их по опиумному кварталу:

— Вас ждут на судне, герр Хофштадтер. Туда нас отвезет лодка.

Бледная рука ученого потянулась под мышку, где пиджак слегка оттопыривался. Колени у барона дрожали, лоб вспотел. Хофштадтеру не сообщали, что на корабле он встретится с Юй Хуа, но никто не говорил и обратного. Профессор и китаец быстро обменялись многозначительными взглядами.

— Помогая мне, ты навлекаешь на себя беду, — тяжело вздохнул старик.

Губы парня скривились в едва заметной усмешке.

— Я могу за себя постоять. Что же до вас, герр Хофштадтер, то не делайте глупостей, и мы быстро вернемся.

Моторка пришвартовалась. Шань Фен прыгнул в нее и подал руку немцу, который с тоской оглянулся на дома Шанхая. Двигатель заработал, и лодка, покачиваясь на волнах, начала удаляться от берега.


Судно большого каботажа насчитывало множество кают, оборудованных как маленькие квартиры. До прошлого года корабль служил тайным игорным клубом, борделем и притоном курильщиков опиума. Потом его приспособили для других нужд.

Стальной трос скрипел на блоках. Человек в скафандре покачивался в воде, как тряпка.

— Черт возьми, еще один! Это уже третий! — Сплюнув на палубу, Ганс, голландский моряк, занялся извлечением из амуниции трупа водолаза.

Шань Фен держался в стороне, неподалеку от Юй Хуа. Парень ничуть перед ним не робел, несмотря на то что он был главой Триады и одним из самых могущественных и жестоких людей в городе. Старший Брат сделал знак, и оба направились на нижнюю палубу. По дороге юноша украдкой наблюдал за шефом. Тот не выглядел недовольным: в конце концов, Хофштадтер хорошо платил. За такую сумму Шань Чу запросто отправил бы на смерть еще двадцать ныряльщиков. Словно прочитав мысли подчиненного, Юй Хуа произнес:

— Не нравятся мне эти европейцы. Кроме, пожалуй, Ганса, но он со мной так давно, что почти стал китайцем. — Помолчав, глава Триады добавил: — Не люблю я их, но с ними можно вести дела.

Китай был зажат между европейцами и японцами, которые ни во что не ставили население страны, но для Юй Хуа дело обстояло иначе. Любой, будь он даже облечен огромной властью, не смел подняться над Триадой. Тысячелетняя организация, преследовавшая исключительно свои цели, как ни парадоксально, являлась единственной силой в Китае, которую боялись интервенты.

Перед каютой Хофштадтера глава организации помедлил, потом по привычке чопорно выпрямился и решительно вошел. Шань Фен — за ним.

Ученый, закатав рукава сорочки по локоть, сверял мореходные карты, склонившись над столом. Немец не брился уже дней пять, солнце и морская соль продубили кожу. Профессор явно не рассчитывал оставаться на борту так долго, уже больше месяца. И вряд ли ему нравилось болтаться посреди Восточно-Китайского моря в компании Юй Хуа и его свиты. Он поднял глаза на вошедших и снова уткнулся в карты.

Любуясь бывалым видом своего европейского «хозяина», Шань Фен подумал, как не похож сейчас Хофштадтер на того утонченного и наивного немецкого господина, которого он водил по опасным местам Шанхая. Его нетрудно было убедить, что «Триада» — единственная организация, способная предоставить ему лучшую аппаратуру и самую полную информацию. Поначалу профессор не хотел прибегать к подобной помощи, но потом исследования все же привели сюда. Финансисты приняли условия барона. Последняя телеграмма, которую он показал юноше, оканчивалась так: «Любые необходимые средства». Шань Фену показалось, что ученому не по себе: азарт научного поиска смешивался в душе старика с изрядной долей горечи.

— Герр Хофштадтер, мы выловили еще одного водолаза, мертвого, — сообщил немцу Юй Хуа.

Профессора передернуло:

— Сколько же это мне будет стоить?

Китаец махнул рукой, как бы давая понять, что все чепуха, и добавил:

— Никак не удается выяснить, что же их убивает. Теперь будет трудно заставить нырять остальных… Но мы найдем способ, ведь все они нам что-нибудь должны.

Хофштадтер выглядел бесстрастным, хотя не только боялся этого человека, но и презирал. Он невозмутимо спросил:

— Есть какие-нибудь новости с земли?

— Пока никаких, но завтра придет катер с аппаратурой, которую вы заказали, и продовольствием. Я вернусь в Шанхай, там у меня накопилось много дел. По любому вопросу можете обращаться к моему доверенному Гансу Дерюйтеру. На сегодня мы закончили. — Юй Хуа кивнул на юношу. — Ваш слуга принесет ужин в каюту.

Когда глава Триады вышел, прошуршав шелковой занавеской, Хофштадтер и Шань Фен какое-то время глядели на дверь. Затем ученый оперся рукой о стенку и долго следил за полетом чаек над водой. Он даже не услышал китайца, который сказал, что пойдет отдохнуть.

На нижней палубе, в полумраке, пропитанном густым запахом человеческих тел, Шань Фен устроился в одном из гамаков для экипажа и сразу заснул. Вскоре его разбудило тяжелое хриплое дыхание соседа по имени Вэй. Он повернулся и увидел, как парень корчится, схватившись за живот. Когда Шань Фен часом раньше сообщил приятелю, что следующим под воду спускаться ему, тот побледнел. Теперь все поняли: погружение равно самоубийству, поэтому было от чего почувствовать себя плохо.

Этому парню всегда не везло. Высокий и тонкий, как камышинка, Вэй преждевременно сгорбился. Похоже, боги коснулись его недоброй рукой, предначертав такую судьбу. Шань Фен знал его с детства: родом оба были из одной маленькой деревни в самом сердце Кянсу. За несколько дней до отплытия юноша нашел земляка в Шанхае, в одном из игорных домов Юй Хуа. Тот увяз в долгах по горло.

Шань Фен хорошо помнил давний эпизод, когда четырнадцатилетний Хан Хо, внук губернатора, остановился в их деревне, чтобы дать отдохнуть лошадям. Ребятишки примчались поглазеть на яркие щегольские одежды всадников и разноцветную сбрую коней. С ними прибежали Шань Фен и Вэй, которого держала за руку старшая сестра. Они глядели с большим удивлением, совсем не зная страха, так как были еще маленькие. Вэй, самый бойкий из всех, не колеблясь, вышел вперед, и тогда Хан Хо ткнул в него пальцем:

— Я хочу играть вот с этим грязным малышом.

Церемониймейстер попытался возразить:

— Но, ваша милость, ведь это простой крестьянин!

— Тем лучше. Хватит с меня ваших нудных безупречных манер. И я не выношу, когда со мной играют в поддавки. Может, грязнуля выкажет больше характера.

Ребенка усадили под тентом за восьмиугольный стол из вишневого дерева, а Шань Фен и остальные наблюдали за происходящим из-за спин солдат охраны.

— Ну и волосы у тебя… Словно с курами ночевал. — В голосе Хан Хо сквозило презрение. — Умеешь играть в кости?

Вэй кивнул: они с Шань Феном не раз наблюдали за игрой взрослых.

— Тогда бросай.

Церемониймейстер протянул ему узорчатый медный стаканчик с двумя костяшками.

Мальчик начал уже трясти стаканчик перед броском, но Хан Хо его остановил:

— Погоди! Нельзя играть без ставки, а у тебя ничего нет. — Он помолчал, делая вид, что думает, и сказал: — Тогда сыграй на сестру. Не бог весть что, но больше тебе предложить нечего. А я поставлю вот это.

Хан Хо снял с пальца перстень с массивным рубином:

— Ставки, конечно, неравные, но сегодня я щедрый.

Перепуганный Вэй застыл на месте, в тишине раздавался только плач его сестры, которую крепко держали стражники. Внук губернатора встряхнул мальчишку:

— Давай шевелись, а не то прикажу вспороть живот девке, чтобы в этой убогой деревне было хоть какое-то развлечение.

Вэй бросил. Церемониймейстер вслух назвал результат: максимальный. Хан Хо улыбнулся:

— Играем до трех бросков.

Внук губернатора бросил, и у него тоже выпал максимум. В решающем броске у Вэя выпало семь, у Хан Хо три, но он и тут не растерялся:

— Я сказал: до пяти бросков. Играем дальше!

В четвертом броске внуку губернатора снова не повезло, в пятом трижды была ничья, а в последнем у мальчика выпала двойная шестерка. Хан Хо рывком поднялся, обошел стол, взял Вэя за щеки и вложил в приоткрывшийся рот перстень.

— Ты победил, маленький оборванец, но не могу же я тебе проиграть!

По его знаку солдаты перерезали девочке горло.

Вэй тут же обмочился. Кто знает, может, в этот момент он и сделался заядлым игроком.

Шань Фен слушал его жалобные стоны. Наверное, он не думал ни о сестре, ни о внуке губернатора, а только о страшной боли в животе и о последнем звене в той длинной цепи, что привела его сюда: о ночи, проведенной за несколькими партиями маджонг[16] в игорном доме Юй Хуа. В ту проклятую ночь Вэй сорвал самый крупный в своей жизни куш, а потом вдвое больше проиграл. Настоящие игроки никогда не побеждают. Ему не дали ни дойти до двери, ни достать нож. Шань Фен с подручными затащили его в какую-то комнату и предложили: долг с него спишут, если он согласится на небольшую, но тяжелую работу. Вэю предложили стать водолазом и погружаться на большую глубину.

— Но я ничего в этом деле не смыслю. Я не умею…

— Ты и о маджонге ничего не знаешь, что не мешает тебе играть.

Другого способа рассчитаться с долгами он все равно не видел. В тот момент Вэй воспринял предложение как большую удачу. А теперь корчится в гамаке от невыносимой боли. Завтра его очередь спускаться под воду, и вряд ли ему, вечно невезучему, выпадет лучшая доля, чем остальным ныряльщикам. Вэй вспомнил покачивающийся в волнах скафандр с телом того парня, что вытащили последним.

Шань Фен услышал, как земляк соскочил с гамака и, быстро перебирая длинными, как у аиста, ногами, бросился на палубу. Но уже посередине лестницы его настиг сильнейший приступ рвоты, а судя по дошедшему до Шань Фена запаху, он еще и обгадился. Бедняге действительно плохо, может, он даже умрет… Сейчас или позже, какая разница?

На камбузе окутанный паром кок резал рыбу. Появившаяся тень едва не коснулась его. Он вздрогнул и замахнулся ножом, но, узнав человека, отвернулся и продолжил работу.

— Ну, ты достал то, что я просил? — спросил кок у вошедшего.

— Завтра.

Ночь наступала медленно, как прилив. На юте тихо переговаривались двое вооруженных стражников. Похрапывал рулевой на капитанском мостике. В машинном отделении стояла тишина.

5

Из записной книжки Генриха Хофштадтера

День 401

Уже год и тридцать семь дней я нахожусь в Китае. Решил все записать, чтобы, если удастся завершить миссию, присоединить их к документам и дневникам, предусмотрительно оставленным в моем Шанхайском кабинете.

Ситуация пока под контролем, но не думаю, что надолго.

Небо все время ясное, и я молю бога, чтобы разразилась буря или на худой конец хоть что-то встряхнуло бы меня и вывело из оцепенения.

Целыми днями не выхожу из каюты. Сегодня подошел к зеркалу и сам себя не узнал: борода нечесаная, под глазами круги, одежда мятая и грязная… Монокль куда-то подевался. Может, погребен под грудой записей и карт на столе. Интересно, что бы сказала супруга, увидь она меня сейчас…

Кларисса… Единственное, что напоминает о ней, — это фотография на письменном столе. Исписанные листки — мой спасительный якорь. Если бы не они, я бы давно целиком погрузился в апатию.

День 403

Я вышел глотнуть свежего воздуха, ни с кем не перекинувшись ни единым словом. Шань Фен не появлялся. Мне опять попался на глаза европеец с татуировкой, но и он только махнул рукой. Этот парень с повадками хорька и красными глазами меня раздражает. Есть в нем что-то такое, отчего делается не по себе. А может, я из-за хандры и меланхолии смотрю на все враждебными глазами.

Облачка на горизонте говорят о том, что скоро испортится погода.

Когда все это началось, у меня не возникало никаких сомнений. Разве можно было тогда предположить, что годы работы окажутся напрасными и что я буду гоняться за химерой? Но теперь, после стольких смертей… Мне неизвестны даже имена водолазов, но я купил жизни этих людей, поэтому в какой-то мере чувствую себя ответственным за их гибель.

Не так давно, когда я вошел в святилище, где думал наконец-то найти Аль-Харифа, что-то во мне надломилось. Но я, как слепой, продолжал идти напролом, делая вид, что ничего не случилось. Наверное, с того момента мне показалось, что я перестал гоняться за призраком и напал на след человека, похитившего сосуды. Он потерпел кораблекрушение в Восточно-Китайском море, и все тайны утонули вместе с ним.

Что я надеялся найти? Секреты гипербореев? Или, может, кладезь истинного знания? И каким образом? Бросившись вдогонку за словами древнего жреца, которые теперь звучат как бред сумасшедшего? Я почти слышу твой язвительный смешок, Гамир, ты затеял со мной игру сквозь тысячелетия. И что я сделал?

Вся моя жизнь не более чем ворох изодранной бумаги, на которую я променял семью и благополучную жизнь. Я так ушел в исследования, что не замечал, насколько нуждается во мне моя жена. Мне пришлось покинуть родной дом, и даже в тот час, когда супруга умирала, не смог взять ее за руку. Одержимость идеей отрезала меня от самого важного на свете: от любви близких людей.

Одержимость…

Наверное, угрызения совести — справедливое наказание для человека, променявшего все на свете на ложную славу. Моя вера в истинную историю поколебалась. Теперь надо найти в себе силы двигаться дальше.

Если эти строки когда-нибудь попадут в руки моего сына Дитриха, надеюсь, он простит меня.

6

Восточно-Китайское море,

март 1920

Свежий горько-соленый утренний воздух не проникал на камбуз, где в густых испарениях плавали запахи свежевыпотрошенной морской живности.

— Я все еще жду, — произнес корабельный кок по имени Тон, повернувшись спиной к голландцу.

Ганс монотонно ответил:

— Изумруды только что привезли на катере, вместе с провизией и всем остальным. Постарайся хорошо выполнять задание, и ты их получишь.

Китаец, пружинисто вскочив, прижал голландца к стене и приставил ему нож к горлу, туда, где топорщилась рыжая щетина.

— Не смей сомневаться в моей работе, червяк, — злобно заявил Тон. — Плати сейчас же, и будешь доволен.

Вдруг самоуверенный оскал кока, который жарко дышал в лицо голландцу, сменился растерянным удивлением. Раздался звук разрываемой ткани, и штаны Тона упали до колен, а мимо гениталий, едва их не задев, просвистел нож Дерюйтера. Китаец благоразумно отступил.

— Потрошить рыбу и резать людей — разная работа, дружище Тон. Каждому свое. Делай то, что умеешь, и предоставь остальное мне.

Кок сплюнул на пол.

— Не обижайся, у тебя нет повода для этого, — продолжал голландец. — Я очень ценю то, что ты делаешь, и хорошо заплачу, хотя и не понимаю, как тебе это удается. Еда у всех одинаковая, и у нас нет способа проверить…

Кок снова сплюнул, но уже не так уверенно, может, комплимент подействовал.

— Сушеные и размолотые ягоды с моей родины, — пояснил он, — из Хунаня, ускоряют пульс и сжимают вены. Обычно они не причиняют вреда, но если тот, кто их съел, подвергается слишком большой физической нагрузке, дольше десяти часов…

Гадкая ухмылка китайца говорила сама за себя. Яд начинал действовать во время погружения.

Ганс отступил на шаг и, довольный, направился к нижней палубе: все шло как по маслу. Молчаливый и деятельный голландец рассчитал верно. Сморщенное лицо и ускользающий взгляд голубых глаз говорили о переменчивом характере. Дерюйтер появился в Шанхайском порту года два назад, сошел на берег с французского торгового судна да так и остался. Голландец был скор на язык и ловко орудовал ножом, а потому быстро прижился в той замкнутой среде, которая обычно враждебна к чужакам. За что бы он ни брался в порту, любую работу выполнял виртуозно. Никто лучше его не мог разгрузить судно, починить сеть или законопатить днище. В результате одни стали его уважать, иные возненавидели. И от тех, и от других Дерюйтер старался держаться подальше.

Квалификация его была очень высока, но, несмотря на это, он довольствовался кратковременной плохо оплачиваемой работой: недолгими и трудоемкими погрузками, мелкой починкой и прочей ерундой. Причем все рассчитывал так, чтобы находиться поблизости от портовых кабаков, которые стали для него настоящим домом. Пил он много, но никогда не валился под стол, и его блестящие от вина глаза не теряли живости.

В один из октябрьских вечеров 1918 года к Шанхайской пристани пришвартовался крейсер «Гельдерленд», принадлежавший голландскому флоту в Индии. Сойдя на берег после месяцев, проведенных в море, рулевой Ван дер Хут в компании двух шумных моряков навестил публичный дом Папаши Вона. Ганс сидел в том же портовом борделе, в самом темном уголке нижнего этажа, за столиком с бутылкой рисовой водки. Дерюйтер был мрачен, словно ожидал какой-то беды, признаки приближения которой мог увидеть только он один.

Ван дер Хут много выпил и отправился наверх в сопровождении одной из девушек. Через полчаса, заметно взволнованный, он спустился, силком поднял приятелей и быстро вышел. Ганс сидел не шевелясь. Вскоре после ухода моряков по лестнице с криком сбежала девушка, закрывая руками залитое кровью и слезами лицо.

— Он меня порезал! Проклятая свинья! Теперь моя жизнь… У него не получалось… Он ведь выпил… И я ему сказала… А он вытащил страшный белый нож и изувечил лицо! Это кара божья…

К девушке подошел Ли Тен, один из людей Юй Хуа, и она сразу замолчала.

Ганс вышел и растворился в тумане предпортового квартала. Вернулся он часа через два, когда страсти в заведении улеглись. За одним из столиков все еще сидел Ли Тен, и Ганс, не спрашивая разрешения, уселся рядом с ним. Тот с упреком взглянул на него, но голландец швырнул на стол что-то, завернутое в липкую ткань. От резкого движения левый рукав куртки Дерюйтера чуть задрался, и обнажилась занятная татуировка в виде стилизованной головы барана.

— Сегодня мой соотечественник нанес тяжкое оскорбление твоему народу. Пусть этот дар смягчит боль и восстановит утраченный покой.

Не дожидаясь ответа, Ганс вышел и исчез в ночи.

Проводив глазами спину голландца, Ли Тен взял сверток и развернул его. Там лежали четыре опухших посиневших пальца, нанизанных на острие кинжала с перламутровой рукояткой.

Спустя пять дней Дерюйтер уже находился в море в плавучем игорном доме с поручением от Юй Хуа.

7

Гран-Чако,[17]

август 1944

— Все, что вы видите там, внизу, двенадцать лет тому назад послужило причиной кровавой войны. — Шум мотора вынуждал Дитриха Хофштадтера говорить громко.

— Я вижу только болота, пруды и кое-где пятна кустарников.

— А немного погодя увидите пустыню… Человеку, Хиро, вообще свойственно воевать. Война — неотъемлемая часть его существования. Это вопрос скорее биологический, чем моральный.

Точным движением рук немец заложил маленький самолет в широкий вираж. Солнечные лучи усеяли тысячами золотых блесток реку Пилькомайо. Внизу дровосеки, рубившие квебрачо,[18] задирали головы и следили за полетом, притенив ладонью глаза.

— Мы картировали зону, выделив среди местного населения и иммигрантов большое количество тех, кто потенциально может принять участие в экспериментах. Одни уже находятся в пути, другие ожидают в окрестностях Нанавы.

Запахнув пальто, Отару следил за течением реки, похожей на огромную трещину в сухой земле.

— А что там, в Нанаве? — поинтересовался японец.

Мотор шумел все сильнее, и Хофштадтер уже почти кричал:

— Песок, скалы и мистер Филмор.

Несколько часов они летели над пустынной местностью, и за ними по земле бежала крылатая тень. Наконец Дитрих повел самолет на посадку. Он с улыбкой указал на выбитую в скалах площадку с неровными краями.

— Прибыли. Вон посадочная полоса.

Коснувшись земли, самолет трижды подпрыгнул, затем еще раз и накренился набок. Хиро сильно испугался, как бы он не развалился. Но все обошлось. Тронув крылом грунт, машина выровнялась и затормозила в метре от огромного валуна. Хофштадтер снял перчатки, стянул с головы шлем, пригладил редеющие волосы и знаком пригласил Отару сойти на землю.

— Это вам не понадобится, — указал он на пальто японца.

Воздух был гораздо теплее, чем в Новой Германии, хотя казалось, что вот-вот прольется дождь. Вскоре между пустынными холмами показалась какая-то тень, и Хиро услышал приближающийся звук мотора. К ним подъезжал пикап. Хофштадтер залил из двух канистр топливо в бак самолета, и кругом распространился острый запах керосина.

Мотор автомобиля чихал на холостом ходу. Из кабины вылез высокий синеглазый человек с тонкими усиками. На нем было что-то вроде униформы, под мышкой он держал кожаную сумку.

— Добро пожаловать, мистер Хофштадтер.

Он подошел, протянув немцу руку, потом повернулся к Хиро.

— Мистер Отару? Артур Филмор. К вашим услугам.

Пожатие его руки было сильным и решительным.

Потом, сидя рядом в кабине пикапа, все трое долго тряслись на ухабах. Филмор лихо вел машину, словно не замечая неровностей дороги. Хофштадтер чувствовал себя как рыба в воде. Отару раз пять безуспешно пытался зажечь сигарету.

— Потерпите, Хиро, придется еще немного потрястись.

Немец твердой рукой поднес японцу зажигалку, и тот, глубоко затянувшись, стал смотреть в окошко. За их спинами, между задним стеклом кабины и сиденьями, висел старый маузер калибра 7.65. Внимание Отару сразу привлекли крупные силуэты за окном: друг на друга громоздились заржавевшие, наполовину занесенные песком танки. Дитрих не мог не заметить любопытства японца и попросил Филмора немного просветить гостя.

— Это «Фиат-Ансальдо»[19] и «Виккерс»,[20] — пояснил англичанин. — Они здесь уже лет десять, если не больше, со времен войны за Чако.[21] Сотни тысяч погибших за какую-то горсть песка. Никогда в жизни не видел большего абсурда, хотя это и не первые военные действия, которые я наблюдал. Можете себе представить: тысячи человек, загнанных в пустыню, резали своих животных, чтобы напиться их крови! От жары многие потеряли рассудок. Некоторые кончали с собой, чтобы не сделаться закуской для грифов. — Филмор покрутил ус большим и указательным пальцами. — Хотя и я свою роль здесь сыграл, черт возьми…

Прошло несколько часов, и пикап съехал с дороги, направляясь прямиком к нагромождению скал. Там они развели костер и стали жарить броненосца. На горизонте обозначились созвездия. Хофштадтер посмотрел на Отару. Должно быть, тот никогда не видел южного неба. На его стороне экватора такое не видно. Когда Дитрих был молод, его не покидало подозрение, что ему отказали в чем-то очень важном. Вспомнился небесный свод в Германии. Давно, еще в детстве, довелось увидеть в поле множество светлячков, и его заворожило это зрелище: звезды на небе и огоньки вокруг.

Мясо по запаху напоминало зайчатину. Филмор ставил палатку. Хофштадтер сидел, прислонившись спиной к колесу, и читал какую-то книгу в темно-красном переплете. Отару вынул последнюю сигарету, скомкал пачку, сморщился и бросил ее в костер. Огонь тут же накинулся на бумагу, и японец следил, как оранжевые язычки пробираются в каждую складку.

Филмор подошел к огню и перевернул броненосца на спину.

— Почти готово, еще минут десять — и можно есть.

Отару удивленно втянул ноздрями запах:

— Никогда не думал, что мне доведется ужинать броненосцем.

— Южноамериканская специфика! — засмеялся англичанин. — Вот увидите, это не так уж плохо. Может, слегка жирновато… Я, правда, привык.

— Запах недурен. Скажите, мистер Филмор, сколько еще осталось до Нанавы?

— Немного, часа два пути. Не волнуйтесь, утром мы выберемся на нормальную дорогу и перестанем трястись по камням. А привал сделан, потому что ночью ехать нельзя. Если нас в дороге непогода застанет, видимость будет нулевая.

— Похоже, вы хорошо знаете эти места.

Англичанин проколол ножом темный бок броненосца, чуть обнажив розоватое мясо.

— Мм, я думаю, готово… Да, знаю хорошо. Я здесь с двадцать седьмого года. С тех пор, как из-за этого гиблого места начались стычки между Боливией и Парагваем.

Хофштадтер положил книгу в заплечную кожаную сумку и подошел к костру, протянув к огню замерзшие ладони.

— Надо бы вам знать, Хиро, что наш друг Артур работал на англо-голландский нефтяной концерн «Ройял датч шелл»,[22] поэтому приехал сюда. Неожиданно открытые новые месторождения привлекли внимание также американской корпорации «Стандард ойл»[23] и США в целом. Страх потерять права на нефть заставил англичан надавить на Парагвай, чтобы тот отказался от каких бы то ни было соглашений на раздел региона Чако с Боливией, которую поддерживали американцы.

Филмор снял с огня броненосца и уточнил:

— Официально все числились инженерами-топографами. Дело в том, что через год мы, так сказать, способствовали тому, чтобы два войска встретились на границе. Работники конкурирующих компаний приложили немало усилий, помогая обеим странам готовиться к конфликту, и убедили их закупить столько оружия в Европе и США, что они запросто могли бы объявить войну всему миру. Парагвай с Боливией истратили намного больше, чем получили от добычи нефти.

После ужина Отару машинально полез рукой в карман куртки в поисках сигарет. Дитрих видел, как он выбросил пачку, поэтому японец ничего там и не нашел, но жест, видимо, был для Хиро привычным.

— Извините, я пойду спать, — произнес японец. — Что-то начал замерзать, хочу закутаться в теплое одеяло в палатке. Мне неловко покидать вас…

Филмор вскочил на ноги:

— Ну что вы, мистер Отару… Если нужны еще одеяла, можете взять в машине. Да и мне, пожалуй, пора на боковую.

Оба посмотрели на Дитриха.

— Идите, идите… Я еще немного посижу.

Оставшись один, Хофштадтер снова вынул из сумки книгу, зажег фонарь и устроился у огня. Открыв нужное место, он взглянул на старую фотографию, служившую закладкой, переложил ее ближе к задней обложке и углубился в чтение:

Последняя ночь, которую она прожила,

Была бы совсем заурядной,

Если б не смерть… Впрочем, смерть всегда

Делает мир другим…[24]

К рассвету костер погас, и лишь тонкая струйка дыма тянулась вверх. Немец заснул возле тлеющих углей, завернувшись в одеяло. Пробудился он оттого, что кто-то тронул за плечо:

— Мистер Хофштадтер!

Дитрих повернулся, открыл глаза и вгляделся в лицо англичанина. Потом приподнялся на локте.

— Доброе утро, Артур. Я и сам не заметил, как задремал возле костра. А ведь меня ревматизм месяцами мучает — я уже не мальчик. Нет ли кофе?

Филмор сходил к пикапу за термосом, налил темной жидкости в крышку и заметил:

— Надо разбудить гостя.

— Не надо. Я успел его немного узнать, вот увидите, сейчас выйдет из палатки при полном параде. — Немец посмотрел на часы. — Еще две минуты.

Ровно в шесть часов Отару и вправду появился — в застегнутом на все пуговицы пиджаке и прекрасно отглаженных брюках. Не к чему придраться. Англичанин расхохотался, Хофштадтер спрятал улыбку за крышкой термоса.

— Доброе утро, господа, — поприветствовал их японец. — Счастлив видеть вас в прекрасном расположении духа в столь ранний час.

— Идите сюда. Если хотите, для вас найдется горячий кофе.

Снявшись с лагеря, они продолжили путь. Как и обещал Филмор, машина вскоре выехала на дорогу. Она представляла собой полосу красного грунта со столбиками ограждения, редкими, как зубы во рту старика. Автомобиль поднял такую пыль, что смотреть в зеркало заднего вида стало бессмысленно.

— Насколько я понимаю, мы находимся еще на парагвайской территории, — прервала монотонное гудение мотора реплика Хиро. — Из этого следует, что конфликт закончился в пользу Асунсьона?

— Да, Парагвай действительно выиграл войну, оставив десятки тысяч трупов удобрять эту треклятую землю, — ответил Филмор.

— А нефть? — спросил немногословный Отару.

— Мы, инженеры, давно знали, что запасы нефти не так уж велики, потому и решили, что лучшей инвестицией будет оружие. Многие акционеры «Ройял датч шелл» и «Стандард ойл» были заинтересованы в «маузерах», «кольтах» и «виккерсах».[25] А мы, с одной стороны, и американцы, с другой, сновали туда-сюда, подстрекая и субсидируя правительства обеих стран. В итоге все деньги вернулись в наши карманы в тройном, а то и в четверном размере.

— Я сам неоднократно участвовал и в саботаже, и в провокациях по обе стороны границы, — продолжал Филмор. — Прежде чем наняться в «Ройял», я послужил в иностранном легионе. В шестнадцатом году мне довелось воевать вместе с Аланом Сигером и видеть его разгром в Белуа-ан-Сантер. Уж не знаю, что он об этом написал, но если из него такой же мемуарист, как вояка, не стану читать ни строчки! — Артур саркастически улыбнулся. — Англичанин «французской школы». Мой отец в гробу бы перевернулся. Слава богу, я папашу не знал.

Теплый ветер поднимал с дороги все больше пыли, и дворники едва с ней справлялись. Филмор приблизил лицо к ветровому стеклу:

— Хорошо, что мы вот-вот приедем. Начинается песчаная буря. Закройте окна.

Вся растительность покрылась пылью, на дороге, как взбесившиеся змеи, то и дело взвивались песчаные смерчики. Филмор до отказа утопил акселератор, и вскоре впереди показалась Нанава.

Англичанин остановил пикап перед коваными железными воротами. Человек в одежде цвета хаки, с ружьем за спиной быстро подбежал к машине, хорошенько всех рассмотрел, отдал честь и открыл ворота.

Филмор подъехал к гаражу и вышел. Не теряя времени, Хофштадтер пересел на водительское место и, как только открылись ворота, загнал машину внутрь.

— Приехали, Хиро, — улыбнулся он. — Я боялся, что нас в пути застанет буря.

Снаружи начал завывать ветер.

Покинув автомобиль, Отару сразу обшарил карманы и потянулся, выгнув спину. К нему подошел англичанин.

— Да уж, путешествие выдалось не из приятных. Прежде всего нам нужен душ. Эта чертова пыль проникает всюду.

Дитрих отряхнул костюм и повернулся к японцу:

— Артур прав: душ, хороший ужин и крепкий сон — вот что сейчас нам нужно. Груз я вам покажу завтра. А теперь пойдемте…

Они подошли ко входу в дом. На одной из стен висели хомут и колесо от телеги, в котором не хватало нескольких спиц. Филмор пропустил спутников вперед, пригладил седеющие на висках волосы и, с шутовской важностью поправив воображаемый галстук, торжественно произнес:

— Добро пожаловать в мое скромное жилище. В Лондоне его назвали бы деревенским домом. К сожалению, время вечернего чая миновало, но непредсказуемость событий рушит все традиции, даже самые священные. — Затем он крикнул: — Джарвис! Джарвис! Где тебя черти носят?

Запыхавшись, вошел смуглый человечек, затянутый во фрак.

— Это Джарвис, дворецкий, — представил слугу хозяин дома. — На самом деле его зовут Хосе, он боливиец.

Отвесив легкий поклон, дворецкий кашлянул, чтобы прочистить горло, сдавленное воротником рубашки:

— Простите, сеньор! Я не слышал, как вы приехали.

Артур вгляделся в бегающие глаза боливийца:

— Все «простите» да «простите»! Опять к бутылке присосался, старая пиявка! Ладно, принеси нам джина и вели приготовить ванну для гостей. Надеюсь, хоть на кухне кто-нибудь шевелится?

Англичанин повернулся к Дитриху и Хиро:

— В наше время приличная прислуга — большая проблема, черт побери.

Немного погодя снова появился Хосе — с бутылкой и тремя бокалами на подносе.

— Выпьем, господа. — Налив всем джина на четыре пальца, Артур поднял бокал. — Я жду вас к ужину в девять. Джарвис покажет ваши комнаты, располагайтесь и будьте как дома.

Несколько часов спустя все трое, умытые и отдохнувшие, собрались за столом. На ужин под аргентинское вино подали свиной бифштекс, обжаренный на гриле, с отварной зеленью на гарнир и картофель фри. Чуть погодя принесли фрукты: папайю, манго и бананы.

После еды Филмор предложил Дитриху и Хиро перейти на веранду, где угостил их сигарами. Струйки дыма медленно поплыли вверх, к крыше. Бури словно и не было. В глубокой синеве неба ярко светил Южный Крест.

Через несколько минут, пошатываясь, со съехавшим набок галстуком, вошел Хосе. Он принес три терракотовые пиалы с тонкими трубками и поставил их на плетеный из ивовых прутьев столик.

Хофштадтер взглянул на Отару и, предваряя вопрос, пояснил:

— Мате. Отвар горьких листьев с приятным послевкусием. Трубка называется бомбилья, у нее сетка на конце, чтобы листья не попадали в рот. Это как пить из горлышка чайника. Будьте осторожны: очень горячо.

Хиро попробовал и поднял глаза, раздумывая, вкусно или нет.

— Неплохо. Взбадривает.

Немец тоже глотнул.

— Да… в этих краях многие не расстаются с чашкой мате, все время посасывают, даже на работе.

Поднялся ветер, стало холодать. Все трое накинули куртки, и Артур потряс колокольчик. Дворецкий, отдуваясь, прибежал на звон. Вид у него был очень утомленный. Лакированные башмаки скрипели при каждом шаге. Хозяин велел принести самогона из сладкого картофеля.

— Черт побери, Джарвис, да ты совсем не шевелишься… Я уже боялся помереть от холода и жажды, — отчитал его Филмор, когда он вернулся.

Человечек всхлипнул, неопределенно махнул рукой и заплетающимся языком пробормотал, обращаясь куда-то в пространство:

— Я могу идти или сеньоры еще нуждаются в моих услугах? — Тут его так шатнуло, что он чуть не упал.

— Можешь идти, Джарвис, а вот бутылку оставь. — Филмор взглянул на гостей.

Хофштадтер с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Отару сидел с невозмутимым видом.

— Желаю сеньорам доброй ночи, — плаксивым голосом произнес дворецкий и исчез в темноте комнаты, примыкающей к веранде.

В тот же миг оттуда донесся грохот металла и звон разбитой посуды.

Когда холод начал пробирать до костей, все трое молча перешли в дом. Миновав пару комнат, они устроились в гостиной, где стояли диваны. Англичанин поставил бутылку и бокалы и опустился на колени, чтобы разжечь камин. Хофштадтер принялся разглядывать стойку с мечами различных форм и эпох. Один особенно его заинтересовал.

— Прекрасная копия, — заметил Отару.

Дитрих отодвинулся:

— Хиро, вы разбираетесь в оружии?

— Немного. В японском чуть получше. Учигатана[26] школы Бидзэн,[27] приблизительно четырнадцатого века, периода Намбокучо.[28] Такой меч один из первых получил равномерную кривизну, поэтому его удобно прятать в складках кимоно. И новшество заключалось не только в форме меча или в низком содержании углерода, но и в том, что удар был одновременно и режущим, и колющим. Должен заметить, копия изготовлена великолепно: хамон[29] выполнен профессионально, украшения на лезвии весьма изысканные. Это свидетельствует о высоком мастерстве кузнеца.

Дитрих и Артур переглянулись.

— Не думал, что вы такой знаток, мистер Отару, — удивился немец. — Вы для нас — постоянный сюрприз.

— О, я вовсе не знаток, просто любитель…

Угли в камине подернулись пеплом. Хофштадтер извинился:

— Прошу прощения, я, пожалуй, пойду спать. Завтра нам предстоит целый день в поле, а прошлой ночью выспаться не удалось.

Хиро поднялся:

— Я тоже хочу откланяться. Спокойной ночи, господа.

Артур попрощался с гостями и отнес бокалы на кухню. По пути в свою комнату Дитрих увидел через маленькое оконце на лестнице, как Филмор открывает створки кухонного шкафа и задумчиво смотрит внутрь, словно соображая, чего бы еще поесть.

Освещенные луной портьеры напомнили Дитриху беседку с белыми занавесками в саду виллы Хофштадтеров в Любеке. Штурмбанфюрер снова увидел сияющее лицо матери, когда та, раскинув тонкие руки, подозвала его, чтобы обнять. А он, в матроске и соломенной шляпе с синей лентой, понесся к ней во весь дух, свалился, разбил коленку, но не дал воли слезам, ведь мужчины не плачут.

Мама на фоне белой занавески в беседке.

Лицо матери, навсегда отмеченное смертельной бледностью болезни.

Хофштадтер посмотрел на руки и вспомнил тот миг, когда он погладил мать по волосам, осторожно опустил ее голову на подушку и пальцами закрыл ей глаза. Дитрих и тогда не плакал. Только ощущение огромной пустоты охватило его. Небытие медленно вливалось в вены и в плоть. А через несколько дней пришла телеграмма от отца. Ее текст, словно выжженный огнем, остался в памяти:

«Скорблю по поводу кончины моей возлюбленной. Приехать в Германию не имею возможности. Поручаю моего сына Дитриха заботам воспитателя, назначенного заранее.

Барон Е. Т. фон Хофштадтер, Дамаск,[30] Сирия, 18 августа с. г.».

А мы — мы пригладили волосы

И вздернули подбородки,

А потом настала свобода…

Страшная свобода приводить в порядок веру.

Это стихотворение он читал и перечитывал всю жизнь.

Перед тем как погасить свет, штурмбанфюрер закрыл книгу и осторожно опустил на ночной столик.

Хофштадтер долго вертелся в постели — снова явился демон бессонницы. Он являлся каждый год в ночь на восемнадцатое августа, пунктуальный, как сама смерть.

8

Шанхай,

март 1920

Канат дважды дернулся, и сразу же заработала лебедка. На корабле царила атмосфера ожидания. Все, кто был занят подъемом водолаза на поверхность, двигались лихорадочно, остальные застыли на местах с таким видом, словно мысленно произносили заговор от сглаза. Многие бились об заклад и на жизнь Вэя ставили мало. Погибли уже пятеро, и никто не верил, что его поднимут живым. Теперь на борту открыто говорили о проклятии, и только грозный авторитет Триады удерживал людей от бунта.

Когда Шань Фен готовил земляка к погружению, тот плакал и бормотал молитвы. Может, Вэй снова обделался в скафандре: прошедшая ночь была сплошным приступом дизентерии, хотя он уже двое суток не притрагивался к еде.

— Если не сдох, как остальные, то наверняка захлебнулся в своем дерьме! — попробовал пошутить один из матросов.

Шань Фен обжег его взглядом: на смерть можно спорить, но над ней никогда не смеются.

Ганс Дерюйтер вышел на палубу и подошел к лебедке. Губы его были плотно сжаты, пальцы рук сплетены: он явно нервничал.

Наконец вода вспучилась, забурлила множеством пузырьков, и из воды показалась макушка шлема, а потом и все отливающее медью морское чудище, висящее на плетеном канате, как марионетка на веревочке. Оно махало рукой. На крючке, прикрепленном к концу троса, висел ящик около полуметра длиной, весь обросший ракушками. Профессор Хофштадтер дрожал, прислонившись к переборке и сложив руки на животе. Глаза его сияли, а губы шептали одно и то же слово, будто повторяли мантру:[31]

— Жизнь… жизнь…

Что он рассчитывал найти в этом ящике? Судя по сложным, полным технических терминов разговорам, которых Шань Фен толком не понимал, речь шла о какой-то крови, не то запекшейся, не то растворенной в воде. Именно она содержалась внутри находки и являлась главным компонентом опасной смеси, способной поработить человеческий разум.

Когда ящик подняли на палубу, старик ласково погладил его мокрую поверхность. Ничего другого широко раскрытые глаза ученого в эту минуту не видели.

Спустя несколько дней, уже к вечеру, судно вошло в порт и мимо многочисленных джонок проследовало к устью Хуанпу, Голубой реки. Навстречу ему из Императорского канала плыли нагруженные товарами баржи.

Как только корабль причалил, его начали быстро и бесшумно разгружать. Тишину нарушали только волны, бившие в причал. Первые два ящика снесли на берег под контролем барона Хофштадтера. Он сопровождал их к автомобилю, который сразу уехал, не дожидаясь прочей клади. Шань Фен и Ганс остались руководить выгрузкой.

Закончив работу, китаец тут же исчез в толпе, как бесплотный призрак. Часто оглядываясь, он лавировал между торговцами, стараясь не налетать по дороге на пьяных. Время от времени Шань Фен задерживался поболтать с каким-нибудь продавцом фруктов или подать милостыню нищему. Вдруг он резко свернул вправо и оказался в маленьком безлюдном переулке около квартала опиумных притонов. Здесь красиво отделанные дома с двускатными крышами уступили место халупам. Углубляясь в грязный, с обшарпанными стенами квартал, Шань Фен со всей остротой чувствовал боль своего народа.

«Иностранцы сюда не заглядывают, — думал юноша. — Здесь для них ничего интересного. Ни красот, ни опиума, ни будущего. А может, и есть…»

Шань Фен подошел к двери из неструганой древесины и, встав к ней спиной, осмотрелся. Никого. Не поворачиваясь, он ударил кулаком трижды, потом еще дважды. Дверь чуть-чуть приоткрылась, и китаец скользнул в полумрак. Женщина проводила его по длинному извилистому коридору в комнату без окон, где вполголоса беседовали несколько мужчин.

— Я не говорю, что мне нравится Гоминьдан,[32] но момент сейчас решающий. Вся страна в брожении, время настало, и мы уже не такие слабые. Однако нам нужна чья-то поддержка. Ничего нет страшного в том, что у гоминьдановцев другие цели. Националисты не разделяют наших взглядов и считают нас своими марионетками. Но это мы их используем.

Говорившего звали Чэнь Дусю.[33] Голос его звучал проникновенно и убедительно, но в нем сквозило превосходство. Он вел себя так, что любой, кто находился перед ним, чувствовал неловкость. Однако его собеседник вовсе не выглядел оробевшим.

— Я понимаю тебя, товарищ Чэнь, но сомневаюсь в последствиях подобной стратегии. Куда нас заведут такие спутники? Кто кого поведет? И с каким настроением пустимся мы в путь, зная, что каждую ночь придется держать кинжал под подушкой? Однако в одном ты прав: время настало. Пора собрать настоящих друзей и разбить врагов. Только так мы сможем привести массы к победе, Конечно, не следует опираться на чистый национализм, который только на руку буржуазии…

Шань Фен как зачарованный всматривался в решительное и благородное лицо второго из собеседников, наслаждаясь его уверенной речью. Высокого и крепкого человека звали Мао Цзэдун.[34] Он еще не очень известен, но те немногие, кто был с ним знаком, понимали, что его сила — это воля. Воля абсолютная. Воля, способная изменить судьбу страны.

Изучая различные классы, из которых состояло общество, Мао старался свести знакомство с представителями каждого из них. У него у самого отец — бедный крестьянин, ценой невероятных усилий достигший определенного благополучия. В такой среде Цзэдун и начал изыскания, предпочитая «полевые» эксперименты. Бедные крестьяне, испольщики,[35] мелкие ремесленники, бродячие торговцы. Он оценивал их способности к работе и расположенность к революционной борьбе.

Потом его заинтересовал люмпен-пролетариат,[36] состоявший из безземельных крестьян и безработных ремесленников, которые, чтобы хоть как-то поправить свое положение, объединялись в тайные сообщества. Этих будущий лидер компартии считал самыми способными к борьбе, но слишком склонными к разрушению. Если люмпенов как следует воспитать, то их силы вольются в революционное движение. В ходе подобных исследований Мао и приблизил к себе Шань Фена. Они разговорились в одном из кабаков, и тот спросил парня без страха и словесных выкрутасов про Триаду. Цзэдун сказал, что ему интересно, какую пользу такие люди, как Шань Фен, могут принести Китаю. И юноша ему поверил. Революционер говорил так понятно, и слушать его было легко и приятно.

— Мы не сможем рассчитывать на индустриальный пролетариат, он слишком малочислен. — Мао Цзэдун говорил с риторическим запалом, но в то же время очень спокойно. — А вот люмпен-пролетариат, крестьяне, безработные — это другое дело. Если нам удастся взять под контроль их тайные сообщества, такие как «Старшие братья» и «Большие мечи», то мы привлечем на свою сторону людей отважных, целеустремленных, многочисленных и способных стать непобедимой революционной силой… Вот товарищ Шань Фен как раз из тех, о ком я говорю. — Мао встретился взглядом с парнем, который сразу опустил глаза. — Как вам известно, он один из наших лучших связных с тайными обществами. Рад, что тебе удалось прийти. Ты хочешь высказаться по этому поводу? Мы тебя слушаем.

Вся бесшабашность и свобода, с которой Шань Фен занимался обычными делами, мигом улетучились. Он не привык выступать перед людьми и уж тем более в такой ситуации. Опустив голову, парень невнятно пробормотал:

— Я согласен… да… согласен с товарищем Мао!

Цзэдун улыбнулся. Чэнь Дусю скептически покачал головой.


Открывая дверь элегантного коттеджа на краю французской концессии, профессор Генрих Хофштадтер испытал странное чувство смятения: он слишком долго мечтал заполучить сосуды. Однако, против ожидания, радости не было. И собственный дом показался ему чужим и недобрым.

Распрощавшись с носильщиками, профессор закрыл за собой дверь и вернулся в гостиную первого этажа, где его ожидали вожделенные ящики. Рассеянно провел по ним рукой и подошел к окну эркера. Отодвинув муслиновую занавеску, выглянул в сад. Тени становились все гуще и длиннее.

Рядом со своим отражением в стекле Хофштадтер мысленно представил жену, какой он ее помнил: хрупкую, элегантную, всегда печальную из-за слабого здоровья и приступов неизбывной меланхолии. Конечно, его отсутствие не пошло ей на пользу.

«Кларисса, я ждал столько лет, я жизнь принес в жертву, чтобы получить то, что сейчас лежит передо мной. И ни разу не усомнился, не дрогнул. А теперь… мне кажется, будто награда оказалась неравноценной. Она не искупает всех жертв и не стоит ни твоей улыбки, ни улыбки Дитриха».

Ученый развязал галстук, расстегнул льняной жилет и, сняв пиджак, открыл крышку ящика. Там, бережно обернутый сеном, лежал небольшой терракотовый сосуд. Хофштадтер аккуратно положил его на ковер.

Профессор обнаружил «демона» в Египте и много лет изучал его следы. Немногие папирусы, упоминавшие о нем, казалось, пытались напугать несведущего читателя:

Кто встретится с демоном — умрет,

Кто не умрет — станет рабом,

Кто не станет рабом — будет сеять демона.

Видимо, речь шла о субстанции, способной подчинить себе волю всякого, кто примет ее внутрь. Хофштадтер установил, что это сложный состав. В основе его лежала некая плесень, которую легко было выявить, но она никак не проявляла себя, пока не вступала в контакт с другими компонентами.

В итоге он понял: «Кто не станет рабом — будет сеять демона». Наверное, должны существовать этакие люди-пробирки, «здоровые носители», которые хранят его в себе. Скорее всего, это индивиды с отклонениями, не такие, как все, ибо никакой нормальный организм не сможет долго выдержать присутствие столь разрушительного «гостя» без серьезных последствий. Рано или поздно у человека с «демоном» внутри разовьются симптомы поражения головного мозга: нервные срывы, церебральная лихорадка, бредовые состояния. Примерно с 2500-х годов до н. э. легенды Востока, особенно тех земель, что граничат с караванными путями, пестрят упоминаниями о таких явлениях.

Несомненно, зерно проблемы находится здесь. Мы имеем дело с заранее составленным планом, со строго расписанными правилами. А контролируют все некие силы, стоящие в тени и стремящиеся по мере возможности не вмешиваться. Хофштадтер пока не анализировал глубоко такую версию, но ему казалось, что сквозь время и пространство он прослеживает интригу и чувствует руку невидимого режиссера. «Демон» проявлялся в определенных ситуациях, сразу же исчезая, а потом снова возникал в другом месте.

Идея. Цель. Путь. Все вело в Китай.

И вот теперь «демон» лежит перед ним, запечатанный в сосудах, вполне возможно, содержащих кровь «здоровых носителей». Он подошел ко второму ящику, но его остановил глухой шум, донесшийся с верхнего этажа.

Хофштадтер застыл, прислушиваясь, и не шевелился минуту, которая показалась ему бесконечной. Ничего. Ученый расслабился и решил все же подняться наверх, посмотреть. Прежде чем подойти к лестнице, старик сунул руку в карман, где лежал револьвер. Пользоваться оружием ему приходилось редко.

Профессор быстро взбежал по лестнице, вытянув руку с револьвером вдоль бедра. Не было смысла таиться, потому что ступеньки все равно скрипели. Он открыл две двери. В спальнях царили тишина и покой, там все было таким же, как он оставил, уходя. В ванной тоже ничего подозрительного. Оставался кабинет в конце коридора.

Ученый решительно направился в комнату, прекрасно зная, что стоит хоть немного поколебаться, и вся храбрость улетучится. Резко открыв дверь, Хофштадтер повернул выключатель. На сквозняке громко хлопнула рама. Никого. Профессор хорошо помнил, что окно было закрыто. На первый взгляд ничего не пропало, но все выглядело не так, как оставил хозяин: бумаги разбросаны по-другому, книга открыта не на той странице, некоторые записи затерты, трубка лежит с другой стороны. Конечно, это мало о чем говорит, но все же…

Подойдя к окну, немец отогнал от себя страхи: за окном тоже не наблюдалось никаких угрожающих теней. Из эркера нижнего этажа лился свет, все было спокойно. Он закрыл окно и покачал головой: «Стар я уже для таких переживаний».

Спускаясь по лестнице, старик вдруг почувствовал, что его окатило струей прохладного воздуха, и только тогда заметил, что покрылся холодным потом. Тяжелый маузер сильно оттянул руку, костяшки пальцев побелели от напряжения. Профессор словно впервые увидел темную сталь леденящего душу орудия смерти. Он регулярно чистил револьвер, но ни разу из него не стрелял. Даже не знал, сможет ли выпалить в нужный момент. Вдруг новая струя воздуха взъерошила ему волосы. Хофштадтер поднял голову. Занавески хлопали от сквозняка из открытого окна.

Неожиданно его ударили в висок. Профессор ощутил тупую боль, и глаза заволокло светящимся туманом. И не было чувства падения, наоборот, показалось, что пол вздыбился под ногами. Сознания старик не потерял, но его охватил странный покой, словно он очень утомился и все стало ему безразлично.

На него надвинулась чья-то тень.

— Сосуды здесь, а что делать с ним?

Высокий молодой голос по-шанхайски растягивал слова.

— Они сказали убрать.

«Пришло мое время. Вот и награда за то, что я посвятил жизнь "демону"», — подумал Хофштадтер. Ему не было страшно. Ученый все еще сжимал в руке револьвер, но стрелять и не думал: какой смысл перед смертью становиться убийцей?

— Этим займешься ты, а я возьму сосуды.

Тень приблизилась к лежащему на животе немцу.

— Ты главный — ты и займись.

— Вот потому, что я главный, и говорю тебе… Ладно, давай кончать с ним.

Блеснуло лезвие кинжала.

— Герр Хофштадтер!

Голос Шань Фена звонко прорезал ночную тишину французской концессии.

Обе тени застыли, как соляные столбы.

Шань Фен! Теперь-то профессор сможет позвать его на помощь… Но голос не слушался, получился слабый хрип, не способный привлечь внимание.

— Герр Хофштадтер! — На этот раз призыв прозвучал менее решительно: видимо, избавитель решил, что в доме никого нет.

В третий раз он кричать не стал. Проскрипела галька садовой дорожки, и шаги затихли, а вместе с ними растаяла надежда вновь увидеть Дитриха и поведать ему о взлете интеллектуального прогресса.

Профессора охватил глухой гнев. Теперь уже ничего не исправить… А вдруг?..

Старик изо всех сил нажал на курок, и маузер выпалил в стену. Хофштадтер не хотел никого убивать, он хотел только привлечь внимание. Грохот вызвал истерическую панику у двух убийц. Они заметались по комнате, не понимая, кто стрелял, и с перепугу позабыли и о сосудах, и о своей жертве. Потом, слегка придя в себя, ринулись к балконной двери и выскочили в сад. Шань Фена слышно не было.

Прошло несколько мгновений, и он появился в той же двери, куда удрали двое неизвестных. Парень подбежал к телу Хофштадтера и повернул его на бок. Лицо китайца сразу разгладилось, когда он увидел, что тот жив.

— Вы ранены?

Профессор помотал головой:

— Нет, это я стрелял. — Голос его звучал еще слабо, но силы постепенно возвращались. Ученый попытался сесть. — Сосуды…

— Их не тронули, не волнуйтесь. — Успокоив, Шань Фен снова уложил его.

Парень почувствовал, как расслабилось тело старика, и тут же прозвучал его иронический вопрос:

— И где же ты шлялся?

Китаец отвернулся и сделал вид, что не расслышал вопроса.

— Я видел, кого к вам послали: хуже выбрать не могли. Эти двое носа своего не разглядят в потемках. Придурки. Я ими займусь. Завтра вечером парочка получит по заслугам, а мы узнаем, кто их подослал.

Слова его сбылись, но только наполовину.

9

Из дневников Генриха Хофштадтера

Том III, страница 109

Бухара, Узбекистан, 3 октября 1916

По каким-то неясным мотивам последователи Овна бежали из Палестины. Некоторые факты указывают на то, что они направились на Аравийский полуостров. После почти трех лет бесплодных изысканий во всех возможных источниках мне стало ясно: то, что я искал, спрятано у всех на виду.

Со временем адепты Хнума[37] перестали ссылаться на Сета. В течение долгих веков сосуды пребывали на мусульманской земле, что привело к единению в обществе Овна. Я искал следы, которые египетское божество могло бы оставить после себя. Много раз мне попадалось слово «Аль-Хариф», но я, как слепой, не обращал на него внимания.

В 480 году н. э. представители племен Кинда,[38] договорившись с Тубба ибн Кариб,[39] поставили царем у покоренных народов Аравии своего вождя по имени Худжр.[40] Он основал династию. Самым доблестным из царей образованного союза был Аль-Хариф, внук Худжра, сын Амра. Несколько лет тот правил также и городом Аль-Хир, но потом власть там утратил. Раздоры между сыновьями Аль-Харифа привели к гибели непрочного царства Кинда.

Я никак не мог понять, почему имя злосчастного правителя так настойчиво повторяется в большинстве фрагментов хроники Овна, которые удалось собрать воедино за долгие годы. В поисках разгадки мне пришлось вскрыть немало захоронений, перерыть множество архивов и библиотек. Может, Аль-Хариф каким-то образом завладел «дыханием Сета»? Логическую связь никак не удавалось найти, и каждый исследованный свиток только уводил меня дальше от цели.

Старый имам, с которым я беседовал на эту тему, только улыбнулся по поводу моего невежества и сказал, что ответ, как всегда, находится в Коране.

Аль-Даххак[41] повествует, что ибн Аббас сказал:

«Первыми существами на земле были джанны. Они погрязли в обмане и без конца убивали друг друга. Тогда Аллах послал против них Иблиса[42] с войском существ, относящихся к тем ангелам, которых называли джиннами. Сам же Иблис, звавшийся тогда Аль-Харифом, принадлежал к категории джиннов, созданных из пламени самун».[43]

О джиннах, сотворенных из палящего огня, сказано в пятнадцатой суре Корана.

Аль-Хариф и его спутники выслеживали джаннов на суше и на море, в горах и на равнинах и в итоге всех их перебили.

Когда Иблис довел дело до конца, он в ослеплении заявил: «Я сделал то, что никому не удавалось!»

— Я отправлю на землю своего наместника, — обратился Аллах к ангелам.

— Отправишь того, кто станет сеять обман и прольет реки крови, как джанны? Но ведь именно поэтому Ты и послал нас разбить их, — ответили они.

— Я знаю то, чего не знаете вы, — сказал тогда Аллах. Этим Он хотел сказать: «Я прочел в глубине души Аль-Хари-фа то, что вы не заметили: гордыню и заблуждение».

Исламские предания повествуют, что, когда Аллах решил создать Адама, он приказал ангелу Джибрилу — Гавриилу в христианстве — взять с земли по пригоршне всех сортов глины. Джибрил спустился с неба. Едва он нагнулся, чтобы взять глину, как земля заговорила и спросила: «Зачем тебе нужна глина?» Он ответил, что хочет из нее сделать человека. Земля отказалась дать глины и заявила, что боится, как бы существа, созданные подобным образом, не стали кровожадны. Тогда Аллах с той же миссией послал Михаила, но, едва ангел приблизился, земля снова отказалась дать глины, и глава небесного войска тоже остался ни с чем. Аллах отдал такой же приказ Израилу.[44] Он спустился с неба, и, когда земля и его отвергла, тот не отступился и отказался ослушаться Аллаха. Ангел смерти собрал сорок локтей глины всех сортов. Из нее Аллах и слепил Адама. «Я человека сотворю из глины, звучащей [как фаянс] и облеченной в форму» (Коран, XV, 28).

«Иблис ударил Адама ногой, и тело его зазвенело, как глиняный сосуд, столкнувшийся с другим сосудом, когда его катают и перекатывают… Тогда Аль-Хариф сказал: "Не для того я сотворен, чтобы катать и перекатывать глиняные сосуды или делать что-нибудь еще, для чего я не создан. Будь у меня власть, я бы тебя уничтожил, а если ты станешь мне приказывать, я не повинуюсь…"»

«Когда Аллах вдохнул свой Дух в тело Адама, тот чихнул и произнес: "Слава Аллаху, владыке миров"».

И Алл ах ответил: «Да будет Аллах милостив к тебе, Адам».

Затем Аллах сказал ангелам, сопровождавшим Аль-Хари-фа: «Падите ниц перед Адамом».

Все пали ниц, кроме Аль-Харифа, который из гордыни и по причине заблуждения, что питал в сердце своем, отказался и дерзко сказал: «Я лучше его. Ты создал меня из огня, а его создал из глины» (Коран, VII, 12).

После того как Аль-Хариф отказался пасть ниц перед человеком, Аллах лишил его всякой надежды на добро и приравнял к мятежнику, которого следует побить камнями. Имя теперь его стало Иблис: отринутый, отчаявшийся.

В суре CXIV есть точное указание:

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Скажи: "Прибегаю к Господу людей, Царю людей, Богу людей,

От зла наущателя скрывающегося, Который наущает груди людей, От джиннов и людей!"».

Благодаря этим страницам Корана я справился с двумя мучившими меня вопросами.

«Дыхание Сета» не закончило свой путь в руках царя Кинда. Поселившись в исламском ареале, люди Овна смешались с народом и культурой краев, где нашли приют. По прошествии веков Сет[45] стал Шайтаном, то есть Сатаной, падшим ангелом. Следовательно, Аль-Хариф не хранитель, а сама субстанция.

Глина — материал, из которого сделаны не только сосуды, но и вылеплен человек. Овну удалось найти какой-то способ сохранения Аль-Харифа в людских телах. Какой — мне еще предстоит понять.

После новых открытий в Персии и Палестине исследования привели меня в древний исламский город Бухару. Там я обратился к мистическим текстам суфиев. Носители Аль-Харифа либо были близки к дервишам, либо вели от них свое происхождение.

10

Из дневников Генриха Хофштадтера

Том IV, Страница 27

Нарын, Киргизстан, 21 июня 1917

Крестовые походы вынудили последователей Овна покинуть исламский мир. Диаспора распалась, и ее члены разошлись по свету. В документах, найденных в Аравии, Сирии, Персии и Армении, есть упоминания о глиняных сосудах, сформованных Богом. Похоже, что каждая из групп, отбывших в новые места, хранила Аль-Хариф в организме людей, которых называли «избранными». Пока неясно, что помогает сберегать «дыхание Сета» в человеческом теле, а главное, непонятно, зачем так надо делать. Разве нельзя было его спрятать в амфорах?

Необходимо углубить исследования в данном направлении. Но самое основное — нужно найти сосуды. И здесь мы тоже пошли неверным путем. Смутные указания все время уводили в сторону. Первые упоминания о «носителях» надо было искать в гораздо более раннем периоде.

В VII веке Киргизстан подвергся нашествию мусульман, и вместе с ними пришли адепты тайного общества Овна. Их следы затерялись здесь, в Нарыне. Последующие нашествия татар и китайцев уничтожили все достойные внимания исламские письменные памятники. Но адептам Хнума всегда удавалось приспособиться к условиям новых земель и даже попасть во влиятельные слои общества.

Устные предания кочевых племен с озера Иссык-Куль описывают деяния посвященных, которые веками хранили и защищали некое сокровище от завоеваний. А оно не менее ценно, чем какая-нибудь гемма.[46] Мы исследовали могилы шиитов в районе водного бассейна и двинулись на юг, где обнаружили бронзовые и золотые реликвии, украшенные весьма интересными историческими сценами.

Благодаря связям М. мы получили военный эскорт. Командир сопровождения, лейтенант Тугинев, рассказал мне, что несколько десятков лет тому назад, когда царские войска вошли в эти земли, загадочно исчезла очень богатая семья, оставив все имущество. Мы исследовали место, где располагались их пастбища, и нашли некоторые следы. Вероятно, дожившие до XIX века приверженцы культа уже на уровне инстинкта продолжали оберегать тайну. И только в прошлом году, когда новые хозяева стали раздавать землю, исчезнувшие киргизы вернулись. Их утопили в крови, или, как сказал наш гид, поставили на место.

Следующая цель — Китай. Однако я сомневаюсь, что мне удастся продолжить исследования с такой малочисленной командой. М. из Берлина сообщил мне: денег хватит только на поездку. Похоже, война опустошила все сейфы.

11

Шанхай,

апрель 1920

(1)

Шань Фен плелся по скользким грязным улицам, которые не успели просохнуть после вчерашнего дождя. Ремень сумки больно резал плечо: свинцовые шрифты весили порядочно. Их в ближайшее время надо было принести в подпольную типографию Ан-хим-су, в один из последних переулков к востоку от Нанкинской улицы. Сразу после покушения на профессора Хофштадтера Шань Фена вызвали и поручили доставить нелегальный, очень ценный для революции груз. Момент выбрали не самый подходящий, но юноше пришлось согласиться.

Писать статьи, наверное, очень интересно, но он этого не умел. Лучше заняться чем-нибудь другим. Если все пройдет гладко, то к концу сезона муссонов выйдет первый долгожданный коммунистический ежемесячник, целиком посвященный жизни и идеям Ленина. Для него российский вождь — просто имя. Ему говорили, будто он — отец революции, краеугольный камень, но что Шань Фен знал о нем? Ничего. Однако парень уяснил другое: не имеет значения, какая у тебя должность, так как для нового Китая важна каждая рисинка. А он и есть такое крохотное зернышко.

Еще до банды Юй Хуа, до коммунистов и до знакомства с Хофштадтером Шань Фен не мог назваться даже рисинкой: просто ничтожный паразит в складке одежды города. Его деревня все больше приходила в упадок под наглым натиском японцев и европейцев. Продажное правительство Пекина в зависимости от требований момента и от того, на чьей стороне военное преимущество, позволяло иностранцам диктовать свои законы. Крестьяне зачастую обгладывали кору с деревьев, чтобы выжить. Кризис в сельском хозяйстве нарастал, но в городе дело обстояло немногим лучше. Юноша хорошо помнил, как еще ребенком с семьей бежал в Шанхай, чтобы не умереть с голоду. Когда мать уволили с хлопчатобумажной фабрики, маленький Шань Фен стал частым гостем в ломбарде. Мальчик относил туда безделушки, все, что попадалось под руку. Продавец отсчитывал ему деньги, и тот шел покупать еду и странные лекарства, которые врач прописывал младшему брату. Корень алоэ, цикады-близнецы и другие диковинные средства, по словам шарлатана, должны были помочь малышу, но он умер через несколько месяцев. Кожица у хрупкого Лу походила на бумагу, голосок звенел, как ручеек. Ни Шань Фен, ни мать так никогда и не узнали, что за болезнь унесла их любимца.

После смерти братишки в жизни китайца начался период отчаянной борьбы за выживание. Другого выхода он просто не видел. Тогда на его пути и появился могущественный Юй Хуа, глава Шанхайской, самой сильной ветви тайного общества Триады. Организация боролась не за свободу, не за Китай и не за бедняков, а сражалась исключительно ради себя. Шань Фен очень на нее походил, но только до определенных границ.

Первые сомнения появились у него года два назад, в борделе папаши Бона. Тогда он работал в паре с Ли Теном, одним из приближенных Юй Хуа. Какой-то пьяный моряк порезал лицо одной из проституток. Изуродованная девушка не могла больше работать, и ее отправили назад в деревню с несколькими грошами в кармане. Денег едва хватило прожить дней десять. Брат пострадавшей явился в город и стал угрожать, требуя возместить ущерб. Шань Фен входил в отряд, которому приказали научить парня почтительно относиться к Триаде. Ни в чем не повинного человека жестоко избили палками.

Что бы там ни говорил обаятельный и образованный господин Мао Цзэдун, а тайные общества никогда не принимали участия в возрождении Китая. Хотя, надо признать, он гордился тем, что ему поручено стать посредником между революционерами и Триадой.

Около года назад Шань Фен познакомился с Хофштадтером, который тогда ему здорово помог.

В последующие дни после решения Версальской конференции 4 мая 1919 года в стране вспыхнули волнения.[47] Интересы Китая были ущемлены, его требования, как всегда, оставлены без внимания, а часть территории отошла к Японии. Парень тогда особо не понимал, что происходит. В тот период Шань Фена не волновало, почему надо делать так или иначе: главное — действовать. На этот раз — не только в своих интересах. Уличные демонстрации, забастовки, бойкот иностранных товаров — никто не желал покориться и сидеть сложа руки. Прекратили работать все: водители, плотники, дворники, торговцы интернациональной концессии и те, кто в нее не входил, трудящиеся табачной фабрики в Пудоне. Студенческий союз непрерывно заседал на Нанкинской улице. Шань Фена приглашали на все собрания, хотя он нигде не занимался. Вечером 9 июня муниципальный совет объявил учащимся, что на следующее утро их помещение будет опечатано. Тогда лидеры молодежного движения решили проводить свои мероприятия на территории французской концессии.

К вечеру на всей территории Китая объявили военное положение, и как раз в то же время молодежь заполнила улицы Шанхая. Полиция и добровольческий корпус начали срывать с домов лозунги и призывы к бойкоту. При виде этого студенты стали кричать: «Предатели, мерзавцы!» На перекрестке улиц Хубай и Фучжоу манифестантам повстречался джип с блюстителями порядка. А потом то ли шофер плюнул в людей, то ли кто-то из толпы залепил плевок в полицейского — это уже не имело значения. Машину окружили, водителя заставили выйти, и он оказался в плотном кольце протестующих. Его тут же повалили и побили.

Шань Фен в манифестации не участвовал, но находился поблизости. Неожиданно из глубины улицы выскочил отряд блюстителей закона и принялся разгонять демонстрантов. Все побежали, и юноша тоже. Вместе с пятью-шестью ребятами Шань Фен оказался в узком переулке, а за ними гнались люди в форме. Наконец настал момент, когда он остался один, слыша за спиной хриплое, как у гончих собак, дыхание по крайней мере двоих полицейских. Парень перемахнул через забор, замыкавший тупик, стремительно свернул за угол и сбил с ног шедшего навстречу европейца. Оба свалились на землю, причем китайцу досталось больше. Старик быстро поднялся, ругаясь по-немецки, а Шань Фен сидел, держась за ногу. Уйти от погони юноша уже не мог.

Несколько мгновений они пристально смотрели друг другу в глаза.

— Меня зовут Генрих Хофштадтер, — произнес немец на ломаном китайском, протянув парню руку, и помог встать. — А тебя?

Шань Фен представился, хотя и не был уверен, что поступает правильно. Вскоре послышались крики преследователей. Двое полицейских догнали их и заступили дорогу, почти прижав к стене. Один из них схватил парня за плечо. Тут Хофштадтер решительно сказал на своем скверном китайском:

— Отпустите моего слугу! Не видите, что я не могу идти сам? Проклятая боль в спине, будь она неладна!

И он так похоже изобразил сильную хромоту, что нетвердая походка Шань Фена стала незаметна. Хофштадтер умудрялся еще и поддерживать юношу, делая вид, будто опирается на него.

Один из полицейских вмешался:

— Господин, этот человек подозревается в подрывной деятельности и в мятеже. Мы уже давно гонимся за ним!

— Думаю, вы не очень хорошо выполняете свою работу. Этого человека зовут Шань Фен, и он служит у меня с прошлого года, как только я приехал в Китай. Мой слуга не принимал участия ни в каких мятежах, а сейчас помогает мне передвигаться. Может быть, мне следует сказать моему другу Шень Баочану, чтобы лучше подбирал кадры для охраны порядка в Шанхае?

— Пойдемте домой, господин? — по-немецки обратился Шань Фен к старику, вспомнив все слова, какие только знал.

Парню казалось, что так он произведет впечатление. Но упоминание имени городского магистрата оказалось куда эффективнее. Один из полицейских, тот самый толстяк, что не так давно гнался за Шань Феном возле парка Хуанпу, задыхаясь от злости, посмотрел ему в лицо и прошипел:

— Можете идти.

И старик с китайцем, прихрамывая, направились к дому Хофштадтера.


Дойдя до грязного здания типографии, Шань Фен поставил сумку и снова погрузился в воспоминания. Путь до жилища немца показался ему бесконечным, настолько он был смущен. Но удивительно: с этим человеком парень чувствовал себя свободно. Хофштадтер ловко наложил повязку на опухшую ногу китайца и произнес:

— Мне действительно нужен слуга. К тому же ты немного знаешь немецкий. И потом, нам все равно надо быть вместе, если вдруг этот дурак явится проверять.

Парень без тени сомнения принял от старика неожиданное предложение работы. Шань Фен удивился, насколько пестрой получается его судьба: служит народу, Триаде, а теперь вот и чудаковатому иностранцу.

После нападения на профессора Хофштадтера безжизненные тела обоих налетчиков выловили в Хуанпу раньше, чем парень смог разобраться, чьих рук было дело. «Триада» поручила ему оберегать барона и вывезти из Шанхая. Теперь неизвестно, когда Шань Фен возвратится. Но ему обязательно надо вернуться: это его долг перед друзьями, перед Китаем, перед памятью маленького Лу.

Работа над первым номером коммунистического ежемесячника шла неравномерно. Цзэдуна не было. Поначалу юноша хотел только передать шрифты и тут же уйти, но потом решил найти Мао.

Шань Фен разыскал его возле одного из маленьких озер сада Юйюань — сада Радости, или сада Мандарина, как его еще называют, — в центре старого города. Облокотившись о парапет, Мао бросал крошки красным рыбкам. Он не удивился, когда к нему подошел Шань Фен, и начал возбужденно объяснять причину внезапного отъезда.

Подергивая хвостами, рыбки подплывали к тому месту, куда падали крошки, и, казалось, причудливо вспыхивали в воде. Солнце садилось за двухскатную крышу павильона.

Когда Шань Фен закончил говорить, оба помолчали несколько секунд, вслушиваясь к приглушенным звукам города, проникавшим в парк: шумели автомобили, перекрикивались уличные торговцы, по брусчатке, окружавшей Юйюань, цокали лошадиные копыта и постукивали колеса телег.

— Интересный ты парень, и сам даже не представляешь насколько, — нарушил молчание Мао. — Я ведь вижу по глазам, по жестам все твои колебания на собраниях. В тебе каждая частичка вопрошает: а зачем? а почему? Что привело бандита в ряды революционеров, что ему делать в политике?

Шань Фен почувствовал себя голым. Революционер был немногим его старше, но разговаривал с ним как отец.

— И ведь что удивительно: даже не понимая, почему надо так, а не иначе, ты поступаешь правильно. Тайные общества[48] не всегда были такими, какими их застал ты. Объединения, возникшие когда-то для взаимопомощи, теперь поддерживают интересы главарей с их приспешниками и занимаются всяческим криминалом. И твоя организация — как раз тому пример. Всего несколько лет назад в обществе состояли сердечные люди, умевшие ценить жизнь и обладавшие чувством локтя. Теперь уже никто не помнит восстание в Тайпине,[49] в котором участвовала и «Триада». Крестьяне тогда обрезали косички в знак независимости от династии Цинь. Было объявлено свободное государство… Это время уже прошло и может вернуться только при условии, что вместе со свежими идеями и новой организацией нам удастся использовать все хорошее, что сохранилось в тайных обществах.

Темные глаза Мао блестели, и Шань Фену показалось, что от них исходит какая-то неодолимая энергия.

— Ты — хорошая часть этих сил, способная повести за собой других. И не думай, что мы не оценили твое чувство ответственности и умение выполнять работу скромно и с полной отдачей. И с нами, и с Триадой, и с таинственным иностранным профессором. Сделай все, к чему обязывает долг, и возвращайся. Революция не может ждать одного человека…

Цзэдун помолчал, прищурился и улыбнулся:

— Но ради тебя мы постараемся уговорить ее сделать исключение.

Шань Фену хотелось сказать что-нибудь такое же мощное и красивое, как слова Мао. Но в горле застрял комок, который не желал двигаться ни вперед, ни назад. Поэтому парень молча кивнул, повернулся и зашагал по мостику на другой берег озера. Шань Фен шел не разбирая дороги, целиком погрузившись в мысли.

12

Шанхай,

апрель 1920

(2)

— Я просил быть максимально осторожным… так или не так?

— Да, но…

— Никакой инициативы до моего возвращения.

— Но ситуация…

— Так или не так?!

— Так.

Китаец поскреб абсолютно лысую голову. Над левым виском темнело коричневое родимое пятно.

Два человека, освещенные снизу керосиновой лампой, неподвижно сидели друг напротив друга на низеньких скамейках.

— Еще и эти двое придурков из общества «Зеленый круг»… И как такое могло прийти тебе в голову?

— Только дурак против Триады и пойдет, да и то его еще поискать… — Сунь Сюнь покорно улыбнулся.

Дерюйтер вскочил, чтобы собеседник не увидел по его лицу, как сильно он раздражен. Ганс не умел скрывать эмоции, когда обдумывал ситуацию или вспоминал о людях, на которых работал и которых ежедневно обманывал. За пределами светового круга фигура голландца казалась бесформенной и пугающей.

— Через этих идиотов могли добраться и до нас, — угрожающе произнес Ганс за спиной у китайца.

— Мы нашли их раньше, и проблемы больше нет.

— Проблема есть. — Дерюйтер тяжело задышал. — Из-за твоих придурков «Триада» переправила профессора в тайное место, скорее всего, подальше от Шанхая, поближе к военному правителю и к империалистам. Скорее всего, так, а может, и нет. О судьбе барона даже я ничего не знаю. Чтобы найти Хофштадтера, нужно время, а у меня его нет. Не хочешь поделиться своим?

Возле шеи Суня сверкнуло лезвие ножа, и капля пота скатилась по лбу китайца.

— Вряд ли ты найдешь другого такого помощника, Ганс.

По погребку раскатилась гортанная голландская ругань.

— Без тебя знаю. Но не забывай ощущение, которое сейчас испытал, Сунь. Никогда. Убийцу всегда должен сопровождать страх смерти.

Выйдя из пропахшего винным запахом погребка папаши Вона, Дерюйтер долго без цели бродил по улицам между Жэнь-минем и Чжунхуа. Он жадно дышал, но влажный воздух не приносил ни облегчения легким, ни ясности разуму. Стоял жаркий вечер. Старики сидели на улице на низеньких скамеечках из бамбука и лениво наблюдали, как женщины стирают белье.

Голландец не заметил, как очутился перед оградой сада Мандарина, который представлял собой великолепное отображение южного пейзажа с буйной растительностью и множеством мелких озер с обрывистыми берегами. Рукотворный ландшафт создал около пятисот лет назад один из высокопоставленных городских чиновников для тяжелобольного отца. Чтобы тот мог из окна любоваться красотой природы, сын пошел на благородный обман. Такие подделки всегда раздражают, как всякая дерзкая попытка выдать одно за другое. Сад Мандарина существовал уже пять веков, а сколько удастся продержаться махинациям Дерюйтера? Наверное, не слишком долго. А ведь Ганс мог заранее предугадать и нетерпение Сунь Сюня, и последовавшее предательство. Овну сейчас вообще не везло. После бойни Первой мировой адепты Хнума ограничили деятельность мелкими ячейками, а оперативные полевые группы стали совсем маленькими. Поэтому важнейшую миссию Дерюйтер вынужден был доводить до конца в одиночку, опираясь на таких бестолковых и продажных исполнителей, как Сунь.

Дерюйтер опередил барона Хофштадтера в монастыре, но совершил ошибку, не взяв сосуды, так как боялся их повредить. В то время миссия Ганса заключалась в том, чтобы найти амфоры и сохранить. За несколько дней до поездки голландца в Шаолинь почему-то погибли восемь из десяти носителей Аль-Харифа, и его собратья не были уверены, что найдут остальных. Поэтому нужно было сохранить два основополагающих компонента «дыхания Сета». Цель общества Овна заключалась в том, чтобы законсервировать зло и держать его подальше от людей, но не уничтожать.

Ночью, за несколько дней до визита профессора, Дерюйтер вместе с крестьянами, которым он хорошо заплатил, пробрались во внешний дворик монастыря. Много лет назад, когда голландец еще не родился, один из собратьев счел это место самым надежным и зарыл сосуды в землю под одной из колонн. И вот пришел час, когда Овен вернулся, чтобы взять принадлежащее ему по праву.

Ганс с крестьянами тихонько откопал амфоры, а затем велел им отнести находки в деревню, сообщив, что подойдет позже. Когда мужчины скрылись в глубине леса, голландец повернулся к мощным контрфорсам монастыря и долго стоял неподвижно, очарованный мрачностью этого места. Дерюйтер и сам не знал, почему монастырь так действует на него.

Ускользнуть от наблюдения монахов труда не составляло: красть здесь было нечего, поэтому охрана обеспечивалась слабо. Дерюйтер брел по залам, трогая бедную утварь — достояние обитателей монастыря. Перед ширмой из грубой ткани в маленьком молельном зале голландец замедлил шаг. Ганс не разбирался в тонкостях буддизма, и вряд ли у него получилось бы истолковать хоть половину увиденного, но внутри осталось ощущение отрешенности. То, что Ганс узрел тут, совершенно не сочеталось с его образом жизни и взглядом на мир. Здесь свойственная кальвинисту Дерюйтеру мрачноватая покорность сталкивалась с чем-то другим, но не враждебным. От той ночи у агента Овна остались странные воспоминания: молитвенные барабаны, каменные тарелочки. И загадочные письмена, утешавшие душу.

Вскоре удача снова отвернулась от Дерюйтера. Едва он с бесценным грузом отплыл из Шанхая, как корабль атаковали пираты. В этих водах морские разбойники не были событием, выходящим из ряда вон, но и обычным такое нападение тоже не назовешь. Появление бандитов Ганс посчитал очередным дурным предзнаменованием и, как всегда, выругался сквозь зубы по-голландски. Судно затонуло, а Дерюйтер чудом спасся, ухватившись за плавающий бочонок. Оседлав ненадежное плавсредство, Ганс продержался до рассвета следующего дня, пока его не подобрал торговый пароход.

Голландец решил остаться в Шанхае и понаблюдать за портом, ожидая развития событий. Собратья тем временем обнаружили Аль-Хариф еще у пяти носителей. Следовательно, сосуды могут покоиться на дне Восточно-Китайского моря, а Ганс будет за ними присматривать.

Прошло два года.

Размышляя о недавнем прошлом, голландец сидел в чайной комнате с выходом в сад. Величавый дракон на городской стене, казалось, в упор Ганса разглядывал, угрожающе разинув пасть. Еще один дурной знак? Дерюйтер понимал, что становится смешон со своим суеверным пессимизмом. Абсурдная смесь протестантской жесткости и восточных верований — вот во что превратился оперативник Овна.

Ганс стал продумывать дальнейшие шаги. Надо выследить барона по возможности без услуг Сунь Сюня. Ему нужен другой помощник, и лучше всего, если тому ничего не будет известно. Кто не знает — не предаст. И тут мысли голландца обратились к ассистенту старика Хофштадтера, пареньку универсальных и зачастую подозрительных занятий. Из парня получился бы отличный связной… Как же его зовут?

13

Нанава, Гран-Чако,

август 1944

— Доброе утро, Хиро, доброе утро, Артур. — Хофштадтер присоединился к завтраку.

Опухшие веки и круги под глазами говорили про бессонную ночь. Длинный стол был заставлен чайниками, кувшинами, чашками и корзиночками. Но Дитрих только налил черного кофе.

— Завтра поутру будет отправляться груз для нашей работы, — сообщил немец. — Сегодня мы поедем на базу, чтобы уточнить некоторые частности. Подчиненные Артура уже несколько месяцев собирают материал, а мои люди завершили строительство лаборатории. Надо сказать, подборка подопытных превзошла все ожидания.

— Где вы их нашли? — Отару медленно цедил чай, поглядывая на Дитриха поверх чашки.

Филмор пошел за очередным беконом, а Хофштадтер ответил:

— После войны в Чако осталось множество вдов и сирот, которые никому не нужны. С нас вообще не спросят, куда делись иммигранты из Аргентины и Бразилии, рубщики квебрачо. Речь идет о нищих и бродягах. Одним предложили работу, другим вообще ничего не сказали. Мы собрали все интересующие нас типы: детей, женщин, мужчин и стариков. Боевые действия в этих местах обеспечили нам не только жертвы, но и палачей. — Штурмбанфюрер посмотрел в сторону Филмора. — Наемники бродят здесь в поисках «работы».

Артур налил себе в стакан молока и, как обычно, стал пояснять японцу:

— Когда закончилась война, «Стандард ойл» и «Ройял датч шелл» ушли из Парагвая и Боливии, а наемников, которые помогли им набить карманы, рассчитали, и дело с концом. Одни из них нанимались надсмотрщиками к аргентинским латифундистам.[50] Другие подались в Европу и в Африку. Но многие остались здесь и занимаются грабежом местного населения.

— Но все набеги стихийны и неорганизованны, — вмешался Дитрих.

Англичанин залпом выпил молоко и вытер рот салфеткой:

— Промышляют кто чем может. Пришла пора их задействовать.


В густом лесу, в нескольких километрах от боливийской границы, расположился комплекс строений, обнесенных массивными стенами со сторожевыми башенками по углам. Подъехав к входу, Филмор просигналил два раза. С деревьев с шумом поднялись несколько птиц. Со сторожевого пункта сверкнули на солнце окуляры бинокля. Ворота, сделанные из стволов темного дерева, открылись внутрь, и джип въехал на территорию базы.

— Древесина квебрачо тверже мрамора, — произнес англичанин. — Чтобы разрушить ворота, понадобится танк. И, черт возьми, единственная машина поблизости, которая осталась на ходу, принадлежит нам.

В центральном здании на столе, как скатерть, была расстелена большая карта. Здесь шло какое-то возбужденное обсуждение. Один из спорщиков, низенький и коренастый, лицо которого обрамляли бакенбарды, усердно тыкал в карту указкой.

Хофштадтер, Отару и Филмор вошли, принеся с собой тучу дорожной пыли.

Дискуссия разом смолкла.

— Ну что, Джордж, не ждал нас так быстро? — поприветствовал спорщика с указкой Артур.

Коренастый растянул губы в широкой улыбке:

— Господа… Добро пожаловать. Мы знали, что вы прибудете с минуты на минуту. — Он обменялся понимающим взглядом с Филмором. — Заседание назначается на сегодняшний вечер. Можете идти.

Когда остальные вышли, Джордж Понтичелли обратился к Дитриху:

— Мистер Хофштадтер, рад вас видеть.

Немец кивнул, а тот уже тряс руку японца:

— Вы мистер Отару? Я много о вас слышал. Это вам мы звонили за океан?

Ладонь коренастого стиснула пальцы Хиро. Жест почему-то не понравился японцу, но он приветливо ответил на рукопожатие.

Филмор прервал церемонию представления:

— Ладно, будем считать, что условности соблюдены. Покажи-ка нашим друзьям переезд, намеченный на завтра.

— Да, сэр. — Понтичелли с некоторой долей сарказма щелкнул каблуками. — Мы находимся здесь. — Указка остановилась на точке в Чако.

Он огляделся, проверяя, все ли слушают внимательно.

— Машины поедут на север, потом на северо-восток, продвигаясь к Северному Чако. Если не возникнет затруднений, то через пару дней будем у аванпоста генерала Эудженио Гарая и капитана Пабло Ладжеренца. Там заправим автомобили и на другой день возьмем курс на Пуэрто-Бахия Негра. Ночью встретимся с капитаном Фернандо Себастьяном Фуэнтесом де ла Роса. Утром двадцать третьего груз на судне «Горда Рубья» будет переправлен морем, а затем по реке Рио-Парагвай вверх по течению. Мы будем сопровождать корабль до места назначения, где передадим полномочия команде мистера Эйч.[51] Все очень просто… Ужин готов, если желаете. Отбивные по-техасски.

И он вышел, широко шагая и шаркая сапогами по полу. Остальные последовали за ним. Дитрих посторонился, вежливо пропустив Отару, и подошел к Филмору:

— Артур, скажи своему приятелю, чтобы попридержал язык насчет японцев.

— Сегодня же вечером с ним поговорю. — Англичанин поглядел на идущего впереди Понтичелли. — Знаете, мистер Хофштадтер, эти янки из колоний — все невежи.

Двери бараков, обитых листовым железом, были открыты. На крылечках женщины кормили младенцев, а неподалеку играли ребятишки. В окнах виднелись мрачные лица мужчин с глазами, устремленными в пустоту. Чуть поодаль расположилась покурить и поболтать компания военных. И какое-то странное спокойствие окружало площадку, где на дереве болталось тело повешенного.

— Кто-то попытался сбежать, — произнес Понтичелли, указывая на труп. — Они не понимают, зачем находятся здесь. Хотя эта деревня мало чем отличается от поселков квебра-черос. Там тоже рабочих и их семьи стерегут с оружием. Люди привыкли и не задают вопросов. За исключением некоторых. — Джордж осклабился и подмигнул в направлении повешенного. — Один пример — и в головы перестает лезть всякая чепуха.

За ужином американец без устали болтал. Окончив трапезу, Отару позволил себе закурить.

— Сколько людей в нашем распоряжении для экспериментов, герр штурмбанфюрер? — спросил японец. За весь вечер он ни разу не повернулся в сторону Понтичелли.

Хофштадтер взглянул на Филмора.

— Если я не ошибаюсь, Артур, то в этой экспедиции мы получим еще двести единиц к тем, что уже на месте. Если будет необходимость, Джордж раздобудет еще. По телеграфу мы будем время от времени сообщать ему свои требования.

— Никаких проблем, мистер Эйч, — вмешался американец. — Сырья здесь предостаточно, и оно стоит всего лишь миску супа да чашку мате.

На другой день рано утром Понтичелли уже вовсю жевал табак, сплевывая через равные промежутки времени. В грузовики загнали людей, и колонна приготовилась к отъезду. Ее сопровождала пара джипов. Дула автоматов служили лучшим убеждением для любого, даже самого строптивого пассажира. Юноша гуарани потерял сознание от удара прикладом по голове, и его просто закинули в кузов. Американец лично проверил каждый автомобиль. На одно транспортное средство полагалось двое вооруженных конвоиров, даже если там ехали женщины с детьми. По команде водители завели моторы. Со всех сторон глядели испуганные и покорные глаза пленников.

Сырость проникала под одежду. Пришлось плотно закутаться в одеяла, чтобы хоть ненадолго заснуть. Дитриху что-то приснилось, но, когда его на рассвете разбудили, он ничего не помнил.

За завтраком, в то время как охранники Понтичелли заканчивали приготовления к отъезду, Отару, Филмор и Хофштадтер в прекрасном расположении духа поздоровались, словно старые приятели. Хиро прихлебывал чай возле окна и наблюдал за людьми, сновавшими по двору. Некоторые были босы, на других болтались наскоро сплетенные сандалии, а на ногах самых везучих красовались стоптанные башмаки.

Хофштадтер словно прочитал мысли японца:

— Они понятия не имеют, что их ожидает, и для них, знакомых только с войной и нищетой, любое другое место покажется лучше.

Отару отрицательно покачал головой:

— Дело не в том, хуже или лучше, им все едино. Просто они истощены, поэтому у них мало сил.

Дитрих отметил про себя поведение японца. Еще несколько недель назад Хиро с отсутствующим видом просто погладил бы полы куртки. Странно, но они становились друзьями.

Тут вернулся Филмор, проверявший погрузку, и Отару снова замкнулся.

— Все готово, — сообщил англичанин.

— Мм… — Дитрих посмотрел на небо. — По-моему, будет дождь. Поезжайте вперед. Я укрою багаж и догоню вас на джипе.

Немец направился к своей комнате и, завернув за угол, увидел Понтичелли с сумкой. Когда Дитрих подошел ближе, американец указал на свою ношу и сообщил:

— Взрывчатка. На случай проблем на дороге.

Джордж положил сумку на землю, достал из жестяной коробки щепотку листьев и принялся жевать. Он протянул табакерку штурмбанфюреру, но тот отказался.

— Слушайте, мистер Эйч, это не мое дело, поскольку вы за все платите, но на вашем месте я не доверял бы японцу. Ненадежный народ. Вспомните хотя бы Пирл-Харбор[52] и гребаных камикадзе.

В ту же секунду Понтичелли оказался прижат к стенке — он подавился табаком и закашлялся. Хофштадтер крепко держал его в нескольких сантиметрах от земли. Американец задергался.

— Слушай, ты! — У Дитриха загорелись глаза. — Я действительно за все плачу, и если не прекратишь давать мне советы, клянусь, следующие расходы будут на твои похороны.

Немец выпустил Понтичелли и почувствовал, как от гнева кровь пульсирует в висках. Скрипнув зубами, штурмбанфюрер резко повернулся и, не оглядываясь, зашагал к нужному бараку.

Машины с грузом и остальной транспорт отбыли чуть погодя. Огромная железная сороконожка, извиваясь, запылила по равнине Чако. Пока колонна продвигалась к генералу Гараю, Филмор, проехав несколько километров, сделал большой крюк, чтобы посадить Хофштадтера и Отару на самолет.

Дитрих снял с носа чехол, крутанул пропеллер и очистил от пыли окна и дверцу. Артур разблокировал колеса и попрощался:

— Мистер Отару, желаю вам счастливого полета. Увидимся через три-четыре дня.

Хиро сдержанно поклонился.

Немец вынул из кабины перчатки, шлем и очки.

— Тебе надо поторопиться, Артур, иначе не догонишь колонну.

— Не беспокойтесь, мистер Хофштадтер, я сделаю остановку в Нанаве и присоединюсь к вам в Пуэрто-Бахия Негра. Джордж отлично справится, он ощущает себя пастухом при стаде. Я предпочитаю раньше них добраться до границы с Бразилией и убедиться, что не будет никаких сюрпризов от этого бандита де ла Роса. Увидимся в назначенном месте.

Дитрих пожал англичанину руку и проникновенно заглянул в глаза:

— Прекрасно, лучшего сотрудника я и желать не мог. Спасибо — и до скорой встречи.

Взлетев, немец сделал на самолете вираж. Филмор снизу махал им рукой.

Примерно через полчаса полета внизу показался конвой, и они несколько минут следили за его ленивым передвижением. Хофштадтер заговорил первым:

— Думаю, до первого привала у них не будет никаких проблем. Аванпост не случайно оказался здесь: между генералом Гараем и капитаном Ладжеренцем усложнились отношения. Никто не решится сунуть нос в такую дыру. Там равнину окружают невысокие холмы, и в это время года из-за дождей часто случаются оползни.

Отару взял бинокль, чтобы поглядеть на грузовики:

— Долго мы еще будем их видеть?

— Не очень. — Из-за шума мотора Дитрих почти кричал. — Еще несколько миль — и мы свернем на северо-восток, пересечем Северный Парагвай и окажемся в бразильском небе. Дальше будем двигаться вдоль русла реки до самого Корумба. Возле порта произведем посадку, где встретимся с моей командой. Нам нужно дня на два опередить Артура и Понтичелли. В городе отдохнем и восстановим силы, затем встретим в Суаресе «Горда Рубью» с грузом.

Японец еще несколько секунд наблюдал за колонной, потом перевел взгляд на облака, предвещающие дождь.


В ночном небе Новой Германии[53] между звезд Ориона ярко сверкала Бетельгейзе. В коттедже Хофштадтера стояла тишина. Кроме Фелипы, «ведьмы», как звали ее в деревне, все спали.

Первая карта: четвертый аркан, «Император». Перевернута.[54]

Девушка поднялась со стула с колодой Таро в руке, прикоснулась к карте безымянным пальцем и прошла к другой стороне стола.

Фелипа закрыла глаза, стараясь представить себе лицо Дитриха. Она могла смошенничать со звездами, превратить тирана в праведника, но только по одной причине. И лишь один раз.

Вторая карта: двадцатый аркан, «Суд».[55]

Путь к открытию собственного наследия чуть приоткрылся. Теперь Дитрих снова приблизился к отцу.

Тонкие руки креолки поглаживали края колоды. Она знала, какое изображение откроется следующим. Личность, которая заставит «Императора» признать «Суд». Фелипа улыбнулась и перевернула рубашку. Закрыв глаза, она расположила все три карты треугольником, а когда посмотрела на них, на ее лице появилось довольное выражение.

Третья карта: девятый аркан, «Отшельник».[56]

Молчаливый носитель знания свидетельствует о самопознании. Отару. Эту пару связывают особые отношения. Геометрическое расположение знаков ошибочным не бывает.

Фелипа быстро перемешала колоду. Свеча освещала ее смуглое лицо и длинные пряди курчавых волос. Девушка внимательно следила за движениями пальцев. В полумраке позванивали браслеты. Когда креолка увидела следующий аркан, губы ее сжались в узкую щель и она принялась пристально разглядывать новую фигуру. Поколебавшись, Фелипа медленно положила карту.

Настоящее можно читать как открытую книгу, а вот будущее туманно, его трудно схватить. У грядущего орлиные перья, оно выскальзывает из рук, как призрак. На пару с прошлым его надо расчленять осторожно, вынимая каждую косточку.

Еще один треугольник.

Первая карта: шестнадцатый аркан, «Башня».[57]

Если лезть слишком высоко, то обязательно упадешь. Справедливое наказание для того, кто злоупотребляет знанием.

Сердце ее сжалось от нежности. Она глубоко вздохнула и хотела опять обойти стол, но шулеру судьба, как правило, дает только один шанс. Нужно прочесть остальные арканы, истолковать их и надеяться.

Вдруг отчаянное мяуканье Овилло[58] из сада вернуло ее к действительности. Капли воска стекали в подсвечник, силуэты предметов то уменьшались, то увеличивались в ярком сиянии свечи. Фелипа подошла к окну и увидела маленькую тень, освещенную луной. Кот искал в темноте тайну, которую ищут все кошки.

Креолка вернулась на место.

Вторая карта: первый аркан, «Дурак».[59]

Предательство.

Девушка не дала себе времени подумать. Затаив дыхание, взяла еще одну карту и сложила треугольник.

Третья карта: двадцать первый аркан, «Мир». Перевернутый.[60]

Слеза побежала по щеке. Фелипа застыла и просидела неподвижно до тех пор, пока не угасла свеча и не загорелась заря.

14

Провинция Аньхой,

апрель — июнь 1920

Человек Ни Сычуна, военачальника провинции Аньхой, не понравился парню. То ли Шань Фена оттолкнуло широкое, обожженное солнцем лицо, то ли высокомерие и грубая ирония, с которой проводник обращался с ним всю дорогу, особенно когда не слышал профессор Хофштадтер, «большой начальник», как тот его называл. Шань Фен с семьей переехал в Шанхай очень давно, еще в детстве, и теперь впервые покинул город. Об этом нетрудно было догадаться: всю дорогу с лица парня не сходило изумленное выражение. Но вовсе не потому юноша позволил зазнайке из провинции держать себя за экзотического дурачка.

Шань Фен и ученый день за днем ехали на задке повозки, запряженной четырьмя приземистыми лошадками. Юань Чэ оказался опытным проводником и без устали рассказывал о географии и экономике увиденных мест. Правда, говорил он на диалекте, и его не всегда можно было понять.

Из города путники направились на северо-восток, пересекли долину Янцзы к югу от Нанкина и все дальше стали углубляться в провинцию Аньхой. Ни Сычун предложил Триаде охранять немца на подконтрольной ему территории, неподалеку от Шанхайского округа. Организация не сумела выявить заказчиков нападения на профессора, поэтому предложение аньхойского военачальника было лучшим выходом.

Первую ночь путешественники провели неподалеку от Нанкина, в крестьянской хижине, окруженной кустарником и лужами затхлой воды. Плодородную почву питали илистые отложения Хуанпу. Неподалеку располагалась рисовая плантация, на которой работали хозяин дома с родственниками и несколько деревенских семей.

Дочка хозяина, низко опустив голову, принесла гостям жидко разваренный рис в мисках. Пока они ели, Юань без конца отпускал вульгарные шуточки. Когда же Хофштадтер вышел на крыльцо покурить, проводник совсем распоясался.

— Видал девчонку? Хозяйскую дочку? — Юань похотливо ухмыльнулся. — Морда как у свиньи! Бедра круглые и лодыжки крепкие, ого! Я прав или нет?

Шань Фен не удостоил его ответом. Парня раздражали не столько слова, сколько тон. Скверных выражений он достаточно наслушался в заведении папаши Вона и привык. А проводник продолжал поддразнивать юношу:

— Ну конечно, ты у нас человек изысканный. В Шанхае девушки не того уровня. Талия тонкая, а бока еще шире? — Юань засмеялся, уверенный, что шутка получилась забавной, а потом снова начал провоцировать: — А как у парней в городе с девчонками… Может, она тебе понравилась…

Проводник сделал непристойный жест, подперев рукой предплечье, и сально захохотал. Шань Фен прикидывал, ударить его или нет.

— Да ладно, парень, я шучу, не обращай внимания на болтовню старого слуги. — Юань немного помолчал и подмигнул. — Хотя, что тут плохого: глазки подмазать — и фюить! В темноте хороводиться!

Проводник опять захохотал, и на этот раз юноша поднялся с места: еще одна шуточка — и он врежет нахалу…

Путники продвигались все дальше в горы. С изменением высоты пейзаж становился другим, а с ним — и погода. Пыли стало меньше, подул свежий ветерок. По обе стороны дороги теснился лес с узкими просеками. Густо рос бамбук, причудливо ветвилась туя.

К вечеру следующего дня путники добрались до дома: старой деревянной развалюхи, покрытой наростами застарелой глинистой грязи. Внутри было бедно, но чисто. Две маленькие комнаты, приспособленные под спальни, разделяло просторное помещение, которое Хофштадтер намеревался оборудовать под кабинет и лабораторию. Строение стояло в пустынном месте, примерно с километр выше в горы от безымянной деревушки из нескольких бараков. В селении имя Ни Сычуна заставляло женщин бледнеть, а мужчин — подобострастно кланяться. У крестьян можно было добыть пропитание, за которое они не осмелились бы запросить денег.

Профессор большую часть времени проводил в кабинете, оборудованном по возможности, и анализировал под микроскопом частицы содержимого сосудов, тщательно записывая результаты.

Шань Фен тем временем изучал местность, часами бродя по перелескам и тропам. Китайцу казалось, что хорошее знание территории даст ему преимущество, если на них нападут. Во время таких походов парень находил стебли мяты и других растений, которые ему показал ученый, называя лекарственные свойства каждого. Эх, встреть он профессора раньше, может, и получилось бы спасти Лу. Или хоть попытаться, используя западную науку, а не колдовские обряды. Народная китайская медицина — убийца дураков и машинка для стрижки легковерных. Но настанет день — и все смогут пользоваться плодами прогресса, никто не останется рабом глупых обычаев. Придет когда-нибудь…

Парень часто приходил в деревню раздобыть провизии, оставляя профессора с охранником, которого предоставил им Ни Сычун. Лю был коренаст и немногословен, от него несло козлом, но дело свое он знал хорошо.

Дочка одного из крестьян, которого Шань Фен посещал чаще других, Хун, стала на него заглядываться. Как только юноша появлялся на улице, то она почему-то сразу начинала развешивать во дворе белье. Девушка понравилась бы проводнику: круглое, пухлое лицо, крепкие, толстые ноги и объемистые бедра. Однако у парня крестьянка вызывала лишь дружескую симпатию. Поганец Юань был прав: у него развился тонкий вкус.

Шань Фен уже привык к размеренной жизни и провинциальной тишине. Однако иногда ему недоставало Шанхайской суеты и неистовства, которое заставляло играть роли одна причудливее другой: то он служит Триаде, то народу, то Хофштадтеру.

Однажды утром парень заметил: в деревне происходит нечто странное. Мужчины не вышли в поле и тихо переговаривались, словно собирались защищать дома и немудреное имущество. Хун с растерянным видом возилась около дверей, выполняя какую-то несуществующую домашнюю работу. Шань Фен подошел к девушке, чтобы узнать, в чем дело.

— Наш господин уходит сражаться, скоро здесь пройдут войска, — пояснила крестьянка.

— Ты имеешь в виду людей Ни Сычуна?

Девушка не ответила и еле заметно кивнула: произносить имя господина было не положено.

— И куда они отправятся?

Хун махнула рукой в сторону севера. Там находилась спорная территория, на которую претендовали Аньхой и Чжили.[61] Противостояние длилось уже больше года, и стороны то пребывали в непрестанных стычках, то пускали в ход искусство дипломатии. А теперь между кликами будет война за власть в этих землях.

Парень понял, в каком положении оказались местные жители. Проход войска через деревню не сулил им ничего хорошего. Возбужденные солдаты начнут срывать злобу на крестьянах под любым предлогом. И опытные наемники, и горячие головы, которым море по колено, будут считать, что любой их каприз должен быть исполнен. Они не оккупанты, но соблюдения законов гостеприимства от них ждать не приходилось. Воины явились издалека, зачастую не знали языка той земли, по которой проходят, а потому брали все без разрешения, а если спрашивали, то только применяя насилие.

Шань Фен вскарабкался на выступ скалы и увидел, что войско уже показалось в узком ущелье недалеко от селения. Маленькие серые точки быстро двигались. Маловероятно, что солдаты пойдут именно туда, где прятался профессор, но юноша бегом припустил по тропинке к дому.

Хофштадтер, сидя на крыльце, пил чай из жестяной кружки и наслаждался коротким отдыхом от кропотливой работы, когда вихрем влетел Шань Фен. Пропитанная потом блуза прилипла к телу. Лю вскочил на ноги, но парень жестом дал ему понять, что все в порядке.

Они уселись в кабинете среди разбросанных повсюду заметок профессора, и юноша разъяснил ему, что происходит.

Сквозь ставни потянуло холодным воздухом.

— В этой стране удивительно переменчивый климат, — сказал Хофштадтер, поеживаясь. — Никогда не знаешь, когда подует ветер и куда укрыться. И кого можно назвать другом, и на какой срок…

Профессор пристально вгляделся в растерянное лицо парня и улыбнулся, сжав ему руку:

— Да я не о тебе, ты больше чем друг, ты — моя опора. — Ученый медленно поднялся, собрал разбросанные рукописи в кожаную сумку и передал Шань Фену. — Отныне она останется у тебя. В ней копии всех моих записей. Спрячь понадежнее. Никому не говори, где хранишь бумаги, даже мне. Как только появятся новые страницы, будешь класть их в тайник. Если же понадобится что-то просмотреть, я попрошу принести. Это, конечно, неудобно, но зато надежно.

Шань Фен взял сумку, приладил ремень через плечо и вышел, смущенный и польщенный.

15

Шанхай,

июль 1920

(1)

— Пора что-то выбрать, Юй Хуа, пока события не сделали все за тебя.

Дерюйтер сидел в изящной комнате дирекции «Нефритовой бабочки», самого роскошного ночного клуба Шанхая. В нем работали американские субретки, поэтому посещали его в основном англосаксы. «Триада» содержала дорогостоящее заведение скорее из соображений представительских, чем экономических. Сидеть в присутствии хозяина было особой привилегией, и ни один европеец, кроме голландца, ее не удостоился.

Юй Хуа, одетый в черный вечерний костюм европейского покроя, расположился напротив Ганса и, по обыкновению, молчал.

— И город, и страна меняются. Организация должна это иметь в виду. — Дерюйтер тщательно избегал говорить «наша», ибо никогда не забывал, что был только гостем, и не всегда желанным. — Я слышу разговоры, и прежде всего среди молодежи. Она стала меньше пить и больше разговаривать: о будущем, о державе, о переменах…

— Это только слова, Ганс.

— Тогда приведу тебе факты. Как ты и сам хорошо знаешь, скоро клика Аньхоя, которую вы поддерживаете, схлестнется с кликой Чжили, и достаточно прикинуть, какие силы сойдутся, — сразу станет ясно: Аньхой долго не протянет. Твой друг Ни Сычун и сторонники японцев из клуба Аньфу[62] потерпят поражение. Будущие победители все больше облизывают националистов, которые вошли в моду у молодежи. А что делает «Триада»? Вкладывает средства в заведения для европейцев, живет на иждивении шлюх и теряет контроль над ситуацией.

— А у тебя, я полагаю, есть какие-то предложения, иначе ты не разразился бы такой длинной речью. С самого нашего знакомства не слышал от тебя столько болтовни.

Дерюйтер умел рисковать, но сейчас ему необходимо было безрассудное везение. Он понимал, что у него мало времени.

— У тебя есть человек, который мог бы помочь Триаде сблизиться с набирающим силу народным движением. Тебе ведь известно о политических симпатиях Шань Фена? И что ты велишь ему делать? Нянчить старого чокнутого барона? Ученого, впавшего в детство, который, словно какой-нибудь товар, купил услуги организации! А ведь немцев в этих краях ненавидят больше всех, если не считать японцев. Вызови мальчишку и используй его для налаживания отношений с националистами. Вот тебе мой совет.

Юй Хуа прищурился и пристально вгляделся в голландца.

— Я тоже мог бы дать тебе совет… Но я привык знать причину поведения своих людей, прежде чем удостоить их доверия. Каковы твои мотивы?

— Может, я устал быть боцманом в твоих плавучих игорных домах. Может, я заслуживаю большего.

Юй Хуа рассмеялся:

— Кто бы мог подумать? И наш голландец тоже лелеет амбициозные планы, как и все остальные. Только предпочитает делать это тихо.

Окаменевшее лицо Дерюйтера смягчила легкая улыбка.

— Ганс, пошли телеграмму нашему человеку в Аньхое: я отправил Шань Фена именно туда. И вели ему прислать мальчишку в Шанхай как можно скорее.

Тут лицо голландца окончательно разгладилось. Ганс услышал название провинции, где прятался Хофштадтер, чего он и добивался.

16

Шанхай,

июль 1920

(2)

Шань Фен приехал в Шанхай к вечеру и удивился тому чувству, которое вызвал в нем оглушительный гомон бессонного города. После аньхойской тишины ему вдруг стало трудно снова привыкнуть к постоянному шуму. Юноша поймал себя на том, что его раздражают голоса рикш, препиравшихся друг с другом из-за места перед ночным клубом, из которого доносилось звучание оркестра и выходили разодетые европейцы. Парень направился к двери, и звуки менялись, не смолкая: из игровых и курительных залов неслись крики, взрывы смеха, щелканье костей в стаканчиках и фишек маджонга по доскам. Пьяные либо блевали за углом, либо ругались, играя в морру.[63] Сводники сновали между борделями по улице Сычуань и шепотом вели переговоры в прилегающих переулках.

Да, Шанхая ему не хватало, и к черту тишину.

Юй Хуа вызвал Шань Фена сухим и уклончивым приказом. Он не любил пускаться в пространные объяснения, но это не означало, что с его приказами можно не считаться.

— Я постараюсь вернуться как можно быстрее. — С этими словами парень простился с Хофштадтером.

— Делай что должен, мой мальчик, и ни о чем не беспокойся. Нельзя взвалить себе на плечи груз всего мира. — Профессор сощурил голубые глаза и взглянул на китайца с ласковой иронией.

Юноша попытался вернуть сумку с заметками, но ученый отказался: и рядом, и вдалеке Шань Фен оставался его единственным доверенным лицом.

Парень отправился в путь ранним утром. До полудня китаец ехал на лошади, а потом, как только позволила дорога, на попутной машине до самого центра Шанхая. Хотя он и торопился, но все же заглянул домой, в маленькую лачужку в одном из переулков к северу от Нанкинской улицы. В последнее время юноша жил в основном на вилле Хофштадтера, и теперь ему было странно смотреть на бедную обстановку, от которой успел отвыкнуть. В углу лежало аккуратно сложенное одеяло матери. У парня сжалось сердце. Сначала китаец хотел оставить сумку с заметками профессора здесь, но потом решил взять с собой.

Шань Фен отправился в маленькую контору в порту, где располагалось импортно-экспортное общество, служившее ширмой совсем для других дел. В прихожей не было ни одного стула. Раз уж Юй Хуа в такой поздний час находился здесь, значит, предстояло что-то важное и срочное. Может, по Хуанпу должен прийти какой-нибудь груз, требующий особого внимания?

Юй вышел из конторы, быстрым шагом подошел к Шань Фену, крепко взял его за плечи, поглядел в глаза и улыбнулся:

— Для тебя настало время заняться более важными делами, чем чистка ботинок европейцу. Пошли.

Они двинулись по улице, ведущей вдоль пристани, и первое время шли молча. Потом глава Триады заговорил:

— Не думай, что никто не знает твоих политических симпатий, парень. Хоть ты и действовал тактично и старался не путать эмоции с обязанностями по отношению к организации. За это я тебе благодарен. Но мне известно и о том, что ты ходишь на собрания к националистам и к тем, кого вдохновляют большевики. Я все знаю и не имею ничего против. Мужчина, которого не волнуют судьбы его страны, не мужчина. Мой пост не дает мне об этом забывать… Есть раны, которые легко не заживают.

И Старший Брат напустил на себя задумчивый вид. Они пошли к отдаленным, маленьким, плохо освещенным причалам и остановились у последнего, к которому пришвартовалось крошечное парусное суденышко, сампан.[64] Его спешно разгружали два человека, а третий, стоявший на страже, поначалу встревожился, увидев чужаков, но, узнав Юй Хуа, расслабился.

— Здесь оружие, предназначенное для отрядов провинции Аньхой, но лучше будет отправить его националистам, — произнес глава организации. — Твоя задача — доставить груз. Воспользуйся своими связями. Также нужно передать и деньги, которые получишь отдельно. Это вклад в революцию, надежда на то, что падение правительства Пекина не за горами. Надеюсь, ты понимаешь, какая честь тебе оказана и какая ответственность на тебя легла.

Парень глубоко вдохнул соленый воздух, густо пахнущий гниющими водорослями, и решительно кивнул, подняв глаза на босса. Шань Фена смутили слова Юй Хуа и удивили радикальные перемены целей главы Триады. Но суть задания, его политическая окраска были яснее ясного. Ему впервые доверили руководить операцией. Он сам должен будет решать все детали и устанавливать отношения с противной стороной, если все это не просто реклама… Шань Чу словно нарочно придумал задание, чтобы парень успешно выполнил поручение Мао Цзэдуна: заинтересовать тайные общества деятельностью коммунистов.

Юноша был уверен: его хозяин понятия не имел о разнице, существовавшей между Гоминьданом и соратниками Мао. Шань Фен и сам не разбирался в этих тонкостях. Юноша знал только, что коммунисты хотели объединить Китай и отдать его народу, а националисты желали того же, но для себя. Но сейчас это было неважно. Главное — начать.

Однако имелся еще один нерешенный вопрос.

— А кто будет заботиться о Хофштадтере? — Шань Фен пытался скрыть тревогу, но она все равно прозвучала в его голосе.

— Сейчас судьба европейца интересует нас меньше всего, — отчеканил Юй Хуа.

Парень отвел глаза, повернувшись к сампану. Ему стало не по себе.


На другой день Шань Фен стучал в облезлую дверь безымянного здания у границы Джонхуа Лу, а мысли возвращались к поспешному прощанию с Хофштадтером. Парень решил, что надо обязательно будет проведать старика. В первые утренние часы он попытался встретиться с Цзэдуном, но ему сказали, что тот уехал в Хунань, к себе на родину. Из-за неминуемого столкновения между кликами провинций Аньхой и Чжили северные войска передислоцировались в Чанша. Мао с друзьями поспешили воспользоваться удачным моментом, чтобы добиться упразднения военного губернаторства и направить в район группу по изучению теории марксизма. Китай не ограничивался одним Шанхаем, как и революция не имела только единственного основоположника.

Человека, открывшего Шань Фену дверь, звали Линь, и юноше он очень не нравился. Этот скользкий тип то помогал коммунистам, то гоминьдановцам, не примыкая ни к тем ни к другим, в общем, вел себя как торгаш. Но, если вдуматься, Шань Фен тоже был таким же, как он. Крошечное рисовое зернышко.

Как только Линь согласно кивнул, парень обернулся к двум сопровождающим, ожидавшим в кузове припаркованной рядом машины, и жестом подозвал их. Те стали быстро выгружать ящики.

— А деньги? — спросил получатель.

— Я передам их только Чэнь Дусю, — ответил Шань Фен. Ему показалось, что на лице Линя промелькнула досада.

Да, крошечное рисовое зернышко, но не дурак.

17

Провинция Аньхой,

июль 1920

(1)

По прошествии времени Шань Фен попросил Юй Хуа отпустить его в последний раз повидаться с профессором «по вопросу чести». Старший Брат посмотрел на подчиненного долгим скептическим взглядом и решил отпустить. Парень работал не покладая рук и быстро восстановил связи со старыми друзьями. В короткий срок были заложены основы выгодного сотрудничества между Триадой и перспективной политической силой. Однако на поездку Юй дал ему только два дня: честь, конечно, дело важное, но время тоже не терпит.

И теперь Шань Фен долгие часы скакал во весь опор. Обессиленная лошадь под конец уже еле плелась, карабкаясь вверх по крутой тропе, скрытой густым подлеском. Все тело ломило, и прохладный воздух, вместо того чтобы облегчить боль, холодом жег ноздри. Путешествуя в одиночку, надо было устроить хотя бы один привал, но юноша почему-то не мог остановиться. Он и сам не знал почему.

Деревню Шань Фен обогнул, не заезжая в нее. Китаец изо всех сил спешил добраться до убежища Хофштадтера.

Темный силуэт хижины неожиданно вынырнул из переплетения веток. Лошадь еле передвигала ноги, и Шань Фен спрыгнул на землю, чтобы ей стало легче. Дом виделся меньшим, чем до отъезда. А ведь прошло всего несколько дней с тех пор, как парень уехал. Казалось, что строение вбирает в себя сумеречный вечерний свет, не отражая его, и вокруг стен образуется мрак. Пятно тьмы на фоне лилового неба.

Китаец подвел коня к поилке, расположенной в нескольких метрах от дома. Жеребец замер не шевелясь: он настолько утомился, что у него не было сил даже напиться. Оставив утомившееся животное, Шань Фен двинулся к входу. Но стоявшую тишину вдруг разорвал странный плеск.

Парень осторожно пошел назад и различил в темноте плотную фигуру, на четвереньках стоявшую у поилки. По козлиному запаху он узнал молчуна Лю, с которым не одну ночь делил убогую подстилку, охраняя дом. Юноша опустил руку в маслянистую от крови воду и вытащил голову телохранителя. Под подбородком зиял разрез до половины горла. Легкий всплеск вызвало сокращение шейной мышцы.

Шань Фен отступил к окну и вытащил из-за пояса кинжал. Огнестрельного оружия он с собой не взял. Китаец крадучись подошел к двери: прикрыта, но не заперта. В такой момент строить предположения бесполезно и опасно. Секунду поколебавшись, парень приоткрыл створку и проскользнул внутрь, полуприсев и держа оружие перед собой. Сквозь ставни единственного в комнате окна проникал слабый свет, и парень смог рассмотреть обстановку. Кабинет Хофштадтера был перевернут вверх дном, повсюду валялись листки бумаги, под ногами хрустели остатки разбитого микроскопа и осколки стекла от пробирок. Сосуды, откуда профессор брал образцы для анализов, исчезли, а разбитый ящик, в котором они хранились, валялся в углу.

Вдруг откуда-то негромко донесся хриплый стон. Шань Фен застыл, вслушиваясь и держа кинжал в выставленной вперед руке. Тяжелое, сиплое дыхание доносилось из-за опрокинутого стола в глубине комнаты. На полу лежал, повернувшись набок, худой старик. Бледность говорила о том, что жизнь угасает в нем.

На льняном жилете, посередине груди, темнело пятно. Половицы под телом профессора намокли от крови. Видимо, помочь ему было уже нельзя.

Шань Фен нагнулся к нему:

— Майн герр, я пришел.

Лицо старика на секунду оживилось, гаснущие голубые глаза повернулись, по телу прошла дрожь.

— Не шевелитесь, прошу вас.

Китаец медленно отвел волосы с холодеющего лба. Хофштадтер явно силился сказать нечто членораздельное. Юноша поднес ухо к его губам, но смог различить только одно слово:

— Пре… да… ли.

Глаза профессора закатились, и наступило безмолвие. Тишина внутренняя, не та, что царила вокруг. Тишь утраты. Сидя на полу, с головой мертвого на коленях, Шань Фен не знал, каким богам молиться. Его учили, что их нет, а религией держат народ в повиновении. От сознания собственного поражения у парня закружилась голова. Он вцепился пальцами в ремень висевшей на плече сумки и грустно сказал: «Что же мне теперь делать, профессор? Куда я дену твои записи?»

И тут сознание китайца прояснилось, и вспыхнула ненависть.

Вдоль дома промелькнула какая-то тень. Шань Фен выскользнул наружу, быстро пробежал и оказался в нескольких метрах от еле различимой в темноте фигуры. Стук сердца отдавался в ушах, кровь бешено пульсировала в висках. Парень прыгнул, атакуя не по велению разума, а по жгучей потребности освободиться от физического чувства тоски.

Схватив противника за плечи, китаец легко опрокинул его на землю. Враг оказался слабым и, против ожидания, хрупким. Это и удержало парня от удара кинжалом. И тут незнакомец тоненько пискнул:

— И-и-и!

Не выпуская его из рук, Шань Фен отвел волосы от лица:

— Хун?! Что ты тут делаешь?!

Девушка дрожала всем телом, лицо ее было перемазано грязью и кровью, одежда разорвана. Говорить крестьянка не могла, только стонала. Шань Фен крепко взял ее за плечи, притянул к себе и стал тихонько раскачивать, чтобы Хун немного успокоилась. На миг парень обернулся на дом, и мысли его вернулись к последнему прибежищу Хофштадтера: «Я сам не понимаю, что делаю…» Наконец девушка заплакала. Тогда юноша отпустил крестьянку, ожидая услышать, что с ней случилось.

— Солдаты… вернулись… — Хун, как заведенная, продолжала раскачиваться взад-вперед, словно монотонное движение помогало ей говорить. — Глаза у них были нехорошие. Отец сказал, что они всегда так смотрят, когда проигрывают сражение. Папа объяснил, что военные придут со страхом в душе и злостью в поступках…

Крестьянка опустила глаза, будто невидимая преграда не давала ей рассказывать все откровенно, но Шань Фен, пустив в ход всю нежность, на какую был способен, заставил ее продолжать.

— Их привел человек, который когда-то доставил тебя сюда… Он указывал, что забрать, а что разломать.

— Юань Чэ?

Услышав имя, девушка кивнула и разрыдалась.

— Папа не хотел его впускать, так как знал, зачем они пришли… Юань Чэ убил отца, а меня велел держать покрепче…

Не было нужды спрашивать зачем.

— Это он привел сюда военных? Солдаты еще в деревне?

— Они стали на постой по домам… И Юань Чэ тоже.

Шань Фен бросил последний взгляд назад:

— Покажи где. Здесь мне больше делать нечего.


Алкоголь уже вовсю гулял по венам, и пирушка стала шумной. Двое солдат развлекались тем, что тискали какую-то капризную крестьяночку, а та кокетничала, изображая робость, и оттого вся сцена казалась забавной. Глядя на это, пьяный Юань Чэ трясся от смеха. Его разморило, есть уже не хотелось, а вот выпить — дело другое, крепких напитков всегда недоставало.

Проводник отхлебнул из деревянной чашки и почувствовал, что позыв помочиться пронзил острой болью, как воткнутый стилет. Давление на мочевой пузырь нарастало, и аньхоец решил облегчиться. С видимой неохотой он покинул теплый дом и побрел в темноте к кустам на краю двора. Здесь, в ночном мраке и тишине, еще привлекательнее казался шум солдатского кутежа, слышимый рядом. Юань Чэ достал член, и прохладный воздух приятно освежил гениталии.

Вдруг острая боль пронзила промежность, и кто-то повалил аньхойца на землю. Незнакомец зажал ему рот и навалился на грудь.

— Знаешь, почему тебе больно, Юань? — Проводник сразу узнал голос напавшего. — Потому что ты сейчас лишился одной вещи, очень важной для мужчины. Невелика потеря, верно?

Шок от такого известия усилил боль от произведенной ампутации. И тут что-то сладковатое и вязкое оказалось у проводника во рту, противно надавив на нёбо и вызвав приступ тошноты.

— Как на вкус? Похоже, не очень. А придется съесть, ибо отказываться от подарка неприлично. Тебе его прислала Хун. Помнишь ее?

Юань задергался, выпучив глаза, и начал терять сознание. Но раньше, чем он впал в забытье, Шань Фен дважды вогнал кинжал аньхойцу грудь:

— Это за меня, а это за профессора Хофштадтера.

Второй удар пронзил сердце.

Шань Фен пошел прочь, оставив в темноте тушу с торчащим изо рта членом. Жалкое подобие человека, более отвратительное, чем он был при жизни.

18

Провинция Аньхой,

июль 1920

(2)

Дерюйтер прижался к стене возле двери во вторую комнату и постарался справиться с одышкой. Гансу казалось, что оглушительный стук сердца раздается на весь дом и выдает его присутствие. Совсем как в том леденящем душу рассказе американского писателя, который голландец недавно прочел. ТУ-ТУМ, ТУ-ТУМ, ТУ-ТУМ. Неужели Шань Фен ничего не слышит? Или только притворяется?

Ганс затаился, сжимая нож в опущенной вдоль бедра руке. В темноте было плохо видно, но Дерюйтер прекрасно представлял, как ведет себя Шань Фен. Вот он крадется в дом, готовый в любую секунду отразить удар. Перед китайцем что-то поблескивает: скорее всего, лезвие ножа в кулаке. Потом послышался хрип… и возглас «Майн герр…». Шань Фен обнаружил тело своего немецкого барина. Еще несколько мгновений — и им придется свести счеты.

Голландец все-таки успел. Выходит, это судьба и так должно было случиться. Знать бы только, чем все закончится. Он хитростью выведал у Юй Хуа, где скрывается Хофштадтер, но не поспешил и упустил время. А когда Шань Фен выпросил разрешение проведать ученого, Ганс решил его опередить. Агент Овна не мог позволить, чтобы китаец опять увел добычу из-под носа.

К профессору Дерюйтер явился за несколько часов до приезда юноши. Хофштадтер сразу узнал решительного голландца, который командовал на корабле спасательными работами, и ничего не заподозрил. Ганс сказал, что его прислали вместо Шань Фена. Ужин оставил тягостное чувство: профессор, как хозяин дома, старался соблюсти закон гостеприимства. Никогда не следует разделять трапезу с тем, кого собираешься убить.

Дерюйтер с отвращением вспомнил, как еще ребенком слушал пасхальную проповедь отца Николаса в Утрехтском соборе. С каким порицанием звучали в речи священника слова об Иуде и о предательстве. В детстве все проще и определеннее. Суровую непреклонность кальвинизма принимаешь на веру, потому что не успел соотнести с жизнью. Наверное, поэтому Ганс успокаивал душевное смятение заклинаниями и народными суевериями. К каким-то непонятным синкретическим богам голландец обращал молитвы, которые сам сочинил, чтобы оправдать ежедневный сомнительный выбор.

После ужина, под предлогом взглянуть на странный шум снаружи, Ганс выманил доверчивого Линя и одним движением перерезал горло. Когда же голландец вернулся в дом, мурашки побежали сначала по щекам, потом по всей коже. Дерюйтер погрузился в транс и стал действовать с нечеловеческой точностью. Это не он нанес удар, не на него с удивлением и упреком смотрела жертва. И не Ганс перевернул все вверх дном в поисках записей, которых почему-то оказалось слишком мало.

Голландец снова стал самим собой, когда услышал цокот копыт: судьба настигла его. Он вынес амфоры в соседнюю комнату, где воняло козлом, и затаился в темноте.

До него донеслись слова, которыми Шань Фен выдал себя: «Что же мне теперь делать, профессор? Куда я дену твои записи? Всю работу…» Теперь у Дерюйтера появилась новая задача.

Он покрепче стиснул нож и стал ждать, когда китаец двинется осматривать комнату. Настала пора свести счеты.

Но тут внимание Шань Фена отвлек шум, донесшийся снаружи, и парень вышел из дома. Там появилась какая-то женщина, насколько Ганс смог разглядеть в окно. «Странный знак», — подумал он. Коротко прикинув, не убить ли обоих, Дерюйтер решил этого не делать. Против приметы не пойдешь.

19

Корумба, Бразилия — Суарес, Боливия,

август 1944

Первые лучи солнца растопили утренний туман. На пристани, к которой причаливали наполненные рыбой лодки, царило оживление. От порта окрестные улицы поднимались между разноцветными стенами домов и ветвились маленькими переулками. Прямо на земле, в лужах мочи, дремали пьяные.

— А вот то, что мы съели и выпили в пятницу! — крикнула из окна какая-то старуха и выплеснула на улицу таз.

Хофштадтер придержал Отару:

— Когда идете, надо поглядывать наверх.

Они перешагнули через лежащее в луже тело и пошли дальше.

— Эти люди приехали в Корумба, спасаясь от войны, в поисках легких денег. Кто-то надеялся стать наемником, кого-то поманил мираж алмазов. Они потратили все свои сбережения на поездку сюда или проиграли деньги на обратный билет. Большая часть кончает тем, что либо спивается до скотского состояния, либо какая-нибудь шлюха награждает триппером… Или в драке получают удар ножом в трактире «Два чуда».

Немцу с японцем помахал рукой высокий, крепкий человек, пробиравшийся сквозь портовую давку.

— А вот и Герман, — обрадовался Дитрих.

Раздвигая толпу, как ледокол, к ним подошел великан. Его рукопожатие запросто могло покалечить.

— Недавно «Горда Рубья» прошла то место, где Миранда впадает в Рио-Парагвай. К завтрашнему утру корабль прибудет в порт Суарес, как и намечено.

Довольный Хофштадтер произнес:

— Артур молодчина. С завтрашнего дня грузом займемся мы. Герман, надеюсь, все готово?

— Да. А теперь пойдемте со мной…

Дитрих и Хиро двинулись за белокурым великаном. На его шее складки кожи обгорели на солнце, а на затылке, под короткими волосами, темнело большое родимое пятно. Живот свешивался наружу, но не был дряблым — под слоем жира перекатывались мощные мускулы.

Они отошли от главной пристани. На дальнем причале Герман прыгнул в одну из небольших лодок, и она закачалась на воде. Великан протянул руку Хофштадтеру, потом Отару и резким движением дернул трос мотора. Вверх взвилось густое белое облачко.

Единственным признаком присутствия людей на реке были радужные пятна бензина. Временами в воде что-то сверкало или слышался громкий всплеск.

— Герман и мои люди в порту Суарес со вчерашнего дня, — сказал Дитрих японцу. — Я предпочел бы сегодня тоже заночевать в Корумба. Когда приедем, вы поймете почему, Хиро.

— Вы до сих пор мне не сказали, где, собственно, находится лаборатория. — Отару раздраженно наклонился к немцу.

— Я и в самом деле должен был сообщить вам точное место, а не только название. — Хофштадтер наморщил лоб. — В центре Мато-Гроссо. Между истоками Рио-Парагвая и Хингу. Мы туда полетим. А Герман на корабле с грузом поплывет по реке, а потом отправится посуху.

Последние метры они проплыли с выключенным мотором, и их сразу окружили звуки реки. Когда лодка приблизилась к берегу, из-за узловатого ствола дерева появился какой-то человек и бросил Герману чалку.

— Надо поторопиться, скоро стемнеет. В этих краях ночь наступает за четверть часа. — Герман сделал знак человеку, который дожидался, чтобы их проводить.

Компания миновала излучину реки, и из-за небольшого, заросшего травой холма показались каменные стены полуразрушенных строений Суареса. Через несколько минут они вошли в порт и оказались на боливийской территории. Возле ворот между двумя башнями, над которыми сверху красовалась надпись «Боливия», лениво топтались пограничники. Стражи покосились на вновь прибывших, кивнули проводнику и пропустили всех.

Немощеная улица вела вверх. Темнота упала сразу, как секира, и отрубила все очертания портовых зданий. С гудением зажглись скудные фонари. Под ногами что-то замельтешило, и Герман с досадой начал пинками расшвыривать крыс, ударяя их об стены.

— Глядите внимательно, куда ставите ноги: можно по щиколотку провалиться в сточную канаву с червями, — поморщился великан.

Они стали пробираться по лабиринту узких улочек. Запах был такой, что им пришлось прикрыть носы платками. То и дело ноги скользили по грязи. Герман переговаривался по-немецки с проводником-боснийцем. Вдруг внимание Дитриха привлекло какое-то движение у них за спиной.

— Герман…

Не оборачиваясь, гигант продолжил спокойно, вразвалочку идти дальше и пробормотал себе в бороду:

— Я их видел, герр Хофштадтер. До отряда пока далеко. Но не волнуйтесь, эти бродяги не знают, на что идут, верно, сержант Налетилич?

— Да сжалится Аллах над их душами, — безмятежно ответил проводник.

Четверть часа спустя, миновав самую высокую точку города, компания уже шла мимо более массивных зданий, окруженных каменными оградами. Налетилич уверенно шагал впереди. Наконец они зашли в большой двор. Из-под ног выскочило какое-то животное.

— Осторожно, не наступите на старину Мигеля: это может плохо кончиться, — предупредил сержант. — Его тут держат, чтобы ловил мышей. Он, правда, уже состарился. Днем кот все время дремлет где-нибудь на солнышке.

Дверь открылась, и прибывшие вошли. В комнате находились человек пятнадцать, и все они дружно поприветствовали Германа, Налетилича и Хофштадтера.

— Отару-сан, позвольте представить вам отряд, который будет сопровождать груз и охранять лабораторию. Наших ангелов-хранителей, — произнес Дитрих.

Хиро сдержанно поклонился, охранники представились один за другим. Некоторые из них говорили по-немецки с тем же акцентом, что и босниец.

Налетилич положил на стол окровавленный мачете с прилипшими к лезвию волосами:

— По дороге пришлось немного подискутировать.

Кое-кто из присутствующих улыбнулся.

Герман пошел искать хозяина дома, чтобы заказать еду и питье. Через пару минут немец вернулся, опять выглянул в коридор и прокричал:

— И чтобы бутылки с водой были запечатаны! Не хватает нам еще заразиться холерой!

Вскоре пошел дождь. Дитрих, деливший комнату с Отару, подошел к окну и поинтересовался:

— Нам понадобится много времени?

— Да. — Японец аккуратно складывал на стуле куртку. — Ваш отец оставил детальные записи, но у него был Аль-Хариф, а мы такого преимущества лишены. Надо воссоздать сложнейшую молекулу, и комбинации приближаются к бесконечности.

— Не считая того, что каждый результат придется проверять, — вздохнул штурмбанфюрер. — На эксперименты могут уйти годы. Как же это им удалось четыре тысячи лет назад?

— Вы же знаете, что тогда и технология, и медицина были на высоте. — Японец зажег сигарету.

— Согласен. И многое было утеряно за тысячелетия. Не хочу вдаваться в дискуссию по поводу биологии или химии. Я спросил так, риторически.

Они помолчали. Потом Дитрих сказал:

— Простите, Хиро, я немного нервничаю. Через несколько дней мы начнем делать былью то, ради чего… — Он запнулся.

Отару подошел к окну и встал с ним рядом:

— Зачем вам все это? Я здесь из-за чисто научного интереса и из-за денег. А вы? Что нужно вам? Власть?.. Думаю, не только она.

Дитрих не сумел ответить.


На следующее утро «Горда Рубья» прибыла в скрытый туманом порт.

Понтичелли, в шерстяных брюках-гольф[65] и в лихо надвинутой на одно ухо баске, суетился на борту. Одну руку американец держал в кармане, где находился револьвер. Часть экипажа уже возилась на пристани со швартовыми.

— Черт возьми, Джордж, еще нет и шести… — донесся сквозь туман голос Филмора.

Американец рассмеялся и защелкал зажигалкой, пытаясь подкурить отсыревшую сигарету. Наконец Понтичелли жадно затянулся и вдруг хлопнул себя по шее:

— Чертовы москиты, нигде от них покоя нет!

Филмор посмотрел в сторону рубки, стараясь разглядеть человека у штурвала.

— Бьюсь об заклад, дьявол де ла Роса еще там. Я не видел, чтобы капитан уходил из рубки, и никто его не подменил. Почему? — Англичанин обернулся к Понтичелли. — Хофштадтер будет здесь с минуты на минуту. Его человек поджидал нас и ушел за ним. Джордж, ну хоть раз веди себя прилично!

Окурок описал в воздухе светящуюся дугу и упал в воду.

— Будет исполнено, сэр!

— Остроумничай сколько хочешь, но следи за собой: нельзя же всех подкалывать!

К Филмору подошел темнокожий человек и вмешался в разговор:

— Готово. Мы наладили пандус в трюме и можем разгружаться.

Англичанин посмотрел ему в глаза и помедлил с ответом, словно думая о другом:

— Хорошо, капитан, постараемся действовать по возможности быстро. Как только разгрузимся, отойдем к излучине Такуари и станем на якорь.

Де ла Роса нахмурился. Филмор быстро сообразил:

— Я понимаю, это не входило в ваши планы, но мы достойно заплатим, будьте уверены. — И обратился к американцу: — Джордж, ты знаешь, что надо делать.

Не говоря ни слова, Понтичелли сошел по трапу и скрылся за строениями порта. Через несколько минут прибыл Хофштадтер со своими людьми.

Немец протянул руку Артуру:

— Прекрасная работа, старина. Ты точен, как Биг-Бен.[66]

Филмор огляделся на снующих рыбаков и рабочих:

— Здесь слишком много народу.

— Не волнуйся, баржа пришвартуется к «Горда Рубья», и мы перегрузим материал, не сходя на берег. Кстати, при доставке проблем не возникло?

— Да было несколько горячих голов. Один аргентинский анархист уговорил сбежать нескольких сирот. Мы скормили всех рыбам.

Хофштадтер одобрительно кивнул:

— Тем лучше. Меньше неприятностей будет потом.

Отару и Герман опустили рукава и застегнули воротнички, защищаясь от надоедливых москитов, и пошли сквозь толпу. Вдруг мелькнула знакомая фигура и свернула за угол. Японец немного ускорил шаг, оторвавшись от Германа на несколько метров. Человек скрылся за развешенным бельем.

Тяжелая рука немца легла Хиро на плечо:

— Что случилось, герр Отару? Все в порядке?

Японец поднял глаза на великана:

— Мне показалось, что я заметил Понтичелли, одного из людей Филмора.

Герман пожал могучими плечами:

— Вполне может быть. Янки, наверное, сошел на берег с каким-нибудь поручением. Да кто его знает зачем.

Отару поманил спутника за собой. Сдвинув белье, они увидели, как Понтичелли пересек площадь и вошел в почтовое отделение. Герман погладил бороду:

— Может, он хочет отправить открытку жене или семье.

Отару поднес руку ко рту и задумчиво провел по губам указательным пальцем.

— Что-нибудь не так, сэр? — поинтересовался великан.

Японец помотал головой:

— Пошли, Герман, выпьем. Я угощаю.

Они зашли в бар «Эскуиназо», занимавший первый этаж колониального здания. Буквы «Эс» и «Ку» на застекленной двери стерлись, и в просвет был виден вход на почту и телеграф. К ним подошел хозяин:

— Что сеньоры желают заказать?

Герман взглянул на Отару, и тот заказал черный кофе. Немец знаком дал понять, что желает то же самое.

— Вы можете сказать, что происходит? — спросил великан. — Не за тем же вы меня сюда затащили, чтобы выпить грязной водицы, которую называют здесь кофе. — В ожидании ответа Герман искал глазами официанта.

— Точно не скажу, но не нравится мне этот американец. И не только из-за того, что он достает своими колкостями. Когда мы за ним следили, у меня возникло ощущение дежавю. Этого человека я уже видел раньше. Но не могу вспомнить где.

Вернулся официант с двумя дымящимися чашками. Герман удержал его за руку:

— Этот кофе выпей сам, приятель.

Официант отшатнулся.

— Я видел, как ты его готовил. Вернись за свою грязную стойку и свари кофе на воде из запечатанной бутылки.

Официант попятился назад.

— Но, сеньор, вода кипела, и…

Немец не дал ему закончить.

— Неважно, все равно сваришь заново. Не бойся, я заплачу за четыре чашки.

— Хорошо, сеньор.

Увидев, что Понтичелли вышел из почтового отделения и свернул на улицу, ведущую к реке, Отару положил на стол несколько монет и быстро поднялся. Герман одним духом проглотил горячий кофе, обжег себе язык и, ругаясь, вышел за ним. Посетители удивленно таращились им вслед, а бармен, сосчитав деньги, сунул их в карман.

— И что дальше? — мощный бас немца перекрыл уличный шум.

— Пойдем на почту и постараемся выяснить, что он там делал.

— Не думаю, что это будет легко. Надо немного подмазать, так всегда поступают здесь.

Они поднялись по каменным ступенькам и около двери столкнулись со старичком, который в знак приветствия коснулся шляпы рукой. В помещении посетителей не было. Герман направился к стойке. Отару, оставшись у входа, закурил. За окошком сидел человек в белой рубашке с черными нарукавниками, лысый череп которого отражался в стекле.

Немец без промедления обратился к нему:

— Сюда недавно заходил иностранец с густыми бакенбардами, в баске. Что ему было нужно?

Служащий помолчал и ответил картавым детским голосом:

— Это п'гиватная инфо'гмация, сено'г. Если вам не нужно отп'гавить письмо или телег'гамму, не заде'гживайте оче'гедь.

Отару щелкнул по сигарете, стряхнув пепел. Герман ухмыльнулся: никакой очереди за ним не было. Он сунул руку в карман и вытащил пачку песо. Положив деньги на прилавок, немец повторил вопрос.

Почтовый работник, казалось, не замечал банкнот.

— Я уже сказал вам, что это п'гиватная информация. Не хочу показаться невежливым, но п'гошу вас уступить место следующему клиенту. Спасибо.

Хиро докурил и загасил сигарету о подошву. Отару на миг поймал взгляд немца, а потом увидел, как тот протянул руку в окошечко и схватил за горло служащего. Тот, задыхаясь, замолотил руками по могучему запястью великана. Хиро подскочил к двери. Герман немного ослабил хватку и в третий раз повторил вопрос. Мужчина с трудом прошипел несколько слов.

— Что ты там бормочешь? Ничего не слышу! Вежливый служащий должен говорить так, чтобы клиент его понимал. Или мне пожаловаться директору?

Собрав всю свою волю и набрав немного воздуха в легкие, служащий с усилием сказал:

— Я п' гишел на службу за несколько минут до вас… — Он с каким-то чавканьем перевел дыхание. — …и сменил ста'гика Мануэля.

Герман еще чуть ослабил руку.

— Чертово отродье… Если ты врешь, клянусь, я сверну тебе шею. Где искать этого Мануэля?

— Там… У восточной ограды. Дом с голубыми стенами.

Немец посмотрел в вылезшие из орбит глаза почтового работника и отпустил шею. Служащий упал без чувств.

Дом у восточной ограды оказался длинным бараком на деревянных сваях. Герман осторожно постучал, словно боялся, что шаткое сооружение может рухнуть. Хиро попытался разглядеть сквозь треснувшие стекла хоть какое-то движение. Великан покачал головой:

— Похоже, здесь никого нет.

К ним подошла какая-то женщина с корзиной на плече:

— Мануэль уехал на рыбалку и вернется только завтра. Он так поступает каждую пятницу. Я живу неподалеку. Что ему передать?

— Ничего. — Японец взглянул на карманные часы: приближалось время встречи. — Нам надо идти. Герр Хофштадтер ждет нас через двадцать минут.


На «Горда Рубья» тем временем закончили разгрузку. Стоявший на палубе Налетилич заметил на берегу Дитриха и подал тому знак рукой.

— Артур, они закончили. Благодарю за великолепную работу. Назначенная сумма уже выплачена. У нас до отплытия еще есть время. Выпьем чего-нибудь?

— А почему бы и нет? — Филмор разгладил усы.

Над дверью пивной на цепочке раскачивалась вывеска с надписью «Желтая обезьяна». Когда немец с англичанином вошли, на них никто не взглянул. Однако исподтишка посетители наблюдали за ними очень внимательно. Дитрих и Артур уселись за стол, и Хофштадтер заказал две порции. Бармен наполнил бокалы, и пена поднялась через край.

— Черт возьми, рановато для пива, я же не ирландец какой-нибудь. А, да ладно, надо же отметить. Ну, будем здоровы! — Филмор поднял бокал и чокнулся с Дитрихом.

Немец отпил большой глоток и причмокнул губами:

— Конечно, это не то пиво, что подают в Монако, но тоже неплохое. Теперь, когда первая партия груза почти доставлена по назначению, мне полегчало. Нам еще предстоит проплыть много миль, но главное позади. Плавание по бразильским водам — одно удовольствие. Ни тебе полиции, ни военных.

— Разве что попадется парочка охотников за черепами, — хохотнул англичанин.

— Нет, они плывут в другую сторону.

Секунду собеседники молча глядели друг другу в глаза, потом Дитрих сменил тему:

— А де ла Роса молодец…

Артур допил пиво:

— Сущий дьявол. Если бы не он, на границе у нас была бы куча проблем. Капитан имеет большие связи и знает, кому сколько дать. Видно, всю жизнь занимается контрабандой.

Хофштадтер сделал последний глоток и подозвал бармена, чтобы тот принес еще пару бокалов. Разделавшись со второй порцией, они не спеша поднялись и отправились на пристань.

— Артур, работа с тобой доставила мне удовольствие. Как только понадобится еще материал, я дам тебе знать телеграммой или лично.

Когда они прощались, мимо прошел Понтичелли и отсалютовал, приложив руку к баске:

— Мистер Эйч!

Хофштадтер кивнул и проводил его взглядом до самой «Горда Рубья». Хлопнув Филмора по плечу, Дитрих тоже зашагал к соседнему причалу. Налетилич возился со швартовыми. Увидев штурмбанфюрера, босниец, не выпуская каната из рук, доложил:

— Все в порядке, сэр. Мы готовы к отплытию, ждем только приказа.

Катер Хофштадтера покачивался на волнах, неподалеку начало маневрировать судно де ла Росы.

Неожиданно крупными, как виноградины, каплями пошел дождь. Наспех поздоровавшись с Налетиличем и командой, Дитрих спешно укрылся под навесом. Штурмбанфюрер закурил сигару и, подождав, пока стихия успокоится, отправился на встречу с японцем.

Встречу назначили у старого театра. Отару стоял у входа и изучал драную афишу. На ней был изображен правитель инков, падающий под ударами кинжалов знати. Нацепив очки, Хиро наклонился, чтобы получше все разглядеть. Герман, прислонившийся рядом к стене, чистил ногти кончиком ножа и декларировал:

— Дуй, ветер! Вздымайся, море! Плыви, корабль! Поднялась буря, и положимся на случай.

Хофштадтер расплылся в одной из своих самых очаровательных улыбок:

— Любопытная версия «Юлия Цезаря» Шекспира.

Герман и Хиро обернулись. Дитрих пожал руки обоим.

— Налетилич и его команда отплыли после дождя. Думаю, препятствий не будет. А если что и случится, то босниец не из тех, кто даст себя запугать. Он никому не кланяется, разве что во время молитвы, поворачиваясь лицом к Мекке. — Штурмбанфюреру было весело. — Сегодня вечером отпразднуем в Корумба удачную доставку груза, а завтра вылетим на Мато-Гроссо.


Поглазеть на поединки в баре собралось много посетителей. Дитрих завороженно следил, как боксеры двигаются по освещенному рингу. Раунд близился к завершению. Хофштадтер интуитивно угадал, что победит тот, кому больше всех досталось.

Кровь, сочащаяся из раны над бровью, заливала глаза. После хука в подбородок спортсмен собрал последние силы и нанес апперкот, от которого противник уже не встал. Удар гонга возвестил об окончании боя, и посетители восторженно взревели. Шесть — один.

Герман вскочил и захлопал в ладоши:

— Скоро начнется второй поединок, который, надеюсь, будет поинтересней. — Немец сел, махнул юному гарсону в длинном переднике и спросил: — Мальчишка понял или нет?

Отару был единственный, перед кем стояла полная рюмка. Едва японец допил ее, как тут же, словно по волшебству, появился официант.

— Парнишка поворачивается быстрее, чем ты думаешь, Герман.

Хофштадтер впервые за последние годы чувствовал себя легко и свободно. Его так и подмывало шутить, смеяться и не думать о том, что их ожидает дальше. Штурмбанфюреру хотелось, чтобы время в этом баре с его шумными клиентами и боксерами никогда не кончалось.

Он взглянул на приятелей. Хиро был, как всегда, безмятежен. Дитрих уже научился его понимать и знал, что Отару здесь тоже по-своему отдыхает, даже развлекается. Ему вспомнилась партия в го при первой встрече: казалось, прошла целая вечность.

Здоровяк Герман вдали от драки всегда был благодушен.

Вдруг Хофштадтер с удивлением поймал себя на мысли о Фелипе. Ему захотелось, чтобы она присутствовала здесь. Страстная и загадочная креолка с глазами цвета корицы. Все женщины, что были в его жизни до этой девушки, казались теперь старыми выцветшими фотографиями. Он рассмеялся, вспомнив разбившую ему когда-то сердце балерину из Любека: соломенные волосы, глаза как лед.

Погрузившись в мысли, штурмбанфюрер стукнул ладонью по столу. Не поняв, в чем дело, Герман тоже захохотал и стукнул кулаком. Ром от удара тут же выплеснулся из рюмок. Японец сначала, наклонив голову, глядел на одержимых демоном европейцев, но потом приступ смеха одолел и его. Отару никогда раньше так не потешался. Он высоко поднял рюмку, немцы тоже, и накатившее на всех беспричинное веселье было скреплено стекольным звоном.

20

Воды Такуари, Бразилия,

август 1944

Де ла Роса развалился в гамаке у штурвала, потягивая мате. Филмор и Понтичелли впервые видели его отдыхающим. «Горда Рубья» неспешно продвигалась вперед. На палубе у левого борта один из моряков ловил рыбу допотопной деревянной удочкой, с камбуза доносился запах вареного мяса и лука.

Артур, в темных очках и с хлыстиком под мышкой, следил за медленным течением реки.

— Какого черта… — Появление Джорджа нарушило покой на судне. — И сколько еще мы должны плестись на этой посудине?

Человек с удочкой обернулся. Понтичелли улыбнулся ему и рявкнул:

— Чего пялишься? Боишься, что рыбу тебе распугаю?

Тот не ответил и снова забросил снасть в серую воду Такуари.

— Утихомирься, старина, — успокоил его Филмор. — Наш человек в Корумба сообщил, что Хофштадтер, Отару и Герман направляются к самолету. Вчера они слегка припозднились. Ром, бокс… Когда пришвартуемся, сможешь послать сообщение.

Понтичелли высморкался и уставился в носовой платок.

— И что я передам? Как мы плывем на развалюхе с вонючими югославами?

— Передашь, что все нормально. Наше второе подразделение тактично следует за нами на маленьком торговом судне. Как только станет возможно, наши люди проследуют дальше по суше, а потом на рыбачьей лодке. Удрать они не посмеют… И потом, за ними летит самолет штурмбанфюрера. Там же не новички какие-нибудь, а спецы из УСС, лейтенант Понтичелли. Или ты уже не доверяешь своей организации?

— И что с того? Я этих людей совсем не знаю. Может, среди них есть и немцы. Мне несколько лет назад доводилось сопровождать в Россию Гелена, нашего связного.

Филмор иронически фыркнул:

— Если в УСС все такие, как ты, Америка может спать спокойно. Или я ошибся?

— Нет, не ошибся, и не будь ты моим непосредственным начальником в этой операции, я бы…

Бросив многозначительный взгляд на Джорджа, Артур подошел к рыбаку:

— Клюет?

— Нет, сеньор.

— Филмор, ты мне не ответил. Сколько еще времени нам тут болтаться?

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы скоординировать действия. И перестань орать, черт побери! Рыбу распугаешь.


«Груз направляется из порта Суарес на север по реке Рио-Парагвай тчк О и X в полете тчк Наши агенты следуют за ними тчк»

На борту самолета над Мато-Троссо, Бразилия, август 1944

Мато-Гроссо — большой лес, огромная территория, покрытая густой растительностью.

При виде бескрайнего зеленого моря Отару побледнел и полез в карман. Дитрих видел, как Хиро открыл коробочку, вытряхнул пару пилюль на ладонь и сунул в рот. Он не стал ни о чем спрашивать и, когда японец немного успокоился, обратился к нему:

— Еще пару часов полета, и мы на месте. Как только река перестанет быть видна, я опущусь пониже.

Наконец среди высоких деревьев показалась небольшая просека стометровой взлетной полосы. Самолет мягко приземлился на красную, хорошо утрамбованную поверхность, разогретую лучами вечернего солнца. Хофштадтер сдвинул на шлем летные очки и улыбнулся.

21

Из дневников Генриха Хофштадтера

Том I, страница 92

Из записей жреца Гамира, содержащихся в третьем папирусе, нам стало ясно, что сосуды похитили люди, почитающие божество с бараньей головой.

Согласно египетской космогонии, водами и мирозданием владеет бог-творец. Символы Хнума — вечные нильские водопады и гончарный круг, на котором он из глины создал человека. Иными словами, Овен — доброе божество. Необходимость толкнула адептов взять под стражу силы зла, «дыхание Сета».

Насколько мы поняли, последователи Овна бежали на восток. В папирусах были описаны кое-какие их деяния, исходя из которых мы начертили карту. Чтобы найти то, что ищем, нам необходимо повторить их путь.

Один из моих сотрудников, которого я обозначу литерой «А», посоветовал обратиться к медиумам ордена «Золотая заря».[67] Может быть, с их помощью мне удастся восстановить картину тех событий.

Часть вторая

«Дыхание Сета»

(1)

1

Гераклеополис,[68] Египет,

2501 год до нашей эры,

девятый год царствования Хеопса

Над балконом развевались белые полотнища. На него с амфорой в руках торжественно вышел жрец, за которым шествовали еще несколько. Лица священнослужителей были прикрыты влажной тканью цвета кобальта. При его появлении среди адептов, собравшихся в зале, прошел шепот: церемония началась.

Спрятавшись за колонной, сцену из полумрака наблюдал какой-то юноша. Жрец сбросил сосуд в толпу, собравшуюся под балконом. Стоящие рядом с ним священнослужители повторили его движение. От глиняных осколков поднялась легкая пыль. Спустя мгновение старики и наиболее слабые из присутствующих стали содрогаться в конвульсиях. Потом задергались остальные. Спины выгнулись в судорогах, многие упали на пол. Затем все замерли с остекленевшими взглядами.

Наблюдатель понял, что пора уходить, и выскользнул из зала. Миновав портик, он поравнялся с девушкой, притаившейся за статуей у входа в храм. Когда юноша положил руку ей на плечо, та вздрогнула от неожиданного прикосновения.

Девушка прошептала: «Мецке?» — и обернулась.

Молодой кочевник молча взял ее за руку. Они незаметно вышли из храма и направились к подножию холма, где их ожидали люди верхом на ослах.

Мецке сел на одно из животных, девушка примостилась позади него и оглянулась: погони не было. Вскоре стены храма и окружавшая его растительность скрылись из виду.


Караван двинулся по еле заметной тропе. Гераклеополис остался далеко позади, и вокруг виднелись только камни и песок. Вдруг из-за барханов послышался лошадиный топот. Яростно крича, на путников напали всадники в черных плащах. Атака была стремительной и жестокой.

На следующее утро солнечные лучи осветили разгромленный караван. Мецке лежал без сознания, зарывшись лицом в песок. Вдруг по его сильному телу прошла дрожь, и он открыл глаза. Юноша попытался встать, но тут же упал. Сильно саднило в затылке и кружилась голова. Кочевник с трудом приподнялся на колени и огляделся. Повсюду лежали изувеченные трупы его спутников, туши ослов, мешки с рассыпанной провизией и кувшины с пролитой водой. Мецке потер шею, пытаясь унять боль, и вдруг услышал звук чьих-то шагов. Обернувшись, он увидел перед собой залитое слезами лицо девушки.

— Ты велел мне спрятаться, и я побежала вверх по бархану, но меня настигли двое. Тогда я закрыла глаза и стала молиться. А потом помню только удар по голове, вот тут, сзади. — Мира потрогала затылок. — Наверное, стукнули палкой. И сейчас еще очень больно.

Девушка повернулась и осмотрела побоище.

— Нас оставили в живых, — спросила она. — Почему?

— Наверное, подумали, что мы мертвые. А может, это ваш Хнум решил спасти дочь великого жреца и ее молодого помощника? — Голос кочевника зазвенел от гнева. — Разве помогать верующим и охранять их не входит в задачи бога?

Мира вытерла слезы и стала вместе с шасу[69] собирать мешки с провизией и оставшиеся целыми кувшины с водой.

— Отец предупредил меня, что Хнум еще только стучится в твою дверь, — горько улыбнулась девушка.

— Прости. Твой отец всегда держал слово и много сделал для моего народа. Я в долгу перед ним. Но бог с бараньей головой — только ваш. Убеждая склониться перед его алтарем, ты только зря теряешь время. Я сын песков. Они бросили меня в этот мир, и в них я уйду, когда придет время. А теперь надо покинуть это место, потому что скоро сбегутся хищники.

Вдруг неподалеку послышался какой-то шум.

Мецке сделал девушке знак затаиться и осторожно выглянул за бархан. Между трупами пробирался осел. Кочевник подошел, взял его за уздечку и потянул за собой. Он приподнял ухо животного, где стояло клеймо в виде черного полумесяца, и произнес:

— Это один из наших. — И добавил задумчиво: — Его тоже оставили в живых.

Мира взобралась на осла и, посмотрев на мертвых, поинтересовалась:

— Мы ничего не можем сделать для них?

— Они как я, — ответил шасу. — Пески вытолкнули их в этот мир, а теперь возьмут обратно.

2

Мемфис,[70] Египет, 2501 год до нашей эры,

девятый год царствования Хеопса

Стояла уже глубокая ночь, когда Мецке крался темными переулками Города Белой Стены.[71] Было слышно, как легкий восточный ветер колышет снасти лодок у причала. Юноша добрался до царского дворца и притаился за последним строением перед главными воротами. У входа кочевник заметил двоих, которых видел накануне у дома Хопера. Мецке следил за ними с того самого дня, как ему удалось пройти через пустыню и передать Миру отцу. Везир[72] нанял этих людей для каких-то неясных целей. Может, парочка участвовала в нападении возле Гераклеополиса, когда порубили его друзей-кочевников. Их решительные манеры и ловкие, точные движения выдавали военную выучку.

Люди Хопера постучали в ворота. Рядом с наемниками виднелись три тоненькие фигурки — скорее всего, дети. Створки приоткрылись, и все вошли внутрь. Мецке немного подождал и зашагал по направлению к порту.

Кочевник повернул к небольшому строению у самой пристани, где жил Два-Из-Трех. Это был невысокий рыбацкий дом с террасой вместо крыши. Когда юноша вошел, хозяин зажигал лампу над столом.

— Там были они, и жрец, любитель ножей, их поджидал, — произнес кочевник, откинув капюшон.

— Ты уверен, Мецке?

— Конечно, — ответил шасу. — С ними были ребятишки. Безгрешные дети. И что, мы ничего не можем сделать?

Два-Из-Трех покачал головой:

— Не можем.

Мецке резко повернулся к рыбаку и рассерженно сказал:

— Скажи лучше, что не хотите ничего делать. Вы наняли меня помогать вам. Но все имеет границы. Что, сосуды важнее, чем дети?

Человек песков побагровел, на шее вздулись вены. Для кочевника нет ничего ценнее детей. Ничто не могло убедить его, что существуют так называемые высокие цели, ради которых в жертву приносят невинных. Из темноты вышел старик с длинной, до самой груди, редкой бородой и с палкой в руках.

— Успокойся, Мецке. Сосуды, конечно, не стоят жизни ни одного ребенка. Но если амфоры выкрасть, то они смогут положить конец всем бесчинствам. Надо подождать. И довериться Хнуму.

— Ну да, вашему богу, который, непонятно почему, не захотел оставить в живых моих товарищей. Зато твою дочь спас.

— Если Хнум и тебя спас заодно с Мирой, значит, у него есть точный план. Он сам знает, как поступить с сосудами и с их недостойным хранителем.

Старый жрец присел к столу.

— Мецке, то, что случилось в пустыне, было тяжким испытанием. Я тебя понимаю. Зато теперь мы знаем, что Хопер и его люди далеко продвинулись в исследованиях «дыхания». Его действие они проверяют на верующих и на детях, которых ученый покупает у родителей, доведенных до отчаяния нищетой. Чтобы выжила семья, они продают этому безумцу ребенка. Если уж везир до такого дошел, то он со дня на день переправит амфоры в лабораторию Элегнема. У него сосуды будут недосягаемы для фараона и его соглядатаев. Самые грязные дела вершатся именно там. Настало время перекинуться парой слов с Акмином и разъяснить ему, что к чему…

Глаза кочевника расширились.

— Гамир, ты хочешь сказать, что ожидание кончилось? И мы сможем вырвать сосуды из рук безумца раз и навсегда?

— Попробуем.

Старик взглянул в окно: за бедными кварталами виднелся неприступный дворец фараона.


Наступил рассвет, и теплые лучи солнца начали падать на крышу царского дворца. Элегнем вошел в дверь на первом этаже и свернул в коридор. Когда он появился в зале, в руках у него были длинные ножи. Ученый потер их друг о друга и, прихрамывая, заковылял к центру лаборатории. Длинные курчавые волосы, смазанные жиром, спадали на шею и взлетали при каждом шаге, оставляя отблески на белой одежде.

Из боковой двери вышел ассистент, таща за собой дрожащего мальчика. Хирург подошел, приподнял ребенку подбородок и заявил:

— Кажется, здоров.

Помощник ухмыльнулся, обнажив обломки гнилых зубов под синеватыми губами. Ребенок покорно позволил уложить себя на операционный стол.

За дверями лаборатории широкими шагами ходил взад-вперед великий везир Хопер. Чуть поодаль у стены застыли два темнокожих стражника в черных плащах, с кривыми мечами на поясах. Дверь открылась, и на пороге появился Элегнем. На животе его белой туники красовалось красное пятно. В воздухе запахло свежей кровью.

— Великий Хопер, какая честь видеть тебя здесь.

Верховный жрец подошел к нему с презрительной миной:

— Ты, искатель юной плоти, неуравновешенный человек. Если б я в тебе не нуждался, давно привязал бы к этому столу и вспорол бы брюхо.

Элегнем опустил голову, сделав вид, что эти слова его не касаются.

— О жрец, я не раз объяснял тебе, что операции на детях для нас очень важны. Они помогают исследовать «дыхание Сета».

Хопер схватил его за горло:

— Не забывай, старик, что у меня есть право казнить и миловать, и распространяется оно на всех без исключения подданных обоих царств. Лучше тебе быть нужным всегда.

Везир ослабил хватку, и Элегнем упал на четвереньки. Тем временем дверь в лабораторию отворилась и оттуда, пошатываясь, вышел измученный мальчик. Его лоб от уха до уха пересекал длинный разрез, на краях которого запеклась кровь. Хопер поддержал его под руку:

— Пойдем, я провожу тебя в комнату для сна. Отдохнешь немного и завтра почувствуешь себя лучше.

Верховный жрец со стражниками удалился в другой конец коридора. Прислонившись к косяку двери, ему вслед смотрел помощник Элегнема.

— Завтра мальчишка уже ничего не будет чувствовать. — И он взвесил на ладони два маленьких кусочка хряща.


Когда Мецке подошел к дому Гамира, солнце едва взошло. У калитки его поджидал высокий, худой человек. Завидев шасу, мужчина быстро зашагал ему навстречу.

— Мецке, вождь кочевников, я Акмин, верный слуга белого жреца.

Юноша не ответил на приветствие и прошел мимо мужчины.

— Ничей я не вождь. Мое предложение просто поддерживают остальные, если со мной согласны.

— Да, но так случается не всегда. — Натянутая улыбка не сходила с лица Акмина.

Мецке остановился, посмотрел тому в глаза и спросил:

— А ты откуда знаешь? — Слуга засопел, но взгляда не отвел. — Тебе рассказал Гамир?

— Я ни в чем не хотел тебя упрекнуть. Ты вернул ему дочь, и этого достаточно.

— Достаточно для чего? — нахмурился шасу.

— Чтобы завоевать доверие. Гамир вызвал тебя сегодня, так как думает, что раз ты спас Миру, то и сосуды сможешь забрать. По его мнению, ты избранный.

— Знаю, знаю. Жрец считает, что я выжил по воле Хнума. Слушай, хоть у меня и нет бараньей головы и мне не посвящен ни один храм, я открою тебе большой секрет. Можешь не падать ниц и не приносить жертвы. Я и дочь Гамира остались в живых только потому, что этого хотел кто-то из нападавших. Воины изрубили всех длинными и острыми мечами, а нас просто ударили по голове. Понимаешь? Кто-то хотел, чтобы мы уцелели.

Акмин покачал головой:

— Я ожидал чего-то подобного. Неверный не может стать избранным.

— Не тревожься, я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Мне просто нужно остановить великого везира с его старым мясником. У меня только один вопрос: скажи, каким образом вы собираетесь проникнуть в лабораторию, которую день и ночь охраняет вооруженная стража?

— Успокойся. Не мы проникнем в их логово, а сосуды вывезут оттуда.


Гамир обитал в недорогом и нехитром по планировке доме: три смежные комнаты и дворик с амбаром и маленьким алтарем. Скромное жилище простого, преданного своей вере человека. Единственной роскошью была арфа, на которой старик по вечерам любил играть вместе с дочерью. Мецке не раз видел, как она танцует и поет. Благодаря такому таланту ее взяли служанкой в гинекей[73] дворца фараона. Тогда жрец предпочитал обеспечить жизнь Мире. Однако события последних дней — ужасная церемония Хопера, бегство, воины в черном — все изменили.

Кочевник был уверен, что жрец Черной Земли думает о том, что произошло в пустыне, так же, как он. Однако долг Гамира — иметь толкование любому событию. И лучше, если будет считаться, что объяснение получено от Овна. «Их спас бог, ибо одна — дочь жреца, а другой — избранный». Вот что услышали от него у алтаря раньше, чем прозвучал гимн Эсны,[74] молитва Хнуму, которую тот каждое утро произносил перед верующими. Никто не усомнился в этих словах. Но с Мецке старику придется говорить искренне. Войдя, кочевник направился прямо к Гамиру, ожидавшему его посередине комнаты.

— Твой человек обрисовал план. Это безумие, — разгневанно заявил шасу, ничуть не робея перед высоким статусом старика. — Захватить судно, похитить хирурга… Нам это не удастся.

— Успокойся, Мецке.

Голос жреца привел юношу в себя.

— Я не прошу от тебя ничего невозможного. Ты уже и так потерял много людей, спасая мою дочь от церемонии. Похитить сосуды означает восстановить закон и порядок на нашей земле. Хопер думает, что ему удастся расшатать трон фараона, может быть, даже сесть на его место.

— Тогда почему вы не обратитесь к Солнцеликому и все ему не объясните?

— Потому что великий Хеопс прислушивается к мнению везира. И потом, нашими землями правит Хопер. У него есть право казнить всех, включая меня. Если же мы отнимем главное оружие, то верховный жрец не сможет захватить власть.

— Ты говоришь не как священнослужитель. Ты ни разу не упомянул своего божественного Овна.

— Говорить о нем с тобой — только время терять. Но это не означает, что Хнум сейчас не смотрит и не хранит нас. Овен с нами все время, он указывает путь. Если не желаешь преклониться перед ним, поверь мне. Мы сумеем отобрать сосуды, и заберешь их ты.

Шасу нахмурился, и Гамир вздохнул:

— Мне известно, что ты все это делаешь не из корысти. Но я готов утроить обещанную сумму.

— Жрец, ты меня обижаешь. Я бы еще и детей постарался спасти. Среди них есть не только нубийцы,[75] но и дети песков. Все, что получу сверх договора, раздам их семьям.

Старик молча вгляделся в каждую черточку лица юноши и кивнул:

— Твои слова звучат как у истинного верующего. Ты не так уж и отличаешься от нас.

Акмин, сидевший в глубине комнаты, вскочил на ноги, не веря своим ушам. Слуга искоса взглянул на шасу и повернулся к Гамиру:

— Господин, у этого человека нет веры. Мы не можем на него положиться.

Гамир поднял посох, и Акмин замолчал.

— Он верит мне, а я преданный слуга Хнума. И этого достаточно.

Увидев, как обмер подручный жреца, кочевник еле удержался, чтобы не расхохотаться.

— Но, мой господин, он… — попытался снова возразить Акмин.

— Хватит! — Старик стукнул по ноге слугу посохом. — Я надеюсь на вас, и вы будете действовать вместе. Мы не должны быть похожими на нашего противника. Он плетет интриги, чтобы добиться власти, и не доверяет никому, даже самому себе.

Гамир всегда говорил, что главный враг неверующих — темнота. Сумрак всегда предвещает нечто дурное, а ночная тьма захватывает дух.


Фараон после захода солнца чувствовал себя неуверенно и старался лечь спать как можно раньше. В ту ночь Хеопс, корчась на постели, проснулся от собственного крика. Приставленные к владыке служанки проворно зажгли свет в царских покоях.

Хеопс трясся под льняными покрывалами и растерянно озирался кругом. Он никак не мог сосредоточить взгляд хоть на чем-нибудь. Постель, настенные украшения, шитые золотом ковры — все плыло в колеблющемся свете масляных ламп.

— Гор[76] поведал своему сыну истинные размеры Жилища Сна,[77] — произнес наконец фараон. — Оно гораздо больше, чем мне казалось раньше. До сих пор я все видел не так. Позовите везира, у нас много дел. — Пот градом стекал со лба и впалых щек. — Шевелитесь быстрее, пока видение не исчезло.

Стояла свежая, ясная ночь. Лунный свет разливался повсюду, достигая даже самых дальних царских покоев. Среди колонн звучал бесстрастный голос:

— Я нанес все точки на папирус. Великий алмаз — Жилище Сна фараона засияет здесь. Другие два диаманта Амона — Жилища Сна сыновей царя будут расположены тут. Вместе все три точки составят треугольник. Для ускорения работ я предлагаю расположить новые печи и мастерские за Вороньей Стеной. Уже рассчитано, сколько надо рабочих, и мне осталось лишь отдать писцам распоряжение об их вербовке.

Фараон слушал архитектора, облокотившись на большую деревянную воронку, широким концом обращенную к отверстию в центре потолка. Чуть подавшись вперед, Хеопс устало заговорил:

— Строительство Жилища Сна надо возобновить. Архитектор свободен. — Фараон раздраженно махнул рукой. — А ты, Хопер, со своими люди останься.

Когда зодчий и его советники вышли, фараон уселся рядом с верховным жрецом и приказал страже закрыть двери изнутри.

— Итак, мой везир, как продвигаются эксперименты? Новые рабочие действительно так сильны и неутомимы?

— Мы продвинулись вперед, царь Египта, и опробовали силу, заключенную в сосудах.

Свита Хопера, стоявшая на коленях у него за спиной, дружно закивала головами.

— Сосудов всего три. Приготовить состав, не исчерпав запасов сырья, невозможно, поэтому надо найти способ их приумножить. Мы пытаемся получить вещество, смешивая различные компоненты. Еще немного — и у нас получится.

Хеопс осмотрел каждого из присутствующих, ища подтверждения словам везира, потом перевел глаза на Хопера и гневно заявил:

— Я услышал голос великого Гора, который поведал, что, пытаясь изготовить состав, вы экспериментируете на детях.

Застигнутый врасплох великий везир замер и тут же упал в ноги фараону, понимая, что только так смягчит его гнев.

— Мой повелитель, Гор, с высоты своего величия, разумеется, сообщил тебе о том, что дети тяжело больны и обречены на смерть.

Хеопс нацелил в жреца хекет:

— То, о чем я беседую с богами, не касается ни тебя, ни остальных.

— Я только хотел сказать…

Фараон прижал крюкообразный скипетр к губам везира.

— Я знаю, что ты хотел сказать. Отныне исследования на детях проводить как можно реже. Это все.

Хеопс резко поднялся, знаком приказал открыть дверь и удалился. Стража последовала за ним. Верховный жрец и его слуги остались одни в огромном зале.

— Великий везир, а ты уверен в том, что делаешь? — негромко спросил Элегнем, словно боялся, будто царь его услышит.

— Запомни, старый безумец, что если ты сможешь получать вещество, то мне должно быть известно первому. И заруби себе на носу: как только я заполучу «дыхание Сета», никто не сможет меня остановить. Даже великий Хеопс. — Хопер сопроводил имя фараона глумливым жестом.

— О жрец, я только хотел сказать, что наш повелитель не покидает дворца, это верно. Однако у него повсюду есть глаза и уши, ведь информаторам хорошо платят.

— Если ты говоришь о Берене Черном или Куфте Стеклодуве, то тут мы можем быть спокойны.

Врач поднял брови, залился смехом и закашлялся.

— Мой везир, твои возможности воистину безграничны. Однако кто проболтался великому Хеопсу о наших исследованиях?

— Ты хотел сказать: о твоих исследованиях! Запомни, старый безумец, что ответственность за судьбу этих детей лежит на тебе.

Хопер нервничал: фараон обращался с ним непочтительно.

— Я прекрасно знаю: когда Хеопс говорит о беседах с Гором, то это означает, что он беседовал с кем-то из осведомителей. А кто, кроме нас, знает об экспериментах?

Врач провел рукой по смазанным жиром волосам и потеребил локон за ухом, обдумывая слова везира.

— Значит, у нубийцев длинные языки…

Хопер потрогал рукой тощую бородку и произнес:

— Они превосходно защищали секретность экспериментов и убивали всех, кого следовало. Мне было бы очень выгодно, чтобы предателем оказался ты. Тебя, жалкого мясника, я охотно убрал бы.

Везир вытащил из-за пояса кинжал и резанул им по воздуху перед носом врача. Тот неуклюже отпрыгнул назад и стал озираться в поисках пути к отступлению. Хопер пристально посмотрел ему в глаза, опустил оружие и презрительно фыркнул. Хирург отшатнулся к стене.

— Что с тобой, Элегнем? — усмехнулся верховный жрец. — Думаешь, на меня уже нельзя положиться? Разве тебе неизвестно, что главное в нашем молодом и богатом царстве — это доверие?


Мецке и Акмин добрались до стройки к рассвету. Молодой каменщик вместе с рабочими, созванными Хеопсом со всего царства, уже давно трудился над возведением гробницы.

— Это тот самый начальник стражи, которого ты собираешься еще раз обыграть? — Шасу указал на толстого, неуклюжего военного, ростом намного ниже подчиненных.

— Тот самый, — ответил Акмин, потирая рукой висящий на шее медальон в форме бараньей головы. — И священный дар жреца поможет мне победить. Гляди!

Он снял украшение и вытащил из мешочка палочки с металлическими концами. Когда слуга Гамира поднес к ним медальон, то те все как одна задвигались и повернулись в его сторону.

— Хочешь сказать, что это еще одно проявление силы твоего бога? — Человек песков грустно покачал головой.

— Как знать, как знать. По крайней мере, благодаря этой штуке толстяк немало мне задолжал. А сегодня я нанесу решающий удар.

Акмин попрощался с кочевником и смешался с толпой рабочих, идущих на стройку. Спустя некоторое время он сидел, нога на ногу, на скамье и благодушно разглядывал сидящего напротив толстяка.

— Ход за белыми, — произнес слуга Гамира.

Прямоугольный столик из темного дерева, стоящий между игроками, был разделен на три линии по десять клеток каждая, в которых расположились шашки разнообразной формы. За спинами игроков полукругом стояли зрители. Акмин подначил противника:

— Что, плохо дело, Бубастис?

Тот нервно глядел на горку палочек на краю столика. Партнер сделал удачный ход. В который уже раз десять очков! Стражник двинул свою шашку в одну клетку, потом в другую, не решаясь выбрать ход. Слуга Гамира пару раз провел рукой около медальона, потом над фишкой толстяка и двинул свой кружок в сторону черных.

— Вот так. Теперь тебе ничего не остается, кроме как двинуться на «пристань».[78] Я опять выиграл.

Болельщики — рабочие и стражники — расхохотались. Бубастис, метнув в них гневный взгляд, попытался встать и столкнул столик своим огромным животом. Шашки и палочки полетели во все стороны. Толстяк как ни в чем не бывало обернулся к зрителям и бросил:

— Перерыв окончен, всем вернуться к работе.

Спокойно собрав шашки с земли, Акмин подошел к противнику:

— Бубастис, может, наконец заплатишь? Ты проиграл пятый раз подряд, и за тобой солидный должок.

— Ладно, ладно. Ты требуешь от меня странную вещь, но я попробую. Давай договоримся, что спишешь с меня долг.

— Об этом можно потолковать. — Акмин склонил голову набок и сощурился. — Но сначала я хочу получить то, что мне причитается. Остальное обсудим потом.

Бубастис помотал головой:

— Получишь сегодня же. Не могу только понять, зачем я день за днем ввязывался в эту дурацкую игру.


В ту же ночь Акмин с набитым мешком за плечами явился к Двум-Из-Трех. Шасу и два его соплеменника — Эклисси и Тутуола — поджидали слугу Гамира в доме.

— Вот! — Парень вытряхнул содержимое на стол.

Мецке подошел поближе и поднял двумя пальцами завитой парик.

— Гляди-ка, чем расплачиваются военные. Если царские знаки различия на одежде подлинные, то ни одна душа на всем протяжении Нила ничего не заметит. А почему ты решил, что толстяк сполна заплатил долг? Только не заводи опять песню про Хнума, который все замечает и все предвидит.

— Ты плохо кончишь, Мецке! Духовная нищета рано или поздно станет для тебя роковой, — злобно огрызнулся Акмин.

Кочевник не стал ввязываться в перепалку и начал раздеваться.

— Рано или поздно… — пробормотал он. — А сейчас надо примерить туники, и быстрее. Один из соглядатаев Гамира видел у причала готовое к отплытию судно с символами фараона. Скоро мы узнаем, не Элегнем ли снарядил корабль.

Все пятеро принялись рыться в куче вещей и вскоре оделись в форму царских стражников.

Высокий, как башня, и сильный, как бык, Эклисси старался растянуть льняную тунику, трещавшую по швам. В этой одежде ему было тесно, как в рыбачьей сети после хорошего улова. Отец не случайно дал ему такое имя.[79] Кочевник любил всем рассказывать, как мать трудилась два дня, рожая его. Ее подруга за такое же время произвела на свет троих близнецов. Великан озадаченно смотрел на рукава, едва доходящие до локтей.

— Надо обратиться к портному Марабосу, чтобы он из двух туник сшил для тебя одну, — заметил Мецке.

— Хватит зубоскалить! — призвал их к порядку Два-Из-Трех. — Помогите мне лучше вытащить «Сладкую пену Нила».

В сарае хранилась большая лодка. Хозяин дома вместе с Эклисси отодвинул два толстых бревна, закрывавших доступ к реке, и судно спустили на воду. Вскоре «Сладкая пена Нила» с пятью членами экипажа оказалась в акватории порта. Два-Из-Трех сидел у руля, остальные — на веслах.

Когда они подплыли к последнему причалу, отделявшему канал от реки, Мецке скомандовал грести медленнее. Увидев сидящего на причальном камне темнокожего человека, шасу встал с лавки. Мужчина встретился глазами с кочевником и слегка кивнул. Сын песков улыбнулся в ответ. Корабль Элегнема готовится к отплытию, и нужно было поторопиться.

— Как, говоришь, называется лодка? «Сладкая льняная пена»? — Акмин говорил с трудом, стараясь попасть в такт с мощными гребками остальных.

— «Сладкая пена Нила», Нила, а не льна,[80] — ответил рыбак.

— Великая Изида![81] Может, это какое-то незнакомое божество? Как это я о нем раньше не знал? Меня постигнет кара…

— Уймись, Акмин! Это всего лишь имя, которым мы, рыбаки, часто называем великую реку.

— Не сердись! — Слуга Гамира бросил весло и поднял руки в знак примирения. — Просто мне немного не по себе. Сыны песков привыкли сражаться. А я кто? Всего лишь простой последователь Хнума. Я и кинжалом-то пользоваться не умею, разве что разрезать рыбу во время церемоний.

Два-Из-Трех дружески хлопнул приятеля по спине:

— Скорее всего, шасу справятся сами и нам не придется браться за оружие. Твоя задача — уговорить Бубастиса помочь. Если трусливый толстяк согласится, то у нас все пройдет гладко, как скользит по воде «Сладкая пена Нила». Погляди, какое чудо я построил. Не то что дурацкий корабль мясника Элегнема. — Рыбак вскочил, прошел до носа судна и стал вглядываться в даль. — Старый безумец, мы сейчас придем!

Заговорщики плыли всю ночь, поднимаясь вверх по реке. Достигнув зарослей тростника, они свернули в небольшую заводь. Лодка замедлила ход и остановилась посреди высокого папируса. Два-Из-Трех поискал, за что бы привязать чалку. На берегу среди кустарника рыбак обнаружил низкое, но крепкое дерево и бросил конец с узлом. Веревка описала дугу и зацепилась за самую большую ветку.

Ждать долго не пришлось: вскоре появился корабль с Элегнемом на борту. Мецке сидел на носу, подперев голову руками. Заметив проплывающее на юг судно, он прошипел:

— Подходят, подходят!

Экипаж кинулся к веслам, Два-Из-Трех сдернул веревку. И «Сладкая пена Нила» ринулась в погоню. Стоявший на корме охранник Элегнема удивился, когда заметил, что за ними по пятам следует лодка со стражниками на борту. Однако разобраться, в чем дело, он не успел: в грудь вонзился кинжал.

— Отличный удар, Тутуола. — Мецке сидел на носу. — Будьте наготове, а толстяка оставьте мне.

Молодой кочевник бесшумно, как кошка, прыгнул на палубу корабля. Остальные, зажав кинжалы в зубах, последовали его примеру. Эклисси ловко скрутил шею часовому перед шатром Элегнема, и безжизненное тело тихо оттащили в глубь корабля. На место убитого стражника встал Акмин. Люди в намете ничего не услышали. Еще двое охранников сидели на носу корабля и тихо болтали. К ним попробовали подкрасться Мецке с другим шасу, но юноша опрокинул ведро, и стражники разом обернулись. Тутуола тут же схватил одного из них за шею и быстро перерезал горло. Юноша тем временем вонзил клинок в сонную артерию второго часового, который, падая, громко захрипел. Подоспевший товарищ вытащил кинжал из горла умирающего.

Из шатра вышел Бубастис с мечом в руке, встревоженный шумом. Едва узнав Акмина в парике стражника, он сразу понял, что его провели. Партии в сенет, проигранная одежда, вопросы о службе. Теперь все встало на свои места. Лицо толстяка покрылось потом, меч выпал из рук.

— Вот и молодец! — бросил ему Мецке. — И ни слова!

— Будь спокоен, — отозвался Акмин. — Мужество не относится к числу его добродетелей. С этой обезьяной у нас хлопот не будет. Верно?

Начальник охраны не ответил, только слегка склонил голову. Пот с него лился уже струями. Элегнем внутри шатра, по обыкновению, углубился в папирусы, и до внешнего мира ему дела не было. Но шум все-таки привлек его внимание, да и Бубастис почему-то не возвращался, поэтому он оторвал глаза от рукописей. И в этот момент появился толстяк. Сзади него стоял Мецке.

— Ничего страшного, мой господин… — пояснил охранник. — Рыбаки попросили о помощи. Я ответил, что у служителя фараона есть более важные заботы.

Элегнем снова опустил глаза на папирус, не придав никакого значения его словам.

— Отплываем немедленно! — объявил Бубастис перед тем, как покинуть намет.

За ним, словно тень, двигался сын песков.

Часть третья

Как капли, что смачивают пустыню

1

Мато-Гроссо, Бразилия,

май 1948

Покой глубокой ночи нарушил гул самолета, но вскоре рокот мотора стих, и вновь наступила тишина. Слегка покачиваясь на парашютах, словно гигантские летучие мыши, вниз медленно скользили десантники. Один за другим они начали приземляться на залитую лунным светом взлетную полосу.

По сигналу рейнджеры рассеялись между деревьев и зашагали к лаборатории. Парашютистам предстояло пересечь сотню метров густо переплетенных между собой растений. Луну заволокло облаком. Подождав, когда она снова начнет светить, десантники вышли из леса и двинулись по высокой траве, прорубая дорогу мачете. Стратеги УСС полагали, что охрана бараков незначительная, а лаборатории и жилых корпусов персонала — более тщательная. Однако ни побегов, ни нападений со стороны никто не ожидал.

Часовой, ходивший по крыше первого здания взад-вперед, услышал подозрительные шорохи. Охранник не успел даже поднести руку к ружью за плечом, как звякнула тетива и стрела пробила сердце.

«Гости» проникли в технический корпус. Ни одна половица не скрипнула под их ногами. В соседнем здании чутко спавший Герман приоткрыл глаза и понял: что-то не так. Шагов часового на крыше слышно не было. Он прислушался: со стороны леса раздался шум, стих, потом опять возобновился.

Здоровяк вгляделся в темноту за окном. В высокой траве наблюдалось странное шевеление. Надев ботинки, Герман подошел к оружейной пирамиде, сунул в кобуру люгер, закинул за плечо винтовку и взял запас патронов. Когда немец открыл дверь в общую спальню, все уже проснулись. Великан быстро отдал распоряжения и побежал к комнате Хофштадтера. Парашютисты рассредоточились вокруг базы. В ночи свистели стрелы. Два десантника размотали возле бараков длинный кабель. На миг они задержались у стволов, выполнявших роль несущей конструкции, и снова скрылись в лесу.

Герман без церемоний вошел в спальню и разбудил Дитриха. Подавив зевок, Хофштадтер сел на постели и провел рукой по сонным глазам и редеющим волосам.

— У нас нет времени, майн герр, одевайтесь.

Здоровяк протянул ему куртку и брюки, лежавшие на стуле у изголовья. Штурмбанфюрер быстро оделся и взял пистолет с ночного столика.

— Что случилось, Герман?

— На нас напали, — пробасил великан.

Дитрих затянул ремень и посмотрел на соотечественника. Вопросов Хофштадтер больше не задавал, и вскоре оба выскочили из комнаты.

Рейнджеры проникли на территорию базы бесшумно и были очень удивлены, когда в них ударил луч прожектора и посыпался град пуль. Одни нападавшие побежали по двору к жилым корпусам, другие двинулись к зданию главной лаборатории.

В лесу десантник прикрепил размотанный кабель к металлической коробке прерывателя высокого напряжения. С ревом голодного хищника к небу стремительно взмыл столб огня. Разбуженные грохотом обитатели леса отчаянно разлетались, разбегались и расползались кто куда. Перестрелка в жилой зоне прекратилась — все обернулись в сторону взрыва. Хофштадтер и охранники забаррикадировались на верхней площадке лестницы и снова открыли огонь по противнику.

— Черт побери! — закричал отчаянно отстреливающийся Герман. — Их слишком много. Надо сматываться.

Снаружи оставшиеся в живых люди штурмбанфюрера отступали, прячась за нагромождением ящиков. Пуля попала в прожектор, раздался хлопок, и свет погас. Теперь в темноте сверкали яркие вспышки выстрелов.

Над грудой развалин поднимался огонь, и оттуда стал доноситься сладковатый запах горелого мяса. Как из-под земли, появился новый отряд рейнджеров и устремился к жилым корпусам. Вдруг стало еще темнее, и ливень полил как из ведра.

Герман открыл шквальный огонь. Его заволокло дымом, и он завопил во все горло, когда понял, что магазин пуст. Пока немец перезаряжал оружие, на него градом сыпались пули.

Те немногие, что остались в живых, отстреливались до последнего патрона, стараясь сдержать натиск нападавших. Вытянув руку, Дитрих отбросил люгер. В ушах звучали слова Германа: «Их слишком много…» Скоро все было кончено. Рейнджеры ходили между распростертых тел и стреляли в висок каждому, в ком еще теплилась жизнь. Штурмбанфюрер мрачно смотрел на красную жидкость, заливавшую ботинки. В здании запах порохового дыма раздирал легкие. А снаружи бушевала вода, словно хотела смыть напрочь весь лес.

Дитрих поднял лицо, рассматривая окруживших его людей в черном. Хофштадтер сунул руку в карман куртки, и рейнджеры схватились за оружие. Но тот лишь вытащил сигару. Один из десантников выдвинулся вперед, растолкав остальных.

— Мне бы следовало без лишних слов прикончить тебя, мистер Эйч, но хочу, чтобы ты знал предателя. — Молния осветила заросшее щетиной лицо Понтичелли.

В этот момент вошли трое насквозь промокших и грязных людей, один из которых держал шкатулку.

— Ладно, образцы наши, — ухмыляясь, сказал Джордж. — Мы годами следили за вами, пока не вычислили это место. Один из лабораторных техников информировал нас всякий раз, когда привозили очередных подопытных из Корумба. Теперь он такой же труп, как и все остальные. Нам известно, что в шкатулке Аль-Харифа нет, но есть очень ему близкое вещество. На всякий случай мы отправили людей из УСС и в Новую Германию, чтобы они добыли записи твоего отца. Я только сделал свою работу, штурмбанфюрер. И не будем поминать прошлое? Нет, все же не выйдет, нацист гребаный…

Понтичелли поднес пистолет ко лбу Дитриха, держа палец на курке, и добавил:

— Ах да! Привет от Артура.

На губах Хофштадтера застыла легкая улыбка. Он не мог показать, что боится умереть. В сущности, жизнь не что иное, как все подчинившая себе воля. А остальное не имеет значения.

Не важны любовь креолки, нежность матери, безумные мечты отца, дружба Отару. Ничего не значит ужас людей, корчившихся от действия ядов после неудачного эксперимента. Амбиции, ненависть, меланхолия, прощение, месть — это все мелочи. Штурмбанфюрер вдруг почувствовал, что карман куртки оттягивает книжица в темно-красном переплете.

Мы ждали, пока она умрет,

И время так сжалось,

Что наши души и слова не успели вымолвить,

Как новость уже пришла.

Она вспомнила и забыла,

А потом легко и безропотно,

Как тростник над водой,

Встрепенулась и умерла.[82]

Дитрих вдохнул свежесть дождя, лившегося в пробоины на крыше. Он не закрыл глаз, не отвел взгляда и ничего не сказал.

2

Новая Германия, Паргвай,

май 1948

Часы пробили три. Отару сидел в кабинете у камина и перечитывал записи. Положив документацию на столик, японец стал наблюдать, как языки пламени поглощают поленья. Сняв очки, Хиро потер переносицу. В технической команде, собранной штурмбанфюрером, обнаружились недюжинные таланты. За последние годы они проделали громадную работу. С тех пор как Отару поселился в Мато-Гроссо, ученый каждые пять-шесть недель возвращался на несколько дней в Новую Германию. Время от времени японец нуждался в передышке, и тогда Дитрих, или Герман, или Налетилич на самолете везли Отару в Парагвай, чтобы тот мог привести в порядок чувства и мысли.

Глядя на небо сквозь переплетение ветвей и листьев, Хиро ощущал себя словно в клетке. По ночам он почти не смыкал глаз. Его одинаково угнетали и тишина, и шум леса, и скрывающиеся в темноте причудливые деревья. Жизнь проходила в постоянном страхе катастрофы, и когда удавалось заснуть, японцу снились лианы, которые душили и погребали под собой. Некоторое облегчение приносили компрессы спартеина.[83] Исследования отвлекали от зеленого монстра за окном, но чудище все равно вламывалось в мысли, как струя воды пробивает плотину.

Отару взял из стопки листок с последними записями. Осталось всего несколько шагов. За четыре года проб и ошибок ученый уже приблизился к цели. Хиро начал вспоминать расчет вероятностей. Вот эта комбинация молекул должна быть верной, из нее может получиться Аль-Хариф. Надев очки, японец еще раз просмотрел формулы.

Без стука вошла Фелипа, и Отару взглянул на нее, стараясь скрыть удивление. На миг их глаза встретились. Японец положил на место листок и снял очки, ожидая, что будет дальше. Девушка с трудом выговорила по-немецки:

— Отсюда надо уходить.

Покосившись на окно, креолка приложила палец к губам. Хиро встал и хотел было выглянуть наружу, но она жестом удержала его. Тогда Отару поднялся на цыпочки и издали посмотрел сквозь стекло. Через двор от корпуса прислуги пробежали какие-то люди. Голос девушки понизился до шепота:

— Следуйте за мной.

Фелипа уже собиралась выйти, но ученый загородил ей дорогу:

— Подожди минуту. Они явились сюда за этим. — Японец указал на записи.

Когда огонь охватил листки, их края загнулись кверху. В кабинете стало светлее.

— Прежде чем уйти, нам надо кое-что взять. — Подумав о подземном коридоре, Отару ощутил, как сдавило в груди.

Хиро заметил, как напряглось лицо ожидавшей его девушки. Фелипа отрицательно покачала головой:

— Нет времени. Налетилич предупредил об опасности и велел уходить скорее. Я не знаю, где он сейчас.

Отару застегнул пиджак:

— Слушай, даже если босниец будет нас прикрывать, то все равно долго не продержится. Единственная наша возможность — выйти потайным ходом, пока эти люди обыскивают дом. А ты должна сделать кое-что для меня. Пошли скорее.

Несколько перебежек, и наконец за коридором с чучелами кайманов показалась лестница в подземелье. Фелипа, не раздумывая, начала спускаться, Отару за ней, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Запах плесени сразу забил дыхание. Обернувшись, девушка увидела, что японец застыл на месте шагах в десяти от нее. Креолка быстро вернулась к Отару, взяла за руку и потащила в туннель.


Дверь распахнулась, и на кухню вошли двое военных из УСС. Первого сразу же выпихнул из помещения мощный удар ногой в грудь. Второго Налетилич кинул на стол и молниеносно перерезал горло кухонным ножом. Рейнджер тут же вломился назад в помещение, стреляя наугад в темноту, и босниец с залитым кровью лицом оказался с ним рядом.

По колебанию стен Фелипа поняла, что где-то стреляют.

— Держитесь за меня и не бойтесь.

Отару с досадой оттолкнул протянутую руку и прерывисто вздохнул:

— Быстро иди вперед, подымись по винтовой лестнице. В сейфе у стены найдешь дневники, записную книжку и деньги. На столе лежит чемоданчик, сложи все туда. Скорее! Шифр одиннадцать-ноль-ноль-восемнадцать-восемь!

Креолка хотела что-то ответить, но передумала и быстро побежала к другому концу туннеля. У Хиро кружилась голова, и он вытащил из кармана коробочку с пилюлями. Рука задрожала, и таблетки рассыпались. Отару наклонился и попытался на ощупь поднять хоть несколько. Японец проглотил все, что удалось найти, и шагнул вперед. Хиро показалось, что потолок падает ему на голову. Ученый инстинктивно пригнулся и пошел, ставя ступни плотно одну к другой. Держась рукой за стену, Отару добрался до того места, где, на его памяти, должен быть выход около дуба. В голове возник образ дерева в струях свежего ветерка, и это взбодрило японца. В другом конце тоннеля что-то звякнуло.

— Отару, поторопитесь. Я все взяла, — услышал он голос запыхавшейся Фелипы.

Тем временем Налетилич, обезоружив трупы нападавших, направился вдоль стены к входу в виллу. Он облизал пересохшие губы и помолился милосердному Аллаху, чтобы тот принял души убитых. А в дом уже входили рейнджеры, рассредоточившись от распахнутой двери по всем направлениям. Томимые жаждой смерти, десантники взбежали по лестнице и начали осматривать каждое помещение. У входа они оставили караульного. К нему метнулся босниец, почти незаметный в темноте. Лезвие проникло в низ живота, и оттуда вместе с кишками вывалились экскременты.


Фелипа нажала на ручку, но плотно закрытый люк не поддавался. На помощь обессиленного Хиро можно было не рассчитывать.

— Мы в ловушке. — Японец повалился на землю. — Нам не выбраться отсюда, а налетчики быстро найдут туннель. С минуты на минуту они будут здесь.

Креолка, стиснув зубы, надавила за рычаг обеими руками, налегая всем весом. На ладонях у нее обозначились глубокие борозды. Хиро судорожно ловил ртом воздух, схватив руками залитую потом шею, и что-то смущенно бормотал. Фелипа расплывалась у него в глазах. Из сумки, висевшей у девушки через плечо, что-то выпало и, словно осенний лист, плавно приземлилось возле ноги японца. Отару протянул руку и поднял карту четвертого аркана, «Императора».

Хиро постарался рассмотреть изображение, но тут струя свежего воздуха обдула шею. Он сунул картонку в карман. Фелипа наклонилась над японцем и попыталась приподнять, заведя руку под спину.

— Вставайте, нам надо спешить.

Снаружи Отару с трудом восстановил дыхание. При виде дуба, протянувшего в ночь ветви, японцу и вовсе полегчало.

— Не высовывайтесь! — сдавленно шепнула девушка. — Они могут нас заметить из дома.

Креолка прикрыла дверцу люка, разровняв вздыбившийся дерн. Японец сидел на земле, подняв лицо к звездам. Фелипа примостилась рядом. Хиро всмотрелся в ее лицо и перевел взгляд на окровавленные ладони, содранные о рычаг. Отару вынул из кармана пиджака платок и протянул его девушке.

— У нас нет времени, — решительно зазвенел голос креолки. — Надо добраться до автофургона садовника и бежать. — Она посмотрела на руки. — Теперь у меня на две линии судьбы больше.


Огонь камина в кабинете Хофштадтера еле теплился под слоем золы. В полумраке на книги и рисунки глядели персонажи картины Тинторетто. По комнате начали рыскать двое, подсвечивая себе электрическими фонариками. Искали повсюду: взломали секретер, вытряхнули ящики. Один из вошедших высыпал на ковер целый ворох бумажных листков, другой шарил вокруг лучом, высвечивая пейзажи, фигуры, лица в рамах на стенах. Вдруг мелькнула какая-то тень и исчезла около двери, как видение. Уловив непонятное движение, первый рейнджер, с пистолетом в руке, двумя прыжками выскочил в коридор. Мужчина резко обернулся, но было уже поздно. Второй агент УСС, сняв с предохранителя автомат, увидел, как кто-то вонзил клинок в ухо напарника. Стараясь угадать позицию противника, тот дал автоматную очередь по стене. Картина сорвалась и с грохотом полетела вниз. Налетилич появился совсем не там, где ожидал рейнджер, и изрешетил его из двух револьверов. За спиной человек штурмбанфюрера услышал шаги: кто-то спешил на место пальбы. Босниец быстро перезарядил оружие.

Стрельбу услышали и Хиро с Фелипой, которые, пригибаясь, спешили к фургону. Креолка открыла дверцу и пошарила рукой под рулем:

— Твою мать! Ключей нет! — Поразмыслив, она сказала: — Пойду в дом прислуги за ними. А вы оставайтесь здесь.

Отдав Хиро чемоданчик, девушка быстро добежала до здания служебного корпуса. Японец залез в кабину и затаился на сиденье.

Обнаружив в полутьме труп садовника, Фелипа еле сдержала возглас. Она крадучись направилась к тумбочке у кровати. Но в ящике ничего не оказалось, кроме очков и карандаша. Девушка огляделась вокруг. У входа валялось пустое кольцо с крючками для ключей. Заглянув в комнату поварихи, креолка вскрикнула и закрыла рот руками. Постаравшись взять себя в руки, Фелипа пробежала взглядом по комнате. «Где же они могут быть?» Наконец ее осенило: карманы брюк садовника! Нащупав металл сквозь ткань, обтягивающую ноги мертвеца, девушка немного успокоилась.

За спиной раздался негромкий шорох, девушка вздрогнула и медленно оглянулась. Овилло!

С котом в руках Фелипа изо всех сил побежала к машине. Отару подвинулся, и креолка забралась внутрь. Мотор несколько раз чихнул. Только бы не услышали… Только бы… Наконец двигатель загудел, и беглецы облегченно вздохнули. Креолка нажала на педаль акселератора, и они помчались на юго-восток.

3

Шанхай, август 1920

Крошечная надгробная плита была высечена из грубого серого камня. Никакой золоченой надписи, как на могилах в богатой части кладбища, где хоронили коммерсантов или гангстеров. Никаких украшений, никаких колонн с расписными сферами. Небольшой прямоугольник среди кустарников и многих других, зачастую безымянных захоронений в восточной части кладбища. И это считалось привилегией. Благодаря Юй Хуа Шань Фену удалось уберечь мать от участи лежать в общей могиле, а то и совсем остаться без погребения и оказаться в самом смрадном кладбищенском углу. Там на носилках лежали трупы тех, чьи родственники не имели средств перевезти их в родные места, как того требовал обычай. Зато младшего брата такая участь не миновала, и кто знает, где теперь его тело.

Мать умерла два года назад. Шань Фен изредка приходил на кладбище, когда ему нужен был совет. Парень не умел молиться и знал, что она не ответит, и все-таки просил благословения и поддержки. Вот и сейчас китаец извинился за то, что побеспокоил ее, и ушел.

Идя вдоль кладбищенского забора, юноша ощутил тошнотворную вонь непогребенных тел, смешанную с испарениями из сточной канавы. Запах раздирал горло и легкие, Шань Фена зашатало. Ему пришлось схватиться рукой за шершавую стену и сделать немалое усилие, чтобы прийти в себя. Потому парень и не заметил, как сзади подошел человек-форма и, взяв за плечо, сказал:

— Я все время слежу за тобой, глаз не спускаю.

Шань Фен медленно обернулся. На него глядела жирная физиономия того самого инспектора полиции, что гнался за ним по переулкам французской концессии во время восстания в девятнадцатом и в парке Хуанпу совсем недавно, и оба раза безуспешно. Знакомство старое.

— Кого я вижу! — улыбнулся парень. — Как живешь, Свиное Рыло? По-прежнему нюхаешь, где японцы газов напустили?

Полицейский вцепился юноше в волосы и резко рванул назад — так, что тот чуть не упал.

— Почему крутишься около этой могилы? И не заливай, будто такой подонок, как ты, почитает мертвых. Небось, ищешь, что спереть? — Инспектор снова потянул Шань Фена за волосы, и у того брызнули слезы.

— Здесь похоронена моя мать.

Хватка ослабла.

— Наверняка она померла от расстройства.

— Все лучше, чем продавать родителей японцам, как ты. — Юноша осклабился, словно сказал что-то очень забавное.

Шань Фен резко ударил инспектора по руке, и тот его отпустил. Отбежав шагов на десять, парень понял, что полицейский не собирается его преследовать. С тех пор как китаец поднялся по иерархической лестнице в организации Юй Хуа, ему стало ясно: такая мелкая сошка, как этот боров, неопасна. Толстяку платили ежемесячно, и он кое на что закрывал глаза. Но между ними были старые счеты. Блюститель закона часто делал страшные глаза и громко орал, но только для того, чтобы самому не забыть, как звучит его громовой голос. Шань Фен давно все понял.

— Я человек уважаемый, а потому изволь относиться ко мне с почтением, иначе рано или поздно пожалеешь, — крикнул парень инспектору.

— Я уже сказал, что не свожу с тебя глаз. Так что посмотрим, кто из нас пожалеет.

Последние слова инспектора прозвучали в спину Шань Фену, который уже уходил от кладбища по переулку.

Добравшись до дома, китаец собрался завалиться на койку, но вдруг почувствовал: что-то не так. Вроде все на местах, а может, и нет… Вся скудная обстановка комнаты, кувшин с водой, умывальник, старые книги… Шань Фен открыл стоящий возле стены сундучок: то же ощущение. Присмотревшись повнимательнее, юноша понял, что интуиция не обманула. В его пожитках кто-то копался. Порылся аккуратно, но все-таки не смог полностью скрыть следы — вещи были чуть смещены со своих мест.

Шань Фен быстро вышел из дома и спросил одну из старух, сидевших на низеньких скамеечках и шивших что-то при свете пригашенных масляных ламп:

— Кто сюда входил?

Женщина равнодушно посмотрела на парня и легонько похлопала по плечу.

Недоверчиво улыбнувшись, он снова вошел в дом.

4

Шанхай, улица Пубалу,

1 июля 1921

Сегодня вечером во французской концессии в женской школе По-Ай должен был начаться 1-й съезд коммунистической партии. Из внутреннего окна напротив входа повар Фу Шен наблюдал, как последние два делегата из Пекина поднялись на верхний этаж, где всем отвели комнаты. Он вытер руки о передник и продолжил разделывать телятину на большом кухонном столе. Ему эти хлопоты были абсолютно ни к чему. Во время каникул заведение пустовало, и вместо того, чтобы бездельничать или заниматься какими-нибудь мелочами, ему теперь приходилось готовить на пятнадцать человек. По крайней мере, он насчитал уже одиннадцать, но поболтать было не с кем, потому что никто из них не понимал Шанхайский диалект. Занятый работой кулинар не заметил появления еще нескольких представителей: трех европейцев и двух китайцев.

Делегаты Коминтерна[84] Войтинский[85] и Маринг[86] держались особняком и очень внимательно все разглядывали, не обмениваясь ни словом. Организация, которую они представляли, поддерживала интересы Советов и пристально наблюдала за любым проявлением коммунизма в мире. Такого гиганта с огромным потенциалом, как Китай, следовало тщательно контролировать. Иначе слишком быстрая смена власти и внешнего курса страны грозила нарушить шаткое равновесие, установившееся между Россией и Японией. Этого РСФСР не могла допустить: политика на Востоке не должна подвергаться риску.

Другая группа делегатов состояла из Мао Цзэдуна, Шань Фена и Дерюйтера. После смерти Хофштадтера голландец все больше сближался с парнем, интересуясь его политической деятельностью. Поначалу юноша сильно удивлялся, но постепенно привык. Ганс — человек Запада, но разве профессор таким не был? К тому же Маринг, представитель Коминтерна, оказался земляком Дерюйтера. И Шань Фен решил, что Голландия могла бы очень ему понравиться.

Когда Дерюйтер начал симпатизировать убеждениям Шань Фена, тот оставался холоден. Держаться отстраненно стало для юноши привычкой, а голландец до той поры с ним вообще не разговаривал, как, впрочем, и с другими. Ганс был славным парнем, но к беседе не располагал. Вскоре выяснилось, что у него чувствительная натура. Дерюйтер словно распространял некую ауру, которая притягивала Шань Фена. Он осторожно, исподволь выведал историю голландца. Из отрывочных рассказов китаец узнал, что Ганс был одинок, ему пришлось много страдать, поэтому судьба привела его в Шанхай. Моряк средних лет, работающий на Триаду, оказывается, интересовался политическими теориями, но тщательно скрывал под маской безразличия.

Первое заседание началось в семь часов. Мао и еще одного делегата от Кантона выбрали секретарями. Дебаты по поводу ситуации в стране зазвучали поначалу робко, а затем все смелее и смелее. Чэнь Гунбо часто вмешивался в дискуссию, призывая ораторов не горячиться. Он сомневался, что можно перейти от отсталой аграрной экономики сразу к марксистской модели.

Собрание проходило на первом этаже. В просторном зале стояли длинный стол и множество стульев и скамеек. Делегаты вставали, ходили по помещению, то удаляясь, то приближаясь к центру дискуссии, или собирались по несколько человек, чтобы обменяться мнениями. Постепенно образовались две группы: умеренная, которую возглавляли Гунбо и Ли Ханцзюнь,[87] и радикальная, утверждавшая, что партия должна активизировать классовую борьбу.

Атмосфера накалялась. Каждый из участников высказывал свое мнение: кто короткими и резкими репликами, кто пространными рассуждениями, кто умеренными замечаниями. Войтинский и Маринг молча курили в глубине зала.

Шань Фену и Дерюйтеру позволили присутствовать, но не говорить. После первого часа словесных баталий они решили переждать в смежной прихожей, пока их не позовут: китайца как правую руку Мао, а голландца как переводчика. Голоса спорщиков здесь были слышны только тогда, когда атмосфера съезда накалялась. Юноша начал разговаривать с Гансом о политике, но постепенно беседа перешла на другие темы. Вскоре Шань Фен принялся рассказывать, как он познакомился с Хофштадтером. Голландец тут же помянул его добрым словом:

— Похоже, профессор был стоящим человеком. За те немногие дни в море у меня сложилось о нем хорошее впечатление.

— Да, он был стоящим человеком.

— Хотя я так и не понял, что немец искал и над чем работал…

Шань Фен погрузился в воспоминания и с достоинством сказал:

— Хофштадтер был талантливым ученым и, насколько я понимаю, очень крупным. Изучал природу человека. Если бы он остался жив, то открыл бы что-то важное.

— Жаль, — отозвался Дерюйтер. — Он так и не закончил свой труд…

На пороге возникла импозантная фигура Мао, и собеседники умолкли. Революционер жестом подозвал Шань Фена. Они вполголоса о чем-то поговорили, и Цзэдун ушел к делегатам. Дерюйтер равнодушно наблюдал за ними.

— Я должен предупредить повара, чтобы тот подавал ужин в зал: заседание затягивается, — мрачно сообщил разочарованный китаец Гансу.

— Я пойду с тобой, а то уже надоело сидеть.

— А если ты понадобишься?

— Подождут.

Они прошли по коридорам и оказались перед входом на кухню. Дверь никак не желала открываться, и Шань Фен в сердцах пнул ее ногой. Юноша выпалил сухие распоряжения Фу Шену и вернулся раньше, чем Дерюйтер успел дойти до порога. Ганс попробовал успокоить раздраженного китайца:

— Я-то думал, нам найдется более важное применение.

Парень не ответил и ускорил шаг.

— Тебе могли бы дать поручение и получше, чем… чем это, — запыхавшись продолжил голландец.

Шань Фен остановился перед дверью, ведущей на террасу. Он глядел сквозь стекло на переплетения посыпанных гравием дорожек между красивыми газонами сада. Вечерний свет быстро угасал среди ярких цветов.

Дерюйтера вместе с Шань Феном поселили в маленькую комнатку. Ближе к ночи, когда голландец уже укладывался спать, парень решил навестить Мао.

Тот неподвижно сидел на кровати, освещенной тусклым светом единственной свечи. В тишине раздался его низкий голос:

— Сегодня мы приняли устав, и это первый важный шаг. Однако политическую ситуацию все оценивают по-разному.

— А что говорят коминтерновцы? — робко поинтересовался юноша.

— Они небескорыстны, им нельзя доверять до конца. В Коминтерне прекрасно знают, что у Коммунистической партии Китая сейчас мало приверженцев, поэтому не хотят рисковать, чтобы нам помочь. Они предпочитают поддерживать не только нас, но и Гоминьдан, который насчитывает куда больше сторонников и обладает обширными связями с японцами и с колониальными властями.

— Но тогда нашей родине придет конец!

— Есть политические силы, Шань Фен, с которыми все считаются. И кое-кто из нас — Чэнь Гунбо,[88] например, — тоже склонны поддерживать хорошие отношения с Гоминьданом.

— Чэнь не внушает мне доверия.

— Он делегат от Кантона, а там находится правительство Сунь Ятсена,[89] который является одним из руководителей Гоминьдана.

Шань Фена явно смутил такой спекулятивный подход. Он не мог воспринять стратегию политики и поэтому презирал ее.

Мао продолжал:

— Я предвижу, что мы пойдем на компромисс: будем сотрудничать с Гоминьданом, сохраняя свое лицо.

— Но они поддерживают только интересы буржуазии! Китай им нужен лишь для удовлетворения жажды власти…

— Я не хуже тебя знаю, кто они такие, но других соратников у нас нет. Придется довольствоваться теми, что есть, Шань Фен.

— А если у нас появится нечто большее?

— На что ты намекаешь?

— Завтра я тебе кое-что принесу.

Когда Шань Фен возвратился в комнату, Дерюйтер уже лежал, повернувшись к стене. Китаец порывисто заговорил:

— Мне нужна твоя помощь.

— Помогу чем смогу, — не поворачиваясь, ответил голландец.

— Здесь все двери на ночь закрывают изнутри. А завтра я хочу отлучиться, и нужно, чтобы кто-нибудь покараулил и меня впустил.

— Что же ты не пойдешь сейчас?

— Скоро рассветет, а я не могу действовать днем.

— Можешь на меня рассчитывать.

Парень не видел, что Дерюйтер улыбается.


Юноше показалось, что настал момент и ему внести в дело революции свою лепту. Коммунисты нуждались в сторонниках, в численном преимуществе, которое следовало обеспечить как можно скорее. Судьба распорядилась так, что на пути Мао встретился Шань Фен. И теперь можно передать открытия немецкого профессора в руки партии.

Из рассказов Хофштадтера парень понял: ученый исследовал некую таинственную силу, способную полностью подчинить волю человека. Те, кто подвергнется воздействию вещества, станут мягкой глиной в руках людей, его применивших. Так можно создать целое войско, послушное любой команде.

Все результаты изысканий профессора содержались в его записках. Сосуды, поднятые со дна моря, утрачены, быть может, навсегда, но ученый говорил, что компоненты субстанции не так уж и редки. Главная трудность — верная пропорция. Надо принести бумаги Мао и все с ним обсудить. Это будет вклад Шань Фена в общее дело.

На второй день работы прения почти не возникали. Все чувствовали груз огромной ответственности: от них зависела судьба Китая. Избрали Центральный комитет. Но какими же незначительными казались юноше теперь усилия этих людей! А ведь парень считал их великими. Как же они жалки! Суетятся, ищут компромиссы, совсем потеряли реальность из виду. Но Шань Фен выведет их из тупика.

Китаец, думая о бумагах Хофштадтера, идеализировал их и забыл, что записи надо еще расшифровать и довести исследования до конца, а потом только применять на практике. Требовалось еще много времени и труда, но это юноше казалось мелочью. Ему представлялось, что записки изменят все к лучшему.

В одну из ночей, когда заседание еще не закончилось, Шань Фен с Дерюйтером сидели в прихожей. Китаец решил, что пора сходить за бумагами, и сообщил голландцу. Дальше тянуть не было смысла. Они подошли к двери, юноша тихо открыл ее и вышел на террасу.

— Я быстро, — сказал юноша и спешно ушел.

Голландец ничего не ответил, но долго глядел вслед удаляющемуся силуэту.

Выйдя на улицу, Шань Фен поглядел направо и налево и двинулся вдоль школьной ограды на юг. Темную улицу слабыми желтоватыми пятнами освещали редкие газовые фонари. Обернувшись, юноша заметил в полумраке какого-то человека, крадущегося неподалеку от второй калитки в сад.

Не меняя направления, китаец двинулся дальше, пока не оказался под прикрытием здания напротив. Быстро юркнув в переулок, парень побежал в обход и появился с противоположной стороны. В несколько секунд юноша опять очутился у школьной ограды, решительно свернул за угол и схватил человека за руку. Тот сипло вскрикнул от неожиданности.

— Что ты тут делаешь? — жестко спросил Шань Фен.

Парень всмотрелся в бледное, покрытое потом лицо незнакомца, затем перевел взгляд на темное бяньфу.[90] Определить, кто это такой, было невозможно.

— Я разыскиваю… разыскиваю Вана, председателя Союза общественных организаций, — ответил мужчина.

— Нашел время, чтобы его искать!

— У меня важное донесение.

Незнакомец бросил быстрый взгляд через плечо, словно ожидая кого-то. Шань Фен понял, что он в один миг из охотника может стать дичью.

— Здесь нет никакого Вана, а Союз общественных организаций в трех кварталах отсюда, вон там. — Юноша ослабил хватку.

— Спасибо, что пояснил. — Чужак осклабился, высвободив руку.

Парню показалось, что в его словах прозвучала ирония. Времени забрать бумаги уже не оставалось: следовало предупредить остальных. Он бегом вернулся в школьный сад.

— Так быстро? — удивился Дерюйтер, встретив китайца возле двери.

— У нас затруднения. Думаю, серьезные. Мне надо поговорить с делегатами.

Шань Фен сразу же оказался в центре внимания и сообщил о подозрительном типе. Он почти не отступил от истины, только сказал, что увидел человека из окна. Мао задумался.

— У Союза общественных организаций нет никакого председателя.

— Я там знаю почти всех, но среди них нет Вана, — эхом отозвался Чэнь Гунбо.

Делегаты решили немедленно покинуть школу и продолжить работу съезда на дому у одного из Шанхайских делегатов. В несколько минут почти все оставили здание. Мао ушел сразу и унес с собой наиболее важные из документов. Шань Фена попросили дождаться задержавшихся и провести их по лабиринту городских улиц. Дерюйтер остался вместе с китайцем.

Вскоре в двери заколотили дубинками. Девять человек в полицейской форме и в штатском ворвались в здание. Они арестовали всех, кого увидели, и начали обшаривать каждое помещение. Руководил операцией тот странный человек, которого Шань Фен встретил у школьной ограды. Шпион уверенно отдавал приказы и даже не взглянул на юношу, когда его волоком вытаскивали из школы.

Огромное здание полицейского участка находилось рядом с французской концессией.[91] Шань Фена бросили в маленькую комнатку и оставили в одиночестве ждать, пока закончат допрашивать делегатов и займутся им.

Парень считал, что заключение долго не продлится. Полицейские вряд ли нашли какой-нибудь компромат, кроме легальной марксистской литературы. Однако юноша жалел о потерянном времени и не переставая думал о записках Хофштадтера: их надо обязательно передать Мао.

Погруженный в мысли, китаец не заметил, как в комнату вошел инспектор, и не кто-нибудь, а старый знакомый.

— Гляди-ка, кого я вижу! — вальяжно произнес полицейский.

Шань Фен сразу встряхнулся и, как обычно, с веселым вызовом поприветствовал блюстителя порядка:

— Рад тебя видеть, Свиное Рыло! Наконец-то и тебя арестовали!

Оплеуха последовала сразу — удар пришелся точно в ухо, в перепонке больно зажужжало, и юноша потерял равновесие.

— Нет, мой милый, арестовали не меня. Это ты наконец-то оказался там, где я и хотел тебя видеть! Терпение в конце концов всегда бывает вознаграждено. К старости все поймешь. Если доживешь, конечно! — Выговорившись, полицейский саданул Шань Фена по голове.

— Похоже, ты уже состарился, Свиное Рыло, вялый у тебя удар. Хотел напугать, да только раздосадовал. Бьюсь об заклад, твое начальство даже не знает, что ты здесь. Потому и лупишь меня по голове: следы боишься оставить. — Парень улыбнулся, закашлявшись.

На этот раз кулак инспектора опустился со всей силы, разбив ему губу.

— Куда хочу, туда и бью, идиот! Вел бы себя повежливей. А теперь я решаю, будет тебе больно или нет.

Он бросился на Шань Фена, придавил его одной рукой, а другой начал бить по почкам. Парень молниеносно схватил блюстителя порядка за уши и резко рванул на себя, сломав тому нос.

Толстяк взвыл от боли, прижав ладони к лицу. Ненависть помогла инспектору быстро прийти в себя и кинуться вновь на врага. Один, два, три удара под дых, потом — по ребрам. Полицейский не помнил себя от злости.

— А знаешь, что я сделаю, маленькое ничтожество? Возьму парочку моих ребят, пойду на кладбище и нанесу визит твоей мамаше.

Шань Фен оцепенел. Боль куда-то ушла, и он теперь вообще ничего не чувствовал.

— Ага, вскроем эту грязную могилу, раскидаем то, что там осталось, а потом еще помочимся сверху. Клянусь, что туда схожу…

Кончить фразу инспектор не успел. Изо всех сил юноша ударил его по колену и свалил на землю. Руками парень схватил полицейского за волосы и начал бить головой о землю, пока тот не потерял сознания. Потом резкий рывок и жесткий щелчок. Так закончилась жизнь толстого инспектора — Свиного Рыла. Со сломанной шеей. А у Шань Фена снова появились неприятности, и теперь очень крупные.

5

Шанхай, июль 1921

— Ты должен что-нибудь сделать для мальчишки, — проговорил Дерюйтер, стоявший в комнате дирекции «Нефритовой бабочки».

Юй Хуа, словно не слыша, несколько мгновений пристально смотрел на него из-за конторки. Потом, с обычной отстраненностью, ответил:

— Я и так уже сделал. Его не стали судить, как следовало бы. Он будет набираться ума в тюрьме.

— Остальных отпустили сразу же, даже на ночь не задержали.

— Судьба Шань Фена — одиночество, он всегда был нелюдимым.

— Не можем же мы бросить его…

— Он убил блюстителя порядка. В полицейском участке. Со временем парнишка научится сдерживать инстинкты. Ему дадут лет пять-шесть, не больше, я говорил с судьей. Инспектор, дурак редкостный, оказался племянником председателя Торговой палаты. Больше сделать ничего нельзя, так как можно нажить новых врагов, а мне хватает и старых. И прошу тебя не устраивать побегов и прочей ерунды.

Глава Триады подошел к окну, заложил руки за спину и стал смотреть на ночную улицу. Аудиенция закончилась.

С минуту Дерюйтер разглядывал его спину. Рост небольшой, но какая огромная воля.

Взявшись за ручку двери, голландец горько усмехнулся, вспомнив слова Юй Хуа: «Судьба Шань Фена — одиночество».

«Как и удел того, кто с ним вместе», — подумал он. Жизнь словно затеяла с голландцем игру, с бесконечной жестокостью испытывая его терпение.

— Ганс! — снова заговорил Юй Хуа, и моряк остановился на пороге. — Никогда не говори мне, что я должен делать.

Выйдя за дверь, Дерюйтер столкнулся с худым, сгорбленным парнем, который сразу зашагал прочь. Где он мог его видеть? И почти сразу вспомнил: это Вэй, тот самый водолаз, что поднял со дна сосуды. За подводную отвагу юношу наградили непыльной работенкой в клубе. До чего же странная штука жизнь!


Тюрьма находилась в районе Тиланьцяо и называлась так же. Шань Фена поместили в камеру номер сорок семь на Чан-Ян-роуд сразу после полуночи. Между стенами непонятного цвета стояло множество нар. Узкая амбразура на трехметровой высоте и дырка в полу вместо туалета довершали обстановку. Едва Шань Фен вошел, как в нос ударил гадкий запах. Испарения двадцати пяти немытых тел, запертых в комнате, где должны находиться не более шести. Тошнотворная вонь испражнений. Мерзкий дух страха и безумия. Смрад обвивал и душил днем, как змей, а ночью тяжко давил на грудь.

Первое время Шань Фен силился разобраться, кто в камере главный. Без старшего нельзя. Но понять так и не смог: все соседи казались начисто лишенными воли. Один из них раздавал еду и воду, другой указал юноше место на нарах, третий молча за всеми наблюдал и, похоже, находился у стражи на привилегированном положении. А четвертый занимался тем, что отлавливал на себе вшей, подносил их к глазам, а потом с аппетитом поедал. Хоть дурачка удалось распознать. Больной на голову тоже должен присутствовать в коллективе.

— Брат, что ты натворил, почему оказался здесь? — Глупый Гон Бо первым из всех обитателей обратился к Шань Фену.

— Я убил мамашиного любовника, а она на меня донесла.

Придурок засмеялся:

— О, тогда мы тебя познакомим с Ко. Он сидит за то же самое. Может, вы уже и встречались раньше.

Но этот узник отбывал срок в другой камере, так что пришлось подождать.

Несколько дней спустя, во время ежедневной прогулки — когда две трети заключенных делали гимнастику, а треть осталась убирать помещения, — Гон Бо представил новичка Ко. Он оказался парнем чуть старше Шань Фена, в очках и очень важным. Дурачок отошел в сторонку, и двое осторожно стали обсуждать нестабильное равновесие между правительствами Пекина и Кантона. Не то чтобы Шань Фен хорошо разбирался в этом, но ему не хотелось ударить в грязь лицом перед Ко. А тот, в свою очередь, тоже не слишком откровенничал. «Оба мы думаем, что имеем дело со шпионом», — подумал юноша и решил проверить собеседника.

— Скажи, товарищ, а тебе известна новая линия, принятая на съезде партии? — Ко смутился, а Шань Фен продолжал наступать. — Ты понимаешь, о чем я говорю?

Если перед ним шпион, то он не узнает ничего сверх того, что и так известно полиции. Однако надо было скорее понять, с кем имеешь дело.

Но Ко отрицательно покачал головой:

— Гм… Думаю, ты неправильно осведомлен. Здесь все считают, что меня арестовали по политическим мотивам, как и тебя, полагаю, но… — Он еще больше сконфузился и наморщил лоб. — На самом деле я помощник типографа и насмерть избил одного богатого торговца, когда застал его с моей женой. А такую репутацию создали мои очки и умение читать. Ну и пусть думают, что я революционер, больше будут уважать. Мне жаль, что ты подумал…

Шань Фен подал руку и улыбнулся: «Здесь у нас будет достаточно времени».

6

Розарио — Нанава, Парагвай,

май 1948

Фелипа гнала машину всю ночь. Дополнительные бензобаки увеличивали вес фургона и сделали его неповоротливым, но зато горючего беглецам хватило надолго.

— И что дальше?

От голоса девушки ученый, дремавший на пассажирском сиденье, проснулся и с трудом выпрямил болезненно затекшую спину. Прежде чем взглянуть на креолку, Хиро потер шею и чуть повращал ею направо и налево.

— Дальше что?

Японец не ответил.

Девушка уперлась лбом в рулевое колесо и потерлась носом о перекладину. Отару посмотрел сквозь окошко на незнакомый пейзаж.

— Где мы?

Робко протянув руку, Хиро легко коснулся плеча Фелипы.

Она подняла голову:

— Недалеко от Розарио. Я не знала, куда ехать. Старалась только не выезжать на большие шоссе.

Отару взглянул на чемоданчик у своих ног.

— Думаю, сегодня мы остановимся в какой-нибудь гостинице. Скорее всего, за мной охотились, но дальше ехать в таком состоянии нельзя. Надо передохнуть. Если хочешь, можешь уехать. А я постараюсь добраться до Нанавы. Филмор что-нибудь придумает.

Креолка провела рукой по волосам:

— Что они хотели? Кто это был?

— Не знаю, но мне известно, что искали они вот это. — Отару носком башмака пнул чемоданчик. — Если оставишь меня, будешь в большей безопасности.

— А куда я денусь? Вилла Хофштадтера была моим домом, мне больше некуда идти. И потом, они ищут одного человека, мужчину, а не пару. И до Розарио уж всегда доберутся. — Хиро замешкался с ответом, и она продолжила: — Остановимся только на ночь. А потом едем в Чако. Думаю, у Филмора есть какие-нибудь известия от Дитриха.

— Ты его знаешь? Я хотел сказать, Артура Филмора.

— Англичанин много раз приезжал в Новую Германию. Они с Дитрихом большие друзья.

Засунув руку в карман за сигаретами, японец что-то нащупал. Растерянно вытащив карту Таро, он принялся вертеть ее в пальцах. Лицо Фелипы сделалось землистым, внутри все сжалось, и она закашлялась.

Император пал — катитесь, слезы.

Парочка заказала комнату в приличном отеле, назвавшись фальшивыми именами и дав солидную взятку. Поглядев на креолку, портье с сальной улыбкой подмигнул японцу. А девушка не удостоила служащего даже взглядом.

На следующий день креолка долго смотрелась в запотевшее зеркало. Спала девушка мало и плохо, ее мучили кошмары, поэтому она то и дело просыпалась. Когда Хиро поднялся утром со своего дивана, Фелипа уже была на ногах.

Отару видел, как Фелипа провела рукой по зеркалу и в который уже раз умыла лицо, словно пыталась смыть боль.

Овилло играл со своей тенью на стене.

Не обращая внимания на помятый пиджак, Хиро сходил за двумя чашками черного кофе.

— На, выпей, сразу станет легче. Надо быстрее уезжать. Я спросил у портье, нет ли транспорта до западного Чако. Он сказал, что раз в три дня от площади отходит рейсовый автобус для рубщиков квебрачо и местных рабочих. Ближайший через несколько часов. Но если ты не хочешь…

Фелипа решительно ответила:

— Едем на этом. Нам нельзя здесь оставаться еще три дня.


Городок суетился, вовлеченный в водоворот повседневных дел, и они растворились в суматохе, как песчинки. Вокруг желто-голубого автобуса толклись пассажиры: мужчины, женщины, детишки, собаки и даже несколько кур. Облокотившись о дверцу, кондуктор продавал билеты.

— Сначала схожу я одна, вы слишком бросаетесь в глаза, — предложила Отару Фелипа. Японец взглянул на складки на брюках, на помятый двубортный пиджак и кивнул. — Я попрошу шофера задержаться на пару минут. А потом постоим в переулке, подождем, пока все сядут.

Девушка направилась к остановке. Хиро проводил креолку глазами, следя за гибкими движениями тела. Без нее он бы пропал. Когда ученый остался один, ему почему-то вспомнилось роковое детство.

День выдался необычайно жарким. Мужчины вернулись с ловли усталые, обожженные солнцем, и уселись латать сети. Нигей Отару жил ближе всех к пляжу. Пока его жена готовила ужин, маленький Хиро играл под навесом деревянными самураями, которых вырезал отец. Ребенок то и дело поглядывал на рыбаков, дружно работавших на берегу Тихого океана. Вдруг наступила тишь. Смолк шелест деревьев на ветру. Куда-то исчезли чайки. Крабы в панике бросились в море. В ведре у колена мальчика на поверхности воды образовался круг, потом еще один, потом еще. Первый толчок вздыбил песок. Нигей бросился к хижине. Напоследок он увидел, как на супругу падают обломки обрушившейся кровли и стен, а рядом распростертое на песке тельце. Не раздумывая, Нигей накрыл собой сына. Хрустнул сломанный позвоночник. Двадцать часов спустя посельчане с помощью императорских солдат разгребли руины и нашли под ними малыша с солдатиком в ручонке.

Отару отбросил воспоминания и принялся обдумывать последние события. Японец попытался понять, почему Фелипа так расстроилась, увидев карту Таро. Вытащив «Императора» из кармана, Хиро заметил, как девушка побледнела. Что-то в ней сломалось, причем непоправимо. Отчего она решила, будто Дитрих мертв?

Японец надеялся добраться до дома Филмора, связаться с лабораторией и выяснить, что случилось. Отчаяние и печаль сквозили в глазах креолки и заставляли верить в худшее. Похоже, и вправду все надежды напрасны. Отару стиснул ручку чемоданчика.

Девушка вернулась с билетами:

— Автобус через четверть часа.

Клетки с курами поместили в конце салона, и вокруг них сразу заклубились перья. Отару и Фелипа уселись рядом с какой-то компанией, игравшей в карты. Сзади них женщина-гуарани кормила ребенка, а у ее ног дремал облезлый пес. Густой запах пота и животных забивал даже вонь выхлопных газов, проникавшую во все щели. Садящееся за горы солнце едва угадывалось в клубах пыли. Вместе с темнотой в салоне воцарилась тишина, которую нарушал только монотонный шум мотора. Креолка беспокойно спала рядом, привалившись головой к окошку. Хиро снял пиджак и заботливо накрыл ей плечи и грудь. Шофер остановил автобус, и некоторые пассажиры вышли размяться, но холод тут же загнал их обратно. Вскоре всех одолела дремота. Глядя в черное, как смола, небо, японец почувствовал, что сильно устал.

Когда он снова открыл глаза, пиджак оказался на нем. Место рядом пустовало. Хиро быстро скользнул взглядом вниз: на месте ли чемоданчик. Фелипа с дымящимися чашками в руках пробиралась по салону.

— Доброе утро. Я принесла вам кофе… хочу отблагодарить за вчерашнее. — Девушка слабо улыбнулась. — У шофера полный термос, и он не отказал мне в двух порциях. Мы должны приехать к вечеру.

Они молча пили горячий напиток. Потом Фелипа снова заговорила:

— Я видела судьбу и ничего не могла сделать. А теперь Дитрих мертв.

У нее вырвалось приглушенное рыдание, и больше девушка ничего сказать не смогла. Отару старался на нее не смотреть. Закашлявшись, он допил последний глоток.


В Нанаве беглецы добрались до дома Артура. Хосе проводил их в помещение с мечами:

— Сеньор Филмор сейчас выйдет.

Девушка с интересом подошла к кривой сабле русской работы, сделанной с большим искусством.

— Фелипа! Мистер Отару! — Вошел Артур, одетый в халат. — Джарвис, приготовь комнаты для моих друзей и вели принести чего-нибудь поесть.

Дворецкий рассеянно кивнул, повернулся на каблуках и исчез в глубине коридора.

— Что же вы не предупредили, я выслал бы кого-нибудь вас встретить. Я пробовал связаться с Новой Германией, но…

Фелипа вздрогнула.

— Что с Дитрихом?

Отару стиснул чемоданчик.

— Из Мато-Гроссо нет никаких вестей. Я уже не первый день пытаюсь переговорить по рации с Хофштадтером, но ничего не выходит. — Артур подошел к камину, взял коробок спичек и принялся разводить огонь.

— Башня. Погибель… — Креолка стиснула зубы и прижалась спиной к стене.

Возясь с поленьями, Филмор с любопытством взглянул на нее:

— Что-что?

Червь сомнения закрался в мысли Отару. Его мозг начал стремительно работать, вырвавшись на свободу, как полноводная река, перед тем как водопадом сорваться в пропасть. Хиро обвел глазами комнату: что-то от него ускользнуло раньше, причем очень важное. Нужен ключ, чтобы вспомнить. Японец смотрел, как Артур разжигает топку, а его слова крутились в голове. Фелипа поставила вещи на пол возле стойки с мечами.

Русская сабля.

Россия.

Гелен.

Друг семьи Хофштадтера, в конце войны работавший на американское Управление стратегических служб. Генерал, специалист по Советскому Союзу, с которым Отару встречался на Восточном фронте. Ученый стал лихорадочно озираться: узор на шерстяном ковре, лампа с кожаным абажуром, игра света и тени. И увиденное переплелось с воспоминаниями — все сложилось в ясную картину. Тогда руководитель армейской разведки предлагал Хиро работать на немцев, а в той же самой комнате люди из УСС болтали между собой. И среди них — знакомая личность. Джордж Понтичелли.

Слова, сказанные англичанином, все отдавались и отдавались в мозгу: «Никаких вестей из Мато-Гроссо… Из Мато-Гроссо… Мато-Гроссо…»

Хофштадтер никогда не говорил Артуру, где расположена лаборатория. Люди Филмора и Понтичелли всегда сопровождали груз только миль на семьдесят от порта Суарес до условленного места, а там их встречал Герман с отрядом штурмбанфюрера. Как англичанин узнал? Откуда?

Артур с покровительственным видом обернулся к Фелипе:

— Погибель? Не надо отчаиваться, девочка. Еще не известно, что Дитрих…

— Перестаньте, Филмор, — голос Хиро прозвучал сурово и резко. — Мы угодили в волчье логово.

Англичанин закрутил усы:

— О чем это вы, мистер Отару?

Японец подошел к стойке для оружия и встал рядом с креолкой:

— На кого вы работаете?

Фелипа нахмурилась.

— Как всегда говорил мой дед Милош, — ответил англичанин, — игра хороша, пока не затянулась. Верно. Нет смысла рассказывать байки. Я работаю на ЦРУ,[92] с тех пор как прибыл в Южную Америку во время войны за Чако. Ведомство тогда называлось УСС.

Острый профиль Артура четко выделялся на фоне языков пламени.

— Игра кончена, мистер Отару. Образец Аль-Харифа, пусть и недостаточно полный, уже переправлен в Штаты. Ученые из Агентства безопасности вооруженных сил уже запустили электронно-вычислительные машины. Для них не составит большого труда найти верную комбинацию, отталкиваясь от материалов, полученных вами за четыре года. Отдайте мне дневники Генриха Хофштадтера, и закончим это дело.

Девушка шагнула вперед. Филмор вытащил маленький револьвер с костяной ручкой, сделав ей знак остановиться.

— Мне жаль, Фелипа, я действительно был другом Дитриха. Но долг превыше всего.

Отару поднял чемоданчик с пола, рассматривая мелкую сеть трещин на коже. По спине, сбегая с затылка, струился пот. Артур уже подошел, как вдруг кот с мяуканьем метнулся к нему от ног креолки. Хиро воспользовался моментом и швырнул в англичанина кейс с записями. От удара в грудь Филмор потерял равновесие и растянулся, поскользнувшись на ковре. Револьвер откатился под диван. Отару схватил со стойки учигатану и набросился на Артура. Тот ударил японца ногой в живот и быстро вскочил на ноги.

— Что вы задумали, мистер Отару? Я хорошо обученный солдат, а вот вы совсем не самурай.

Хиро держал оружие перед собой, стараясь не подпускать Филмора. Подняв клинок, он попытался поразить противника, но не достал. Артур отскочил и стал потихоньку отступать назад. Второй выпад царапнул его по боку, а клинок застрял в подлокотнике дивана.

От хука с правой Хиро почувствовал, как рот наполняется кровью. Очки слетели на пол. Англичанин тут же врезал ногой под дых ученому. Тот согнулся, ловя ртом воздух. Следующий удар свалил японца на ковер. Отару выплюнул зуб. Перед глазами стоял туман, но Хиро все же заметил силуэт Фелипы, наклонившейся к полу где-то между столиком и диваном. Когда девушка подняла пистолет, на окровавленном лице ученого появилась улыбка.

В комнате грохнул выстрел. Японца и начищенные до блеска мечи за спиной обдало ярко-красными брызгами. Артур упал с дымящейся дырой в затылке. Выскочивший из сумки креолки Овилло сосредоточенно вылизывал лапу. Фелипа отбросила оружие и на негнущихся ногах подошла к Отару. Один глаз его заплыл, скула распухла, из разбитого рта текла кровь.

Хиро с трудом пробормотал:

— Не надо больше стрелять, нас могут услышать люди Филмора.

Не успел он договорить, как дверь распахнулась. Хосе, затянутый во фрак, перевел глаза с Фелипы на японца, потом на тело хозяина. Девушка бросила на него яростный взгляд. Дворецкий вышел на середину комнаты, снова оглядел обоих и труп на ковре, не спеша поднял черепаховые очки Отару и чемоданчик и положил на столик.

— Не забудьте забрать свои вещи, сеньоры, прежде чем покинете нас.

Хосе пнул тело Филмора ногой под ребра, взял на руки кота и направился к двери.

— Идите за мной, я вас выведу.

На нижнем этаже загремели шаги.

— Пошли!

Они сбежали по черной лестнице и вышли через служебный корпус во двор. Тем временем в доме зажегся свет, все проснулись и начали осматривать комнаты одну за другой. Боливиец проводил их до ограды, отделявшей сад от ржаного поля. Фелипа поцеловала его в щеку и взяла у него из рук кота. Хиро прошепелявил слова благодарности.

Беглецы растворились во тьме.

Хосе поправил галстук. Войдя в дом, боливиец отправился на кухню. Перепуганная повариха пыталась что-то ему сказать, но он остановил ее, приложив палец к губам. Открыв кухонный шкаф, дворецкий достал лучшую бутылку рома из запасов Филмора и одним духом выпил почти четверть.

В кухню вбежали двое запыхавшихся вооруженных людей.

— Джарвис, мы проверили: все двери закрыты. Единственный, кроме нас, у кого есть ключи, — это ты. Где они?

— Меня зовут Хосе.

7

Шанхай, июнь 1922

Ту Юэшень вошел в клуб и двинулся вдоль бара. Сидевший за стойкой Дерюйтер сразу понял, что грядут крупные неприятности. За тощим самоуверенным китайцем шествовали два амбала. Встревоженный хозяин «Нефритовой бабочки» вышел навстречу, но тот лишь указал на столик, не проронив ни слова.

— Мне очень жаль, господин, но он уже заказан.

— Ничего, клиент найдет себе другое место, — ответил Ту Юэшень и занял то, что выбрал.

Хозяин семенил сзади, тактично бормоча какие-то протесты, пока в зале неожиданно не появился Юй Хуа и жестом прекратил причитания.

Ту Юэшень снова стал главой Чин-Пана — «Зеленого круга», которое контролировало наркоторговлю, азартные игры и проституцию в западном округе города. «Триада», которой руководил Юй Хуа, обладала другой зоной влияния. Оба соблюдали неписаный закон уважения между организациями, обеспечивающий спокойное и удачное ведение дел. Тайные общества уже давно не представляли собой объединения бесстрашных и великодушных воинов, о которых судачили старики на лавочках перед домами, но и не превратились еще в грязные бандитские шайки. По крайней мере пока. Еще существовали кодексы чести, хотя они очень не нравились Ту Юэшеню.

Юй Хуа появился в прекрасно сшитом белом смокинге, с широкой улыбкой на лице. По дороге Шань Чу взял у соседнего столика стул и уселся рядом с конкурентом, не дожидаясь приглашения. Дерюйтер стал за спиной у босса.

— Добрый вечер, Ту, чему обязан твоим визитом? — В спокойном голосе Юй Хуа сквозила едва заметная ирония.

Гость погладил широкий лацкан шелкового вечернего костюма, представлявшего собой некий гибрид западной и китайской моды.

— Пришел взглянуть на твой ресторан. Мне о нем рассказывали много хорошего, и на днях я, может, куплю его у тебя.

Глава Триады мрачно кивнул, словно ожидал подобную провокацию, и сунул руку во внутренний карман пиджака. Телохранители за спиной Ту Юэшеня напряглись. Юй Хуа между тем достал из кармана серебряный портсигар и закурил тонкую ароматную сигару.

— Зачем ты притащил с собой двух дрессированных обезьян. Ты гость, следовательно, находишься под моей защитой. А для зрелища у меня есть кое-что получше.

Он кивнул головой в сторону сцены, где под аккомпанемент оркестра очаровательная белокурая певица пела «Песню при свечах».[93] Голос ее усиливала прекрасная акустика зала, руки выписывали в воздухе неуловимые и элегантные фигуры.

— Хочешь поразить меня прекрасными манерами и соблюдением кодекса чести?

Ту, развязно рассмеявшись, поднял голову и посмотрел вверх на цветное стекло в кованой железной раме. Под крышей помещались лампы с реостатами. По ходу представления свет усиливался или ослабевал, и потолок выглядел то утренним весенним небом, то пламенеющим закатом.

— Ты ощущаешь свое превосходство, правда? — Ту повысил голос. — Думаешь, загородился обычаями и поддержкой западных друзей? Береги это место! Шикарный бордель для американцев, куда нашим ходу нет! И ты еще учишь меня манерам?

— Любопытно… — спокойно произнес Юй Хуа. — Ты обвиняешь меня в собственных грехах. Не я разбогател, работая рикшей у японцев и торгуя опиумом за счет англичан.

Глава Зеленого Круга снова засмеялся:

— Роли меняются, и связи — вместе с ними. Твой последний выбор неудачен. Весь Шанхай потешается над неуклюжей попыткой влезть в политику, поддерживая коммунистов, бешеных псов без истории и перспектив. Ты не выбрал в друзья националистов и за это дорого заплатишь.

Он резко поднялся, опрокинув стул. Невозмутимый Юй Хуа остался сидеть, Дерюйтер продолжал безучастно стоять сзади.

— Твое время прошло, — у выхода из зала громко произнес Ту Юэшень, не оборачиваясь.

8

Шанхай, район около пагоды Лонхуа,[94]

июнь 1922

— Мне нахамили в собственном доме. Никто не имеет права меня оскорблять, — сухим, бесстрастным тоном заявил Юй Хуа Дерюйтеру.

Слова Шань Чу долго отдавались в голове Ганса, шагавшего по темной улице. Рядом с ним шел Чжу Лай, один из наместников босса. Старинные стены и крыша пагоды Лонхуа Та хорошо освещались, когда луна выглядывала из облаков, и служили им ориентиром. Хуанпу неспешно текла слева. Плеск воды смешивался с шумом вечернего города. На поверхности реки вспыхивали неверные отблески, складываясь в полоску мерцающего света.

Четверо людей, притворяясь пьяными, поджидали Ганса с Чжу Лаем в нескольких метрах от храма, напротив лавки продавца ладана. Он часто оказывал помощь Триаде, и теперь в нем опять возникла нужда. «Идиоты, — подумал голландец. — Даже обычный прохожий сразу заметит, что они чего-то ждут. Или кого-то».

— Уходим отсюда.

Услышав сухой приказ Дерюйтера, китайцы поднялись, стряхнув с себя воображаемый алкогольный угар. С двумя из них Ганс уже имел дело. Имен, конечно, не запомнил, зато знал, что они ловко орудуют ножами. Первый выглядел мальчиком, а второй — его отцом. Их так и звали: Папаша и Сынок. Остальные — мелкие сошки, может, в первый раз идут на важное задание, но их выбрал Чжу Лай. А тот свое дело знал.

Не обменявшись ни словом с хозяином, все вошли в лавку и сразу направились в заднюю часть дома. Неприглядное помещение с циновкой из ивовых прутьев вместо двери освещала тусклая свеча. На столе, покрытом запачканной жиром скатертью, лежали два кольта, «смит-и-вессон» и «астра». Чжу раздал оружие.

Один из четверки, имени которого Дерюйтер не знал, обернулся к нему:

— А для европейского брата револьвера не нашлось? — Он засмеялся, обнажив выдающиеся вперед резцы. На шее и у корней волос виднелись темно-розовые пятна. Тщедушный придурок, изъеденный сифилисом.

— Я сделаю все, что нужно, и без него, — ответил Ганс и добавил, четко произнося слова: — И вы тоже не станете пускать оружие в ход без крайней нужды. Приказ Юй Хуа надо выполнить бесшумно и беспощадно. Вовсе не нужна пальба, чтобы каждый догадался: это дело рук Триады. Она не бумажный дракон на весеннем празднике.

Дерюйтер вышел, велев Чжу проинструктировать людей. Сквозь окно, завешенное синей занавеской, голландец оглядел улицу и стал ждать. Как Ганс и предполагал, прохожих было мало.

Примерно через час на улице показался глава Чин-Пана. По бокам шли телохранители, те самые, которых Дерюйтер видел в «Нефритовой бабочке». Донос достиг цели, но времени на подготовку у Триады не оставалось. Вечерами в одно и то же время Ту Юэшень приходил молиться в пагоду Лонхуа. Он не отличался большой набожностью, но после того, как занял самый высокий пост в иерархии «Зеленого круга», им овладела страсть к ритуалам.

Двое новеньких спрятались на другом конце улицы, чтобы подстраховать основную группу на случай неожиданностей. Чжу вместе с Папашей нападал на троицу сзади, а Дерюйтер с Сынком — спереди, выскочив из дверей лавки. Маленький китаец брал на себя охранника справа, Ганс — слева, а потом оба занялись бы главарем.

Голландец следил за подходившим Ту Юэшенем с охранниками, которые явно не спешили. Когда они прошли уже половину пути, за ними возникла фигура Чжу Лая. Папашу из своего наблюдательного пункта Ганс увидеть не смог.

Дерюйтер и Сынок заняли позицию за чуть приоткрытой дверью и замерли.

Орудуя кинжалом, Ганс всегда старался сохранять абсолютное спокойствие. Голландец понимал, что клинок — оружие страстное, а излишняя нервозность помешает сражаться. За долгие годы Дерюйтер набрался опыта и научился меньше ценить и свою, и чужую жизнь. Постепенно напряжение перед броском переросло в любопытство стороннего наблюдателя, который ждет, чем кончится дело. Такое убеждение всегда дарило ему ту малую толику ясности рассудка, которой недоставало противнику. А здравый ум, когда в руке у тебя нож, решает все.

Ганс держал оружие крепко, вытянув расслабленную кисть вдоль бедра. Чтобы не потерять мысленное ощущение клинка и правильно соразмерить удар, Дерюйтер время от времени почесывал лезвием шов на брюках.

Голландец уже начал различать голос главы Чин-Пана, что-то весело рассказывающего спутникам. Тот отпустил какую-то шуточку, но они даже не улыбнулись. Вышколенные телохранители смеялись только по команде босса. Едва к двери протянутся тени Ту Юэшеня с охранниками, нападавшие выскочат из засады: сначала Сынок, потом Ганс. Ждать осталось не более двух-трех секунд. В памяти Дерюйтера вдруг всплыла птичка, нынче утром севшая на подоконник, едва открыли окно. Хорошее предзнаменование.

Вот и тени, пляшущие в блеклом свете фонаря. Ту Юэшень все шутил, а его преданные амбалы все не смеялись. Сынок бросился по улице к телохранителю справа, следом выскочил Дерюйтер.

Охрана молчала… потому что выжидала.

Раздался звук выстрела, и из головы Сынка прыснула отвратительными красноватыми брызгами кровь. Ганс рефлекторно упал, перекатился по земле и оказался около ног охранника. Потом вскочил и вонзил кинжал здоровяку под ребра. Рука ощутила, как клинок прошелся по кости, и умирающий свалился прямо на голландца. Дерюйтер выстоял под весом осевшего тела и закрылся им как щитом от пуль, когда выстрелы загрохотали вокруг… Палили сзади. Где же, черт возьми, Чжу? Ганс вытащил еще один нож и метнул его во второго телохранителя. Бросок оказался точным — сталь вонзилась прямо в горло. Амбал с хрипом осел на землю. Голландец отодвинулся в сторону, не переставая загораживаться убитым, и оглянулся. Наконец-то Дерюйтер увидел Чжу Лая: это он стрелял.

Вот почему молчали люди Ту Юэшеня! Бойцам Триады приготовили ловушку. Чжу предал, переметнувшись на сторону «Зеленого круга», и теперь приближался мелкими шагами, держа пистолет в напряженно вытянутой руке. Он подходил, стараясь лучше прицелиться и снова не попасть в мертвеца, которого Дерюйтер держал перед собой. С другого конца улицы раздались голоса: новенькие из резерва спешили к месту схватки. На мгновение у голландца вспыхнула надежда, но потом Ганс вспомнил, что этих двоих привел наместник Юй Хуа. Еще секунды три — и он покойник. Попался как идиот.

Глубоко вздохнув, Дерюйтер быстро прикинул ситуацию. Сынок погиб, двое противников тоже мертвы. Ту Юэшень держался в сторонке, чтобы не рисковать, но загвоздка как раз не в нем. Справа приближался Чжу, а слева — двое его людей. У всех троих огнестрельное оружие. Ясное дело, Папашу тоже убрали, так что подмоги не будет: Ганс остался один. Можно попробовать и в предателя метнуть кинжал, а потом сбежать. Но риск слишком велик: в случае неудачного броска голландец останется беззащитным. Значит, большого выбора нет. Дерюйтер потянул клинок из тела, которым прикрывался, но тот не поддался: застрял между ребер.

Чжу находился уже меньше чем в пяти метрах, еще два-три шага — и он не промахнется. Ганс видел, как блестят в темноте его глаза. Еще одна попытка вытащить кинжал ничего не дала. Вдруг в живот уперлось что-то твердое и холодное. Голландец улыбнулся: как там говорится у китайцев? Когда открываешь окно, вместе со свежим ветром могут залететь мухи. Ну да… Но ведь можно сказать и наоборот: вместе с насекомыми врывается чистый воздух. Подойдя совсем близко, Чжу остановился.

— Надо было дать тебе револьвер, Ганс. Кинжалы уже устарели. Они выходцы из прошлого, как Юй Хуа и ты.

— Может, ты и прав, но на этот раз мне повезло.

Голландец вытащил из-за пояса мертвеца пистолет и выстрелил. Выражение удивления и страдания, возникшее на лице предателя, послужило хоть и коротким, но все же удовлетворением. А потом Ганс побежал. Метров через двадцать он наткнулся на безжизненное тело Папаши и на миг замедлил бег. Голоса преследователей становились все громче. Внезапно Дерюйтер почувствовал сильный удар в плечо и, споткнувшись, стукнулся о стену. Голландец понял: его зацепила пуля. Руку пронизала резкая боль, по рубашке растеклось красное пятно. Оглянувшись, Ганс увидел, что погоня еще далеко. С улицы следовало поскорее убираться.

Ударом ноги Дерюйтер распахнул дверь, вбежал в какой-то дом, через черный ход выскочил во двор и скрылся в окрестных переулках.

9

Шанхай, Чан-Ян-Роуд, 47,

Тюрьма Тиланьцяо,

июль 1922

Вэй робко вошел в камеру. За последние годы он стал мелким уголовником на задворках большого бизнеса, увлекался азартными играми и заводил весьма подозрительные знакомства, но еще ни разу не оказывался в подобном заведении. Глаза его лихорадочно бегали по сторонам, подмечая все вокруг: лохмотья, грязные соломенные подстилки, ломаные табуреты. Парня пугала уже сама мысль о том, чтобы посмотреть в лицо заключенным. Однако сделать это все равно придется, и чем раньше, тем лучше.

Новичок бросил быстрый взгляд, чтобы ни у кого не создалось впечатления, будто он их рассматривает. Вэй сразу понял, от кого придется защищаться, а на кого можно напасть. Таким взглядом опытные игроки сразу определяют, когда пора вставать из-за стола.

В камере находилось двое, с кем, видимо, надо будет завести дружбу: оба высокие и грузные. Они держались вместе и, скорее всего, большой опасности не представляли: либо это друзья, а значит, способны на человеческое чувство, либо исполнители воли того, кто устанавливал свои законы. Следовательно, соблюдение порядков обеспечивало безопасность. Здесь также пребывал человек со следами душевной болезни на лице. Рядом с ним нужно держать язык за зубами, потому что придурок раззвонит запретные тайны каждому встречному-поперечному. Он ведь любимец богов, кому придет в голову его наказывать?

Еще двое узников неприметно расположились в сторонке, и надо было поразмыслить и решить, следует их опасаться или не обращать на них внимания. Главарь зачастую едва заметен за спинами подчиненных. А вот этот человек ему знаком. Шань Фен стоял, прислонясь к сырой стене, словно без него она упадет, и глядел в пустоту. Земляк, видимо, не узнал Вэя.

— Эй, братишка, чего же ты натворил, что угодил сюда? Я убил хахаля матери, а та на меня донесла.

Дурачок залился громким смехом, и Вэй захохотал в ответ:

— А я играл с кем не надо.


Спустя два дня Шань Фен и Вэй прохаживались по тюремному дворику и, глубоко вдыхая свежий воздух, оживленно беседовали. Прогулка давала единственную возможность хоть как-то подправить здоровье: вздохнуть всеми легкими, посмотреть на небо, восстановить зрение, разогнать застоявшуюся кровь. Но все же для них разговор был важнее.

— Говорю тебе, Шань Фен, что Гоминьдан день ото дня набирает силу, а коммунистическая партия не завоевала много приверженцев. Нас мало.

— А Мао?

— Кажется, он даже не приехал на Второй съезд. Среди товарищей крепнет идея влиться в Гоминьдан, и Цзэдун вроде не возражает. Люди верят риторике Сунь Ятсена, и я совсем не уверен, будто это хорошо. Разве только чтобы увеличить число сторонников… Так быстрее можно заинтересовать крестьян, чего не сумел даже Мао. Тогда это единственный путь.

Шань Фен задумчиво отвел глаза, и Вэй испугался, что поторопился и выдал себя, слишком быстро раскрывшись. Он и в игре часто упрекал себя за поспешность, которая не раз стоила ему проигрыша. Секунды растянулись в вечность. Наконец земляк сказал:

— Кажется, я знаю, что делать. — Вэй улыбнулся. — Я давно хотел передать Мао записи Хофштадтера и уже собрался это сделать, но боги мне не позволили. Когда шел забирать бумаги из тайника, то угодил сюда. — Шань Фен горько усмехнулся. — Может, провидение хотело, чтобы их принес ты.

Игрок сделал непонимающий вид, и приятель коротко рассказал ему все, что знал: о ценности исследований Хофштадтера, о доверенных ему на хранение записях и о месте, где их спрятал.

— Ты хорошо запомнил расположение тайника, где лежат бумаги?

Довольный Вэй кивнул. С миссией он справился, но на душе было неспокойно. Дерюйтер рассчитал абсолютно верно: земляку надо выговориться знакомому лицу. Минимальная поддержка, и тот выложил все. Просто, как обобрать нищего. И настолько же недостойно. Ему оставалось отсидеть еще две недели за маленькое преступление, которое Вэй совершил: резался в азартные игры в клубе для европейцев, подумать только! Разумеется, по приказу голландца, чтобы появился повод сесть в тюрьму и войти в контакт с Шань Феном. Еще пятнадцать дней в этом аду, и все кончится.


Сунь Сюнь внимательно наблюдал за ними обоими. Едва Вэй появился в камере, как сразу прилип к Шань Фену, словно поросенок к матке. Когда они расхаживали, увлекшись разговором, то заходили в чужую зону. Вечно эти из Триады воображают себя хозяевами мира. По тюрьме распространились слухи, что Юй Хуа и его люди потеряли благосклонность богов. Ту Юэшень снова стал хозяином Шанхая. А его следовало ублажить. Пришло время свести счеты.

После того как Сунь Сюнь провалил убийство немецкого профессора, Дерюйтер перестал прибегать к его услугам. Голландец все больше сближался с Шань Феном, который, похоже, и добил старика. Наемник долго собирался настучать на него и на Ганса Юй Хуа, но теперь обрадовался, что не донес, — можно поквитаться напрямую. С тех пор как Дерюйтер начал Суня игнорировать, у того все пошло вкривь и вкось — видно, жизнью завладели злые боги. Он перестал получать задания от тайных обществ, его использовали только как прислугу для господ европейцев. В Тиланьцяо наемный убийца оказался из-за поножовщины: глупейшая причина попасть за решетку.

Но теперь-то уж ему представился случай отличиться.

10

Шанхай, район Старого Города, июль 1922

Татуировщик, приютивший Дерюйтера и зашивший ему плечо, свое дело знал хорошо. Под его спорыми, искусными пальцами боль становилась терпимой. Прежде чем вытащить пулю, засевшую возле самой подмышки, китаец предложил голландцу порцию опиума, но тот отказался. Ему хотелось остаться в полном сознании, и тому было две причины. Первая — наказание: надо платить за провал операции и за то, что вовремя не сумел предвидеть предательство Чжу. Так облажаться с его знаниями и опытом! Вторая заключалась в необходимости сосредоточиться и быстро обдумать возникшую ситуацию. И пока хирургическая игла протыкала ему кожу, Дерюйтер заново прокручивал в памяти события последних часов.

Западня, предназначенная для Ту Юэшеня, захлопнулась над ними самими. Потом Дерюйтер узнал, что в то же время Юй Хуа чудом спасся от покушения, подстроенного предателем. Двое из семи наиболее значительных людей Триады были убиты, еще двое перешли на сторону «Зеленого круга». Одним из оставшихся верным организации оказался раненый голландец, которого заштопал в пропахшей дымом лачуге колдун-татуировщик. Шань Чу где-то прятался, возможно, за пределами города. Ганс отлично понимал, какую огромную ошибку допустил Юй Хуа: лучше уж остаться на поле сражения, рискуя жизнью, чем отступить, сдавая позиции, которые потом будет не вернуть. В таких случаях нельзя уступать ни сантиметра территории, даже под страхом смерти. Глава Шанхайской организации предпочел скрыться и выждать, пока все уляжется. За это он заплатит своей репутацией.

Сейчас все сложилось на редкость скверно: равновесие полетело к черту, да тут еще Вэй со своим заданием. Со дня на день начнется охота на приверженцев Триады, в этом Ганс не сомневался. Едва разнесется весть о смене верхушки городского криминалитета, как тут же найдутся горячие головы, которые начнут отстрел только ради того, чтобы заслужить доверие новых хозяев.

Дерюйтер нуждался в надежном укрытии, в поддержке и новом покровителе. Ситуация сложилась критическая: голландец не мог перейти в Чин-Пан, так как Ту Юэшень ни за что не доверится европейцу, который недавно пытался его убить. Коммунисты остались в слабом меньшинстве, они с трудом держатся сами и не станут опекать такого, как Ганс. Гоминьдан поддерживает общество «Зеленый круг» и изо всех сил добивается хороших отношений с колониальными властями. Так что, похоже, ловушка захлопнулась.

Теперь никто не может считать себя в безопасности: ни Юй Хуа, ни Дерюйтер, ни тем более Вэй или Шань Фен.

11

Шанхай, август 1922

Последний омерзительный кухонный наряд по вытаскиванию мышей, сварившихся в суповом котле с кислым варевом, последняя прогулка — и все. Еще несколько часов — и Вэй выйдет из тюрьмы. А потом надо забрать документы, над которыми все так трясутся и которые ему лично неинтересны. И он отправится утешаться с девчонками из заведения папаши Вона, сыграет партию-другую в кости, а может, и поставит в Ренмине на свою любимую лошадку. Ни больше ни меньше. Такова его жизнь.

В длинном узком коридоре, ведущем со склада на кухню, пахло сыростью и тухлой капустой. Вэй тащил на плече тяжелый тюк с корешками для похлебки. В просвете двери напротив входа в помещение, где хранились продукты, он увидел сидящего на корточках Гон Во. Тот вертел в руках какие-то грязные кубики, и парень понял, что дурачок играет в кости. Вэй спустил на пол поклажу и озадаченно поскреб затылок. Все, кто общался с умалишенным, сразу начинали забавно жестикулировать, чтобы сделать понятнее сказанное.

— Если будешь играть с самим собой, никогда не победишь.

Гон широко улыбнулся:

— Так ведь и не проиграю.

Похоже, он не так глуп, как о нем думают.

— Тогда почему этим занимаешься?

— А мне интересно, да и время проходит быстрее.

Вэй задумался. Когда он играл на интерес, ничего не поставив на кон? Парень отогнал образ сестры, которую зарезали солдаты Хан Хо. Оказывается, парень никогда не бросал кости просто так. Наклонившись к отекшему лицу дурачка, юноша предложил:

— Давай перекинемся партейку. Если выиграешь, получишь двойную порцию за обедом.

На самом деле это было скорее наказание, чем награда, но глупый Бо разницы не заметил.

— Но мне нечего поставить! — Гон снова улыбнулся.

— Ладно, сегодня не считается.

Дурачок кинул кости, и ему выпало максимальное число. Вэй искоса на него взглянул и заявил:

— Играем до трех бросков?

Умалишенный и бровью не повел.

На втором броске максимум выпал Вэю, а на третьем снова победил Гон Бо: семь к трем.

— Давай до пяти!

И снова придурок не обратил внимания на явное жульничество парня и с готовностью швырнул кости. Выиграл Вэй. Настало время пятого броска.

Трижды получался одинаковый результат, а потом у Гон Бо выпала двойная шестерка.

— Ладно, ты выиграл. Сегодня съешь двойной обед, я дал слово.

Торжественно пожимая руку умалишенному, Вэй еле удержался, чтобы не расхохотаться. Глупый Бо заволновался. Казалось, он не может поверить в свалившуюся на него радость: наверное, обиженный богами ни разу в жизни ни у кого не выигрывал. Дурачок вскочил и благодарно обнял парня. В глазах его стояли слезы.

— Я тоже хотел бы что-нибудь подарить, но нечего.

— Да ладно тебе. — Вэй отстранился. Но Гон Бо, казалось, его не слышал.

— Я не могу дать то, чего у тебя нет, но зато могу сказать то, что тебе неизвестно. — Эти слова он произнес с нажимом, будто знал бог весть какую тайну.

— И что же, по-твоему, я не знаю?

Придурок взял Вэя за руку, притянул к себе и зашептал:

— Сунь Сюнь нынче убьет твоего друга.

Улыбка сбежала с лица юноши.

— Что?

— Сунь сам смастерил оружие. Он работал вместе со мной в стекольной мастерской. Кинжал у него уже готов. При мне все говорят и делают что угодно не стесняясь: ведь я дурачок. — Глаза его остановились на парне, и тому показалось, будто он смотрит гораздо осмысленнее, чем обычно.

В сущности, Вэю было наплевать на то, что он сейчас узнал. Свое задание игрок выполнил, и Дерюйтер не давал указаний нянчиться с Шань Феном. Земляк списал ему крупный долг в обмен на кошмарное погружение, а после того, как со дна подняли сосуды, разыскал его и предложил работу в «Нефритовой бабочке». Друг детства отнесся к нему по-доброму, он славный парень. Но с Сунем Шань Фен должен разбираться сам, и Вэя это не касается.

По дороге на кухню, чтобы отвлечься, игрок думал о партии в кости с Гон Бо. Парень снова воспроизвел в уме все броски и цифры выпадавших очков. Сначала максимум у дурачка, потом большая сумма у него, затем семь — три в пользу умалишенного, а после снова выиграл он. И наконец, пятый бросок: трижды ничья и двойная шестерка у придурка. Вэй с досадой старался понять, что же напоминает ему эта партия.

И вдруг то, что ускользало от него, всплыло перед глазами. Игра целиком повторяла первую партию в его жизни. С той лишь разницей, что теперь победные броски были у Гон Бо, а проиграл Вэй, так же как когда-то внук правителя провинции. Сам не зная почему, парень вдруг понял: надо спешить.

В считаные секунды юноша домчался до камеры, а вслед ему летели насмешки дежурных стражников:

— Эй, малыш, что так быстро назад? По конуре соскучился?

Там находилось меньше половины обитателей, и ни Шань Фена, ни Сунь Сюня не было.

— А где остальные? Повару на кухне нужна помощь, — спросил Вэй у охранников. Глупая причина, но сочинить что-либо другое он не успел.

— Твоего дружка и Суня отправили на уборку в восточное крыло, а остальные — вон, во дворе развлекаются. — Стража снова захохотала, но Вэй уже бросился прочь.

Игрок обнаружил обоих в коридоре возле последней камеры пустующего здания. Существование незаселенного участка на территории тюрьмы Тиланьцяо казалось абсурдным. В этом заведении никто не имел права одиночества. Наемник вряд ли нашел бы место лучше.

Издали казалось, будто два человека стоят, обнявшись. Не раздумывая, Вэй бросился вперед и притянул к себе за шею Суня, которого земляк крепко держал за руки. Опытный убийца, поняв, что оказался в меньшинстве, чуть повернулся и, высвободившись на секунду из захвата ненавистного врага, сделал быстрое движение в сторону второго противника. Шань Фен схватил наемника за голову, изо всей силы стукнул лбом о шершавую стену и оттолкнул, опрокинув на землю. Используя локоть как рычаг, парень зафиксировал шею Суня и резко нажал. Послышался сухой щелчок, убийца обмяк, и из носа у него хлынула кровь.

Шань Фен поднялся, с отвращением глядя на лежащего в неестественной позе противника. Потом, глубоко вздохнув, повернулся к приятелю:

— Если бы не ты, не знаю, чем бы все кончилось… Спасибо.

Вэй тихо кашлянул и подумал: «Да уж, завершилось бы по-другому, это точно…» Рукой он держался за бок, чуть пониже груди, и из-под пальцев струился рубиновый ручеек. Острый кусок стекла, который Сунь вонзил ему в печень, большой боли не причинял.


В это же время неподалеку от тюремной стены появилась тележка рикши. Там сидел Дерюйтер и дожидался Вэя. Голландец заплатил перевозчику за весь день вперед, так как не хотел слышать жалобных причитаний, а затем послал китайца в соседнюю лавку, чтобы тот купил себе миску риса. Плечо все еще болело, и Ганс откинулся на сиденье. Моряк принял решение: они сразу же заберут записки Хофштадтера, и больше никто в Шанхае о нем не услышит. Голландец возненавидел ненадежный город, полный мерзкого копошения, как в банке с червями.

На случай неожиданности Дерюйтер подкупил несколько человек в Тиланьцяо, чтобы те предупредили Вэя: его ждут.

Часа через два из запасного выхода здания тюрьмы быстро вышел человек в форме и направился прямо к европейцу, со скучающим видом сидевшему в тележке с сигаретой в зубах. Наклонившись, он шепнул ему на ухо несколько слов. Ганс закрыл глаза и вспомнил о судьбе.

12

Из записной книжки Генриха Хофштадтера

День 1

С сегодняшнего дня, со 2 февраля 1919 года, я решил кроме рабочих дневников записывать свои впечатления, не относящиеся к научным изысканиям.

Благодаря русским связям мои сотрудники вернулись на родину. Я остался один. Китайскую границу я пересек без особых трудностей. Визы, выданные в немецком посольстве, действовали отлично, и полагаю, что они еще не раз мне пригодятся.

Местный проводник, нанятый за перевалом, лопочет на каком-то тарабарском языке, и мне не ясно, как будем понимать друг друга. И все же мы уже в пути. Многодневные дожди окрасили все ручьи и речки в кофейный цвет. На улице холодно.

Я столько лет в поисках, но теперь чувствую, что уже близок к цели. Вот-вот мне удастся разгадать тайну, которая тысячелетиями передавалась от отца к сыну. К древней секте принадлежали и киргизские кочевники. Организация уже исчезла, но воля и силы, чтобы довести дело до конца, сохранились.

Власть «дыхания Сета», должно быть, действительно огромна. Обладать Аль-Харифом для посвященного означает вершить судьбы народов и вести их по пути абсолютного знания. Мы сможем возродить к жизни утопию, которой могли наслаждаться разве что Атлантида[95] и Гиперборея.[96]

М. из Берлина сообщил, что А., будучи в Англии, наводит мосты в Китае, чтобы обеспечить для меня необходимую поддержку.

Мне прислали также вести о Дитрихе. Он решил стать военным и успешно учится. Жаль, что в такой важный момент я не могу быть рядом с ним. За эти годы характер сына основательно окреп. Он, как и все юноши его возраста, несносен и склонен к авантюрам и часто нуждается в родительском совете. Но то, чем мне довелось заниматься все эти годы, имеет такое огромное значение, что я сам уже не в счет.

На меня возложена миссия.

День 59

После двух месяцев поедания баранины и сухофруктов, едва оказавшись в районе Хунаня, я решил приспособиться к местной кухне. Рыбьи головы, сыр тофу,[97] холодные картофельные макароны с уксусом и красным перцем… В этих краях раскладывают латук по крыше, дают ему подгнить, а потом используют в качестве соуса. Сказать по правде, после трапезы с новым проводником я не стал есть зелень, а перешел сразу к граппе.[98] К счастью, этот человек владеет официальным китайским,[99] и мне не надо прибегать к языку жестов, чтобы он меня понял.

Здесь, в Саньмэнься, около реки Хуанхэ, зима довольно суровая, но рыбакам все нипочем, и они каждое утро выходят на лодках полураздетыми. Наверное, я выгляжу нелепо в надвинутой на глаза меховой шапке.

Территория, которую мы сейчас проезжаем, считается священной, она окутана тайной. Согласно легенде, император Чэн Тан[100] прилетел сюда на летающей колеснице, которую в 1766 году до нашей эры сконструировал Ки Кунши. Экипаж сразу уничтожили из страха, что кто-нибудь завладеет секретом полета. Мистики считают, будто именно здесь явился некогда мудрец на белом коне, который донес до людей индийское учение о сутрах.

Завтра мы поедем в монастырь Молодого Леса, Шаолинь,[101] который возле священной горы Сунынань основал Бодидарма.[102] Персидский монах создал философскую школу, объединяющую душу и тело, дыхание и движение. В его учении борьба воплощается в аскезе. Может быть, в обители мне удастся найти секрет Аль-Харифа.

День 87

А. списался со знакомыми и нашел для меня дом в Шанхае, а теперь ищет мне помощника. Погода в последние недели испортилась, но сегодня, к счастью, эти великолепные места озарило солнце. Город ожил, улицы наполнились народом.

На территории рынка машина, которая везла меня на станцию, еле пробивалась сквозь толпу. Множество людей хлопали по грязным стеклам и пытались мне что-то всучить. Какой-то человек с корзиной специй споткнулся, и на автомобиль посыпалась золотистая пыль. Из лавчонок поднимались облачка пара: там резали и жарили гусей и мелких собак. Старухи продавали в мешках тонких черных змей, которые извивались внутри.

Китай — невероятная страна. Проведя в ней несколько месяцев, путешественник может решить, будто тысячелетняя культура клонится к закату. Как Эдвард Гиббон,[103] почувствует он себя свидетелем конца империи.

В монастыре я не нашел того, что искал. Шаолиньские монахи, несмотря на все свое гостеприимство, не пожелали помочь. Но кое-что удалось выяснить, побеседовав с хозяином деревенского постоялого двора. Не так давно храм осквернили, повредив одну из колонн и перелопатив всю землю вокруг. Для черного дела некто нанял местных людей. Конец работы они отметили, изрядно напившись. Под действием паров рисовой водки крестьяне хвастались, что неплохо заработали, всего-навсего отрыв какие-то глиняные кувшины, хотя и пришлось попотеть, сдвигая с места тяжелый камень…

Похоже, таинственного незнакомца никто в лицо не видел. По выговору это был шанхаец. В ту же ночь он отправился в сторону Лояна.

Вот и все, что мне известно. Нужно положиться на интуицию и надеяться все-таки напасть на след Аль-Харифа. Не для того я приехал в эти края, чтобы сдаться. Надеюсь, А. предоставит обещанную помощь, иначе мои разыскания превратятся в поиски иголки в стоге сена.

После неудачи в монастыре Шаолинь я совсем пал духом. Надо было дать себе передышку. Я снова вернулся на север и посетил буддистский храм Белого Коня, построенный в первом веке до нашей эры, и пещеры у Врат дракона — Лунмэнь,[104] посвященные культу предков. Монахи несколько столетий рыли коридоры и кельи в холме над рекой. Затем несколько дней я провел в Лояне, пытаясь понять, как быть дальше.

13

Горы Блю-Ридж, Виргиния, США,

май 1948

— Я решил немного отдохнуть. Думаю съездить сначала во Флориду, а потом, вероятно, на Ки-Уэст, маленький остров, где живет писатель Хемингуэй. Мой двоюродный брат Нед сообщил, что там настоящий рай, и лучше увидеть его сейчас, пока туда не зачастили туристы. Или, может, махну на Кубу. Сигары, азартные игры, местные девочки…

Понтичелли расхохотался.

Его приятели и соседи по гостинице «У одинокого оленя» ответили дружным эхом, подняв бокалы с холодным пивом. Со стены на них стеклянными глазами глядело чучело оленьей головы.

— А когда собираешься к себе, в Арканзас? — спросил человек в клетчатой куртке, с губами, перепачканными в пивной пене.

— Не знаю, Бадди. Скорее всего, домой не поеду. — Джордж сделал большой глоток и снова захохотал, обнажив ряд гнилых зубов. — А что я там не видел? В Арканзасе обитает моя бывшая… Вот и лишний повод, чтобы наведаться на Ки-Уэст или в Гавану.

Понтичелли подмигнул приятелям и пару раз качнул бедрами вперед-назад:

— Эй, горячая девчонка… иди к ковбою!

Дверь заведения распахнулась, и вошел человек в военной форме. Во дворе виднелся джип с включенным мотором.

— Не дадут поохотиться с друзьями… — пробурчал Джордж. — Черт побери, я всего десять дней как приехал!

Военный поднес руку к козырьку.

— Да иду я, иду! — нехотя произнес Понтичелли и, взглянув на приятелей, добавил: — Скоро вернусь.

Они вышли. После кислого пивного духа свежий горный воздух казался Джорджу целебным бальзамом. Военный шагал впереди.

— Лейтенант Роутон, не знаю, почему вы забрались так далеко от Арлингтон-Холла,[105] но думаю, не лишним будет напомнить, что я работаю не на Агентство безопасности вооруженных сил, а на ЦРУ. Свое задание я выполнил: доставил то, что мне поручили. А сейчас хочу поохотиться, только поэтому я и торчу до сих пор в Виргинии.

Роутон и бровью не повел:

— Артур Филмор мертв, сэр.

Джордж отпрянул назад, вытаращив глаза:

— Что вы несете? Когда, как, где?

Лейтенант поправил берет и, разгладив манжеты гимнастерки, ответил:

— Убит пятнадцатого мая выстрелом из пистолета. В Нанаве, в Парагвае, сэр.

Понтичелли поморщился и пробурчал про себя:

— Чертов бюрократ…

— Как вы сказали, сэр?

Джордж взглянул на джип:

— Ничего, это я так…

14

Вилья-Хайес — Асунсьон, Парагвай,

май 1948

В пустой комнате на столе лежал бумажный журавлик с клювиком и сложенными крылышками. В пыльном дворе какой-то маленький мальчуган играл с Овилло. В нескольких километрах от Вильи-Хайес в междугородном автобусе сидели Фелипа и Отару, на коленях у них лежала карта.

— Как только прибудем в Асунсьон, я смогу снять еще денег, — произнес Хиро. — Хофштадтер назвал мне номер здешнего банковского счета. А потом решим, что делать и куда двигаться.

Девушка постучала пальцем по звездочке, обозначавшей на карте Асунсьон:

— Что делать, я не знаю, а вот двигаться, думаю, надо в Буэнос-Айрес.

День ото дня японца все больше поражала сила воли Фелипы. Девушка рассказала, что только по случаю его приезда Хофштадтер решил объявить ее простой служанкой, а на самом же деле она была любовницей Дитриха. Хиро начинал понимать, почему штурмбанфюрер ею увлекся. Первой женщиной японца стала проститутка из борделя в Осаке. В студенческие годы он привык делить время между университетом, работой и публичным домом. Год шел за годом, но ни одна дама так и не задела сердца Отару. И только родителей ученый вспоминал с любовью.

— Хиро, вы меня слушаете?

Он задумчиво прищурился:

— Извини. Так о чем шла речь?

— О том, что мы не знаем, куда ехать из Асунсьона. Или в Буэнос-Айрес, или… — Впервые после отъезда на губах Фелипы заиграла улыбка без оттенка печали.

— Я приехал в Южную Америку четыре года назад из Европы. Не спрашивай зачем, это длинная история. Тогда я стремился в аргентинскую столицу, но теперь обстоятельства изменились. Мне надо вернуться в Японию. — Поправив очки, Отару продолжил: — Единственный путь туда, минуя Соединенные Штаты и Европу, — по морю. Корабли в мою страну отправляются только из Лимы.

— Длинное путешествие, как бы по дороге чего не случилось… — Девушка задумалась. — Вы считаете, вас будут искать?

— Именно поэтому легче затеряться в больших пространствах. Они решат, что я захочу убраться отсюда как можно скорее и станут дожидаться в аэропорту Буэнос-Айреса или Рио, где есть международные линии.

— Ехать в Перу — значит провести еще много дней в пути. И почему вы решили, что за судами, отплывающими из Лимы, тоже не следят?

— У меня нет другого выбора.

— Это так важно? — поинтересовалась креолка, взглянув на багажный отсек, где лежал чемоданчик. И тут же прикусила губу.

Проследив за взглядом Фелипы, японец снял очки и принялся протирать их платком:

— Теперь я и сам не знаю, важно или нет.


В Асунсьоне, на Авенида-Колон, между дворцами колониальной эпохи и зданиями в стиле модерн, сновало множество народу. Не смолкая гудели автомобили. Стиснув в руках чемоданчик, Хиро сидел на скамейке. Он надвинул на глаза фетровый котелок, чтобы восточные черты лица стали менее заметны. Японец плохо переносил наступившие холода и первым делом, как когда-то, купил себе пальто. Фелипа уже на полчаса опаздывала на встречу.

Отару дал ей ключ от ячейки и код авторизации. Вполне возможно, что если люди из УСС идут по следу, то они наблюдают и за банками в столице.

На другой стороне улицы по ступеням спускалась креолка: значит, все прошло хорошо. Вдруг к ней приблизился какой-то мужчина. Хиро застыл, костяшки пальцев, сжимавших чемодан, побелели. Фелипа на что-то указала рукой, и незнакомец жестом ее поблагодарил. Только когда она спокойно подошла, Отару успокоился.

— Управляющий мне все объяснил. Есть поезд из Формосы до Сальты, а оттуда до границы с Боливией идет «Трен-де-лас-Нубес».[106] Этот состав проезжает через Кордильеры на высоте четырех тысяч метров. А потом до Перу можно будет добраться на местных электричках.

— Железные дороги в Аргентине все английские, однако… — Хиро поежился, изо рта у него вырвалось облачко пара. — Незамеченным остаться все равно не удастся. Японец в Андах, конечно, привлечет к себе внимание, и не исключено, что железнодорожную компанию уже предупредили. Другой выход из положения — река. Если подняться по Пилькомайо до Сукре, в Боливию, а оттуда ехать в Лиму, все было бы гораздо проще. А теперь пойдем-ка в гостиницу и выпьем этой… как ее… каньи.[107] Мне надо согреться.


Густой, как сироп, напиток сильно обжег желудок, и по всему телу разлилось тепло.

— Нам остается только купить теплые вещи, и в путь. Однако я не уверен в маршруте.

Поставив рюмку, Отару расправил на кровати карту.

— «Трен-де-лас-Нубес» едет действительно быстро, максимум часов пятнадцать дороги. Он возит местных и туристов в Сальту и обратно. Как только перевалим Кордильеры — считай, полдела сделано. А там на попутках доберемся до первой же боливийской станции, откуда идет транспорт в Перу.

Японец вытряхнул на кровать содержимое принесенной из банка сумки, и пачки банкнот разлетелись в разные стороны.

— Нам нужно оружие.

Фелипа рассеянно кивнула. Мысли ее, похоже, блуждали далеко. Еще по глоточку каньи, и Отару начал пересчитывать деньги. Часть банкнот вместе с записками Хофштадтера он положил в сумку Фелипы, предварительно отделив несколько пачек:

— Это тебе.

Девушка нахмурилась.

— Не спорь. Деньги твои — и баста.

Они очень долго изучали карту, пока наконец приняли решение.


На следующий день полупустой туристский автобус перевез их через аргентинскую границу. Они приоделись, и у них вполне хватило денег, чтобы откупиться от пограничников и членов местных уважаемых кланов. В Формосе Отару приобрел аргентинскую модель браунинга «НР 35». Заряженный пистолет улегся на дно сумки.

Закутавшись в пальто и надвинув на глаза широкополую шляпу, Хиро ждал, когда вернется Фелипа с билетами на поезд до Сальты. Холода немного отступили, и по пыльным улицам покатили малолитражные грузовички. На душе у Отару было неспокойно: любое слово, произнесенное с иностранным акцентом, заставляло его вздрагивать. Из-под сомбреро он напряженно следил за каждым, кто приближался, и когда креолка сзади тронула его за плечо, резко обернулся, готовый ударить.

— Успокойтесь, это я.

— Прости, я не хотел… — смутился Хиро. — Когда выезжаем?

15

Шанхай, 3 апреля 1927

Город… Шань Фен уже часа три бродил, ничего не соображая. Сначала он впитывал и осмысливал то, что доходило до его оглушенного сознания. Цвета, запахи, звуки… За шесть лет в Тиланьцяо парень отвык от обычного дневного света. Шум больших улиц эхом прокатывался по переулкам. Молодой человек снова очутился в мире со своими тайными сделками и беглыми рукопожатиями. Его прежняя жизнь. Свобода…

Китаец уже не чувствовал ни боли в ногах, ни веса тяжелой сумки на плече. Просто брел куда глаза глядят, и его наполняли давно забытые ощущения. Частичка Шань Фена жила в каждом грязном, пропахшем рыбой уголке порта, в солнечных лучиках, в пучках латука, уложенных сохнуть на крышу, в партиях в маджонг, которыми развлекались старики в тенечке, в любом захудалом городском кабаке. А теперь получалось, что ему здесь некуда пойти. Вернее, есть одно место, но сразу отправляться туда молодой человек не хотел.

Осознавая, что это безнадежно, парень все же попытался зайти в свое прежнее обиталище. Теперь там жила молодая семья торговцев гипсовыми статуэтками.

Прежняя хозяйка его не узнала или просто сделала такой вид. Народу в ее пансионе все же останавливалось порядочно. Она ослепла или притворялась незрячей, состарилась и выглядела усталой. Сидя на скамейке в нескольких метрах от бывшего жилища Шань Фена, женщина покачивалась взад-вперед и бумажным веером отгоняла мух.

Шань Фен снова отправился бродить, с трудом пробиваясь сквозь толпу. На улицах окраин — Пудона, Наныпи, Чжабея и Узона — собирались шумные рабочие пикеты. О них ему рассказал старый знакомец Чэнь Ко, коммунист из военных, с которым парень когда-то вместе работал в журнале. Они случайно увиделись неподалеку от северного района за Нанкинской улицей. Сейчас Чэнь собрал группу плохо одетых людей, вооруженных палками, а им противостоял отряд гоминьдановцев, которые стремились добиться власти любой ценой. От того, кто возьмет верх, зависела судьба города.

Подойдя к «Нефритовой бабочке», молодой человек почувствовал себя еще более одиноким и потерянным, да и само место на удивление походило на него теперешнего. Заведение выглядело неухоженным и заброшенным, и те, кто прежде охотно сюда заглядывал, давно не появлялись. Клуб все-таки еще работал, но не процветал, как в прошлом. От прежнего Шань Фена ничего не осталось.

Подпиравший двери паренек явно не тянул на вышибалу ни по виду, ни по манерам. Ему бы больше подошло какое-нибудь игорное заведение попроще.

— Тебе чего, бородач?

Бывший заключенный холодно заглянул мальчишке в глаза:

— Скажи хозяину, что Шань Фен хочет видеть Юй Хуа.

Паренек досадливо обернулся и бросил кому-то за дверью:

— Там какой-то тип спрашивает босса.

И, не удостаивая собеседника взглядом, вышибала принялся с презрительным видом набивать табаком тонкую трубку. Охватившие Шань Фена гнев и печаль утихли, только когда его пригласили войти.

Комнаты, некогда сверкавшие золотистым штофом и полированным деревом, выглядели пыльными и запущенными в безжалостно ярком вечернем свете. Изрядно полинявшие драконы по обеим сторонам сцены казались уже не такими свирепыми. Все говорило об упадке.

Юй Хуа сидел в крутящемся кресле, отвернувшись к окну. За все время их разговора он так и не взглянул на Шань Фена.

— Я слышал, у тебя в Тиланьцяо случились неприятности.

— У Вэя их оказалось еще больше.

— Да, припоминаю… Сколько же лет назад это произошло?

— Почти пять.

Юй Хуа рассеянно кивнул. Казалось, он пребывал в каком-то своем мире.

— Если бы не Вэй, я бы сейчас здесь не стоял.

— Вечно ты выкрутишься…

Шань Фен улыбнулся:

— «Люди Юй Хуа видят молнию, когда остальные слышат только гром». Раньше они обладали такой славой.

Бывший глава Триады напрягся:

— Ты уже не человек Юй Хуа. Таких людей больше не существует.

— Как это понимать?

— Оглянись вокруг. Я уже не хозяин в своем доме. В заведении больше паутины, чем клиентов. Неделя-другая — и его придется закрыть. Что же до настоящих дел… я ими почти не занимаюсь. Так, мелкие трафики, чтобы выжить. Если хочешь получить работу, иди в «Зеленый круг».

— Но что…

— Никаких «но». Новый курс теперь Ту Юэшень, новый курс — Гоминьдан. С тех пор как «Триада» стала поддерживать коммунистов, фортуна от нее отвернулась. Партия народа… — последние слова Юй Хуа гневно выкрикнул.

— А где Ганс Дерюйтер?

Шань Фену не хотелось расставаться с миром, в котором он прожил столько лет. Бывший глава Триады коротко хохотнул:

— А ты что, не знаешь? Крысы первыми бегут с тонущего корабля.

— Что ты имеешь в виду?

— Ганс уже несколько лет как исчез. До меня доходят слухи, что он осел в провинции, а возможно, и в городе. Но у меня нет уже ни средств, чтобы разыскивать голландца, ни мотива его прикончить.

Больше разговаривать Юй Хуа не пожелал. После нескольких минут тягостного молчания Шань Фен шагнул к двери и нажал на ручку.

— Если негде ночевать, можешь устроиться в подвале. Это все, что я могу для тебя сделать.


Прошло несколько дней, прежде чем Шань Фену удалось восстановить старые контакты с партией. Мало кто верил, что он провел шесть лет в Тиланьцяо, ведь остальных участников съезда отпустили на другой день. Молодой человек ничего не мог объяснить, но вернуться в организацию ему все же удалось. Парню поручили наладить связи между Федерацией профсоюзов Чжабея и Центральной типографией коммерческого издательства Баошаня, которую уже заняло ополчение.

Генерал Тан Шэнчжи[108] запросил у правительства санкцию на арест Мао, но того вовремя предупредили, и ему пришлось скрываться сначала в Кянсу, а потом в Шанхае. Молодой человек узнал, что в ближайшее время Цзэдун собирается встретиться с комиссаром Федерации профсоюзов Ваном. Через несколько дней лидер коммунистов, занимавший пост секретаря секции Хунаня, отправится в Вухань, на Пятый съезд партии.

Шань Фен долго уламывал Чжина, помощника комиссара, чтобы ему разрешили повидаться с революционером. Конечно, Мао сразу же сообщили об этом, и он наверняка вспомнил парня с умными глазами.

В маленькой комнате тянуло сыростью: в полуподвальное помещение проникал запах влажной земли с берега Хуанпу.

Цзэдун сидел в кресле, выпрямившись и оперев руки на подлокотники. Он не растерял былой импозантности. Несмотря на жару, пиджак великолепного покроя был застегнут на все пуговицы. Едва взглянув на Шань Фена, Мао сразу понял, о чем тот думает.

— Революции всегда берут начало в местах не самых чистых и здоровых. В этом смысле судьба Китая предрешена. — Он тихо рассмеялся.

Оба долго разглядывали друг друга.

— Я пишу стихотворение, и мне не нравится первая строка. — Мао развернул на колене листок бумаги, прижав его рукой.

Шань Фен подошел поближе, так, чтобы стали видны иероглифы.

— Не думаю, что смогу чем-нибудь помочь: я ведь едва умею читать и писать.

— Этого более чем достаточно. Слушай.

Широкие новые потоки захлестнули Китай,

Глубокая линия пробежала с севера на юг,

Смешиваясь в голубых струях дождя,

Горы Черепаха и Змея теснят великую реку.

— По-моему, здорово.

— Слова не выражают истинного величия. И потоки, и река гораздо мощнее, чем я их описываю.

— А в поэзии можно повторять слова?

— Все можно, лишь бы было очень красиво.

— Тогда начальные слова в первых строках надо бы повторить:

Широкие, широкие новые потоки…

Глубокая, глубокая линия…

Революционер, наморщив лоб, несколько раз прочел про себя. Шань Фену захотелось извиниться за свою глупость.

— А ведь, похоже, ты прав…

— Я могу пригодиться в какой-нибудь другой области, только не в поэзии. Шесть лет назад, тоже ночью, я обещал тебе кое-что принести…

— Ну конечно! Шань Фен и его магия. — Мао тихо рассмеялся. — И народные массы у наших ног, не так ли? — Он покачал головой. — Когда-то я написал еще одно стихотворение:

Мы были молодыми студентами,

Разум наш пребывал в брожении…

Достигнув середины потока,

Мы молотили веслами по воде,

И волны разбивались о быструю лодку.

У тебя благородные намерения, Шань Фен, но ты наивен, и мыслями твоими владеют страсти. Они не дают тебе подумать. Пытаться влиять на народ с помощью колдовства — все равно что бить воду палкой. Бесполезное занятие.

— Тут дело не в магии, а…

Мао остановил парня резким жестом.

— А в чем, в науке? — Он досадливо фыркнул и жестко продолжил: — Скоро сотни миллионов сельских тружеников поднимутся и разорвут цепи. И никто не сможет их удержать. Народ скинет всех императоров, военных правителей, коррумпированных чиновников. И обойдутся без твоих странных знаний. Каждому из товарищей придется выбирать, чью сторону принять. Правые оппортунисты боятся гоминьдановцев и не верят в силу крестьянства. Они сомневаются, как и ты, но я хорошо знаю этих людей и уверяю тебя, что дело за малым. Нам пора прекратить тактику уловок и выжидания.

Слова Мао, как всегда, взволновали Шань Фена, но одновременно прозвучали унизительно: он сравнил его с реакционерами, которые не верят в сокрушительную силу народных масс.

Лидер коммунистов снова заговорил:

— Ты ценен для нас, как и любой другой. И совсем не потому, что знаком с магическими средствами самонадеянного империалиста.

Товарищу Шань Фену предстояло сделать выбор.

Шанхай, казармы 5-го полка,

3 апреля 1927

В своем кабинете в расположении бригады командир пятого полка Хин не спеша отдавал последние распоряжения:

— Выходите только по моему приказу, это очень важно.

Ту Юэшень насмешливо ухмыльнулся:

— Мои люди запросто справятся с рабочим ополчением.

Глава «Зеленого круга» с довольным видом оглядел своего телохранителя, застывшего у дверей. Лицо здоровяка с левой стороны ото лба до самых губ пересекал глубокий шрам.

— Если плохо разыграем нашу карту, с ним не справится никто: Федерация профсоюзов в Шанхае насчитывает около трех тысяч человек, и все они взбудоражены. Нельзя допустить, чтобы бунтовщики объединились и вооружились.

— А мы и не дадим!

Услышав такие слова, Хин внимательно взглянул на гангстера. Тот был одет по-европейски, в светлый костюм и белоснежную рубашку с галстуком цвета охры. На первый взгляд он казался элегантным, но в его манере держаться присутствовало что-то неистребимо вульгарное. Офицер презрительно улыбнулся: Ту Юэшень поднялся высоко, но так и остался неотесанным мужланом. Однако надо делать вид, будто относишься к нему как к равному.

— Послушай, брат, есть еще информация. Ты, наверное, слышал о Ване Шухуа, президенте-комиссаре Федерации профсоюзов. Это человек очень опасный и обладает серьезными связями. В ближайшее время он должен встретиться с Мао Цзэдуном, который имеет большое влияние на экстремистское крыло Гоминьдана. Мы хотим, чтобы лидеры не смогли выработать общую стратегию объединения профсоюзного ополчения и крестьян.

Офицер сразу заметил, что из политических аспектов Ту Юэшень не понял ни слова. Все же придется пощекотать тщеславие этой глупой обезьяны, дав почувствовать ему себя представителем власти. Пусть думает, будто его считают равноправным участником событий, тогда при необходимости гангстер легко выделит подмогу.

— Мы им этого не позволим! — как эхо, отозвался глава Зеленого Круга.

16

Шанхай, 12 апреля 1927

Как только прогремели первые залпы, Шань Фен вышел наружу через черный ход и свернул в переулок. Китаец спешил добраться до улицы Баошань, чтобы предупредить несколько десятков ополченцев из центральной типографии.

Он мчался что есть духу, и свежий утренний воздух обдувал его вспотевший лоб. Насколько удалось разглядеть в темноте, штурмующие все оказались в штатском: может, соперничающая организация. Все воинские части поддерживали Гоминьдан, но солдат рядом не наблюдалось. Что ж, по крайней мере одна хорошая новость.

Полчаса спустя парень подбежал поближе к типографии, и тут навстречу ему с другой стороны улицы, от концессии, выскочили человек десять, все при оружии. На белых нарукавных повязках черная надпись «гон», то есть «работа». Шань Фен втиснулся в узкое пространство за какой-то дверью. Он стоял совсем близко, но видеть его не могли. У входа в типографию раздались первые выстрелы: палили по гревшимся у костра охранникам.

Похоже, это действительно какая-то другая организация. Рабочие шли на рабочих — что за идиотизм!

Парень стиснул рукоятку «уэбли», который ему выдали в Федерации профсоюзов, и выжидал момент вернуться назад, потому что его миссия потеряла всякий смысл. А на улицу Баошань уже бежали солдаты 24-й армии и кричали:

— Остановите побоище! Мы же все одна семья, у нас нет дурных намерений! Мы пришли, чтобы установить мир!

Вот это да! Теперь уже и Гоминьдан стал посредником между организациями. Волк усмиряет овечек! Шань Фен чуть не рассмеялся, но тут произошло нечто странное, и он осекся.

С появлением военных люди с повязками на рукавах утратили всякую враждебность. Некоторые из них даже переговаривались с офицером, отойдя подальше от входа в типографию, чтобы не попасться на глаза осажденным. Еще более удивительно.

Человек со шрамом через все лицо показался Шань Фену знакомым.

Тем временем доводы солдат убедили ополченцев, и те приоткрыли дверь, чтобы начать переговоры. Все произошло в считаные секунды. Военные ворвались внутрь с криками и стрельбой. Минут через пять они вышли с захваченным оружием, таща за собой связанных пленников. Ловушка сработала.

Шань Фен вжался в стену, благословляя судьбу за возможность остаться невидимым и все обдумать. По тщательно разработанному плану гражданские инсценировали атаку, а солдаты — попытку замирения. Разоружить доверчивых ополченцев им уже не составило труда. Но кто же тогда люди в штатском? Повязки на рукавах — явный маскарад, это не рабочие. И тут парень вспомнил, что видел человека со шрамом пару лет назад в тюрьме. Мужчина служил обществу «Зеленый круг», а его руководство поддерживало националистов. Теперь все стало понятно. Они проиграли. Несомненно, тот же сценарий использовался и в других местах. Гоминьдановцы с помощью Чин-Пана подавляли мятеж хитростью и силой.


Прошло несколько часов, и обстановка окончательно прояснилась. Те же события произошли и в Федерации профсоюзов, и в коммерческом издательстве. Националисты теперь контролировали весь город. Поползли слухи, что Ван Шухуа и Мао Цзэдун арестованы.

Дом помощника комиссара на первый взгляд казался пустым. Шань Фен долго стучался, шепотом повторяя свое имя, чтобы не привлекать внимания. Наконец дверь приоткрылась на ширину цепочки, и юноша увидел Чжина.

— Уходи, идиот, тебя могут увидеть!

— Я хотел спросить, правда ли, что комиссара арестовали?

— Проваливай, тебе сказано!

— Отвечай, или я приведу сюда солдат!

За дверью приглушенно выругались, и все затихло.

— Все в порядке, комиссар в надежном месте. А теперь исчезни!

— А Мао?

— И Цзэдун тоже. Они встретятся вечером, чтобы обсудить происшедшее.

— Что они теперь могут сделать? Скажи им, пусть уезжают из города!

— Реакционер! Тут тебе не Гоминьдан! Вечером Мао и Ван встретятся с истинным хозяином города и найдут выход.

У Шань Фена возникло дурное предчувствие.

— С кем увидятся?!

— Хватит, убирайся! Я и так тебе слишком много сказал.

Молодой человек расслабил мускулы, уперся руками в косяк и резко ударил плечом по полотну. Раздался треск — и парень оказался в комнате, сбив с ног хозяина. Шань Фен захлопнул дверь ударом ноги и схватил его за плечо:

— С кем встретятся? Говори!

— Ах ты, шпион проклятый! — От Чжина несло кислятиной.

— Да будь ты и в два раза умнее, чем есть, все равно не распознал бы стукача. Говори!

Юноша вытащил из-за пояса «уэбли» и приставил холодное дуло к виску помощника комиссара. Тот замычал от страха. Смелостью Чжин не отличался, маленький спектакль — и он заговорит. Шань Фен взвел курок, чтобы тот услышал, как звякает барабан револьвера.

— С Ту Юэшенем, главой общества «Зеленый круг»… В противоположной порту, за пятнадцатым причалом… — Слезы злости и страха заливали лицо помощника.

Шань Фен ударил его по затылку рукояткой «уэбли» и выбежал вон.


Плохо освещенный пятнадцатый причал располагался в конце порта и граничил с темными переулками. Лучшего места для засады просто не найти. Неужели Ван и Мао настолько глупы, что не сообразят? Глава Чин-Пана скрепит свой договор с националистами, сдав им комиссара Федерации профсоюзов и секретаря коммунистической партии от округа Хунань. Какой еще подарок можно придумать?

Шань Фен не чуял под собой ног, находясь уже за пределами усталости и гнева. Он не смог бы объяснить, что толкает его вперед. Надо было действовать — и все.

У четырнадцатого причала молодой человек притаился за штабелем ящиков, чтобы перевести дух. Пункт наблюдения китаец выбрал отличный. Шань Фен взглянул на часы: стрелки показывали четыре утра. Он подумал, что секретарь и комиссар вот-вот появятся со стороны порта и что Ту Юэшень и его молодчики уже сидят в засаде. Не прошло и двадцати минут, как из темноты вынырнули две фигуры и, миновав укрытие Шань Фена, углубились в переулки. Юноша двинулся за ними. Их можно было различить по телосложению: Мао выше и плотнее Вана. Когда они стали приближаться к пятнадцатому причалу, на них набросились четверо: по двое на каждого. И еще один остался стоять в стороне.

Нужно сыграть на внезапности и заставить нападавших поверить, что его поддерживают серьезные силы. Шань Фен выстрелил в стоявшего в стороне бандита, промахнулся и бросился на остальных, заорав во всю глотку. Темнота, шум и испуг противников стали союзниками парня.

Один из тех, что напали на Мао, оторвался от своей жертвы, и Шань Фен выстрелил ему в грудь. Другой пустился бежать. Еще двое тащили Вана в темноту, видимо оглушив.

Юноша снова выстрелил в надежде на то, что те бросят пленника, но безрезультатно: они находились уже далеко.

Молодой человек подбежал к Мао, чтобы помочь ему подняться, но тот пристально глядел за его спину. Когда знаешь, что патроны кончились, ощущение поганое. Парень медленно обернулся. На земле лежал тяжелораненый мужчина и держал его на мушке. Рука у бандита задрожала, и он из последних сил нажал на курок. Два выстрела прогремели как один, второй в темноте высветил вспышкой человека из «Зеленого круга».

Шань Фен повернулся к Мао и отрывисто бросил: «Уходим!»

17

Шанхай, 14 апреля 1927

Огромный трансатлантический лайнер «Вадер Оранж» в ближайшее время отправлялся в Роттердам. Молодой человек, стоявший на корме, нервничал: большой период его жизни подходил к концу. Он пересек палубу, подошел к борту и, наклонившись, долго смотрел на темную воду далеко внизу. Ют насквозь продувался колким вечерним ветром. Вокруг суетились матросы, занятые последними приготовлениями перед отплытием. Парень глубоко вдохнул соленый, отдающий углем воздух, запахнул куртку и задумался над тем, что произошло за последнее время.


Вместе со спасенным Мао Шань Фен пошел в «Нефритовую бабочку» и обнаружил разрушенное заведение, которое уже никому не могло служить убежищем. Люди «Зеленого круга», скорее всего с помощью гоминьдановцев, уничтожили клуб. Они давно собирались свести счеты, и наконец такой случай представился. Около здания потерянно бродил парнишка, которого Шань Фен встретил у дверей несколько дней тому назад. Вышибала сказал, что Юй Хуа убит ударом в висок во время погрома. Когда приходит новый хозяин, старый оставляет территорию… Стиснув кулаки, молодой человек прошелся среди развалин былого великолепия, потом обернулся к Мао Цзэдуну:

— Не вижу… ни масс, о которых ты говорил, ни разорванных цепей. Все это натворили империалисты и коррумпированные чиновники, которых следовало сбросить в позорные ямы. И никто их не остановил.

— Не поддавайся унынию, мой мальчик. Твоя личная судьба не в счет. Время настало.

— Да ты посмотри вокруг! — напустился на него Шань Фен. — Все это — дело рук Гоминьдана. В его власти и город, и вся страна. Богачи теперь именуют себя «офицерами революционной армии», переиначив на свой лад твои же идеи. Как тебе могло прийти в голову, что они дадут подняться крестьянам или пролетариям? Позволят им не платить налоги и завладеть всем имуществом?

Мао вздохнул с таким видом, словно ожидал от молодого человека чего-либо подобного.

— Крестьянские массы уже получили…

— Крестьянские массы как питались землей и коровьим навозом, так и будут есть их дальше! Гоминьдан своего добился, а нас бессовестно использовал! Китай просто-напросто сменил хозяина, и это вовсе не народ.

— В то время как с помощью магии твоего друга…

— Я так не говорил.

— А что же ты тогда утверждал?

Шань Фен отвернулся:

— Не знаю, что сказать. Теперь я уже ничему не верю. У меня ничего не осталось…

Тишину нарушили шаги уходившего Мао.

— Хорошенько подумай, прежде чем что-то говорить или делать. Спасибо за вчерашнюю ночь, — произнес на прощание революционер и ушел прочь.


Ни разу в жизни парень не ощущал себя таким одиноким. Хотелось горько рассмеяться над своей участью: сидит, покинутый всеми, на кладбище и собирается осквернить могилу матери. Молодой человек поддел стамеской плиту, и та чуть съехала в сторону.

«Прости меня, мама, прости». Шань Фен засунул руку внутрь и вытащил запыленный металлический ящичек. Вытерев рукавом пот со лба, он поднял крышку и вынул кожаную сумку, которую не видел столько лет. Парень, волнуясь, расстегнул заржавевший запор и достал бумаги. От сырости листки слегка пожелтели. Каждая запись в двух экземплярах, как задумал Хофштадтер.

Шань Фен сложил все обратно и повесил сумку на плечо. Потом привел в порядок могилу и направился к выходу.

Однако едва он сделал несколько шагов по аллее, как знакомый голос старого друга окликнул его по имени.


Утром того же дня Дерюйтер с билетом в один конец вышел из пароходного агентства. Пришло время возвращаться домой. События близились к развязке. Так или иначе, а его жизнь меняла направление, чему можно порадоваться. Шанхай и Китай стали ему невыносимы. Когда голландец приехал в эту страну много лет назад, он выполнял определенную миссию общества Овна. Кроме того, Ганс стал представителем некой власти, наделенным полномочиями, а теперь… Мир стремительно менялся и обретал неузнаваемые формы.

Дерюйтер остановился возле старой гадалки, что предсказывала будущее по внутренностям змей. Старуха извлекала из живота несчастной рептилии голубоватый желчный пузырь и выливала содержимое в чашку с водой. Потом, помешивая жидкость костяной палочкой, изрекала прорицание. Если клиент его одобрял, то должен был выпить приготовленный раствор. Стоило такое удовольствие на несколько юаней дороже, чем сама змея. Голландец с отвращением посмотрел на пойло и пошел дальше.


Шань Фен сразу узнал гортанный, но правильный китайский выговор.

— Привет тебе, Ганс, и всяческого благополучия.

Парень не совсем понимал, что происходит, но, судя по всему, дело было плохо. Пистолет, зажатый в руке Дерюйтера, красноречиво говорил сам за себя.

— Я уж на это и не надеялся, но мы подошли к финишу. — Голландец невесело усмехнулся.

— Похоже на то. Только не могу уразуметь почему.

— А тебе и незачем понимать. Отдай сумку и иди своей дорогой. Больше я ничего не прошу.

— «… иди своей дорогой», — с горькой иронией повторил Шань Фен прозвучавшую фразу.

Податься молодому человеку было некуда, и весь смысл жизни теперь заключался в бумагах Хофштадтера. Для него отдать их или получить пулю в лоб представлялось одним и тем же. Шань Фен медленно снял сумку с плеча, чтобы успеть придумать, как поступить. Правая рука с надеждой ощупала карман куртки, где лежал «уэбли», но он сразу вспомнил, что накануне ночью расстрелял все патроны.

Дерюйтер все прочел по его лицу:

— И не думай, парень, он разряжен. Если бы вчера в порту я не выпалил в того придурка, мы бы с тобой тут не встретились.

Вот и прояснилась тайна загадочного ночного события. Голландец стоял в трех метрах: слишком далеко, чтобы броситься врукопашную, и чересчур близко, чтобы попытаться убежать.

— Давай живее, мне уже порядком надоела ваша страна.

— Куда же подевалось твое сочувствие к судьбе китайского народа?

Фраза прозвучала с изрядной долей сарказма, но Дерюйтер воспринял ее всерьез.

— Это уловка, чтобы повсюду находиться рядом с тобой и идти по следам записок профессора. Китай меня не интересует, а его жители и подавно. Я уже взял билет и скоро уеду отсюда.

— Сколько же времени все это длится? — Шань Фен тихонько шевельнул сумку, держа ее на вытянутой руке.

— О, задолго до того, как ты родился. И задолго до того, как мы все на свет появились. А здесь началось еще до того, как с тобой познакомился немец. Между нами велся своеобразный поединок, хотя Хофштадтер ни о чем не подозревал. Я почти жалел, что лишил его жизни и разбил сосуды, над которыми он столько трудился в провинции Аньхой. Когда же это было? Году в двадцатом?

Шань Фен вспомнил слова, произнесенные умирающим стариком: «Предали…» Тогда он посчитал виновным в убийстве Юань Чэ, которого сам кастрировал и прикончил той же ночью. И снова перед ним возник истекающий кровью профессор на полу грязной хижины. Смерть, не подобающая такому бескорыстному человеку — единственному другу, который всегда давал юноше все, ничего не требуя взамен. И темное красное пятно на груди…

— Да забери ты эти чертовы бумаги!

Он швырнул сумку в лицо Гансу, а сам инстинктивно прыгнул вперед, повторяя ее траекторию.

Китаец телом сбил с ног Дерюйтера, отведя дуло пистолета вниз. Оба покатились по земле. Прогремели два выстрела. Шань Фен попытался стряхнуть врага, но тот держал крепко, и они боролись, сцепившись, пока парень не уперся спиной в могилу матери. Тогда голландец придавил его к плите корпусом и прижал плечи одной рукой. В другой Ганс держал оружие, положив палец на курок.

— Ради чего?! — сдавленно прохрипел Шань Фен.

Дерюйтер чуть ослабил хватку, от которой глаза китайца вылезли из орбит, и взгляд Ганса на миг устремился к чему-то очень далекому.

— Ради Овна. Тебе все равно не понять.

Правой рукой Шань Фен нащупал какой-то острый предмет и молниеносно ударил им в висок голландца. Молодой человек и сам не сразу распознал стамеску, которой только что отодвигал могильную плиту. Теперь она торчала из черепа Дерюйтера.

«Спасибо, мама…»

Парень сбросил с себя умирающего врага. Жизнь покинула сознание Ганса, но все еще сотрясала тело последними судорогами. Китаец вывернул карманы Дерюйтера. Из них выпали кипа банкнот, пачка табаку и билет на пароход до незнакомого места под названием Роттердам.

Молодой человек чувствовал себя неуютно в пиджаке европейского покроя, купленном у старьевщика в каком-то закоулке порта. Ему хотелось казаться богатым китайским путешественником, а выглядел он все равно бедолагой, рванувшим за несбыточной мечтой. То есть тем, кем и был на самом деле.

В пять тридцать вечера лайнер дал прощальный гудок. Черная вода пенилась и вскипала под килем отплывающего «Вадер Оранж».

Шань Фену некуда было податься. Сейчас он считал себя обязанным только одному, давно умершему человеку. Этот долг в память о нем парень решил отдать.

Китаец потрогал кожаную сумку под пиджаком. Несколько часов перед отплытием он просидел, лихорадочно листая записи, и ничего в них не понял. Вот письма, адресованные семье, — другое дело. Мелкий красивый почерк с наклонными буквами, рука чуть дрожит, и в каждой строке — невысказанное вслух угрызение совести. Жены профессора уже нет в живых, а вот сын Дитрих должен получить от отца посмертный дар. Шань Фен понятия не имел, как доехать от Роттердама до Любека, но решил, что как-нибудь доберется.

Молодой человек обернулся и в последний раз посмотрел на родной берег — желтые огни исчезли во тьме. Лайнер увозил Шань Фена все дальше и дальше от Шанхая — единственного города, который он знал.

18

Сальта — Польверилла, Аргентина, май 1948

Ветер осенний,

В какой же ад

Я направляюсь?

В голове звучало хайку Кобаяси Иссы,[109] одно из тех, что Отару читал в молодости, когда наука еще не превратилась для него в единственное увлечение и он не стал посвящать все время только ей.

Теперь главное — вернуться в Японию. В маленькую страну, поставленную на колени, в исчезнувшую империю. Приехав туда, следует переговорить с нужными людьми, подмазать где надо и привести себя в порядок. У Хиро сейчас достаточно денег, чтобы довести до конца любой проект. Ему не хватает решимости. Стремительное развитие событий окончательно выбило его из колеи. Он утратил уверенность в себе: застарелые страхи взяли верх, и сразу вылезли наружу слабости. Внутри зияла пустота, не хватало сил даже на то, чтобы решить, каким путем вернуться домой. Выбор Отару пал на «Трен-де-лас-Нубес» скорее инстинктивно, чем по здравому размышлению.

Неподалеку от вокзала, среди пастухов и ребятишек, бродили несколько туристов. Хиро тревожила мысль, что среди них может оказаться агент Управления стратегических служб, и он прятал лицо под широкополой шляпой. К нему подошел мальчуган с облезлой собакой и о чем-то спросил. Застигнутый врасплох, японец со злобным раздражением его отогнал. Нервно поглаживая подбородок, Отару поджидал Фелипу, что стало уже в порядке вещей. Когда девушка пришла, он взял себя в руки:

— Мы еще успеем что-нибудь съесть и выпить перед посадкой.

Вдруг их внимание привлек звучный баритон:

— Я тысячу лет не мог дождаться, пока откроют этот участок железной дороги! — Какой-то крепыш сверкал рядом белоснежных зубов с двумя золотыми фиксами. — Подумать только… на высоте больше четырех тысяч метров! Я волнуюсь, как…

Спутница осадила его:

— Гуго, ты что, не видишь? Сеньор — иностранец!

И, обернувшись к Отару, по-английски извинилась за назойливость мужа.

Японец сделал вежливое лицо, а Фелипа обрадовалась, что может хоть с кем-то перекинуться словечком.

— Как вы посмотрите на то, чтобы дальше путешествовать вместе?

Креолка вопросительно взглянула на Хиро. Он понимал, что присоединиться к этой паре и держать себя с ними как с давними друзьями будет гораздо безопаснее. Его мучили подозрения, но выбора не было, и приглашение пришлось принять.

В поезде женщины без конца болтали, Гуго тоже то и дело вставлял реплику. С Отару же слетела маска деланого равнодушия. Порой японцу казалось, что демоны тревоги день ото дня берут над ним все большую власть.

Он не раз слышал, как Фелипа вскрикивала во сне. Однажды девушка созналась, что никак не может вспомнить лицо Дитриха: его образ размылся в памяти.

К креолке постепенно возвращалось присутствие духа, а Хиро все больше погружался в отчаяние, не зная, что делать. Может, когда они перевалят через Анды и подъедут к Перу, станет немного легче. Пока же Отару кивал головой и пускался в грубоватые пикировки с аргентинской парой. За несколько минут до отхода поезда в купе вошли лохматый курчавый паренек и священник.

Паровоз запыхтел, колеса завертелись, и за окном замелькали пейзажи. Мальчик следил, как исчезает в горах железнодорожное полотно.

— Вы едете как турист или собираетесь спасать души индейцев? — спросил крепыш у святого отца.

Легкий шлепок по руке мужа.

— Гуго!

— А что я такого сказал?

Священник улыбнулся и ответил по-английски:

— Я здесь как турист. Проехал всю страну и не мог отказаться от волшебного путешествия за облаками.

Аргентинка перевела ответ довольному мужу. С трудом подбирая английские слова, в разговор вмешалась Фелипа:

— А откуда вы родом, падре?

— Я понимаю по-испански, дочь моя, но плохо говорю. Я американец.

Как ни старался Хиро совладать с собой, его сковал страх.

— Я из Портленда, из штата Орегон. Во время войны служил капелланом на Тихом океане. А как вернулся домой, решил передохнуть и отправиться сюда, где мои корни. Бабушка была аргентинкой польского происхождения.

Паренек со скучающим видом принялся читать книгу, то и дело стреляя глазами на ноги Фелипы. Супруги рассказали, что они в свадебном путешествии. Это так романтично: провести медовый месяц в облаках.

Тут снова весело прогудел голос аргентинца:

— А китаец?

Жена снова шлепнула супруга по руке и повернулась к Отару:

— Извините его, подчас он бывает просто невыносим. А вы откуда родом?

Фелипа покосилась на Хиро, не зная, что сказать. Взгляд мальчишки от щиколоток креолки поднялся к кистям рук. Гуго подмигнул жене, а священник опередил всех:

— Он японец.

Подмостки, на которых разыгрывал комедию Отару, угрожающе заскрипели. Эту роль он не прекращал играть с тех пор, как, сидя на руках у солдата, глядел на развалины своего дома, разрушенного землетрясением. За дырявым занавесом виднелись декорации, мелькали силуэты актеров, все тонуло в неразберихе незаконченного сценария.

Его выследили.

С тех пор как в жизни Хиро снова все рухнуло, Фелипа взяла инициативу в свои руки и спасла его. Но сейчас девушка ошиблась. Лжесвященник, конечно же, агент УСС, и остальные, скорее всего, тоже. Ведь говорил же Отару креолке: аргентинские железные дороги принадлежат англичанам. Но та как следует не подумала, и теперь они под колпаком.

С лихорадочно блестящими глазами Отару вскочил с места и выбежал из купе, выбив книгу из рук парнишки, который возмущенно запротестовал:

— Эй, поосторожней!

В хвосте состава, опершись руками на поручни и наклонившись, японец долго блевал на мелькавшие рельсы. Хиро изо всех сил стискивал перила, и сырой ветер бил ему в лицо. Спазмы рвоты сотрясали желудок, рот наполнялся вязкой горечью, боль пульсировала в висках с каждым позывом. Сзади неслышно подошла креолка. И только когда Фелипа накинула Отару на плечи плащ, он заметил ее и бессильно опустился на пол. В небе неподвижно стояли облака, и казалось, что вагон завис.

— Скоро первая станция. Начальник поезда сказал — стоим полчаса. Многие пассажиры захотят остаться на экскурсии, может, и те, что едут с нами… — Девушка умолкла.

Отару чувствовал себя загнанным зверем, его переполняли гнев и отчаяние. Он отдал одежду креолке, поблагодарил и, не дожидаясь ее, вышел из тамбура в вагон. Фелипа так и осталась стоять с плащом в руках.

Крошечная станция с трудом различалась в тумане. Многие пассажиры вышли из вагонов с рюкзаками, видимо намереваясь отправиться в горы. Остальным просто хотелось размяться или купить что-нибудь у вышедших к поезду индейцев. Парнишка закрыл книгу, собрал вещи и прощально помахал всем рукой, еще раз бросив взгляд на бедра креолки. Гуго сошел, чтобы купить листья коки[110] для жены, которую начала мучить горная болезнь. Фелипа пошла с ним.

Хиро из вагона выгнала жажда. Прихватив с собой сумку с дневниками, Отару сошел вниз. Когда спускался по ступенькам, ученый ощутил во внутреннем кармане пиджака тяжесть браунинга. Святой отец увязался за ним.

Голова у японца кружилась, к горлу опять подступала тошнота, туман не давал вздохнуть.

У самой станции Отару двинулся в туман, за ним, то появляясь, то исчезая в белом мареве, брел священник. Гуго и Фелипа превратились в тающее серое пятно. Они, держась поближе к стене здания, обогнули его и скрылись из виду.

Сгустки мглы поднимались все выше. Вдали диспетчер по-испански вещал из репродуктора. Хиро оступился и несколько метров прокатился по склону, больно расцарапавшись о камни. Его окутала густая молочная пелена, и он начал задыхаться. Рука потянулась за лекарством. Вдруг раздался какой-то звук — Отару вздрогнул и выронил коробочку с таблетками. К нему сквозь туман приближался святой отец. Агент УСС шел по следу, как ищейка! Клочья марева наползали на Хиро, придавливая к земле, и тот мог сбежать.

Отару упал на колени. По лицу бежали слезы, зубы сжались до боли в скулах. Не раздумывая, японец схватил пистолет и злорадно взвел курок.

Когда священник разглядел его в тумане, он уже успел засунуть дуло себе в рот. В мозгу ученого кружились темные тени рыбаков, волна прибоя, вся в копошащихся крабах, и круги, расходящиеся по поверхности воды в ведре.

— Что вы делаете? Ради бога, бросьте оружие… Что за безумие? — попытался урезонить его святой отец.

Хиро медленно вытащил браунинг. Сплюнув кровь, он взглянул на слюну, стекающую с дула, и вдруг нацелил пистолет в священника. Туман стал липким, как паутина.

— Сволочь, думаешь, у тебя выгорело, да? Теперь-то я снесу тебе башку!

Священник хотел что-то крикнуть, но слова застряли в горле. Удар грома сотряс небо, и сверху посыпался мелкий дождик. Хиро поднял сумку с дневниками.

— Ты это хочешь, да?! — закричал рассвирепевший японец. — Не получилось в Новой Германии, так, думаешь, удастся здесь? Не выйдет!

По ширинке на брюках священника расползлось темное пятно.

— Н-не понимаю, о чем вы… Я увидел, что вам плохо, и, когда вы ушли, отправился следом. Мне показалось, что вам нужна помощь. Клянусь!

После второго удара грома дождь припустил крупными каплями. Со стороны станции прозвучал голос диспетчера, созывающий пассажиров: поезд отправлялся. Священник упал перед японцем на колени, опустил голову и начал молиться.

Хиро поднял глаза к небу. Слезы затекали в уголки губ, и во рту чувствовался соленый привкус. Так они и стояли друг напротив друга, и тут, словно ниоткуда, прозвучал голос:

— Куда его черти унесли? Нашел тоже духовное уединение!

Паренек с рюкзаком осекся, увидев пистолет. Святой отец обреченно прервал «Отче наш». Отару истерически захохотал.

— Я мог это предвидеть! Вас двое, а может, есть и еще…

Вместе с третьим раскатом грома прогрохотали два выстрела. Пуля попала в голову священнослужителя, и тот бессильно осел на ботинки Отару. Мальчишка упал на землю, держась за живот, и стал выплевывать темные сгустки. Японец отпихнул тело, подошел к бившемуся в спазмах пареньку и встал возле беспомощно раскинутых ног. Дождь усиливался. Уши болели от шума пальбы, в висках гудело. Хиро отбросил браунинг, поднял с земли тяжелый камень величиной с кулак и пробормотал:

— Ох уж этот грохот! Невыносимо, похоже на то… на то, как рушатся дома. — Он замахнулся и ударил парнишку булыжником по голове раз, другой, третий…

Донесшийся издалека голос диспетчера вывел Отару из состояния слепого бешенства, и окровавленный камень покатился в грязь. Ученый огляделся, словно проснувшись, увидел перед собой бездыханное тело, отпрянул назад и упал. Священник с дырой в голове лежал примерно в метре от мальчишки.

Под дождем туман начал рассеиваться. Неподалеку проступило место, где скалы круто обрывались в пропасть. Хиро поднялся, помедлил с минуту и оттащил трупы к краю. Потом вытряхнул из рюкзака мальчика кое-какие вещи и дорожную фляжку и столкнул тела вниз. Раздевшись, он рубашкой старательно счистил с себя кровь и грязь, затем оделся, завернул пистолет в платок и сунул его в карман.

С неба сыпались миллионы безжалостных ледяных колючек. С другой стороны каменной гряды продолжал созывать всех голос диспетчера. Отару с трудом одолел подъем и пошел к станции.

Оказавшись снова в купе, он долго не мог прийти в себя: зубы выбивали дробь, с затылка за шиворот стекали струйки воды. Аргентинка достала из чемодана полотенце:

— Вот, возьмите и скорее вытирайтесь, иначе простудитесь. — Нежным, но не терпящим возражений тоном женщина обратилась к мужу: — Гуго, сокровище мое, одолжи сеньору рубашку и телогрейку, пока просохнут его вещи.

Тот собрался прекословить, но ласковый взгляд жены быстро пресек все протесты.

Отару увидел, как Фелипа, взглянув на его ботинки, все в грязи и каких-то бурых пятнах, поднесла руку ко рту, сдерживая крик. Креолка зашла слишком далеко, оказавшись здесь с ним, без лишних раздумий, повинуясь только чувству. Смерть Хофштадтера стала теперь для нее чем-то далеким и пережитым. Хиро понимал: девушка спасла его, следуя инстинкту выживания, и впоследствии помощь ему превратилась почти в обязанность. Так креолка искупала вину перед погибшим. Фелипа до сих пор не простила себе, что не находилась тогда в Мато-Гроссо. Если бы ничего не получилось сделать, то хоть умерла бы рядом с любимым.

Девушка проводит Хиро до Лимы, до самого корабельного трапа. Ей так надо. Но простить его, труса и эгоиста, никогда не сможет и вряд ли будет относиться к нему, как к Дитриху. Фелипа ошиблась в раскладе карт: Отару не «Отшельник», он всего лишь кирпичик рухнувшей «Башни».

Гуго достал из кармана бумажный пакет, развернул его и протянул японцу два листика коки, что-то сказав. Жена перевела:

— Он говорит, что их надо разжевать и держать за щекой: помогает от горной болезни.

Поезд ехал по мостам над пропастями, поднимался на кремальерах,[111] пробиваясь в золотом солнечном сиянии сквозь океан облаков.

Отару погрузился в глубокую дрему. Японец вдруг почувствовал себя жалким и внезапно постаревшим. События последних дней раздавили его, он совсем потерялся. В одежде с чужого плеча Хиро ощутил все свое человеческое ничтожество. И как только Фелипа могла подумать, что Отару поможет Дитриху войти в согласие с самим собой и с наследием отца? Страсть Хофштадтера, очищенная спокойствием Хиро… Чушь все это! Штурмбанфюрер оказался прав, ей бы прислушаться к его мнению, а по картам судьбу не прочтешь. И ни к чему, как старый барон, верить в вечные, абсолютные истины, не облеченные в плоть и кровь.

В Польверилле еще светило солнце. Шумная стайка ребятишек окружила путешественников, пытаясь продать им какие-то палочки с покрытыми серой концами.

— А вы уверены, что хотите остаться здесь? Обратный путь еще живописнее ночью. Ближайший поезд отходит через несколько дней. Что же вы будете тут делать? — заботливо поинтересовалась аргентинка.

— Остановимся в привокзальной гостинице, а завтра начнем экскурсии. — Фелипа отвечала не раздумывая. Она уже привыкла хитрить со всеми, начиная с самой себя.

Все тепло простились. Хиро равнодушно пожал руки аргентинцам. Гуго сказал жене, что надо бы оставить адрес, на случай если путешественникам понадобится остановиться в Буэнос-Айресе. Фелипа поблагодарила и ответила, что, пожалуй, об этом стоит подумать.

19

Любек, Германия,

апрель — июнь 1927

Немецкий выговор в этих краях оказался гораздо более быстрым и гортанным, чем тот, к которому Шань Фен привык, общаясь с профессором. Парень даже не понял, правильно ли ему ответили, когда он спрашивал дорогу к вилле Хофштадтера. Улицы в Любеке тоже были узкие, но в отличие от Шанхая дома располагались прямыми рядами. Холодный ветер задувал под легкую, не по сезону, одежду, и китаец сильно продрог, пока кружил по городу. Наконец молодой человек увидел над одной из калиток герб, оттиснутый на обложках тетрадей.

Открывший ему неприветливый старик, видимо дворецкий, поначалу ничего не желал слушать, но потом смягчился.

— У меня при себе имеется кое-что, принадлежавшее барону Хофштадтеру. Вопрос строго конфиденциален, и я могу это передать только лично в руки его сыну Дитриху.

Выставить Шань Фена, не доложив хозяину, слуга не отважился.

Комната утопала в коврах и бархате, окно закрывали тяжелые венецианские шторы. Помещение очень напоминало дирекцию «Нефритовой бабочки»: хороший вкус в сочетании с откровенным западным декадансом. Относительно личности человека, который даже не привстал с дивана при его появлении, сомнений у Шань Фена не возникло. Он походил на барона. Так, наверное, профессор выглядел лет в двадцать. Только свет в глазах был другой: гораздо мрачнее.

— Шань Фен?

— Да, майн герр.

— Китайчонок моего отца, на сей раз отсутствующего по уважительной причине?

— Именно так, майн герр.

— А ты знаешь, что у тебя занятный выговор? Полагаю, в сумке, в которую ты так вцепился, находится последний дар.

Шань Фен не нашелся, что ответить.

Хофштадтер выпростал из рукава домашнего халата тонкую белую ладонь и протянул ее вверх, словно ожидая, что китаец положит вещи отца.

— Ну же, смелее!

Молодой человек отдал Дитриху сумку, и тот, взвесив ее в руке, небрежно поставил на ковер, словно она его больше не интересовала.

— Можешь идти. Густав накормит тебя, если хочешь. И будем без спешки решать, что с тобой делать.

Парень не ожидал такого приема. Наверное, следовало отдать еще и копии записей, которые он на всякий случай переложил в свою сумку. Однако Шань Фен не смог. Слишком уж мало сын походил на отца.


Еще двое суток молодой человек провел на вилле, ожидая, что Дитрих поинтересуется записями: он ведь все-таки химик и должен понимать, о чем речь. Но парня никто не звал. На третий день китаец решил сам встретиться с Хофштадтером. Ему не запрещали свободно передвигаться по вилле: видимо, его почтительная робость произвела впечатление. Часов в десять утра Шань Фен постучал в дверь и зашел в комнату хозяина дома.

Темная прихожая, где нежданного гостя приняли в первый день, оказалась пустой. Молодой человек тихо миновал ее и подошел к алькову с кроватью под балдахином. Дитрих еще спал. Какое-то время китаец постоял в нерешительности: вряд ли хозяин будет рад, если его разбудит незваный чужак. И только он, пожалев о своем порыве, повернулся и собрался выйти, как отворилась боковая дверь и в комнату вошла красивая блондинка с чуть припухшим со сна лицом. Увидев китайца, женщина закричала, но слов Шань Фен не разобрал. Сзади раздался смех: сев на постели, Хофштадтер от души забавлялся сценой, и в глазах его в этот раз не стояла сонная муть. Все еще попискивая, красотка посильнее запахнула халат:

— Я возвращалась из ванной и вдруг… вижу перед собой это животное!

Напустив на себя важный вид, Хофштадтер ответил полушутя-полусерьезно:

— Юта, следи за собой и не говори в таком тоне о моем личном камердинере. Он человек восточный, но хорошо говорит по-немецки. К тому же парень очень обидчив.

Дитрих снова засмеялся и скрестил руки на затылке:

— Иди, Шань Фен, потом побеседуем.

Они и вправду пообщались, но китайцу разговор не понравился. Сын считал отца не более чем полупомешанным стариком, одержимым бредовыми идеями, из-за которых тот и бросил семью. Мать от такого потрясения умерла, а у Дитриха со временем появилось ироническое и лишенное иллюзий отношение ко всему на свете. Немец верил только в то, что касалось непосредственно его личного удовольствия. У китайца такой стиль жизни вызывал отвращение и в то же время притягивал: раньше ему ни разу не попадались люди, занятые только собой. Это был вызов. Хофштадтер хотел сделать из Шань Фена дворецкого, видимо заменив старого Густава, который уже не мог бегать по первому требованию. Домоправителя такой поворот событий явно ошарашил, но не огорчил, поскольку от такого человека, как хозяин, можно ждать чего угодно.

Снимая вечером сапоги в комнате для прислуги, Шань Фен улыбнулся про себя и подумал, что, несмотря на коммунизм и все такое прочее, он как был, так и остался всего лишь кули,[112] обычным восточным слугой.


С тех пор прошло два месяца, а китайцу так и не удалось понять личность хозяина. Хофштадтер тратил уйму времени на скучные светские ритуалы, партии в вист со знатными дамами и высокими военными чинами, на вечеринки и свидания с девицами, которых он регулярно менял. Но в конце концов Дитрих заинтересовался дневниками и записками отца, занялся их изучением и пару раз забрасывал нового дворецкого вопросами о деятельности старого ученого. Шань Фен не всегда мог дать исчерпывающий ответ, но сына профессора это не особенно беспокоило.

Порой у китайца возникало ощущение, что Дитрих над ним подтрунивает, как и над всеми остальными. Пару недель назад они отправились в Травемюнд, пригород Любека, расположенный около Балтийского моря. Шань Фен никак не мог взять в толк, какое удовольствие белокожие люди в нелепых пляжных костюмах получали, барахтаясь в ледяной воде. И еще считали, что это полезно для здоровья! От одного взгляда на них молодого человека бил озноб, но в купальню он все же пошел: ему хотелось посмотреть на забавное зрелище. Графиня фон Растембург, тетушка последней пассии Хофштадтера, бесцветной девицы с томными манерами, заметила, как китаец с интересом разглядывает плавающих друзей хозяина. Позже, когда молодой человек обносил напитками гостей, расположившихся на террасе гостиничного номера люкс, старая дама ехидно сострила:

— Ну вот, теперь видно, что ваш китайчонок и свое дело знает, а не только любуется женскими ножками в воде.

Шань Фен застыл с подносом в руках, а Дитрих с готовностью вмешался:

— Он еще многое умеет, графиня. Этот, как вы изволили выразиться, китайчонок может ножом вырезать сердце из груди, глядя человеку в глаза те несколько секунд, что тот еще будет жить. Я сам видел: любопытнейшее зрелище.

Услышав вдохновенное вранье Дитриха, графиня весь остаток дня молчала и тайком пристально изучала парня, когда думала, что он не видит.

Тем же вечером Шань Фен стал начищать золотую булавку в виде стрелки компаса, которую хозяин все чаще вкалывал в борт пиджака, отправляясь на какое-нибудь светское мероприятие. Во время работы парень снова вернулся мыслями к перепалке Хофштадтера с графиней фон Растембург. Старуха сочла китайца заморской диковиной, но ведь и Дитрих в ее представлении тоже был этаким чудиком, призванным развлечь приятелей. Тут немец подошел к Шань Фену, взял из его рук заколку и небрежно воткнул в левый лацкан. Долго и пристально поглядев на молодого человека, сын профессора процедил в своей обычной иронической манере:

— Терпеть не могу все это, но, черт побери, оно необходимо. — Затем повернулся и вышел из комнаты.

20

Из дневников Генриха Хофштадтера

Том IV, страница 204

Провинция Аньхой, Китай, июль 1920

Секрет «дыхания Сета» заключается в сочетании двух элементов: обычной плесени и определенного вида бактерий. После того как со дна Восточно-Китайского моря подняли амфоры с прикрепленными к ним табличками, мне стало ясно, что содержится в них.

В результате химической реакции грибков с микроорганизмами образуется субстанция, обладающая токсическими испарениями. Бактерии сохраняются в крови людей, которые в папирусах именуются «избранниками», медленно оказывая на них разрушительное воздействие. Очевидно, такой способ хранения и перемещения Аль-Харифа, а также воспроизводства его компонентов адепты считали наиболее простым. Однако здоровые носители встречались крайне редко, и выявить их было очень трудно. Посему «дыхание Сета» помещали еще и в запечатанные сосуды, где вещества находились раздельно, как в тех, что выловили из моря.

Согласно хроникам, для обычных людей Аль-Хариф опасен: они либо гибнут, либо получают серьезные увечья. Признаками поражения являются мышечные спазмы и следующая за ними кататония.[113] Мозг под воздействием «дыхания Сета» превращается в «чистый лист», на котором можно написать что угодно. Люди становятся послушными рабами. Их разум подвластен любому, кто даст приказ. Старики, дети, больные неспособны противостоять воздействию вещества. Папирус сообщает об этом достаточно ясно:

Кто встретится с демоном — умрет,

Кто не умрет — станет рабом,

Кто не станет рабом — будет сеять демона.

Субстанция находится в крови «избранников» довольно долго, пока не уничтожит их нервную систему полностью. У них возникают галлюцинации, проявляются психоз и шизофрения. Я пока не могу определить, сколько времени проходит до полного разрушения организма. «Священная глина Хнума», единственная оболочка, способная удержать «дыхание Сета». В телах здоровых носителей, принявших в себя вещество, оно находится до тех пор, пока безумие не вынудит хранителей повторить операцию на другом человеке. Но это означает, что особых людей должны характеризовать какие-то признаки, по которым их можно отличить. В папирусах есть специфическое выражение: «Та, что пьет из сосуда». Видимо, «избранники» на самом деле «избранницы». В рукописях также упоминается какая-то пищевая непереносимость, но у меня недостаточно данных, чтобы глубоко изучить предмет.

Последователи Хнума совершали ритуал, выпуская кровь носителя кинжалом, который назывался Талон. Одну часть плазмы потом консервировали, а второй — заражали следующих «избранников».

Кровь здоровых носителей, соединившись с плесенью, вызывает химическую реакцию, в результате которой выделяются жидкость и пары. В организм состав попадает не только если его выпить, но и если вдохнуть. Все упирается в то, чтобы соединить компоненты субстанции в нужной пропорции. Вторичные элементы: температура и влажность воздуха — тоже влияют на получение нужного вещества. В общем, работа предстоит огромная.

Особое замечание. Попытка поставить опыт на человеке стоила слишком дорого. Да простит мне Господь такой соблазн. Старик, которому я ввел синтезированный состав, бился в судорогах несколько секунд и впал в каталепсию. Несчастный безумец, которого разыскал Юань Чэ, раньше жил отшельником в лесу, словно дикий зверь. Его никто не будет искать и просто сочтут одной из жертв отрядов Ни Сычуна. Но на душе от этого не легче. Если Шань Фен когда-нибудь возвратится из Шанхая, я ничего ему не скажу о злополучном эксперименте. Слишком стыдно. Однако не думаю, что он вернется.

Из фактов, собранных после глубокого изучения документов, мне удалось составить таблицу эффектов воздействия Аль-Харифа. Без серьезного статистического исследования я не уверен в том, что полученные данные соответствуют ста процентам случаев. Если смешать два компонента в неверных пропорциях, то получится яд, от которого погибают даже здоровые носители. Они нечувствительны к «дыханию Сета», но не к отраве.

В общем, эффекты воздействия можно разделить на четыре категории:

1. Спазмы и подавление воли у обычных людей, гибель индивидов с ослабленным здоровьем.

2. Судороги и смерть у нормальных подопытных при введении состава с неправильной комбинацией элементов.

3. Необратимая кататония у испытуемых при неверной дозе препарата.

4. Отсутствие какой-либо видимой реакции у здоровых носителей. Спустя некоторое время, зависящее от особенностей конституции человека, начинаются галлюцинации, психоз и бредовое состояние, приводящее к смерти.

Аль-Хариф

Нормальные люди

начальные судороги

полное исчезновение воли

Здоровые носители

никакой видимой начальной реакции

появление галлюцинаций после более или менее длительного инкубационного периода

смерть (у слабых людей)

бред, психоз, смерть

Ошибочная комбинация бактерий и плесени

Нормальные люди

судороги

необратимая кататония

смерть

Здоровые носители

судороги

смерть

необратимая кататония

21

Берлин, Германия, 1930

Просторный кабинет фамильной резиденции в Берлине освещали только два канделябра на мраморной каминной полке. Дитрих долго вглядывался в четкий почерк барона Генриха Т. Хофштадтера и наконец захлопнул тетрадь. Сын прочитал уже третий дневник отца. Он обернулся к трем мужчинам, которые, тихо переговариваясь, сидели в креслах вокруг маленького персидского коврика.

— Мы желаем убедиться, что не впустую потратим время, — произнес коренастый и приземистый фон Растембург. Ему было около пятидесяти, но горделивая осанка, результат прусского военного воспитания, молодила его на несколько лет.

— Господа, вы все хорошо знали моего отца. Он не тот человек, который потратил бы последний, наиболее насыщенный отрезок жизни на бесформенные фантазии…

Вайсман его перебил:

— Никто подобного не говорил, Дитрих. Уверяю тебя, что и «Ложа Света»,[114] и нарождающаяся политическая сила в лице фон Растембурга очень заинтересовались проектом. Мы только хотим получить научно обоснованные подтверждения.

Хофштадтер-младший предвидел возражения, направленные на самую слабую сторону его плана. Насколько мог, Дитрих продолжил отцовские изыскания, но искусство общественных интриг он знал лучше, чем химию. Кроме того, ему недоставало основы, чтобы развернуть широкомасштабные исследования, которые могли бы дать ожидаемые результаты. Поэтому сын профессора и обратился к масонам.

Два компонента Аль-Харифа, которые отец достал со дна Восточно-Китайского моря, пропали с его кончиной, что создавало серьезную проблему. Первый ингредиент — обыкновенная плесень, второй — бактерии, но соединить обе части состава в правильной пропорции оказалось задачей трудноразрешимой. Предстояли долгие эксперименты с участием опытных специалистов и достаточным количеством испытуемых.

— Господа, будь у меня возможность предоставить результаты полных и достоверных научных исследований, я не обращался бы к вам за помощью. Сейчас настал ответственный момент в истории нашего отечества. Экономический и социальный кризис последних лет повлек за собой падение морали. Думаю, что мы сможем плодотворно сотрудничать, если основой наших отношений станет доверие. То, что находится у нас в руках, стоит гораздо больше потерянного в Версале.[115] Надеюсь, что вы и представляемые вами силы достаточно быстро это поймете.

Когда гости откланялись, Дитрих приготовил себе «Сингапурский слинг»,[116] достойный искусного бармена из «Рафль-отеля», и усмехнулся про себя. Ему довольно быстро удалось расположить к себе и людей из «Врила» со всеми их мистическими штучками, и практичных националистов из «Туле».[117] Вдруг снова вошел один из приглашенных. Увидев его, Хофштадтер улыбнулся и произнес:

— Я полагаю, герр Мориц, вы вернулись не потому, что забыли зонтик.

Гость промолчал весь вечер, давая высказаться более молодому Вайсману. Он снял серую шляпу и, держа ее в руке, подошел к Дитриху:

— Да будет вам известно, барон…

Хофштадтер, удивленный, что его назвали по титулу, поставил бокал на каминную полку.

— Ваш отец был моим близким другом. По возможности он держал меня в курсе своих исследований и время от времени посылал мне письма, как, кстати, и Оллрою из «Золотой зари». Мы состояли в одном братстве и разделяли идеалы высшего знания, которых вы, как мне кажется, не разумеете или не желаете осмыслить. — В глазах гостя отражалось пламя камина. — Я знаю, что Генрих всегда находился вдалеке, даже в тяжелые моменты…

Мориц, желая предупредить возражения, продолжил:

— Поверьте, он страдал от этого, и немало. Но я пришел не для того, чтобы рассказывать о вашем отце, а предупредить вас.

На миг наступило молчание, оба пристально смотрели друг другу в глаза.

— Фон Растембург человек могущественный. Скептик, как и вы, но, в отличие от вас, человек малоинтеллигентный. За его спиной люди из «Германского ордена» и из «Туле», которые рвутся к политической власти. Очень скоро они ее добьются, поверьте мне. Когда ваш отец искал средства на исследования, те вызвались ему помочь. Но настал момент, и они оказались у него на пути и у вас встанут, если сочтут нужным.

— Я не такой, как отец.

Мориц надел шляпу, разгладил усы и направился к выходу:

— Это вы так думаете. Мое почтение, герр барон.


Едва выйдя из дверей берлинского особняка, где поселился вместе с хозяином, Шань Фен быстрым шагом направился к южной стороне площади Савиньи. По сравнению с просторной виллой в Любеке их теперешнее жилище выглядело крошечным, хотя и более элегантным. На сегодняшний вечер Дитрих назначил особое собрание, где будут вестись разговоры, не предназначенные для ушей китайца, а посему тот получил выходной.

В столицу они перебрались недавно, поэтому парень еще не знал города. Шань Фен вышел на обсаженную деревьями улицу Ку'Дамм, решив двигаться по ней. Ему почему-то стало уютно на просторных бульварах, среди строгой геометрии улиц. Китаец не сознавал, чего ищет и куда идет. На Фазаненштрассе юноша услышал какие-то смешки и из любопытства пошел в глубь улицы. Сразу за синагогой, прислонившись к стене, курили две молодые женщины. От сигарет поднимались голубоватые дымки. Шань Фен замедлил шаг.

— Не хочешь составить компанию бедной девушке? Я, дружочек, разделяю несчастную судьбу моего великого древнего народа. Попросту говоря, недорого стою. — Девица засмеялась.

Подруга ткнула ее локтем в бок:

— Ты что, перебрала? Не видишь, он какой-то странный.

— Почему? А мы что, не такие?

Волнистые немытые черные волосы незнакомки спадали до лопаток. Не по погоде легкое платье красиво обтягивало роскошные формы. Симпатичное лицо портили слишком глубокие морщины — следы ночных трудов.

— Ну и стой тут, дожидайся, пока арийки придут с тобой разбираться.

Девица взяла китайца под руку, ничего не спросив, и они ушли.

22

Польверилла, Аргентина — Тупица, Боливия,

май 1948

Хиро и Фелипа встали рано утром и связались с проводником. За смешную сумму тот согласился отвезти их на мулах через перевал на боливийскую территорию меньше чем за две недели.

В пути, двигаясь по еле различимым тропам, ослепленные лежащими вокруг снегами, беглецы почти не разговаривали, только непрерывно жевали листья коки. Девушка время от времени болтала с проводником по имени Мирто, бывшим шахтером из серных копей. На каторжной работе он потерял здоровье: выгорели легкие, и одна рука осталась где-то в толще скалы.

Отару из их разговоров почти ничего не понимал и только старался удержаться в седле. На крупе его мула висели сумка с тетрадками и запасы провизии. Пожелтевшие страницы совершили поразительное путешествие. Исследование, начатое где-то между Египтом, Палестиной и Дамаском, закончилось в Поднебесной. Дневники и записки, обойдя весь континент, от Красного моря до просторного Шанхайского рейда, оказались в руках какого-то грязного китайца. Барон Хофштадтер, наверное, и впрямь был сумасшедшим, сын сказал правду. Подумать только: доверил тайну Аль-Харифа Шань Фену. А тот тоже хорош: вывез материалы к Дитриху в Германию и отдал такую силу и власть незнакомому человеку!

Зачем? Из каких соображений? Из чувства чести и преданности?

Мул взревел от усталости, ноги у него начали заплетаться. Отару решительно дернул поводья. Листья коки делали свое дело: японец ощущал себя могучим и сильным. Полчаса спустя Мирто привел путников на небольшую площадку, где они разбили лагерь и заночевали.


Все последующие дни троица пробиралась среди обледенелых скал. Копыта животных поднимали маленькие снежные вихри. Фелипа и Отару стучали зубами от холода. Нечесаная борода японца превратилась в пучок сосулек. Если бы сейчас Хиро взглянул на себя в зеркало, то сильно бы испугался. Мир-то выдал им теплые, непромокаемые пончо крупной вязки, но стужа все равно пробирала до костей, и они все время растирали себе руки и ноги. Крутые откосы превратились в каменистую дорогу.

Вскоре путники увидели впереди андскую пастушью хижину. Проводник уверенно двинулся к ней. Отару молчал, съежившись от холода и голода, но его радовала мысль о близком убежище. Когда они добрались до низенького строения, японец забился в угол. Фелипа с Мирто, болтая и пересмеиваясь, разожгли огонь и принялись готовить еду. Полчаса спустя креолка принесла ученому миску супа из каких-то клубней с маисом и вернулась к аргентинцу. Хиро жадно принялся есть, не обращая внимания на тошноту, вызванную кокой. Положив в опустевшую посудину деревянную ложку, Отару пошарил в кармане, не осталось ли крошек табака.

Снег перестал валить только после нескольких дней пути. Тишину нарушали одни взревывания мулов. Однажды, ближе к вечеру, Мирто поднял руку, указывая перед собой:

— Боливия!

Креолка с проводником снова о чем-то переговорили, и вскоре Фелипа решительным шагом подошла к японцу:

— Он сказал, что нам надо двигаться на восток к аргентинскому городку Ла Квиака. Оттуда можно попасть в Боливию, если пересечь охраняемую границу, перейти мост и сесть на поезд западного направления. Можно также проехать около сотни километров на север и добраться до боливийского города Тупица. Проводник считает населенный пункт большим, но, учитывая, что сам привык жить вообще нигде…

У Отару губы и челюсти словно онемели, и он долго мычал, прежде чем произнес что-то членораздельное. Указав на Мирто, японец с трудом выговорил:

— А он может проводить нас в Тупицу?

Совещание прервал чей-то хриплый голос:

— Отдайте мулов и поклажу, и можете валить отсюда всей компанией!

На снегу возникли три фигуры в лохмотьях, с палками и мачете в руках. Самый низенький из них различил под пончо женский силуэт и тут же добавил:

— Поклажу, мулов и девчонку! — Он демонстративно провел пальцами по штанам. — Иди к папочке, чернявая, у меня тут кое-что есть.

Отару понял, что их будут грабить. Когда один из незнакомцев приблизился, Хиро вытащил из-под пончо пистолет и не раздумывая выстрелил ему в живот. Человек упал и принялся с криком кататься по земле, оставляя за собой кровавый след. Остальные бандиты, подняв руки, начали отступать. Отару подошел к содрогающемуся в конвульсиях умирающему, ногой отбросил мачете и стал наблюдать за агонией. Потрясенные Фелипа и Мирто жались друг к другу в стороне.

Хиро снова прицелился. Грабители что-то забормотали, один из них описался. Креолка подошла к японцу:

— Не надо! Отпустите их, Хиро, это же просто бедняки, неужели вы не видите?

Отару, как в тумане, выставил вперед браунинг и прикоснулся пальцем к курку. В голове всплыли лица священника и мальчика, затем появились фигуры в черном. Они скользили по коридорам виллы Хофштадтера, растворяясь в темноте.

Фелипа, сглотнув, снова попросила ученого:

— Остановитесь, Хиро, прошу вас.

Отару отпустил курок и поднял пистолет вверх. Неудачливые грабители пустились наутек. Японец плавно опустил руку, целясь им в спины. Креолка не могла вымолвить ни слова. А Хиро вдруг нервно дернул головой, опустил оружие и принялся пинать труп. И без того алый снег стал еще краснее. Девушка задохнулась от слез. Мирто положил ей руку на плечо, пытаясь успокоить. Отару схватил поводья и потянул к себе мула, словно проверяя, на месте ли поклажа.


До Тупицы странники добирались несколько дней. Было тепло, несмотря на то что зима стояла у порога. Городок выглядел приветливо. Над домами возвышалась церковь с двойной колокольней. На окраине они встретили индейцев в шляпах и с корзинами за плечами, у некоторых на поясах висели кинжалы. Подойдя вплотную к первым постройкам, путники привязали мулов к кормушке. Креолка, нагнувшись, обняла низкорослого проводника. Отару отвязал багаж и ограничился тем, что молча расплатился. Фелипа поцеловала Мирто в щеку, заставив того покраснеть:

— Спасибо тебе за все. Если бы не ты, нам бы сюда не добраться.

Девушка на прощание помахала рукой, и беглецы побрели по узким улочкам между низких домов к центру. Там они выбрали гостиницу наугад и вошли. Отару по-английски обратился к человеку за стойкой:

— Нам нужны две комнаты, горячая вода и что-нибудь поесть.

Не дожидаясь ответа, он положил на стойку несколько банкнот. Портье заулыбался и произнес заученно:

— Добро пожаловать в Тупицу, господа, в прекрасную жемчужину Боливии. Мы рады видеть вас в городе, где еще сорок лет назад обитали Буч Кэссиди и Санденс Кид.[118]

Мальчик-метис подхватил заляпанные грязью, пахнущие мулом сумки Фелипы. Когда посыльный вернулся за багажом Хиро, тот остановил его взглядом. Отару заметил, что человек за стойкой, посмотрев на вещи японца, быстро опустил голову.

Лифт поднимался с натужным шумом, сквозь зарешеченные двери перед пассажирами мелькали темные коридоры. На четвертом этаже кабина, дернувшись, остановилась. Мальчик пошел вперед, показывая дорогу. Раздав ключи от помещений, посыльный, прежде чем попрощаться, застыл с протянутой вверх ладонью. Креолка вложила в руку пару монет и вошла в комнату, закрыв за собой дверь. Прежде чем зайти в свой номер, Хиро несколько секунд постоял у порога. Ему хотелось что-то сказать, но он промолчал. В комнате японец вытряхнул содержимое сумки на пол возле кровати. Дневники, деньги, пистолет, несколько патронов, одежда, пилюли спартеина, очки с разбитой линзой, горсть отсыревшего табака и несколько смятых карт. Раздевшись догола, Отару сел на пол и долго глядел на то, что осталось от его жизни. Затем ученый провел рукой по грязным волосам и отросшей клочковатой бороде. Болели зубы. Хиро взял сигарету, сунул ее в рот и взял с прикроватной тумбочки спички с надписью на синей этикетке «Отель Уйюни». Глубоко затянувшись, японец приставил браунинг к виску, нажал на спуск… и рассмеялся.

Пистолет оказался разряженным. Значит, судьба — и надо идти до конца.

Под пальцами зашелестели листы дневника. Отару долгое время проработал с записями Генриха Т. Хофштадтера, поэтому некоторые фразы он знал наизусть. Слово за словом, буква за буквой исследовал Хиро исписанные страницы, поначалу опуская даты и замечания, не относящиеся к науке. А потом ему стало интересно все, только бы раскрыть тайну Аль-Харифа. Проходя вместе со своим предшественником его пути и заблуждения, он сроднился с ним. Восстановить рисунок мозаики можно было, только проследив каждый намек, оставшийся между строк. Цепкий, лихорадочный взгляд японца остановился на символе, обозначающем египетское божество Хнума. Такой знак часто встречался в записях барона.

Старик считал, что последователи Овна первыми пленили «дыхание Сета». Свое второе имя, Аль-Хариф, загадочная субстанция получила только три тысячи лет спустя, во время долгих скитаний по странам Востока. Ее старались хранить и оберегать любой ценой. Адепты Хнума передавали друг другу тайное знание и принимали разные обличья, в зависимости от времени и эпохи.

То, что Дитриху казалось плодом эзотерической и мистической мании отца, в мыслях ученого вдруг обрело форму, так, словно он впервые все увидел. Ему показалось, что из документов на него смотрит голова Овна. Погасив сигарету об пол, японец начал листать записные книжки. Страницы в них были намного тоньше, чем у дневников, и, наверное, у менее бережного читателя они просто рассыпались бы. Хиро перечитывал заметки десятки раз, удивляя штурмбанфюрера. Хофштадтер равнодушно просмотрел блокноты только раз, когда их привез в Любек Шань Фен. В Новой Германии Дитрих отдал все Отару, так как считал, что они неинтересны. Ведь это всего лишь обычные мысли.

С жадностью перелистывая страницы, японец нашел упоминание о каком-то голландце, который вместе с профессором находился на корабле, когда подняли со дна амфоры с Аль-Харифом. Одна незначительная деталь сначала все время ускользала от Хиро. Так, простое описание. Наверное, старик не придавал ему никакого значения. У европейца на предплечье был вытатуирован козел, а точнее, баран.

Мысли бешено завертелись.

Последователи Хнума веками, тысячелетиями прятались в тени. А что, если они выжили, пройдя толщу времени, просочились сквозь бесконечные смены цивилизаций, как капли влаги через песок пустыни? А что, если за Филмором, за Понтичелли и УСС, за бойцами, штурмовавшими лесную лабораторию…

Идея достаточно безумная, чтобы оказаться верной. Раздался громкий стук в дверь. Увлеченный чтением, Хиро вздрогнул от неожиданности и покрылся потом.

— Обед, сеньор!

Отару поднялся с пола, завернулся в одеяло и выглянул в коридор. Там, насвистывая, стоял знакомый ему посыльный с сервированными блюдами на тележке.

— Оставь все в коридоре. — Мальчик пожал плечами. — Ты понял?

Хиро махнул рукой, отпуская служащего.

Оставив еду стынуть, японец забрался в ванну, и вода сразу стала серо-коричневой. После купания Отару побрился, причесался, прибрал в комнате и облачился в одежду парня, убитого в тумане.

Через несколько часов у двери Хиро появилась Фелипа.

— Я все узнала, — сообщила девушка, — завтра рано утром есть поезд на север. Еще пара пересадок — и через неделю мы в Лиме. — Она помолчала, словно хотела что-то добавить.

— Болтать о наших намерениях неблагоразумно. Надо было повременить, — ответил японец бесцветным голосом.

Креолка стиснула кулаки, на висках вздулись вены.

— Послушайте, Отару, я сыта по горло вашими штучками. Как и обещала, провожу вас до Лимы. Когда вы отплывете, постараюсь войти в согласие с собой и забыть… всю эту историю.

Хиро глядел на нее, не меняя выражения лица. Фелипа начала закипать. Глаза ее сузились, веснушки яснее проступили на щеках.

— Ну как можно оставаться все время таким холодным? Что прячется под вашей маской? — Голос ее зазвенел. — Кого вы хотите поразить? Какого дьявола о себе воображаете… Я… я…

Японец водрузил на нос очки и теперь глядел на нее как на диковинное растение.

— Негодяй. Я видела, как ты, со всем своим высокомерным обличьем и отчужденным взглядом, обделался и трясся от страха… Трус, подлец и убийца! Мне пришлось остаться с тобой только потому, что внутри меня еще живет Дитрих и помочь тебе — все равно что в последний раз побыть с ним рядом. — На глаза у нее навернулись слезы, и она стиснула зубы, чтобы не заплакать.

Хиро с еле заметной усмешкой проговорил:

— Ты и вправду думаешь, будто герр Хофштадтер был настоящим героем с чистой душой? Так знай, на Мато-Гроссо, и не только там, твой храбрый рыцарь исключительно из жажды власти и славы мучил и убивал мужчин, женщин и детей. И никому из них не посмотрел в лицо, и ни с чем не посчитался ради своей цели. Тебе все давно известно. Только ты притворялась, что ничего не видишь…

По щекам креолки потекли слезы, и она посмотрела на Отару сквозь соленую пелену, застилавшую глаза. Все та же маска закрывала лицо японца, и Фелипу захлестнула ненависть, какой та никогда не испытывала. Девушка размахнулась и ударила Хиро по лицу:

— Пошел в жопу! Убирайся к той шлюхе, которая тебя родила! И уразумей, что ты — блядье отродье!

Фелипа повернулась спиной к японцу, подбиравшему с пола очки, и скрылась в своей комнате.

23

Лима, Перу, июль 1948

Путешествие из Боливии оказалось изнурительным. Поезда часто останавливались в чистом поле безо всякой причины, и Отару каждый раз холодел от страха. Особенно тягостными казались остановки, когда сменялась охрана. Японец мало спал. Шнурок от ботинка, которым он прикрутил себе к запястью чемодан, до крови резал руку. До самой Лимы Хиро не обменялся с креолкой ни словом.

Несколько дней прошли в столице в ожидании парохода до Японии. Отару затаился в убогом пансионе в центре. Фелипа постаралась поселиться как можно дальше от него и много бродила по городу. Она не вызвалась сообщать ему о состоянии дел, и Хиро подрядил человека из гостиницы, чтобы самому не показываться на глаза.

Однажды вечером нанятый им парень явился, запыхавшись, и сообщил, что судно за океан отходит через несколько дней. Отару жил в полумраке, с закрытыми ставнями и с заряженным пистолетом. Даже оставаясь один, он не отвязывал от себя чемодан. Пока посыльный силился на ломаном английском растолковать детали отплытия, японец сверлил его тяжелым взглядом. Слова поначалу доходили до него, но потом Хиро погрузился в свои мысли. Родина не сохранилась в памяти. Ученый пытался сосредоточиться, собрать крохи воспоминаний, но свести их воедино не получалось. Очень хотелось увидеть цветущую сакуру: Отару совсем позабыл, как она выглядит.

На следующее утро японец долго прислушивался к шагам в коридоре и, узнав походку Фелипы, открыл дверь.

— Корабль готовится к отплытию, мне надо собираться в порт, — проговорил ей Хиро.

Креолка пристально на него посмотрела. Выглядел тот не блестяще: глаза запали, одежда болталась. Ученый чувствовал себя так, словно изнутри его пожирали злые духи они. Отару понимал, что наговорил обидных слов, забыть которые очень трудно. Призрак Дитриха все еще витал в ее памяти, и резкие высказывания Хиро обожгли сердце. Чтобы залечить раны, ей понадобится время. Кто знает, может, когда японец покинет город, девушка уедет в Буэнос-Айрес, как сказала сплетникам, аргентинцам из персонала.

Фелипа не стала медлить:

— Я помогу вам оформить проезд.

Избегая смотреть на японца, она вышла и сбежала вниз по скрипучей лестнице.


Три дня спустя солнце едва светило сквозь туман. В воздухе висел густой запах йода. В пелене с трудом просматривался лабиринт из припортовых бараков и огромных контейнеров. На причалах было еще мало матросов и грузчиков, где-то звучал смех, вдалеке звенел колокол. Договор подписали при свете лампы в тесной каморке у пристани. Морские пути к концу войны заработали на полную мощность. Человек из корабельной компании рассказал креолке о маршруте со всеми стоянками. Служащий пояснил, что судно торговое, а не пассажирское, поэтому японец будет лишен многих удобств и питаться ему придется вместе с командой. Девушка все тщательно перевела Отару.

Спустя некоторое время Хиро и Фелипа пробирались между контейнерами вдоль причала. В тумане, как огромные железные животные, маячили краны и пришвартованные корабли. Отару был на взводе. Одна рука находилась в кармане на рукоятке пистолета, а другой он держал чемодан с дневниками. Очки часто сползали, и ученый то и дело их поправлял.

Вдруг послышались сиплый, клокочущий кашель и звук плевка. Хиро с девушкой обернулись и вгляделись в темноту узкого переулка. Хриплый голос отдавался от стенки к стенке.

— Эй ты, желтая морда, куда глядишь? Я здесь… Да не там, а тут… — Фелипа и Хиро растерянно озирались кругом. — Что такое? Боишься попасть мне в руки?

Креолка продолжала всматриваться в туман, как вдруг ее кто-то схватил рукой за горло. Отару быстро обернулся и узнал Понтичелли. Губы его, как всегда, были перепачканы табачной жвачкой. Джордж демонстративно приставил дуло пистолета к голове Фелипы.

— Вот и снова встретились, Отару-сан, — с сарказмом сказал американец. — Из-за тебя у меня пропал чудесный отпуск. Твою желтую морду я уже несколько месяцев поджидаю в этой вонючей дыре. Люди из ведомства день и ночь вели наблюдение в аэропорту Буэнос-Айреса, так как посчитали, что ты не сможешь добраться до Перу и полетишь на самолете. Они истратили кучу денег и наняли много народу следить за тобой, а если бы послушали меня… Ведь только из Лимы отплывают корабли в вашу хренову страну. Да и ты слишком осторожен, чтобы попасть в ловушку.

Джордж махнул рукой, не отрывая пистолета от виска девушки.

— Поставь чемодан и медленно отходи, если не хочешь, чтобы я вышиб ей мозги. — Отару не двинулся с места. — Ты слышал, самурай? И не заставляй меня повторять.

Фелипа выронила дамскую сумочку, и все содержимое рассыпалось по земле. Расческа, почерневшее зеркальце, пачка денег, перевязанная ленточкой, легшие веером карты Таро. «Башня», «Суд», «Смерть», «Повешенный».

Хиро заглянул в глаза креолки, и она горько усмехнулась, прошептав сквозь зубы: «Мерзавец». Не моргнув глазом, японец выхватил браунинг и всадил пулю ей в лоб. Понтичелли отпустил девушку, и она стала медленно оседать к его ногам. Лицо и глаза Джорджа залила кровь Фелипы, и он ничего не видел. Вторая пуля перешибла американцу сонную артерию, разорвав в клочья адамово яблоко.

Карты на земле окрасились красным.

У Отару кружилась голова. Стараясь дышать поглубже и умерить бешено бьющееся сердце, Хиро двинулся между причалов. Туман начал понемногу рассеиваться. Вдруг японец услышал шум шагов — наверняка Понтичелли явился не один. Ученый упал на землю, и резкая боль обожгла плечо. Отару быстро заполз за барак, зажал больное место рукой и почувствовал, что там кровь.

Страдать времени не оставалось. Хиро вскочил на ноги и, не разбирая дороги, бежал между домами, пока не выскочил прямо в порт. Из редеющего тумана выступали силуэты рыбацких баркасов. Не раздумывая, он вскочил в первый из них, и тот закачался, толкаясь в пирс. Отару затаился среди снастей. На причале послышались шаги: за ним кто-то гнался. Когда неизвестный удалился, ученый еще долго отсиживался, прежде чем вылез. Плечо сильно болело, но Хиро, стиснув зубы, направился поближе к отплывающему в Японию пароходу. Недалеко от судна он спрятался среди джутовых мешков с грузом, накрывшись двумя пустыми. Порт постепенно оживал, наполняясь грузчиками, матросами, рыбаками. Некоторые сновали взад-вперед возле корабля.

Мимо него, напевая, прошли человек десять моряков. Хиро, накинув один мешок на плечи, а другой на голову, присоединился к ним. Подойдя к пароходу, они поднялись по трапу, Отару — за ними. Матросы удивленно оглянулись на него: может, пьяный, а может, чокнутый. Капитан такого быстро выбросит за борт.

Когда к нему подошел старший офицер, Отару предъявил ему документ, и тот согласно кивнул головой.

Часть четвертая

«Дыхание Сета»

(2)

1

Мемфис, Египет,

2501 год до нашей эры,

девятый год правления Хеопса

Заря нового дня едва занималась над Мемфисом. Шасу Мецке проснулся в отличном настроении. Поднявшись с постели, он взглянул на кедровую шкатулку в глубине комнаты, открыл ее и полюбовался тремя амфорами, лежащими внутри.

— Они наши. Хопер лопнет от злости, когда узнает, — сказал сын песков тихо, чтобы не разбудить жреца Гамира, спавшего на ложе напротив.

Закрыв шкатулку, он направился к лестнице. Для кочевника и его товарищей не составило труда похитить «дыхание Сета» из рук великого везира. Западня на корабле сработала превосходно. Мясник Элегнем поплатился, взяв труса Бубастиса в охранники.

— А теперь посмотрим, как поживают старый безумец и его жирный приспешник, — громко сказал шасу, входя в камеру нижнего этажа храма, посвященного Хнуму.

Элегнем, со связанными за спиной руками и повязкой на глазах, спал в углу. Мецке схватил узника за руку и потащил за собой. Они пошли по мрачным сырым подземельям. Ученый в таком состоянии двигался неуверенно, а шасу, развлекаясь, толкал его то к одной стене, то к другой. В конце узкого и темного коридора Мецке приказал хирургу остановиться, открыл новую камеру и пинком загнал Элегнема внутрь. Старик упал в грязь и услышал, как за спиной лязгнула закрывшаяся дверь.

— Добро пожаловать домой! — Голос шасу прозвучал из коридора вместе с каким-то писком. — Слышишь? Ты здесь не один. Эти милые зверюшки составят тебе компанию. Так что отдохнуть не получится. Последний, кто здесь решил поспать, уже не проснулся. Крысы съели его за ночь. И отпевать было некого: остались одни косточки.

Элегнем вытер рот о край туники и попытался выглянуть из-под повязки:

— Мерзавец. Вы ведь все проделали ради сосудов, верно? Вас послал жрец Хнума… Гамир, где ты? Покажись, не прячься за грязным сыном песков, за недостойным рабом, от которого воняет дикой собакой.

Оскорбление, которое хирург прохрипел сквозь стиснутые зубы, заставило Мецке снова подскочить к двери. Он хотел положить конец жизни старика.

Вдруг, как капля воды, упавшая в колодец, раздался голос Гамира:

— Не поддавайся на провокацию. Он хочет тебя разозлить в надежде, что ты его сразу убьешь и ему не придется дальше мучиться.

— Может, твоя правда, старик. Элегнем не заслужил права умереть быстро. Слышали, маленькие друзья?

Сын песков пнул ногой камень, и множество жирных крыс резво побежали вдоль стен.

— Не спешите, ребята, у вас будет время подкрепиться.

— Ладно, хватит, — сказал старый жрец. — Будет еще и время, и способ заставить этого мясника подумать о своих грехах. А теперь пойдем.

Извиваясь, пленник на боку подполз к двери:

— Послушай, Гамир, не уходи. Мы же выросли вместе. Ведь я, ты и Хопер все делили поровну, когда находились в Доме Знания. Три юных писца, самых способных, подающих большие надежды. Да, мы нарушили договор, потому что соглашение было неверно. Не я с Хопером, так кто-нибудь другой, менее достойный, взял бы сосуды. Это вопрос времени. Мы поступили так для всех нас, и тебя тоже. Из-за гнева Сета. Не бросай меня здесь.

Не отвечая, Гамир и шасу зашагали к лестнице.


— Это правда? Вы были друзьями? — поинтересовался Мецке, когда они вышли из храма.

Старик уселся на скамейку во дворе, жестом пригласив кочевника присесть рядом.

— Ты правильно делаешь, что спрашиваешь. Я с самого начала понял, что на тебя можно положиться. Ты спас жизнь моей дочери, а если будет надо, я доверю и свою. Очень хочется, чтобы никогда больше не пришлось выбирать между верой в богов и расположением ко мне.

Гамир оперся на рукоятку посоха и продолжил, медленно подбирая слова:

— Старик там, в камере… Когда-то я доверял ему, его дару. Мы были молоды. Наши семьи прочили нам профессию писцов. Хопер тоже учился с нами, но того ждала карьера везира.

Кочевник взглянул в глаза Гамира, силясь найти там хоть искорку, которая поможет понять смысл сказанного.

— Так ты уже давно знаешь об их планах?

Жрец опустил глаза:

— Мы узнали, что сосуды поместили под охрану верховного жреца. Хопер начал тщательно изучать могущественные вещества. Он понял, что проверить действие их на людей можно только с помощью врача…

Как ни силился Мецке, осмыслить сразу все ему не удавалось. Детали он хорошо понял, но что-то важное ускользало. Юноша доверился Гамиру, отдал свою судьбу в руки жреца. Однако, несмотря на все старания, в глубине души шасу все же шевелился червь сомнения. Кочевник хотел узнать одну вещь и готов был к любому ответу. Сидящий рядом с ним старик настороженно притих, словно прочитал его мысли. Мецке не заставил того долго ждать:

— А откуда взялись сосуды? Только не говори, что они дар богов.

— Понимаю… Тогда давай я расскажу тебе, как родилась наша страна. Вначале власть делили между собой два города: Летополис,[119] где правили последователи Гора, и Нагада, в котором властвовали сторонники Сета. Повелители обоих царств покоряли жившие поблизости народы, но и между ними постоянно происходили стычки. Тогда явился бог Хнум и, чтобы прекратить войны и распри, дал вождям обоих племен по амфоре. Один из них назывался «дыхание Сета», другой — «плоть Гора». Если смешать жидкость, заключенную в одном из них, с содержимым другого и выпить полученную смесь, то обретешь божественную мудрость, истинную Маат.[120] Но если один из народов выпьет только содержимое своего сосуда, то лишится разума и попадет в рабство к другому. Здесь-то и началась нечестная игра. Почитатели сына Изиды заменили содержимое подаренного им кувшина бычьей кровью и обманом заставили соседей выпить первыми. Те сразу же лишились разума и были побеждены…

Мецке внимательно поглядел на жреца. Собравшись с мыслями, тот продолжил рассказ:

— После тех событий построили новый храм великому Овну и записали все знания на глиняных табличках, чтобы передать мудрость потомкам. Сосуды, содержащие «плоть», взял на хранение верховный жрец, и больше никто не мог воспользоваться их содержимым. С этого момента на земле воцарилось единое царство. Настоящую жидкость, некогда подмененную бычьей кровью, на протяжении веков хранили наши правители и постепенно забыли о ее божественной сущности и опасности, которую она в себе таит. Мы с Хопером и еще немногие посвященные прочли письмена, оставленные предками. Пользуясь своим высоким положением, везир завладел тем, что зовется «дыханием Сета». На самом же деле это «тело Гора», запретное для людей. Тот, кто выпьет субстанцию, станет ее рабом и умрет. Можешь мне поверить, ибо я не раз видел такое собственными глазами.

Гамир уселся поудобнее, прислонив посох к стене. Мецке задумчиво смотрел вдаль.

— Да, жуткое зрелище.

— Мира мне рассказала. Она все еще потрясена и готова кричать о пережитом ужасе направо и налево. Но я временно ее спрятал и делаю вид, что скорблю о потерявшейся в песках дочери и не нахожу себе покоя.

Кочевник нахмурился. Речи Гамира его не удовлетворили.

— Но я так и не возьму в толк, почему убийцы оставили нас в живых. И вот еще что меня мучает… Зачем делать опыты на детях?

— Особых причин нет. Думаю, их просто легче подчинить своей воле. К тому же на дорогах нашей страны много беспризорников. Элегнему же постоянно нужен новый материал для экспериментов. Правда, некоторым удалось избежать такой участи, например парню по имени Два-Из-Трех. Из трех братьев мне только его удалось спасти. Мальчика я вырастил и дал ему такое странное имя, чтобы помнить, а еще как предупреждение себе самому.

В груди у Мецке полыхнуло жаром и от гнева застучало в висках.

— Они не останавливаются ни перед чем, лишь бы добиться своей цели. Но ведь это нелепо — считать, что имеешь полное право отнимать жизнь у людей.

— У них власть. Они считают, что все остальные — дичь, на которую можно охотиться. Зверь снискал свою участь, родившись зверем. Точно так же и раб потому раб, что заслужил это.

Гамир, казалось, задумался над собственными словами. Мецке вскочил со скамейки и принялся ходить вокруг жреца.

— Говоришь, естественно так поступать? — Он с ожесточением сплюнул. — И ведь нанимают нубийцев, а те рабы по сути своей. Бандиты, что гнались за нами, тоже были чернокожие. Я уверен, что уже давно вижу их повсюду. Но если они — люди Хопера, то почему нас оставили в живых тогда в пустыне? Ты жрец и вхож в царские покои, должна же у тебя быть хоть какая-то догадка!

— Сказать по правде, нет. Но теперь это уже неважно. Сосуды у нас в руках. Единственное, что сейчас важно, — увезти их как можно дальше из нашей страны. Хопер никого не оставит в покое, доколе не вернет их.

Собеседники долго молчали, глядя друг другу в глаза. Мецке получил ответы, которых добивался. И не имеет значения, насколько они близки к истине. Сомнения — признак слабости. Задав вопрос, он вновь обрел силы. Если принять за истину ответы Гамира, то можно выполнить предначертание судьбы. Шасу взглянул на небо и улыбнулся. Оно никуда не делось и будет так же сиять и завтра, и послезавтра. Надо просто верить, что так будет. Улыбка исчезла с его лица.


На следующий день с первыми лучами солнца юноша пробрался в порт. На конце причала среди старых судов он увидел корабль с убранными парусами. На корме высился готовый к разгрузке штабель кедровых стволов.

Кочевник повторил про себя наставления старого жреца: «Корабль с грузом древесины прибыл из Библоса и поплывет обратно в Финикию[121] через три дня. На него вы и попробуете сесть».

Мецке огляделся и быстро взбежал по трапу. Двое матросов дремали, привалившись друг к другу. По корме перекатывался пустой глиняный кувшин. Шасу поднял его и понюхал. И я должен доверить нашу судьбу пьянчугам? На носу он заметил старика с тряпкой и щеткой: тот собирался драить палубу.

— Привет, мореход, не это ли судно пришло нынче ночью из Библоса?

— Я не продаю древесину незнакомым людям, — ответил капитан. — Груз предназначен для фараона, и писцы уже заплатили задаток.

— Я не собираюсь покупать у тебя кедр. — Мецке приподнял складки туники и показал мешочек из бычьей кожи. — Здесь синие камни. Таких крупных нигде не найдешь. Довезешь меня с сестрой до Библоса — они твои.

И кочевник протянул торбочку моряку. Тот ее развязал, вытащил гемму, поднес к глазу и посмотрел на свет:

— Недурно. Но ты должен завтра ночью явиться ко мне на пристань с другим мешочком, тоже полным камней. Вы будете находиться в трюме, а когда выйдем в открытое море, сядете на весла вместе с остальными. Это мое условие.

— Грязный негодяй, ведь она всего лишь девушка…

Мецке схватил старика за горло и вынул из-за пояса кинжал.

— Не надо меня пугать, сын песков. И я, и мое судно нужны тебе гораздо больше, чем стараешься показать. Ты являешься среди ночи, когда весь город спит, озираешься, поднимаясь по трапу, предлагаешь камни, чтобы тебя и твою сестру переправили в Библос… Я, конечно, могу и ошибиться, но, сдается мне, у вас крупные неприятности.

Кочевник ослабил хватку и засунул кинжал назад под тунику.

— Старый интриган, ясно, что не море твоя профессия, а есть у тебя дела повыгоднее… — Швырнув на стол мешочек с камнями, Мецке повернулся и двинулся к трапу. — Не забудь: завтра вечером.

— Буду ждать тебя с нетерпением, сын песков.

На рыночной площади не утихала суета. Рабы и крестьяне сновали в разные стороны вместе с чужеземными покупателями: сирийцами и финикийцами. Разложенные повсюду товары — рыбу, зерно, мясо и ткани всяческих видов — привозили на судах из всех провинций царства. Вернувшись со старой пристани, Два-Из-Трех, облокотившись настойку, поджидал возвращения кочевника. Мецке смешался с людской толпой и добрался до лавки рыбака. Тот открыл дверь, и юноша быстро проскользнул внутрь.

— Все в порядке, — сказал шасу, входя в комнату.

Вокруг стола сидели Гамир, Мира, Два-Из-Трех и Акмин.

— Отплываем завтра. А что вы думаете делать с Элегнемом и Бубастисом?

Жрец обвел глазами присутствующих и поднялся.

— Ими займется Акмин. Он сделает так, чтобы люди фараона их нашли. Солнцеликий будет счастлив лицезреть эту парочку, особенно после того, как у тех из-под носа выкрали сосуды. — Последние слова жреца потонули в общем хохоте. — Я же постараюсь держать ситуацию под контролем, пока вы не окажетесь в безопасности.

Мира вскочила на ноги и взволнованно проговорила:

— Думаешь, они оставят тебя в живых, когда найдут? Ты уже два дня не показываешься во дворце и не расспрашиваешь обо мне остальных жрецов, как делал бы каждый отец, у которого пропала дочь. Хопер не дурак: он будет тебя искать и достанет везде, где бы ты ни спрятался.

Девушка с трудом сдерживала слезы. Гамир обнял ее:

— Я знаю, что делаю. Если везиру не удастся убедить фараона в моей виновности, тот не станет меня казнить. Он человек мудрый и ближе остальных стоит к богам. Решение царь примет правильное.

Дочь считала, будто отец говорит все это, чтобы она уехала со спокойной душой.

— Все не так просто, ведь тебя могут выгнать из храма. А знаешь, какая участь ждет низложенных жрецов? Толпа побьет камнями, едва ты попытаешься высунуть нос из дома.

Мецке почувствовал, что надо вмешаться.

— Мира, обещаю тебе: как только мы с тобой будем в безопасности, я тут же вернусь за твоим отцом. Клянусь молодой луной. — Он поцеловал черный медальон в форме полумесяца, символ сыновей песка, который всегда носил на шее.

Гамир с благодарностью кивнул и протянул шасу сумку с сосудами:

— Держи до отъезда при себе.


Уже начало темнеть, когда Мецке вошел в «Хромую богиню», вырубленную в скале харчевню в двух шагах от дома, где жил Два-Из-Трех. В этом прохладном и укромном заведении любили собираться моряки, путешественники и всяческие чужестранцы. Кочевник расположился у самого входа, смешавшись с клиентами и прохожим людом. Сосуды он оставил Мире, укрывшейся в доме рыбака, и теперь чувствовал себя спокойно. Потягивая пенистое пиво, он следил за судном купца из Библоса, пришвартованным к причалу. Еще несколько часов — и корабль выйдет в открытое море с «дыханием Сета» на борту.

Взяв пустую кружку, шасу направился к стойке. Пока хозяин наливал пиво, он обнаружил, что за ним наблюдают двое сидящих в стороне от остальных посетителей. Ему уже не первый день казалось, будто за ним следят. Но юноша считал это последствием недавних событий и смятения, царившего в голове.

— А своего верного слугу угостить не хочешь? — На плечо кочевника легла чья-то рука.

Сын песков сразу узнал голос.

— Тутуола! Ты тоже здесь!

Друзья обнялись, и Мецке кивнул в направлении сидящей поодаль парочки:

— Пойдем прогуляемся…

Тутуола, не задавая вопросов, вышел за ним. Они обошли строение и вновь оказались возле харчевни. Заглянув внутрь, кочевник увидел, что те двое исчезли, оставив на столе нетронутые кружки с пивом.

— Так я и думал, — процедил шасу сквозь зубы.

Мецке кивнул соплеменнику, и оба нырнули в маленький боковой переулок. Едва они дошли до середины, как за их спинами, загородив путь к отступлению, возникли четверо головорезов с ножами.

— Слишком поздно… — пробормотал кочевник, подавая другу знак обернуться. — Ты вооружен?

Тот показал кинжал, и они двинулись дальше. В конце переулка еще двое с копьями преградили им дорогу. Мецке посмотрел на одного из них, и дрожь прошла по всему телу. Юноша узнал лишенный всякого выражения взгляд: так смотрел один из убийц там, в песках.

Тутуола уже выхватил кинжал, но шасу взял его за руку:

— Не надо, их слишком много. Драться не будем, главное, чтобы они не добрались до него…

Оба кочевника позволили себя схватить и связать руки за спиной, не оказав никакого сопротивления.


Через скрытую в стене калитку вся группа вошла в царскую крепость и, пройдя подземным ходом, оказалась перед небольшой дверью. Не сказав ни слова, воины бросили пленников в комнату без окон. Спустя несколько часов их уже допрашивали в маленьком освещенном зале. На город спустилась ночь, и голоса тюремщиков гулко отдавались в темноте.

— Начнем сначала. Вы — двое шасу, пришедших торговать шкурами быков. А каких — длиннорогих или безрогих? Врете, и это так же верно, как то, что меня зовут Берен Черный!

За гневом нубийца скрывалась ирония. Он ходил взад-вперед по залу, а перед ним на коленях, со связанными руками и ногами и синими от кровоподтеков лицами, стояли Мецке и Тутуола. Чуть поодаль за допросом наблюдал ассистент Элегнема. Поднявшись с места, Финке подошел к Берену и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул.

— Наверное, ты прав. Здоровяка мы заберем в комнату для развлечений и посмотрим, как он выпутается.

Берен помог Тутуоле подняться и, развязав ему ноги, наконечником копья подтолкнул кочевника к выходу в коридор. Помощник врача пошел следом. Через некоторое время крепость содрогнулась от ужасающего крика. Мецке рванулся встать, но Куфта Стеклодув, второй тюремщик, сильным ударом опрокинул юношу.

— Не корчи из себя храбреца, это бесполезно. Если заговоришь, спасешь жизнь своему приятелю.

— От нас вы ничего не добьетесь. — У Мецке болело все тело, он очень устал, но готов был стоять до конца.

Крики стихли, и на пороге показался Берен:

— Твой друг продемонстрировал поразительную выносливость, но Финке все-таки его одолел. Ты не знаешь, на что способны медики Обоих Царств![122] Но так долго не выдерживал никто.

Кочевник завалился набок и попытался сбить с ног нубийца.

— Ты что, не понял? Вам конец, ваш жрец бросил вас навсегда. Он думает только о том, как спасти свою шкуру. — Берен схватил Мецке за волосы и прижал его лицом к полу. — А теперь пошли со мной, крокодилы великого везира долго постились.

Нубиец разрезал путы на ногах и потащил пленника по коридору. За ними шел Финке. Наконец они оказались перед дверью, украшенной барельефами со страшными сценами. Берен отодвинул засов и впихнул шасу в просторное помещение, освещенное двумя рядами масляных ламп. Посередине, в огороженном частоколом огромном бассейне, плавали с десяток крупных рептилий.

— Ты слишком много знаешь, сын песков. Мы не можем послать тебя в диоритовые копи,[123] как обычно поступаем с предателями. Не переживай, эти славные зверюшки очень проголодались и покончат с тобой так быстро, что пикнуть не успеешь. — Финке рассмеялся, обнажив черные зубы и воспаленные десны.

Берен подошел и положил ассистенту врача руку на плечо, но вдруг, схватив за шею, опрокинул того в бассейн. Крики заглушили шум и плеск, с которым крокодилы бросились на жертву. Куски растерзанного мяса завертелись в покрасневшей воде. Мецке глядел на эту сцену и ничего не понимал.

— Скользкий, ни на что не годный раб. Помощник Элегнема заслужил такой конец. — Командир чернокожих воинов с отвращением покосился на бассейн и обернулся к шасу. — Не бойся, я не собираюсь тебя убивать. К сожалению, я ничего не смог сделать для твоего друга. Финке был безжалостен, и мне пришлось ему подыграть. Но тебя я выпущу, чтобы смерть потрошителя детей и вон того лженубийца выглядела правдоподобно.

Они уже подходили к выходу во внутренний двор, когда увидели Стеклодува, оторопевшего от слов Берена:

— Куфта, а ты что тут делаешь? Чего застыл, как статуя Гора?

Тот не ответил и, пытаясь сбежать, отпрыгнул в сторону, но Черный вонзил ему кинжал между лопаток.

— Вот ведь какие ненасытные животные!

Командир нубийцев схватил Куфту за ноги, дотащил тело до бассейна и сбросил крокодилам. Затем неторопливо вытер лезвие об одежду и вложил в ножны:

— Не удивляйся. Ты ведь человек проницательный и должен понять.

— Понять что? — спросил сбитый с толку Мецке.

— Я нубиец и не принадлежу к народу Черной Земли.[124] Ты видел, на что способен Хопер? А врач, которого тот за собой таскает? Он делает шрамы на голове. — Берен сдвинул со лба копну курчавых волос, показав длинный, от уха до уха, рубец. — Когда я был маленьким, то тоже побывал на столе у этого подлеца. К счастью, мне удалось выжить. Через что тогда пришлось пройти, знаю только я один. А еще те несчастные, которые побывали под ножом мясника.

— Как только везир узнает обо всем, что здесь произошло, он закончит работу, начатую над твоим прелестным личиком, — перебил его шасу, проведя себе рукой по лбу.

— Не думаю. Хопер заперт в темной камере под царским дворцом. Я объявил Солнцеликому о предательстве верховного жреца и должен передать ему папирусы и глиняные таблички везира. Великий Хеопс недоволен тем, что самый верный из слуг, единственный, кто кроме меня связывал его с народом, пытался захватить трон. Не скрою, когда мы нашли Элегнема со стражниками в доме вашего рыбака, я испытал удовлетворение. Сумасшедшего старика, что устроил мне украшение над глазами, я с радостью передал моим друзьям. — Он обернулся к бассейну, подмигнув кочевнику. — Владыка сразу же поручил мне продолжить поиск сосудов. Но я не найду амфоры, потому что вы уже увезли их куда-то далеко.

Мецке нахмурился:

— Так вот кто следил за мной! И пощадил меня в пустыне тоже ты!

Берен присвистнул сквозь зубы:

— Не думай, что я поступил так из расположения к тебе. Мне нужно было, чтобы остались свидетели нападения. Очевидцы, которые поймут, насколько опасны сосуды, и сделают все, чтобы они исчезли. Я знал, что ты — один из вождей шасу, а она — дочь жреца. Потому вы и остались в живых. Никто в этих землях, даже сам фараон, не должен обладать могуществом Сета.

— Ты думаешь, когда сосуды окажутся далеко отсюда, все это кончится? — удивился сын песков.

— Оставляя вас в живых, я предвидел, что вы не станете использовать «дыхание Сета» для завоевания страны и отплывете в Палестину. Меня не волнует, какая судьба ожидает сосуды. Важно, чтобы они оказались подальше от родной земли и моего народа. — Берен развязал Мецке. — Мне жаль, что так случилось с твоим другом Тутуолой.

— Ничего, — миролюбиво усмехаясь, прошептал кочевник.

В один миг улыбка превратилась в злую гримасу. Кочевник схватил Берена за волосы, вытащил у него из-за пояса кинжал и перерезал нубийцу сонную артерию. Юноша действовал механически, словно кто-то другой управлял им как куклой-марионеткой. Из раны хлынула кровь, и шасу несколько мгновений постоял неподвижно, держа Черного за чуб. Может, им двигало чувство мести за убитых друзей, а может, очередная вспышка неконтролируемого гнева, которые иногда случались. Его поведение подчинялось какой-то глубинной воле подсознания. И не имело значения, что Берен спас ему и Мире жизнь в пустыне, защитив от гнева Хопера. Что-то в нем надломилось, и ничто не будет уже так, как раньше.

Сын песков тихо удалился за стены царской крепости и побежал со всех ног. Ночью корабль отплывал от рыбачьей пристани. Мецке влетел на верхнюю палубу за миг до того, как подняли якорь. Его все еще била дрожь. Сын песков посмотрел на выпачканные кровью руки, на кинжал Берена Черного за поясом. Никакой вины кочевник не чувствовал. Наоборот, его охватило ощущение свободы и уверенности.


На рассвете судно оставило за кормой последний грязный, заболоченный канал дельты и исчезло вдали. Вскоре ветер стих, и корабль застыл в открытом море. Чтобы он снова сдвинулся с места, капитан приказал убрать паруса, и ритм гребков заметно ускорился.

Привлеченная всеобщей суматохой, из трюма выглянула Мира в смятой и сырой одежде. Она втянула соленый морской воздух и, поправив волосы под чалмой, подумала: «Наконец-то свободна!»

Капитан, стоявший у руля, был высоким, худым и жилистым. Крупный нос крючком загибался к тонким губам. Такое лицо у кого угодно вызовет антипатию и тревогу. Командир судна свистнул, привлекая внимание девушки:

— Эй, а ты готова заплатить мне за гостеприимство? — Не отрывая взгляда от бушприта,[125] он указал на согнувшихся над веслами матросов. — Там нужны свежие гребцы, и ты пригодишься.

Дочь жреца передернуло от гнева, но она ничего не сказала. В утреннем тумане перед ней всплыло лицо отца, словно напоминая, почему девушка оказалась на корабле. Беглянка молча взялась за весло и стала работать вместе со всеми. Казалось, время остановилось. Матросы, как один огромный механизм, раскачивались взад и вперед, вскрикивая в такт. Темп гребков ускорился, и Мира почувствовала, что сердце вот-вот выскочит из груди. Ей пришлось остановиться и перевести дыхание.

— Ну-ка, подвинься! Быстро!

Мецке у нее за спиной перелез через переборку и куском дерева с пропиленной на конце бороздой прицепил ее весло к своему.

— Теперь можешь отдохнуть, но весла не бросай. Если Скряга заметит уловку…

Девушка попыталась повернуться к шасу, но тот ее сразу остановил:

— Не оборачивайся, Скряга на нас смотрит.

Мира застыла с опущенной головой. Рядом с ней сидел Акмин, которому Гамир приказал плыть вместе с ними.

Капитан какое-то время наблюдал за ними, потом занялся своими делами. Все дни он проводил стоя на юте — задавал ритм гребцам и командовал сменами. За ним по пятам всегда ходили два старых, тощих телохранителя, которым мореход платил за то, чтобы те держали на расстоянии непокорных гребцов, надоедливых кредиторов и вообще всех, кто проявлял излишнюю навязчивость. Старики исправно исполняли свою работу. Оба виртуозно владели ножом и секирой, традиционным оружием моряков. Единственным изъяном охранников была непреодолимая тяга к вину. Каждую ночь перед сном у ног парочки валялся пустой кувшин, а они лежали рядом на палубе. Мира старалась им не попадаться. Их запавшие глаза, впалые щеки, обостренные скулы делали их похожими на мумии. Одни тела, а душ нет. До самого заката стражники как привидения шныряли по корме, а потом отправлялись в трюм распечатывать очередную амфору. И так день за днем. Чтобы снова увидеть их на верхней палубе, Скряга каждый раз дожидался утра.

К вечеру поднялся ветер, паруса надулись, и у гребцов появилась возможность отдохнуть. Мецке вынул рейку, соединявшую два весла, и сунул ее под сиденье.

— Пригодится в следующий раз, — шепнул он, подмигнув.

Внезапно за их спинами появился капитан.

— Эй, вы двое, помогите раздать еду.

Все трое, держась за канаты, начали подниматься на верхнюю палубу, но на уровне склада почувствовали едкий запах. Скряга опустился на колени возле бортика и, зажав нос одной рукой, другой приподнял сетку. Оба телохранителя, как дохлые собаки, неподвижно лежали на настиле. Глаза их были вытаращены, губы покрыты густой пеной. Мира сразу же заметила возле тел раскрытую суму, а один из доверенных ей сосудов покоился у их ног. Выражение ужаса, застывшее на лицах, не оставляло сомнений: до такого состояния охранников довело не вино. Пока дочь жреца и Мецке спускались на нижнюю палубу, капитан, пользуясь темнотой, вытащил кинжал и приставил его к горлу девушки:

— Это твой мешок, я хорошо помню! Что находилось в кувшине? Какое зелье ты возишь с собой, маленькая шлюшка?

Клинок давил на горло, не давая дышать.

— Ты что, с ума сошел, старик? Оставь ее в покое! — Кочевник снова пришел на выручку Мире.

— А ты не суйся! — Капитан схватил дочь жреца за волосы и ткнул ее лицом в кувшин. — Они не успели его выхлебать… Ну что ж, значит, допьешь ты.

Мира отпрянула от горлышка сосуда:

— Нет, пожалуйста… Ты не знаешь… Я не могу… Никто не должен пить…

Заплакав, она не смогла произнести название.

— Никто не должен пить что? Спрашиваю последний раз, какое зелье в кувшине? — Глаза капитана вылезли из орбит.

Мецке выхватил из-за пояса нож и шагнул к нему:

— Только попробуй ее тронуть, горько об этом пожалеешь!

Девушка обернулась. Заметив, как сверкнуло лезвие в руках сына песков, она рухнула на колени. Ей снова приходится видеть смерть вблизи. В ее голове пронеслись мысли об отце, о товарищах кочевника, погибших в пустыне, и обо всех остальных адептах Овна. Бежать уже некуда, пришло время лицом к лицу встретить «дыхание Сета». Дочь жреца подняла сосуд и поднесла его ко рту.

— Не надо, остановись! — Голос Акмина прогремел в трюме как удар грома.

Старик ослабил хватку и впился в девушку недоверчивым взглядом. Мира выпила «дыхание Сета». Глоток густой красноватой жидкости чуть пощипывал горло. Она подождала, подняв глаза к потолку. Сейчас на нее спустится тьма, и бесконечному кошмару наступит конец.

2

Библос,[126] Финикия,

2501 год до нашей эры

Пять дней спустя корабль причалил в узком заливе к югу от Библоса. Его без приключений отбуксировали на стоянку. По ровному, прибитому волной песку легко было таскать грузы. Сложенные на причал ящики охраняли двое матросов. Остальные моряки, рассредоточившись по берегу, приводили в порядок багаж. Кое-кто уже двинулся вверх к дороге, соединяющей Библос с Сидоном.[127] На борту остался только капитан. Новый экипаж прибудет не раньше чем дней через пять. Мира вгляделась в солнечные блики на воде и подошла к сидевшему на скале Акмину. Глаза ее блестели от слез. Тот погладил девушку по руке:

— Нам пора. Тебе не в чем упрекнуть себя, Мира. А тем двум дуракам нечего было рыться в твоем мешке.

— Объясни: почему их конец такой ужасный, а я осталась цела? Мы же пили из одного и того же сосуда.

Юноша поднялся и взял ее за руки.

— Хнум простерся над тобой и уберег тебя. Так он подал своим ученикам знак надежды.

Мира вытерла слезы, голос ее окреп.

— Ты думаешь, наш бог…

— Не думаю, а уверен. Гамир велел мне сесть на корабль и оберегать тебя, хотя и поручил охрану Мецке. Я его послушался. Он сказал, что наемные убийцы везира, засевшие на причале, вряд ли обратят внимание на одинокую женщину и ты пройдешь спокойно. А потом — двое пьянчуг и чертов Скряга… Но божественный Хранитель сосудов, Великий Овен, Начало Начал, увидев оружие в руке кочевника и заметив твой страх, вмешался, чтобы спасти. Не зря мы целые дни напролет читали гимн Эсны. Он сделал тебя нечувствительной к «дыханию Сета», оставив безбожного старикашку с разинутым ртом. Я тоже сначала удивился, а затем понял. Мы все расскажем на совете Справедливых, и они признают у дочери жреца пророческую силу Хнума.

Сидевший неподалеку Мецке от комментариев воздержался. Кочевник увидел столько необъяснимого, что уже ни в чем не был уверен. Поправив тунику, он поднял суму девушки и сделал друзьям знак следовать за ним.

— Мира, ты не устала? Есть хочешь? У меня с собой ячмень и финики.

— Съем несколько плодов по дороге. А от ячменя мне всегда делается плохо, — улыбнувшись, ответила дочь жреца.

Солнце спустилось за морской горизонт. Всю ночь они провели в пути. Акмин хотел добраться до Библоса раньше, чем в укромном месте соберется совет Справедливых.


К городской окраине Мира и ее спутники добрались за два дня. Нужный им дом находился на холме за стенами города. Когда они подошли неприметному строению, их поджидал темнокожий подросток. Паренек стоял у двери, завернувшись в плащ бирюзового цвета. Узнав ученика Гамира, он кивком головы пригласил его войти. Дочери жреца и Мецке пришлось ждать. Кочевник встревожился, но виду не подал.

Вскоре на пороге показался взволнованный Акмин:

— Мира, иди, старейшины ждут тебя.

Члены совета сидели полукругом в глубине зала. Колеблющееся пламя светильников выхватывало из темноты отдельные черты. Девушка насчитала девятерых, но ни одно лицо не было ей знакомо. Следуя за Акмином, она робко подошла к маленькому алтарю.

— Это Мира, дочь великого Гамира. — Голос юноши прорезал тишину и привлек внимание сидевших.

Самому старому члену совета помогли подняться, и он внимательно посмотрел на девушку.

— Акмин все рассказал, и у нас нет оснований сомневаться в его словах. Мы благодарны тебе и твоему отцу, юная Мира, за то, что вы сохранили «плоть Гора» и «дыхание Сета» и привезли его сюда. Теперь мы отправим сосуды в надежное место в Дамаск, а таблички доставят в Дилмун.[128] Твое деяние вернуло всем последователям Овна силу и надежду, чтобы идти дальше по пути спасения. Поэтому совет Справедливых решил наречь тебя жрицей Палестины. Ты первая из женщин, кто удостоился этого титула. Отныне тебя будут именовать «Та, что пьет из сосуда». Когда амфоры будут на месте, твое звание узаконят торжественной церемонией.

Девушка смутилась. Дочь жреца была польщена, но в то же время ее мучило смутное предчувствие. Из головы не шли мысли об отце, на которого открыта настоящая охота. Вспомнилось его усталое, изборожденное морщинами лицо, когда они виделись в последний раз перед отъездом.

— Мой отец… Когда он к нам присоединится? — робко спросила Мира.

Старейшины, собравшиеся вокруг дочери жреца, опустили глаза. Никто не решался ответить. Ни у кого не хватало мужества сказать, что старика арестовали, а вернее, что они сами выдали его Хеопсу. Дурное предчувствие девушки оправдалось. У отца не осталось времени что-то разъяснить фараону, как тот собирался. Перед приездом Миры совет Справедливых решил заключить договор с верховным правителем Верхнего и Нижнего царств.

Царь, отстранив от себя Хопера, начал преследовать адептов Овна, считая их виновными в краже сосудов и в убийстве по меньшей мере четверых королевских стражей. Члены совета встретились с гонцами из Египта. Они потребовали, чтобы им выдали «второго из главных предателей», как те называли бедного Гамира. Взамен чиновники фараона обещали сохранить жизнь Двум-Из-Трех и другим последователям Хнума, томившимся в тюремных застенках. Причем об амфорах речь не шла даже намеком.

С арестом везира и убийством его приспешников Солнцеликий считал дело закрытым. Правитель Обоих Царств страстно желал забыть обо всем, включая и сосуды. Хеопс считал, будто верховный жрец все выдумал, чтобы создать иллюзию величия своих деяний и выиграть время. На самом деле отступник всего лишь хотел захватить власть.

Как только совет понял, что с выдачей белого жреца никто не будет больше преследовать оставшихся на свободе последователей Овна, а всем арестованным сохранят жизни, отца Миры без колебаний сдали представителям царской власти. Деяние жестокое, но необходимое. Слово Хнума распространилось по всей земле между двух рек, подчиняя себе все новые и новые города, завоевывая множество приверженцев. Старейшины решили, что потеря Гамира будет вполне приемлемой ценой. А нарекая его дочь жрицей Палестины, они надеялись хотя бы частично загладить свою вину.

— Твоего отца арестовали, Мира, нам очень жаль… — Старик опустил глаза, чтобы во взгляде не проскользнула ложь. — Мы сделаем все возможное, чтобы спасти ему жизнь.

Девушка упала на колени, схватив его за тунику. У нее не было сил ни говорить, ни плакать. Смущенный советник потянул одежду на себя, высвобождая ее из пальцев дочери Гамира. Взмахнув жезлом, он вышел из зала. По его сигналу удалились и все остальные.

Стоявший в стороне Мецке услышал, как по залу разнеслись рыдания Миры. Свечи догорали, на пол капал воск. В зале стало темнее. Девушка еле слышно умоляла Осириса[129] забрать ее в свое царство из страны, где она была пришлой и носила чужое имя.

«Та, что пьет из сосуда».

Часть пятая

Прощай, Жестокий Мир

1

Техас, дорога на Остин,

декабрь 1957

(1)

Серп луны блестел за длинными рядами нефтяных насосов, огромных стальных страусов, ритмично сующих головы в песок. Хромированные крылья темно-синего «Крайслера 300В» отражали ночные огни. В салоне быстро мчавшейся машины единственным светящимся пятном был огонек сигареты. За окнами мелькали черные бесконечные холмы. Автомобиль ехал мягко, как самоходные сани по снегу. Колеса отбрасывали кусочки высохшей земли, и они превращались в пыль на асфальте. Мотор работал на полную мощность, и в его шум вплетался гул, доносившийся из контейнера в багажнике.

Заяц и надеяться не мог на такое везение: когда койот его уже совсем догнал, между ними вдруг возникло что-то огромное, сшибло преследователя и оторвало ему голову. Визг покрышек притормозившей машины — и полная тишина.

— Черт… И что теперь делать?

Погасив окурок в пепельнице, молодая женщина открыла дверцу и вылезла из машины. На капоте в тусклом ночном свете поблескивала лужица густой жидкости. В желтых лучах фар плясали пылинки. Бампер согнулся в форме широкой буквы V, и посередине торчала голова убитого койота.

Девушка подавила приступ тошноты. На ней все еще было платье, которое так нравилось Рону, черное, с разрезом сбоку. Его любимые колготки, стоившие целое состояние, сразу же покрылись порошинками. Красотка взглянула на лакированные туфли на шпильках и вздохнула: они тоже запылились. Опершись рукой на крышу кузова, женщина постучала по ней длинными красными ногтями, пытаясь собраться с мыслями.

Сняв обувь, она бросила ее в салон и направилась к багажнику. Как только его дверца распахнулась, сразу сильнее стало слышно жужжание проклятой штуковины и почувствовалось идущее от нее тепло. Даже не взглянув в сторону контейнера, девушка взяла инструментальный ящик. Орудуя разводным ключом как рычагом, женщина оторвала голову сбитого животного от бампера, и тут же на нее брызнул теплый красный фонтанчик.

— Пакость, мерзость, дерьмо! — Девица в ярости отшвырнула ключ. — Будь проклят и Техас, и койот, и вся эта дрянь!

Женщина провела руками по лицу и собрала волосы в пучок на затылке. Она испугалась, растерялась и очень нервничала. Все, что происходило с ней в последнее время, казалось проклятием, и выхода из сложившейся ситуации видно не было.

Стало холодать, ветер задул сильнее. Техасская пустыня явно не отличалась гостеприимством. Снова усевшись в салон, девица осторожно закрыла дверцу и осмотрела красные пятна на темном платье: их почти не было видно. Красотка поглядела на себя в зеркало заднего вида, проверив, в порядке ли макияж. Там отразились скривившиеся в гримасе губы. Женщина закурила еще одну сигарету и включила двигатель. Машина тронулась. Босой ногой она с силой надавила на акселератор. На лице появилось подобие улыбки.

И мерзкая зверюга, и Ронни кончили одинаково. Таков был знак судьбы.

2

Берлин,

март 1933

Поверхность Шпрее светилась мрачными бликами. Хофштадтер, имевший теперь чин капитана, шел по набережной к санаторию Крейцберга, погруженный в свои мысли. На приветствие группы людей в форме СА он не ответил. И город, и вся страна гордились штурмовиками,[130] и казалось, будто им поручат самые ответственные дела. Все шло хорошо. Гитлер добился звания канцлера. Пожар в здании Рейхстага пришелся как раз кстати. Теперь пришло время объявить о приостановке гражданских прав, пользуясь декретом о чрезвычайном положении. Газеты сообщили: по обвинению в поджоге арестованы несколько активистов-коммунистов, и среди прочих — Маринус ван дер Люббе, опасный бунтарь из Голландии. Дитрих понимал, что за всем происходящим в стране стоят не фанатики в коричневых рубашках, а совершенно другие люди.

Хофштадтер резко свернул к Бранденбургским воротам,[131] потом взмахнул рукой и остановил такси. Сначала он решил прогуляться до санатория пешком, но большое скопление военизированных отрядов действовало ему на нервы.

Из-за массивной стены клиники, выходившей к Ландверскому каналу, выглядывал маленький кусочек зелени. Хофштадтер быстро прошел по входной аллее, обсаженной молодыми кипарисами. На скамейке, уставившись в пустоту, сидел пациент в распахнутом на груди халате. За ним наблюдали двое санитаров. Едва офицер приблизился, оба вытянулись в военном приветствии.

— Как он отреагировал на последнюю инъекцию? — спросил Хофштадтер, не здороваясь.

— Полная кататония в течение нескольких часов, капитан, — ответил невысокий мужчина.

— Отведите его внутрь и запахните на нем халат, ради бога. Место и без того невеселое, к чему такие гротескные зрелища? И потом, мне бы не хотелось, чтобы он схватил воспаление легких.

Санитары поправили одежду на больном и силой подняли его, держа под мышки. Как только капитан отвернулся и двинулся к главному корпусу больницы, высокий крепыш, пробурчал:

— Ясное дело, воспаление легких. Этот тип совсем не двигается.

Хофштадтер вошел в кабинет, небрежно бросив пальто на диванчик в стиле либерти,[132] стоявший возле письменного стола из красного дерева. «Весьма спорное сочетание», — подумал Дитрих в очередной раз. Директором клиники он стал совсем недавно, и у него не нашлось ни времени, ни желания заняться обстановкой комнаты. Хофштадтер послал за Бауманом. Когда врач появился на пороге, капитан резко спросил, отбросив светские условности:

— Ты увеличил дозу сегодня утром?

— После того, что случилось с остальными, я предпочел подождать.

— Но я не об этом тебя просил!

— Ты химик, Дитрих, и тебя интересуют только смеси и реакции, а я врач и оцениваю результаты своих действий по самочувствию моих…

Хофштадтер фыркнул:

— Твоих кого? Пациентов? Григор — кататоник, безразличный к любому внешнему раздражителю. В наши задачи не входит здоровье слабоумных.

— Чтобы он умер в судорогах, покрытый кровоподтеками, как остальные, мы тоже не добиваемся.

Дитрих закрыл лицо руками, опершись локтями на стол, и раздраженно произнес:

— Ты что, думаешь, меня это очень развлекает? Я ведь не какой-то идиот из СА. У нас просто нет времени осторожничать. Если ничего не получится с Григором, нам придется ставить эксперимент сразу на троих.

— Но это безумие!

— Нет, это называется по-другому: статистика. А вот твое поведение считается нарушением субординации и может дорого тебе стоить.


Девицу звали Вента, как реку в Прибалтике. Так она сказала. По происхождению латышка.

— Странное имя для девушки, — заметил Шань Фен. — Вода мужского рода. Вот земля — женщина.

— Это всего лишь имя, — ответила она.

Вента не любила тонкостей, вернее, к этому обязывала работа, которой та занималась. Женщине было плевать, черный или белый, плохой или хороший. Прошло три года, как слуга Хофштадтера познакомился с ней возле синагоги. Шань Фен сразу оценил одну особенность своей подружки: она не смотрела на него как на диковину. Конечно, разницу девица видела, но не придавала никакого значения. Вента стала лучшим приобретением китайца с той поры, как нога его коснулась германской земли.

Дитрих проводил эксперименты без Шань Фена. Китайцу отводилась роль экзотического ординарца. Хофштадтер предъявлял живую диковину в обществе, чем производил впечатление на благовоспитанных дураков. Но, если не учитывать внешность, иммигрант еще мог считаться счастливчиком: Венте жилось куда хуже, хотя та и не подавала виду.

Девушка уже давно ничего от него не требовала, но он, как обычно, оставлял ей деньги на ночном столике.

— Отчего ты не уедешь из этой страны, Вента? Здесь скверное место для жизни.

— Предлагаешь сдаться? Ты словно не знаешь: ведь они делают все, чтобы заставить эмигрировать таких, как я.

Шань Фен не особенно разбирался в еврейском вопросе, но кивнул.

А женщина продолжила, дурачась:

— Я бы могла сменить национальность. Мой дядя, большой мастер подделок, изготовит мне паспорт арийки. Слушай, а документы и вправду сделали бы меня знатной дамой чистой расы? — Она приподняла полные, тугие груди, безо всякого стыда сидя на постели.

Китаец рассмеялся:

— Нет, ты слишком красива, чтобы претендовать на непорочность.

3

Техас, дорога на Остин,

декабрь 1957

(2)

Шелли Копленд уже забыла о койоте. Она ехала быстро, удобно развалившись на кожаном сиденье и слегка опустив боковое стекло. Девица выглядела бледнее обычного и поэтому казалась еще более привлекательной. Мысли беспорядочно метались, но женщина старалась держать себя в руках. Шелли обладала сильным мужским характером, поэтому сослуживцы за глаза называли ее «баба с яйцами». При знакомстве с девушкой сначала бросались в глаза определенность и точность, а потом уже ум и красота. «Странно, что эта особа считает себя дамой» — так говорили о ней болваны из ведомства, одетые в костюмы с дешевой распродажи в Алабаме и в жесткие воротнички, подпиравшие шеи.

Родилась Копленд в Нью-Йорке. Этот город и Калифорния считались единственными приличными местами в Штатах, оазисами в беспредельной пустыне «красных шей».[133] Техасцев девица ненавидела. Шелли усмехнулась собственной мысли: ее послали сюда, чтобы она держала их под контролем.

Ей вспомнились слова злосчастного водителя грузовика из Кливленда, сказанные по радио двадцать третьего ноября: «Около одиннадцати часов ночи я вез скотину. Вдруг на поле слева увидел яркое красное сияние. Немного погодя светящаяся штука, словно охотясь за мной, пролетела в нескольких шагах от машины. Мотор сразу заглох, фары погасли, а в воздухе слышалась какая-то вибрация. Я ужасно испугался…» Эту историю потом постарались замять всеми силами.

Служба наблюдения НЛО немало поработала с местными руководителями в Лэнгли.[134] В тот момент не допускалась ни малейшая утечка информации. Копленд и других сотрудников отправили проследить за развитием событий, но судьба неожиданно повернула жизнь Шелли в другом направлении.

Наступила глубокая ночь.

Ведя машину по пустому шоссе, девушка, как киноленту, стала прокручивать в мозгу недавние события. Шелли подумала о дыре в голове Рона Фолберга и тут же вспомнила, как стреляет в него из пистолета. Угрызения совести? Да на свете не существовало более презренного и ничтожного шовиниста, чем этот тип. Тем не менее с ним пришлось как следует побороться. Ведь миллион долларов на дороге не валяется, но суть заключалась в другом. Шелли произвела чистку. Уничтожила шакала. И никак не могла считать себя виноватой.

В Остин она доберется перед рассветом. Однако раннее утро не самое лучшее время, чтобы появиться в незнакомом маленьком городке. Движение там и так небольшое, и есть риск попасться на глаза. Конечно, от такого автомобиля, как у нее, за версту несет федеральной полицией. С одной стороны, это должно обеспечить ей безопасность, а с другой — может привлечь внимание какого-нибудь местного шерифа. Багажник слишком разогрелся. При беглом осмотре гудение, конечно же, услышат, а ее пропуск ЦРУ только усложнит дело. Глубоко вздохнув, женщина покрутила ручку радио, чтобы найти приличную станцию. Из динамика послышался лихой бибоп.[135]

Шелли снова обдумала сложившуюся ситуацию. Деньги лежали в ячейке одного из почтовых отделений Остина. Девушка пошарила рукой за воротом и нащупала ключ, висевший на золотой цепочке. Усмехнувшись, женщина стала подпевать трубе.

В багажнике, рядом с инструментами, вымазанными в крови койота, лежал приземистый тяжелый контейнер, который непрерывно гудел. Как она поняла из разговоров с Фолбергом, внутри находилось устройство, подобное портативному холодильнику.

В нем хранилось сверхсекретное вещество.

4

Остин — Сан-Антонио, Техас, декабрь 1957

Рыжая Шелли работала в высшем эшелоне самой грязной в мире секретной службы, поэтому ей приходилось очень трудно без коллег-собеседниц. Разнузданное бычье стадо, помешанное на своем мужском превосходстве, просто доставало. А она — блестящая, привлекательная женщина… Истинная королева. Обезоруживающий взгляд и тело, рвущееся на волю из скромных блеклых костюмов. Девушка производила сильное впечатление.

Об агенте Копленд вспоминали мужчины за многими письменными столами, и она всегда умудрялась держать их мысли под контролем. Карьера или выживание? Это с какой точки зрения взглянуть. Но у Шелли никогда не было подруги, с которой можно посекретничать. Она выросла в институте, и ее детство нельзя считать нормальным. Девушка рассуждала только о тестах на профессиональную пригодность да о шпионаже. И никогда — о любовных историях, от которых захватывает дух, или о меблировке роскошных вилл. В глазах других дам Шелли выглядела странной, какой-то не такой.

Начало светать, и женщина направила автомобиль к почтовому отделению в центре Остина. Пробыть там она собиралась совсем недолго. Предстояло предъявить ключ от ячейки и фальшивый документ, бросить сверток в чемоданчик и, уходя, широко улыбнуться всем присутствующим. Детские игрушки.

Припарковав взятую напрокат машину в нескольких метрах от входа, Шелли еще раз проверила, в порядке ли макияж, и вошла. Через несколько минут девушка быстрой и уверенной походкой выходила из отделения с миллионом долларов в чемоданчике. Внутренне она смеялась. Однако, когда женщина увидела на другой стороне улицы подозрительный автомобиль с четырьмя незнакомыми мужчинами, взгляд ее сделался ледяным. Не подавая виду, Шелли подошла к своему «крайслеру» и спокойно отъехала, правда, мотор включила нервозным движением. Девушка специально проследовала мимо сомнительной машины, но за ней, похоже, никто не следил. На всякий случай она обогнула здание почты и выскочила с другой стороны. Автомобиля на месте уже не было.

Вцепившись в руль, Шелли огляделась кругом. Доехав до близлежащей стоянки, женщина, прижимая к себе чемоданчик, вышла и остановила проезжавшее такси. Девушка попросила отвезти ее в мотель «Тертлз инн»,[136] где остановилась накануне, и по дороге непрерывно оглядывалась, нет ли хвоста. Наконец ей показалось, что от слежки она ушла. В номере Шелли уселась на постели с рассыпанным миллионом. Кроме кучи банкнот у нее есть контейнер с жужжащим прибором в багажнике. Но по следу идут люди с Востока или кто там еще… Может, из-за денег, а может, и для того, чтобы устроить шумный скандал. Надо поскорее спрятать добычу.

Девушка решила уехать сразу. Она расплатилась по счетам, вернула «крайслер» в пункт проката и отправилась на центральную улицу к продавцу подержанных автомобилей. Чемоданчик Шелли из рук не выпускала. Необходимые документы были подписаны именем Сэнди Бич, которое ей очень нравилось в детстве: она воображала себя бибоп-певицей, пользующейся оглушительным успехом. Осталось только с невинным видом попросить вымазанного в солидоле мальчишку отнести в приобретенную машину контейнер.

— Да без проблем, — равнодушно буркнул тот.

Немного погодя Шелли ехала по автостраде на «кадиллаке» цвета индиго. Миновав мост через реку Колорадо, женщина в последний раз взглянула в зеркало заднего вида, так, на всякий случай, и постепенно начала успокаиваться. Расслабилась, потянулась, закурила сигарету. Рейсом ЦРУ из Сан-Антонио она доберется до Балтимора, в место куда более спокойное, в двух шагах от территориального руководства округа Колумбия. Лучшее убежище вряд ли придумаешь, а там можно будет все взвесить. Главное препятствие предстояло впереди: когда Копленд выйдет из самолета, кто-нибудь из коллег обязательно спросит о Роне Фолберге и о громоздком контейнере. А, ладно, лучшее средство защиты — это нападение. Она ответит сухо и раздраженно и что-нибудь соврет.

В самолете летело семеро пассажиров, все на жаловании у ЦРУ. Девушка поставила чемоданчик под сиденье и достала из сумки с личными вещами папку. Ее Шелли выкрала из документации Фолберга, зная, что в ней содержится нечто, касающееся контейнера. На черной кожаной обложке красовалось название «Аль-Хариф». Листки бумаги были испещрены непонятными математическими формулами, странными знаками, графиками, ссылками на исторические подлинники и какими-то ужасающими рисунками.

Шелли захлопнула папку, решив, что сейчас не время. Под ложечкой похолодело: она поняла, что ввязалась в слишком крупную игру. Женщина не ожидала такого поворота дел, и от страха ее затрясло как в лихорадке. Пришлось заказать шотландский виски и выпить его залпом.

После приземления в Балтиморе и всю дорогу до дома ей было не по себе. Никак не удавалось забыть о черной кожаной папке. Она добралась до Роузбоул-резиденс, где жила, и попросила портье донести контейнер до квартиры. Тот не задал ни одного вопроса и получил щедрые чаевые. Едва за ним закрылась дверь, Шелли сбросила с ног туфли, рухнула на диван и провалилась в глубокий сон. Но проспала она недолго: очнулась, как от толчка, в поту и тревоге, с отчаянно бьющимся сердцем. Ей приснился дурной сон — Аль-Хариф.

5

Балтимор, Роузбоул-Резиденс, декабрь 1957

Внутреннее убранство квартиры отражало прекрасный вкус агента Копленд, но и выдавало все противоречия ее характера.

Дорогая, отделанная белым кафелем кухня сверкала в свете неоновой лампы. Большая часть шкафчиков пустовала: там не было ни комплектов тарелок или приборов, ни кофейных сервизов с какими-нибудь цветочками или зверюшками. Только разрозненная кухонная утварь, уместившаяся за одной створкой.

Просторная и светлая столовая тоже производила впечатление незавершенности. Предметы классической обстановки — сервант темного дерева в стиле барокко и изящный чайный столик — соседствовали в ней с индустриальным ширпотребом. Из всей мебели заметно выделялся длинный, замысловато изогнутый, обитый бархатом диван. Его словно взяли из какой-нибудь студии Голливуда, поэтому легко было представить, что на нем сидят и оживленно щебечут кинозвезды, перебравшие «Сазерн комфорта»[137] или пилюль амфетамина.[138] Истерические улыбки, блеск белоснежных фарфоровых зубов… Подражая дивам, Копленд сделала прическу, нанесла макияж и купила белье.

Высокие господа в темных костюмах с набриолиненными[139] волосами появились, когда Шелли занималась еще в начальной школе. Они любовались ею на переменах, гладили по рыжим локонам, а потом ее жизнь неожиданно изменилась. Мужчины часами беседовали с ее мамой и папой и каждый триместр просматривали табель успеваемости дочурки. Их заинтересовали выдающиеся способности ученицы Копленд. Наверняка эти джентльмены заплатили родителям. Иначе как объяснить обновление семейного договора и появление нового ярко-красного «болида» у отца? Тот вечно отсутствовал, так как находился в непрерывном поиске очередных любовниц. Мать же, напротив, предпочитала принимать гостей в уютной домашней обстановке.

Господа из управления выкупили необыкновенные способности Шелли и, по существу, стали хозяевами ее жизни. Что думает по этому поводу сама девочка, значения не имело. А когда мальчики начали терять головы от вида линий ее тела и белоснежной кожи, рыжую Копленд определили в некий институт в Арканзасе. Там ей пришлось доживать юность рядом с чудо-детьми, профессорами в белоснежных рубашках и улыбающимися воспитательницами с государственными удостоверениями и визгливыми голосами.

Шелли выросла и смирилась со своей судьбой. Институт стал ее миром. Из занятий, намеченных на неделю, девушка предпочитала программы самоконтроля и медитации: так она мысленно посылала всех куда подальше и оставалась абсолютно невозмутимой. Копленд часами сидела в трансе в специальной комнате, отгородившись от всех, и до нее едва долетали комментарии дипломированных чучел, которые разглядывали ученицу сквозь стекло.

— Уровень ее медитации достигает удивительной глубины, сравнимой разве что с техникой расслабления тибетских монахов.

Стадо идиотов.

Девушка приняла свою участь. Так посоветовал ей папочка по телефону из Калифорнии, а в трубке кроме его голоса слышались плеск моря и взвизгивания постельных куколок. О том же твердила со своей всегдашней тягучей и пустой интонацией и мамочка — между двумя глотками алкоголя. Если из такой мерзости на самом деле состоял внешний мир, то она немного теряла.

Среди тестов на интеллектуальную пригодность и нарядов вне всякой моды промчались годы. Из радиоприемника неслись веселые буги-вуги,[140] но Шелли не танцевала, не надевала декольтированных платьев и не обнималась с мальчишками в длинных кабриолетах.

Через несколько лет правительственные чиновники определили ее на первую должность в одно из дочерних ведомств ЦРУ. Шелли стала помощником толстого слюнявого агента, занимавшегося оформлением и контролем дел пятилетней давности. В течение дня ее молодой босс бездельничал и пытался приставать к ней в грязной комнате архивного хранилища. Она нажаловалась на парня вышестоящему начальству и устроила скандал, который многим не понравился.

Через несколько месяцев Шелли перевели в Департамент юстиции в Вашингтоне, округ Колумбия. Там сразу что-то не заладилось с сотрудницами, отвечавшими за составление личных карточек. Ситуация взорвалась мгновенно, поскольку пошла молва о ее особой близости с начальником. Слухи, впрочем, были обоснованными. В заведении начали водить носами: агент Копленд не умеет ни вести себя в коллективе, ни контролировать свои эмоции. Только и выставляется за счет других.

Учитывая несомненные профессиональные способности агента, руководство решило отправить Шелли в балтиморский отдел ЦРУ. Высочайший интеллект и прекрасное умение просчитать вперед стратегию сделали ее кандидатурой номер один, полезной во всех случаях. Кроме того, посчитали, что Контора со временем ее пообтешет.

Центральное разведывательное управление, прекрасный отряд джентльменов…

Если Департамент полиции Лос-Анджелеса занимал первые полосы газет и питал воображение писателей и кинематографистов, то ЦРУ всегда тихо делало свои темные дела.

Шелли Копленд стала агентом третьего уровня, в сущности — мелкой сошкой. Поначалу ей было тяжело.

— Ничего, кости крепче будут, поднатореешь, — с насмешкой твердили ей начальники.

— Пока что они у меня только трещат, — парировала Шелли.

Но мало-помалу все стало меняться. Ей понравился риск оперативной работы. Рыжая ожила, почувствовала свою значимость. Но с коллегами отношений не заводила. Большинство предпочитало держаться от Копленд подальше. Кое-кто пытался посмеиваться над ее слишком длинными ногами и оттопыренными ушами, которые были особенно заметны, когда девушка собирала волосы в пучок. Конечно, встречались и сослуживцы, находившие женщину привлекательной. Шелли же привыкла, что ею восхищаются. Она первой приходила на работу и покидала офис последней, многому училась и непрерывно наблюдала — набиралась опыта. А еще Копленд обладала удивительным даром: сразу вычисляла врага и без труда заставляла его раскрыть карты.

Однажды в ее сети попался Фолберг, восходящая звезда ЦРУ. Она встретилась ему в коридоре во время какого-то очередного заседания, и его сразу захлестнула волна неотразимой эротики рыжеволосой. Рон обернулся и, как болтливый мальчишка, стал расспрашивать коллег, что это за красотка. Потом одернул пиджак, стряхнул с плеч перхоть и ринулся в атаку, как хищник. Фолберг вручил Шелли свою визитку, пригласил на ужин и, не теряя времени, начал ухаживать в свойственной ему грубоватой манере.

Копленд сразу раскусила, что Роном очень легко управлять, и по привычке досыта этим наигралась. Она спрашивала себя, как подобный тип, с чрезмерным нахальством и с дурацким поведением, смог дослужиться до должности главы сектора ЦРУ. Похоже, за спиной Фолберга стоял какой-то покровитель…

Они стали встречаться, вместе проводили время, и — как обычно в таких случаях — все закончилось постелью. Когда Рон пускался в рассуждения по поводу ничтожных личных врагов внутри управления, Шелли полировала ногти. А стоило ему начать рассказывать невероятные эпизоды своей блистательной карьеры, девушка начинала зевать, прикрываясь ладонью.

Однако красавица обожала его громадные руки, властную силу, с которой он опрокидывал на кровать, и резкий запах одеколона. Женщине казалось, будто ее подчиняют и наказывают за все плохое, что она успела натворить. Фолберга вряд ли назовешь красавцем, да и в постели доблестью тот не отличался, но Шелли притягивала его неуклюжесть. А может, ко всему добавлялся еще и мазохизм: она ненавидела «красношеих», но желала, чтобы те ею командовали. И в этом смысле Рон был идеалом.

Но настал день, когда Копленд поняла, что его разглагольствования обретают серьезный смысл. Таинственный покупатель. Секретнейший материал. Десять миллионов долларов. Послать всех к черту. Скрыться с глаз. Да уж, в этом Шелли ему помогла… Мысли вернулись к выстрелу, к ужасной отдаче. Раздробленный череп Рона, отчаянно бьющееся сердце, паника… Пшеничное поле в Техасе, голова убитого койота на бампере «крайслера» по пути в Остин…

Девушка почувствовала дурноту. Накануне ей приснился плохой сон, хотя она почти все забыла. А потом вдруг вспомнилось: Аль-Хариф. Рано или поздно таинственный покупатель объявится. Надо было что-то предпринять.

— Проклятье, как же действует эта штуковина? Я же просила Карла оставить мне инструкцию. Вот чертова горилла! Может, вещь краденая…

Шелли пристроилась на коленях, неуклюже наклонившись над огромным бобинным магнитофоном, стоявшим на сером паласе возле кровати в спальне. Ее длинные ноги до середины бедра элегантно обтягивали чулки с резинками.

Часы на руке слишком быстро отсчитывали время, и паника росла с каждой минутой. Конечно, кто-то должен вскоре объявиться, и, возможно, прямо здесь, в Роузбоул-резиденс. Ее квартира теперь ненадежное убежище, если она вообще им когда-нибудь была. Надо сменить обстановку, и как можно скорее.

Но прежде Шелли хотела записать на магнитофон все, что произошло с Фолбергом в Техасе. Она не заботилась ни о спасении души, ни об оправдании перед судом. Запись станет предметом торговли на случай, если ситуация зайдет в тупик. Слабым огоньком, который не должен погаснуть, как бы дело ни обернулось.

Тонкие пальцы девушки нажали одновременно клавиши «запись» и «воспроизведение» на магнитофоне. Раздался свист, бобины закрутились, и лента с ракордом исчезла из виду.

«Сейчас пятнадцать часов двадцать пять минут девятого декабря тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Я, агент Шелли Копленд, нахожусь в своей квартире в Роузбоул-резиденс в Балтиморе. Хочу оставить свидетельство о событиях, произошедших несколько дней назад в Остине, штат Техас. Кто бы ни прослушал запись, прошу безотлагательно обратиться в ближайшее полицейское управление или в офис шерифа. Кассету нельзя отдавать случайным федеральным агентам или любым другим членам правительственных организаций. Не задавайтесь вопросами целесообразности, а просто сделайте то, что я сказала. Вы все поймете после того, как у вас сложится полная картина событий.

В течение некоторого времени я состояла… скажем так, в романтических отношениях с Рональдом Фолбергом, сотрудником ЦРУ. Любовную связь мы держали в секрете, виделись от случая к случаю, хотя встречи становились все чаще. Последнее свидание назначили на первые дни декабря в Техасе, где каждый из нас выполнял свое задание. Сказать по правде, наш роман был весьма скучным, но что-то меня привязывало к этому человеку и удерживало от разрыва с ним. Причину объяснить не могу.

Вечером пятого декабря мы встретились в моем номере в мотеле "Тертлз инн", недалеко от Остина. Фолберг припоздал почти на час, так как виделся с важными людьми. По нескольким словам, сорвавшимся у него с языка, и по выражению лица я поняла: дело касается денег. Большой суммы. Мой любовник нервничал и сильно потел. Раздеваясь, Рон бережно положил на прикроватную тумбочку какой-то ключ. Стало ясно, что это очень ценная вещь.

Фолберг спросил, есть ли у меня планы на ближайшие лет двадцать.

— Извести проклятых коммунистов, — ответила я.

Он громко рассмеялся и погладил меня по волосам. Я догадалась, что речь идет о завершенном им деле, и решила выяснить, что произошло. Но как профессионал, он вряд ли стал бы доверять кому-либо свою тайну. Мы смеялись, шутили, подначивали друг друга, потом занялись любовью. Мне всё удалось выудить у него кое-что и узнать точное место: почта в Остине. Завтра он собирался туда поехать. Я украдкой внимательно осмотрела ключ — им открывают ячейку. Теперь мне нужно было следить за Роном, как того требовал мой долг агента».

В записи возникла долгая пауза. Кто ей поверит? Агент Копленд затащила в постель федерального служащего и затем, подвергая себя огромному риску, выстрелила ему в голову без всякой видимой причины? Чушь! Все дело в деньгах. Шелли вела себя безрассудно. У нее все написано на лице и в персональном деле. По спине пробежала дрожь.

Копленд удалось выжить в те трудные дни. Вскоре Шелли придется отвечать на допросе, а присутствие традиционных мотивов — ревности, денег, власти — может оказаться судьбоносным. Ей надо получше скрыть свой интерес к миллионам Фолберга.

«Немного погодя началось нечто странное. Рон кому-то позвонил и разговаривал очень возбужденно. Фолберг вышел из себя, стал кричать — видно, дело приняло совсем неожиданный оборот. Находясь в ванной, я нарочно открыла кран и прислушалась к происходящему. Любовник в сердцах орал, что условленное время должно быть соблюдено, как договаривались, и он не желает слушать никаких оправданий.

Когда Фолберг положил трубку, я вышла из ванной, изображая полное безразличие. Рон стал пить бурбон[141] из горлышка и осушил бутылку в несколько глотков. Вместо того чтобы заняться своими делами, я предложила ему прекратить надираться. Это стало моей ошибкой.

Он велел мне замолчать и развалился на кровати с очередной бутылкой. Выпил он слишком много. На мои вопросы цедил что-то невнятное. Видеть его в затруднении доставляло мне удовольствие, и я стала его легкомысленно провоцировать. В конце концов мои слова коснулись таинственного дела: "Боишься, что денег не дадут?" Сама не знаю, зачем я так сказала. Может, просто нравилось — он, такой блестящий, со своей широкой деланой улыбкой, теперь попал в глупое положение. Если бы я знала…»

Шелли заметила, что ей не удается сдержать эмоции. Это и радовало, и в то же время раздражало: типичное противоречие агента, который дал себя вовлечь в историю. Слог ее потерял бесстрастность, становясь все более интимным и доверительным. В отсутствие живого собеседника велик риск потерять над собой контроль.

«Рон прыгнул на меня, прижал мои руки к постели, наклонился и велел заткнуться. Движения его были вялыми, от него несло алкоголем. Я боязливо улыбнулась, пытаясь так его успокоить. Но он спросил, что подразумевалось под той фразой про деньги и что мне известно. Я ничего не ответила и продолжила играть испуг. Конечно, хватило бы нескольких движений, чтобы освободиться от захвата, но потасовки не хотелось. Прикрыв глаза, я обдумывала, как себя вести. Фолберг орал в ухо угрозы.

— Хочу есть, — сказала я неожиданно.

Рон изумленно умолк, потом долго и пристально вглядывался мне в глаза. Лицо его вдруг просветлело.

— Я тоже, — ответил он.

— Одевайся, пошли, зайдем за угол, к "Бобу".

Ситуация становилась гротескной. Когда мы одевались, ключ уже не лежал на тумбочке. В ящике его тоже не было — я потихоньку проверила. Рон все понял. С этого момента мне пришлось сильно рисковать.

Впервые я испугалась Фолберга. Хмель слетел с него, черты лица изменились, а глаза сделались злыми. Он словно стал собственным недобрым двойником. Мы съели у «Боба» по гамбургеру и, не обменявшись ни словом, поехали на машине по пустынным улицам. Я прихватила с собой пистолет, но все равно чувствовала себя в западне, не имея возможности сбежать. Рон выехал из города, быстро проехав несколько перекрестков с мигающими светофорами. Дома по сторонам шоссе вскоре остались позади.

— Хочу тебе кое-что показать, — хрипло сказал Фолберг.

Я не смогла издать ни звука, как ни силилась. Мы остановились у обочины какой-то пустынной дороги в бескрайнем пшеничном поле. Небо было ясным, воздух обжигал холодом. Рон велел выходить, но я инстинктивно отказалась. Он не заорал, а вполне ясным голосом пояснил, будто хочет кое-что показать. Я приготовилась к худшему, понимая, что он попытается меня уничтожить, и решила в случае чего напасть первой. Вылезая из машины, я все время старалась чувствовать под курткой пистолет. Мы пошли по еле различимой тропинке среди высоких колосьев. Сразу за поворотом находилась деревянная хижина с соломенной крышей. При виде ее мне на миг показалось, что Рон говорил правду. Эта мысль меня смутила, и я нерешительно шагнула за ним к входу в строение.

Кругом царила пугающая тишина. Вдруг стоявшее безмолвие прорезал какой-то металлический лязг.

Рон резко обернулся, но до конца вытащить оружие не успел: я нажала курок первой, попав ему в голову. Фолберг тоже выстрелил, но промахнулся, и пуля из его пистолета улетела куда-то мне за спину. Он упал на землю и завертелся как сумасшедший. Из раны струилась кровь. Вид у него был жуткий. Бесконечное мгновение, пока не прекратилась агония Рона, я стояла неподвижно. Потом почувствовала, как явилась смерть, прошла рядом, чуть коснувшись меня, и опустилась на тело бывшего любовника…»

6

Берлин,

ночь с 9 на 10 ноября 1938

Время двигалось толчками. «Хрустальная ночь» казалась бесконечной от лихорадочного ожидания чего-то недоброго. Погромами управляли жестко и методично. Повод: убийство немецкого дипломата в Париже. Облавы прокатывались по городским улицам, следуя единой схеме. Сначала звенели разбитые стекла, потом слышался треск выбиваемых дверей. С хрустом разлетались щепки, раздавались крики и угрозы, изредка кто-то стрелял. Вещи разбросаны по земле, мебель вдребезги, домашняя утварь растоптана ногами: сегодня все, что попадалось под руку, расценивалось как старый хлам.

От тех, кто за запертыми дверьми ждал своей очереди, исходил острый запах пота и страха: дома перестали быть убежищами, магазины превратились в легкие мишени. И над всем царила ненависть. А под конец обязательно вспыхивал огонь, все освобождающий и очищающий. Красные и желтые отсветы метались в темноте. Повсюду звучали стоны и жалобы тех, у кого не осталось ничего: ни привязанностей, ни имущества.

Шань Фен шел медленно, стараясь не наступать на осколки стекла и разбросанные повсюду предметы — результат разрушительного безумия последних часов. Он держал за руку Венту, которую еле успел увести с ее законного места на панели, избавив от гораздо большего, чем обычно, наплыва нежелательных визитеров. Дитрих, шутя, предупредил его, чтобы тот увел свою подружку с улицы: предстоящая ночь для евреев будет не из приятных. Больше он ничего не сказал, но хватило и этого. Шань Фен собрал маленькую сумку и оставил на столе в своей комнате конверт для Хофштадтера. В нем находилась копия записок профессора, которую китаец когда-то оставил у себя, отдав сыну ученого оригинал.

Они вышли из ворот неподалеку от места их первой встречи — за синагогой, которая теперь пылала огнем. Раскаленный воздух обжигал легкие, и без того горячие от страха и напряжения. К счастью, документы были уже готовы. Похоже, дядюшка Венты хорошо справился с работой. Шань Фен с гордостью подумал, что вовремя позаботился о бумагах.

Китаец с еврейкой вошли в каморку, пропахшую клеем и уксусом. Там, при резком свете лампочки без абажура, старик отдал паспорта племяннице:

— Твои документы, малышка, готовы уже давно. Ты об этом не просила, но я знал, что когда-нибудь настанет нужный момент. А уж если тебе пришлось заплатить, то с твоего друга следует запросить двойную цену, учитывая, каких трудов мне это стоило. Ведь американские законы не разрешают людям его расы въезжать в страну, за исключением тех случаев, когда они жили там раньше и отлучались на короткое время. Пришлось сочинить ему биографию жителя Калифорнии. Вы приплывете в Нью-Йорк, где, полагаю, контроль не такой жесткий. Надеюсь, все обойдется.

Вента силилась изобразить веселье:

— У каждой расы свои преследователи…

Парочка сразу вышла и во весь дух пустилась в промышленный район Кройцберг, где они могли отсидеться в надежном месте, пока все не успокоится. Шань Фен с Вентой шли окольными путями, выбирая темные, безлюдные улицы, куда патрули эсэсовцев на автомобилях заглядывали редко.

Возле Ораниенштрассе они услышали за спиной шум мотора, потом визг тормозов и крики:

— Стой! Стой!

7

Неизвестное место

(1)

Овен повсюду и нигде

Комедия

Действующие лица

Альбин — Норманн Кирхнер, член старинного тайного общества Овна.

Эвдор — Майкл Гленди, член старинного тайного общества Овна.

Сцена I

Просторная гостиная с белыми стенами и кирпичным полом утопающей в зелени виллы. Комната обставлена в классическом стиле, в ней много предметов темного дерева, отделанных латунной чеканкой, на стенах пейзажи и натюрморты, посередине большой круглый стол. Из окон струится теплый свет, в его лучах над мягкой обивкой кресел и ковром пляшут пылинки. За столом сидят Альбин и Эвдор в элегантных темных костюмах с расстегнутыми жилетами.

Эвдор. В Виргинии у меня в лицее была подружка, точь-в-точь как Копленд. Такие женщины — те еще змеи… Я имею в виду рыжих. Обворожат ангельской внешностью, высосут всю кровь до капельки — и поминай как звали. Все они ведьмы, можешь мне поверить. Учти при этом, что Фолберг как жил, так и умер остолопом.

Альбин. Я еще не до конца все выяснил, Майк. Там что-то не так. Ты думаешь, Фолберг мог выболтать дело своей жизни мисс К.? Ведь годы, проведенные в службе, должны же были чему-то научить…

Эвдор. Норм, мы хорошо его знали, поэтому здесь можно не сомневаться. Фолберг сделан нами, а поначалу он был никем. В некотором смысле на нас тоже лежит ответственность за случившееся. Ты понимаешь, что я имею в виду…

Альбин. А кто на самом деле ответит за Рона Фолберга? Кто-то же должен теперь заплатить за все это.

Эвдор. Что касается вины… Знаешь, конгрегация не лучше какого-нибудь министерства. Братья ни о чем не знают и умывают руки безо всяких угрызений совести. С другой стороны, первая встреча с Фолбергом произошла в сороковых. Дело прошлое. Старики тех времен уже все перемерли. А о последующих адептах нет достоверной информации, только сплетни да предположения. Секретная миссия зачастую — палка о двух концах…

Альбин. За Фолбергом следили уже с того времени?

Эвдор. С тех самых пор, как документы, касающиеся Аль-Харифа, в тридцать девятом прибыли в Америку… А ты когда вступил в братство?

Альбин. Четырьмя годами позже, в сорок третьем.

Эвдор. Документы прибыли из Европы. Это очень важно. Не знаю, каким образом, но они попали в руки Фолберга. Несомненно, он почуял запах больших денег и передал пакет надежным людям из Агентства безопасности вооруженных сил, чтобы те разобрались, что это такое.

Альбин. А среди них находился наш человек, верно?

Эвдор. Разумеется. «Овен повсюду и нигде»… Аль-Хариф не должен попадать в сомнительные руки.

Альбин. Вы внедрили кого-то к Фолбергу, предоставив тому возможность вариться в собственном соку…

Эвдор. Да еще в каком соку! Легкое продвижение по службе, шелест долларов. А тем временем он собирал информацию об Аль-Харифе, которую ему подсовывали. За ним следили, его разговоры прослушивали. Он должен был привести нас к основной документации.

Альбин. Невероятно… Долгие годы контроля и слежки, а Фолберг в считаные часы послал все псу под хвост…

Эвдор. Все предвидеть нельзя. Его можно было проконтролировать, а Копленд нет. Когда голубки начали ворковать, мы несколько раз теряли их след. «Да ладно, Фолберг же полная пустышка. Вряд ли недотепа сможет что-то предпринять, если даже не знает, чем владеет». А потом — бац! Он вдруг очнулся от ступора и решил все продать, смыться и обеспечить себе теплое местечко на всю жизнь. Но поскольку в глубине души Рон остался недалеким болтуном, то и дал себя зацепить этой рыжей стерве с удостоверением ЦРУ.

Альбин. И что теперь?

Эвдор. Посидим подождем, старина Норм. Братья в Балтиморе предупреждены. У них хорошие связи. Бьюсь об заклад, там уже напали на след Копленд.

Альбин. Надеюсь, ты окажешься прав, Майк. С этой холерой наша карьера под угрозой.

Эвдор. Ладно, старина, расслабься, ничего страшного не случится. Допивай свой бурбон, и пойдем, я тебе преподам несколько уроков гольфа.

Альбин. С таким животом? Да ты шар-то разглядишь?

8

Нью-Йорк, Эллис-Айленд,[142]

март 1939

Шань Фен на миг прикрыл ладонями усталые глаза. В окна огромного зала, забранные крепкими решетками, струился холодный свет. Вокруг сновали люди всех рас и сословий.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Узкий переулок пропах тухлой рыбой. Под прислоненный к стене железный лист шмыгнула крыса. А в нескольких метрах располагался вход в здание портового отделения иммиграционного контроля Соединенных Штатов Америки.

Китаец сошел на берег несколько часов тому назад. Быстро проходя по доскам старого дебаркадера,[143] он мельком увидел зеленую с одного боку статую, ту самую, что заметил еще с палубы: огромная женщина держала в руке факел. С другой стороны, вдалеке, громоздились непонятные высоченные постройки. Одна из них ярко вспыхивала чистыми окнами.

Пассажиры, вместе с ним сошедшие на берег, тащили с собой много всякого груза. В руках они держали огромные чемоданы, плетеные корзины, какие-то пыльные цветные узлы. Занятые багажом, иммигранты держали документы в зубах, как им велели, чтобы, не теряя времени, сразу предъявить их комиссарам. Со стороны толпа напоминала вьючных животных. Почти все мужчины, одетые в черные широкополые шляпы, были при усах. Женщины носили длинные платья с перекинутыми через шею и крест-накрест завязанными на груди какими-то кусками ткани. «Наверное, это одеяла, весящие весьма прилично», — подумал Шань Фен.

Прежде чем впустить в здание, людей поставили в ряды, чтобы обследовать на предмет трахомы: врач плоской палочкой выворачивал им веки, высматривая признаки инфекции. Осмотр занимал несколько секунд, пассажиры даже не опускали на землю чемоданы. Внутри же их ожидали новые построения для регистрации имен и проверки документов. В общем, очередная процедура предстояла быть долгой.

Шань Фен прислонился к стене с чемоданом у ног и думал о последней ночи, проведенной с Вентой. В ушах все еще раздавался визгливый окрик эсэсовцев, причиняя физическую боль: «Стой! Стой!»

Он схватил подружку за руку и потащил в боковую улочку:

— Сделаем по-другому.

Женщина не сопротивлялась.

Санаторий располагался сразу за углом. Тут было тихо и темно, горела только небольшая лампа над входом, где, наверное, дремал ночной сторож. Дитрих находился в клинике: Шань Фен знал, что он собирался этой ночью понаблюдать за ходом эксперимента.

Китаец с Вентой перелезли через окружавшую санаторий стену за несколько секунд до того, как перед входом развернулся автомобиль. Пытаться проникнуть к Хофштадтеру, миновав сторожку, было рискованно: поднимать подозрительный шум не входило в планы юноши.

Охранник удивленно поднял голову от иллюстрированного журнала, но Шань Фен уже перехватил инициативу:

— Я адъютант капитана Хофштадтера, мне очень срочно надо с ним переговорить.

Сторож не верил своим глазам: перед ним стояла какая-то растрепанная женщина, а рядом с ней китаец, которые чего-то требовал…

— Но… как вы сюда попали?

— Через дверь, она ведь не замкнута. Повторяю: мне очень срочно надо переговорить с капитаном. Герр Хофштадтер меня ждет, и я не хотел бы докладывать о том, что вы нарушили субординацию.

Возраст сторожа приближался к шестидесяти, и он не производил впечатления задиры. Как раз когда во дворе завизжали шины автомобиля, старик снял трубку внутреннего телефона. Шань Фена и Венту провели в кабинет, где их поджидал одетый в белый халат Хофштадтер. Он встревожился и не дал им даже перевести дух:

— Вот уж не думал, что ты будешь настолько глуп и приведешь ее сюда.

— За нами гнались…

Китаец попался на собственную наивность: сын совсем другой человек, не то что был отец.

— Именно поэтому ты и не имел права…

Его прервал грохот сапог на лестнице. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились люди в черной форме. За ними появился старший, и Хофштадтер выругался про себя: офицер оказался майором. Значит, пустить в ход свой авторитет не удастся. Он на всякий случай пошире распахнул халат, чтобы под ним была видна черная форма, такая же, как на вошедших.

— Господа, я капитан Дитрих Хофштадтер, директор санатория. Чем вызван ваш визит?

Офицер поспешно представился:

— Штурмбанфюрер Клосс. Двое штатских не остановились по нашему приказу и скрылись где-то в этом заведении. Есть подозрение, что женщина — еврейка.

В его понимании это объясняло все.

— Так и есть.

Услышав такие слова Хофштадтера, Шань Фен еле удержался, чтобы не застонать.

— Мой адъютант поэтому и привел ее сюда. Мы заняты важнейшим экспериментом, который одобрен лично фюрером, и нам нужны… подопытные животные.

Майор сразу сменил тон и осторожно поинтересовался:

— А в чем суть эксперимента?

— Эксперимент секретный, — соврал Дитрих.

— Тогда вы обязаны предъявить мне документы, подтверждающие секретность, иначе…

Хофштадтер проворчал с наигранной скукой:

— Ну хорошо, следуйте за мной. Я должен вернуться к работе как можно скорее. Шань Фен, подожди меня здесь вместе с женщиной.

— Нет, капитан, я бы предпочел, чтобы они пошли с нами.

Майор медоточиво улыбнулся.

В пропахшей дезинфекцией комнате сидели в застывших позах трое мужчин и две женщины.

— Несколько часов назад им ввели по дозе сыворотки. Все подопытные находятся в состоянии кататонии и ничего не чувствуют. Далее с уменьшающимися интервалами мы даем простые команды, например: «Встань!» или «Закрой глаза!» — пояснял Хофштадтер с довольным видом.

— Ну и… — Майор был поражен.

— И ничего. Пока никакой реакции. Потому и нужны новые подопытные.

— И немедленно, — сладко промурлыкал майор.

— Верно, герр штурмбанфюрер.

— Тогда поглядим на эксперимент. Похоже, дело у вас срочное, а мы и так отняли у вас уже много времени.

— Ну что ж…

Хофштадтер бегло взглянул на растерянного Шань Фена. В конце концов, он ведь не дурак, должен же был думать… Дитрих сделал знак санитару:

— На этот раз приготовьте семипроцентный раствор.

Вента застыла, словно каменная. Прошло несколько минут, и Дитрих, засучив ей рукав, ввел сыворотку. Как только он вытащил иглу из вены, девушка начала биться в судорогах.

— Сначала всегда наступает критическая фаза. Если подопытная сможет пройти ее, мы будем внимательно за ней наблюдать, — объяснил Хофштадтер майору.

— А если не сможет?

— Тогда будем искать другого подопытного.

У Венты пошла носом кровь, на губах показалась красная пена. Она содрогалась в конвульсиях и каталась по полу. Когда стоны утихли, Шань Фен закрыл глаза.

— Я вижу, на этот раз эксперимент завершился неудачно, — заключил офицер и обернулся к своим людям. — Пошли, здесь нам больше делать нечего.

Как только они вышли, Шань Фен открыл глаза и молча, пристально посмотрел на своего… хозяина.

— У меня не было другого выбора. Так хоть тебя удалось спасти.

Китаец вышел, не сказав ни слова, и направился к дому Хофштадтера, чтобы забрать копии записей об Аль-Харифе.


— Чэнь Лей?

Имя, под которым он приехал, американский чиновник исказил на свой лад. Отделившись от шеренги пассажиров, Шань Фен подошел к столику:

— Чэнь Ли, сэр.

Человек за столиком на секунду поднял глаза и снова склонился над документами:

— Ты родился в Глендейле.

— Да, сэр, восьмого июля тысяча девятьсот второго года.

— Профессия?

— Наемный работник. Я трудился на виноградниках.

Человек снова взглянул на него:

— Наемный работник… И что же ты уехал из Соединенных Штатов?

— Моя мать, господин, была при смерти, и я хотел ее повидать. Она живет… жила в Амстердаме.

— Наемный работник, который тратит свои сбережения, чтобы в последний раз увидеть матушку… Почему же она родила тебя здесь, а потом уехала в Амстердам?

— Там живет моя сестра.

— Ну да, рассказывай кому-нибудь другому.

Последнюю реплику комиссар произнес вполголоса, пока внимательно изучал документы.

— Вохилл! Иди-ка сюда и скажи, как тебе этот тип.

На сей раз беседа велась в маленькой сырой комнате. И Берлин, и Вента, и все прочее осталось очень далеко. От запаха свежей краски слегка подташнивало. Фальшивые документы проверку не прошли. Ему оставалось разыграть последнюю карту.


Сквозь маленькое зарешеченное окно офиса Фолберг с отвращением глядел на собравшуюся внизу под серым небом толпу. Подобная сцена повторялась на пристани Эллис-Айленда каждое утро с незапамятных времен. Рональду подумалось, что участь его оказалась куда неприятнее, чем он предполагал.

Честолюбивому парню на пороге тридцатилетия приходилось работать в вонючей дыре, чтобы платить пошлину федеральным чиновникам с их жесткой иерархией. В его задачи после нескольких месяцев, проведенных в архивах Вашингтона, округ Колумбия, входило также приводить в порядок бумаги.

Альтернативой были либо Тихуана, либо Эль-Пасо, тоже служба иммиграции. И конечно, не курорты.

Рональд убедил себя, что смертельно ненавидит чиканос,[144] сам не понимая почему, и без колебаний выбрал место чиновника в нью-йоркском порту, куда в основном приезжали иммигранты из стран Азии и Среднего Востока. С 1882 года в Соединенных Штатах начал действовать «Закон о запрещении въезда китайцев», который ограничивал права выходцев из этой страны. Почти всех прибывших морем из Поднебесной без колебаний отправляли назад.

Принятое когда-то законодательство представляло собой странную смесь расовой сегрегации[145] и стремления защитить американское производство. Работники-китайцы, неприхотливые во всех отношениях, прекрасно приспосабливались ко всем общественным порядкам, и местные труженики им явно уступали. Поэтому, чтобы среди населения не нарастало вполне понятное недовольство, пришлось издать такой нормативный акт.

Но время шло, и обстоятельства менялись. К 1939 году закону исполнилось пятьдесят семь лет. К той поре сгладились различия между работниками: азиатами, пуэрториканцами, итальянцами, русскими. Так почему же всем можно, а китайцам нельзя? Общественное мнение считало, что настал момент для отмены закона, но началась Вторая мировая война, и дипломатам стало не до того.[146]

Фолберг с ненавистью взглянул на стол, где громоздилась гора бумаг, с которыми предстояло разбираться. С утра его мучила изжога, то ли с недосыпу, то ли от большого количества выпитого накануне алкоголя. Нью-Йорк предоставлял молодому холостяку множество развлечений, что в какой-то мере компенсировало тяготы проклятой работы в порту. И Рон со свойственной ему безудержностью хватал все полными горстями, зачастую используя в своих целях служебное удостоверение.

Наступил самый важный момент за весь день — Рональд начал просматривать в газете перечень мест победителей в третьем конном заезде галопом, состоявшемся накануне в Мемфисе. И тут его потревожил подчиненный, прервав привычный ритуал. Надежда на победу, конечно, была призрачной, учитывая прецеденты со ставками, но все равно неожиданный визит раздосадовал Фолберга.

— Сэр, тут у меня в комнате сидит один тип, который мог бы вас заинтересовать.

— Какого черта! Вохилл, это ты? Что тебе надо?

— Да тут из Роттердама объявился какой-то грязный вонючий китаец с фальшивыми документами. Но он вполне сносно говорит по-английски и здорово — по-немецки.

— А с каких это пор ты знаешь немецкий, Вохилл?

— Что английский у него правильный, я уверен, сэр. Зайдете на минутку на него поглядеть или мне выгнать его взашей вместе с другими?

Обреченно закатив глаза к небу, Фолберг свернул газету и сунул ее в карман пиджака. Потом рывком поднялся, опершись руками о стол. Перед обедом не повредит немного размяться.

— Давай сюда твоего китайца, который говорит по-немецки.

Маленькая комнатка пропахла сыростью. Последний слой краски лег сверху плесени и неизбежно должен был скоро отвалиться. Окон в помещении не наблюдалось. Шатающийся стол слабо освещала тусклая лампочка.

Фолберг пинком открыл дверь и, не глядя, захлопнул ее за спиной. Он обожал так начинать допросы копошащегося людского отстоя. Сразу следовало напугать, чтобы иммигрант выложил все. Пару раз в год ему приходилось проделывать подобную процедуру и с китайцами. Но не чаще. Перед ним стоял человек лет сорока, небрежно одетый и на вид совсем беззащитный. Он тяжело, с посвистыванием дышал и, наверное, был сильно нездоров. Но маленькие глаза светились живостью и глубиной. Фолберг начал как по учебнику:

— В Соединенных Штатах действует «Закон о запрещении въезда китайцев», согласно которому ваши работники не могут получать разрешение на пребывание в стране. Поэтому мы позаботимся о том, чтобы отправить вас обратно. Вам все ясно?

Глаза Шань Фена остались неподвижны. Китаец выглядел обыкновенным оборванцем. И все же что-то просматривалось в его взгляде…

— Вы говорите по-немецки?

Ответ Шань Фена прозвучал глухо, словно шел из самого сердца земли, задыхающейся от магмы:

— Да, а вы?

Фолберг не понимал по-немецки ни слова, кроме тех, которые произнес, но китаец, похоже, ответил уверенно. Знание европейского языка иммигрантом уже само по себе представлялось фактом интересным и могло что-то означать. И он решил выжать желтомордого как лимон. До обеда оставалась еще куча времени.

— Может, мне отправить тебя вместе с прочими обратно в Китай жрать рис, пока не лопнешь? Или разрешить остаться, потому что ты знаешь немецкий?

И снова молчание. Взгляд Шань Фена излучал острую ненависть. Наверное, ему хотелось схватить Фолберга за грудки, приподнять над землей и хорошо встряхнуть. Но он находился в отчаянном положении и сдержался. Кроме Америки, похоже, податься было некуда.

— У меня с собой есть одна вещь, которая могла бы заинтересовать вашу страну.

— Правда, приятель? Блестящая новость! И что же это такое? Чашки с рисом? Зеленые драконы? Сосуды эпохи Мин? Сейчас же побегу предупредить госсекретаря… нет, что я говорю… самого президента!

Рональд не спеша приблизился к китайцу:

— Слушай внимательно. У меня нет времени, и сегодня с утра я злой, как черт, потому что изжога просто замучила. Достала, как ты. Если не перестанешь корчить из себя загадку, я дам пинка в твой вонючий зад и вышлю обратно в Пекин.

Чужак, грязный, опустошенный, озлобленный. Но глаза не сдавались. Шань Фен впился взором в зрачки Фолберга.

— Я приехал не из Пекина, а из Европы. Там я работал с немецкими учеными и собрал материал о смертельно опасном секретном веществе.

Услышав такое, Фолберг насторожился. Интересный довод. Пожалуй, желтомордый говорит правду. Теперь можно блефовать как хочешь, почва благодатная. Первое препятствие пройдено, а дальше надо разговаривать еще жестче.

— А кто тебе сказал, будто мою страну интересуют смертельно опасные секретные вещества? И кто гарантирует, что это не пустое вранье? Погляди на себя, приятель. Не выглядишь ты ни интеллигентом, ни человеком с состоянием. Твой вид не похож на того, кто работал с европейскими учеными. И какое ты можешь иметь отношение к научным изысканиям?

У Шань Фена чуть дрогнула нижняя губа, но пристального взгляда от чиновника он не отвел. Выражение глаз иммигранта подсказало Фолбергу, что, может быть, настал его час и китайца ему послала судьба.

— Я все время в бегах с тех пор, как у меня в руках оказались документы, касающиеся Аль-Харифа.

Не сказав ни слова, Фолберг вышел из комнаты. Ему хотелось кофе. Он распустил галстук, провел рукой по волосам.

Аль-Хариф.

Где он слышал это имя? И вдруг от шеи до самой спины прокатилась волна холода. Сразу вспомнились разговоры в коридорах федеральных властей и сплетни секретных агентов. И над всем этим — нечто оскорбительное и обжигающее.

Черные глаза китайца…

9

Нью-Йорк, Вильямсбург,

январь 1940

Сразу за Вильямсбургским мостом навстречу Шань Фену стали все чаще попадаться мужчины в длинных черных пальто. С висков из-под широкополых шляп у Них свешивались смешные кудряшки. Китаец миновал Дивижн-стрит. На всякий случай он сделал длинный крюк, чтобы проверить, нет ли слежки, и снова повернул назад. За свою жизнь иммигрант слишком много повидал и вовсе не удивился, узнав, что это сооружение над проливом называют Еврейским. Теперь-то Шань Фен понял: мир повсюду одинаков. Головокружительные контуры небоскребов Манхэттена в ярком полуденном свете завершали зыбкий пейзаж ирреального города.

Почти напротив Ист-Ривер-парка он нашел то, что искал. Низкое серое здание занимало внушительную территорию. Вывеска в синей рамке с грубо намалеванными красными буквами гласила: «Импорт-экспорт Горовиц». Дядюшка Венты когда-то сказал название офиса, и китаец хорошенько запомнил несколько слов. Шань Фен не осмелился ни произнести название вслух, ни написать на листке, так как боялся, что кто-нибудь по дороге в Америку или после прибытия узнает о его тайне.

Сразу после гибели Венты китаец вернулся к ее дяде с душевной болью, документами и неразрешимой проблемой: как вывезти в Америку дневники, не таская их при себе. При известии об ужасном конце племянницы старик повел себя так, словно ожидал чего-то подобного. Потом велел отдать ему бумаги и запомнить имя — Ариэль Горовиц, а также название конторы — «Импорт-экспорт». С этого дня у Шань Фена появилось что-то вроде мантры, которую он твердил ежечасно.


В марте прошлого года Фолберг в конторе на Эллис-Айленде оформил ему временный вид на жительство. За прошедшие несколько месяцев Шань Фен смог убедить чиновника, будто он действительно привез нечто интересное. Сегодня китаец потратил много времени, проверяя, что за ним нет слежки. Теперь пришла пора действовать.

Шань Фен вошел в просторное помещение, вдохнул сырой воздух и спросил мистера Ариэля. Прошло несколько минут — и перед ним возник представительный серьезный господин. От него пахло чесноком, и выглядел он как человек, у которого вечно не хватает времени. Похоже, Горовиц — мастер своего дела.

— Я Шань Фен, меня послал к вам мистер Зепп… из Берлина. У вас должно кое-что храниться для меня.

По поведению Ариэля нельзя было понять, вспомнил он что-то или нет. Не сказав ни слова, Горовиц провел Шань Фена в крошечное боковое помещение и отдал ему пакет с сургучными печатями почты Берлина, вложенный в большой открытый конверт.

Они расстались, не прощаясь, и через несколько минут китаец уже переходил Еврейский мост. Записки барона Хофштадтера снова оказались у Шань Фена. Иммигрант постоял, глядя в темную воду Ист-ривер, и его охватило странное чувство эйфории и собственного могущества.

10

Сан-Франциско, Чайнатаун,[147]

август 1940

Черная калитка в заборчике, отгораживавшем клочок земли возле жилища Шань Фена, была приоткрыта. По тротуару, смеясь и толкаясь, носилась взад-вперед стайка ребятишек. Дом из красного камня и черного металла в общем-то выглядел не так уж плохо: он не разваливался и смотрелся довольно чистым. В этом строении в самом сердце Сан-Франциско на Трейдинг-стрит жил бедный люд, который хотя много работал, но выглядел счастливым.

«Мне еще повезло, что попал в довольно хорошее место», — думал Шань Фен, закрывая за собой калитку и входя в дом. Сегодня китаец вернулся в хорошем настроении — с каждым днем он все больше оживал на теплом калифорнийском солнце.

Чиновник иммиграционной службы устроил его лучше, чем следовало ожидать. На Эллис-Айленде ему присвоили льготный статус, согласно параграфу шестому «Закона о запрещении въезда китайцев», который распространялся на учителей, студентов и бизнесменов. А дальше, с теми связями, что Фолберг имел в посольстве Поднебесной, уже ничего не стоило получить необходимый сертификат для запроса вида на жительство. Таким образом, Шань Фен стал последним азиатом, который смог въехать в США в этом году.

При первых же сведениях об Аль-Харифе чиновник капитулировал. Китаец понял, что зацепил Фолберга, и взял полный контроль над ситуацией. Стоило только упомянуть египетские пирамиды и обрисовать действие секретного вещества. А потом — бросить пару экзотических имен, вскользь назвать известных политиков и ученых, и главное — все имена и фамилии произнести с шиком. На американца это подействовало безотказно.

Фолберг сидел у китайца на крючке, несмотря на мелочную амбициозность, которая руководила любыми его действиями. Шань Фен ее быстро раскусил и научился использовать по своему усмотрению. Требования иммигранта поначалу были просты: протекция и помощь в достойном жилье. Вплоть до годичной ренты, невысокой, но достаточной, чтобы он мог и дальше поставлять чиновнику документы относительно Аль-Харифа.

Китаец продумал все до мелочей, в том числе и как разделить на небольшие порции дневники Генриха Хофштадтера и выдавать их понемногу — тянуть время. Он сочинил историю о записях, спрятанных в разных местах, зачастую труднодоступных. По этому поводу Фолберг не раз кричал, что отберет у Шань Фена вид на жительство и вышвырнет его обратно в Германию. Но сделать янки ничего не мог, только визжал. Ведь тогда документы ему придется отбирать силой.

Первым полученным чиновником страницам эксперты дали положительную оценку. Подлинность документов и их несомненный исторический и научный интерес поразили исследователей, которых он нанял. Но более глубокое изучение потребует длительного времени и привлечения большего числа специалистов, в первую очередь переводчиков с немецкого на английский. Всем придется соблюдать предельную осторожность, и особенно самому Фолбергу.


Утренняя прогулка удалась на славу. Усевшись за стол в кухне своей маленькой квартирки, Шань Фен наслаждался минутами покоя после всего, что он пережил. Наверное, Америка и в самом деле была страной мечты. А он в ответ наградил ее кошмарным наваждением. Китаец улыбнулся такой занятной мысли.

Соединенные Штаты Америки — страна, где, как в огромном котле, смешались народы. Благословенная, счастливая, солнечная земля. Куда ярче и раскованнее, чем Германия. Ему, человеку хитрому, преуспевшему в искусстве выживания в полулегальных условиях, Сан-Франциско и Калифорния сразу пришлись по вкусу.

Рональд Фолберг Шань Фена не интересовал. Постепенно мужчина передаст ему все, что имеет по Аль-Харифу, смешивая и путая материалы. А какую-то часть и вовсе утаит. И полностью восстановить картину «дыхания Сета» будет очень трудно, если вообще возможно. Всегда будут оставаться «темные места», которые не позволят получить реальные результаты. А это — двойная победа скромного иммигранта, освобожденного от выполнения «Закона о запрещении въезда китайцев».

11

Вашингтон, округ Колумбия,

ноябрь 1941

— Брат, это ведь не шутка? Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? Какие есть доказательства?

Луций сильно нервничал и зажигал одну сигарету от другой. Лысину мужчина прикрывал забавным паричком, а выцветшие брови подводил карандашом. На нем были пиджак в яркую клетку и брюки в крупную полоску. Такой облик и гардероб придавали ему шутовской и одновременно жутковатый вид.

— Думаете, мне самому не хочется, чтобы все оказалось бредом собачьим? Можно было бы наплевать и оставить все как есть, но я сунул сюда свой нос. Жалкий идиот! Если кто-нибудь узнает о нашем разговоре, моя шкура не будет стоить и полдоллара, это вы понимаете?

Двое собратьев общества Овна в темных одеждах обменялись вопросительными взглядами. У обоих возникло одно и то же ужасное предчувствие: гость говорил правду.

— Ты уверен в том, что речь идет об Аль-Харифе, Луций? Время теперь ненадежное. Кругом полно всяких шарлатанов, которые изображают из себя химиков и торчат в лабораториях. Нас интересует только «дыхание Сета», а все остальное не наше дело, и ты это хорошо знаешь.

Луций двигался резко, как после приема пилюль амфетамина, глаза его бегали. При малейшем шорохе или движении мужчина нервно вздрагивал. Он хорошо понимал, что риск слишком велик.

— Послушайте, древнее тайное общество всегда в моем сердце — к этому с детства приучил меня отец. Поэтому я здесь и позволяю называть себя Луций… Что за смешное имя? Греческое? Римское? Говорю вам: двое специалистов изучают бумаги, которые приволок шут гороховый Фолберг. Я пару раз заглянул в их переводы, когда эксперты выходили на обед. Там говорится про Древний Египет,[148] про бога Хнума и про «дыхание Сета»… а еще про какие-то сосуды, про обусловленность воли, контроль над рабочими массами и про здоровых носителей. Это Аль-Хариф, я брюхом чую! Скользкий тип Фолберг сумел выманить у кого-то документы. Вы должны поскорее вмешаться…

Наступившую тишину разорвали звуки нового шедевра Гленна Миллера,[149] «Чаттануга Чучу», мелодия которого свела с ума всю Америку. Музыка неслась из радиоприемника на камине. Снаружи ярко светило солнце. В Вашингтоне стояла осень, и холода еще не наступили. Все шло как нельзя лучше: Соединенные Штаты оставались страной мечты, жизнеспособной и процветающей. А вот на членов тайного общества Овна обрушилось неприятное известие. Впереди их ждали беды, огромная работа и изнурительные бдения.

— Ладно, Луций. Доложим обо всем высокому начальству и в ближайшее время созвонимся. Ну и ну, ребята… До сих пор мы только слышали об этом дерьме, а теперь, похоже, оно летит прямо нам в морду.

— Да уж…

12

Сан-Франциско, Чайнатаун,

май 1947

Фолберг летел первым классом, с бокалом бурбона в одной руке и с «Вашингтон пост» — в другой. Сложенную газету ему дала секретарша, и он так и не развернул ее. Несколько часов назад, в аэропорту, Рональд не упустил возможности похвастать новеньким удостоверением чиновника ЦРУ перед очаровательной публикой в форме: стюардессами у стойки регистрации.

Вот уже два месяца, как Фолберг получил повышение, и теперь он не должностное лицо второго уровня в отделе иммиграции, а заведующий отделом в ЦРУ, только что созданным президентом Трумэном на развалинах УСС в ходе реорганизации аппарата национальной безопасности. Он пылал детским энтузиазмом по поводу того поста, который ему достался, со всей его секретностью и возможностью действовать по собственному усмотрению.

Во время полета Фолберг целиком углубился в изучение вариантов капиталовложений, возможных дивидендов и подходящего времени для внесения вкладов. Шань Фен, несомненно, поставлял ему интересные документы, но все обещанные чудеса еще предстояло проверить. Рукописи сразу же передали Марку Дуайту и Стиву Лореллу, двум приятелям, которые занимались научными исследованиями и числились федеральными консультантами. Опыт у экспертов был колоссальный, да совесть нечиста. Они уже давно сотрудничали с Фолбергом, завели себе знакомства в политических и правящих кругах и безошибочно чуяли, на чем можно хоть сколько-нибудь заработать.

На исследования, скорее всего, потребуются годы, однако исходная позиция уже сформировалась: при наличии солидного блефа в переговорах можно было замаскировать любые пробелы в проекте. Фолберг при первом удобном случае собирался перепродать весь пакет документов по Аль-Харифу тому, кто больше даст. А потом уничтожить все следы, в том числе и китайца.

Сложные тайные перевозки вещества, переговоры с секретными службами и военизированными объединениями половины мира, эксперименты на людях и выстраивание территориальных планов — все это не для Рональда. Вот помечтать о вилле в солнечных краях, о куче денег, хорошеньких женщинах вокруг и о благодарной публике, которая с улыбкой выслушивала бы его истории, — другое дело.

Он знал, что найти покупателей будет относительно легко, но достойных доверия людей среди них очень мало. Следовало выявить тех, кто способен ворочать большими делами. Тут требовались либо правительства, либо организации с крупными интересами в экономике и политике. Фолберг вспоминал все, что услышал за последние годы в коридорах федеральных офисов. Россия, Китай, Германия, Япония — все это активные на рынке страны и потенциальные клиенты.

В силу обстоятельств ему придется предать родину, Соединенные Штаты Америки, продать секрет иностранцам и смыться. Но ни малейших угрызений совести Фолберг не испытывал. Звездно-полосатый флаг привлекал его гораздо меньше, чем официальная валюта, всеми признанный доллар.

Тем временем Рональд делал стремительную карьеру, и не столько по причине профессиональных заслуг, сколько из-за документов о таинственном Аль-Харифе, которые он периодически получал от китайца Шань Фена.

Федеральный аппарат, не знающий о результатах, полученных исследователями — Дуайтом и Лореллом, — стремился премировать своего сотрудника за предприимчивость. Но было и то, о чем не знал и сам Фолберг: вмешивалось древнее общество Овна, как и во все времена своей тысячелетней истории, влиятельное и надежно законспирированное. Братья постоянно следили за честолюбивым чиновником.

Обе организации пеклись о его карьере, особенно старалось общество Овна: оно пустило в ход все свои политические связи, чтобы обеспечить Рональду место поближе к ЦРУ. Азиатский ареал казался братьям весьма интересным с точки зрения получения информации и возможности держать Фолберга под контролем. Они планировали следить за ним, пока исследования документов об Аль-Харифе не приведут к какому-нибудь результату.

Рональд Фолберг не был простачком. Привлекая Марка Дуайта и Стива Лорелла, опытных специалистов и людей беззастенчивых, он рассчитывал, минуя все формальности, использовать самые передовые технологии, известные федеральным органам США.

Прежде всего крупный мозговой трест, АБВС,[150] которое собирались переименовать в АНБ,[151] могло идентифицировать рукописи и обрабатывать различную информацию на больших вычислительных машинах. После Второй мировой войны привлечение к такой работе ученых стало нормой. Цель одна: поддержать своих и навредить противнику.

Электронная аппаратура нового поколения позволяла исследователям Аль-Харифа сделать сложные вероятностные расчеты в достаточно короткий срок, в сравнении с методом прямого эксперимента. Значит, загадочное вещество можно было разложить на составляющие и смешивать их в разных пропорциях, пока не получится нужный вариант.


Сан-Франциско Фолберг помнил совсем другим. Колеся в желтом такси по маленьким ярким улочкам Чайнатауна, Рональд испытывал ощущение беспорядка, смешения рас.

«Для Соединенных Штатов многовато либеральности», — думал он, поглаживая однодневную щетину и выглядывая в заднее окошко. Ему всегда хотелось ссылаться на красивый, чистый и романтичный старый Фриско,[152] чтобы показать тем, кто упорно не желал признавать образ успешной, работящей и верующей Америки.

Рональд напомнил водителю адрес, Трейдинг-стрит, и поймал брошенный в зеркало заднего вида гневный взгляд. Таксисты не принадлежали к категории людей, которых впечатляют корочки федеральных служащих. Фолберг заплатил, оставив сдачу на чай, и обернулся посмотреть на массивное здание из красного кирпича под номером 86. Неплохо для такого изгоя, как Шань Фен.

Дверь квартиры задрожала под ударами кулаков Фолберга. После стольких месяцев молчания он намеревался как следует проучить китайца. С тех пор как Шань Фен высадился в Эллис-Айленде и получил гражданство, а чиновник овладел документами об Аль-Харифе, прошло уже восемь лет. Дуайт и Лорелл требовали деталей и объяснений, которых Рональд не мог им предоставить. Не исключено, что информация иммигранта была неполной и тот тоже блефовал. В любом случае предстояло все выяснить в жестком разговоре с глазу на глаз.

После града ударов в доме опять наступила тишина. Не слышались даже шаги крадущегося Шань Фена. Но вот дверь скрипнула и в проеме появилась щуплая фигура иммигранта. С последней их встречи он сильно постарел, а может, подводило освещение. Фолберг поколебался немного, прежде чем начать представление: его смутил вид китайца.

— Удивился? Ну да, должен же я был когда-то прийти… Хватит меня дурачить. Нам надо поговорить.

Шань Фен не отвел глаз, хотя яркое солнце било ему прямо в лицо. Он только слегка посторонился, пропуская Фолберга в дом.

А тот продолжал:

— Ты уже давно приехал сюда. Слишком много времени прошло, если учесть все то, что я сделал для тебя. А ты? Несколько пожелтевших бумажек, которые выдаешь за записные книжки доктора Хофштадтера, и больше ничего. Разрозненные листки! А мне нужны все дневники! На этот раз тебе не отвертеться.

Шань Фен сел и выглянул в окно. Казалось, он делает все, чтобы не обращать внимания на незваного гостя и тем самым еще больше его раззадорить.

— Ну что, желтая морда, скажешь, не хотел меня надуть? Где ты держишь все бумаги? Я уже миллион раз тебя спрашивал, но ответа так и не услышал.

— И не отвечу, Фолберг. Я сам сейчас бегаю в поисках остальных страниц, которые не так-то просто отыскать. Кроме того, мне приходится за гроши работать на фабрике фейерверков. А там очень опасно. Имей терпение…

Рональд отпихнул назад стул и опрокинул на середину кухни маленький столик, который с грохотом обрушился на колени к Шань Фену.

— Какого дьявола я должен выслушивать всякую чушь?! Ты всем мне обязан, понял? Я могу в три дня пинками вытурить тебя обратно в Китай, если захочу. В общем, договорились: сейчас отдашь все документы. Иначе…

Фолберг вплотную подошел к китайцу и схватил за воротник темно-синей рубашки, дыша прямо в лицо:

— Ты плохо кончишь, обещаю тебе…

Иммигрант остался по-прежнему невозмутимым. На лице его не отражалось никаких признаков злобы или обиды.

— Сейчас я могу отдать тебе только двадцать страниц дневников. Они еще не приведены в порядок, но если ты настаиваешь… тогда раскладывай сам. Там подробно говорится о втором элементе, необходимом, чтобы воссоздать вещество. Потом поищу остальные, они должны находиться здесь, в Чайнатауне.

Пораженный Фолберг оторопело моргал ресницами. Он не мог понять, как себя вести с этим человеком. Чиновнику хотелось проучить его как следует, но Рональд боялся переборщить. Как-никак во всем мире только иммигрант мог поставлять документы. Если Фолберг убьет китайца или слишком грубо потребует у того записи, то, скорее всего, не получит больше ничего. Он ослабил хватку и грубо швырнул Шань Фена на стул.

— Отдавай страницы. Встретимся через неделю. До конца месяца мне нужны остальные двадцать.

По лицу иммигранта пробежала усмешка.

13

«Греческий кедр», Техас,

1957

Почти два года Дуайт и Лорелл проводили большую часть свободного времени на окраине городка под названием «Греческий кедр» в пустынном графстве Бастроп в Техасе.

Много лет назад, когда консультанты согласились помочь Фолбергу в анализе загадочных документов, приходивших из Германии, они и думать не могли о таком эпилоге. Учитывая даже неполноту информации, можно было представить себе значение проведенной работы. Возникало ощущение близости большого знания — и вместе с этим запах солидного заработка. Подключать к работе федеральные власти не планировалось.

Первые результаты ошеломили ученых. Ничего определенного пока не удавалось достигнуть, но урывочное описание смертельно опасного вещества казалось правдоподобным и поддавалось проверке. Чтобы найти бактерию Аль-Харифа, понадобятся два натуральных компонента. На первый взгляд ничего невозможного.

Сорокатрехлетний Марк Дуайт изучал химию в Калифорнии и благодаря связям отца, крутившегося в правительственных кругах, внедрился в федеральный аппарат. С 1949 года он работал в АБВС, в экспериментальном отделе. В 1950 году началась война в Корее, и армейское руководство заинтересовалось разработками бактериологического оружия. Тогда ученым агентства приказали придумать новые составы, благодаря чему через руки химика проходило множество разнообразных веществ. Кроме того, в распоряжении научного отдела, а следовательно, и Дуайта находились самые передовые технологии: калькуляторы, вычислительные машины для анализа информации, современная аппаратура для экспериментов. Все это как нельзя лучше подходило и для работы с «дыханием Сета».

И Марк вместе со Стивом Лореллом, молодым физиком, который уже несколько лет работал с ним в паре, начал использовать лаборатории и весь богатый инструментарий агентства для исследований Аль-Харифа. Трудились в свободное и в рабочее время в тех помещениях, ключами от которых владел только Дуайт. Впоследствии оба наловчились брать аппаратуру «напрокат» и перевозить ее в «Греческий кедр». Деньги Фолберг раздобыл из фондов ЦРУ.


Благодаря такой технической оснащенности изыскания пошли намного быстрее. Гигантскими шагами продвигался вероятностный подсчет возможных комбинаций компонентов вещества. Дуайт заинтересовался материалами архива ЦРУ о штурме секретной базы в лесах Мато-Гроссо, в Бразилии. Тогда, в 1948 году, десантники разрушили лабораторию Дитриха Хофштадтера — по стечению обстоятельств сына автора записок. На базе тоже занимались Аль-Харифом или чем-либо подобным. Наиболее темным моментом операции в Мато-Гроссо было то, что ни одна из организаций УСС не отдавала приказа о штурме. Некто неизвестный воспользовался людьми и средствами управления, чтобы захватить «дыхание Сета» в некомплектном составе и перепрятать его в более надежное место.

Для Фолберга, функционера ЦРУ, не представляло сложности, следуя указаниям Дуайта, проникнуть в любой архив и завладеть секретными документами. Информация о штурме оказалась весьма полезной, ибо пересекалась с содержанием записок Хофштадтера-старшего. Несколько лет назад в Мато-Гроссо добились значительных результатов, благодаря бывшему нацисту, сыну профессора, и загадочному японскому химику, некоему Хиро Отару. Отряд Управления стратегических служб сравнял с землей все строения в лесу. Немца нашли мертвым, ученый бесследно исчез.

С тех пор ни одному из американских федеральных чиновников не удалось в полном объеме расшифровать данные и описать образцы, изъятые в Бразилии. Им не хватало специфического опыта в изучении материалов, и у них за плечами не лежал путь долгих экспериментов. Никто точно не знал, о чем идет речь, откуда что взялось и какими потенциальными возможностями обладает. Всю документацию сдали в архив Агентства безопасности вооруженных сил, в ожидании новостей в исследовании, которое переживало фазу застоя.

Лорелл и Дуайт пришлись как нельзя кстати.

Шли годы, и попытки синтезировать Аль-Хариф все больше приближались к успеху. Фолберг из «имевшихся в распоряжении» бродяг, бездомных и другого отчаявшегося люда навербовал добровольцев для экспериментов. Никого подопытные не интересовали, и никто не стал бы их разыскивать.

В загадке «дыхания Сета» по-прежнему имелись темные пятна. Да, были два основных компонента, но существовало и еще нечто такое, чего исследователи определить не могли. Вероятно, на процесс влияла температура или еще какие-то условия. Нигде и ничего об этом не упоминалось, но эксперименты разнились результатами в зависимости от среды и момента завершения. Дуайт и Лорелл обменивались многочисленными гипотезами, но к единому выводу так и не пришли.

Однако ранней осенью 1957 года совершенно случайно удалось правильно синтезировать небольшое количество Аль-Харифа. Опыты, проведенные на двух безымянных добровольцах, любезно предоставленных АБВС, дали поразительные результаты. Испытуемые потеряли индивидуальность, воля была подавлена, и они полностью подчинялись чужому приказу. Как раз об этом и мечтали власти: о контроле над человеческим разумом.

Ампулу с полученным веществом сразу же поместили в громоздкий переносной холодильник, который противно гудел и нагревал все вокруг себя.

Дуайт и Лорелл отдали контейнер функционеру ЦРУ и ожидали плату за проделанную работу. Фолберг уже нашел надежного покупателя. Теперь ему оставалось убрать Шань Фена: выманить его под каким-нибудь предлогом в Техас и отправить в мир иной.

14

Токио, Асакуза,

октябрь 1957

Ярко-оранжевый карп, вытатуированный на спине Шинокавы, посверкивал под каплями пота. Ароматические камни, на которые лилась горячая вода, источали приятный запах. Отару-сан отдыхал, накрыв лицо полотенцем.

Вдруг раздались торопливые шаги, и седзи[153] открылась. Поднявшись на ноги, голый Шинокава обернулся к человеку, скрючившемуся на коленях в поклоне у входа в сауну.

— Что случилось, Така? Я велел не беспокоить меня ни под каким видом.

Парень у входа склонился еще ниже, касаясь лбом пола:

— Прости меня, Шинокава-сан. Был важный международный звонок. — Слуга поднял голову, опираясь на руки. — Звонили из Соединенных Штатов.

Отару стащил с лица полотенце и посмотрел сначала на склонившегося к полу парня, потом на якузу.[154]

— Из Соединенных Штатов?

— Да, Отару-сан. Звонил человек по имени Рональд Фолберг. У него есть нечто для вас очень важное. То, что вы разыскиваете с тысяча девятьсот сорок четвертого года.

На бледном лбу Хиро вздулись голубые вены.

— Говори, Така, что еще он сообщил? — раздраженно поинтересовался Шинокава.

Слуга снова опустил голову:

— Он сказал, что свяжется с вами в девять по токийскому времени. Я подумал: может, это важно.

Отару ответил раньше якузы:

— Ты правильно поступил, Така. Можешь идти, спасибо.

Парень поднялся, попятился назад и задвинул дверь.

Хиро в задумчивости снова положил на лоб полотенце. Шинокава отошел в сторонку, не желая беспокоить гостя.


Немного погодя они велели принести поесть, и потекла неспешная беседа. Их никто не тревожил. Тем временем пробило девять вечера. Гость с хозяином ждали звонка. Американец опаздывал минут на двадцать. Шинокава нервно кружил по татами, Отару в костюме в мелкую полоску спокойно курил.

При звуке телефона сердитый якуза схватил трубку. Голос с другого конца мира что-то прошелестел по-английски.

— Да, да, мы готовы говорить. — Шинокава протянул трубку Хиро. — Это он, Отару-сан.

Загасив окурок в пепельнице, Хиро одернул пиджак, поправил очки на носу и взял трубку.

— У меня есть то, что могло бы вас заинтересовать. Речь идет об Аль-Харифе, — начал торг Фолберг.

Отару обменялся взглядом с Шинокавой, который стоял рядом, скрестив руки на кимоно.

— Аль-Хариф… Отару, вы ведь его потеряли в Южной Америке… — заметил якуза.

— Один человек, который работает вместе со мной, рассказал мне о вас. Слушайте внимательно: меня не волнует, что это, а интересует, сколько оно стоит. Я ясно выражаюсь?

— Яснее некуда. И сколько оно стоит, по-вашему?

— Задаток пятьсот тысяч.

— Скажите, где и когда.

— Больно быстро вы согласились. Округлим цифру: миллион. И еще девять при получении.

— Где и когда? — повторил вопрос Отару.

— Я перезвоню через пару дней в то же время.

Фолберг повесил трубку.

Хиро закурил сигарету, а Шинокава, высунувшись в окно, глядел в сад. Снаружи шел дождь. Стебель бамбука, уравновешенный на камушке, поднимался и опускался, повинуясь ритму воды. Из носика чайника с «Гийокуро»[155] на столике вился дымок.

— Как можно доверять этому человеку? Что мы о нем знаем? — после недолгого молчания спросил якуза.

Отару глубоко затянулся, и сигаретная бумага быстро обгорела. Не оборачиваясь, он постучал указательным пальцем по окурку, стряхивая пепел.

— Не имеет значения, что нам о нем известно. Важно не это. Он знает, о чем говорит, но не представляет себе цены продаваемой вещи.

Хиро положил окурок в пепельницу, налил себе чаю и несколько мгновений наблюдал, как тает в воздухе облачко пара.

— Я точно знаю, что состав, над которым работал, переправили в Соединенные Штаты, в лаборатории правительственного агентства, которое теперь называется АНБ. Я наводил справки о нем, но почти ничего не узнал. Оно словно не существует. Уже тогда это ведомство располагало огромными вычислительными машинами, на которых можно просчитывать нужную комбинацию элементов. Похоже, теперь ее нашли.

Шинокава уселся на татами напротив Хиро, налил себе чаю, подержал чашку двумя руками у груди, чтобы насладиться идущим от нее теплом, и отпил глоток:

— А какое отношение Фолберг имеет к АНБ?

— Не знаю. Могу только предположить, что он узнал обо всем через секретные службы. А вот как Фолберг узнал об Аль-Харифе и каким образом умудрился им завладеть… — Отару залпом допил чай. — Это загадка. Но нам она неинтересна. Хотя…

Хиро нахмурился, снял очки и протер их платком. Человек с татуировкой с нетерпением ждал, чем кончится фраза.

— Хотя, думаю, что «дыхание Сета» попало в руки Фолберга неслучайно. Кто-то ему помог. — Отару встал. — Я нанесу визит нашим компаньонам в Соединенных Штатах, но обеспечь мне, пожалуйста, кого-нибудь на месте. Мне не помешает поддержка, которая не слишком будет бросаться в глаза.

15

Балтимор, окрестности Роузбоул-Резиденс,

10 декабря 1957

(1)

— Мистер Отару, я более чем уверен, что это именно Шелли Копленд. С такой дамой не ошибешься… Мы видели ее в Роузбоул-резиденс. Там живут многие из правительственных агентов, работающих в центре. Когда Фолберг появлялся в Балтиморе, он тоже там останавливался. Рано или поздно женщина должна дать о себе знать. Скорее приезжайте, а мы глаз не спустим с нее до вашего прибытия.

Хиро, не промолвив ни слова, положил трубку и застыл, выпрямившись, как стальной клинок. Он начал стареть и ощущал собственную уязвимость: природную динамичность характера стала часто подавлять внутренняя растерянность. Заблестевшее от пота лицо вдруг исказило страдальческое выражение. Ничего общего с давним недомоганием, с которым японец справлялся, глотая пилюли спартеина. Отару привычным движением прикоснулся к карману жилета: узорчатая коробочка находилась на месте.

Природа недуга была другой. На несколько секунд его охватил вихрь страха и тревоги. Ему показалось, что это длилось долгие часы. Такое состояние пожирало и опустошало его, делая беспомощным. «Все-таки духи существуют», — думал он в такие моменты. Ками,[156] демоны эфира, субстанции смерти. Все на свете связано единой нитью.

«Что посеешь, то и пожнешь, Отару-сан».

Сколько воспоминаний: обезображенные трупы испытуемых, выжженные легкие, выгнутые судорогой спины. Годы, потраченные на лихорадочные исследования в разных секретных местах по всему миру. Память вернула его в Южную Америку, в лабораторию, где он работал с Дитрихом Хофштадтером. В голове закрутились противоречивые мысли: ностальгические и пугающие, они сотрясали все его существо.

«По счетам в конце концов надо платить, и причем не тогда, когда хочешь», — прошептал Хиро сквозь зубы, неверной походкой бредя к двери. Колени дрожали, в ушах раздавались мучительные крики, перед глазами мелькали образы смерти. От собственной совести не убежишь.

Японец уже в который раз переезжал из гостиницы в гостиницу, терпеливо снося капризы Рона Фолберга. Хиро уже выложил миллион долларов наличными, как договорились ранее. А потом случилось что-то невообразимое. Сумасшедшая дамочка прикончила продавца и ударилась в бега. Все в очередной раз посыпалось в тартарары. Просто проклятье! Никогда ему больше не стать тем, кем он был раньше, но сейчас надо притвориться прежним Отару. Он зажег сигарету.

— Я еду в Балтимор. Получу то, что нам причитается, и вернусь. Соберемся после моего возвращения.

Так он холодно попрощался с коллегами, сопровождавшими его в пути. Те, как по команде, встали и начали кланяться. Дело рухнуло, но все равно его следовало закончить и забрать хотя бы полученное вещество. Остальное — вопрос второстепенный.


Самолет приземлился в одиннадцать сорок семь в международном аэропорту в Балтиморе, в десяти километрах к югу от центра города. Несмотря на яркое солнце, на улице стоял мороз. Отару надвинул на глаза кожаную кепку, запахнул посильнее темно-серое пальто, взял небольшой чемоданчик и пошел к главному входу. Там японца встретили двое. Короткий кивок в знак приветствия, и Хиро занял место на заднем сиденье автомобиля.

По дороге в центр японец раздумывал, где сейчас находится Овен. Его эмиссары двигались по следу Шелли Копленд.

Может быть, загадочный недруг атакует Хиро внезапно, под видом таксиста или нищего на перекрестке? Или же будет действовать в тени, следуя обычной тактике? Общество возникло теперь в Соединенных Штатах, как тогда в Парагвае. От такой мысли ученого затошнило. Отару устал от сплетен и предположений вокруг таинственной организации, следившей за перемещением Аль-Харифа по миру. Японец разозлился. Он не мог снова потерпеть поражение от рук неизвестных врагов.

Конец Фолберга ужасный, но заслуженный. Рон был дурак, проворная безмозглая собака. Любитель небылиц, не умевший контролировать свою блажь. Поэтому Хиро быстро согласился на его предложение. Миллион сразу и еще девять на банковский счет. Неплохо для безбедного существования, но контейнер стоил гораздо больше. У Аль-Харифа нет цены, как не имеет ее Кохинор[157] или «Мона Лиза».[158] Почему чиновник ЦРУ этого не знал? Ответ лежал в человеческой природе, в различной степени духовности. Одни стремятся к знанию и славе, а других волнует только материальная сторона жизни. Фолберг относился к последним, но подобные дела можно обделывать только благодаря таким, как он.

Автомобиль мчался по южным окраинам Балтимора, где не было большого движения. За окошком мелькали домики разной формы и цвета. Отару погрузился в мысли. Если ему удастся завладеть веществом, то он проявит себя как ученый, вспомнит давнишние эксперименты в Южной Америке, использует новые вычислительные машины… И рядом будет таинственная субстанция Аль-Харифа, вечно исчезающая, словно повинуясь признаку делимости на девять.[159] Победа. Абсолютная власть.

Никто не предвидел вмешательства рыжей Копленд. Рональд волочился за ней какое-то время. Ситуация классическая: девчонка всех надула. Она смылась с добычей, когда договор с Фолбергом уже начал выполняться. Отару стиснул зубы от нахлынувшей ярости. Потом до него долетел какой-то слабый звук, Хиро очнулся и попросил шофера повторить.

— Хотите остановиться в отеле или сразу поедем к ребятам, мистер Отару?

— Отвезите меня к Гордону Кроу.


Кроу, напевая что-то веселое, любовался панорамой сквозь венецианскую штору на просторном окне. Галстук был распущен, ноги покоились на столе.

Отару бесшумно вошел через приоткрытую дверь в кабинет и принялся разглядывать человека, которого нанял, чтобы тот помог уладить дело, пущенное под откос. И сразу же усомнился в правильности выбора.

Кроу медленно повернулся к двери. Метрах в двух от него неподвижно, с горящими глазами стоял Отару. Американец дернулся на стуле и чуть не потерял равновесие.

— Мистер Отару, я не ожидал вас так быстро…

— Где мисс Копленд?

Гордон поправил галстук и впервые взглянул Хиро в глаза:

— Наверное, в своей квартире. За ней постоянно следят двое наших людей, и мы с ними на связи.

— Я хочу с ними поговорить. Ситуация весьма деликатная.

— Понимаю, мистер Отару. Могу гарантировать, что все…

— Не надо длинных объяснений. Мы говорим об агенте ЦРУ, который уже обманул своего руководителя и, кто знает, сколько народу еще. Думаю, мисс Копленд располагает средствами, способными свести на нет вашу слежку.

Кроу сделал сердитое лицо. Наверное, ему очень хотелось послать желтомордого ко всем чертям, но сделать этого он не мог. И Отару знал, что его удерживает. Маленькая уютная вилла с бассейном, типовое строение на две семьи. Гордон уже подписал купчую на деньги, заработанные у японца. Хиро всегда осведомлялся о персонале, который нанимал.

Радиопередатчик хрюкнул.

— Бикини, ответьте Черному Ангелу.

Молчание.

— Бикини, ответьте.

Ничего.

Кроу и мистер Отару пристально посмотрели друг другу в глаза, и американец отвел взгляд. Крошечная капелька пота поползла от правого виска к шее.

— Бикини… ответьте.


Не так-то просто ответить, когда во рту торчит грязный кляп, плотно закрепленный мокрой тряпкой с узелком на затылке, а руки связаны за спиной и прикручены к трубе под лестницей.

Два неразлучных детектива, известных в своем кругу под прозвищем Бикини, и на сей раз пребывали в полном согласии. Крепко связанные, с кляпами во рту, они сидели рядышком, отчаянно брыкаясь, и хрипло орали. Вместо криков слышались лишь безнадежные хрюкающие звуки. Как только прерывался придушенный вопль одного, тут же умолкал и второй, давая отдых горящей глотке. Но перерыв длился всего несколько секунд, достаточных, чтобы осознать, в какое дерьмо они угодили. И тут снова начинался гротескный концерт.

Чак Флэймс и Диегито Хест познакомились еще во время учебы в полицейской школе. Одного прозвали Толстяк, а второго иронически — Красавчик. Парочка сразу же нашла общий язык. Когда они были еще мальчишками, Балтимор отличался спокойствием. В те времена стать копом означало хорошо зарабатывать и жить без особых волнений.

Их отношения сразу начали строиться на конфликте: вечно Чак и Диегито смешно наскакивали друг на друга по пустякам. Препирательство вошло у них в привычку, став стилем жизни. Постепенно они сделались неразлучными друзьями, и их всегда отправляли на патрулирование вдвоем. Напарники вместе шли на работу и возвращались домой, посещали одни и те же бары и бордели. Непомерное обожание кинозвезд и новая мода на купальники из двух частей неизбежно привели к тому, что неразлучную парочку в конце концов прозвали Бикини.

Союз не распался даже тогда, когда оба ушли из полиции. На самом деле их выгнали, поймав на несанкционированных экспроприациях в одном из борделей. Бикини стали частными детективами, ни на йоту не изменившись. Напарники по-прежнему постоянно грызлись по малейшему поводу. Их взрывчатые отношения напоминали дружбу двух девчонок-подростков, которые в течение часа успевают поссориться насмерть, а потом снова стать лучшими приятельницами. Злые языки утверждали, что оба сыщика недалеко ушли в развитии от этого возраста.


В тот день все началось около четырех пополудни. Флэймс совершенно уверен в этом, поскольку ровно в шестнадцать часов обычно курил сигарету, а Хест каждый день в то же самое время ворчал, что дым ему противен. Они спокойно сидели в своем темно-коричневом «шевроле номад», грызли арахисовые орешки и пили черный кофе с сахаром. Квартира Шелли Копленд находилась в средней части респектабельного комплекса. В трехэтажном доме женщина проживала на втором, окна ее комнат с первого по третье слева. Входная дверь выходила на боковую галерею, которая вела на лестницу и из машины была не видна.

Кроу пришел в агентство вместе с Бикини, только дослужился до командирской должности. Карьерный рост проходил у парочки на глазах. У Гордона не было никаких особых амбиций, а тем более привычки проедать печенки своим людям и наживать врагов. Гордон звонил редко и только по неотложному делу. Он не устраивал проверок и хитрых ловушек подчиненным, чтобы убедиться, заняты ли те делом. Кроу хорошо подходил для такой работенки, спокойной и без осложнений.

Инструкции Бикини, высказанные начальником утром по телефону, звучали ясно:

— Поезжайте в Роузбоул-резиденс и глаз не спускайте с квартиры бэ-пятнадцать. Там живет Шелли Копленд — очень привлекательная молодая женщина с рыжими волосами. Вас никто не должен видеть. Дайте знать сразу, если заметите, что кто-то пришел к девушке. Проследите за ней, когда она покинет дом. Будьте осторожны: дама — агент ЦРУ и у нее есть оружие. Ребята, если сделаем все как надо, получим кучу денег!

Хест мурлыкал всем известную песенку «Ай вэлк тзэ лайн». Флэймс заметил за занавеской одного из окон апартамента бэ-пятнадцать какое-то движение. Он сообщил о своем наблюдении расслабившемуся Красавчику, но тот решил, будто на ткани отсвечивают блики заходящего солнца. Толстяк пояснил, что изнутри никакие отблески не могут быть видны, поэтому это тени. Бикини присмотрелись: в квартире действительно кто-то ходил. Диего залпом выпил кофе.

После оживленной дискуссии Флэймс на правах старшего по званию, а еще потому, что обладал белой кожей, предложил взять под наблюдение подземную стоянку Роузбоул-резиденс. Там есть еще один въезд, и Чак не хотел лишних проблем.

— Нам нельзя ошибиться, Диего. Ты же знаешь, как Кроу дорожит этой работой. А противный японец чересчур требовательный. Если Копленд смоется на автомобиле через второй выход, нам не поздоровится. Надо разделиться.

Об этом в инструкции ничего не говорилось, но Хест не сомневался, что его задача уже обозначена, и не собирался отрывать зад от мягкого сиденья из искусственной кожи. Он останется в автомобиле и будет поддерживать связь с командиром.

— Возьми уоки-токи и спустись по пандусу вниз, — приказал Толстяк. — Так тебя не заметит охранник у главного входа. Спрячься получше и наблюдай за происходящим на расстоянии. Риска никакого.

Хест попытался возразить:

— А почему именно я должен идти в гараж, а не ты?

— Кто подставляет физиономию и спину, когда шеф устраивает разнос? А кто наизнанку выворачивается, когда надо что-нибудь придумать? Всегда я. И потому я — мозг Бикини, а ты — руки, Красавчик.

— Я не согласен с таким…

— А ну, шевелись, быстро!

Чак был серьезен, как никогда. Диего посмотрел в землю, словно надеясь найти там капельку своих прав, потом снова на напарника. Флэймс начинал злиться, и Хест решил подчиниться. Он вылез из машины и пошел к пандусу, ведущему в гараж. Через несколько шагов Красавчик обернулся, и Флэймс подбодрил его:

— Не волнуйся, Диегито. Все будет хорошо. Вот закончим — и закажем себе по тройному чизбургеру у старины Джоша, ладно?


— Я Бикини-два, здесь внизу только пара машин. Обе у въезда в гараж, как раз напротив нас. Слушай, а когда мне выходить обратно наверх? Я уже начал замерзать.

— Бикини-два, что за чушь ты мелешь? Оставайся на месте до особого распоряжения. В квартире опять какое-то движение. Не могу понять, сколько народу в чертовой конуре, одна Копленд или еще кто-то…

— Черт возьми, я должен подняться и высказать свое мнение! Что же мне, вечно сидеть тут на холоде и следить непонятно за кем?

Басовитый голос Хеста гулко раздавался в пустом полутемном гараже, и ему вдруг стало казаться, что он там не один. Потянулись длинные, как часы, секунды.

— Чак, сколько я…

Связь прервалась.

Последние слова Диего озадачили Флэймса. Чак ожидал, что вот-вот напарник появится у пандуса. Но прошло две минуты, потом еще три. Толстяк внимательно оглядел машины на вечерней улице и взял в руку микрофон, решив связаться с боссом, но передумал. Пока нет нужды говорить с шефом. Он представил себе, какая физиономия будет у Кроу, если агент Флэймс натворит глупостей. Сначала надо разобраться, что случилось: спуститься на стоянку и разыскать Хеста.

Чак завел двигатель и нервным движением зажег фары. Потом включил первую передачу и очень медленно тронулся. Перед въездом вниз у него засосало под ложечкой. «Шевроле» спустился в гараж, едва освещенный блеклыми неоновыми фонарями. Колеса отзывались ритмичным шуршанием на вделанные в асфальт решетки. Заехав, Флэймс аккуратно затормозил. Нервно постукивая пальцами по рулю, он прикинул, откуда начать поиск. Через несколько секунд Толстяк заглушил мотор. Наступила полная тишина, и стал слышен малейший звук, даже позвякивание брелока на ключе зажигания.

Флэймс открыл дверцу и осторожно вылез, зажав в руке пистолет. Что-то не так… Под ногами скрипел песок. Черт, откуда его столько в таком месте, как Балтимор? Оглядываясь по сторонам, Чак взял себя в руки. Он почувствовал уверенность, ощущая в руке старый, добрый «магнум», которым стал размахивать, как шпагой.

— Чтоб вам всем пусто было, сучьи дети… — прошептал Флэймс, ослабив узел галстука и сдвинув шляпу на лоб.

Чак ускорил шаг и пришел на парковочную стоянку. Там Толстяк снова огляделся, бросил беглый взгляд на лестницу, ведущую к апартаментам, и пробормотал с кривой усмешкой:

— Где же этот дурень прячется со страху…

Вдруг из темного угла слева от ступенек раздался какой-то звук, непонятный, но довольно громкий. Площадка за лестницей была невелика: несколько квадратных метров, не больше, но там мог поместиться целый ад. Вытаращив глаза, Флэймс постарался разглядеть во тьме, что происходит, потом обернулся к оставленному неподалеку автомобилю. Толстяк снова ощутил в руке тяжесть «магнума» и с силой стиснул оружие.

Вытянув руку с пистолетом, Чак сделал первый шаг в сторону неосвещенной площадки. Тишина взорвалась бешеными звуками музыки: мощным крещендо[160] грянули струнные и литавры. Он перестал видеть землю под ногами и остановился на границе тусклого света. По правой щеке с виска стекла капля пота.

Пришло время действовать. Как и подобало специальному агенту, Толстяк преодолел всю длину затемненной площадки несколькими прыжками и убедился, что опасности нет. Ткнув пистолетом в потолок, как положено по инструкции, он с облегчением вздохнул и опустил оружие. Темный угол капитулировал, и Флэймс мог собой гордиться. Чак снова надвинул шляпу на лоб и направился к лестнице. Теперь стало ясно, что напарник прошел именно здесь.

Толстяк не сделал и трех шагов, как за его спиной из-за колонны между темной зоной и ступеньками выскочил мужчина и врезал ему дубинкой по голове. Удар получился сокрушительный. Чак потерял сознание и рухнул на асфальт. Нападавший оттащил Флэймса в противоположное крыло парковки, где его уже поджидал человек в машине.

— Прекрасная работа, Тавр.

— Помоги мне забросить его на приятеля.

Водитель открыл просторный багажник, и они вдвоем подняли бесчувственного Флэймса. Неподвижное тело Хеста уже лежало на дне. Чак упал сверху, и дверцу захлопнули.

Щелчок зажигалки выдал присутствие еще одного человека. Стройный и элегантный, тот стоял за колонной возле автомобиля, и яркий огонек сигареты свидетельствовал о том, что он быстро и жадно затягивается.

— Отлично, братья. А теперь отвезем скотинку в надежное место. Думаю, кое-кто не прочь будет заняться симпатягами Бикини. Посмотрим, сколько они продержатся.

16

Балтимор, окрестности Роузбоул-Резиденс,

10 декабря 1957

(2)

Отару не мог позволить себе проиграть.

Японец всю жизнь провел в гонке за «дыханием Сета», как в заколдованном круге. Ему нельзя еще раз потерпеть поражение. Проигрыш стал бы уже шуткой самого дурного пошиба: жестокой и издевательской.

Мелкий дождик моросил над ночным Балтимором, и стекла «кадиллака флитвуд спешл» запотели, отделив пассажира от внешнего мира. Отару, маленький и нахохленный, сидел, забившись в левый угол просторного заднего сиденья из черной кожи. Хиро чувствовал себя усталым и старым. Шел последний бой, единственная возможность завладеть Аль-Харифом. Японские химические корпорации сейчас, увы, слишком сильны, и в случае провала ученый лишился бы права голоса в совете.

Хиро сознавал, что потерять еще раз контроль над «дыханием Сета» означает его конец. Они обойдутся без Отару. Потратят астрономические суммы и запустят в работу лучших секретных агентов. А ему отвесят короткий сухой поклон. «Огромное спасибо, но вы потерпели неудачу».

Саёнара,[161] Отару-сан.

Японец разглядывал огоньки светофоров, рассыпанные тысячью капелек на стекле, и любовался их ярким калейдоскопом. Ясный, пристальный взгляд выдавал внутреннее смятение. Худые руки с надувшимися венами прижимали к животу маленький чемоданчик черной кожи. На усохшей от старости и забот голове красовалась большая темно-коричневая шляпа от «Борсалино Комо».[162]

Дурные мысли. Полное замешательство. Покорность превратностям судьбы. Ведь очевидно же: ками, злые духи синтоистской религии,[163] никогда не дадут ему стать хозяином Аль-Харифа. А как еще все это объяснить? Никто не знает, даже боги.

Только один человек на свете разгадал тайну «дыхания Сета», его невиданное могущество. Дорогой друг, высокочтимый Дитрих Хофштадтер. Блестящий ученый и прекрасный человек. Он с достойным восхищения рвением посвятил свою жизнь изучению Аль-Харифа. А задолго до него старик Генрих, его отец, был странствующим последователем этого божества, пионером культа, который сохранили великие и отважные умы того времени.

Дитрих, единственный настоящий друг, да сохранится память о нем.

Вдруг мысли Хиро прервал резкий сигнал рации. Начальник пресловутых Бикини, сидевший рядом с водителем, взял микрофон, подвешенный к приборному щитку.

— Черный Ангел, ответьте Джекпоту.

— Черный Ангел, слушаю.

— Следов Бикини пока не обнаружено, но, думаю, они влипли в скверную историю. Их «шевроле» нашли на подземной парковке в Роузбоул, с открытыми дверцами и ключом в зажигании. Судя по всему, автомобиль они бросили не по своей воле… На асфальте что-то мокрое, может быть, кровь.

— Проклятье… Ладно, Джекпот, продолжай поиск. Обыщи все строения возле Роузбоул, а прежде всего — магазины и склады. Кто бы это ни был, далеко их увезти не могли. Будь на связи.

— Вас понял, Черный Ангел. Конец связи.

Янки раздражали Хиро своими грубыми, шумливыми манерами и неуемным темпераментом. Они не имели вкуса и были некомпетентны, как все нувориши. Отару ненавидел Соединенные Штаты, американскую мечту, ослепительные огни витрин. Каждая улица, любой светофор в грязных и шумных городах вызывали у японца отвращение. Внутри накапливался гнев. Только благодаря знаменитому восточному самоконтролю ему удавалось сдерживаться и сохранять невозмутимый вид и железный взгляд.

Отару знал, как полезны внешний лоск и быстрота реакции: ведь он оставался одиноким свидетелем легенды, которую должен трансформировать в историю. Ему предстояло выложить все карты, до последней. И никогда не узнаешь, какая из них козырная.

Гордон все бормотал в микрофон:

— Черный Ангел вызывает Герцога.

— Герцог на связи, Черный Ангел.

— Как обстановка?

— Ничего нового. Мы находимся в одной из квартир напротив комплекса Роузбоул. Из ее окон хорошо просматриваются вход и внешняя стена апартамента бэ-пятнадцать. Нас оттуда заметить не могут. Все спокойно, ни одного зажженного огня, никакого движения. Видимо, соседние помещения тоже пусты. Рядом не припарковано никаких подозрительных машин. Прошли несколько прохожих.

— Не прекращайте наблюдения всю ночь. Тот, кто увез Бикини, рано или поздно себя обнаружит. Конец связи.

В отличие от Кроу, Хиро догадался, кто похитил парочку. И в том, что они живы, японец сомневался. Овен, или как там себя называла эта организация, не любил оставлять следы.

Операция в Южной Америке, стоившая жизни Хофштадтеру, была делом рук не только секретных служб. Что могли знать об Аль-Харифе Филмор и Понтичелли? За всем произошедшим стояла тайная организация. Возможно, сейчас люди Овна охотятся за Копленд. Не исключено также, что и женщина работает ни них.

После долгой ночи в сыром автомобиле у Отару заныла старая рана в плече.

17

Балтимор,

11 декабря 1957

Шелли всю ночь не сомкнула глаз. Женщина ворочалась, пытаясь заснуть, но ничего не получалось. В шкафчике на всякий случай стояла баночка с транквилизатором, но такие средства на Копленд не действовали. От двух пилюль девушка всего лишь пару раз зевнула. Оставалось только вытащить сигарету с марихуаной, которую ей давным-давно отдал Карл после обыска в магазине у торговцев наркотиками. Приятель часто повторял, что травка веселит, порождает волчий аппетит и после нее спишь как убитый. Черта с два! Она не смогла расслабиться и заработала нешуточное сердцебиение — ей пришлось не то три, не то четыре раза за ночь наполнять ванну и отмокать, пока пульс не пришел в норму.

Девушка подошла к критической черте. Дело, за которое она взялась, оказалось ей не по силам. Поначалу Шелли хотелось просто, как обычно, поиграть мужчинами и властью, побыть в роли роковой женщины и посмотреть, какое впечатление она производит на окружающих. Под пресловутыми масками успешного агента ЦРУ, мелочной карьеристки или дамочки не слишком строгих правил Копленд оставалась все той же рыжей девчонкой.

Но теперь стало уже слишком поздно, чтобы выкинуть одну из своих обычных штучек и выйти из игры. Теперь она имела дело с противником серьезным, не то что те идиоты. С недругом, легко приходившим в ярость. С настоящим злом. С Аль-Харифом.

«Освещение в кухне слишком яркое, надо бы заменить светильники. И почему я раньше этого не сделала? Давно ведь думала…» — тихонько бормотала Шелли себе под нос, покачиваясь над чашкой горячего кофе. Усталое, напряженное тело женщина кутала в ярко-голубой фланелевый халат, наспех прихваченный в талии. Настроение у агента Копленд было прескверное. История началась плохо и обещала закончиться еще хуже. Убийство. Двойная кража. Деньги и загадочное пугающее вещество.

Она допустила величайшую неосторожность. Не похищение бумажек с президентами, а вторая кража оказалась намного опаснее. Шелли снова проанализировала все последние события. За ней кто-то следит. И противников по меньшей мере двое — претенденты на Аль-Хариф. Такие люди шутить не станут, так как слишком много вложили в дело и должны любой ценой расчистить себе дорогу.

Невыносимо жужжащий контейнер с веществом находился в кладовке. Шелли вдруг заметила, что в квартире ей неуютно. Здесь она чувствовала себя не в своей тарелке. Пора сменить климат, только на сей раз без всякого подражания голливудским дивам.

Потягивая из чашки крепкий кофе, женщина решила сбежать, и как можно скорее. Нужно взять машину и рулить на восточное побережье, к Джо Крейну. У старого надежного друга был серьезный послужной список: пять лет тюрьмы за вооруженное ограбление, а потом — служба информатора ЦРУ. Он ненавидел систему с ее тошнотворными интригами в эшелонах власти. Джо все поймет.

Ей понадобится пара дней, чтобы избавиться от двух прилипших пиявок. Но как только она с ними справится, сразу же смоется с миллионом долларов под водительским сиденьем.


В восемь сорок семь Копленд открыла дверь апартамента бэ-пятнадцать, осторожно вышла и огляделась вокруг. Девушка надела строгий темно-коричневый костюм и черную шляпку с вуалью, скрывавшей блеск больших зеленых глаз. Шелли размышляла, как соврать сонному привратнику, чтобы тот помог дотащить до автомобиля тяжелый контейнер. Риск велик, но другого выхода не предвиделось. Если возникнут вопросы, она скажет, будто это новая медицинская аппаратура. Когда два дня назад женщина приехала в Роузбоул-резиденс, все прошло гладко, на странный ящик никто не обратил внимания.

У стойки администратора она нашла двух атлетического вида добровольцев: очкастого парня по имени Альфред и еще одного, которого раньше здесь не видела. Как не помочь такой изысканной даме? Через пару минут оба явились к дверям апартамента бэ-пятнадцать.

Машина стояла в нескольких метрах от входа, на противоположной стороне улицы. Утро выдалось холодное и сырое. Облака необычно низко и тяжело нависали над притихшим, оцепеневшим городом. Шелли сделала с десяток шагов: кругом полная тишина и спокойствие. На газонах и у краев проезжей части еще лежал выпавший недавно снег. Расслабиться так и не удалось. Она понимала, что сейчас за ней наверняка кто-то наблюдает, и чувствовала себя актрисой на съемках главной сцены, причем никаких дублей не предвиделось.

Копленд села в автомобиль, завела двигатель и, чтобы он разогрелся, пару раз нажала на акселератор. Потом, поправив шляпку, она включила первую передачу и медленно повела машину вверх по пандусу к выезду из гаража. Сердце отчаянно стучало.

Подъехав к лестнице, Шелли быстро вылезла и взбежала наверх. Холодный двигатель чихал, выплевывая дымок из выхлопной трубы. Перед квартирой девушку уже ждали двое добровольцев, которым та растолковала, как лучше нести контейнер. Они вместе спустились и подошли к машине. Копленд проследила, чтобы груз безопасно устроили в багажнике, и поблагодарила за любезность, вместо чаевых наградив помощников ослепительной улыбкой. Усевшись в автомобиль, Копленд решительно захлопнула дверцу и поехала прочь.

На Гриффит-авеню началась обычная сутолока делового американского утра. Выпавший накануне снег счистили с асфальта. На улице было полно людей, и все они переговаривались друг с другом.

У Копленд засосало под ложечкой. Вот он, момент истины. Может, сейчас работала уйма радиопередатчиков, стояли заведенные автомобили, а окрестные здания заполнены лихорадочно суетящимися агентами. Вся эта публика давно ожидала шоу, которое начало разворачиваться.

По улице сновали прохожие подозрительно невзрачного вида. Точной картиной Копленд не располагала, но внутренний голос ей подсказывал, что множество глаз присматривается к каждому ее движению. Сработала женская интуиция или чутье агента ЦРУ, а может, и то и другое сразу. Неподалеку припарковался небольшой фургон незнакомой компании «Томас и Ко» с пожилым японцем на заднем сиденье.

Наблюдатель поддерживал связь с «кадиллаком флитвудом» и с несколькими людьми, находящимися в апартаменте с видом на Гриффит-авеню. Этот автомобиль девушка заметить не могла.

Взяв направление на север, Шелли старалась держать постоянную скорость. В салоне все еще было холодно, и возле губ клубился легкий парок. Решив объехать вокруг квартала, чтобы убедиться, сколько «друзей» с трепетом ожидают встречи с ней, она постаралась запомнить расположение припаркованных машин.

У входа в Роузбоул-резиденс обстановка изменилась. Не хватало сияющего темного автомобиля. В Балтиморе транспорт так не сверкал. Обычно машины намывали чужаки из округа Колумбия, политики, полицейские, гангстеры и сутенеры. Скверный признак. Дурное предчувствие не покидало мысли Шелли.

Через несколько секунд в зеркале заднего вида она заметила, как за ее машиной с Гриффит-авеню вырулило блестящее темное авто с двумя седоками.

«Ага, вот и провожатые… Кто бы вы ни были, я уже вас поджидаю…»

Копленд резко нажала на акселератор. Другого выбора нет: надо удирать. Резкий поворот вправо — и долгий сигнал клаксона встречной машины ознаменовал начало побега.

18

Балтимор, место катастрофы,

11 декабря 1957

(1)

— Максим — Нумению. Мисс К. вышла из главного входа Роузбоул-резиденс и направилась на запад. Она одна, идет быстро, возможно, к автомобилю.

— Слышу тебя, Максим, мы тоже ее видим. Вы наблюдаете за людьми японца?

— Да. У них серебристо-черный «шевроле бель-эйр», стоит в тридцати — сорока метрах к югу от главного входа. На переднем сиденье двое, никакой активности не проявляют. Они на другой стороне улицы от мисс К. Напротив них припаркован фургон «меркурий» светло-зеленого цвета. За ним из закусочной метрах в десяти наблюдает Аттик.

— Отлично, Максим, не спускайте глаз с фургона.

— Вас понял. Конец связи.

— Нумений — Плутарху: внимание! Мисс К. села в красный «форд тандерберд» и двинулась в северном направлении. Без нашего сигнала с места не трогайтесь.

— Вас понял. Мисс К. поднимается по пандусу гаража. Мы готовы стартовать.

— Нумений и Апулей, доложите, что в гараже.

— Машина с включенным двигателем стоит возле лестницы. Мисс К. быстро вышла и поднялась на второй этаж. Может… Внимание, она появилась. И с ней два парня, которые тащат контейнер… Ставят его в багажник… Нумений, все готово…

— Готово…

Оперативники Овна умолкли, и на несколько мгновений наступила тишина. Напряжение нарастало. Все знали, что находится в контейнере, и содрогались от одной мысли об этом. Перед людьми Овна стояла задача завладеть образцом Аль-Харифа.

— Апулей — Нумению. Мисс К. выехала на Гриффит-авеню. Жду дальнейших указаний. — Через несколько секунд огненно-красный «форд» поехал на север.

Сырость в комнате пробирала до костей. Нумений отметил появление авто очередным глотком горячей темной жидкости. Он уже просчитал, как будет действовать объект. Мисс К. может поколесить вокруг квартала и проверить, нет ли хвоста: маневр, типичный для школы ЦРУ. В этом случае машина Овна должна следовать вдогонку только немного погодя, чтобы себя не обнаружить.

Нумений не выспался, да и никто из них в последние дни не отдохнул. Антиох подтвердил его предположение. Он наблюдал за перекрестком с другой стороны здания, у противоположного выезда из гаража.

— Антиох — Нумению. Скорее всего, мисс К. сделает рекогносцировочный круг. Она повернула налево, съехав с главной дороги. Если дальнейших сигналов не поступит, ждите ее снова на Гриффит-авеню.

Между тем мимо них проехал «шевроле бель-эйр». Люди Отару сразу бросились вдогонку, как новички. Ну просто смех! Нумений усмехнулся и провел рукой по лбу, чтобы чуть освободить замерзшую голову от плотно сидящей шляпы. Волосы слиплись от пота и первосортного бриллиантина.

С утра дела у Нумения не задались. Возникла непредвиденная ситуация: контейнер с единственным образцом синтезированного Аль-Харифа исчез в багажнике ярко-красного «форда», за рулем которого сидела агент ЦРУ, а за ее машиной следили две противоборствующие организации.

В силу обстоятельств карьера Нумения скоро должна была сделать крутой вираж. Он благодарил небо за то, что умел так быстро, почти бессознательно принимать решения. Не надо долго раздумывать и ежеминутно подводить итоги. В данной ситуации неторопливые размышления ничего не дадут. Надо обязательно не потерять из виду мисс Копленд и отнять контейнер.

Противники, в принципе, опасений у него не вызывали. Бикини, захваченные накануне, раскололись, едва только им показали орудия пыток старинного образца. Отчаянное мычание сквозь грязные потоки слюней сомнений не оставляло. Все, что знали, напарники продекламировали в коротком, энергичном и высоко оцененном концерте.

Парочка сдала и своего начальника Гордона Кроу, и заказчика Хиро Отару, давнего знакомого Овна. Нумению едва исполнилось сорок. Он работал на организацию только от случая к случаю, но имя японца он уже слышал раньше. Ученый пользовался дурной славой, и рассказы о недруге тайного общества передавались от брата к брату, как того требовал обычай.

Японец мог рассчитывать на бывших полицейских, людей некоего Кроу, человека среднего пошиба, с нюхом на доллары и связями в определенных кругах. Импровизированную команду собрали явно в последний момент. По подготовке и средствам она даже рядом с Овном не стояла. Сейчас будут иметь значение только события на улице.

«Форд тандерберд» Копленд резко свернул направо, рискуя лобовым столкновением с машиной на встречной полосе, и быстро помчался из города.

— Плутарх — Нумению. Мисс К. вдруг увеличила скорость и выехала на Ньютон-авеню. Мы следуем за ней, «шевроле» тоже. Эти двое мерзавцев уже осточертели. Объект, конечно, засек хвост. Нельзя ли их как-нибудь убрать с дороги?

— Не получится, Плутарх. Сейчас на вас вся надежда. Мы уже предупредили Гая и остальных, но они чересчур далеко. Пасите обе машины, но слишком близко не приближайтесь. Помните, что может произойти, если этот чертов контейнер разобьется… Будьте на связи.

Крупная игра стратегий вмиг превратилась в лихорадочную гонку. Провели перекличку всех участников, и те ответили, что ведут преследование.

Нумению стало не по себе. В комнате на Гриффит-авеню чувствовалось напряжение. Два незадачливых брата из Овна сидели, не говоря ни слова. Нет, они не позволят людям японца так над собой насмехаться, особенно под конец. Такое не должно происходить.

Указательным и средним пальцами Нумений потер под глазами, по границе лиловых кругов, появившихся от недосыпа. Он стоял у окна и, уставившись в низ улицы, терзал пальцами занавеску. Все произошло слишком поспешно. В поисках выхода Нумений просчитывал вперед все варианты с возможными последствиями и проклинал небо и древнее тайное общество Овна. Наверное, следует не просто отобрать Аль-Хариф, а ликвидировать его.

Уничтожить дьявольскую отраву.

Важные персоны из общества Овна за такие слова отправили бы на тот свет, но они убьют его и в том случае, если вещество попадет в руки Отару. Такое вполне возможно: сейчас японец в «шевроле бель-эйр» едет совсем близко от мисс Копленд.

Чем потерять из виду две машины со спятившими водителями, несущиеся впереди, лучше уж столкнуть их друг с другом.

— Красный «форд» лавирует между автомобилями по трем полосам движения на Ньютон-авеню. Мисс К. уверенно держит дистанцию, хотя, впрочем, может и оторваться…

Нумений перебил Плутарха:

— А люди Отару?

— Их «шевроле» отстал от нее на три или четыре авто, но по-прежнему едет впереди нас. Машина неповоротливая, водитель мечется из стороны в сторону и при каждом маневре жмет на клаксон. Тяжело тут, Нумений. Не знаю, как получится…

— Не упустите их, старайтесь висеть у них на хвосте.

— Внимание! Мисс К. неожиданно свернула вправо! Она резко затормозила, а теперь снова рванула.

— Проклятье… Не упустите ее! Где она? Есть ли другие машины? Пешеходы?

— Ага, мы тоже повернули… Ну, теперь держись! Здесь старый квартал и движение меньше. На тротуарах валяются какие-то ведра и отбросы… На улице расселись старики, полно сопляков… они что, в школу не ходят? И все на нас глазеют. На дороге сейчас только три наши машины. Наше авто уже приблизилось к «шевроле». Слышишь, тормоза визжат?

Сердце у Нумения забилось где-то в горле. Он не смог вымолвить ни слова.

— Приближаемся к перекрестку. На нем большое движение, много машин. Мисс К. уже там. Дама резко повернула налево! Мчится по узкой улице… Не понимаю, чего она… «Шевроле» тормознул, чтобы не потерять ее… Ну и дымище! Их авто уже на перекрестке…

В наушниках у Нумения заскрежетали радиопомехи.

— Объект в переулке, мы ее видим. Женщина еще ускоряет движение… Но впереди что-то есть… стоящий грузовик… нет, не проскочила, задела… Кажется, хочет свернуть влево, не понимаю куда… там полно каких-то канистр, проезд перекрыт. Но она не сбрасывает скорости. «Форд» мисс К. за что-то зацепился… теряет управление… хвост заносит… Машина летит прямо в стену! Не-е-ет!!!

Грохот в наушниках ударил Нумения с такой силой, словно тот сам въехал в стену. Сердце пронзила долгая нестерпимая боль, и он рухнул на сиденье стула.

В переулке под свист газа кувыркалась сплющенная красная машина Шелли Копленд.

Струи пара, вспышки, грохот. Дыхание Сатаны…

Аль-Хариф вырвался на свободу в небеса Соединенных Штатов Америки.

В Балтиморе, 11 декабря 1957 года, в 9 часов 19 минут.

19

Пути Ceтa

(l)

Вена, Институт патологической анатомии Венского университета, апрель 1900

Доктор Карл Ландштайнер[164] собрал коллектив из самых многообещающих медиков страны. В 1898 году директор института слегка «отредактировал» документы, чтобы Совет университета утвердил смету проекта. Некоторые расчеты он исказил, но без перебора, так, слегка приукрасил, в чем и сознался в доверительной беседе на фуршете.

Проект исследований в области иммунологии особенно интересовал пожилых баронов престижной Венской академии и сулил широкое поле деятельности и признание тридцатилетнему, подающему в Австрии большие надежды Ландштайнеру.

Доктор обладал элегантными манерами и бесспорным обаянием. Со временем его работу оценили со всех позиций, включая перспективу хороших прибылей для зарождавшейся межнациональной фармацевтической индустрии. Ему не составило труда получить солидные фонды на новейшее оборудование и вербовку лучших «мозгов».

Благодаря его исследованиям, на основании результатов сравнительных анализов сходства и различия плазмы были сделаны большие шаги на пути определения доныне неизвестных групп крови.

Он показал, что агглютинация[165] является не патологией, как считали до сих пор, а нормальной реакцией, вызванной специфическими индивидуальными характеристиками плазмы. Доктор Ландштайнер в этом месяце собирался публиковать первую работу о трех гипотетических группах А, В и С и о методе их определения в лабораторных условиях. Ему помогала команда из семи молодых дипломированных специалистов в разных областях медицины. Чтобы довести до публикации исследование Ландштайнера, они трудились день и ночь.

В команде весомую позицию занимал потомственный венец, Йозеф Кирхнер. Он обучался в Лондоне и Гамбурге и пришел в коллектив позже других, всего два года назад. Новичок занимался каталогизацией крови испытуемых, находившихся под наблюдением. Его родитель, знаменитый прусский адвокат Эгон Кирхнер, состоял в древнем тайном обществе Овна. Отца в двадцать семь лет инициировал дед Йозефа.

Общество давно и очень внимательно следило за исследованиями доктора Ландштайнера и наконец через Кирхнера установило с ним контакт. Самым важным братья считали определение специфических групп крови и изучение их характеристик. За всю тысячелетнюю историю общества наблюдение за здоровыми носителями ни разу не имело возможности опереться на научные методы такого уровня.

Теперь братья мечтали любой ценой заполучить результаты исследований и воспользоваться ими, чтобы классифицировать характеристики крови «тех, что пьют из сосуда» — здоровых носителей, «избранных», как их называли члены секты Хнума.

Йозеф одевался с большим вкусом и выглядел старше своего возраста. С сотрудниками Кирхнер держался спокойно и ровно. Не чуждый честолюбия, он, однако, всегда сохранял скромные манеры, очень походя в этом на отца. Как и родитель, сын был предан обществу Овна, которое уже три века относило к своим последователям мужчин из их семьи.

В бурное и нестабильное время братство стремилось обеспечить Овну вечную жизнь и поэтому так интересовалось исследованиями групп крови, чрезвычайно важными для существования общества. Теперь здоровые носители, если результаты Ландштайнера никто не опровергнет, получат особые характеристики. Возможно, группа крови «избранных» будет редкой, отличной от остальных, что вполне логично. Вероятно, их просто не выявили пока среди населения.

Кирхнер изучил предмет досконально, проводя эксперименты напрямую, что называется, «в поле». Он работал с каталогом, что гарантировало ему доступ к образцам и свободу распоряжаться ими по своему усмотрению.

Отец и сын Кирхнеры сразу решили воспользоваться такой возможностью. Они арендовали за городом старую виллу, утопавшую в зелени Тюркеншанцпарка, и поселили там нескольких пациентов, которые находились под наблюдением круглосуточно. Замысел заключался в том, чтобы подвергнуть кровь всех здоровых носителей, зарегистрированных на среднеевропейской территории, анализу по университетской методике.

Йозеф начал применять открытие Ландштайнера к крови людей, невосприимчивых к Аль-Харифу. Ему пришлось разрываться между работой в институте и исследованиями в подпольной клинике.


Эгон Кирхнер неподвижно стоял у стекла, за которым располагалась комната, где содержали женщину. Недавно ему исполнилось семьдесят два, однако, несмотря на преклонный возраст, зрение у него сохранилось хорошее. Он уже подошел к последнему периоду жизни, и за прожитые годы у старика было много приятных моментов. Ныне для Кирхнера-старшего Овен превратился во все на свете, поскольку остальное постепенно исчезло.

Глядя на подопытных женщин, имевших несчастье родиться «избранными», Эгон испытывал сильное чувство вины. Но оно сразу исчезало, как только Кирхнер начинал думать о великом назначении общества, о беспристрастных ноблях, которые всегда добивались того, чтобы все оставалось на своих местах. Великая и справедливая концепция.

Что могла значить жизнь незаметной женщины с низким культурным и социальным уровнем? Теперь же она будет принесена в жертву делу Овна и до конца своих дней станет свидетелем тайны сущности Аль-Харифа. Ее существование стало ценой, чтобы не отдать смертоносную силу демона в дурные руки.

Старик услышал, как открылась дверь и в зале раздались чьи-то шаги.

— Кто эта женщина, Йозеф? — резко бросил он, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, кто стоит за спиной.

— Я Вальдемар, майн герр…

— Вальдемар так Вальдемар… Так кто она? Ты о ней что-нибудь знаешь?

Прежде чем ответить, тот пристально взглянул на старика, потом выдохнул:

— Думаю, это Женевьева Ластен, или как ее там… Ей двадцать шесть лет, она швейцарка.

— У нее есть семья? Как она сюда попала?

— Не знаю, есть ли у нее семья, майн герр… Она попала сюда обычным способом. Шла домой с работы. На прошлой неделе, разве вы не помните?

— Ее уже подвергли действию вещества? — не отставал старик.

— Думаю, первая инъекция будет сегодня.

Старый Кирхнер, капризно задавая вопросы, на которые знал ответы, явно стал впадать в детство.

— И сколько пройдет времени, пока она пустит себе пулю в лоб и распрощается с этим миром?

Вальдемар поглядел на авторитетного члена общества Овна почти с презрением: очень уж абсурдный прозвучал вопрос.

— В среднем двадцать — двадцать пять недель, но, судя по первым анализам, у этой женщины крепкое здоровье. Все будет зависеть от сопротивляемости организма и силы духа.

— Иными словами, здоровая женщина будет сильнее цепляться за жизнь, поэтому ей долго придется терпеть Аль-Хариф в своем теле…

Кирхнер подумал о десятках клиентов, которых ему пришлось защищать перед трибуналом за всю свою длинную карьеру. О тех, кому удалось избежать справедливого приговора благодаря его красноречию и крючкотворству. Он увидел их дорогую одежду, тошнотворные улыбки, ощутил их липкие рукопожатия…

Старик прислонился к стене. В его душе воцарилось опустошение, и в