Book: Повестка в космос



Повестка в космос

Максим Лучинин

Повестка в космос

Часть первая ЗЕМЛЯ

1

— Расписывайся! Иринка, наша бухгалтерша и завкадрами, пододвинула ко мне листок со списком фамилий. Я держал в руках повестку и откровенно тупил. Раз за разом перечитывал выданное мне послание.

— Что это? — спросил я у Иринки.

— Повестка, — уверенно ответила Иринка, даже не поглядев на меня. Копалась в документах, сдувая падающий на лицо локон. — Полетишь в космос. Давай, расписывайся! — Говорила так серьезно, будто и вправду отправляла меня в космос.

Прямоугольный кусочек желтой бумаги, весь в щепках и опилках, сообщал: на основании Федерального закона «О воинской обязанности и военной службе» приказано прибыть в районный военкомат по вопросам призыва на военную службу по мобилизации. Прибыть 8 июля к 10.30. Внизу стояла чудовищная по размеру и по виду подпись военного комиссара, можно было подумать, он не расписывался, а пытался что-то зачеркать.

— Сегодня какое число? — спросил я.

— Восьмое сегодня, — ответила сзади Олька — еще одна бухгалтерша. Я оглянулся на нее. — Тебя, Гриш, тоже забирают? — промолвила она, подкрашивая губы. — М-м! Ничего себе!

Я смотрел, как она, держа зеркальце, поджимает пухлые губки, как стирает мизинцем неровный помадный край, вертит головой, высматривая, все ли идеально, — и чувствовал, что ничего не понимаю. Получалось, прямо сегодня, буквально через полтора часа, надо быть в военкомате. А дальше что? На войну уходить? Прямо вот так, сразу? Да и что за война-то? В космос, что ли, лететь?

— Ты, кстати, военник принес? — спросила Иринка.

— Ага, как ты сказала. И паспорт тоже.

Дверь приоткрылась, заглянул Чусов, мужик из техотдела.

— Ну, где тут в космос забирают? — спросил он, довольный.

— Это ко мне, сюда! — крикнула Наташка, третья наша звезда дебетов-кредитов. — Все из техотдела ко мне! Вы где ходите? Скоро автобус приедет! Вам не дошло сообщение? Я всем по чату скидывала. У нас, что ли, чат опять не работает? Я убью Лешу!

Чусов заплыл в комнату.

— Ну, давай мою повестку! — сказал он Наташке, улыбаясь. — Сейчас планерка у Пал Саныча, — добавил он, — как закончат, все придут.

— Вы что, обалдели там? — закричала Наташка. — Какая планерка? Всем сюда живо! Это шутки, что ли? У нас военное положение! Меня под суд отдадут, если повестки не раздам! Бегом вниз!

Чусов улыбаться не перестал, быстро расписался и уплыл.

Чертовщина какая-то! Военное положение, повестки… Как же быстро все закрутилось! Именно та скорость, с которой разворачивались события, и приводила меня в ступор. Никто не дал времени на обдумывание. Вчера — выступление президента. Сегодня — отправляйся в военкомат. Да, президент сказал: издан указ о введении во всей стране военного положения. И про мобилизацию он говорил. «Общая мобилизация». Но верилось в это с трудом, с задержкой. Понимаешь, что правда. А вот черт его знает! Может, неправильно понял?

Еще вчера все было тихо и мирно. Работа шла, как обычно. Наша фирма проектировала мосты, мосты же и строила. Чертились потихоньку чертежи, составлялись спецификации, заказывались балки и сваи, подсчитывалась смета. В обед мы, как обычно, с пацанами играли в «Квейк» по местной сетке, тихо-мирно убивали друг Друга.

Все началось с прихода Маринки. Маринка из отдела патентов — красивая девчонка, длинноногая рыжая бестия. Я к ней как-то подкатывал с вполне определенными намерениями, но в силу своей робости так до конца и не подкатил. Она явилась в дверях кабинета и собрала брошенные на нее взгляды.

— Вы что тут! — удивилась она после легкой паузы. — Вы не знаете? Президент по телевизору выступает! Опять пришельцы! В комнате охранников все смотрят. Прямая трансляция!

Санча тут же фыркнул. Санча — наш ведущий инженер, тридцатилетний парень, небольшого роста, темноволосый. В «Квейк» он с нами не играл, поэтому мог говорить. Я же отчаянно пытался занять хотя бы третье место, нервно дергал мышку и разговор слушал вполуха.

— Задолбали с этими пришельцами! — сказал Санча. Он очень критично воспринимал окружающий мир. Прожженный холостяк — что вы хотите. Но послушать его всегда было интересно. — Я сто раз говорил: фигня это! — продолжил он. — Придумали сказку для народа, чтоб от проблем отвлечь. Все только и знают теперь: инопланетяне, инопланетяне! Лучше бы экономику обсуждали, кругом кризис, а от инопланетян — какой прок?

— Не, они точно есть! — тут же заспорил с Санчей Дэн. Дэн мало того что одновременно играл и трепался, так еще и в игре шел на первом месте, сволочь. Он появился у нас недавно — поскитался после окончания института по разным фирмам и конторам — и в конечном итоге осел у нас. Очень своеобразный парень, здоровый, высокий, он тоже любил порассуждать о разных вещах. — Как ты, Сашка, не понимаешь! — укорил он Санчу. — Это же великое историческое событие! 9 октября 2010 года — с этого дня начинается новая история человечества!

Сказав это, Дэн облегченно откинулся на спинку кресла и удовлетворенно вздохнул.

— Опять первый! — нагло и самодовольно промолвил он, поправляя волосы, упавшие на очки. Битва закончилась.

Я снял наушники и тоже откинулся назад. Голова гудела от выстрелов и взрывов. Третье место — ну что за гадство! Вообще не прет последнее время.

— Тебе, наверное, сказок много в детстве читали. — Санча постукивал карандашом о край стола. — Верить в инопланетян! Ха! Да это каким ребенком надо быть! Ну где, где твои инопланетяне? Ты их видел?

— О-о… — протянула Олька, наша руководительница группы, потягивая чаек. — Начинается…

Этот спор с осени продолжался. С того самого 9 октября. «Великое историческое событие». Дэн загнул, конечно. Случившееся было забавным и необычным. Назвать же его «великим» у меня язык не поворачивался.

В тот день на Землю поступило сообщение от инопланетян. По крайней мере, так утверждала официальная версия правительства России и большинства других стран. Версия, надо сказать, вполне обоснованная, учитывая масштабы произошедшего, но до конца в нее мало кто верил.

С ноля часов до полудня абсолютно все телеканалы в мире показывали одну и ту же программу — «В мире инопланетян», как ее окрестили потом в России. Все радиостанции, напрочь забыв о своих дикторах и диджеях, передавали то же, что по телевизору, слово в слово. Факсы в миллионах офисов плевались бумагой с тем же посланием. Причем свистопляска была четко разграничена по языковому принципу: в границах государства все послания шли на официальном государственном языке. У нас на работе факсы не успокоились до тех пор, пока в них не закончилась бумага. Один из тех десятков, а то и всей сотни одинаковых факсов до сих пор висит у меня за спиной на стенке. Часть растащили по домам, а оставшиеся просто выбросили.

Повторялось везде одно и то же, по телевизору, по радио, в факсах: «Жители Земли! Вы присутствуете в зоне существования других объектов понимания. С Вами ведут контакт истанты. Мы ведаем о Вашем существовании. Ход Вашей жизни не будет изменяться. Причин для деморализации и нестандартных действий не существует…» — ну и дальше почти на целую страницу. Лично меня особенно добивали в пришедших факсах «Вы» с заглавной буквы. Нарочно такого не придумаешь.

В целом состоявшийся 9 октября контакт производил впечатление фарса. Не было таинственных знаков на полях, не летали НЛО, не пропадали люди. Климат тоже был нормальный, мистических явлений природы не наблюдалось. Просто вдруг по нескольким глобальным каналам связи сообщили: «Люди, привет! Мы инопланетяне. До свидания». И все. Понимай как хочешь. Но именно поэтому я считал контакт правдой. Будь это чья-то шутка, то ее бы сделали намного качественней. А если внеземной разум и вправду хотел сообщить землянам о своем существовании, — то он в аккурат это и сделал: глобально, доступно, просто.

Глупо, конечно, с моей стороны судить об истинности посланий, опираясь на особенности стиля. Доморощенных ученых и без меня появилось столько, что настоящие специалисты за голову хватались. Всяк был горазд предложить свое понимание текста сообщения. Впрочем, очень скоро появились и серьезные исследования. Особая ценность состояла в том, что послание существовало на десятках языков. Сопоставляя различные переводы, многие ученые надеялись вывести язык пришельцев. Правда, до сих пор не вывели, хотя я читал очень интересные заметки в Интернете по этому поводу.

Но текст ладно. Самое умопомрачительное зрелище представляла передача «В мире инопланетян». Все двенадцать часов на экранах по всему миру торчала рожа — голубовато-желтая труба с множеством мясистых щелей. Качество передачи было отличное, и рожу можно было рассмотреть во всех деталях. Она была живая, ну то есть не макет и не кукла. Чуть двигалась, щели периодически трепетали (количество упавших в обморок женщин по всей планете исчислению не поддается, моя мама — в их числе). Послание повторялось круг за кругом, и рожа просидела ровно все двенадцать часов, что было в дальнейшем установлено анализом мимики — мимика не повторялась. Кроме мимики рожи, были предприняты также попытки проанализировать ее анатомию, химический состав и прочее, но все это с гораздо меньшим успехом. Так же безуспешно закончился анализ фона — серо-голубой массы, — на котором находилась рожа. Количество научных работ, статей и диссертаций превышало все допустимые пределы, но никто и никак не мог ответить на самый главный вопрос — правда это или нет?

Главы государств сначала судорожно пытались уличить друг друга в невероятнейшей махинации за всю историю человечества. Но уличить не получалось. Масштаб события был невероятным. Сигнал поступил сразу во все устройства и приборы. Осознав, что люди на такое не способны, потребовалось осознать куда более невероятную вещь: инопланетный разум существует. Существует и вступил в контакт с Землей. И это оказалось весьма основательной причиной для «деморализации и нестандартных действий». Планета на краткий период сошла с ума. Пресса забилась в истерике, и от смертельного психоза ее спасли только жесткие меры правительств. Людей спасали лекарства, смирительные рубашки и юмор. Сумасшедшие проклюнулись, как подснежники из-под сугроба, — и были благополучно доставлены по месту назначения. Остальные, вменяемые, сошлись не на жизнь, а на смерть в словесных баталиях. Впрочем, дело иногда доходило и до настоящих стычек, но все они стали пресекаться властями, которые не допускали «нестандартных действий» силами правопорядка. Церкви перелистывали священные писания в поисках точного ответа и, как обычно, призывали «к укреплению веры». Кое-где попахивало расколом, но конфессии стояли несокрушимо, они и не такое за свою историю переживали.

Наш президент выглядел молодцом и буквально сразу же выступил с обращением к народу. Я смотрел то обращение. Как всегда, президент был выдержан, ронял выверенные фразы, прямо смотрел в лицо. Однако видел я, чувствовал, осязал даже в его олимпийском спокойствии тихие, еле слышимые нотки растерянности. Вроде как: «Ребята, все понятно, мы тут знаем, что происходит, все под контролем, но… черт меня возьми!.. Инопланетяне, мать их…»

А потом он вместе с премьером и главами палат Федерального Собрания и партий дали открытую пресс-конференцию, первую, кстати, в мире (чем всем утерли нос). И два часа отвечали на дикие вопросы журналистов («господин президент, вы верите в НЛО?»). Пришельцы корректно назывались «внеземной формой жизни», было сказано, что явление стало неожиданностью для всех. Что строжайший разбор ситуации выявил абсолютную невиновность сил обороны. Что к произошедшему никто готов не был, но, собственно, и подготовиться-то было невозможно. Что будут предприняты попытки связаться с «существами». Что космическая программа подвергнется корректировке, но свернута не будет. Что ядерное оружие под контролем, но силы обороны будут перестроены с учетом новых факторов. Что в определенной мере все мы стали свидетелями рождения «новой эры» в истории человечества. Что президент в НЛО не верит, а вот в информационную атаку верит, так же как в то, что проведение такой атаки было невозможно силами кого-либо на Земле…

Интернет стонал, но терпел. Анекдоты и шутки сливались тоннами. Количество роликов, пародирующих «В мире инопланетян», превышало многие тысячи. Бло-ги взрывались фейерверками. Споры велись от уровня «да ты че! — а в морду?» до серьезных научных диспутов.

Я сам наспорился и наобсуждался до тошноты в то время. И на работе, и с приятелями, и с родными, и с соседями — все говорили об одном, и мало кто слушал собеседника. Для себя я решил просто: поскольку никто не может объяснить, как одну передачу сразу во всех телевизорах показали, да еще с трансляцией в радиоприемники и факсы, — это дело рук внеземной жизни. Кто эти истанты — хрен знает, что им надо — хрен знает, но они есть, пусть даже наврали с три короба. Спорить с другими, а точнее сказать — обмениваться зачастую одним и тем же мнением на повышенных тонах я устал примерно через месяц. Да, впрочем, и многие устали. Новых сообщений от пришельцев не было, и ажиотаж стал затихать. Вернулись старые проблемы — войны, экономика, выборы. И новые фильмы продолжали выходить — а ведь для их обсуждения тоже нужно время. Жизнь брала свое, и постепенно вопрос о пришельцах сместился вдаль, как важный и интересный, но больше с теоретической, чем с практической точки зрения.

Многие обижались, что инопланетяне нам ничего не дали, никаких своих технологий. А они что, должны нам? Зато у поклонников «Секретных материалов» появился еще один ежегодный праздник, а «Инопланетянин» Спилберга снова собрал мегакассу.

Короче, при упоминании о пришельцах Дэн с Санчей опять принялись за свой старый спор, но Маринка прервала их.

— Да хватит вам спорить! — рассердилась она, что никто ее не слушает. — Пойдемте, посмотрим, что там президент говорит. Вы как хотите, я пошла!

— Ну пойдем посмотрим, — нехотя согласился Дэн, с ленцой вытаскивая свое крупное тело из кресла. — Может, какое новое послание прислали, личный факс для президента, вот он его и рассказывает…

Мы всей толпой — еще Олька пошла из нашей группы и Костик с Андрюхой Наговицыным из соседней — двинули на первый этаж, где в комнате охранников стоял телевизор.

Там было не протолкнуться. Комната трещала по швам, толпа выдавливалась в коридор.

— Бли-и-н! — протянул Дэн. — Фиг ли! Мы ничего тут не увидим, пойдемте назад…

Маринка с Олькой стали вытягивать шеи, стараться что-то разглядеть. Санча разочарованно махнул рукой.

— Да ну! — бросил он. — Пойду в Инете посмотрю, там тоже должны показывать… — Он ушел.

— Ага! — крикнул я ему вслед. — С нашим Интернетом уже полгода предсмертные корчи, ничего ты там не увидишь!

Я тоже подошел поближе к толпе, толкнул Серегу из техотдела.

— Что там говорят? — спросил я его. — Что случилось?

— Пришельцы снова вошли в контакт! — ответил он, не оборачиваясь.

— Да тише вы! — закричали на нас. — Что орете? Ничего не слышно!

— Да прибавьте вы звук! — заорал и я. — Всем хочется послушать!

Звук тут же прибавили. Я прильнул к толпе, хотя видеть все равно ничего не мог, но старательно тянул шею. Выступление вечером повторили полностью, и я посмотрел его дома у родителей. Суть его ударяла по мозгам и приводила в состояние легкого ступора.

Президент начал с событий осени прошлого года. Сообщил, что вмешательства внеземного разума с тех пор не происходило. Инопланетяне нас не трогали, как и было обещано в послании. Имея все средства, судя по масштабу проведенной информационной атаки, влиять, изменять или даже уничтожить жизнь на Земле, истанты никак не проявляли своего присутствия.

Однако весной этого года внеземная форма жизни опять вышла на контакт. Не в таких глобальных масштабах, как в первый раз, однако не менее впечатляюще. Все теми же истантами был проведен одновременный сеанс связи с главами ста четырнадцати государств (ни больше ни меньше). Опять было заявлено, что истанты придерживаются однозначной политики невмешательства, позволяя нам развиваться по своему пути.

Однако они столкнулись с серьезной опасностью. Опасностью, которая грозит гибелью им, а в дальнейшем и Земле. Именно возможное уничтожение жизни на планете принудило пришельцев к новому контакту. Нам по-прежнему предоставлялось полное право решать самим, как поступать. Для снятия всех вопросов о доверии истанты предоставляли право на доступ в их мир. Другими словами, обещали показать и рассказать все, что смогут.

Немедленно была сформирована межнациональная военно-исследовательская группа, включающая представителей двадцати трех стран. Члены группы совершили несколько экспедиций в мир внеземного разума (на этом месте я просто потерял дар речи и дальше слушал, глупо моргая). Состоялся контакт с внеземной формой жизни. На предоставленном истантами корабле люди доставлялись на станцию, располагающуюся на орбите Сатурна. Понимая все наши опасения, страхи и сомнения, людям предоставили полный доступ ко всей информации. Мы могли спрашивать, просить показать, просить потрогать, пощупать и измерить. Часть исследовательской группы посетила родную планету истантов.



Созданный межконтинентальный научно-исследовательский институт тут же приступил к обработке данных. Лучшие ученые планеты анализировали полученную информацию. Собранные сведения бесценны и в дальнейшем будут доведены до всех жителей планеты. Однако самая важная часть информации касалась опасности, грозящей Земле.

— Я хочу, — сказал президент, — чтобы мои слова были ясно услышаны и так же ясно поняты всеми. Невзирая на кажущуюся невероятность происходящего, я ответственно и компетентно заявляю: жизни на Земле грозит смертельная опасность. Я еще раз повторяю: смертельная опасность. Меньше чем через год земная цивилизация, со всей ее многомиллионной историей, может погибнуть. И это значит, что погибнем и мы с вами. Погибнут наши дети, мужья, друзья и соседи. Погибнет Россия…

Тишину, воцарившуюся в комнате охранников и в коридоре, невозможно описать словами. Это была тишина бездонной космической пустоты и бездонного непонимания. Народ не мог осознать и поверить.

— Имея неопровержимые доказательства смертельной угрозы, не желая поддаваться страху, панике и иллюзорным надеждам, пользуясь данной мне властью и опираясь на ваше доверие, я ввожу на территории всей страны с 7 июля 2011 года с 18.00 московского времени военное положение и объявляю общую мобилизацию. Соответствующий указ подписан мною и передан на утверждение Совета Федерации…

Это только вчера. И вот я держу в руках повестку, которая, по сути, призывает меня на войну.

— Что ты стоишь? — торопила Иринка. — Расписывайся! Где остальные? Зови всех сюда. Приедет автобус, вас всех будут развозить по военкоматам.

Я вывел загогулину напротив своей фамилии и побежал к парням. Влетев в комнату второй нашей проектной группы, увидел, что Андрюха Наговицын и Костик сидят как ни в чем не бывало, мирно трудятся за мониторами.

— Эй, лоси! — заорал я с ходу. — Вы что, офигели! Бегом к Иринке повестки получать! Сейчас автобус за нами приедет, по военкоматам повезет. Что сидите! Вас на хрен под суд отдадут! В стране военное положение, а вы! Дезертиры!

Андрюха схватил со стола линейку и кинул в меня, я ловко увернулся.

— Бего-о-м! — продолжал кричать я. — От Москвы до Японских морей Красная Армия всех сильней! — Они не обращали на меня никакого внимания и продолжали работать.

— Ну, как хотите, — смирился я. Подняв линейку, я вяло дошагал до дверей и напоследок бросил: — Я вас предупредил…

Закрывая дверь, я кинул линейку обратно в Андрюху, — он не успел отклониться, и ему прилетело по лбу. Будет знать!

— Гришка! — заорал он, но я уже был вне досягаемости.

В кабинете нашей группы шум гулял по потолку. Лев Анатольевич — наш начальник, главный инженер проектов, громко ругался с кем-то по телефону, Санча с Дэном что-то спорили насчет чертежей.

— Гришка, ты доделал опору? — едва заметив меня, набросилась Олька. — Надо скоро отправлять чертеж!

— Оля, какая опора? — обалдел я. — Ты видела? — Я помахал повесткой. — Все! Едем в военкомат, гражданка закончилась. А оттуда прямиком в космос — будем воевать на космических кораблях!

— Гришка, какие корабли! — возмутилась Олька. — К обеду надо чертеж отдать! Тебе еще много осталось? Я пока план доделаю, а ты опору давай.

— С ума сойти! — пробормотал я. — Мы стоим на грани межгалактической войны, а меня просят чертеж опоры доделать!

— Эй, вы! Граждане инженеры запаса! — крикнул я Санче с Дэном. — Бегом к Иринке за повестками! Иначе под трибунал на хрен…

— А что, Гриш, что за повестки? — заинтересовался Дэн.

— Тебе по чату сообщение приходило? — спросил я.

— Не-а, — ответил он безмятежно. — У меня он не работает. Это насчет военника? Так я принес.

— Бегите к Иринке, сейчас придет автобус, всех нас повезет по военкоматам, — объяснил я.

— Что, прямо сейчас? — не поверил Санча.

— Ага, — подтвердил я. — Полетим к чертям собачьим в космос… Идите быстрей, а я пока чертеж доделаю… Кстати, Лев Анатолич, — сказал я главному, — вас это тоже касается, зайдите в бухгалтерию…

2

Без пятнадцати десять все сидели в автобусе. Инженеры, рабочие — нас набралось человек двадцать. Еще часть уехала на своих машинах, включая Андрюху, который с месяц назад купил себе подержанную «Ауди». Костик уехал вместе с ним. Офис стоял на окраине города, добраться до центра занимало порядочно времени.

В автобусе клубилась духота. Водитель ждал, пока у него распишутся в путевке, курил. На улице была теплынь — самая погодка для отдыха. В выходные я хотел съездить на речку в лес, позагорать, покупаться. Звал с собой Наташку — знакомую девчонку, но она пока не знала, сможет ли подмениться в магазине на выходные. А сейчас это вообще становилось неважным… Черт! Надо бы ей позвонить, рассказать, что у меня происходит. Да и не только ей. Еще маме надо позвонить — она в гостях у тети Сони под Екатеринбургом на даче. Может, у них там и телевизора-то нет?

И тут же у меня зазвонил сотик. И конечно, это была мама.

— Мам, привет!

— Гришенька, ты что там? — услышал я встревоженный голос. — Что у вас там случилось? Нам сейчас такое понарассказали! Там война, что ли?

— Мам! Мам, ну успокойся! — Как всегда, она напридумывает. — Ну какая война! У нас ничего не случилось! Что в нашем захолустье может случиться? Это в Москве что-то случилось, а у нас тихо. Не волнуйся!

— Так как же! И армию собирают, и полетят они куда-то! А сестра-то как? Как у ней? Как там маленький? — Мама просто не могла собрать все мысли в одно целое и сыпала одно за другим. — Ты-то, надеюсь, ни в какую армию не идешь? У тебя же освобождение, да? Ты же служить не ходил.

— Ну-у… — протянул я.

— Что?… — упал у нее голос.

— У меня ж только от простой службы было освобождение. А тут войну объявили, ты сама понимаешь… Но ты не волнуйся, мам, не волнуйся! Там только опытных будут брать военных, им же на ракетах лететь придется, какие нам ракеты! Нас, наверное, пересчитают всех да по домам отпустят… А у Катьки я вчера был, — перевел я тему разговора на сестру. — У нее все хорошо, и у маленького все хорошо. За квартиру я заплатил, так что не волнуйся. У вас там как, погода нормальная?

— Да хорошо у нас, — как-то безрадостно проговорила мама. — Ты смотри, Гриша, не высовывайся там, пусть другие воюют…

— Да что ты, мам, говоришь такое! — возмутился я.

— Ну я так, я так…

— Ну давай, мам, пока! Нам тут ехать надо! Я еще позвоню тебе. И Катька позвонит…

Попрощавшись, я облегченно нажал отбой. Уф! Разговоры с мамой — это вам не шутки.

— Ты что, Гриш, тоже не служил? — повернулся ко мне сидящий спереди Дэн.

— Ага, — кивнул я. — Да я ж рассказывал. Откосил, можно сказать.

— За деньги, что ли?

— Да не, все по-честному: нашел заболевание нужное. Правда, комиссию еле-еле уговорил, что это не ерунда, но получилось. А ты?

— Да я тоже не служил, — бросил Дэн. — У меня ж очки, зрение…

Очки у него и вправду мощные.

— У нас вообще мало кто в армии был, — добавил Санча, сидевший рядом со мной. — Я тоже не ходил, Костик не ходил… Только Андрюха да вон Лев Анатолич. — Он кивнул на сидящего в конце салона нашего главного. Главного сморило в духоте, и он мирно дремал.

— М-да, — протянул Дэн. — Хреновые, однако, из нас солдаты, — заметил он. — Только слушайте, я не пойму никак. Вчера в передаче вроде как сказали, что защищаться придется в космосе, это как так? У нас солдаты, что ли, полетят туда? Прямо в космос?

Санча фыркнул.

— Ага, — кивнул он, — полетят! Космический десант, нах! Как же!

— Не, ну серьезно, — оживился Дэн. — Ведь эти красные уродцы, они же из космоса нападают, значит, из космоса мы и будем защищаться. Гриш, ты как понял? Это вообще правда или нет?

Я почесал нос. Черт его знает. Вчерашние новости производили сильное впечатление, но полной ясности не давали. Возможно, так сделали специально.

— Честно сказать, не знаю, — ответил я. — Я вчера загрузился по полной: сначала выступление президента целиком посмотрел, потом новости, где все объясняли. У меня голова вспухла. У меня сестра, кстати, верит в иносов… — Вчерашний эфир я смотрел на квартире родителей, у сестры. Сам я жил на съемной квартире, а там телевизора не было.

Год назад сестра Катька родила себе Тоху-Растамоху — пацана с чудными голубыми глазами. А поскольку папаша о Тохе даже не догадывался и в планах Катьки никоим образом не присутствовал, то оказался Тоха всецело в распоряжении двух пар женских рук — Катькиных и маминых. И было у них теперь забот выше крыши, что, собственно, было просто замечательно, потому что мамину хандру, появившуюся после смерти отца, как рукой сняло. Бутылочки, пеленки, распашонки и памперсы теперь царили в нашей старой квартире, куда я решался заглядывать не чаще пары раз в неделю.

Вчера, накупив два пакета всякой снеди, я завалился к Катьке в гости. Пока она суетилась на кухне, я смотрел повтор выступления президента и одновременно развлекал Тоху, подсовывая ему по очереди игрушку за игрушкой. Тоха кряхтел, ползал по дивану и настойчиво пытался раздолбить пластмассовую машинку о пластмассового зайца.

После выступления включилась экстренная студия новостей первого канала. Ведущая, непомерно серьезное лицо которой выражало всю значительность ситуации в стране и даже в мире, проинформировала, что сейчас еще раз будет показана передача, знакомящая зрителей с положением дел.

Потом оказалось, что это не передача, а мастерски сделанный, профессиональный от первого до последнего кадра фильм. За него можно было давать «Оскара», «Золотого льва» и «Пальмовую ветвь» в одной упаковке, перевязанной красной ленточкой, причем «Оскара» по всем номинациям сразу. Эффект она производила убойный.

Когда Катька заорала мне на ухо: «Ну ты идешь или нет?! Сколько можно звать?» — я понял, что сижу, невидящим взором вперившись в экран, и, как зомби, поглощаю новости. Новости аккуратно сеяли семена на мои только что вспаханные мозги, показывали интервью людей в разных городах страны, и все люди, как один, соглашались с действиями президента и властей. Я потащился за Катькой на кухню уплетать макароны, и постепенно начал осознавать то, что увидел.

Всю информацию в передаче давали военные — человек десять. Большая часть в гражданском, но все они были просто зубры военной мысли и практики — генерал-майоры, генерал-лейтенанты, все доктора наук, все с орлиным взором, заряженные энергией под самую макушку, так что в телевизоре трещало. Фразы их буравили мозг и попадали сразу куда-то в центр головы, иначе я описать не могу. Военные сменяли друг друга со скоростью мысли: то один говорит, то другой, то третий. Причем все они не просто говорили, а тут же и демонстрировали: тыкали указкой в карту звездного неба, прямо на глазах разбирали и собирали макеты и необычайно выразительно жестикулировали. Показывалось видео (сногсшибательного качества), просто и без обиняков: станции инопланетян, их родные планеты, они сами. Это было невероятно, но реально и ощутимо, верилось сразу и бесповоротно. Та труба со щелями, которую все видели в «В мире инопланетян», оказалась не просто трубой. Это был истант — представитель расы, осуществившей контакт. Раньше мы видели, если можно так сказать, только голову. Теперь дали возможность увидеть их целиком — голубовато-желтая неровная труба продолжалась вниз, от нее исходило много отростков. Истанты двигались, перемещались, издавали звуки. Это все показывалось крупным планом — и тут же генерал-майор Бурдастов, профессор военно-медицинской академии с румяными щеками и живыми темными глазами, с указкой в руках объяснял в общих чертах на макете устройство их организма.

Сообщалось, что родная система истантов находится не так уж далеко от нашей, если исходить из масштабов Вселенной. Если посмотреть в телескоп покрупнее в созвездие Стрельца, то можно было даже разглядеть их солнце. Уровень развития технологий намного превосходил наш. Но тут речь шла даже не о превосходстве технологий, а о совершенно других принципах жизни и взаимодействия с материей. Если наше познание мира было технико-философским — создание инструментов из материи, с помощью этих инструментов более глубокое исследование материи и создание еще более совершенных инструментов при параллельном философском осмыслении всего процесса, то взаимодействие истантов с миров было колебательно-чувственным или что-то типа этого. Они взаимодействовали с миром на основе волновых процессов, с помощью них изменяли материю и при этом не осмысливали мир, как мы, а, если так можно сказать, «очувствовали» его. Для них было куда более важным почувствовать, чем понять, хотя функция «понимания» у них тоже присутствовала.

Также рассказали про существ, из-за которых, собственно, человечество и вступило в эру Контакта.

Условное название расы, которая грозила нам всем бедой, — «Красные Зед». Существа с до конца не выясненным самими истантами строением. В общих чертах — разумные куски плазмы, где вместо сердца — термоядерная реакция. На вид — примерно десятиметровая красная масса, покрытая всполохами и черными протуберанцами. Очень красивая на вид. Но, как оказалось, очень тупая и беспощадная. Они напоминали муравьев, или, вернее, саранчу. Двигались от звезды к звезде. В каждой новой системе сжигали всю тамошнюю начинку, какая существовала (астероиды, планеты и пр.) и строили вокруг солнца собственную планетарную систему из коконов, откуда впоследствии вылуплялись новые особи. Передвигались небыстро, но безостановочно, благо энергии у них было с избытком. Для перемещения в космосе они не строили никаких приспособлений, а использовали гравитационные силы, которые могли частично контролировать. Их путь по галактике был незамысловат — прямо. Тупо прямо. При встрече препятствий — черных дыр, например, — поток так же тупо поворачивал в сторону и продолжал распространение в новом направлении. Предполагалось, что в родной системе Красных Зед жила их изначальная матка — скорее всего разумная звезда, если такое, конечно, возможно.

Проблема истантов заключалась в том, что их родная система находилась на пути Красных Зед. И точно такая же проблема имелась у Земли, поскольку Солнечная система лежала в этом же направлении. Вот и все дела, собственно говоря. Истанты просили помощи у нас как заинтересованной стороны. Не принуждали, а именно просили, придерживаясь своей замечательной политики «невмешательства». Если мы откажем в помощи — дело наше, истанты по этому поводу не переживали, если они вообще могли переживать. План у них был простой — оказать сопротивление Красным Зед. Сопротивление весьма сильное, чтобы они восприняли его как непреодолимую преграду и повернули в сторону. Требовалось выстроить заслон по достаточно большому сектору пространства — и истантам нужны были разумные существа для этого дела, потому что как-то так получилось, что проблемой искусственного интеллекта они за всю свою историю не озадачились и умных роботов не производили.

Поедая приготовленные Катькой макароны, я размышлял, как рассказ истантов может быть воспринят землянами. Первый вопрос, самый главный: а уж не подстава ли это, друзья? Что мы получим, если поверим пришельцам? Все страны, жутко обеспокоенные предстоящей гибелью от разумной плазмы, призовут своих солдат, забросят их в космос — и что? С чем останется планета? Как говорится, бери ее голыми руками… Но нет, это глупо. Если уж уровень их развития настолько опережает наш, то зачем им выманивать часть населения? Они наверняка могут с ходу прихлопнуть нас как мух вместе со всеми нашими ракетами и атомными бомбами…

— Кать, ты веришь в инопланетян? — спросил я сестру.

Она прекратила помешивать в кастрюльке и обернулась ко мне. Сидящий у нее на руках Тоха улыбнулся мне.

— А что, я верю, — сказала Катька серьезно. — Я смотрела сегодня. Я бы сама за помощью побежала, если бы знала, что на меня нападут.

— О! — Я ткнул в ее сторону вилкой. — Твоими устами глаголет здравый смысл!

— Ты давай ешь! — тут же осадила она меня. — А то остынет! — В отсутствие мамы она считала нужным опекать меня, хотя и была младше на три года. Я снова принялся уплетать макароны и продолжал думать.

Можно, конечно, предположить, что у пришельцев более коварный план, что тут некая многоходовая афера, с целью опять же причинения землянам какого-либо вреда. Но убей бог, я не мог представить, зачем нужны сложные обманы, когда имеешь над противником просто подавляющее преимущество.

Однако шизофреническим страхам не так легко утихнуть в голове россиянина, который немало повидал на своем веку подвохов и обманов. Причем обман случался именно тогда, когда честный россиянин решал довериться всем сердцем и всей душой. Тогда-то он и получал самые сокрушительные и обидные удары. Поэтому я решил не сдаваться. Какие еще подводные камни могла скрывать вся эта история?



Заговор! Это мог быть заговор! Причем не инопланетян, совсем нет! Тут, пожалуй, приложило руку тайное масонское правление, оккупировавшее правительства всех стран в мире. Именно оно устроило взрыв небоскребов в Америке и заработало на этом миллиарды, именно оно развязывало все войны в мире, опять же имея от этого чудовищные деньги. И именно оно сейчас и проворачивает всю эту фантасмагорию с пришельцами. О, тут было над чем подумать! Этой теорией, пожалуй, можно было объяснить любую деталь. Можно ли было осуществить акцию 9 октября? А почему нет? Если замысел исходил из сговора правительств, то все казалось реальным. Мало ли секретных технологий у властей? В конце концов, что такого невероятного произошло? По всем телевизионным каналам показали одну и ту же программу? По всем радиостанциям прокрутили одну и ту же запись? По всем телефонным номерам послали одни и те же факсы? Плевое дело! И, кстати, не факт, что по всем! Это по телевизору рассказали о масштабе акции, а дело, может, ограничилось более-менее крупными городами… И цель всей этой акции — уничтожение боеспособного мужского населения планеты. Зачем? А затем, чтобы, во-первых, сократить в целом число населения и еще больше сосредоточить существующие запасы в пользовании узкого круга лиц, а во-вторых, вернуться наконец-то к рабовладельческому строю. Сопротивляться будет некому, можно завести себе отборные гаремы из сотен тысяч оставшихся в одиночестве женщин…

Пораженный собственными рассуждениями, я насадил на вилку последнюю макаронину и спросил Катьку:

— Кать, скажи, а женщины мира будут сопротивляться, если их попытаются загнать в крупные межнациональные гаремы?

Катька оглянулась, посмотрела на меня, на макаронину, одиноко висящую на вилке, и сказала:

— Чай будешь?

От чая я отказался. Отыскав свой военный билет, к которому я несколько лет не прикасался, я ушел к себе домой спать, стараясь больше ни о чем глобальном не думать.

На пути в военкомат наш разговор с Дэном и Санчей сводился к тому же, что я обдумывал вчера. Дэн опасался подставы со стороны пришельцев.

— Ребята, вы просто не понимаете! — пытался он донести до нас свои гениальные мысли. — Это же инопланетяне! Иносы! От слова «иной». Это не люди! Они по-другому устроены, у них психика совсем другая. Они могут делать то, что человеку даже в голову не придет. Глупо пытаться понять их логику. Ее может просто не быть! — Дэн развалился своим большим телом на сиденье и, с удовольствием ощущая собственную правоту, вещал.

— Смотрите, — говорил он. — Типа наша комиссия слетала в космос. Так. Типа мы там все поняли и сейчас решили истантам помогать. Но ведь это иллюзия, мираж, обман. Что там видела комиссия? То, что ей показывали? А может, она видела то, что ей транслировали прямо в мозг? Может, она и не летала никуда? Может, ее продержали все это время на станции, что вокруг Сатурна летает и которую — заметьте! — Он поднял палец. — Наши приборы обнаружить не в силах… Ну о чем после этого может быть речь, а? О каком доверии мы можем говорить? Я говорю: инопланетяне делают свое дело, но что это за дело и чего они на самом деле хотят, мы не знаем! И я могу сказать больше — возможно, мы даже не смогли бы это понять, если бы вдруг узнали правду. Потому что они — совсем другие, у них химия другая. Мы говорим, допустим, «дружба», — а у них это значит ткнуть пальцем в глаз собеседнику, тут вместе посмеяться и сделать пятьдесят приседаний. Ни о каком контакте и речи быть не может. И настоящих их планов мы не знаем… Так что все это очень и очень опасно.

На удивление, Санча с ним согласился.

— В твоих словах есть зерно! — сказал он. — После того как я поверю в инопланетян, я буду думать точно также, как ты…

— Санча! — ответствовал Дэн. — Да в моих словах столько зерен, что можно полстраны хлебом накормить! Но блин, я никак не могу понять, почему ты не веришь в иносов? Блин… Ведь это… Это же прикольно! Представь — прилетаешь в космос, а там этот истант стоит, встречает. Ты ему: здрасте! А он тебе: бу-бу-бу, и вдруг — раз! — и слопает тебя! — Дэн заржал.

— Таких трубок ходячих сейчас в любом паршивом американском фильме — пруд пруди, — сказал Санча. — Я с утра посмотрел, что в Инете пишут насчет вчерашней передачи — вы бы знали! Чистейшей воды постановочный фильм! От начала до конца. Ляпов туча. Люди же разбираются, знают, как все это делается. Профессионалу сразу видно, что съемки в космосе — компьютерная графика! Уровень, конечно, очень серьезный, но ведь все подстава!

— Ай! — Дэн вяло отмахнулся от Санчи. — Ну это же клево, Саш, как ты не понимаешь! Контакт с инопланетянами! Это же крутизна невероятная! Потом детям можно всю жизнь рассказывать…

— Дети как раз хрен тебе поверят, — ответил Санча. — Дети столько фильмов смотрели, что все эти политические игры им просто не интересны…

Я покачал головой. Прав был и Дэн, и Санча в чем-то прав. Но я, хотя и понимал рассудком, что в их словах может быть истина, не мог принять их. Мне почему-то казалось, что чем проще объяснение — тем оно правдивей и реальней. Прилетели инопланетяне, попросили о помощи — это и есть истина, и не нужно нагружать ее сложными логическими построениями. Все просто. Однако тут же мне подумалось, что как раз на таких простаков вроде меня вся эта затея и рассчитана…

— Пацаны, — сказал я, — ладно, хрен с ним, правда-неправда… Вы лучше скажите, мы какого черта сейчас в военкомат едем, а? Зачем? Нас что, сейчас медкомиссия будет проверять на годность к космическим перелетам? Нас что, в центрифугах сейчас будут крутить?

— Да какие центрифуги! — Санча отмахнулся. — Приедем, нам какой-нибудь штампик шлепнут и скажут: гуляй! Это же все фарс! Представление для простачков!

— Вот ты, Сашок, у нас умный, и тебя не проведешь, — сказал Дэн. — Гриш, — обратился он ко мне, — ты не бойся! И центрифуги будут, и подтягиваться заставят, может, даже на шпагат скажут сесть… Ты все делай! Потому что, брат, это такой шанс! — Он хлопнул меня по плечу. — Полетим в космос! Это же просто фантастика! — И он снова заржал на весь автобус.

Тут мы затормозили, и водитель крикнул:

— Октябрьский военкомат! На выход!

Мы с Дэном и еще тремя нашими мужиками вывалились наружу, а Санча с остальными уехал дальше.

Возле военкомата кучковался народ: курили, трепались. Но смеха нигде не было. Мы зашли в ворота и остановились в нерешительности, переглянулись. Тут сзади нас затормозил еще один автобус — длиннющий, типа междугороднего, не то что наш «пазик». Раздалось протяжное шипение, дверь медленно открыла дыру в салон, откуда на газон сразу же выскочил усатый мужик в камуфляжной куртке. С ходу он начал кричать, читая по списку:

— Анохин! Арканов! Герасимов! Домрачев!..

Из автобуса выходили мужики и становились вдоль тротуара. Всего человек пятнадцать. Разные были: и парни молодые, и в возрасте. Усатый, не сказав больше ни слова, заскочил в салон. Автобус рыкнул дизелем и укатил в клубе черного дыма.

Мужики дружно, чуть не шеренгой прошагали к дверям военкомата.

— Ни фига себе, — произнес Дэн.

— Не то что у нас, — согласился я.

— Мужики! — вдруг обратился к стоящим один из наших парней, он работал у нас мастером. — Что хоть там?

Все глянули на нас.

— Иди, проверяйся, — ответил один. — Либо годен, либо нет…

Больше нам никто ничего не сказал, и мы зашли внутрь.

Народу было много. Пройдя дежурного, мы нашли комнату, где нас записали и выдали обходные листы. Кругом сновали военные, врачи, множество голых особей мужского пола — начиная с юнцов и кончая солидными дядьками с огромными животами.

— Где раздевалка? — спросил Дэн. Ему махнули на второй этаж.

Раздевалка оказалась на лестничной площадке между этажами. Там было тесно, все вешалки были заняты. Куча нашей одежды примостилась в углу подоконника. Гуськом, по противному холоду кафеля, а потом по липкому линолеуму, мы отправились по врачам.

Окулист, ухогорлонос, невропатолог, зубной… Вспомнил я свою юность, еще раз порадовался, что удалось отмазаться от армии. Ну не люблю я, когда загоняют меня в стадо, принуждают ходить в одних трусах по чужим кабинетам и смотрят в зубы, чтобы определить мою цену. Я все ждал каверзных вопросов: типа прыгал ли с парашютом (нет, не прыгал), занимаешься ли спортом (раз в неделю в волейбол играю), развит ли вестибулярный аппарат (да хрен его знает). Но никто ни о чем таком не спрашивал. Спрашивали, есть ли жалобы. Я говорил, что нет. Просили открыть рот, встать на весы, назвать цифры на цветных картинках в книжке. Я послушно открывал, вставал, называл и ждал, когда же все это закончится. Дэн где-то отстал, я увидел, что он застрял у окулиста, и вообще потерял его из вида…

Что удивляло меня — так это то, что никто не смеялся. Обычно всегда найдется пара-тройка весельчаков, которые шутят, комментируют все, что с ними происходит, заигрывают с симпатичными врачихами. Если они еще с друзьями — тогда точно без хохота не обойтись, а сейчас… Ни единой шутки, ничего… Разговаривают, обсуждают — но смеха нет. И парни вроде меня, и мужики — прокуренные, крепкие, знающие, и молодые совсем пацаны лет по двадцать, которым обычно много не надо — готовы хохотать над любым старым анекдотом, — никто не смеялся.

Выйдя от зубного и испытывая острое желание сплюнуть, я вдруг услышал:

— Гришка! Эй!

Я обернулся. Ба! В трусах при полном параде стояли Ромка и Шурик — кореша-одноклассники. Мы деловито пожали друг другу руки.

— Вы что, тоже в космос захотели? — спросил я.

— Ага! — Они засмеялись и почему-то сразу же огляделись.

Ромку я встречал иногда, все-таки работали в одной сфере — проектирование, а Шурика сто лет не видел.

— Вы прошли? — спросил я. — Годные?

— Да мы только приехали, — ответил Шурик. — Тут народу тьма, к каждому врачу очередь… А ты как?

— Да я тоже еще прохожу. — Я махнул рукой на кабинет, где кнопка пришпиливала бумажку «Зубной».

— Что скажете-то? — спросил я, даже не уточняя суть вопроса.

— Что тут скажешь… Хочешь не хочешь — а война! — ответил Шурик спокойно. — Вышел указ — будь готов: стройся… Думаю, сейчас все части под завязку укомплектуют, будут гонять не по-детски, и ближайший год, а то и два о компьютерах можно забыть…

— А ты что, с компьютерами связан? — удивился я.

— Шурик у нас железо починяет, — объяснил Ромка. — Самоделкин…

— Ни фига себе! Здорово!

— Здорово-то здорово, да только боюсь, что конец моему бизнесу, — продолжал Шурик. — При такой ситуации не до компьютеров… Хотя, может, подсуетиться, заключить контракт с вояками, у них же тоже сейчас электроники полно… — Он задумался. А я даже позавидовал — такой парень не пропадет. Он еще, глядишь, и денег на этом заработает. Не то что я — куда послали, туда иду. Вот сейчас пошлют в окопы — пойду как миленький вшей кормить. Вроде и мозгами природа не обделила, и способностями — а все плыву по течению…

— Ну ладно, — вздохнул я, — давайте, пацаны, удачи вам! — Я протянул руку.

— Давай, и тебе удачи!

Только часа через три я получил последнюю подпись врача. Страшно уставший и раздраженный, пошел одеваться. Одежда Дэна лежала нетронутой, похоже, он все еще проверялся. Мне хотелось поскорей домой, залезть под душ, а лучше — в ванну. По идее я еще успевал вернуться на работу, времени оставалось достаточно, но я решил, что хватит с меня на сегодня. В голове возникла идея взять пивка — и я с радостью поддержал эту идею. Пошли вы к дьяволу со своими медкомиссиями и войнами, хотя бы на полдня…

Сдав документы, я встал за последним в комнату, где сидела комиссия. Очередь продвигалась быстро. Я примерно представлял, что меня ожидает. Конечно, никто из нормальных людей в космос не полетит, все это бред. Отправят скорее всего отряд космонавтов да летчиков-испытателей. Может, еще спецназовцев каких-нибудь. А всех остальных, как сказал Шурик, — по частям раскидают. И нет тут никакого коварного плана. Все действительно просто. Прилетели инопланетяне? Замечательно! Чем не повод для усиления военной мощи страны! Порасслабились за последний десяток лет, поразленились, жирка накопили. Ан нет, братцы! Баста! Закончилась сладкая жизнь. Ситуация в мире сами знаете какая, американцы что попало вытворяют. Забыли все, какая мощь была у нашей страны! Но ничего, мы напомним… Всю страну под ружье, военное положение на год — вот вам и тренировка. За это время подчистить страну от ненужного сора, лишние фирмы прижать, собственность, исходя из военных нужд, перераспределить. Напомнить населению, что живет оно не только для того, чтобы аудио-, видеотехнику домой покупать да в Турцию загорать ездить. Возродить силу России, ее имидж супердержавы — вот это достойная цель, пусть даже придется пояса подтянуть. А инопланетяне тут очень даже кстати. И все это значит, что придется тебе, Гришка, ближайший годик, а то и два гимнастерку носить, казармы драить да землю копать… Будь оно все неладно!

— Ивашов! — крикнули из-за двери.

Я зашел внутрь. В длинной комнате, за длиннющим столом сидело шесть человек. В стекла окон лезла зелень, и сквозь нее прорывалось солнце.

— Здрасте, — пробормотал я.

Крупный усатый военный в центре, вроде как полковник, бросил на меня оценивающий взгляд. И судя по всему, оценка его была не высока. Шумно дыша, он сложил большие крупные руки на столе и с любопытством оглядел своих коллег. Сидящий рядом с ним врач в белом халате имел такую же основательную комплекцию. Он быстро листал бумаги, я его не интересовал. Врачиха с краю начала читать:

— Ивашов Григорий Арсенович, восемьдесят первого года рождения, не женат, детей нет, работает…

Я стоял прямо перед ними и кусал губу. Мысли мои были мрачны. Будущие два года в армии представлялись мне очень ярко.

— Что такой мрачный? — так и спросил меня мужчина в костюме, судя по всему, кто-то из районной администрации.

— А есть чему радоваться? — пробурчал я.

— Остряк, что ли? — тут же среагировал еще один военный — чернявый капитан.

— А если и так, то что? — поинтересовался я. Чернявый хотел ответить, так его и подмывало, но

заговорил главный врач, по-прежнему не глядя на меня, — чернявый сразу заткнулся.

— Все нормально, — тяжелым голосом произнес этот громоздкий и, похоже, много повидавший на своем веку человек. — Годен.

Скупые и весомые его слова не позволяли усомниться в вердикте. Я вдруг явственно увидел, как моргнул последний член комиссии — неприметная личность,

сидевшая с краю и как-то отдельно от остальных. Я его не сразу и заметил, такой он был невзрачный и бесцветный. Даже в упор глядя на него, с трудом удавалось дать описание: небольшой рост, небольшое личико, прическа набок, а стоило отвернуться — и он исчезал из памяти напрочь. Однако моргнул он при вердикте врача так заметно, что пару секунд мы даже смотрели друг другу в глаза. Но он тут же отвел взгляд, потух, завял, исчез, — и я про него забыл.

— Ивашов Григорий Арсенович, — начал усатый военный, но вдруг остановился. — Почему Арсенович? — прямо спросил он.

— Папа родился в тех краях. В честь друга назвали, — ответил я. — Только и всего…

Он тут же продолжил:

— Ивашов Григорий Арсенович, вы признаны годным для прохождения военной службы. Нашей Родине грозит опасность, и будете в рядах тех, кто встанет на защиту ее от врага. Вы причисляетесь к команде № 2-17 и 10 июля обязаны прибыть сюда к 8.00 для отправки на сборный пункт. Держите повестку. — Он протянул мне бумажку. Я взял. — Покажете ее завтра на работе, вас оформят, — сказал он. — Сейчас зайдете в одиннадцатый кабинет, там дадут указания. — Помолчал и продолжил: — Со сборного пункта вас отправят в Москву. Там вы будете приведены к присяге и отправлены на планету Ка-148, где поступите в распоряжение объединенного генерального штаба. Вопросы?

Все члены комиссии были очень умными, опытными и понимающими людьми, все давно не молодые. Был среди них один идиот — чернявый капитан, он сидел как на иголках… Остальные терпеливо ждати моего ответа. Ждали одну минуту, две… Времени действительно прошло очень много. Я сосредоточенно моргал, очень старался не выдать волнения и, самое главное, не хотел выглядеть идиотом. Невзрачный человек справа смотрел на меня очень внимательно, но мне было не до него. Я ловил в голове обрывки слов и очень старался что-нибудь сказать. Что-нибудь уместное, нужное, по делу, я все-таки не мальчик, совсем скоро тридцать лет как-никак…

— А в центрифуге вы разве не будете меня проверять? — спросил я.

Усач улыбнулся.

— Нет, сынок, — сказал он. Сказал так по-доброму, что у меня потеплело на сердце. — Ты годен, — повторил он, и я понял, что эта фраза значит намного больше, чем казалось на первый взгляд. — Иди и будь достоин своих отцов.

Я попрощался и вышел.

3

— Любовь Сергеевна! Любовь Сергеевна, это я, Григорий! Да, да! Любовь Сергеевна, тут такие дела… В общем, съезжаю я! Да… Уже все собрал, все увез, когда вам удобно подойти? Завтра можете? Прямо сейчас? Ну, это вообще здорово! Да! Хорошо, я жду!..

Последняя сумка была собрана и ждала меня в прихожей. Я плюхнулся в кресло и с грустью осмотрел пустую квартиру. Всего полгода здесь прожил — помню, как раз под Новый год вселился. И вот, приходится съезжать. Думал наконец обзавестись серьезными отношениями, но опять ничего не получилось. Не складываются у меня серьезные отношения. Получается какое-то ни к чему не обязывающее знакомство и общение — и только. Однако, может, и к лучшему? Что сейчас было бы? Слезы, боль расставания, неопределенное будущее? М-да… А так… Позвонив Наташке и рассказав ей, что ухожу в армию на неопределенный срок, я услышал долгий вздох. «Вот как…» — промолвила она. Решили не встречаться, чтобы не травить душу лишний раз, пожелала она мне удачи и вернуться живым-невредимым. «Целую тебя…» — были последние ее слова.

Когда теперь я снова буду создавать серьезные отношения? После возвращения с планеты Ка-148? Сомневаюсь, что я оттуда вообще вернусь. Даже сомневаюсь, что долечу туда…

Все- таки это невероятно. Я понимал: в руках у меня повестка, целая комиссия серьезных людей признала меня годным, замечательный полковник пожелал мне счастливого пути. Но мозг сопротивлялся и никак не хотел поверить, что скоро я отправлюсь в космос. И мозг можно было понять. Потому как предстояло то, что мозг никогда в жизни не видел, не знал и не ощущал. Мало того, никому из моих предков такого случая не выпадало, даже из генных запасов нельзя было извлечь хоть какую-то информацию. И поэтому мозги артачились и сопротивлялись.

Я достал бумажку, которую мне выдали в одиннадцатом кабинете. Ценные указания. Да уж, действительно ценные. Мелким и вдобавок расплывчатым шрифтом был приведен внушительный список предметов, которые запрещалось с собой брать: начиная с зажигалок и сотовых телефонов, кончая золотыми украшениями и огнестрельным оружием. Список же вещей обязательных состоял всего лишь из пары нательного белья, ложки, кружки, полотенца и туалетных принадлежностей. Не густо. Однако если проявить фантазию, то можно было набрать с собой черт знает чего — ведь кто его знает, чем ты привык в туалете заниматься. Да и пара нательного белья — довольно странное и неопределенное понятие. Также бумажка рекомендовала за три дня до явки на пункт не принимать алкоголь, не употреблять в пищу грибы, сыры, приправы и домашние соленья. Я не слыхал, чтобы такую бредятину нашим призывникам раздавали. Хотя, возможно, это были спецуказания как раз для нас, отправляющихся в космос. В одиннадцатом кабинете человек в гражданском заставил меня расписаться на трех экземплярах подписки о неразглашении сведений, которые мне сообщили. Даже эту бумажку с «бесценными» указаниями я не имел право никому показывать.

Раздался звонок — я побежал открывать. У хозяйки, конечно, были свои ключи, но она тактично соблюдала приличия.

— Ты что же, в армию никак? — спросила она.

— Так точно, Любовь Сергеевна! — бодро ответил я. — Прошел комиссию, годен к строевой!

— Ага, — покивала она, зорким взглядом осматривая квартиру, все ли в порядке. — И что вас, куда?

— Там ясно будет. — Я неопределенно махнул рукой. — Вроде как сначала в Москву, а там поглядят, кого куда…

— Ага, — опять покивала хозяйка.

Она не спеша прошлась по комнате, осмотрела мебель, везде заглянула. Зачем-то выглянула в окно и долго рассматривала, что там. Потом ушла проверять кухню и ванную. Я топтался на месте, ожидая конца досмотра.

Вернувшись, она села на кровать, сложила морщинистые руки в подоле цветастого платья.

— Что же теперь будет, а? — спросила она. — Война… Опять война. Куда страна катится? Мало мы воевали?

Я промолчал. Ответов на вопросы у меня не было.

— Что будет? — снова спросила женщина. — Кому теперь эти квартиры нужны? — Она махнула рукой на свою комнату. — Кто тут жить будет, если всем воевать?

Я опять промолчал.

— А скажи мне, Гриша, — проговорила она, — правду ли говорят, будто вас в космос закинуть хотят, прямо к этим самым истедантам?

Я выдержал взгляд ее умных глаз и честно ответил:

— Правду! — И она поверила. А я добавил, не совсем честно, но уже на полном доверии: — Полетят наши к ним, это точно. Подготовят у нас лучший отряд — и отошлют. Что поделать! Ну а остальные здесь останутся, тут тоже дел невпроворот…

Потоптавшись, я ждал, может, она еще что-нибудь спросит, но она молчала, тоскливо глядя в окно.

— Ну что, Любовь Сергеевна, пойду я, — негромко сказал я. — Я тут денег вон на полку положил, все-таки

прожил сколько в этом месяце… Ключи там же. Может, вернусь когда еще…

Она встала, взяла деньги, пересчитала. Подошла ко мне и сунула их в ладонь.

— Иди, — сказала она и вдруг перекрестила меня.

Я судорожно запихал деньги в карман и подхватил сумку.

— Всего доброго, Любовь Сергеевна! В ответ только хлопнула дверь.

Получив в военкомате направление на планету Ка-148, я окончательно решил на работу сегодня не возвращаться. Позвонил Ольке и сказал, что больше я сегодня не приеду, потому что повязали меня и теперь я рядовой Российских вооруженных сил. Что завтра я приду, но только попрощаться, а послезавтра — прости-прощай! Олька молчала, но оставалось ей только согласиться. Хотя чертеж опоры я так и не доделал, но был уже вне досягаемости любого начальства, начиная с Ольки и кончая самим генеральным директором нашей фирмы.

Оставалось у меня полтора дня на гражданке, и я принялся переезжать с наемной квартиры обратно в родительскую обитель, к сестре Катьке. Вещей за полгода я накопил немало, но большую их часть я без сожаления отправлял в мусор. В итоге два рейса на такси — и я, можно сказать, переехал.

Распрощавшись с хозяйкой, я побрел с сумкой через плечо домой — пешком, благо до родителей было недалеко, три автобусные остановки, а по дворам и того меньше.

Во дворах разливалась безмятежность и тихое спокойствие. Бегала ребятня, на лавочках медитировали доисторические старушки. Царили покой и умиротворение. Ярко светило солнце, но было не жарко. Протащив сумку пять минут, я пожалел, что не взял такси и в третий раз. Лямка натерла плечо, спина покрылась потом. Ничего, сказал я себе, терпи, солдат, тренируйся.

Выйдя на проспект, остановился на перекрестке, ожидая, когда загорится зеленый свет светофора. Вот вспыхнул желтый, за ним зеленый, — а я стоял и не двигался, пораженный.

По проспекту разливалась безмятежность и тихое спокойствие. Царили точно такие же, как во дворах, покой и умиротворение. И это под конец рабочего дня в будни! Даже в самые жаркие выходные, когда полгорода уезжало купаться, а вторая половина собирала клубнику в садах, проспект шумел довольно оживленным движением, не говоря об обычных днях, когда здесь творилось черт знает что. Я огляделся: в обе стороны вдаль простиралась практически пустая улица, буквально с пяток машин — и все. На перекрестке, где я стоял, затормозила «девятка», да с противоположной стороны аллеи стоял «уазик». И народу тоже не было: две тетки переходили дорогу на зеленый, чуть вдали кучковалось человек пять возле магазина «Ткани», две мамаши катили коляски по аллее. Город вымер.

Я припомнил недавнюю поездку на такси. Похоже, и тогда улицы были пусты, просто я не обратил на это внимания, погруженный в свои заботы. Таксист, как я сейчас вспомнил, выглядел мрачнее тучи и не сказал мне ни слова — молча выслушал, куда ехать, так же молча забрал деньги и помог доставать из багажника вещи.

Вот тебе и мобилизация. Тут дела не шуточные. Похоже, все мужики сейчас в военкоматах, а женщины… Я пригляделся к толпе, что стояла у магазина. Тетки, которых там было уже человек восемь, махали руками и ругались с кем-то, кто высовывался из дверей магазина. Спустя какое-то время двери захлопнулась, но тетки и не думали расходиться и что-то очень оживленно обсуждали.

И мне вдруг стало тревожно за Катьку. Когда я перевозил вещи, дома она отсутствовала, и Тоха, естественно, тоже. Я схватил сумку за ручки, чтоб было удобнее, и побежал прямо на красный, благо давить меня было некому. Забежав в квартиру, я облегченно вздохнул — Катька дома. Нервно бегая по кухне, она пыталась кормить Тоху. Тоха, видя, что его маму подбрасывает буквально на ходу, разнервничался и есть категорически отказывался.

— Привет! — крикнул я Катьке. Она даже не посмотрела на меня и снова попыталась засунуть в Тоху ложку. Тоха сжал зубы, а потом и вовсе разревелся что есть мочи.

Скинув обувь, я зашел на кухню.

— Отставить суету! — приказал я. Тоха поднял на меня заплаканные глазищи, полные надежды. Я вытащил его из стула и посадил себе на руки. Он тут же затих и присмирел.

— Что у вас тут происходит, а? — спросил я.

Катька, которую я сбил с ее ажиотажного настроения, стояла с ложкой каши в руках и не знала, что делать. Глаза ее выражали отчаяние.

— У тебя деньги есть? — вдруг спросила она.

— Допустим, есть, — ответил я спокойно.

— Дай! — сказала она.

— Сколько? — Я не повел и бровью.

Она замялась и принялась что-то считать в уме. Потом сбилась.

— Я не знаю! — крикнула она. — Много! Ну не очень много, — тут же поправилась она. — Надо еды купить. И одежды. Ты пока с Тохой посиди, а я поеду… Я вон уже закупилась. — Она показала на стол, и я заметил, что весь стол и даже пол под столом завален мешочками с гречкой, горохом, пшеном и прочими припасами.

— Неплохо! — констатировал я.

— Ладно, давай. — Катька пришла в себя. Отбросила ложку, принялась складывать сумки, брошенные на пол. — Сиди с Тохой, я поехала. Ксюха… помнишь Ксюху? Она на оптовом складе бухгалтером работает. Там все есть… пока. Надо туда. Но быстро. — Катька схватила Тохину тарелку и стала счищать ее содержимое в ведро. — Ты посиди с ним, я скоро. — Бросив тарелку в раковину, она метнулась в прихожую.

— Стоять! — крикнул я. Катька в испуге оглянулась на меня. — Иди сюда, — позвал я ее. Она медленно подошла. — Держи! — я осторожно передал ей Тоху. Тоха с любопытством наблюдал за всем происходящим. Перебравшись на мамины руки, он деловито вложил большой палец в рот и ждал продолжения действа.

— Садись! — Я усадил Катьку на стул. — Слушай меня, Катерина Арсеновна, — начал я. — Никуда ты не поедешь. Ты сейчас успокоишься, сходишь умоешься… Выпьешь чаю. Потом не спеша накормишь вот этого человечка. — Я достал Тохин палец изо рта. — А то он скоро самого себя слопает. Поняла? Я съезжу и куплю все, что надо, хорошо?

Катька долго не могла понять, но в конце концов кивнула.

— Еда, одежда, спички, лампочки, свечи, мыло… — начал перечислять я. — Что еще?

— Обувь!

— Так, хорошо…

— Тохе все на вырост.

— Понятно, — кивнул я. — Адрес давай!

Она сказала адрес, сказала, как найти Ксюху, и я отчалил.

Первой мыслью было опять вызвать такси. Но я подумал, что склад большой, а такси маленькое. Решил вернуться домой, в старых газетах отыскать объявления о грузоперевозках, но передумал. Поднявшись на восьмой этаж, я позвонил в квартиру с черной металлической дверью. Мужик лет сорока пяти, чей «Фольксваген-траспотер» вечно давил газоны у нас под окнами, открыл сразу же.

— Что надо? — хмуро спросил он, жуя на ходу палку колбасы и, похоже, собираясь выходить.

— Нужна машина, — так же не здороваясь быстро сказал я.

— Занято! — бросил он и с силой захлопнул дверь. Я подставил ногу. Глядя прямо ему в глаза, которые моментально налились кровью, я произнес волшебную фразу:

— Я место знаю.

Только в девять вечера я наконец сбросил с себя потную одежду и минут пятнадцать стоял под душем, смывая все впечатления этого дикого и несуразного дня. Вместе с расслаблением на плечи начинала давить усталость, и я чуть не заснул прямо в ванне. Когда я выбрался оттуда, меня ждал приготовленный Катькой ужин. Катька была довольная — и ужин получился на славу.

Наша квартира теперь была укомплектована не хуже правительственных бункеров на случай ядерной войны. Запасов еды, по моим меркам, хватило бы лет на сто, об одежде ближайшее десятилетие тоже можно не беспокоиться. Но это по моим расчетам. По расчетам Катьки выходило, что у нас сейчас «есть на чем продержаться». Мы немного поспорили насчет того, насколько все это нужно. Я понимаю, что все женщины при слове «война» реагируют одинаково и предсказуемо. Но, во-первых, войны как таковой не было. Ввели «военное положение», и, как я понимал, лишь затем, чтобы обеспечить порядок на время проведения операции. И во-вторых, я не думал, что правительство допустило бы хоть малейшее наступление голода. Да, возможно, будут некоторые ограничения, но во введение каких-либо продуктовых карточек или талонов я не верил, как ни старалась Катька переубедить меня.

Ладно, теперь мы имели стратегический запас на год. Я даже взял на одном из складов масляный обогреватель. А Жора — владелец фургона — взял их себе три, уж не знаю зачем. Но, кстати, если бы не он, то запасов я бы привез намного меньше. На складе, где работала Ксюха — Катькина подружка со школьных времен, — было не так уж много всего, за исключением разве что продуктов. Но попав в складскую зону, мы с Жорой решили так просто отсюда не уезжать и устроили рейд по всем ангарам, что здесь располагались. Если бы не умение Жоры договариваться с людьми, во многие места нас бы просто не пустили. Несколько часов мы с ним затоваривались, а потом еще час помогали друг другу перетаскивать добро из машины по квартирам.

Поужинав, я почувствовал, что глаза засыпают сами по себе, абсолютно не воспринимая сигналы мозга. Но мне хотелось еще посмотреть телевизор, узнать, что делается в стране. Плюхнувшись на диван, я отыскал пульт. Тут у меня запел сотик. Звонил Дэн. Он несколько раз звонил мне, когда мы затоваривались на складе, но там было некогда, и я не отвечал.

— Да? — пробурчал я.

— Гришка?

— Привет, Даниссимо! — зевнул я в трубку.

— Ты где пропадаешь? — спросил Дэн. — Слушай… Тут такие пироги… — Он замялся.

— Это ты где пропадаешь? — удивился я. — Ты куда делся в военкомате? Я не мог тебя дождаться.

— Да я это… У врачей все сидел… — Он вздохнул. — Слушай, Гриш… Ты это… — Он опять замялся. — Ну в общем, ты как, годен?

— Угу.

— Слушай, а ты как годен? — спросил он. — Совсем

годен?

— Задолбал ты! — Я снова зевнул. — Говори прямо, что надо?

Он повздыхал, пошумел. Наконец выдавил:

— Меня в космос посылают, в общем…

— Да? Поздравляю! На шпагат получилось сесть?

— Да, Гриш, ты что! Я правду говорю. Правда в космос! Это вообще хрень какая-то… У меня же зрение…

Щуря слипающиеся глаза, я смотрел, как по телевизору идет концерт. Два субтильных накрашенных парня пели: «Давно мы до-о-ма не были…»

— Дэн, я поздравляю тебя, — сказал я. — Я лечу вместе с тобой.

— Тебя тоже?!

— Ага.

— Гриш! Ну как же так? Ну какой космос к чертовой бабушке? Мы космонавты, что ли?

— Что я тебе могу сказать? Им виднее… Ты слушай… — . Я вдруг засомневался. — Ты уж не решил ли Драпануть, а, друг мой сердечный?

В трубке тяжело вздохнули.

— Да какой там драпануть, — сказал Дэн. Голос у него был серьезный. — Что я, мудак, что ли? Раз сказали — значит, знают. Просто… Не представляю я…

— Да я тоже не представляю, — поддержал я его.

— Гриш… — Да?

— Гриш, давай, это… нажремся, что ли?

Я вспомнил о своем желании дернуть сегодня вечером пивка. Но силы, отведенные на этот день, давно закончились.

— Дэн, давай завтра. Сегодня я никак…

— Ну ладно… — Он посопел еще немного. — На работу завтра идем?

— Конечно. Надо повестки относить.

— Ладно, о'кей! Ну давай тогда, завтра все перетрем.

— Конечно! Давай, счастливо!..

Сотик упал на диван, я повалился вслед за ним. Трехсоттонный сон навалился на меня всей своей массой, и последнее, что я увидел, — это как в экране телевизора не современные юнцы, а сам Марк Наумович Бернес негромко поет в землянке: «Темная ночь… только ветер гудит в проводах… тускло звезды мерцают…»

4

— Гришка! Гришка, вставай! Семь часов уже! Ну Гришка! Опоздаешь!

Я проблеял что-то невнятное, хрюкнул в подушку и тут же снова уснул.

— Гришка!!

Мамочки, как же болела голова… Мамочки родные… Бам-м-м! Бам-м-м! Череп пополам-м-м!

— Гришка!!

— Мам, отстань…

— Ах ты, гаденыш! Я тебе дам маму!

Не трогайте меня. Не двигайте меня. Не делайте мне больно…

Больно не было, но вдруг стало как-то душно. Чего-то не хватало. И еще… еще…

— А-а-а-а!! — С ревом я сорвал с лица подушку, потому что понял, что задыхаюсь и умру через секунду. — Убью!

— Это я тебя убью! — орала Маринка, нависая надо мной копной рыжих волос. — Вставай, засранец! Тебе в военкомат через час!

Я сел. Процесс мышления был мне сейчас недоступен, я пытался так нырнуть в сознании, чтобы спрятаться от ударов молотком по глазам и черепу.

— Пей! Быстро! — Маринка сунула мне стакан. Я замахнул. Тело вздрогнуло.

— Тебе домой надо? — спросила Маринка. Я кивнул.

— Сейчас такси вызову, поедешь на такси. Адрес свой помнишь?

— Помню, — простонал я.

— Умничка.

Маринка… Что здесь делает Маринка? Или точнее, что здесь делаю я?

Я посмотрел вниз — и тело вздрогнуло еще раз. По присутствию мыслей в голове я осознал, что меня более-менее отпустило. В сознание начали стучаться воспоминания, я стал быстрей прокручивать их, чтобы добраться до самого важного: приехали на работу, бухгалтерия, отдали повестки… Потом всем сообщили, что фирма устраивает праздник, — все-таки половина работников уходит в армию… Потом сидели в кабинете второй группы, пили вино… Потом приехала машина с продуктами — стали жарить шашлыки, пили водку… Потом танцевали… Потом решили дернуть в какой-нибудь клуб, но кто-то сказал, что клубы больше по ночам не работают, решили остаться в офисе. Потом снова приехала машина с продуктами… Быстрей-быстрей! Я старался вспомнить то, самое главное. Водка, танцы, водка, танцы… Вот! Вот оно! Мы с Маринкой в пустом кабинете главного инженера — целуемся взасос, Ма

ринка хохочет как сумасшедшая, я не хохочу, я пру как танк, прижимаю ее к столу…

Подняв голову-гирю, я увидел, как Маринка раскладывает на кровати мою одежду, — все чисто, только что не поглажено. Вдруг замечаю, что на ней надето воздушное, колеблющееся, полупрозрачное нечто — и боль в голове вдруг на пять секунд выключается совсем, но потом включается снова.

— В ванну, быстро! — скомандовала Маринка, и я беспрекословно подчинился…

На прощание она сунула мне в карман брюк упаковку жвачки. Застегнула пуговицу на рубашке. Я тупо молчал.

— Побегай! — прошептала она. Разлепив пересохшие губы, я прохрипел:

— Марин… ты… прости меня…

— Заткнись, дубина! — сказала Маринка зло. Но в ее глазах я не увидел злобы. Плотно сжав губы, я осторожно поцеловал ее.

— Прощай! — прошептал я.

Ее пальчики проскользили по моей щеке и через мгновение потеряли меня.

Дома была тишина. Собрав требуемые кружку, ложку и полотенце, я из широкого горла выдул полбанки малосольного рассола. Мокрые огурцы лезли в лицо, и я отодвигал их носом. Рассол заструился по жилам — зомби начал превращаться в человека. Утерев подбородок, я обошел нашу квартиру.

Катька с Тохой спали в своей комнате, там, где раньше обитал я. Теперь там стояла кроватка, пристенные полочки ломились от разноцветных игрушек, а под потолком висел огромный воздушный шарик с курчавой ленточкой. Я осторожно притворил туда дверь.

В теперешней гостиной негде пройти — груда моих вещей со съемной квартиры занимала целый угол. Другой угол занимала груда вчерашних покупок.

В маминой комнате как всегда было ясно, тихо и чисто. Я присел на застеленную кровать, огляделся.

Стол со старой швейной машинкой. Белая скатерть с красной каемкой. Комод — огромный лакированный комод с огромными скрипучими ящиками. Наша общая фотография в серебряной рамке — отец, мы с Катькой и мама. Только Тохи еще не было. Фотография Тохи стояла рядом — ему там, наверное, и месяца не исполнилось. Все как обычно, все как всегда. Вот только я уезжаю черт знает куда…

Услышав шум, я увидел Катьку. Протирая заспанные глаза, она подошла ко мне.

— Ты откуда такой? — тихо сказала она.

— Я уезжаю, — сказал я.

— Завтракать будешь?

— Нет, уже времени нет…

Катька подошла ближе, я обнял ее, почувствовав щекой тепло ее живота. Ее пальцы залезли мне в волосы.

— Возвращайся скорей, — прошептала она.

— Я постараюсь.

Осторожно поднявшись, я увидел, что Катька плачет.

— Ты что это, сестрица?

Она обняла меня, слезинки скатились по моей шее.

— Ты смотри, — сказал я, — когда мама приедет — не вздумай плакать, усекла?

— Угу.

— Потом как-нибудь поплачете, вечерком. А как приедет, говори, что все хорошо, и держись бодро. Ясно?

— Ясно, не маленькая. — Катька шмыгнула носом. — Ты позвонил ей вчера?

— Да. Сказал, что пока в Москву отсылают, а дальше еще неизвестно…

Катька вздохнула.

— Деньги я на холодильнике оставил, — сказал я. — Там много еще, вам хватит, если что… На отпуск копил, хотел сгонять куда-нибудь подальше. Ну, теперь за бесплатно сгоняю…

Поцеловав мирно спящего Тоху, я запрыгнул в кроссовки и подхватил сумку. Обнялся еще раз с сеет

рой — и ступеньки подъезда заскакали передо мной чехардой, провожая прямо к такси, ждавшему меня во дворе.

Солнце бросало лучи на асфальтовую дорожку перед военкоматом. Из такси я выскочил ровно в 8.00 и как раз попал на построение. Перед воротами стояла толпа: вперемежку мужики и женщины. Кто-то плакал, кто-то целовался. Парни обнимали девчонок. Военный по бумажке выкрикивал фамилии:

— Деветьяров!

Один из мужиков крепко поцеловал в губы красивую женщину лет тридцати пяти и прошел на дорожку к уже стоявшей шеренге.

— Ершов!

Молодой пацан, стоявший одиноко в стороне и слушавший плеер, выдернул наушники и встал вслед за мужиком. Я оглядел толпу, надеясь заметить кого-нибудь знакомого, но все лица видел впервые. Дэну повестку дали на 10.00, и он успевал еще замечательно выспаться. Тем более что он-то стопудово вчера спал у себя дома, вместе со своей девчонкой, а не зависал в квартире внезапно случившейся любви, как я… Я опять подумал о Маринке и опять испытал не очень приятное чувство. Как же меня угораздило! Переспал с девчонкой — и адью! Прощайте на два года! Черт, я и адреса-то ее не знаю, если письма писать. Только телефон и остался в сотике. Сотик, несмотря на предупреждение бумажки с ценными указаниями, я взял с собой и решил хранить его до последней возможности.

— Ивашов! — крикнул военный. И я вдруг признал в нем того самого чернявого капитана, который цеплялся ко мне на комиссии.

Я встал в шеренгу.

— Игнатов!..

Человек сорок нас набралось. Состав действительно был разношерстный — от двадцатилетних парней до мужиков лет сорока пяти, а может, даже и старше. Долго ждать не пришлось: собрали у нас документы под подпись, причалил к воротам старый «пазик», — и так же по списку мы в него загрузились. Мимо окна проплыли женщины, махающие руками, седой дед, молча глядевший нам вслед, — и мы покатили куда-то в сторону юго-западного района.

Вчера мы узнали, что из наших парней в космос полетим мы с Дэном, Санча (который в связи с этим находился в каком-то буйном состоянии и походил на сумасшедшего) и Серега из техотдела. По идее мы должны были об этом молчать в тряпочку, но терпеть не хватало сил: сначала раскололся Санча, а потом и мы с Дэном. Андрюху и Костика тоже забривали, но про космос им никто ничего не говорил. Узнав про нас, они жутко обиделись. А что мы могли им сказать? Мы сами ни фига не понимали. Решили выпить. Андрюха на своей «Ауди» укатил в город и вернулся оттуда через полчаса с воплем:

— Водки нет в магазинах!

Мы не поверили. Он продолжал орать:

— Я отвечаю! Нигде нет! Спиртного не продают! — И достал из сумки три бутылки вина, которые стащил из дома.

Пили вино и базарили. Пытались понять, почему меня взяли, Санчу взяли, Серегу, Дэна, а их — нет. Но никто не мог придумать ничего толкового. По здоровью все были примерно одинаковые, да и медкомиссия-то была так себе, ничего серьезного не проверяли.

Только успели позвать девчонок — как закончилось Андрюхино вино. Но буквально тут же подъехала машина с продуктами для праздника. И с водкой. На наш вопрос, где взяли водку, Светка-секретарша сказала, что сам гендиректор ее доставал. Все вывалились на улицу, стали жарить шашлыки во дворе, пили уже водку…

И все было хорошо, и все было просто замечательно, и погода была классная, и девчонки были обалденные, и водка вкусная, и Костик очень красиво пел:

— Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе видна…

И все вместе мы орали:

— И снится нам не рокот космодрома-а-а! Не эта ледяная синева! А снится нам трава, трава у дома-а-а! Зеленая! Зеленая! Трава!..

— Пацан! Эй, пацан, просыпайся! Приехали!

Я разлепил глаза. Мужик, сидевший рядом, тряс меня за плечо. Автобус стоял, а у дверей уже кто-то опять орал фамилии по списку. Задолбали они проверять: что мы, из автобуса на ходу выпрыгивали?

Высадили нас перед одной из школ в юго-западном районе — это и был наш сборный пункт. В спортзале на последнем этаже уже стояли нары, из окна школьной раздевалки выдали нам форму, а в школьной столовке мы стали питаться по расписанию три раза в день. Спортзал скоро забили под завязку. Приехал грузовик с кроватями — и мы заставили нарами еще и актовый зал. Дэн тоже был здесь, но виделись мы нечасто: он попал в другой отряд.

Я думаю, не зря для сборного пункта была выбрана именно школа. Нас учили. Учили не только на школьном дворе: маршировать, делать повороты и ходить строем (вся школьная территория, кстати, была обнесена по периметру высоченным металлическим забором с колючей проволокой, а в воротах устроен контрольно-пропускной пункт). Нас с первого же дня стали учить в классах. Загоняли по тридцать человек, мы рассаживались, скрючившись, на стулья, и нам вдалбливали с многочисленными повторами все, что нам нужно знать, перед тем как отправиться на планету Ка-148.

— Истанты, которых вы все видели по телевизору, — говорил полковник Борис Моисеевич — наш главный преподаватель, не спеша прохаживаясь вдоль школьной доски, — это сплав двух рас. — Он шевелил густыми бровями и просвещал нас насчет пришельцев. — В их солнечной системе, где всего шестнадцать планет, две планеты были обитаемы. На одной зародилась цивилизация истантов, на другой — сйерков. Несколько тысячелетий назад они вступили в контакт и объединились. В дальнейшем заселили еще одну планету своей системы. Результирующая раса носит название истантов — это вертикальная трубчатая полость высотой примерно два с половиной метра желто-синего цвета с хоботами в количестве от семи до двадцати трех штук, растущими в нижней части полости…

— Хоботами? Как у слонов, что ли? — спросил Гэндальф — пацан лет двадцати пяти. Вообще, его звали Андреем, но он притащил с собой «Властелина Колец», которого умудрялся читать по вечерам. Кто-то окрестил его Гэндальфом, — и про настоящее имя больше никто не вспоминал.

— Да, — спокойно отвечал ему Борис Моисеевич, — строение отростков действительно чем-то напоминает строение хоботов у земных слонов…

— Слушайте, так, может, наши слоны — это предки инопланетян? — поразился Гэндальф.

— И инопланетяне прилетели их спасать! — подхватил Константин — мужик с бакенбардами. Ему было сорок лет, и он работал завсценой в одном из наших театров. — Мы улетим, а они в это время всех наших слонов и умыкнут! Прощай, цирк!

— Родство земных слонов с инопланетянами на данный момент не установлено, — заметил Борис Моисеевич и продолжал: — Представителей первоначальных рас истантов и сйерков на данный момент не осталось, однако примерно каждый двадцатитысячный родившийся истант является чистокровным сйерком. Вид сйерков заметно отличается от истантов — это вертикальная полость чистого голубого цвета, высотой около четырех метров. Щупальца у них более мелкие, и их намного больше. Сйерки воспринимают себя как отдельную расу, а истантов рассматривают в качестве симбиозного спутника. Никаких конфликтов между собой у них нет, и можно считать их единой расой для Удобства…

— Товарищ полковник! — спросил Константин. — как они размножаются?

Весь класс тут же оживленно зашевелился, крайне заинтересованный этим вопросом.

— Процесс размножения внешне близок к нашему — соитие двух особей и в дальнейшем вынашивание плода одним из партнеров… Но боюсь, что это только внешнее сходство…

— Это что же получается, — возмущенно заметил лысый мужик, Геннадий, мой сосед по нарам. — Значит, возможен половой контакт между человеком и ис-тантом?

При этих словах класс вздрогнул. Все взоры обратились на Бориса Моисеевича.

— Теоретически, вероятно, это возможно, — задумчиво проговорил он. — Но…

Все зашумели, заголосили.

— Тихо! Тихо! — скомандовал Борис Моисеевич. — Желающие, конечно, могут попытаться осуществить контакт… — Все опять заголосили. — Но! — продолжил полковник. — Хочу вас предупредить. И вот это вы, пожалуйста, запомните хорошенько. В соответствии с договоренностями, заключенными между нашими цивилизациями, истанты имеют право защищать свою жизнь, и при угрозе со стороны представителей человеческой расы у них есть право защищаться… Вплоть до уничтожения объекта угрозы…

Все в кабинете опешили. Ого, подумал я, хорошенькое дельце!

— Как же так? — непонимающе спросил Димка Ершов. — Как же узнаешь, что хорошо ему, что плохо? Ты, может, в носу поковыряешься, а он — бах! — из лазера шмальнет, потому что решит, ты угрожаешь ему… Не, я так не согласен.

— А я объясню, — ни на секунду не потеряв уверенности, сказал полковник. — Хочу, чтобы вы знали: Российская Федерация совершает на данный момент беспрецедентную по своему значению и масштабам акцию. Мы отсылаем в космос один миллион семьсот шестьдесят две тысячи человек…

— Сколько?! — заорал я — и одновременно со мной остальные.

— Один миллион семьсот шестьдесят две тысячи, — отчетливо повторил Борис Моисеевич. — Соединенные Штаты отсылают двести пятьдесят человек спецназа, Европейский союз готовит объединенную группировку в две тысячи человек. Многие страны вообще отказались от предоставления людских ресурсов. Китай не высылает ни одного солдата! Разве что Индия собирается организовать мобилизацию в несколько десятков тысяч… Я повторяю, Россия идет на беспрецедентный шаг. — Он замолчал, мерно шагал от окна к двери и обратно. Было видно, что все, что он сейчас говорит, имеет для него самого очень большое значение. — Что случилось? — продолжил он. — А случилось то, что мы вдруг вступили в контакт с силой, превосходящей нас даже не на порядок, а просто несоизмеримой с нами по своим возможностям. И встал вопрос: а как взаимодействовать с такой силой? На каких принципах? Пропасть между нами настолько велика, что любое сотрудничество — всегда предполагающее обмен друг с другом — практически не осуществимо. Мы не можем строить никаких стратегических планов в отношении их, потому что любой наш план сталкивается с таким превосходством оппонента, что теряет всякий смысл… Представьте, что за шахматную доску сел шестилетний обычный ребенок, которому папа только что рассказал в общих чертах о правилах, и чемпион мира по шахматам. Что это будет за партия? Какой план может составить ребенок? Он может, конечно, попробовать играть, но всем ясно, что ситуацией будет полно и безраздельно владеть чемпион. Ребенок может вообще отказаться играть, но тогда останутся просто взрослый человек и просто маленький мальчик — и опять же превосходство ВзРослого будет подавляющим, даже вне игры…

Затаив дыхание, мы слушали его. Я чувствовал, что °н прав. Размышляя о пришельцах, я приходил к подоб-ному же мнению.

— Нам было сделано предложение — все вы его знаете, — продолжал полковник. — Нет никакого, я повторяю, никакого смысла анализировать — правда это или нет, обманывают нас или нет. Мы просто не в состоянии принять правильное решение в этой ситуации, исходя из расклада сил. Но стоит только признать силу противника, согласиться, что он победитель априори, как ситуация становится немного проще. В этом случае остается всего два варианта: да или нет. Верю или нет. Играю я с ним — или нет. А как определить, какой ответ правильный? Играть или не играть? И здесь тоже получается довольно просто. Есть две возможности: пришельцы злые — пришельцы добрые. В случае если мы отказываемся играть, нам грозит смерть при любом раскладе: нас или убивают злые пришельцы, или убивают Красные Зед, о которых нас предупреждали добрые пришельцы. В случае если мы соглашаемся играть, наши шансы уже намного лучше: если пришельцы злые, мы по-прежнему погибаем, но если пришельцы добрые, то у нас есть шанс выжить. Я понятно излагаю?

— Да все, наверное, в покер играли, понятно! — сказал Константин.

— Замечательно, — кивнул Борис Моисеевич. — Я думаю, что согласиться играть — это очень правильное решение. Опыт общения с чемпионом мира по шахматам выпадает далеко не каждому ребенку, и у нас есть шанс многому научиться… Так вот! Возвращаясь к сексу с истантами… Мы доверились оппоненту — и играем практически по его правилам. Мы согласились, что они имеют право защищать свою жизнь и имеют право уничтожить человека, который угрожает их жизни. Но помните, что мы выбрали играть. Мы выбрали лучшие шансы. Мы действуем в расчете на то, что сможем выжить. Мы доверяемся истантам. Доверяемся, что они различат ковыряние в носу от угрозы жизни, различат, где ошибка, а где — провокация. У нас нет выбора. Мы выбрали доверять.

— Товарищ полковник, а почему ж другие не выбрали? Другие страны? — спросил Геннадий. — Мы одни, что ли, такие умные?

— А мы жертвенники, — просто ответил Борис Моисеевич. — Мы готовы жертвовать собой. Тебе президент сказал воевать с инопланетянами — ты воюешь. Да еще считаешь, что идешь на правое дело. Между прочим, ты абсолютно правильно так считаешь. Удача России в том, — сказал он и грустно усмехнулся, — что жертвуя собой, она почему-то всегда оказывается правой… Какой американец полетит в космос? Они что. идиоты? Рисковать огромной частью боеспособного населения страны ради тех шансов, что я вам озвучил? Нет, у них кишка тонка. Тут игра идет ва-банк, а когда на кону собственная жизнь, то очень легко принять неправильное решение.

— А как другие страны относятся к решению России? — спросил я.

— По-разному, — ответил полковник. — Официально почти все признают за нами такое право, в кулуарах — называют идиотами. Впрочем, некоторые государства горячо нас поддерживают — Африка, несколько стран Латинской Америки. Поддерживают, но сами войск посылать не хотят.

— А если столько народу в космос улетит, — сказал Димка Ершов, — на нас ведь напасть могут, те же америкосы.

— А вот для этого и введено в стране военное положение и объявлена общая мобилизация. Не бойся, Ершов, на земле мы выстоим, главное, чтобы вы в космосе справились. Мы посылаем такие огромные силы не просто так. Нам грозит гибель. Всем нам. Была планета Земля — не будет планеты Земля. Мы идем защищать не только Россию, но и всю цивилизацию.

Еще за эти три дня нам показали много фильмов, и все не по одному разу. Под конец уже голова пухла. В холле на первом этаже школы поставили здоровый плазменный экран и устроили что-то вроде домашнего кинотеатра. В фильмах тоже рассказывали об иносах, причем не только об истантах, но и о других расах. В сопротивлении Красным Зед принимало участие еще четыре вида пришельцев, и про каждый из них показывали небольшой обучающий фильм.

Дишты. Это были просто уроды. Самые настоящие. Когда их показывали, тело начинало чесаться и хотелось сплюнуть. Люди-таксы, хорьки, земляные крысы — черт знает, на что они походили. На вид действительно типа огромной таксы или хорька, но при этом почти человеческие глаза — и от этого просто выворачивало. У них были свои города — низкие, полузаглубленные в землю. Дишты жили там в страшной грязи, дерьмо вперемешку с грязью — им было по фиг. Они ползали там, прорывая ходы и что-то строя.

Кэссы. Тоже уроды. Основную часть их тела занимали глаза — два больших блюдца. Если смотреть издали — сидит такой мопсик, преданно моргает. Но когда их показали поближе, стало видно, что глаза на вид студенистые, словно сырое яйцо на сковородке. Тело шерстяное, маленькое, какое-то бесформенное. И представить только — эти уроды были настолько разумны, что даже имели собственные космические корабли, простые, примитивные, однако превосходящие земные по дальности полета. Мало того, кэссы занимали очень много планет по целому сектору галактики, и никто не знал, то ли они расселились по ним, то ли зародились в нескольких местах сразу. Последнее было очень уж маловероятно, но так же маловероятна была теория миграции, если исходить из масштаба заселенного ими пространства.

Ауаника. Вот это была самая замечательная раса. И на людей походили, и жили в светлых селениях. Гэндальф как увидел их, вообще офигел. Сказал, что это эльфы и он постарается к ним эмигрировать. Никаких кораблей они не имели, жили тихо-мирно на одной своей планете. Воевать они не умели и не соглашались, но зато согласились быть врачами — это вроде как у них получалось. Сложно их описать. Вроде да, издали похожи на людей: голова, руки, ноги, но… То ли шея слишком толстая и как-то сзади, то ли тело какое-то уж слишком ровное, без всяких выпуклостей и впадин. Увидев его, сразу понимаешь: чужой! — только потом уж замечаешь, что чем-то на тебя похож.

И последняя раса — А-рэй. Это уж вообще черт знает что. Даже не раса — особь. Фантом. Призрак. Эманация. Как сказали — «материализация вероятности». Не живое существо, а принцип, механизм существования материи. Но разумный. Истанты общались с ним на волновом уровне. А-рэй обитал в конкретной системе, причем не мог никуда оттуда деться, потому что был порождением самой этой системы, ее гравитационных, магнитных и прочих полей. Он был особенностью данного пространства, не имел четких границ и постепенно прекращал свое существование по мере отдаления от звезды. Он тоже мог погибнуть, если бы Красные Зед стали хозяйничать в окрестностях его солнца, нарушать гравитационные поля и строить свои планеты. Как нам сказали, А-рэй будет помогать корректировать вероятности событий. И, кстати, загадка отбора, кто летит в космос, а кто нет, касалась непосредственно этого «существа».

Во время одного из учебных занятий бывший завсцены Константин так и спросил: чем мы таким провинились, что в космос закидывают именно нас, а прочих, не менее здоровых, отбраковали.

— Рассказываю, — начал Борис Моисеевич. — А-рэю истанты передали «список» всех жителей планеты Земля…

— Это как так? — брякнул Константин, опешив.

— Я же говорил, что их уровень несоизмерим с нашим. Да, у них есть информация о каждом из нас, причем лучше даже не задумываться, насколько подробная. Эти данные они передали А-рэй. И он — или оно — выдал предпочтительные оценки по каждому человеку: насколько его участие в предстоящей боевой операции будет полезно и эффективно. Чтобы не запутаться, мы Попросили свести этот своеобразный «коэффициент полезности» к простому виду — от нуля до единицы с тjчностью до двадцати знаков после запятой. После этого мы убрали из списка всех женщин, детей и стари

ков, хотя у некоторых из них и был довольно высокий коэффициент. Оставили только мужчин, а из них взяли тех, у кого значение примерно 0,4 и больше, чтобы набрать как раз около двух миллионов. Вот и все.

— Получается, — сказал я, — что вся медкомиссия — это фарс? Про каждого заранее было известно, летит он или нет, и все эти окулисты, невропатологи и дермавенерологи просто дурака валяли?

— Да нет, почему же, — не согласился полковник. — Сифилитиков мы отбраковывали, несмотря на коэффициент, сумасшедших тоже посылали куда надо. Да и тех, кто будет на земле служить, надо было проверить.

Вот в чем было дело! Вот почему Костика и Андрюху не взяли в космос. У них был низкий коэффициент полезности. Как просто. И как обидно! Какой-то фантом решает твою судьбу — и ты ничего не можешь сделать! Хотя, с другой стороны, может, им и повезло…

Пересекшись с Дэном в сортире, мы обсудили эту новость.

— Ну а что, правильно, — сказал невозмутимо Дэн. — Фиг ли… Как мы узнаем, кто из нас лучший, по каким параметрам? А там эта гравитационная штука пораскинула мозгами, учла все возможные факторы — и выдала результат. Это же судьба, Гриш. Знаешь как бывает: живет человек, допустим, спортом занимается, водки не пьет, а ему — бах! — кирпич по голове. И помер. А вроде должен был прожить намного дольше, чем все остальные. Никогда не угадаешь, как лучше. И что лучше. Вот смотри: Андрюху у нас не взяли, а ведь он в армии служил, мало того, даже в горячих точках побывал, вроде как должен пригодиться в войне, — но нет, не подошел. Тут не просто показатели учитываются, а именно то, как твоя судьба сложится. Мне так кажется. И этот А-рэй, похоже, умеет такие вещи просчитывать… — Он задумался. — Знаешь, а ведь это клевая штука! Это же что-то вроде предсказателя судьбы. Причем реального. Понимаешь? Ты можешь спросить ее что-нибудь, и она ответит. И ответит не просто так, это будет действительно точный ответ, раз она сама воплощает в себе этот принцип вероятности…

— Все лотереи наши! — сообразил я. Мы поржали.

— Блин, точно! — Дэн воодушевился. — Что попало можно делать! В любой тотализатор играй не хочу! Е-мое! Слушай, давай, если случай представится, смотаемся к этому А-рэю? А? Или попросим, чтоб нас на экскурсию свозили. А сами ему пару вопросиков! И все! Старость обеспечена!

5

13 июля сообщили, что завтра нас отправляют в Москву. Я чертовски обрадовался этой новости. Признаться, порядком осточертело спать на нарах, стоять в очереди утром и вечером в школьную уборную, мерить шагами дорожки вокруг школы да смотреть по телевизору про всяких уродов. Солдатская одежда тоже не пришлась мне по душе, и я предпочел бы свои старые джинсы. В целом организация нашего существования была поставлена просто замечательно. Пацаны, которые служили в армии, говорили, что у нас просто дендрарий, пансионат целочек-припевочек. Мужики постарше на это только хмыкали. Никакой дедовщиной и не пахло. Во-первых, контингент был не подходящий для дедовщины, а во-вторых, все чувствовали, что время сейчас не то. Ты не просто по призыву ушел, тебя забрали на войну, а тут не до шуток.

Цацкались с нами как минимум младшие лейтенанты да прапорщики, старшин и сержантов я в глаза не видел. Похоже, что на тех, кого отправляли в космос, были кинуты все силы. Свободное время отсутствовало напрочь. С утра до вечера мы постоянно чем-то занимались. Помимо обучения, успели сделать ремонт чуть не в половине школы — покрасили стены, побелили потолки, так что детишки будут не в обиде, что их родную альма-матер отдавали на съедение военным. Вдобавок

школьные уборные сверкали теперь чуть не зеркальным блеском.

Несколько раз сдавали мы анализы, а в один из дней всем нам откатали отпечатки пальцев.

По вечерам показывали по плазменному телевизору и новости, и концерты в поддержку. Вообще, пропаганда развернулась быстро и мощно. Все политики как один говорили о сплоченности нации, бизнесмены предлагали деньги и производственные мощности на нужды армии, артисты пели старые военные песни. Часть известных людей тоже попала под мобилизацию, и, похоже, в космос должны были лететь и несколько знаменитостей. Некоторые артисты собирались отправиться с нами в качестве агитбригады, чтобы поддерживать доблестных воинов вдали от родины концертами и выступлениями. В целом страна, судя по новостям, чувствовала себя бодро и оптимистично. Как обстояли дела на самом деле — никто не знал. Контакта с родными у нас не было, ссылаясь на то, что мы еще не подписали документ о неразглашении всей той информации, что нам здесь дали. Но пообещали, что перед отправкой и документ мы все подпишем, и родным дадут позвонить. Свой сотик я хранил за батареей в подвале школы и пользоваться им пока не решался.

Я заметил, что эти три дня здорово повлияли на мое мироощущение. Слова об отправке в космос не казались бредом, инопланетяне не воспринимались как персонажи фантастического фильма. Хотелось с честью выдержать все испытания, остановить Красных Зед и вернуться домой здоровым и невредимым. Да и все мужики и ребята из нашего отряда изменились: всерьез обсуждали пришельцев, строили догадки, как будет организована атака на Зед, размышляли, как пойдут дела здесь, на Земле…

Вечером тринадцатого всех повели на общее построение во дворе школы. Перед отправкой в Москву приехал с проверкой важный полковник. Мы подтянули ремни, оправили заранее вычищенную одежду и двинулись по лестнице.

— Рядовой Ивашов! — окликнули меня на первом этаже. Я выскочил из отряда и подошел к лейтенанту — одному из наших наставников.

— Рядовой Ивашов… — начал было я, но лейтенант оборвал меня, махнув рукой. — За мной! — скомандовал он и понесся по этажу, я — за ним. Добежали до кабинета директора. Дверь открылась сама, вышел майор Третьяков Виктор Александрович — командир нашей школы и хозяин всего ее содержимого с потрохами, включая и меня. С ним был мужик в штатском — лысенький человечек в простеньком пиджачке. Лейтенант отсалютовал, я вытянулся соляным столбом. Не обращая на мою выправку никакого внимания, майор обратился к гражданскому:

— Забирайте, Владимир Алексеевич.

Гражданский сильно походил на Ленина. Полированный лоб вздувался у него мегаинтеллектуальным бугром.

Ленин повернулся ко мне и сказал:

— Пойдемте побеседуем, молодой человек. — И быстро-быстро зашагал. Я отсалютовал начальникам и побежал за ним. С родными что-то случилось? Или сотик мой нашли за батареей? В голову лезла всякая хрень.

Вышли из школы и направились в школьный палисадник, где на грядках среди берез сохли цветы и прочие жертвы неудачных экспериментов юннатов. Торопливо идя за гражданским, я краем глаза видел, как все наши выстраиваются на школьной площадке.

— Присаживайтесь, — пригласил меня Ленин на шаткую скамейку.

Я сел и, поскольку он был в гражданском, не стал комплексовать и расстегнул душную гимнастерку. Прохладный вечерний воздух сразу забрался внутрь, я облегченно вздохнул. С таким же удовольствием я бы сейчас скинул ботинки, но на это, разумеется, не решился. Ленин молча шагал взад-вперед по дорожке. Я понимал, что уж если человек решил поговорить со мной, то

рано или поздно это сделает, и поэтому тоже молчал. Пользуясь минутой безделья, я с блаженством вдыхал аромат безмятежности…

— Ну, как тебе здесь? — спросил Ленин.

— Да ничего, нормально.

— Построение ты пропустишь, уж извини.

— Да ничего, — лениво махнул я рукой и тут же осекся. Но Ленин не обратил на мои вольности внимания.

— Там сейчас проформа, — сказал он, указав на площадку, — а нам с тобой о деле надо поговорить.

Он опять принялся шагать взад-вперед. Через пять минут меня начинало подмывать спросить его: что тебе надо, дорогой человек? Но я благоразумно прихлопнул себе рот. С площадки грянуло: «Здав-жел-тов-полков-ник!!!» — и рассеялось эхом над микрорайоном.

— Хорошо! — вдруг сказал Ленин и резко ко мне развернулся. — Меня зовут Владимир Алексеевич Резвых. Я полковник ФСБ, работаю в Москве, 39 лет, женат, двое детей…

— Круто, — успел промямлить я, как он достал из внутреннего кармана пиджака сложенную бумагу и протянул мне.

— Читай! — сказал он.

Я взял бумагу и развернул. Это был длинный кусок факса, оборванный сверху и снизу. С левой стороны листа на всю длину шел столбец с именами, с правой стороны — цифры.

— Что читать-то? — не понял я.

— Читай! — требовательно повторил он. Я вгляделся в нечеткие буквы факса. Иванычев Михаил Петрович. Иванычев Михаил Федорович.

Иванычев Петр Алексеевич… — и дальше вниз туча имен.

Бредятина какая-то… Будто телефонный справочник. Справа цифры столбиком: 0,09348 0,38116, 0,13087, 0,29245… - и то же до конца факса — все цифры и цифры. Но не телефоны.

Я поднял глаза на полковника. Он стоял прямо передо мной, сложив руки за спиной. Гипнотизировал.

Ладно, посмотрим, что это за хрень. С обратной стороны бумаги ничего написано не было, и я продолжил читать список.

Ивашкевич Юрий Никитич.

Ивашкевич Юрий Степанович.

Так, а где же я? Ну-ка, ну-ка…

Ивашов Вячеслав Константинович… Еще ниже…

Ивашов Григорий Антонович.

Ивашов Григорий Аркадьевич.

Еще один Ивашов Григорий Аркадьевич.

Ивашов Григорий Арсенович… — О! А вот и я! Единственный и неповторимый.

Обрадованный, я снова посмотрел на фээсбэшника. Он ждал.

Так! Еще остаются цифры. Цифры, цифры…

0,43173

0,07240

0,27991

Будь я проклят! Это же коэффициент полезности! Мама родная! Вот так номер! Правда, точность тут была не двадцать знаков после запятой, а всего пять. Но, судя по всему, это была выборка. Возможно, выборка на наш город. Уж в масштабах России должен был существовать еще хотя бы один Ивашов Григорий Арсенович, а в списке я был один! Да и в целом маловато в списке повторов. Значит, точно выборка на город. Факс, где прописано, кто на что годен. По таким спискам они людей и сортировали. М-да… Я было задумался, но тут же спохватился. Так, а у меня-то какой коэффициентик? Надо быстрей глянуть, пока полковник бумажку не отобрал. За такую бумажку, попади она в нужные руки, и голову оторвать могут… Фамилии и цифры были на разных сторонах бумаги, и я на коленке согнул листок прямо под своей фамилией. Так… «1,00000» Что это за фигня?

Я согнул факс еще и над своей фамилией, но все было точно. «1,00000».

— Единица! — пробормотал я. У меня «единица». Максимум! Как так? Это что же получается… Новая мысль поразила меня, и я развернул факс на всю длину.

0,17984 0,46442 0,00451 0,08299

Это что же такое? Мысли мои застопорились. Я потер лоб, но это не помогло.

— Что же это получается? — прошептал я в недоумении.

— Это получается, — подал голос полковник. — Что материализация математического принципа вероятностей, более того, — он поднял палец, подчеркивая важность того, что он сейчас скажет, — материализация разумная признала тебя не просто полезным и нужным для привлечения в силы защиты от Красных Зед, а абсолютно необходимым для этого. Абсолютно. По сравнению с остальными ты просто вне конкуренции.

— Что же мне делать? — тупо спросил я.

Он внимательно изучал меня, буравил проницательными глазками и покачивался с пятки на носок.

— Получается, — сказал я, — что в этом списке я торчу, как забинтованный палец на площади.

Мне хотелось, чтобы он мне ответил, разъяснил ситуацию, но проклятый фээсбэшник молчал. Я стал думать. «Абсолютно необходим для защиты от Красных Зед». Как это так? Этого не может быть! В масштабах задуманного противостояния я был не просто песчинкой — я был микроном, молекулой. С каких это пор молекулы управляют миром?

— Слушайте, Владимир Алексеич, так ведь это опечатка!

— Нет, — ответил он.

— Да что нет! — возмутился я. — Конечно, опечатка! Столько народу надо было обработать! У них там где-то переклинило — и единица выскочила. Может, у меня вообще нули во всех разрядах — вот машину и замкнуло…

— Их уровень не допускает таких ошибок, это тебе не компьютеры и не «слепой десятипальцевый метод набора», как у нас.

Черт возьми! Тогда я ничего не понимаю!

— Ну так скажите мне наконец, что это значит! — бросил я полковнику. — Что жилы тянуть? Единица! Я что, должен всех Красных Зед убить?

— Да мы и сами не очень представляем, что это значит, — просто ответил он.

Внезапно повернувшись, он сел на лавочку рядом со мной.

— Представь, — начал он. — Мы получаем списки коэффициента на всех жителей страны. Начинаем их обрабатывать. Среднее значение, для твоего сведения, — 0,26997. Сначала никто и внимания не обратил. Но потом замечаем — что это за единица у нас скачет! Все нули, нули, а тут — единица. Удивительно! — Он искренне пожал плечами. Потер гладковыбритую щеку.

Я подумал, что теперь мне легкая жизнь не светит. Теперь мне с моей «единицей» быть под лупой, это точно. ФСБ зацепила на крючок, и теперь я прозрачен, аки младенец перед господом.

— Сколько нас вышло таких? — спросил я. — На каждый город по одному герою? Или в Москве человек пять? А в Питере двое-трое?

Полковник поджал губы, помолчал и негромко промолвил:

— Ты один.

Несколько секунд я смотрел на него, а потом вскочил и нервно огляделся по сторонам. Кругом было тихо, спокойно. Заметно стемнело. Было слышно, как за металлическим забором галдят о чем-то ребятишки. Тонкие верхушки берез медленно шелестели под вечерним ветром.

Фээсбэшник тихо сидел на скамейке, поджав ноги. Полные ладони обхватывали край лавочки. Взгляд это

го разумного и спокойного человека был внимателен и спокоен. Внутри меня все дрожало.

— Ну, — промолвил он. — Ты сядь. Сядь! — повторил он чуть жестче.

Я сел обратно, но успокоиться не мог.

— Что вы хотите со мной сделать? — проговорил я сквозь зубы. Язык плохо слушался, и я боялся выдать бившую меня дрожь.

— Ничего. — Он пожал плечами.

— Как это так?

— Да вот так! — Он округлил глаза. — Что с тобой прикажешь делать? Убить тебя? Запретить лететь тебе в космос? А если и вправду от тебя зависит судьба всей операции? Контролировать тебя? А если мы тебе как-то помешаем и опять же — провалим всю операцию? Что мы можем с тобой сделать?

— А в других странах? — спросил я. — Там есть такие?

Он поднял вверх указательный палец.

— А вот это, Григорий Арсенович, один из самых интересных вопросов! — проникновенно сказал он. — Пока что наличие еще кого-либо с таким коэффициентом нами не выявлено. Мы работаем в этом направлении. Списки приходили в каждую страну лично главе государства. В случае спорных и неопределенных по статусу территорий список высылался главе ООН.

Да, подумал я, инопланетяне работали идеально.

— Нам удалось, — не без некоторого самодовольства продолжал Владимир Алексеич, — заполучить списки нескольких стран. Однако с самыми интересными для нас государствами еще предстоит серьезно поработать… Впрочем, нужно будет собрать полную информацию обо всех жителях планеты, так что работа еще предстоит немаленькая… Единица могла выскочить в любом месте. Или же выясним, что ты один у нас такой на всей Земле.

— Понятно, — кивнул я обреченно. Попинав ботинком камешки на дорожке, я спросил: — А зачем вы, собственно, рассказали мне все это?

— Это была моя инициатива, — ответил он. — Данных мало, что делать — ясности нет. Нам позарез нужна информация. Вот я и пришел поговорить с тобой лично.

— Ну и как? — хмыкнул я. — Прибавилось данных?

— Ну безусловно! — горячо подтвердил он. — Безусловно прибавилось!

— Так ведь я вам ничего и не сказал! Только ох да ах!

— Мы с тобой уже двадцать минут разговариваем и успели много чего друг другу наговорить…

Мне пришла в голову занятная мысль.

— Знаете, — весело сказал я, — вы, наверное, применили ко мне принцип такой же, как к инопланетянам. Существует Нечто. Это Нечто имеет подавляющее превосходство. Поскольку трепыхаться все равно бессмысленно, и что делать — неизвестно, то оптимальным вариантом оказывается довериться этому Нечто. Вдобавок и информацию можно собрать.

— А ты не дурак, — заметил Владимир Алексеич.

— М-да… — протянул я. — Только информации вы от меня никакой не дождетесь, потому что я сам не понимаю, что вся эта фигня значит.

— Как тебе сказать, — промолвил полковник. — Бывает так, что и чемпион мира по шахматам не знает, что он чемпион. Но всего лишь потому, что пока не принял участие в чемпионате мира.

Тут мне стало даже немного приятно. Вот ведь! Я был единственный на всю страну! А глядишь, и на весь мир! Желание славы, желание стать исключительным и неповторимым, признание людьми — это вещи очень сильные, живут они в каждом мужчине. Только бы голову не потерять. Впрочем, еще неизвестно, кто я: чемпион мира или катастрофическая ошибка…

— А какой самый большой показатель коэффициента, кроме меня? — спросил я.

— Около шести десятых, — быстро ответил Владимир Алексеич. — Да, всего лишь шесть десятых… И это очень понятный коэффициент, потому что польза от конкретного землянина в космической войне, сам понимаешь, не может быть высокой. Среднее значение -

0,27 — довольно точно выражает эту пользу. Мы будем, каждый из нас, работать на подхвате, так сказать… Однако благодаря количеству людей мы внесем заметный вклад в операцию, и помощь наша весьма важна, весьма!

— Зато я буду просто сосредоточением ударной силы! Знаете, мне, наверное, дадут истребитель, — меня понесло, — ия как начну из лазера палить по этим ошметкам плазмы — мало не покажется! А потом я убью самого главного плазмача — и все, война закончится. Прямо как в «Звездных войнах»! А потом мне дадут две медали, нет, даже три! И я буду как Гагарин — мировая известность.

— Дай-то бог, — проговорил полковник. Он поднялся, я тоже встал. — Ну, — он протянул руку, — о разговоре нашем — никому! Ясно?

— Не маленький! А что, вы не будете на меня никаких устройств вешать? Маячков слежения? Может, вживить что-нибудь под кожу? Где он, наш герой, что с ним…

— Обойдемся без этого. Я уже сказал, что как-либо контролировать тебя — опасно. Мы, конечно, будем за тобой приглядывать… так, в целом… Но боюсь, что там, — он указал на небо, — это будет невозможно. Но один человек сейчас всегда будет за тобой присматривать.

— Это кто же? — удивился я. — Вы сами, что ли?

— Нет. Ты сам! — Он ткнул мне в грудь. — Я рассказал тебе все это в том числе и для того, чтобы ты сам принимал в этом сознательное участие. Теперь ты знаешь ситуацию и сам будешь всегда за собой присматривать.

6

Мне не спалось. Положив руки под голову, я пялился в темноту спортзала, блуждая взором между проступающими в сумраке стойками нар. В распахнутые большие окна залетал тихий шум ночного города: то от вокзала донесется гудок поезда, то машина проедет где-то, то весь город словно вздохнет, как огромное живое существо. Правду сказать, вокруг меня сейчас сопела, кряхтела, а иногда даже стонала во сне целая орава мужиков, но это звуковое оформление мозг научился не воспринимать и фильтровал его в обход сознания. А вот сверчок, который жил где-то в спортзале, пробивался в сознание довольно настойчиво. Его скрежет многим мешал спать, но все попытки отыскать, где эта зараза прячется, ни к чему не привели. Он и сейчас то и дело порывался заголосить, но как-то неуверенно: начнет — и сразу замолкнет, начнет — и замолкнет.

Я все думал о разговоре с фээсбэшником. Никак не удавалось сложить в единое целое получавшуюся картину. «Зачем я?» — вот был главный вопрос. Может, ФСБ ставит на мне какой-то эксперимент? Может, вся эта история — спектакль? Но для чего? Я был самым обычным человеком. Возможно, на меня просто пал случайный выбор. Взяли, как подопытного кролика, среднего представителя выводка — и теперь изучают. Но смысл такого эксперимента невозможно представить.

А если все правда? Тогда вообще ничего не понятно. Получалось, что на мне сошлись гравитационные и вероятностные поля. Распределенные в пространстве, они случайно в точке существования массы моего тела приняли критические значения. Да уж… Это был сюжет для целого блокбастера. «Мальчик! Ты избранный! Ты обладаешь суперспособностями! Мы научим тебя тайным наукам! Выпей эту красную таблетку — и мы отвезем тебя в тайную школу супергероев, где ты будешь летать на метле и постигать древние знания!..» Замечательный сюжет!

Ко всему прочему, я не верил, что фээсбэшник был со мной откровенен до конца. Ну не может такого быть! Эти спецы такую подготовку проходят — мама не горюй! Они все там психологи, интеллектуалы, да еще и черный пояс по карате у каждого в шкафчике висит. Играл со мной полковник, ох играл! Все складно у него получалось, да ведь так и надо для эффекта достовер

ности. Вот только его игры мне не разгадать ни за что. А сказка про доверие — хорошая, конечно, сказка, да только в жизни немного иначе всегда получается. Никогда человек до конца чужому не доверяет, всегда оставляет ходы про запас. Зачастую даже без расчета, по наитию. У каждого есть своя голова на плечах — и ей-то он больше всего в конце концов верит. Свой разум — он понятнее. И, кстати сказать, А-рэй… Ведь он тоже разумен. Разумный принцип. Что же получается? У него, значит, тоже свои интересы могут быть. Помогать-то он помогает, но и себя не забывает. А что на уме у разумного принципа — это хоть сто лет думай, не придумаешь… Я тяжело вздохнул. Задачка складывалась очень не простая.

Снизу, со двора школы, раздалась какая-то возня. Стараясь не шуметь (хорошо еще, что я сплю на «первом этаже»), я спрыгнул с кровати и на цыпочках подбежал к окну. Снаружи висела темень, черными массами возвышались деревья. Вдруг я понял, что шум шел с другой стороны. Перебежав зал, я высунулся в створку с противоположной стороны. По дорожке к КПП подбегали, придерживая фуражки, трое военных. Сами ворота уже открывались, и, едва дождавшись зазора, на территорию школы заскочил «уазик». Он тормознул перед офицерами, выхватив их светом фар, почти сразу рванул к зданию и завернул за угол, где был вход. Трое офицеров понеслись обратно.

Повисев еще минут десять на окне, я больше ничего не дождался. Ворота закрылись. Никто больше не бегал. «Уазик» обратно так и не выехал. Вздохнув, я вернулся на койку.

— Ты что там? — спросил сверху Геннадий.

— Да так… подышал воздухом, — прошептал я. — Спи!

Через минуту все вокруг накрылось покрывалом тишины. Я зевнул. Ладно, будем спать. Придумать я ничего сейчас не придумаю. А уж если захотят меня какие-либо силы призвать на свою сторону — тогда и будем разговаривать: что, да как, да какая кормежка, да сколько дней отпуску… Я устроился поудобней и закрыл глаза. Опять заскрежетал сверчок. У него явно был нелегкий период в жизни, как и у меня. «Чирк!» — замолкнет — «чирк! чирк!» — замолкнет. Придурок… Вдобавок к сверчку, с улицы вдруг донесся протяжный собачий вой… Но я уже не мог размышлять о животных и погружался в бесконечность сна…

…Я проснулся и обнаружил, что не лежу, а сижу. И почему-то не открывались глаза. Тут же понял, что глаза открывались, — просто вокруг абсолютная темень. Слишком темно. Оглянулся — ничего не видно, ни окон, ни нар. Непроглядная чернота, без всяких признаков пространства. Нащупал рукой нос — руку вроде видно, но совсем чуть-чуть. «Сплю?» — возникла мысль. Я поморгал глазами — и вдруг посветлело. Ни хрена не понимая, я снова огляделся. Все стало как обычно: ночь, сумрак, распахнутые окна, силуэты нар… Нет. Не как обычно. Весь наш отряд сидел точно, как я. Все поднялись с подушек.

— Мужики, что это? — раздался в темноте чей-то испуганный голос.

Никто не ответил. Я стал ощупывать вокруг себя мятую шершавую простыню — и вдруг шваркнуло так, что заложило уши. Словно прямо здесь, в нашем спортзале, разорвалась бомба. Я открыл рот, чтобы заорать, но не заорал… Но не было ни бомбы, ни взрыва, ни звука взрыва, ничего. Мои руки вдруг оказались в другом положении, чем мгновение назад: только что ладони касались простыни, а сейчас одной рукой я держался за лицо, а вторая давила на живот. И дыхание — будто передернуло затвор: делал вдох — и вдруг снова делаю вдох, но как будто не сначала. И тут снова жахнула темнота. Причем не мгновенно, а где-то за секунду — вжжжик! — и настал мрак.

— Мужики! — раздался тот же голос, еще более испуганный.

И мрак снова пропал, и снова посветлело. Все вскочили.

— Что было? — спросил уже кто-то другой, намного более спокойный. Кажется, это был Пал Палыч. Он был мужик опытный, из охранников со стажем, и суетиться не любил.

— Словно исчез на секунду, — сказал кто-то.

— И сердце остановилось, — добавил голос.

— Уши заложило!

Это точно. У меня у самого в уши будто ведро воды вылили.

— Взрыв был, — сказал я громко.

— Точно взрыв! — тут же поддержали меня.

— Да где взрыв? — кто-то не согласился. — Ни звука, ничего! И стекла целы!

— Точно!

— Мужики! — вдруг раздался громкий шепот из двери в соседний актовый зал, где располагался второй отряд. — Вы как?

— А вы как? — ответили ему. — Мы вроде живы.

— И мы живы! — так же громко прошептали в ответ. — Что было-то, а?

— Да хрен знает. Вдруг сверкнуло.

— На улице! — крикнул Гэндальф. Все кинулись к окнам. На улице все застыло, ни малейшего дуновения. Сумрак. Гробовая тишина.

Внезапно начало резко светлеть. Бело-алая размывчатая пелена засвечивала все небо, из полупрозрачной становясь все более яркой, все более ослепляющей, издавая усиливающееся шипение. Секунда, две — и небо раскалилось до максимума, причиняя боль глазам, как огонь сварки, и тут же грохотнуло так, как бывает только в самую сильную грозу, когда мощнейший удар вдруг сотрясает стекла и врубает сигнализацию у всех машин, обкладывая горизонт звенящим отзвуком.

— Ложись! — заорало сразу несколько человек. И часть метнулась прочь от окон. Остальные замерли неподвижно, и я тоже замер, не в силах пошевелиться. А раскаленная пелена уже пропала, исчезла вместе с ударом грома, и снова на улице была ночь, только не безмолвная, а раздираемая воем и пиликаньем вздрогнувших автомобилей.

Мы таращили глаза в небо — и на небе зажглась сетка. Мигнула, зажглась снова. Белые квадраты расчертили купол от края до края.

— Смотрите! — заорал кто-то. Но все и так смотрели только туда.

Сетка еще раз мигнула — и пропала.

— На крышу! — коротко скомандовал Константин, стоящий рядом со мной. Все как один ломанулись к двери. Вывалились в коридор. Рядом с дверью стоял маленький столик, горел ночник. Офицера, что всегда дежурил у входа в спортзал, не было. Только раскрытая книжка лежала на столе. «Пиши рапорт!..» — мысленно сказал я ему и выбежал вместе со всеми на лестничную площадку. Кто-то уже вскарабкался по лестнице на крышу и пытался открыть люк.

— Тут заперто! — крикнул он. — Замок!

— Да какой замок! — пробурчал Пал Палыч, отпихивая всех в сторону. Скрючившись вверху лестницы, он наподдал плечом раз, другой — и выдрал петлю. Цепляясь за металлические прутья, как обезьяны, мы поспешили за ним.

Крыша была большая, и мы, задрав головы, разбрелись по ней, наталкиваясь друг на друга. Кто-то хлопнул меня по плечу. Я оглянулся. Это был Дэн. Весь наш взвод в кальсонах стоял на крыше и глядел в небо.

— Ты жив? — спросил Дэн.

— Да вроде.

— Что это такое?

— Пес знает…

— Вон там! — заорал кто-то.

— Где? Где?

Со стороны реки поднимался маленький белый огонек сварки, оставляя за собой тонкую ослепительную полосу. Огонек прополз по всему небу и опустился за городом, разделив линией блестящую звездами черноту пополам. Это было настолько нереально, что отказывался верить глазам.

— Еще один! Еще!

Точно такой же огонь прочертил вторую линию перпендикулярно первой с небольшим наклоном. И обе они начали медленно потухать.

— Мужики! — в ужасе заорал кто-то.

Воздух задрожал, завибрировал, затрясся. И мое тело словно приподняли чуть вверх и стали трясти — от головы до пяток. А потом опустили обратно вниз, но продолжали трясти.

— Гри-и-и-шка! — кричал рядом со мной Дэн. Я с трудом повернул к нему голову. Дэн стоял на крыше, но будто парил над ней и весь, каждой клеточкой лица и тела, мелко вибрировал. Глаза его расширились от ужаса, и я понял, что выгляжу точно так же. И сзади Дэна все превратились в мелькающие статуи. И полыхнуло алым. И воздух вдруг высох, превратившись на мгновение в раскаленный жар. Испарина покрыло тело. Затрещало так, будто рвали кожу. Небо на западе, прямо там, где пересеклись исчезнувшие линии, ухнуло и провалилось. Черная дыра провала тут же вспыхнула огнем, из нее вылились изумрудные полосы, полупрозрачными разводами заструившиеся среди звезд. И трещало, трещало так, что болели уши и хотелось орать. И сияющий голубой столп в алом огне стал опускаться из прорванного неба вниз. Загипнотизированный, я ощущал каждой клеточкой своего тела его медленное опускание: вниз, вниз, вниз…

…По всему пространству смачно чмокнуло — и мне показалось, что у меня лопнули барабанные перепонки. Но наоборот: уши разложило, треск исчез и голова точно зависла между ушами, поражаясь неожиданной чистотой и кристальной ясностью звуковой картины.

Дрожь исчезла. И небо было прежним небом. И светлел первым отблеском рассвет. И воздух обнял прохладным дуновением ветерка, заставив расслабиться и облегченно вздохнуть. Чирикнула смелая птица.

На западе, за городом, в сумрачной дымке, стояла, закругляющаяся сверху, как снаряд, голубая циклопическая колонна высотой до самого неба.

7

На каждой яме нас подбрасывало так, что я взлетал чуть не до крыши. А потом жестко приземлялся на скамью. И все остальные тоже подлетали и валились друг на друга. Мощный «Урал» ревел дизелем и мчал нас на сумасшедшей скорости к аэропорту. Именно там, в нашем скромном аэропортике, который когда-то знавал неплохие времена, но после развала СССР совсем захирел, приземлился корабль истантов. Так что, кроме од-ного-единственного авиарейса до Москвы и обратно, теперь наш город имел еще и рейс в космос.

— Мужики! — заорал я, стараясь перекричать шум машины. — А ведь получается, что у нас теперь в городе не аэропорт, а космопорт!

— Мы теперь круче Байконура, мать его! — проорал Константин.

— Мужики! — заорал я снова. — А скафандры-то будут давать?

— Тебя в капсулу засунут — и в анабиоз на хрен! — сказал Гэндальф. — Будешь замороженным лететь, чтоб не состариться!

— Э! Вы что! — испугался Геннадий. — Я не согласен в анабиоз! Что за дела! О таком разговора не было!

Все заржали.

— Присягу давал? — крикнул Пал Палыч. — Полетишь, сука, куда скажут! Все полетим!

— Мужики, не ссыте! — заорал Константин. — Нам, глядишь, еще каждому по каюте дадут! Видали, какая дура! Там полгорода влезет!

— По трехкомнатной каюте! Ванна, туалет, балкон в космос!

— И инопланетянка-уборщица каждый час! — Все опять заржали.

Нам действительно было весело. Под ложечкой немного сосало, эмоции шкал ил и.

Пережитый ночью конец света спустя какое-то время ввергнул всех в эйфорию. Ты был рад тому, что жив, дышишь, что стал свидетелем фантастического явления, — и не ты один, а вместе со всеми. Стресс от пережитого был такой сильный, что там, на крыше, мы даже кинулись обниматься друг с другом. Голова шла кругом, и все только и говорили: «А ты видел?! А как трясло-то! А как стала опускаться!..» Некоторые прямо из кальсон достали сотики и сразу же стали звонить домой (а я-то прятал его за батареей!). Дома оказалось все хорошо, все целы и невредимы, только перепугались сильно. И действительно, пережитое физическое воздействие не оказало вообще никакого эффекта на организм. Я чувствовал себя абсолютно нормально: никаких ожогов, голова не болит, уши не закладывает.

Признаться, когда эта дура, объятая огнем, опускалась вниз, я вспомнил свои размышления перед сном. И даже подумал: «За мной прилетели!» Кретин! Стал считать себя центром вселенной! Жутко стыдно. Для самого себя я решил не вспоминать больше о разговоре с фээсбэшником, словно его и не было вовсе.

Сейчас, трясясь в машине на ухабах, я чувствовал радостное волнение. Летим! Мы летим в космос! Хей! Это невероятно и удивительно. Радостное волнение перекрывало страх. Вдобавок нам вернули нашу гражданскую одежду — и от этого я испытывал просто неземное блаженство. Старые джинсы, старые мои кроссовки, футболка, летняя курточка, которую я покупал сразу после института и которая дослужила мне до нынешних времен… Я словно чувствовал себя защищенным от всех опасностей в своей старой одежде — это надежней любого скафандра, это частичка дома.

Последние пять часов были наполнены событиями под завязку.

С крыши нас согнали на построение. В предрассветных сумерках майор сообщил, что планы скорректировались и отправление на планету Ка-148 будет осуществлено прямо из нашего города, прямо сегодня. Чувствуя, что все мы, как один, хотим задать ему один и тот же вопрос, он кратко проинформировал, что да, ночью в нашем аэропорту совершил посадку корабль истантов.

На этом корабле мы и будем доставлены на объединенную базу коалиционных сил. До этого всех нас приведут к присяге, после чего мы станем полноправными бойцами Вооруженных сил Российской Федерации и с момента присяги будем считаться исполняющими свой боевой долг.

Тут же нас погнали на медосмотр. Расписавшись перед осмотром в нескольких документах (в том числе об очередном неразглашении), мы еще раз обследовались, измерили рост и вес, проверили зубы. Все были по-прежнему годные — и отправились завтракать.

После завтрака начальство дало час на связь с родными. Все разговоры в присутствии офицеров. К телефонам выстроились очереди. Я терпеливо дождался своей минуты у телефона в учительской. Позвонил Катьке и сказал, что сегодня у нас присяга и едем прямо в часть, но куда — пока неизвестно. На ее крики о торчащем за городом корабле пришельцев ответил: да, прилетели истанты. Но только за тем, чтобы проверить, как у нас организовано дело. Руководство армией будет совместное: наши и они. Уж не знаю, поверила ли она — времени выяснить не оставалось. Попросил передать маме спокойный взгляд и уверенную речь, полные оптимизма. Катька заплакала, к телефону рвался следующий.

А потом была присяга. Автобусом привезли нас на городской сборный пункт. А там народу тьма, автобусы — шеренгой вдоль дороги. И я понял, что привезли всех, кто летит. Всех, кто эти дни так же, как мы, жил в отведенных под военные нужды школах, ПТУ и корпусах вузов. Кому рассказывали про инопланетян, кому показывали каждый день новости и концерты, кого готовили в космос. Всех, чей коэффициент полезности был достаточно высок.

На парадной площади перед казармами сборного пункта стоял командный состав новой дивизии. Нашей дивизии, относящейся к одному из корпусов специально созданной Группы космических войск особого назначения. Утренний ветер плавно колыхал Российский

флаг и Боевое знамя. Невдалеке стояли две телекамеры и кучковалось с десяток корреспондентов. Площадь была не очень велика, и приведение к присяге проводилось поочередно по две роты. Приведенные к присяге роты под марш оркестра уходили и отправлялись к автобусам, их место занимали следующие. В одной из проходящих мимо колонн я заметил Санчу — его было совсем не узнать. Я обернулся, чтоб сказать Дэну, но пока искал его взглядом, рота Санчи ушла.

Признаться, у меня тряслись коленки, когда я вышел под взглядами многих десятков человек к Боевому знамени и взял в руки папку с текстом присяги. Со всей силы сжав ее в руках, я хриплым голосом громко зачитал:

— Я, Ивашов Григорий Арсенович, торжественно присягаю на верность своему Отечеству — Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество!

Плохо соображая, я расписался и вернулся в строй. Голова кружилась. Все наши мужики стояли вытянувшись, лица словно высечены из камня. С замиранием сердца я слушал, как каждый из нас, и Константин, и Гэндальф, и Пал Палыч, и Дэн читали эти строки, и в голове была одна мысль: что мы молодцы, что мы справимся, что мы переживем все, что угодно, и никому не придется краснеть за нас ни на Земле, ни в космосе. И гимн страны звучал не просто формальностью, он окончательно закреплял в сердце уверенность в наших силах.

По выходу с площади я стал высматривать знакомых. Увидел мужика из нашей фирмы — водителя, увидел Ромку, школьного приятеля. С Ромкой мы перекинулись парой фраз, буквально: ты как? — нормально, а ты? — тоже ничего! — ну давай! — пока!..

Пока ехали в автобусе назад, все обратили внимание, что народу и машин на улицах почти нет. Хотя времени только около семи, но вроде как уже должны спешить на работу люди.

— Куда народ подевался, лейтенант? — спросил нашего командира Пал Палыч.

— А сегодня воскресенье, — ответил лейтенант. И точно! Сегодня воскресенье. Счет дней недели совсем потерялся за это время. Трудно поверить, что еще в понедельник я чертил на компьютере мосты, зависал в Интернете да резался в «Квейк» с парнями на работе…

По пути встретились несколько военных и милицейских патрулей. Думается, эта ночка была настоящим светопреставлением. Наверняка все попытки к панике жестко пресекались. Народ, наверное, загнали по домам. Зато днем город ждет шоу: отоспавшись, жители выскочат на улицы глазеть на корабль. Уже сейчас попадались отдельные фигуры людей, стоящих с задранной вверх головой.

По возвращении назад нам выдали нашу гражданскую одежду и приказали сдать форму. Все удивились, а я не мог поверить своему счастью. Спросили лейтенанта: зачем? Он сказал, что там нам скорее всего что-то другое выдадут, более пригодное для космической войны. Вряд ли будет возможность вернуть форму назад, поэтому чего зря пропадать казенному имуществу?

Мы переоделись в свое родное, но почувствовать себя гражданскими не успели — четыре «Урала» ждали нас во дворе школы. Выдали маленький паек: шоколадка, пачка хлебцев, сок в тетрапаке, сосательные конфеты, пачка витаминов и джем. Едва мы покидали паек в вещмешки, как раздалась команда грузиться.

Выехав за город, мы понеслись еще быстрее, благо дорога здесь была не такой убитой. Ехал я в задней машине (бегал доставать сотик и запрыгнул в кузов вообще последним). Уносилась вдаль полоса асфальта. Березы сменялись елками, исчезали вместе с ними на плоских бескрайних полях. Обочины стелились желтым

песком, раз за разом мелькали колдобистые грунтовые съезды.

— Братцы, а ведь мы черт знает куда летим, — сказал вдруг Геннадий, сидящий прямо у заднего борта, не оборачиваясь к нам. — И когда еще увидим… все это…

Мы молчали, тоже не отрывая взгляда от уносящейся вдаль земли. И вдруг смысл слов Геннадия дошел до сердца. Буквальный, очевидный смысл. И он поразил… Мы, до сих пор остававшиеся под впечатлением ночной посадки корабля, суеты сборов, принятия присяги, вдруг почувствовали, в какую неимоверную даль нас посылают.

— Лейтенант, тормози! — глухо сказал Константин сопровождающему нас в кузове офицеру.

— Что? — не понял тот.

— Тормози! Надо попрощаться…

— Нельзя! — понимающе ответил лейтенант. — Время у нас… — Он показал на часы.

Мы все обернулись к нему.

— А мы не просим лейтенант… — тихо сказал Пал Палыч, хмуро блестя глазами из-под густых бровей. Даже сквозь шум машины лейтенант услышал его. И понял. Он еще с минуту сидел, не решаясь. Мы ждали. Сузив глаза, лейтенант отстегнул от пояса рацию.

— Сапсан-13, Сапсан-13, я — Коршун-4, три-один, я — Коршун-4, прием!

Рация зашумела:

— Коршун-4, я — Сапсан-13, три-один, я — Сапсан-13, понял!

В полном молчании мы ехали еще минуту, потом «Урал» притормозил, съехал на обочину и остановился. Лейтенант выпрыгнул и скрылся за кузовом. Хлопали двери, кто-то бежал. Мы ждали.

— Выходи! — лейтенант откинул задний борт. — Пять минут.

На обочине, где мы остановились, сразу из придорожного кювета уходило вдаль поле, покрытое светлым колосом, сквозь который просвечивала земля. Летняя тишина в преддверии жаркого дня покрывала все окружающее пространство. Вдали распласталась деревенька, а за ней длинными пятнами тянулись темные островки леса и поднимались волнами бесконечные поля. В вышине свистели почти невидимые ласточки.

С другой стороны дороги лес начинался сразу. Маленькие придорожные елочки с нежной пушистой хвоей уходили влево к своим большим собратьям, а прямо и направо сразу за ними манил чистотой и свежестью сосновый бор.

Вывалившись из грузовика, мы стояли, перетаптываясь, смущаясь друг друга. Водитель машины выпрыгнул из кабины и закурил, с интересом поглядывая в нашу сторону. Из передних машин, неровной колонной стоявших поодаль, тоже высыпал народ. И сразу одни пошли в поле, а другие — в лес. И мы тоже вдруг сорвались с места и, разделившись на две половины, сошли с дороги.

Я перебежал дорогу, поднялся по поросшему травой склону — и голова закружилась от соснового аромата. Закрыв глаза, я таял сердцем. Обожаю сосновые боры! За их чистоту, простор, когда все деревья — как на подбор и будто специально красуются перед тобой в своей рыжей шероховатой наготе. А воздух!.. Я прошелся по темной пружинящей хвое, цепляясь взглядом за иголки, за опавшие ветки, за причудливые узоры мха. Стройная сосна встретила мою ладонь гладкостью тонкой кожицы и неровностью треснувшей коры. В свежей ране ствола темнела каплями застывшая смола, и свежие еще мокрые дорожки наслаивались одна на другую. Палочкой я соскреб этот мягкий застывающий аромат и поднес к лицу… Оглядевшись, я увидел, что по лесу бродит еще несколько человек. Некоторые присели. Мужик недалеко от меня собирал землю в платок. Я отвернулся. Нет, землю я с собой не потащу. А вот хвои и пару шишек пожалуй что возьму. Подняв ветку, я сгреб с нее длинные зеленые иголки и запихал в узкий карман джинсов. Потом подобрал две симпатичные расшиперенные шишечки…

Шоферы подали сигнал. Приложив обе ладони к стволу, я задрал голову. Сосна терялась в вышине, расставляя веером могучие корявые ветви, вверху сквозь хвою сияло голубое небо…

Минут через десять после остановки, когда мы снова неслись во весь опор, Гэндальф, сидящий с краю, вдруг крикнул:

— Смотрите!

Все обернулись. Вдаль уплывала стоящая на обочине группа девчонок. Они махали руками, какими-то тряпками и что-то кричали.

— Ого! Да нас провожают! — загалдели мы.

А крики слышались снова — и вжих! — мы проехали еще одну группу.

— Возьмите нас!.. — их крик терялся вдали. Вжих! — еще одну!

— …нас с собой! Возьмите!.. — Среди девчоночьих голосов явственно слышались и более сильные голоса. Молодые пацаны махали руками и футболками. Таких команд стояло по обочинам штук пятнадцать. У многих были плакаты. Я успел прочитать: «Они здесь!», «Мы хотим туда!» И тут мы миновали пост ГАИ: прямо на обочинах стояло несколько машин, и несколько патрульных с автоматами провожали нас взглядом. И буквально сразу же мы проехали мимо пункта с военными. Едва пронеслась наша машина, как двое солдат побежали закрывать установленные на дороге невысокие сетчатые ворота. А от трассы в обе стороны от пункта расходилась по полям изгородь из колючей проволоки.

— Все, зона! — констатировал Пал Палыч. — Огородили наш аэропорт, чтоб инопланетян не нервировать.

На следующем КПП нас пропустили только с остановкой и проверкой. И на следующем. И на следующем. Их было пять или шесть, таких КПП, я даже сбился со счета. Перед самым аэропортом мы разминулись с колонной из пяти машин — все грузовые бортовые, они мчались по направлению обратно в город.

Наконец мы тормознули на площадке перед нашим аэропортом. Сразу же к машине подбежал военный. Наш лейтенант спрыгнул. Отдав честь, он доложился. Встречающий кивнул и убежал. Я увидел, как поворачивает лейтенант голову, как выворачивается она вбок и все выше и выше вверх, и уже казалось, что сильнее закрутить шею нельзя. И лицо лейтенанта вдруг стало безжизненно-серым, и он так и стоял, вывернув голову в невозможное положение. И я знал, на что он смотрит сейчас, и сам хотел увидеть это.

Встречающий вернулся и откинул борт. Мы построились тут же у машин, спиной к зданию и к взлетному полю. Наш майор представил новых командиров наших отрядов — старших лейтенантов Полынцева и Варнаса — двух крепко сбитых, очень похожих друг на друга парней. Братьями они, судя по фамилиям, не были, а вот то, что натаскивали их в одной конторе, — так это без сомнений.

К КПП у аэропорта приближалась еще одна колонна грузовиков — оскал переднего «Урала» уже был отчетливо виден, и автоматчики бежали проверять документы.

— Отряд, в колонну по двое за мной бегом — марш! — скомандовал каждый из старлеев. Мы побежали. А над головой висела невероятная дура — огромный, чудовищный столб. Он давил своим объемом и невозможной высотой, я все пытался поднять на него глаза, но спотыкался. И все остальные тоже косили глаза. Так толком ничего не разглядев, мы подбежали к зданию аэропорта, вдоль которого шеренгой стояли солдаты охраны.

Да, такого за всю свою историю небольшое двухэтажное здание нашего аэропорта еще не переживало. Встречало оно и важных лиц, и делегации. Летали отсюда когда-то рейсы по всей стране, бывали тут наверняка дни столпотворений и аншлагов. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило сейчас.

Весь зал первого этажа был заполнен людьми. Огромная толпа мужиков в гражданском с вещмешками занимала большую его часть. Множество старлеев, таких же как наши, покрикивали на эту толпу, стараясь сохранить порядок строя, но было слишком тесно. Мужики вполголоса переговаривались и оглядывались по сторонам. Левая часть зала кишела военными, и шума там было больше, чем у мужиков. Кто-то убегал, кто-то прибегал, несколько человек говорили по рациям. Грозно басили огромные фуражки и звездастые погоны.

Наши отряды прижались к общей толпе. Похоже, тут собралась вся наша рота.

— Что, мужики, летим? — сразу обратились к нам стоящие рядом.

— Летим, мать его… — ответил Пал Палыч.

— Запасные трусы взяли?

— Три комплекта! — тут же среагировал Константин. — Еще памперсов привезли, сказали, доходяг тут больно много!

— Ага! — отвечали нам. — А нам прокладки дали: сказали, женский отряд привезут, глядишь у них со страху критические дни начнутся! Вам отдать, что ли?

Дэн пробрался поближе ко мне.

— Гриш, слышь! — прошептал он. — Нам джедайские мечи будут выдавать?

— Охренел, что ли?

— А что? — удивился он. — Чтобы все по-честному! Будем рубиться на лазерных мечах! И бластер хочу. Помнишь, как у Людей в Черном? Такие серебристые, здоровые!

— Разговорчики! — прикрикнул на нас Варнас, но больше для проформы.

— Я думаю, нас вообще как камикадзе взяли, — прошептал я Дэну. — Посадят в корабли и заставят на таран идти против Красных Зед. Представь: почти два миллиона сразу на таран пойдет! Эти плазмачи сразу повернут на хрен.

— Ты что, серьезно, что ли? — испугался Дэн. — Вам, что ли, говорил кто? Не, я так не согласен, что я, дурак, что ли? Постреляться — это да, это я могу. На фиг мне таран!..

Его слова оборвались низким подземным гулом. Пол под нами чуть вздрогнул, задребезжали стекла. Протяжный металлический стон расплылся вокруг и затих. Все как один повернули головы к двери, ведущей в комнаты паспортного контроля и проверки багажа. Но, естественно, там ничего не было.

— Товарищи офицеры! — вдруг раздался громкий голос — и все военные разом развернулись к входным дверям. В зал ожидания зашла группа военных во главе с мрачного вида мужиком. Генерал-майор. «Командир полка!» — прошептал кто-то. Мужик окинул тяжелым взглядом весь этаж, а к нему уже спешил один из полковников с докладом.

И снова будто из недр земли прорвался низкий вытягивающий душу стон. Я увидел, как вздрогнул полковник, делающий доклад. А на лице генерала ни морщинка не шевельнулась. Выслушав полковника, он еще раз оглядел нас. Глядел он мрачно, но нельзя было сказать, недоволен он или нет, он весь был такой — мрачный. Я на краткий миг поймал его взгляд — меня будто две железки проткнули.

Из комнаты паспортного контроля вдруг выбежал офицер. В ужасе он что-то искал глазами по всему помещению. Не знаю, что он искал, но нашел он арматурный взгляд генерала. В голове у офицера еще происходили какие-то мыслительные процессы, и он неровным шагом стал подходить к командиру, словно загипнотизированный. Лицо его было неестественного серого цвета. С таким лицом ему под капельницей лежать.

— Товарищ генерал-майор! — произнес офицер дрожащим голосом. — Там… Представители… союзных сил… Они…

И тут я заметил, да и все вместе со мной, как расплывается вниз по штанине офицера темное пятно.

— Вольно, младший лейтенант! — коротко ответил генерал. — Благодарю. — Лейтенант что-то вякнул, но генерал уже махнул рукой: — Уведите!

Беднягу подхватили и вывели на улицу.

— Лев Алексеич! — обратился генерал к кому-то из своей свиты. — Пойдемте!

Из круга военных вышел гражданский — усатый крепкий мужик с румяными щеками.

Тут из открытой двери паспортного контроля прогнулся прямо к нам в зал живой цилиндр небесно-голубого цвета. Преодолев низкий дверной проем, он распрямился и оказался метра три высотой. А за ним следом прогнулся и второй, еще выше. И шириной оба где-то поменьше метра.

— Что это? — сердито спросил кто-то из толпы военных. Его проигнорировали.

— Матушка пресвятая Богородица… — проплыл над нами чей-то шепот из задних рядов.

Они были красивы, эти штуки. Неестественной, искаженной красотой. Нереальная вещь, невозможная в нашем мире. Однотонные, чистейшей голубизны, без всяких пятен и разводов. Впрочем, голубизна тоже была неестественная. Я не мог понять, почему, но тут же сообразил: непонятно, какие они на ощупь. Цвет зависел от фактуры материала: голубая керамика выглядит иначе, чем голубой картон, даже имея один и тот же цвет. Но какие на ощупь эти существа, представить было невозможно. Ровный цилиндр с беспорядочно расположенными горизонтальными щелями тянулся вверх, во весь свой огромный рост, и заканчивался на макушке чуть заметным ободком утолщения. В нижней части колыхалась будто шерсть из тонких щупалец, паря над полузатертым узорчатым полом нашего аэропорта.

— Сйерки! — чуть слышно прошептал Дэн.

— Что? — не понял я.

— Это сйерки! — повторил он.

Я вспомнил. Точно! Это же сйерки! Представители одной из двух первоначальных рас, породивших истантов. Расы давно не было, но отдельные ее представители продолжали рождаться единичными редкими экземплярами. А тут их было сразу двое. Почему же прилетели они, а не обычные истанты? Может быть, для того, чтобы не слишком нас напугать? Истанты выглядели в фильмах пострашнее, и, появись сейчас они, многие бы обделались, как тот лейтенант…

Но даже благородный и завораживающий вид сйерков произвел на всех шоковое впечатление. Толпа военных схлынула перед ними стремительным отливом, прижавшись к стенам. Только генерал и сопровождающий его румяный усач сохранили полное достоинство, не пошевелив и бровью.

Подойдя чуть ближе к цилиндрам, которые не стояли столбами, а чуть заметно передвигались то туда, то сюда, словно осматриваясь (правда непонятно чем), генерал представился:

— Генерал-майор Бакин Юрий Александрович, командир 4-го полка 8-й дивизии Группы космических войск особого назначения.

Сйерк ростом повыше ответил: раздался мелодичный однотонный, но какой-то удивительно глубокий звук. От него заложило уши, красота его завораживала. Ничего подобного я раньше не слышал. Звук, не принадлежащий миру специальных инструментов, пения и дыхания. Звук, существующий сам по себе.

— Гриш, ты слышал? — опять едва слышно прошептал Дэн. — Я офигеваю! Как это они делают?

— С детства тренируются, — прошептал я в ответ.

— Я тоже так хочу, — обиделся Дэн. — Представь, какие бабки можно будет зашибать! С таким звуком ты всех оперных певцов затмишь.

— Отстань, а? Попросись у них — может, научат. Дай послушать, о чем говорят!

— Да он сейчас с генералом говорит, для нас все равно непонятно.

Точно! Дэн опять прав! И как он только запомнил все эти сведения? Теперь-то и я вспомнил, как в видеоуроке про истантов упоминалось, что они транслируют звуковые волны прямо тому человеку (или группе человек), кому передают сообщение. Остальные в это время могут слышать что-то вроде остатков звука, грубо говоря — остальным достаются только объедки… Хрен

запомнишь эти видеоуроки, то ли дело все увидеть живьем!

И снова сйерк распространил завораживающий мелодичный звук — те самые объедки от смысла, что доставались нам. Я никак не мог понять: звук был однородный, без переливов, без каких-либо меняющихся тембров, но он заставлял цепенеть. Он словно имел четвертое измерение, недоступное нашим ушам, где разворачивался во всей своей красе, и это улавливалось подсознанием.

— Хорошо, мы начинаем посадку! — сказал генерал. — Лев Алексеич? — обернулся он к усачу. Усач подался вперед и жестом пригласил сйерков в сторону. Те его поняли! Они отплыли чуть дальше к стене, и усатый стал что-то говорить им.

— Рота, строй-ся! Равнение на-право! Секунда — и мы все вытянулись перед генералом.

— Товарищи бойцы, — сразу начал генерал, — командир вашей роты — капитан Петровских Алексей Иванович. — Он указал на стоящего рядом с ним высокого офицера и продолжил: — Сейчас начнется посадка… — снова растеклось по залу пение сйерков, разговаривающих с усачом, но генерал сверлил нас глазами, и мы не шелохнулись, — все вопросы до, во время и после перелета — к командирам отрядов. Помните, от вас зависит жизнь всех наших соотечественников, жизнь людей в мире. Не подведите. Струсивших — под трибунал. — Он помолчал. Глубоко вздохнул. — С Богом! — И направился к кучковавшимся у стенки военным.

— Рррота!.. — тут же закричал капитан, и мы направились на посадку.

Все- таки треснул наш аэродром под этой дурой. Несильно, но просел. Но надо признать: точность посадки такой махины на такой маленький пятачок — фантастическая. Не зря они так долго прицеливались — сетку на небе чертили, точку приземления фиксировали. Да и по силе притяжения тоже не раз примерились: неспроста, думалось мне, были провалы во времени и затемнения, наверняка они какие-нибудь гравитационные поля прощупывали. Ведь могли на сто метров в землю втараниться при таких-то размерах, а так — совсем чуть-чуть продавили, меньше чем на полметра. Правда работы теперь для наших — непочатый край: площадь-то продав-ливания, считай, вся площадка для самолетов!

Выйдя на поле, мы притормозили. И капитан притормозил, невольно задирая голову и придерживая фуражку. Невозможно было увидеть конец этой башни, находясь так близко. Столп уходил в небеса и там исчезал: небесно-голубой в небесно-голубом. Но его цвет не смущал неопределенностью. В чарующей голубизне корабля чувствовался металл, возможно и небывалый на земле, но именно металл. Это было совершенное изделие, и не один миллион гениев еще должен был родиться на Земле, прожить и умереть, прежде чем человечество сможет создать что-то подобное.

Мне хотелось прикоснуться к нему, почувствовать, какой он: теплый или холодный? Гладкий или чуть шершавый? Мне хотелось понять, как он может двигаться, как он живет.

— Хочешь такой? — спросил Дэн, шагая чуть поодаль.

— Два! — тут же ответил я. — Еще второй такой — красный!

— О! Это тема! — согласился Дэн. — Девчонок катать! Прикинь! В такой тачке какие можно пьянки устраивать!

— Типа: ну че, девчонки, куда сегодня? На Венеру? Да на фиг! Погнали на Альдебаран!

— Вещь! — согласился Дэн.

— Разговоры в строю! — крикнул Полынцев — командир отряда Дэна.

Мы с Дэном заткнулись. Спустившись с края треснувшего асфальта, остановились прямо перед голубой стеной.

— И что дальше? — спросил Константин, почесывая один из бакенбардов, которые он так и не сбрил. — Где У них тут кнопки?

Вряд ли капитан или еще кто-либо знал, где тут

кнопки. Но выяснять не пришлось. В гладкой поверхности проявились две огромные створки и разъехались в стороны. Убей бог, я не понял, то ли они там были, просто зазоры настолько незаметные, или же они возникли в цельном металле. Капитан смело пошел вперед, мы за ним. Кто-то перекрестился, кто-то сплюнул через плечо. Я обернулся к Дэну, и, подняв руки, мы схлопнули их в пожатии.

— Ну давай, брателло! Чтоб не ссать!

— Повоюем!

— Погнали!

И мы зашли в темноту корабля пришельцев.

Часть вторая БИТВА

1

Cлыхали? Арабы сбежали! — Гэндальф так спешил, что даже запыхался. — Вчера ночью! Собрали манатки — и деру!

— Ладно ли с ними? — удивился я. — Куда тут бежать-то?

— Землю обетованную пошли искать, — заметил Константин. — Глядишь, нефть найдут.

— Дай-то бог! — поддержал его Пал Палыч. — Тогда сюда машины можно будет завезти. Опять же автосервис. Неплохо!

Коротая время, мы сдвинули наши койки и обсуждали здешнюю жизнь, развалившись на упругих поверхностях кроватей.

— Откуда узнал-то? — спросил Геннадий Гэндальфа. Гэндальф плюхнулся на кровать рядом с ним.

Парень рассказал, — ответил он, покачивая ногой. — С дальнего конца казармы. — Он махнул рукой вдаль. — Там народ с Владивостока и Находки. До них где-то полчаса идти. Сразу после них арабов заселили. Утром просыпаются, смотрят: несколько коек пустые, и арабские начальники бегают, лопочут.

— Интересно, у них там за дезертирство какое наказание? — поинтересовался Дэн.

— Да их и так всего: раз-два и обчелся! — заметил Димка Ершов, выдернув один из наушников. — Вряд ли

что сделают. Вернут назад и забудут… А может, кстати, их специально послали, сами командиры…

— Верняк! — тут же согласился с ним Константин _ Они сюда за тем и прилетели, чтобы нефть искать. Смотрите: и суток не прошло — драпанули. От армии их никакого толка — два человека, а не армия! А нефть найдут — застолбят пару скважин, осядут. Может, верблюдов тут изловят — жизнь и пойдет.

— Ты где тут верблюдов видел? — спросил Геннадий.

— Ну а что, климат подходящий, сухо. Наверняка кто-нибудь водится, не верблюд, так верблюдоген какой-нибудь…

— Тут да, климат хорош, — кивнул Пал Палыч. — Туризм тут хорошо пойдет, опять же, древние цивилизации, то-се…

Я тихонько потягивал сок из выданного нам перед вылетом пайка. Место под объединенную базу коалиционных сил истанты действительно выбрали замечательное, мне оно очень понравилось. Старая планета в стороне от боевых действий, подходящая, чтобы принять представителей сразу нескольких цивилизаций. Аборигены местные давным-давно вымерли, никто даже не знал про них ничего. Истанты нашли удобную площадку _ пустыню, выложенную брусчаткой. Точные ее размеры никто не знал, но действительно, огромное пространство было покрыто ровным слоем плотно пригнанных желтоватых камней. Для чего, зачем — ответ исчез вместе с теми, кто здесь жил. Тут и там из этого бесконечного каменного поля вырывались вверх столбы одиночных очень высоких скал, поросшие серо-зеленой массой плетущихся кустарников. Скалы были высотой больше, чем самый высокий дом в нашем городе, а в том доме было этажей восемнадцать, если на все двадцать. Когда мы приземлились и вышли из корабля, я, открыв рот, разглядывал представившийся пейзаж, до того он был колоритный. Да еще истанты понастроили сооружений в своем стиле: огромные широкие цилиндры, высотой иногда чуть не с окружающие скалы, причем некоторые прямо у скал и располагались, будто подпирая их. Цилиндры прямо как в детском конструкторе: разных размеров, одиночные и сдвоенные, иногда к большому лепилось по бокам несколько цилиндров размером поменьше. Все они были полупрозрачные, голубые или желтые.

Казарма для землян (для всех сразу) представляла собой гигантский полукруглый ангар, такого же голубого полупрозрачного цвета. Вчера вечером мы пытались прикинуть его размеры: получалось, что в ширину он где-то с полкилометра, в высоту соответственно метров 250, а в длину, может, и под сотню километров. И весь заставлен койками, сплошь, — бесконечное поле теряющихся вдали кроватей.

Слушая болтовню мужиков, я откинулся назад. Полотно подстилки приятно пружинило под спиной. Такую кроватку я бы с удовольствием захватил с собой домой! Ценилась бы больше, чем самый модный кожаный диван. Инопланетные технологии как-никак!

Над головой мерцал в далекой вышине выпуклый свод ангара, разделенный на прямоугольники. Местное солнце — горячий, но очень далекий шар, вдобавок полуразмытый здешней белесой атмосферой, бросал блики на голубые стены, причудливо играя сетчатой тенью. Я еще раз подумал, что местечко это — просто рай.

В целом перелет прошел спокойно и, даже можно сказать, скучно. Как только мы зашли в корабль, створки за нами закрылись. На несколько мгновений мы оказались в темноте. Настороженная тишина повисла в воздухе. Исподволь возник неяркий красноватый свет, напряжение чуть отпустило. Дэн робко спросил: «Это типа что, мы прилетели уже? Сейчас выходить?» Но оказалось, что нет. Появился сйерк — и тут мы все впервые услышали, как они говорят. Они обращались ко всем, и мы получили не остатки звуков, а полноценную речь.

— Доброго места, люди. Идите за мной. — Голос звучал так, будто кто-то говорил прямо тебе на ухо.

Я даже обернулся — и наткнулся на встречный удивленный взгляд стоящего рядом Гэндальфа. Речь очень своеобразная: чем-то похоже на звук падающих скопом кеглей в боулинге, когда получается сбить их все одним броском, только более мягкий и плавный, будто кегли падали не торопясь, задумчиво. И при этом не оставляло ощущение цельности звука, его неделимости на части.

Цилиндр, колыхая щупальцами, поплыл вперед, мы за ним. Сделали несколько шагов — и вдруг разом увидели уходящее вдаль помещение, очень, кстати, похожее на теперешний наш ангар. Только вместо кроватей там были бесконечные ряды кресел.

— Это как же они так делают? — удивился Геннадий. — Снаружи-то эта ступа вроде не так широко выглядела. Гляньте: да тут чуть не километр вдаль!

— Да не, поменьше, — прикинул опытным взглядом Пал Палыч. — С полкилометра, не больше… Видно, правда, хреново…

— Да откуда столько? — все равно удивлялся Геннадий.

— Вот и спроси его! — хмыкнул Константин, осторожно указав на стелющегося впереди сйерка. — Он тебе разъяснит… может быть…

Мы продолжали идти за пришельцем все дальше и дальше. Наши старлеи, Варнас с Полынцевым, внимательно оглядывались, жестко следили за нами, но разговаривать не мешали. Где-то на полпути Гэндальф вдруг вздохнул, удивленный.

— Я понял! — громко сказал он. — В ширину-то корабль небольшой, а вот в высоту! Мы сейчас вертикально идем! Точно! Помните, как резко этот тоннель возник? Не было — и вдруг раз! В этот момент мы как раз и повернули… как бы вверх… — Многие тут же пооткрывали рты, чтобы ответить, но в итоге все промолчали. Черт его знает, может, все так и есть.

Сйерк привел нас почти в самый конец отсека. Старлеи скомандовали садиться. Тут же увидели, что вдали к нам движется следующая рота. И началась загрузка.

Военные организовали все четко: команды подходили одна за другой. Но учитывая масштабы корабля, времени это заняло немало. Пришлось сидеть и тупо ждать, когда же взлетим. Спросили у Варнас — тот сказал, что корабль повезет один полк. Я попросил соседей, чтоб по цепочке передали, когда загрузятся последние. Просьба ушла вперед.

Я успел забыть про вопрос, как пришел ответ: все, последние роты остались. Все выпрямились, стали снова оглядываться по сторонам. Вокруг ничего интересного: темные стены, тусклый свет непонятно откуда. Тишина. Сйерков не видно. Чего ждать — не ясно. То ли двигатели должны заработать, то ли стюардесса выйдет объявит. И тут на ухо мелодично прошептали:

— Внимание, люди! Полет начинается. Допустимы тошнота и кружение головы. Отдыхайте.

— Ах вы, сардельки! — пробормотал Константин. — Да какой тут отдыхайте! Издевается, что ли?

Сйерки ему не ответили. Мы ждали. Минут через пятнадцать, когда все еще ничего не произошло, Константин крикнул:

— Да когда взлетим-то, мать вашу? Сколько можно ждать?!

Ему ответил кто-то с рядов:

— Да ты что, мужик, орешь-то? Сказали же тебе — отдыхай! Летим уже давно.

Константин плюнул с досады. Ничего не чувствовалось: ни толчка, ни шума, ни тряски. Посидели еще с полчаса и решили: да и правда, наверное, летим. А лететь, как оказалось в итоге, надо пять часов. Через час половина мирно спала, некоторые читали газеты, кто-то даже книжки (Гэндальф своего «Властелина колец» и сюда притащил). Лейтенанты наверняка видели, но вида не подавали, запрещали только вставать и сказали, что сортиров тут нет. За моей спиной кто-то тихо-тихо, но очень долго молился. С Дэном было не потрепаться:

он далеко сидел, и скоро я задремал. Сквозь сон слышал болтовню Константина и Геннадия:

— Видал дуру? А ты говоришь секс! Такую не согнешь!

— Да на фиг надо, с такой согрешишь — потом в страшных снах являться будет…

— Это точно. И желание-то потом пропадет… Тварь — она и есть тварь, хоть и разумная… Нет уж, лучше и не думать. Отвоеваться — и домой, под бочок к ненаглядной…

Сидеть неподвижно столько времени — занятие не из приятных. Через несколько часов хотелось и двигаться, и свет поярче, и воздух посвежей. Последние минут тридцать я сидел как на углях. Слопал почти весь паек со скуки и даже почитал выпрошенного у Гэндальфа «Властелина». И вдруг шепнули:

— Перелет завершился. Подготовьтесь к выходу.

Народ зашевелился. Посадки никто не почувствовал. Собрали вещи и приготовились часа два ждать своей очереди: загружались первыми, значит, выходить будем последними. Но торцевая стена в конце отсека разъехалась, и вышел сйерк.

— За мной! — сказал он. Мы двинулись. Резко, как и в прошлый раз, появился выход — и я неожиданно и со страхом втянул полной грудью свежий воздух.

Это походило на воздух города, когда июньское теплое, но еще не жаркое солнце греет городской камень. Но это был другой воздух, чужой, еще не знакомый.

Ветер гнал по уходящему вдаль булыжнику сухие осколки листьев. Мягко светила раскаленная добела точка туманного солнца в высоком розовато-белом небе. И возвышались исполинами по всей залитой светом равнине узкие столбы неровных скал вперемешку с сияющими игрушками огромных цилиндров.

Лейтенант гнал нас вперед, чтобы мы не мешали идущим сзади, но я еще успел прикоснуться ладонью к земле. Камень брусчатки был теплый и, как мне показалось, немыслимо старый…

Он действительно оказался очень старым. Варнас рассказал нам вечером коротко о планете, ту информацию, что им давали: планета древняя, цивилизация давно вымерла, ничего о ней не известно. В живых истанты никого не застали, раскопками и изучением никто не занимался.

Первый день закончился быстро: успели дотопать до казармы, разместиться да посудачить, — начало темнеть. Тут же выяснили, что темнеет только внутри ангара, снаружи — солнце по-прежнему чуть не в зените. Но командиры дали «отбой» — и все улеглись по койкам. Меня вырубило сразу, моментально. Прошедшие дни были не самыми легкими в моей жизни, спал я как убитый.

Утром организовали поход в уборные: противоположная входу стена основания представляла собой уходящий вдаль санузел. На завтрак выдали сухие брикеты. Раздав паек, старлеи приказали ждать по своим местам, убежали к начальству. Посидев с полчаса, мы разбрелись ощупывать, осматривать и опробовать. Я заметил, что вдали в ангаре с вечера заметно прибавилось народу. Похоже, ночью прилетел еще один корабль, а может, даже не один. Гэндальф отправился в путь, хотел посмотреть, далеко ли простирается эта мегаказарма. Вернулся только теперь, когда мы, вдоволь насмотревшись и нащупавшись, развалились на кроватях.

— Глупо, конечно, они сделали, — сказал Пал Палыч, имея в виду арабов. — Вот так, с ходу, ничего не зная, ломануться черт знает куда…

— Это ты тут чужаком себя чувствуешь, — возразил Константин. — А для них — это как дом почти. Смотри: пустыня каменная, тепло, погода солнечная. Египет один в один. Воды они с собой взяли, а когда надо — найдут источник. Жрать тоже что-нибудь найдут: у себя же они что-то едят… Может, тех же верблюдов, когда совсем голодно… Ну или колючки какие-нибудь…

— Я вот что думаю, — промолвил Геннадий, — вот когда война закончится… — Все замахали на него руками: «Что ты, что ты тут пророчишь!», но Геннадий про

должил: — Да ладно, мужики, ладно, что я, не знаю, что ли… Я же не о том… Ну вот после всего, как будет? Домой нас доставят, и все? Или как?

— А ты что хочешь? — поинтересовался Константин.

— Да я вот что… Как будет-то? Вернут нас домой, поблагодарят — и все? И живите дальше как знаете, как раньше жили? Или как? То есть они тут сами по себе, а мы опять — к своему? Или как?

— Так ведь мы тут ничего не можем, — заметил Димка Ершов. — Нам что сказали, то и делаем. Пригнали нам корабль — мы и полетели. Сказали «прилетели» — мы и вышли. А так бы сидели еще три дня, ждали, когда приземлимся… Нет у нас никаких возможностей для влияния… Разве только стибрить тут что-нибудь. Прибор какой-нибудь. Или оружие.

— Хрен стибришь, — тут же сказал Гэндальф. — Я пробовал что-нибудь отломить — не получилось. Эта стенка, — он показал на прозрачную решетку ангара, — даже не стеклянная. Черт знает, что за материал. Можно, конечно, камней отсюда набрать — но на фиг они нужны?

— Не, пацаны, вы все правильно говорите, — сказал Константин. — Если нам ничего дадено не будет — то не грех и прихватить что. Все-таки мы тоже не бараны, не надо нас за мартышек считать. Если есть чем помочь нашей земной жизни — помоги, от тебя же не убудет. Вон у них какая техника! Мама не горюй! Нам ведь тоже — корабля целого не надо. Нам так, хотя бы по мелочи, для хозяйства…

Мы сидели, болтали, как вдруг я услышал знакомый голос: «Привет, пацаны!» Мы с Дэном вскочили.

— Санча!!

— Санек!

— Санчоус!

— Чтоб тебя!

— Триста лет!

— И ты здесь!

— Ты откуда?

— Санек!

Настучав ему по рукам и по плечам, мы втроем вывалились наружу. И понеслось!

— Ну давай, рассказывай! Как ты? Иносов видел? Видел, как корабль садился? А в аэропорту? Такие цилиндры, прикинь! А еще дишты эти! Вам показывали? Уроды! А ты где был? Тоже в школе? В ПТУ? А кто еще? А видел, как небо расчерчивали? А вчера? Санча! Мы же в галактике на другой планете! Санча!!

Минут сорок мы перетирали события прошедшей недели. Санча тоже видел посадку, правда не всю, — их собрали в помещении и не выпускали. Сйерков он тоже видел. В аэропорт их привезли после нас, и он сказал, что приезжали две машины «Скорой помощи», кого-то увозили.

— Санек, а ты мне не верил! — вальяжно укорил Дэн. — Я же говорил: инопланетяне существуют! И вот! — Он указал вокруг, на окружающую нас рукотворную каменную пустыню, на скалы, на сооружения истантов. — Вот оно! Вот она жизнь!

— Да ты сам не особо верил! — возразил Санча. — Тебе хотелось, конечно. Но чтобы на самом деле — ты сомневался.

— Не, ну конечно, — уверенно отвечал Дэн, — я бы не стал, допустим, спорить на целую зарплату. Но рублей на сто я бы спокойно поспорил…

Я заржал.

— Не, Гриш, что ты смеешься, — удивился Дэн. — Тут же вопрос веры был, а не доказательств! Хрен у меня тогда каких доказательств было! Зато сейчас! Пацаны! Это просто песня! Я до сих пор как под кайфом! Санча, ну скажи, что это круто!

— Дэн, я тебе честно скажу, — сказал Санча. — Это самое наиневероятнейшее и наиофигительнейшее, что я, да и кто-либо другой на Земле, видел в своей жизни!

— Вот! — Дэн удовлетворенно вздохнул. — Вот это правда!

— Пацаны! — сказал я. — А хотите, я сейчас сделаю так, что вы еще больше офигеете?

— Гриш, — сказал Дэн, — ни черта у тебя не получится!

Я достал из кармана сотик и сказал:

— А что, пацаны, давайте сфоткаемся, что ли? И они офигели.

— Чтоб я сдох, — промолвил Дэн. — Ты сотик протащил!

— Да у нас в отряде у нескольких есть, — ответил я.

— Блин, а я-то, дурак, дома оставил! — сказал Дэн. — Думаю, ну на фиг, пропадет стопудово, чего зря добро переводить…

— А у нас отобрали, — сообщил Санча. — Перед выездом обыскали вещи — и все… Прости-прощай, моя «Моторола»!

— Ничего себе! — удивился я.

— Может, у нас не успели? — предположил Дэн.

— Ладно, пацаны, — сказал я. — Только буквально по паре кадров — и все! Я думаю, мне еще будет что по-фоткать, да и зарядки с собой нет, надо растянуть подольше.

— Гриш, проверь, может, связь есть? — предложил Дэн.

— Ага, — кивнул я, — и связь тут есть, и тариф тут — «Космический»…

— Секунда разговора — нефтяная вышка! — заржал Санча. — Давайте быстрей фоткаться, пока начальство не подкатило.

Мы сфоткали друг друга на фоне ангара и на фоне одного из цилиндрических зданий. Все, теперь можно сказать, что не зря прокатились. За такие снимки ничего не жалко. Это вам не пирамиды какие-нибудь за спиной!

Потом уселись прямо на камни недалеко от казармы, благо земля была приятно теплая. Я еще раз порадовался тому, что нам вернули домашнюю одежду. Сидеть вот так, в своих старых джинсах, на далекой планете, на камнях, которым миллионы лет. Рядом пацаны, и твою старую футболку греет белое раскаленное солнце — далекая звезда, которую с Земли даже не увидеть… Это не передать словами.

— Меня еще вот что интересует, — сказал Санча. — А как мы здесь дышим? Неужели здесь атмосфера как на Земле?

— А почему нет? — Я пожал плечами. — Специально нашли для нас такую планету.

— Сомневаюсь я… — Санча покачал головой. — Чтобы вот так, один в один все совпало? И силу тяжести мы не ощущаем, а ведь планета намного больше Земли.

— А ты откуда знаешь? — удивился Дэн.

— Я вчера у нашего лейтенанта выспросил. Он, конечно, и сам мало знает…

— Вот вечно ты, Санек, во всем сомневаешься! — сказал Дэн. — Да мало ли что может быть! Может, планета больше, а сила тяжести такая же, черт его знает. Может, истанты ее специально для нас изменили…

— А может, они специально для нее изменили нас? — неожиданно сказал Санча.

— Пф! — Дэн фыркнул.

— Как же они нас изменили, а мы не почувствовали? — спросил я. — Да и выглядим мы как раньше, хоботов не поотрастало.

— А я вот думаю, — сказал Санча. — Неужели действительно полет должен был так долго продолжаться? Сколько мы летели? Пять часов? Очень странная продолжительность. Если у них скорости больше скорости света, то перелет должен быть чуть не моментальным… Короче, я думаю, они специально нас так долго держали. Все это время нас обрабатывали. И свет специально был очень тусклый, чтобы при мутациях зрение не повредилось.

— Офигеть! — только и промолвил Дэн. — Тебе, Санча, надо детективы писать. Ты там такой сюжетик закрутишь!

— Вы же знаете, что база у нас — коалиционная, — продолжил Санча. — Тут все расы будут собраны. Так что же, планету под землян подбирали? А остальные

пусть в скафандрах ходят? И кстати, а где сами истанты? Тут же никого нет, — он махнул рукой, — пустота. Что они, по цилиндрам прячутся?

— Ну не знаю… — протянул Дэн. — Очень уж сложный замес получается… Я вообще не парюсь насчет всего этого. Мы в космосе, на неизвестной планете — это главное. Дышим? Хорошо! Живы? Замечательно! Пусть даже нас изменили… Пацаны, — вдруг сказал он. — А давайте на скалу какую-нибудь залезем, а? Посмотрим, что там с вершины видно. Может, города разрушенные? — Он поднялся и принялся оглядывать скалы. — Черт, крутые какие все! Тут альпинистское снаряжение нужно! — Он все же отправился к ближайшей скале.

— Дэн, брось! — крикнул я ему вслед, но он только рукой махнул. До скалы было минут десять ходьбы.

Я откинулся на спину. Брусчатка уперлась выступами в ребра, но было так тепло и приятно, что я вытянул ноги и растянулся во весь рост.

— Саш, ты не представляешь, — сказал я. — Я до сих пор не могу поверить, что все наяву происходит. Будто сон смотрю. Столько лет человечество мечтало о таком! Фильмы снимали, книжки писали. Рэй Бредбери сейчас, наверное, только покряхтывает от удовольствия.

— Да уж! — Санча запустил руку в волосы. — Я, Гриш, черт его знает… Я и понять не могу! Когда послание пришло, у меня и тени сомнений не было: обман, подделка, очередной трюк зарвавшихся правителей мира. Кто бы поверил, что инопланетяне факсы посылают? Вот разве только твой Бредбери и мог поверить… Я до последнего сомневался.

— Но теперь-то веришь? — спросил я, улыбнувшись.

— Теперь у меня голова пухнет! — признался Санча. — Надо ведь осмыслить это, понять, что к чему. Новая эра! Когда еще подобные изменения происходили? Открытие огня? Изобретение колеса? Но это медленно, постепенно внедрялось. Разве что ядерная бомба: пара десятилетий — и вдруг в мире появилось нечто, способное изменить его кардинально. А инопланетяне вообще за год случились. Считай, мгновенно. Будто кто-то повернул выключатель, и сразу же мир стал другим. Но что дальше? Как отреагируют люди? Как отреагирует власть?

— Власть отреагировала, — не понял я. — Нас сюда заслали. Вот и реакция. Вам же, наверное, рассказывали в учебке…

— Это да. — Санча задумчиво водил костяшкой пальца по брусчатке. — Интересно, что дальше будет. Вот черт его знает, — вдруг ругнулся он. — С одной стороны, хочется, чтобы все хорошо развивалось. Иносы могут дать нам технологии, мы решим тучу проблем на Земле. Но ведь человечество, оно… — Он замялся. — Ты же знаешь, идиотов полно. Ненависть, амбиции, гонор, если еще психика покореженная. — Санча посмотрел на меня, грустно улыбнулся. — Что я тебе говорю, ты и сам все понимаешь. Старая история о том, готово ли человечество к подаркам.

— Да уж, — согласился я. — Мне, признаться, тоже немного боязно. Эх, как бы хорошо, если бы все хорошо было! — Я сказал и сам засмеялся. — Даешь «Туманность Андромеды» и Великое Кольцо дружных цивилизаций! Хрен, конечно…

— Вот именно, что хрен! — кивнул Санча. — Черта с два люди станут хороводы водить. Разве что идиоты какие-нибудь да экзальтированные невротички.

— Ладно, поскольку мы пешки в этой игре, то можно не заморачиваться. Повлиять на события мы не можем, так что будем наслаждаться тем, что есть. В конце концов, сейчас даже умереть не жалко. Побывали на другой планете! Слетали в космос! Видели черт-те каких инопланетян! Мама родная! Да это ж фантастика!

— Это точно! — подтвердил Санча.

А я вдруг вспомнил про разговор с фээсбэшником.

— Слушай, Саш, — сказал я, — а вам говорили про коэффициент полезности? Тот, что А-рэй определял?

— Ага. — Он тоже растянулся рядом. Мы пялились в розоватое небо.

— И что ты думаешь? — спросил я. — Думаешь, это правда? Нас всех по этому принципу отбирали?

— Думаю, да, — неожиданно согласился Санча. — Я не сомневаюсь, что у них был критерий выбора, кого брать из людей. Информацию о нас они собрали, но по простым статистическим данным мало что можно сказать. Нужна была какая-то методика обработки. Вполне возможно, что А-рэй действительно просчитывал, кого брать, кого — нет. Единственное, что нам неизвестно, — это по какому критерию. Коэффициент полезности штука, конечно, интересная, может, и правда по нему определяли. Но я думаю, что всех планов инопланетян мы не знаем, и какие критерии они еще использовали — вряд ли когда узнаем.

— Слушай, а ты не знаешь свой коэффициент? — осторожно спросил я.

— Откуда? Эти списки, наверное, в сейфе у президента хранятся. Сказали же — взяли тех, у кого 0,4 и больше. Так что мы с тобой, считай, элита…

— Слушай, а если у кого-то этот показатель единица?

— Единица? — переспросил Санча. — Да не, вряд ли. Если тех, у кого больше 0,4, набрали около двух миллионов, то думаю средний показатель где-то 0,2–0,3. А значит, максимум может быть 0,6, ну, или 0,7… Единицы не может быть…

— А что бы это значило, если бы вдруг единица? — спросил я.

— Да не может единицы быть. Такого человека и с Земли-то не отпустили бы… — Санча задумался. — Ну… Я бы сказал тогда, что этого человека иносы обязательно хотят вытащить в космос, зачем-то он им нужен… Какая польза может быть пришельцам от человека? Думаю, особо никакой… — Он помолчал. — Было бы интереснее, если бы таких человек было несколько, — вдруг добавил он. — Тогда… Тогда, может быть, пришельцы хотят поставить какой-то эксперимент. В принципе они могли запросто тайно похитить, кого им нужно, и экспериментировать. А тут получается, они делают так, чтобы люди действовали сами. То есть важен момент чистоты опыта, когда внешние влияющие факторы сведены к минимуму. Но в чем может быть суть такого опыта… Это я сказать не могу.

Да уж… Чувствовать себя подопытным кроликом было не очень приятно. Санча, конечно, здорово придумал, но и он мог ошибаться. Истина где-то рядом — это точно. Но вот определить, в чем она, — пока невозможно…

— Гриш, смотри! — вдруг крикнул Санча, показывая вверх. Но я сам уже увидел.

Безмятежное небо внезапно дрогнуло. Будто не небо, а поверхность воды висела сверху и дернулась всей массой от неведомого толчка. Секунда — и кусок розовато-белой вышины провалился, точно так же, как тогда на Земле. И сразу почувствовалось то самое дрожание, только совсем слабое, чуть заметное. Мы с Санчей вскочили. Дыра в небе полыхнула красным, стал опускаться огромный голубой столб. Теперь он был намного ближе, чем в прошлый раз, может быть, буквально в паре километров — огромная колонна, объятая всполохами пламени. Медленно корабль достиг поверхности и остановился. По небу расплывались остатки изумрудных полос, таяло в вышине гигантское красное марево на месте дыры. И вдруг рядом с ним возникла еще одна дыра, и еще один столб, объятый огнем, устремился вниз.

К нам подбежал запыхавшийся Дэн.

— Видали? — крикнул он. — Как в прошлый раз! А трясет меньше!

— Хотя корабль ближе, — заметил Санча.

— И провалов во времени нет, — добавил Дэн. — Наверное, тут у них уже прицелено место.

— Думаете, это корабли с нашими? — спросил я.

— Или же с нашими партнерами по защите, — промолвил Санча.

— Смотрите, начальство возвращается! — Дэн пока

зал вдаль. Действительно, из-за одной из скал показались наши командиры. — Погнали по койкам! — крикнул Дэн. И мы понеслись назад в казарму.

Лейтенанты построили нас перед ангаром.

— Сейчас, согласно приказу нашего командования, мы все пройдем курс обучения, — говорил нам Варнас, прохаживаясь вдоль строя. — Представители союзных сил обучат нас навыкам, необходимым для ведения боевых действий в космосе. Также нам будет предоставлена дополнительная информация, касающаяся нашего врага, оружия, которое будет против него применяться, и плана боевых действий. Каждый из нас будет определен на конкретный боевой пост, соответствующий программе его обучения. Предупреждаю, что обучение будет форсированное. Обучающие программы были проверены нашими медиками и признаны безопасными для здоровья. Сообщаю также, что с завтрашнего дня, с 8.00 по московскому времени и на все время проведения боевой операции, происходит перераспределение и переподчинение наших формирований согласно новому порядку, о котором вам сообщат дополнительно. После проведения операции наши подразделения вновь будут воссозданы для возвращения домой. Прошу не забывать, что вы остаетесь бойцами 4-го полка 8-й дивизии Группы космических войск особого назначения Российской Федерации. Помните про свой долг. Вопросы?

— Товарищ лейтенант, — сказал Константин. — Тут информация появилась. Говорят, арабские солдаты сбежали… Поймали их или нет?

— Во-первых, — ответил Варнас, — сбежавшие солдаты не арабы, а во-вторых, — да, беглецы пойманы, возвращены и помещены под арест до окончания боевых действий. Принимать участия в боевых операциях они не будут. Еще вопросы?

Вопросов больше не было.

2

Странно, что истанты не придумали никаких средств передвижения по планете. Расстояния тут довольно приличные. Вчера от корабля до казармы мы топали около часа, сама казарма — циклопическое сооружение, в котором хоть гонки «Формулы-1» проводи. И сейчас мы добирались до места минут сорок. Думаю, идея Пал Палыча завезти сюда автомобили довольно неплоха, и бизнес этот имел бы большой успех.

Пока шли, совершила посадку еще пара кораблей, но на них уже и внимания особого не обращали. Войска прибывали и прибывали.

Старлеи привели нас к большому желтому цилиндру. Вытерев пот, Варнас достал из кармана гимнастерки листок бумаги. Щурясь на опускающееся к горизонту солнце, сказал:

— Заходим по одному. Сбор здесь же, ждем всех, кто задержался. — Он заглянул в бумажку. — Антонов! — крикнул он. Серега Антонов подошел к стене. — Пошел! — Разъехались створки, и Серега зашел внутрь. Стена закрылась. — Артемьев! — прокричал Варнас следующего.

Я шел за Димкой Ершовым. Димка скрылся, Варнас крикнул мою фамилию, и я шагнул вперед. Ступив в проем, внезапно увидел перед собой еще одну стену — внутри находился другой цилиндр. Сделал шаг — снова открылись двери. Зашел. «Дим!» — крикнул я. Никого, пусто. Вот черт… И будь я проклят! Здесь такое же мутное красноватое освещение, как на корабле! Неужели Санча прав?

Огромный объем помещения тонул в сумраке. Здесь не было ничего: ни мебели, ни этажей, ни построек, — пустое пространство, окруженное темнотой. Куда же делись все наши?

Он появился откуда-то слева: я заметил движение, а потом разглядел двигающийся ко мне столб, постепенно проступающий из сумрака. Это был не сйерк. Это был сам истант. Пониже сйерка, но громадина еще та.

Тело не такое ровное, как у сйерка, — цилиндр словно помятый и с наростами. А внизу не бахрома щупалец, а мощные крепкие отростки. Я вперился в него взглядом. Что ж ты за штуковина такая? Как ты вообще существуешь? Мясистые щели затрепетали — не все, а только некоторые. «Иди за мной», — услышал я голос возле уха. Не разворачиваясь (наверное, у них не было переда и зада), истант двинул в глубь помещения. Я — за ним.

Мы остановились где-то в центре. Тут не было видно ничего: ни стен, ни потолка. Кругом красный воздух, сгущающийся по мере отдаления в непроглядную темноту. Истант подошел ближе. Страха не ощущалось. Возможно, увидь я эту тварь в ярком свете, я бы испугался, но сейчас инопланетянин выглядел словно дерево в тумане: большое, нависающее, но, по сути, не страшное.

— Ты будешь знательщиком, — прошептала труба на ухо.

— Чего-чего? — не понял я. Истант помолчал.

— Информатором, — снова прошептал он.

— Это что за хрень? — удивился я. — Это как доносчик, что ли?

Труба опять помолчала.

— Знаешь обо всех, говоришь местонахождение, гибель — говоришь, другое место — говоришь, где противник — говоришь. Всех не знаем где. Ты — знаешь. Ты информируешь.

— Ага, понятно, — кивнул я. Я понял, что он имел в виду, но подходящего слова тоже не мог подобрать. Сообщатель? По-дурацки звучит. Разведчик? Немного не то…

— Давайте, — сказал я, — будем звать меня координатором, ладно?

— Координатор. — Истант издал неясный звук. — Ты будешь координатором.

— Так, подождите! — Я вдруг опомнился. — А с чего это вдруг координатором? Слушайте, а давайте лучше пилотом истребителя, а? Или каким-нибудь капитаном корабля? — Я вопросительно уставился на истанта. Его щели шевелились, но звуков я не слышал. — Так что скажете?

— Тебе оно надо? — вдруг шепнули мне на ухо. Я так опешил, что не нашелся, что сказать. — Координатор! — повторил истант. — Слушай, я научу тебя… — Раздалось тихое гудение.

Я ждал, когда он начнет рассказывать про мои обязанности, но слышалось лишь гудение. Перед глазами у меня поплыло. Я тряхнул головой, еще раз, но мир расплывался и становился мягким, как пластилин. «Эй!» — попытался крикнуть я. Тело плавилось, как свечка на солнцепеке. Ноги не держали, но падать было просто некуда. Весь мир и я сам превратились в однородную густую массу. Сознание растворилось в ней, расстояние между мыслями достигло нескольких километров, сами мысли цветными разводами расплылись и перемешались друг с другом. Последнее бесформенное пятно, растекшееся прозрачной лужей, было словом «я», после которого не осталось ничего…

— …Жил-был царь. Бестолковый — пропасть какой! Бывало, садится есть, ему суп дают, — а он его вилкой хлебат. Яблоки на блюде дадут — он их ложкой черпат да в рот запихиват — яблоки и падат… Принесут платье надевать: он руки в штанины, а ноги — в рукава. Так и в государстве его: мужики в хомуты воробьев запрягали, а на охоту с лаптем старым ходили. Увидят зверя — садятся лапоть чинить да сказку рассказыват… Кого зверь послушат, а кого и съест. И решил царь уму где достать… — прабабушка поправила мне одеяло, подоткнула его под матрас, чтоб не поддувало, и свет погас, и наступила тьма. Я уснул. Остался только я. А потом исчез и я…

…В тишине родился звук. Не было ничего в мире: в пустом пузыре висел пустой пузырь. Может, это вздохнул Арр-Лло-Нна — большой зверь? Может, приснилось ему, что он вздохнул, и, опечаленный этим, он вздохнул, понимая, что породил вздохом мир? Никто не знает, что было, потому что не было ничего. Звук родил эхо — и оно зазвучало. Эхо родило отголосок — и звук наполнил собой мир. И мир ожил и заиграл. Каждая частичка его пела. А потом звук подумал: «Хорошо бы послушать, а каков я на слух?» И он сделал себе Ии-Ст-Анн. И они слушали звук и подпевали ему…

…Моя голова вспыхнула: весь мир взорвался какофонией вселенского беснующегося оркестра. Пели солнца, стонала пустота, скрипели планеты, гудел камень, вопил огонь, шептала вода, и каждая частичка мира сияла своим цветом и кричала свою песню. И я сам заорал, не в силах вынести этот сошедший с ума хор, мои мозги отказывались воспринять его целиком, и кто-то убавил громкость, и звуки утихли, краски погасли…

…Но мое тело не погасло, оно продолжало светиться, как новогодняя елка: каждая клеточка своим цветом. Истант запел — и огоньки замигали и стали меняться. Красный стал темно-красным, желтый стал зеленым, черный распался на частички, и все они загорелись радугой…

— …Зачем вы меняете нас? — спросил я.

— Очень простая биохимия. Человек. Проще поменять. Потом вернем обратно.

— И в корабле меняли?

— Да. Очень легко. Очень простая биохимия. С диштами такого нельзя. Дишты другие.

— Почему я координатор?

— Тебе легко.

— А другие?

— Им другое легко.

— Откуда вы знаете?

— Очень простая биохимия. Закрой глаза. Слушай про координатора…

Я очнулся на полу. Под щекой был теплый камень. Вдаль перед глазом уходила бесконечная гряда увеличенной брусчатки. У них даже пола в строениях не было. Только стены, подумал я. И неожиданно понял, что брусчатка теплая не от того, что ее нагрело солнце. Она теплая сама по себе, всегда.

Поднявшись, я сел. Все как обычно, будто прилег на минуту отдохнуть, да тут же и поднялся.

Легко встал на ноги, огляделся. В цилиндре стало светло, желтая стена цилиндра сияла чистотой, поднимаясь далеко-далеко вверх. Золотисто-полупрозрачная на вид, она ничего не пропускала сквозь себя. Огромный-огромный бочонок, цвета детской радости.

Истант стоял рядом, молчал. Я оглядел себя: руки, ноги, все цело. Попытался вспомнить, что случилось. Помнился какой-то сон, обрывки картин…

— Иди, — шепнули на ухо.

— Что, уже все? — спросил я.

— Иди.

— Я теперь координатор? — Да.

Круто. Такое бы обучение у нас в школах ввести. Прилег на секунду — тут же будят, чтоб золотую медаль вручить. Я побрел к стене. Она расступилась передо мной.

— Почему у меня единица? — спросил я, обернувшись. Истант стоял далеко, в центре круга.

— Я не знаю, — шепнули на ухо. — Нам сказал А-рэй.

— Что он хочет?

— Наверное, как любой. Владеть миром.

У подножия цилиндра сидело на камнях несколько наших. Ишь, развалились! Я заметил Дэна и сел радом с ним.

— Ну, как у тебя прошло? — спросил я. — Кто ты? Царь, царевич, король, королевич? — Дэн молчал. — Дэн! Ты что, заснул? Дэн! — Я тронул его за руку, и он повернул ко мне лицо. Я аж вздрогнул. Это был не Дэн. Тупая безжизненная маска смотрела мимо меня. Тоненькая струйка слюны дотянулась почти до земли.

Я вскочил. И тут же рухнул на колени.

— Дэн! — крикнул я, тряся его за плечо. — Дэн! Что с тобой сделали!

— Оставь его, — услышал я сзади. Гэндальф. С Гэндальфом было все в порядке. Он отряхивал джинсы. — Отойдет твой Дэн, — сказал он. — Часть как зомби выходит, часть — нормальные. Костик вон быстро оклемался, — Гэндальф показал на приближающегося Константина.

— Что, сидят еще бедолаги? — спросил тот, оглядывая всех. — Да, вот тебе и безопасное обучение! Приврал маленько наш лейтенантик, что говорить…

— Да ты ведь нормально себя чувствуешь! — сказал Гэндальф.

— Вроде да, слава богу. — Константин оглядел себя, пощупал руки, ноги, потрогал бакенбарды. — Вроде ничего. Тоже ведь сидел, как вон эти, — пояснил он мне. — Сижу — вроде все понимаю, а сделать ничего не могу. Голова стеклянная. Хочу встать — нет, никак не получается, будто в голове место занято, каким вставал… Но потом в сознание пришел, отпустило. — Он огляделся. — А что, пацаны, где лейтенантик-то наш?

— Он, наверное, тоже туда пошел, — сказал Гэндальф, указывая на цилиндр. — Он же говорил, что все будем обучаться.

— Вот оно как! — опешил Константин. — Ну и дела! Да… Я тут прогулялся, — сказал он. — Похоже, сейчас у всех обучение проходит. Вон там за скалой еще одна обучалка стоит, так перед ней тоже человек двадцать сидят, слюни пускают. И вон там — видите? — там тоже…

Я посмотрел, куда он показывал. И действительно, были видны точки людей, сидящих перед одним из цилиндров.

— И кстати, пацаны, — заметил Константин, — если еще диштов не видали, могу показать…

— Да ну! — крикнули мы с Гэндальфом. — Хотим!

— Они там, чуть дальше за скалой, целая стая, пойдемте! Звери настоящие! Собака Баскервилей отдыхает!

Мы двинули за ним. Но за скалой оказалось пусто.

— Убежали! — огорченно сказал Константин. — Блин! Да и черт с ними. Уж больно уродливы!

Мы повернули обратно к нашим и только завернули за скалу, как навстречу выбежала громадная черная крыса. Я заорал от ужаса и повалился назад, скребя кроссовками булыжник.

— Фу! Фу! — закричал Константин, махая руками. — Брысь!

Черная тварь, покрытая голубым свечением, метнулась в сторону. Зашипев, она гортанно зарычала и выплюнула в нашу сторону кусок слизи. Рванула дальше.

— Сра-а-нь господня! — тихо пропел Константин. — Такого я еще не видал в своей жизни.

— Уродина! — прошептал Гэндальф. Он тоже сильно испугался, но хоть не упал и не закричал, как я. Было жутко стыдно. Пряча глаза, я поднялся и отряхнулся.

— Видали, как она плюнула? — Гэндальф покосился на кусок слизи.

— Во-во! — подтвердил Константин. — А ведь могла попасть! И светится! Я же говорю: собака Баскервилей!

— Это у них защитная оболочка. — В моей голове вдруг всплыла информация. — Им вроде ошейника вживили, он их родную среду обитания вокруг тела генерирует.

— Да? — удивился Константин. — Тогда понятно. Лишь бы они к нам на Землю не прилетели. А то еще пристроятся в качестве домашних животных. У нас народ такой: чем страшнее тварь, тем больше за нее заплатить готовы.

Мы вернулись к нашим. И как раз вовремя: один из них вдруг зашевелился и, покачиваясь, встал. Это был Димка Ершов. Константин подхватил его.

— Ну куда ты, парень, куда! — начал он приговаривать. — Сядь-ка, отойди… Сейчас полегчает… — Он усадил Димку обратно на землю.

Из цилиндра вышел Пал Палыч. Нахмурившись, он потирал рукой морщинистый лоб. Схватился за нагрудный карман рубахи, что-то нащупал там, успокоился. Увидел нас.

— Что это вы тут делаете? — спросил он.

— О, Палыч у нас в форме, — заметил Констан

тин. — Повезло! Вон, гляди, Палыч, до чего учеба доводит! Никак отойти не могут. Я сам еле очухался! Палыч поглядел на сидящих.

— Да я сам чуть мозгов не лишился, — сказал он. — Так он меня прижарил крепко! Как же думаю так? Одно, другое — будто в уши мне масло заливают. Голова чуть не лопнула!

— А я вообще отрубился, когда меня учили, — сказал я, — даже не помню, как было… Так, видения какие-то…

— Тебе повезло! — позавидовал Пал Палыч. — Меня там чуть кондратий не хватил! Будто на живом аппендицит вырезают.

— Кем вас определили? — поинтересовался я.

— Да дрессировщик я, — скромно ответил Пал Палыч.

— Кто-о? — воскликнули мы втроем разом.

— За собачками меня поставили, — пояснил Пал Палыч. — Ну кэссы эти, лупоглазые. Из них из всех, бедняжек, пилотов сделали, каждому по истребителю дадут. А я на их станции типа главного по хозчасти: за кораблями следить, за порядком, хозяйство поддерживать.

— Точно! — Я тут же вспомнил. — Кэссы — истребители. Все. Их даже на эту планету не привезут. Они сейчас на Дайгоне, всем скопом обучаются. Летать они и так умеют, их просто подучат малость, как снаряды на Красных Зед скидывать. Для них даже корабли специальные сделали — там их микроклимат, атмосфера. Пятнадцать станций будет с кэссами, одна в Эйране, плюс пять на подходе к нему, еще одна около пылевого облака, три станции…

— Парень, парень! Стоп! Хватит! — Константин замахал руками. — Ты осатанел, что ли? Похоже, тебя тоже под завязку загрузили! Так и сыпешь!

Я потер лоб. Информация всплыла сама по себе, я очень хорошо ее помнил, будто лично все это делал: и корабли для кэссов строил, и станции оборудовал. Образы возникали четкие, ясные.

— Да, блин, — пробормотал я. — Загрузили…

— Ты кто хоть? — спросил Гэндальф.

— Я координатор!

— Сильно! — заметил Константин. — Ну давай, если что, ты нас координируй. А я вот истребитель, мать его! Так что буду, Палыч, вместе с твоими собачонками Красных Зед гасить. Дело нехитрое, но опасное: в определенной близости от этих тварей скидываешь спецснаряд с термоядом. Тварь оказывается в зоне мощного гравитационного притяжения, притягивается — бах! — нету твари. Главное, точно сбросить и быстро ноги оттуда унести.

— Кру-у-уто! — завистливо проговорил Гэндальф. — Я тоже в истребители просился. — (Не один я, значит, фантастических фильмов насмотрелся). — Не взяли…

— А кем взяли? — спросил Пал Палыч.

— Я контр-адмирал Третьей станции, — просто сказал Гэндальф. — Та самая, — он обернулся ко мне, — возле пылевого облака.

— Адмирал? — удивился Константин. — Ну… Дела!

— А я на сто десятой буду, — сказал Пал Палыч. — Мы Дельту-5 прикрываем.

— Мужики, — сказал Константин. — Я просто охреневаю от всего этого. Такого даже в театре не увидишь, честно вам говорю!

3

— Дорогие друзья! Отважные защитники нашей Родины! Мужья, братья, сыновья! Мы собрались сегодня здесь, на Васильевском спуске, чтобы передать вам слова поддержки, чтобы показать, что мы все помним о вас, надеемся на вас и верим в вашу победу. Несмотря на огромное расстояние, которое нас разделяет, я хочу, чтобы вы знали — вся страна следит сейчас за тем, что у вас происходит. Новости о вас — самые главные, самые важные новости. С другой стороны, хочу сказать, что все силы страны сейчас брошены на поддержание порядка и стабильности. Не сомневайтесь — ваши родные и близкие в полной безопасности, и единственное, что может их тревожить, — это ваша судьба. Мы уверены, что вы достойны будете защищать нашу родину, да и всю планету, от нависшей над нами опасности…

Голубая стена ангара светилась большим, изгибающимся вверх по круглой стене экраном. Метров через двести на стене светился такой же экран, потом еще один и еще… Высыпав из казармы в теплую ночь, мы все смотрели послание с Земли. Наверное, дальше, там, где располагались иностранные войска, им показывали что-то свое. А здесь, на теряющемся вдали многоэкранном огромном телевизоре, шла одна и та же программа — концерт на Васильевском спуске в честь российских космических войск, в честь нас. И президент, стоя на сцене под светом прожекторов, обращался прямо к нам.

— …Будьте достойными сыновьями наших славных воинов и полководцев: Александра Невского, Суворова, Кутузова, всех тех, кто отдал свои жизни в годы Великой Отечественной войны, всех тех, кто погиб, защищая свободу, независимость России и жизни мирных граждан в наши дни… Помните, мы — с вами! — И он поднял руку со сжатым кулаком.

Многотысячная толпа на площади закричала и зашумела, вверх взметнулись руки со сжатыми кулаками, и нестройный, но мощный хор девчоночьих голосов кричал: «Мы-с-вами! Мы-с-вами!» Прожекторы плавали над живым людским полем, теряясь в свете ярких огней вечерней Москвы. Уже звучала гитара, и пел голос, с далекой-далекой, но вдруг такой близкой родины: «…Серыми тучами небо затянуто, нервы гитарной струною натянуты…»

Я растянулся на теплой брусчатке, положив руки за голову. Последняя наша ночь перед вылетом на боевые посты. Признаться, мне совсем не хотелось покидать эту планету. Дело было не в страхе из-за ожидавшей всех битвы. Чувствовалось волнение, как перед очень важным делом, от которого много зависит в твоей жизни, но самого страха не было. Да и откуда ему было взяться? Слово «война» по-прежнему ассоциировалось у меня в голове только с войной против фашистов, с фильмами, с песнями… Это было что-то очень далекое, очень важное, но, по сути, совсем незнакомое.

А с планеты не хотелось улетать потому, что уж очень мне здесь понравилось. Я бы с удовольствием пожил здесь с месяцок. Побродил по окрестностям, дошел бы до границ каменной площади — а что там? Возможно, остались еще какие-нибудь сооружения древней цивилизации. Да и просто здесь было очень красиво. Сейчас, когда наконец наступила настоящая ночь, и белый шарик солнца скрылся за горизонтом, на огромном куполе неба, наверное, раза в три большем, чем на Земле, зажглись звезды, бесконечно много звезд. Да еще в придачу, словно рассыпанные детские игрушки, по всему небу были разбросаны цветные пятнышки лун: красные, желтые, голубые, маленькие и побольше, круглые, как мячики, и сверкающие серпом…

— Любуешься? — спросил Санча, садясь рядом.

— Красота! — подтвердил я. — Что, Санча, давай вернемся сюда после войны, поставим палатку, поизучаем местные руины.

— Да кто ж тебя пустит! — удивился Санча.

— Это вы про что? — спросил подошедший Дэн. Покряхтев, он растянулся рядом со мной. Поправил очки и тоже уставился в небо.

— Да вот, — объяснил я ему, — предлагаю Санче потом вернуться сюда, пожить в палатке, поизучать местные достопримечательности…

— Во! — тут же сказал Дэн. — Это тема! Первым делом надо будет на скалу залезть, возьмем с собой снаряжение, веревки…

Санча фыркнул:

— Давно ли ты альпинистом стал?

— А что, — Дэн и глазом не моргнул, — можно и альпинистом. Здесь, по крайней мере, интересно. На Земле давным-давно все облазили, а тут мы будем первооткрывателями.

— Эх, — вздохнул Санча, — что толку мечтать, бесполезно… Вернут нас обратно на Землю — и конец. Потом будем всю жизнь вспоминать да фотки у Гришки с сотика рассматривать…

— А может, и правда, сбежать потом? — промолвил Дэн. — Когда победим этих Красных Зед, рвануть куда-нибудь. Главное, от истантов смыться, чтоб не нашли.

— Слушайте, пацаны, — сказал вдруг Санча. — А давайте сходим, поговорим с ними?

— С кем? — не понял я.

— С истантами.

Дэн даже приподнялся.

— Это как? — спросил он. — Ты хочешь попроситься, чтоб нас в космосе потом оставили?

— «Попроситься»! — фыркнул Санча. — Скажешь тоже! Что они, родители, а мы детсадовцы? Не буду я перед ними раболепствовать. Просто поговорим, как с нормальными людьми… то есть не с людьми, а с существами… Спросим, как и что, какие у них планы.

— А что, круто! — согласился я. — Пойдемте!

— Прямо сейчас, что ли? — опешил Дэн.

— Ну а что? Ты собрался этот концерт смотреть? Дома мало телевизор глядел? Пойдемте!

Мы вскочили.

— А куда идти-то? — не понял Дэн. — Где они все?

— В цилиндрах своих, наверное, где же еще! — сказал Санча. — За мной!

Поблизости возвышалось несколько сооружений истантов, но Санча почему-то выбрал желтый цилиндр, прилепленный к скале.

Огни и шум у ангара остались далеко позади, мы пошли одни по темному пустому пространству. Путь хорошо освещался множеством лун, но мне было немного не по себе. С опаской я огляделся по сторонам. Встреча с диштом еще не забылась. Увидеть эту тварь сейчас было бы не слишком полезно для моих нервов. Бескрайнее поле с торчащими в темноте скалами и громадинами цилиндров больше не производило заманчивого впечатления.

Высокая стена сооружения плавно закруглялась, упираясь в скалу. Санча оглядел ее.

— Ну что? — спросил его Дэн. — Давай постучись. Просись на ночлег, может, пустят.

Санча не обратил на него внимания. Он прикоснулся к стене, но двери не открылись. Нас не ждали. А может, там и не было никого. Мы даже не могли сказать, действительно ли истанты жили в этих постройках.

Санча приложил ухо. Мы с Дэном завороженно наблюдали за ним.

— А подслушивать нехорошо! — робко заметил Дэн. — Давайте уж попросимся, коли пришли, а? А то я назад пошел, концерт смотреть… — Он тоскливо огляделся по сторонам. Мне стало еще неуютней, и я осторожно постучался в стену. Звук был такой, словно я постучался в пустую стеклянную банку.

— Тук-тук! Кто в теремочке живет? — так же робко пропел Дэн. — Если никого нет, то мы пойдем!..

— Да подожди ты! — оборвал его Санча. — Что ты как маленький!

— Маленький не маленький, — заметил Дэн, — а планета-то — необследованная! Фиг знает, может, тут остались еще реликтовые формы жизни. Да и самовольная отлучка, знаете ли…

Я постучался еще раз — уже сильнее, увереннее.

— Поговорить хотим! — крикнул я, задрав голову вверх, словно истанты собрались на крыше цилиндра и оттуда наблюдали за нами. Но меня действительно услышали: в выпуклой стене вырезались створки и бесшумно разъехались в стороны. Переглянувшись, мы робко зашли в темноту открывшейся банки. Как только мы вошли, створки закрылись, и тут же внутренности сооружения осветились мягким желтым светом. А к нам навстречу двигались два истанта. Непонятно, то ли они тусовались здесь в темноте, то ли появились только что. Вспомнив, как мы на обучении заходили в цилиндр один за другим, а внутри друг с другом так и не встретились, я решил не отягощать свой мозг непосильными задачами.

Три отважных исследователя космоса, мы сделали пару шагов навстречу иносам и остановились напротив.

— Здрасте! — кивнул Дэн. Истанты промолчали. Мы с Дэном переглянулись и как один уставились на Санчу. В конце концов, он был инициатором, вот пусть теперь и выкручивается. Увидев наши взгляды, Санча невозмутимо задрал голову и начал:

— У нас есть вопросы. Прежде всего хотим узнать, что будет с землянами после окончания… — он замялся. — …операции по уничтожению Красных Зед. Вот.

Один из истантов зашевелил щелями.

— Все люди будут возвращены в исходную форму и доставлены на исходную планету.

— А если мы захотим остаться? — спросил Санча.

— По соглашению все люди будут возвращены в исходную форму и доставлены…

— Это мы поняли! — оборвал истанта Санча. Я удивленно посмотрел на него: надо же, не боится! А Санча продолжал: — То есть вы будете насильно возвращать всех несогласных… Ясно. — Он помолчал. — А если кто-то будет сопротивляться, то можете применить силу для самообороны, как нам втирали в учебке… Ясно. Тогда у меня такой вопрос: почему вы не хотите пустить людей в космос?

— Свой уровень развития — мы не мешаем вам.

— А помочь? — спросил Санча. Истанты молчали. Санча потер лоб. — Я имею в виду: если ваши знания, ваши технологии могут помочь нам? Уменьшить голод на планете, например. Это же хорошая цель?

— Это ваша цель.

— То есть вам по фиг до нас? — обиделся Санча. Ему не ответили. Санча обернулся к нам: — Валяйте! Мне все ясно с этими трубчатыми. Примерно так я все это и представлял…

— А что ты хотел? — не понял я. — Проникновенной беседы? Давай я попробую…

— Валяй! — Санча махнул рукой и отошел в сторону.

Я оглядел двух возвышавшихся передо мной существ. Один чуть пониже, оба в пятнах корост, грязно-желтого цвета с голубым отливом, мясистые щели. Как же понять их? То, что они овладели кое-какими понятиями нашего мира и выучили их звучание, не означало ничего. Мне хотелось узнать, как они существуют, о чем думают, как общаются.

— Можно вас потрогать? — спросил я.

— Трогай, — шепнули на ухо.

Я обернулся на парней. Те с любопытством наблюдали. Сделав шаг вперед, я приложил ладонь к поверхности одного из истантов.

— Пацаны! — крикнул я. — Они такие классные на ощупь! Гладкие-гладкие! Клево!

— Смотри, не влюбись, — пробормотал Санча.

— Как тебя зовут? — спросил я того, к кому прикоснулся. В ответ тот запел. Я снова услышал однотонный невероятный звук, от которого закладывало уши. Однородный неизменяющийся поток, статичный по форме — словно несильная струя из-под крана. Но в него была включена целая вселенная. Завороженный, я слушал, а ладонь моя вдруг стала нагреваться. Сам истант оставался таким же — чуть прохладным, а рука постепенно становилась все горячее и горячее. Мы стояли и стояли, а он все пел и пел. Не знаю, возможно, он так до скончания лет бы пел, если бы я не остановил его, отняв руку: — Хватит! Спасибо! — И он прервался. Мне пришла в голову мысль: а что, если их имя — это их жизнь? Сколько жил — столько же звучит и имя. Прикольно!

— А меня зовут Григорий, — сказал я.

— Мы знаем, — ответил истант.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Не считаем.

— Мудро! — пробормотал сзади Санча.

— Для чего вы живете? — спросил я.

— Гэндззить флоо! — протрубил истант.

— Понял? — обернулся я с Санче. — А ты ему про

помощь голодающим! На фига ему эта помощь? Гэндззить флоо — вот это тема!

— Ну и пусть катятся ко всем чертям! — буркнул Санча. — Дэн, ты-то чего молчишь?

— Товарищ! — Дэн сделал шаг вперед. Он заметно волновался. — Научите меня петь так, как вы! Пожалуйста!

Мы с Санчей чуть не заржали в голос, но остановились. Истанты помолчали.

— Другое тело, — наконец ответил один. — Чувствуешь другое. Нельзя.

— Понял? — констатировал Санча. — Идемте, парни! _ Он повернулся. — Не получился у нас контакт…

В принципе я был с ним согласен. Мы, конечно, могли бы еще позадавать вопросы, услышать в ответ либо «нельзя», либо чарующее пение, но сути это не меняло. Мы не могли понять их мир, основанный на абсолютно незнакомых нам вещах.

— Пойдем, Дэн, — сказал я. — А то и вправду нас там потеряют, тоже искать начнут, как тех арабов…

Мы с Санчей двинули к выходу — и вдруг остолбенели.

— Дремлет притихший… северный город… низкое небо… над головой… — Дэн запел. Стоял перед истанта-ми и выводил своим низковатым голосом песню про «Аврору». Получалось у него довольно неплохо, и я вспомнил, что он учился в музшколе. Переглянувшись с Санчей, мы воззрились на истантов. «Они возьмут его в свой хор!» — прошептал мне Санча.

— …Что тебе снится… крейсер «Аврора»… — выводил Дэн. — …В час, когда утро встает над Невой…

Я вдруг увидел, как трепещут щели у обоих истантов.

— Что тебе снится… Что тебе снится… Снится… Снится…

Бах! Будто выключили свет. И выключили воздух. Словно получил резкую оплеуху, потеряв на секунду самого себя. Потерял — а назад не вернул. Испуг вспыхнул мимолетной искрой. Бах! Меня скрутило в точку.

Из ниоткуда выросло в монстра чувство жуткого голода. Бесконечного кошмарного голода. Никто вокруг не мог помочь. «Санча!» — прошептал я. Я сжался в комок, желудок сводила судорога. И пылающая боль в животе стала самым ярким, что я мог чувствовать и различать, она пульсировала горячим, а вокруг нее закрутилось все остальное — бесконечный пугающий мир, пустой и холодный, «…анча!..анча!» — гулкое эхо разлетелось осколками в эту страшную для меня пустоту. «Мама!» — заорал я в ужасе — потерянный комочек бьющегося «тук-тук-тук-тук!» с немыслимой скоростью сердца. «Мама!» И две теплые волны вдруг захлестнули, подхватили и окружили меня. «И-и-и-шшш!..» — обволакивало эхом, уже не пугающим, а добрым и мягким. Меня понесло по горячим волнам, и кто-то взял меня в ладони и тихонько подул на мое сердечко. На глаза наплыла теплая розовая пелена. Я ухватился ртом за твердый торчащий выступ — и растворился. Не было больше меня, а было тепло, горячо и безопасно. «…Кр-р-ей-сер-р-р… Авр-р-р-ор-ра…» Следующие несколько лет я занимался тем, что обсасывал эту фразу, повторяя каждый ее звук, каждый отголосок. Раз за разом, снова и снова. Сначала «к» — она была у меня то длинной, то короткой, потом я попробовал сделать этот звук в виде сияния звездного неба. Потом — в виде смешного Аа-Лл-Рра, но ему не понравилось, что я так делаю, и он убежал от меня. Потом «р»… Потом «е»… Игра занимала меня, пока я не вспомнил, что ведь есть и продолжение… «…В час, когда утро встает над Невой». Я заплакал. Мне надо было уезжать, а Иринка не хотела меня отпускать. Мы стояли у поезда, и она обхватила меня обеими руками так, что я даже не мог обнять ее в ответ. Мне так не хотелось уезжать и оставлять ее, на сердце было очень тяжело. Иринка любила меня, и ее сердце разрывалось от нежности и невыразимой тоски. Я вдруг осознал, почувствовал каждой клеточкой ее любовь, нежность и тоску. Они смешались с моей собственной грустью, и мне показалось, что я умру сейчас, не в силах вынести этот двойной груз. И вдруг я встретился взглядом с бездомной собакой, стоящей посередине перрона. Она не шевелилась, и сразу было видно, что она больна, голодна и вряд ли ее что-либо спасет. Хвост ее был поджат между задних лап, и все, что она могла, — это шевелить исподлобья глазами, осторожно провожая взглядом проходящих людей в ожидании того, последнего пинка, после которого ей уже не подняться… И ее состояние, в часах, а то и в минутах от смерти, влилось в меня жалобной песней, смешавшись с болью расставания, с любовью и тоской Иринки, с моими собственными чувствами. И вдруг безумие всего города — страдающего, любящего, счастливого и плачущего, каждого его существа и отголоска — влилось в мое сердце. И это был конец, потому что сердце мое не выдержало и взорвалось. В наступившей тишине я затрясся в пароксизме блаженства. Мне нужна была только тишина, только тишина, чтобы ничто меня не беспокоило и не тревожило… И тишина окружила меня. Боль забылась, исчезла. Стало опять спокойно и ненапряжно. И я стал проваливаться в сон… «Что тебе снится…»

— Сволочь ты, Дэн!

— По морде бы тебе засветить!

— Распелся он! Певец хренов!

— Крейсер «Аврора», блин!

— Дерьмо!

— Ящик коньяка с тебя за такие шутки!

— Следующие десять лет все наши дни рождения — за твой счет!

— Сволочь!..

Возвращаясь к казарме, мы с Санчей поносили Дэна на чем свет стоит. Он даже отнекиваться не пытался, хотя мог бы поспорить, что идея сходить поболтать с истантами, честно говоря, не его. Но его тоже прессануло так сильно, что он и не думал сопротивляться.

— Пацаны, все! Никаких больше на фиг контактов! Убиваем Красных Зед — и валим на хрен отсюда. Чтоб я хоть взглядом с этими уродами перебросился! Как вспомню!..

— Я тебе вспомню сейчас! — Я замахнулся на него. — Такая жуть! Я тебе вспомню! Меня до сих пор трясет… Петь он захотел научиться! Паваротти, блин…

— Вернемся на Землю — я к психологу схожу, — пробурчал Санча. — Надо будет как-то мозги почистить от всего этого. Жуть какая… Кстати, Дэн! А психолога-то оплатишь мне ты! Понял?

— Пацаны! Да я!.. — Дэн чуть не плакал, плетясь позади нас. — Кто ж знал…

Мы больше не оборачивались на него.

Пережитое висело в душе тяжелым пустым мешком. Похоже, истанты как-то подтерли память. Испытанный коллапс чувств не саднил раной, но место, которое он выжег внутри, ощущалось ярко и страшно. Хорошо хоть, содержимого мешка не помнилось, иначе о предстоящей войне можно было бы благополучно забыть и тихонько вернуться на Землю вполне состоявшимся шизиком.

Я старался загнать воспоминания о только что пережитом подальше внутрь, лишь бы снова не встретиться с тем прессом ощущений, который вывернул меня наизнанку. Нет уж. Кесарю — кесарево, инопланетянам — инопланетное, а нас оставьте в покое. Какая замечательная у инопланетян политика «невмешательства»! Умницы! Только вот люди, дураки, сами пытаются вмешаться и узнать побольше…

Сзади вдруг зашумело, метнулся луч фар, и нам бибикнули.

— Пацаны, эй! Вы из России? Где тут наши?

Мы оглянулись. За нами пялился круглыми глазами в темень обыкновенный «уазик», только что тент у него был снят. С переднего сиденья рядом с водителем к нам обращался, оперевшись о стекло, какой-то мужик. Вот так раз! А я-то думал, что здесь совсем нет машин. Но, похоже, наши вояки таки привезли сюда кой-какой транспорт. Негоже все-таки начальству мотать километры по местным пространствам.

Однако мужик в машине на военное начальство что-то не больно походил. В темноте ни черта не разглядеть, да еще фары слепили, но это явно был кто-то из наших, из простых.

— Да вон наши! — Дэн показал на светящийся вдали ангар с мерцающими экранами на боковой поверхности _ Прямо с этого торца наша зона и начинается. Мы почти первые приехали, так мы в начале разместились. А так — ближайшие несколько километров по длине все из России, только уж потом иностранцы. А в чем дело-то?

— Да нам к нашим надо попасть, — сказал мужик. — От начальства выехали. Сказали близко — да черт знает.

— Так и есть, близко, — подтвердил Дэн. — Слушайте, а нас не подкинете? А то в темноте что-то не хочется идти…

— Ой, Дэн, только не надо! — протянул Санча. — Два шага осталось дойти! Как-нибудь сами…

— Да не, парни, что за вопрос! — Мужик засмеялся, _ Залазьте! Только осторожней, там сзади гитара… Дайте-ка, я уберу…

Ну, коли согласны, — мы сопротивляться не стали. Подбежали к «уазику» и заскочили назад, водитель тут же дал газ.

— А что гитара? — спросил Дэн. — Кто играет? — Он, похоже, немного отошел от случившегося.

— Да я и играю! — Мужик повернулся к нам. В темноте я вгляделся в его лицо. Чтоб меня…

— Газманов!! — заорал Дэн.

— Точно я! — подтвердил мужик. — Привет, парни!

— И вы тоже в космосе?! — не поверил Санча.

— А где мне быть! Здесь сейчас самое важное место! Не только я, нас тут целая агитбригада: артисты, певцы, журналисты.

— Классно! — обалдел я.

— Буквально сегодня прилетели, — сказал певец, — не знаю, правда, утром или вечером. По часам вроде день, а тут ночь…

— А тут все перепутано, не обращайте внимания! — сказал Дэн. — Олег… — Дэн замялся. — …А можно вас попросить выступить для нас? Это же так здорово! — Наглости ему было не занимать. Или же он хотел ублажить нас после произошедшего?

— Пацаны, — ответил Газманов, — затем и еду. Гитара же со мной!

— Слушайте, — сказал я. — А давайте где-нибудь не у самой казармы, а чуть подальше, а? Там сейчас по экранам концерт с Земли идет, его и не выключить никак. А мы бы собрались где-нибудь, костерчик бы сделали, чтоб все душевно, а?

— Гришка, тема! — кивнул Дэн. — Так! Тормозите! — Он уже распоряжался машиной, как своей. Оглядевшись, Дэн махнул чуть правее: — Что, может, вон там? Вон, недалеко от той скалы…

— Парни, вы туда, — согласился я, — а я сейчас народ созову. Можно, наверное, потом будет переехать дальше, а то все равно всех собрать за раз не получится… — Я выпрыгнул из машины. — Дэн, с тебя костер! — крикнул я. — Как хочешь, но чтоб деревяшки были! Хотел на скалу залезть? Вот и давай! Чтоб когда я пришел, уже все горело!

— Гришка, не ссы! — крикнул Дэн в ответ. — Я такой костер сварганю — все твои истанты охренеют!

Через полчаса мы уже сидели на теплых камнях. В ночное небо били трескающие языки пламени, и искры разлетались красной мошкарой. Тесно прижавшись друг к другу, чтобы занимать поменьше места, мы глядели в раскаленные добела угли. Сзади народ все подтягивался и подтягивался, образуя уже целое поле из сплоченных людских фигур. Рядом с костром стоял «уазик», и на мерцающем отблесками огня капоте человек с гитарой пел: «…Вновь уходят ребята, растворяясь в закатах, позвала их Россия, как бывало не раз. И опять вы уходите, может, прямо на небо, и откуда-то сверху прощаете нас…»

4

Космос сиял острыми иглами звезд. Они рассыпались застывшими льдинками, пронзали черноту космоса сиянием. Здесь тихо, в космосе. И совсем-совсем одиноко. Нигде и никогда на Земле не найти такую пустоту и одиночество. Даже в глубокой пещере или далеко в горах, где кругом только километры камня и ни единой живой души, не ощутить ту щемящую сердце покинутость, какую можно испытать здесь.

Я находился один на командной площадке нашей станции. Огромное круглое поле величиной со стадион зияло пустотой и открытостью. Прозрачные стены существовали, но никак не ощущались. Я стоял словно в самом космосе, окруженный со всех сторон бесконечной пустотой. Подо мной был цилиндр жилого сектора, сверху находился блин гравитационной установки, и ничто видимое их не связывало. Я парил в открытой пустоте, пытаясь осмыслить окружавшее меня бесконечное пространство, но осмыслить его не получалось.

Повернувшись от звезд к Ксите, я сделал несколько шагов по гулкому полу, словно пытаясь подойти, рассмотреть ее поближе, хотя сделай я даже миллион шагов, не почувствовал бы разницы. Ксита, огромная двойная звезда, два огромных сплюснутых шара, пылала невозможным голубым огнем. Шары, казалось, касались друг друга. И хотя наша станция находилась очень далеко от них, сила их свечения поражала. И они тоже безмолвны. Здесь царство абсолютной тишины.

Сама станция, созданная и поддерживаемая несколькими десятками истантов, слегка гудела. Этот звук не замечался сразу, он возникал только потом, когда тишина уже успокоила тебя и подготовила. Звук творения. Звук прямого, происходящего в данный миг созидания. Мне подумалось, что я сейчас имею дело с актом творчества как таковым. Освобожденным от инструментов, от окружающей обстановки. Вот он — звук творчества, момент оголенной истины. Сюда бы парочку искусствоведов, то-то бы они порадовались!

Не заинтересованные в понимании мира, истанты никогда не стремились совершенствоваться в созидании самостоятельных, отдельно существующих от создателей кусков материи. Что им толку от созданного, допустим, космического корабля, если он будет существовать сам по себе, сам будет летать, совершать какие-то операции или просто пылиться на космодроме. Другое дело, когда ты творишь корабль прямо сейчас, ощущая всю его мощь. Когда, созидая его, вместе с ним ты летишь открывать новые миры, постигая неведомые прежде ощущения, тут же изменяя корабль для ощущения еще более новых ощущений… Да уж, это феерический мир. Наши земные эпикурейцы выглядели на его фоне просто уставшими, изможденными работой таксистами.

Все бы хорошо, да только для дел войны, да еще с привлечением цивилизаций, которых хлебом не корми — дай посоздавать автономно существующие куски материи, основа цивилизации истантов подходила не очень хорошо. Спасало то, что «понимание» и «абстрагированное осмысление» присутствовали в их картине мира, пусть и в качестве вспомогательных инструментов.

У истантов все же вышло создать независимо существующие корабли для кэссов и для нас. Глазастые собачки и наши парни получили в свое распоряжение истребители, заточенные специально под них. Но вот сами станции уже не являлась законченным и отдельно существующим продуктом. Те, кто сидел на станциях безвылазно, взять в пример даже меня, испытывали сильный дискомфорт.

Ну что это за дела, когда окружающие стены, защищающие тебя от космического вакуума, — это нечто живое. Когда перекрытия, по которым ты ходишь, — это живое вещество, пусть даже являющееся металлом. Этот металл, собственно, не совсем металл, а материя, с которой прямо сейчас слит в ощущениях истант, создающий твердость, упругость, непроницаемость этой материи по нужной форме и с нужными характеристиками. Причем сам истант находится не тут же рядом, а сидит, сволочь, где-то внутри, и черт его знает, жив о там или нет. Часть станции, конечно, вполне закончена в плане своего создания, как я понял, некий основной каркас существует независимо от стараний инопланетян. Но почти все наполнение каркаса являлось живым продуктом творчества истантов.

Дэн, да и все поголовно, был категорически не согласен с таким подходом. «А что будет, если им сморкнуться захочется? — говорил он мне. — Или в туалет? Кто-нибудь из них отвлечется, пукнет, — а у меня пол под ногами растворится, как не бывало. Что тогда делать? А если они погибнут? Прости-прощай вся станция?»

Конечно, мы знали, что истанты хорошо защищен все созидатели сидели в центре станции, — и что истанты собаку съели на создании вот таких штук, но это не успокаивало. Очень трудно довериться кому-то, когда цена вопроса — твоя собственная жизнь. Тем более обидно и трудно довериться инопланетянину, которому твоя жизнь — что слону северное сияние. Но выхода ни у кого из нас не оставалось. «Доверие», — как говорил незабвенный наш учитель Борис Моисеевич. Вот только жертвенниками никто из нас быть не хотел.

Я не спеша двинулся к краю диска. Кстати, идеальное место для неспешных прогулок и размышлений. Почти как в лесу, когда идешь в одиночестве по тропинке, только вокруг не таинство лесной чащи, а таинство космоса. Только бы истанты не отвлекались, за здоровьем своим следили повнимательней. Я представил, как они сидят в глубине станции, несколько десятков желто-голубых цилиндров, как трепещут их щели. Настроившись на один лад, они охватили своей чувственно-волновой сущностью окружающее пространство и балдеют, создавая саму станцию, ощущая ее массу, силу вращения, ощущая упругость гравитационных полей и прожигающий ветер излучения от Кситы… У них, наверное, оргазм за оргазмом…

Засунув руки в карманы, я добрел до края площадки, уперся лбом в невидимую стену. Вниз ухала громадина сооружения — циклопический цилиндр, порезанный слоями, как рулет. В самом низу, как и наверху, — блин гравитационной установки. Невидимая за Кситой, висела еще одна станция, прямо напротив нас по орбите. Она не несла истребителей и солдат, но на ней была точно такая же, как у нас, гравиустановка. Две станции в паре, мы создавали вокруг Кситы защитное поле, которое должно было не пропустить к звезде Красных Зед. Также предполагалось запускать этих термитов-плазмачей порциями внутрь, отсекать от основной массы и уничтожать по частям, расстреливая истребителями один за другим, как мышей в клетке.

Следом за нижним куском рулета с гравитационной установкой шел такой же открытый кусок, как командная площадка, где я сейчас стоял, только намного выше. Там располагался ангар с истребителями. Затем шел длинный цилиндр с жилыми отсеками, в центре которого сидели истанты-созидатели, а по окружностям располагались помещения для людей и всех прочих обитателей нашего ковчега.

И вся эта громадина, как поплавок, висела в бескрайней пустоте, медленно вращаясь вокруг оси.

Дэна в его каюте не оказалось. Прикрыв дверь, я подумал было вернуться к себе, но пустоты командной площадки мне хватило с лихвой. Оказаться после нее в пустоте своей каюты казалось не слишком хорошей идеей. Тем более что найти Дэна проще простого, несмотря на огромные размеры станции. С моей специализацией координатора я мог узнавать что угодно. В голове словно открывались двери, ведущие в четвертое измерение моего мозга. Истанты вшили в меня способность попадать в яркое обширное пространство, наполненное мириадами цветных огней и звуков. И каждый огонек не походил один на другой. Я мог описать состояние как всех сразу, так и каждого по отдельности. Каждая частичка была либо человеком, либо другим существом. Будь у меня склонность к вуайеризму, ближайшее время представляло бы для меня череду беспрерывных оргазмов. Однако к чужой жизни я был не слишком любопытен. Я и со своей-то жизнью еще не до конца разобрался, поэтому развлекаться, подглядывая за остальными, казалось мне обидной тратой времени. Но пользоваться впихнутыми в меня истантами возможностями по мелочам я себе не запрещал.

Вот и теперь мне было достаточно убрать воображаемую заслонку у себя в голове, как тут же раскрылась модель окружающего пространства. Среди калейдоскопа огоньков я мгновенно увидел маленькую зеленую точку, она выросла в образ Дэна, зеленый полупрозрачный контур. Здоровье у него было в норме, организм функционировал без сбоев, и находился он сейчас на два уровня вниз в каюте Лехи Панкина — своего нового дружка, такого же, как он, летчика-истребителя. В компании с ними был еще и Сурен, парень из Омска, определенный истантами как повар. К ним я и направился.

— Зачем врешь? — кричал Сурен. — Какой вы истребитель? Истребитель — это «Су-27», «МиГ-29». А у вас что? Вы бомбардировщики, а не истребители! Сами же говорите, что у вас бомбы!

— Бомбардировщики! — возмутился Дэн. — Да какие же мы бомбардировщики, если впрямую должны атаковать! А бомбы — это наши снаряды, наше оружие. Просто это очень большие снаряды, поэтому мы их вроде как не выстреливаем, а скидываем. Но суть от этого не меняется! У истребителей тоже ведь есть бомбы, ну и что?

— У вас же, кроме бомб, ничего нет! — возразил Сурен.

— Правильно! — согласился Дэн. — Потому что противник у нас одного вида, и не фиг вешать на корабль другие виды оружия.

— Ай! — крикнул Сурен, махнув рукой. — С тобой бесполезно спорить! Ты уперся, как баран! Что тебе ни говори — бесполезно!

— Вы что орете? — спросил я, повиснув в дверном проеме. — Вас через три палубы слышно.

— Да вот ты ему, Григорий, скажи! — обратился ко мне Сурен. — Вот кто они? — И он уставился на меня своими черными горящими глазами.

— Да пес их знает! — сказал я. — Летчики они. Космонавты-бомбометатели.

— Вот! — Сурен поднял палец. — Вот! И это вам сказал человек, который все про всех тут знает. Так что… помолчи, а? — Он бросил взгляд раздраженного превосходства на Дэна.

— Так нам же сами истанты сказали, что мы истребители! — вступился за честь мундира и Леха Панкин — молодой рыжий парень с лицом, атакованным веснушками. Он валялся на своей кровати, в то время как Сурен и Дэн сидели на полу, подпирая стену. — И что вы гоните? Кто тут главный?

— Истанты! — возмутился Сурен. — Твой ходячий хачапури даже говорить не может нормально, все в ухо кричит. Я и то по-русски лучше его говорю! Что ты слушаешь кого попало, ты меня слушай!

— Да я тебя уже наслушался, голова болит от твоего крика, — сказал Леха. — Скажи лучше, что за дрянь мы сегодня ели? У меня дети будут после такой дряни?

— Дрянь! — Сурен чуть не заплакал. — Это ты у своих истантов спроси, что за дрянь они дают. Зачем я повар? Какой здесь повар? Где зелень? Где свежие овощи? Где мясо? Я спрашивал твоих истантов. Они говорят, это вкусно! Этот коричневый серый клей может быть вкусно?!

— Ну а что, мне понравилось, — сказал Дэн. — Навроде паштета. И сытная. Я тарелку съел — вот так объелся! — Он провел ладонью по горлу.

— Ты дома паштеты ешь, да? — спросил Сурен. — Утром паштет, днем паштет, вечером паштет?

— Дома… — протянул Дэн. — Дома я, понятно, разное ем. Но на войне можно и так…

— Нельзя так! — возразил Сурен. — Через неделю ты тошнить будешь от этого паштета!

— Через неделю, может, и война закончится, — сказал я. — Вряд ли мы надолго здесь застрянем.

Леха оживился. Сев в кровати по-турецки, он спросил меня:

— А что, Гриш, когда уже бой начнется, а? А то мы два раза на учебный вылет слетали, и все.

Пользуясь тем, что он освободил часть кровати, я тут же плюхнулся рядом с ним. Леха обжил комнатушку: на стене висела пара мятых постеров «Чилдрен оф Бодом», а прямо к прозрачной поверхности иллюминатора, занимавшего половину торцевой стены каюты, была прилеплена фотография его жены.

— Ты на что картинки клеил? — спросил я, разглядывая портрет узколицей девушки-брюнетки на фоне сияющих снаружи звезд. Лехе повезло — его поселили во внешнем круге кают, и там были здоровые иллюминаторы. Я жил в одном из внутренних кругов и мог любоваться только на желтые стены.

— На жвачку, — ответил Леха. — Больше ничего придумать не смог.

— У тебя еще жвачка осталась? — удивился я. — Слушай, Лех, одолжи пару штучек, у меня от местной еды зубы болят.

— Одну дам, — сказал Леха. — У меня всего три подушечки осталось… Эх, надо было больше с собой брать! — Он вытряхнул мне одну подушечку, и я бережно спрятал ее в маленький внутренний карман джинсов.

— Кабы знать, я бы столько всего с собой притащил! — вздохнул Дэн. — Можно было и еды набрать, и одежды, и плеер взять… Эх!

Мы заржали.

— Ты, Денис, еще бы телевизор сюда притащил, девчонку бы взял, да? — засмеялся Сурен.

— Да толку-то? — сказал Леха. — Розеток тут нет, не надолго бы хватило всей этой техники.

— Я бы экономно, — ответил Дэн. — Пару песен в день, для поддержания, так сказать, памяти. Вон у Гришки сотик до сих пор работает.

— Ты, Григорий, сотик, что ли, взял с собой? — удивился Сурен. — Здорово! Слушай, давай маме моей позвоним, а?

— Сурен, ну какая мама! — Леха махнул рукой. — У меня тоже сотик с собой, да что толку…

— Нет, ребят, а что! — Сурен оживился. — Вы проверяли, да? Может, какой-нибудь сигнал сюда доходит?

— Да мы еще на прошлой планете проверяли, — отмахнулся Дэн. — Забудь, Сурен, не вспоминай! Тысячи световых лет — тут пока собеседника услышишь, десять раз умрешь. Давайте лучше сфоткаемся. Вон, на фоне звезд! Давай, Гриш! Пацаны!

Они встали перед иллюминатором, и я достал сотик.

— Так, сейчас… — Я включил телефон и ждал загрузки. — Слушайте, а звезды-то будет видно? Тут ведь в звездах самый смак…

— Будет, будет! Не волнуйся!

Я стал выбирать в сотике включение камеры — и вдруг замер. Сверху экрана светилась привычная надпись «Связи нет». Но на индикаторе, там, где полосками показывалось качество связи, то появлялась, то исчезала самая крайняя, самая маленькая палочка.

— Пацаны… — пробормотал я.

— Ну что? — нетерпеливо протянул Дэн. — Все, что ли, аккумулятор сдох?

— Пацаны, связь есть… — неуверенно прошептал я, как завороженный наблюдая мигание палочки.

Они ураганом окружили меня.

— Матерь господня! — удивился Леха. — Ну-ка, а на моем… — Он вытащил свою раскладушку и, нервно постукивая ногой об пол, стал ждать, пока он загрузится.

— Гриша, дай маме позвоню! — сказал Сурен, выхватывая сотик у меня из рук. Но я вырвал его обратно.

— Сначала маме позвоню я, — отрезал я и вскочил. Мысли крутились хороводом. А что, если и вправду есть связь? Позвонить маме? Нет, этого лучше не делать. А вот сестре…

— У меня ничего, — огорченно сказал Леха. — Блин…

— У тебя какой оператор? — спросил Сурен.

— «Мегафон», — ответил Леха. — А тебя, Гриш?

— «Билайн», — сказал я.

— Ну вот видишь! — горячо крикнул Сурен. — В этом все и дело!

— Ладно, пацаны, расслабьтесь, — сказал Дэн. — Фигня все это. Ну какая тут к дьяволу связь? Глюки это. Магнитные поля шкалят, излучение, космический ветер…

— Какой ветер? — не понял Сурен.

— Космический, — ответил Дэн. — Не, вправду, есть такой…

Я слушал их вполуха. Набрать номер было страшно. Страшно, если вдруг сработает. Но так же страшно, если нет. Собравшись с духом, я набрал номер сестры и нажал вызов. Мы вчетвером замерли, ожидая, что будет. Гробовая тишина, ни гудков, ничего. Прождав минуты две, я нажал отбой.

— Я ж говорю, — тихо сказал Дэн. — Фигня это… Парни тоже охладели. Леха опять развалился на кровати, а Сурен сел на пол, стукнув затылком о стенку.

Индикатор все так же мигал одной своей палочкой, и я выбрал телефон Маринки. Трубка все так же дышала в ухо тишиной. Тогда я позвонил Ольке с работы — и снова минута безмолвия. М-да, обидно… Хотя, конечно, какая тут связь? Такое расстояние! Наверняка глюки. Излучение, то-се… истанты, правда, умудрились концерт с Красной площади показать, но еще не факт, что это прямой сигнал был. Может, наши военные запись с собой привезли, все заранее устроили…

Собравшись выключить сотик, я еще раз вызвал список контактов. Андрюха Наговицын был первым в списке, и я просто так, от балды, нажал на вызов. В трубке щелкнуло. «Ту-у! Ту-у!»

— Да? — быстро спросил Андрюха.

Я ловил ртом воздух и пытался выдавить хоть звук.

— Я слушаю! — сказал Андрюха настойчиво, с явным намерением отключится.

— Андрюха, это я, Гришка! — прохрипел я. Пацаны выпучили на меня глаза. Сурен вскочил.

— Я понял, — так же быстро сказал Андрюха. — Что надо?

— Андрюха… — Я был в панике. Что делать? Что говорить? — Андрюха, ты где сейчас?

— В Караганде! — ответил он.

— Где? — не понял я, пытаясь сообразить, то ли это название планеты, то ли город, но если город, то какого черта он там делает.

— В Караганде! — повторил Андрюха. — Что надо-то?

— Ты офигел, что ли?! — заорал я. — Ты хоть знаешь, откуда я до тебя дозвонился?!

— Андрюха, привет! — заорал Дэн мне прямо в рот, но я отодвинул его лицо рукой.

— Андрюха, слушай внимательно, — сказал я. — Ты сейчас где? В нашем городе? Тебя не отправили никуда?

— А тебя что, отправили? — спросил он, явно издеваясь.

— Андрюха, ты охренел? — закричал я. — Нас же в космос забросили! Ты что, забыл? Мы с Дэном сейчас на космической станции! Андрюха, ты мой адрес знаешь? Андрюха!..

— Гриш, слушай, мне некогда. — Я услышал в трубке какие-то голоса. — Давай, потом звони… Пока! — Он нажал отбой. Я стоял, в безумии глядя на парней, и не мог понять, что случилось.

— Гриша, дай маме позвонить! — Сурен схватил меня за руку. Я вырвался и быстро подошел прямо к иллюминатору. Снова вызвал Андрюху и, прислонившись к прохладной поверхности окна, уставился, не мигая, на звезды. «Ту-у! ту-у! ту-у!» — гудело в трубке. Я ждал. «Ту-у! Ту-у!» Наконец Андрюха ответил.

— Гришка, я сказал… — начал он зло, но я его оборвал.

— Слушай меня, дерьмо собачье, — негромко сказал я. — Если ты сейчас положишь трубку, я вернусь и буду бить тебя мордой об асфальт, пока ты не сдохнешь. Понял? — Не дожидаясь его ответа, я продолжал: — С тобой никто не шутит, на хрен ты сдался. Слушай меня внимательно. Запоминай адрес: Преображенская, восемьдесят пять — сорок восемь. Запомнил? Преображенская, восемьдесят пять — сорок восемь. Как угодно: зайди сам, попроси, чтобы зашли, передай, что со мной все в порядке, слышишь? Ты понял?! Передай, что со мной все в порядке! Понял?

В трубке защелкало, я вдруг увидел, как вползает в иллюминатор пылающий голубой шар Кситы.

— Андрюха, алло! Ты слышишь? Андрюха! — Он что-то говорил, но было ничего не разобрать. Переливающаяся голубизна жгла глаза, я зажмурился. — Андрюха! — Но связь пропала… Я бессильно опустил руку. Телефон у меня тут же вырвали, но мне было уже все равно…

— Гришка! Пас! Пас мне! Гришка!

— Леха, сзади!

— Прикрывай!

— Мне! Мне!

— Куда ты!

— Димон! Сюда!

Вещмешок Лехи, с засунутым в него другим вещмешком и перевязанный лямками, летал по командной площадке. Такие же мешки валялись на полу, обозначая штанги ворот. Играли пять на пять в футбол. Наша с Дэном команда безнадежно проигрывала, но мы особо не переживали. Коротая время, Леха предложил в футбол, и мы с радостью согласились. Позвали еще мужиков, кто попался по пути. Правда, хватило нас не надолго. Все-таки работа проектировщиком за компьютером не располагала к хорошей физической форме. Скоро мы с Дэном повалились на пол, все мокрые и уставшие. Потом к нам присоединился и Леха. Сурен продолжал гонять «мяч» с мужиками.

— Уф! Упарился! — пожаловался Леха. — Вот черт! Ведь раньше каждую неделю ходил с друзьями играть. Потом женился — и все… Забросил…

— Мне тогда вообще нельзя жениться, — заметил я. — Я и сейчас в плохой форме, а если женюсь, я и до работы-то не дойду…

— А что тебе ходить? Нас и так на автобусе возят! — засмеялся Дэн. — Главное, в двери пролезть!

Я развалился на площадке, раскинув руки и ноги. Эх, хорошо!

Мне кажется, я стал понимать, почему нам оставили домашнюю одежду. Психологический комфорт, вот чего хотели достичь. Необходимость лететь черт знает куда могла сильно подорвать боевой дух нашего ограниченного контингента. Приказ приказом, но когда тебе говорят, что место битвы — за миллиарды километров в глубоком космосе, то вполне можно решить, что тюрьма в родном городе намного безопасней. Хотя ни одного дезертира я не видел и не слышал о таких. Разве только те арабы на Ка-148, но про них не известно ничего. А у нас получилось так, что каждый вез с собой частичку дома. Старая одежда служила серьезным защитным скафандром от космоса. Ощущения, запах, внешний вид — все это напоминало о Земле, не давало почувствовать себя ничтожным и бессильным. Мы находились здесь будто на подводной лодке в глубинах океана, только глубже, дальше и страшнее в тысячу раз, нам никуда отсюда не деться, и пусть свобода будет хотя бы в маленьком личном пространстве каждого.

— Слушай, Гриш, — сказал Леха. — Ты мне тогда так и не ответил. Когда у нас бой начнется? Ты что-нибудь знаешь? Ведь ты про все тут знаешь.

— Я не знаю, Леш, — честно ответил я. — Бой… Может, лучше, чтоб он и не начался никогда… У нас, кстати, есть на это шанс.

— Как же? — даже обиделся Леха. — Готовили нас, готовили…

— Смотри. — Я сел. — Красные Зед сейчас располагаются у звезды Дельта-2. Не так давно они создали там систему из трех клоак, которые уже начали функционировать и рождать новых особей. Их путь лежит по прямой к системе Дельты-5. Недалеко от этой системы проходит край пылевого облака. Плазмачи не любят проходить сквозь такие облака — они начинают «мутировать», включаются звездообразовательные процессы,

и вся их компания в итоге может превратиться в обычную звезду. План такой: остановить Красных Зед в районе облака, заставить их резко повернуть, направить вдоль пылевого облака. Они пойдут к нему по касательной, и все — скатертью дорога в неизведанные страны!

— Подожди, — не понял Леха, почесал рыжую шевелюру. — Мы-то ведь совсем в другой стороне находимся!

— Ага, — подтвердил я. — Дело в том, что остановить Красных Зед — одна задача, может быть, и не такая сложная. Гораздо сложнее заставить их повернуть туда, куда нам нужно. Встретив преграду на своем прямом пути, они вольны повернуть куда угодно. Если нам удастся остановить их у края пылевого облака, то у них будет три варианта поворота к ближайшим системам: к Эйрану, на Кситу или на Измаил. Нам надо, чтобы они поперлись к Измаилу: он как раз лежит рядом с пылевым облаком. Они обоснуются там, и это утвердит их на безопасном для нас пути. Но остаются еще Эйран и Ксита. И здесь их надо тоже остановить, показать, что — стоп! — хода дальше нет, у вас только один свободный путь: идите к Измаилу. Скорее всего, они пойдут сначала к Эйрану, это не так сильно искривляет их путь. Если у нас получится их там задержать, тогда остается два варианта, два резких поворота: либо к Измаилу, либо же к нам в гости, на Кситу.

— И если они выберут Измаил, — закончил за меня Дэн, — то мы собираем манатки и возвращаемся на Землю, так и не запустив ни одной бомбы.

— Точно! — подтвердил я.

— Жалко, — загрустил Дэн.

— Эк вас накачали! — удивился я. — Вы, надеюсь, не забыли, что на самом-то деле вы — земляне, вас родные дома ждут. А у тебя, Дэн, еще проект не доделан!

Дэн махнул рукой, поправил очки.

— Не в этом дело, Гриш, — сказал он. — Что я, не понимаю, что ли? Да и «накачали» здесь ни при чем… Тут понимаешь… — Он задумчиво поглядел вдаль, на звезды. — Это ведь какой шанс! Это же невероятная вещь! — Он покачал головой. — Если бы мне кто-то сказал, что мне случится быть в космосе, сражаться на истребителе… ну или бомбардировщике, какая разница! Я бы ни за что не поверил. Но как бы я хотел верить! Как бы я хотел! — повторил он еще раз. — Чем мы занимаемся? Чертим чертежи? Играем в «Квейк»? Пьем пиво? Это классно, конечно, кто спорит… Но ведь это так, суррогат. Это не жизнь, это картинка, пусть и красивая. Что я в своей жизни добьюсь? Куплю квартиру? Женюсь наконец на своей Наташке, заведу детей? Может, и карьеру сделаю потихоньку, стану каким-нибудь начальничком, не большим, но уверенным, буду денежку зарабатывать… — Он замолчал.

— Замечательная жизнь, — невесело и как-то очень серьезно сказал Леха.

— Да уж… Замечательная… — так же серьезно кивнул Дэн. — И скажи мне кто-нибудь такое месяц назад, а еще лучше год, то я бы стопудово с этим согласился. Именно так оно все и должно быть — стабильно и замечательно. А знаешь почему? — спросил он меня. — А потому что ничего другого на горизонте не просматривалось. Все известно: как жизнь устроена, чем может человек заниматься, все плюсы и минусы. И выбирает большинство для себя надежный, спокойный плюс. Пусть и банальный, пусть и обсосанный до кристальной ясности, но зато безопасный. Мало дураков, что добровольно соглашаются жизнью рискнуть. Точнее, сейчас как раз много таких развелось, но это больше от скуки и от вязкого благополучия. И рискуют-то по дури, ни для чего, лишь бы испытать что-то такое, от чего сердце вздрогнет. А тут, ты понимаешь… — Он указал на звезды. — Это ведь не от скуки мы здесь, не по дури… Это совсем другое. Е-мое! Я помню, когда только контакт в прошлом октябре состоялся, я подумал: «Ого! вот так дела! Это что же? Получается, что коробочка-то земная наконец раскрылась? Ага, — думаю, — любопытно. Любопытно посмотреть, что же дальше будет. Как там дела за пределами нашей коробочки, чем, как говорится, мир живет». И даже когда не происходило ничего, мне все равно постоянно было интересно. Неважно, что инопланетяне пришли, поздоровались и ушли. Важно, что открылась новая дверь. Мы-то думали, что кругом стены, а тут вдруг раз! — оказалось, что в одной-то стене дверца! А за дверцей — целый мир! Пока, конечно, ничего не известно, что это за мир, хорош он или плох, опасен для нас или нет, но это не столь важно. Важно то, что мир вдруг расширился в сто миллионов раз. И если раньше тебе приходилось выбирать из сотен путей, каждый из которых известно к чему приводил, то теперь путей стало на порядок больше, и многие из них черт знает куда и ведут: никто не ходил еще, не проверял. И ты начинаешь задумываться. Начинаешь сомневаться: а может, есть и у тебя шанс найти то, самое важное, самое ценное для себя, если попробовать пройтись по одной из новых дорожек…

Он пристально смотрел вдаль, словно пытаясь разглядеть там свой путь.

— Я когда сел в свой истребитель, — продолжил он, — я охренел просто! Я буквально не мог поверить сам себе. Вроде бы вот: сижу в своем корабле, руки на штурвале, чувствую — а поверить не могу. Никогда такого со мной не бывало. А уж когда мы на проверочный вылет вышли! — Дэн выпучил глаза. — Тут я даже говорить ничего не буду, потому что описать это невозможно! Это все равно что свой первый настоящий секс по любви описывать… Нереально! Я летал в космосе! Я управлял кораблем! К чертовой бабушке все эти игрушки компьютерные! Я не представляю, как я сейчас в них играть буду… Я не скажу, Гриш, что я, блин, нашел себя. Будто я понял, что призвание мое — быть космическим пилотом-истребителем. Не знаю, может, и так, еще до конца не понятно. Но мне четко ясно, что такого в моей жизни никогда не было и, самое страшное, может, и не будет. Я знаю, я сейчас стою как раз на той самой, одной из не изведанных людьми дорожек. И никто, ни одна сволочь во вселенной не знает, куда эта дорожка приведет! Ну, может быть, А-рэй знает, но с ним хрен поговоришь… И если мы вернемся отсюда, так и не повоевав, это будет плохо. Плохо потому, что я не сделаю еще одного шага по этой дороге, не приближусь еще чуть-чуть к тому, самому главному, что только может быть…

— Точно, Денис! — кивнул Леха. — Все так и есть! Все в точку!

— Эх! — Дэн поднялся и сладко потянулся. — Ну дайте! Дайте мне этих Красных Зед! — крикнул он.

— Держи одного! — крикнул Сурен и с лету пнул в него мешок.

Дэн принял мешок на грудь, сбросил на колено и помчался к воротам.

— Гриш, вот скажи, — обратился Леха ко мне. — А ты только нашу станцию так сканируешь? Или можешь и другие тоже? Слушай, я знаешь, что хочу… Ты посмотри, как там дела на других станциях? У Эйрана, у Дельты-5? Что там сейчас? Может, там уже бои идут?

— Ого! Я даже не знаю. — Я не задумывался о пределах своих возможностей, всегда в голове возникала наша станция, и мне казалось, что так и должно быть. — Подожди, сейчас попробую. До туда чертовски далеко, но кто знает…

Будто щелкнул тумблер, и внутри головы развернулась объемная картинка, сияющая разноцветными огнями, пиликающая на все лады. Я вдруг заметил, что ощущаю, в придачу ко всему, ее температуру. Каждый элементик имел свою степень нагретости. Но меня сейчас интересовало не это. Я попытался посмотреть: а что вокруг? Что еще я могу увидеть?

Вокруг схемы станции сиял белый фон, пустой, холодный. Тогда я попробовал уменьшить масштаб. Точно так же, как я мог приблизить каждый из элементов станции, а затем вернуться обратно к общему виду, я постарался уменьшить всю станцию. И это сразу же получилось! Станция уплыла вправо вниз, я увидел Кситу — два голубых огонька, а чуть поодаль — вторую нашу станцию. Она тоже мигала, как новогодняя елка, и я понял, что легко могу узнать любую информацию и про нее. Это мне понравилось. Выглядело как игрушка: хочешь — приближай, хочешь — уменьшай масштаб. Тогда я взял всю систему Кситы вместе с нашими станциями и уменьшил ее до точки. Пространство заполнилось белой пустотой. Я стал по частям делать приближения отдельных секторов и скоро отыскал Эйран с его группой станций. Тут же голова заполнилась бурлящим океаном информации, но я отодвинул ее в сторону.

Много точек нашлось и в промежутке между нами: пространство между звездными системами тоже контролировалось, чтобы Красные Зед не просочились. Быстро освоившись, я скоро видел весь наш кусок галактики: ближайшие звезды, серое пятно пылевого облака, цветные микроточки станций. Зрелище было завораживающее. Я даже забыл на какое-то время, зачем я все это делаю, и просто крутил увиденную мной модель то так, то эдак.

— Ну что там? — спросил Леха, и я опомнился. Первый удар должен был прийтись на станцию № 3, ту самую, куда назначили контр-адмиралом Гэндальфа. Туда-то я и отправился.

Она выросла передо мной системой четырех соединенных цилиндров. Размеры ее раз в десять превосходили наши. И это было понятно: именно она должна была принять самый сильный удар Красных Зед. И сразу я увидел, что удар этот уже состоялся. Черные огоньки заполняли все вокруг. «Кэсс 8915, кэсс 2035, кэсс 11207…» Информация об отдельных погибших всплывала мимолетными облаками. Все кэссы шли под номерами. «Сенчуков Роман Викторович…» Матерь божья! И наши погибли! Через секунду я видел всех погибших раздельно: кэссы, люди, дишты. И даже истанты погибли, правда, меньше всех.

— Мужики! Мужики! — закричал я играющим в футбол. Зрение словно разделилось: я видел и картинку внутри, и то, что снаружи. — Красные Зед напали на станцию возле пылевого облака! И наши погибли! Наши погибли! Слышите!

«Мяч» глухо плюхнулся об пол. На меня уставились хмурые глаза.

— Триста пятнадцать погибло! Вы слышите? Триста пятнадцать наших погибло! — Я кричал, будто боялся, что меня не услышат, не поймут, не поверят. И они не верили сразу. Там были те, которые меня не знали.

— Да что ты говоришь, пацан! Кто погиб? — хмуро пробормотал какой-то толстый усач. Он играл в майке, весь был покрыт черной шерстью.

— Кэссов больше всего, — продолжал я. — Почти тысяча! С ума сойти… А наших-то сколько! Почему же так много?… — Я сам не мог поверить, что потери такие большие. Почему так? Ведь у нас такое оружие. Или Красных Зед слишком много?

Все подошли ко мне, окружили.

— Это Гришка! — объяснил Леха. — Он координатор, он знает про всех. Я попросил его посмотреть, что там происходит…

— И что же? — спросил еще один мужик — плотный громила в спортивном костюме.

— Я говорю, — повторил я, — был бой на Третьей станции. Много погибших. И наши погибли. Триста пятнадцать человек — я могу всех по именам назвать. И раненые… подождите… — Я выцепил информацию. — Раненых наших пятьдесят три… Подождите, как же так? Почему убитых больше, чем раненых? — Я глядел на окружавших меня, переводя взгляд с одного на другого.

— А потому что спасать некого было, — глухо сказал громила. — Или некому.

— Слушай, Гриш, а другие станции? — спросил Дэн. — Там тоже был бой? Что там?

— Сейчас! — Я понял, что надо сделать. Взяв общую картину всей зоны боевых действий, я увидел цифру. — Общие потери, — хрипло проговорил я, — пятьсот сорок восемь человек. Раненых — девяносто два. Это вообще со всех станций… — Я обвел глазами нависшие надо мной лица. Кто-то пристально вглядывался в меня, словно до сих пор не веря, кто-то тяжело смотрел в пол. Сурен закинул голову вверх и что-то рассматривал на диске потолка, поджав губы. Я снова развернул картинку.

— Основные потери — на Третьей станции и на ближайших к ней. Также есть погибшие на Дельте-5 и Эй-ране, но уже очень мало. Наверное, часть Красных Зед ушла туда, после того как им на Третьей вдарили… Третья живая, работает, восстанавливается.

— Сволочи! — пробормотал кто-то. — Как же так… А я вдруг вспомнил о Санче. Он был на одной из

станций между нами и Эйраном. Выхватив его огонек, я облегченно вздохнул. Санча был жив и здоров. И тут же я вспомнил обо всех остальных. Константин, Гэндальф, Димка Ершов, Геннадий, Пал Палыч. Я начал искать их информацию. Гэндальф на Третьей жив, с Пал Палы-чем у Дельты-5 тоже все в порядке…

— К Эйрану ушли, к Дельте-5 ушли… — Сурен загибал пальцы. — К нам почему не ушли? — удивленно посмотрел он на меня.

Я выпучил на него глаза — и тут же рванул всю картинку по направлению к нам. И что-то зацепило мой взгляд, еще раньше не виденное. Совсем недалеко от Кситы я увидел группу желтых огоньков. Я сразу понял, что это, и желтый цвет меня не обманул. Они пищали и были горячие-горячие…

— Сделаешь ты свой шаг, Дэн, — сказал я, подняв голову. — На подлете к нам пятьдесят две тысячи сто тридцать четыре красных урода…

И только я сказал, как вспыхнул матовым светом потолок над нами. Завыла сирена, и человеческий голос загремел: «Боевая тревога! Боевая тревога!» Около центра площадки выросла стена прозрачного экрана — и звезды вспыхнули на нем расчерченной на квадраты картой. Все футболисты, похватав раскиданные вещмешки, бежали к отверстию коммуникационной трубы и прыгали туда один за другим, вытянувшись и прижав руки к телу. Из другого отверстия выскальзывали длинными черными тенями дишты, охваченные голубым пламенем. В центре площадки поднялся желтый цилиндр, и втянувшиеся вниз стенки открыли четырех истантов.

А я никуда не торопился. Мой боевой пост был именно здесь.

5

Красные Зед летели вытянутым облаком — свора полуразумных кусков плазмы. Я одновременно следил за их перемещением на своем внутреннем экране, на экране командной площадки, да еще то и дело поглядывал в сам космос. Размеры Красных Зед были очень малы, и даже летящая к нам стая терялась в звездных просторах. Но тем тревожнее становилось их ожидание: одно дело, когда на тебя прет слон, и ты его видишь, совсем другое — ждать нападения разозленной осы, которую не сразу и заметишь, даже зная, откуда она прилетит.

Обод на моей голове гудел, как трансформаторная будка: та модель пространства, что я видел внутри, перекодировалась в волновой диапазон. Истанты сразу могли ее воспринять и обладали таким образом оперативной картой событий. Вдобавок сигнал шел на пульт, созданный специально для наших командиров.

Как нам сказали, у представителей командования российских войск будут контролирующие функции. Особую роль в управлении военными действиями они играть не смогут. Однако оставлять солдат на волю пришельцев никто не собирался. Наше военное начальство присутствовало везде. В каждом месте, где находился хотя бы один солдат, обязательно был и представитель командного состава. Главным от российских войск на нашей станции был полковник Храпенко. За ним всюду ходил адъютант — майор Сергачев. Сейчас они рассматривали участок предстоящего сражения на экране.

Вместе со мной координаторами трудились пятеро диштов. Никогда бы не подумал, что буду работать с этими тварями вместе. Поглядывая на них краем глаза,

старался держаться от них подальше. Крысиная возня не прекращалась ни на минуту, писк и булькающее рычание приводили в дрожь. Даже передавая данные, дишты не могли успокоиться: терлись друг о друга, извивались, перехаркивались. Клубок из длинных, полутораметровых, черных кусков тел вызывал омерзение. Единственное, чем я себя утешал, так это тем, что по способностям они все же оказались не так хороши. То, что у меня получалось делать одному, они осиливали только впятером. Я отвечал большей частью за параметры живых организмов, они всей пятеркой отвечали за информацию о технике. Почему всем этим на занимались сами истанты — черт знает. Возможно, им не хватало особей, а может, их волновая сущность не смогла бы моделировать в голове абстрактную картинку. Да и головы-то у них не просматривалось.

Если дишты волновали меня из-за гадкого облика, то две фигуры, стоящие чуть поодаль, интересовали по совсем другим соображениям. Две представительницы расы ауаника. До этого я видел их только раз мельком, по пути в столовую. Сейчас разглядел получше.

Издали они походили на двух девчонок: стоят коротышечки в белых платьицах — подходи, знакомься! Я бродил вокруг командного пульта и косился на них. Эльфы не эльфы, Гэндальф тут больше понимает, но смотрелись они приятно, пусть даже и не слишком похожи на человека. До пят завернуты во что-то похожее на белый саван. Значит — нормальные. Не то что истанты, которые развились до такой степени, что на одежду им наплевать, или дишты, которые, похоже, до одежды еще не доросли. И не клоны — обе барышни хоть и похожи, но отличаются и по росту, и по внешнему виду. Хотя, черт знает, может, это и не барышни вовсе? Я попытался вспомнить, говорили ли нам на уроках про половую идентификацию у ауаники, но в голову ничего не приходило. Помнилось, рассказали про них кратко. Будут работать врачами, воевать не будут, да еще я запомнил вид их поселений: среди зелени разноцветные строения причудливых форм.

Стоя в сторонке, барышни переговаривались, показывали друг дружке то на звезды, то на экран. Я подошел совсем близко. Да. Это, конечно, не эльфы и уж тем более не люди. Вдоль позвоночника по длинной шее тянулась темная грива, что-то вроде дредов, покрывающих и голову. Носа нет, зато в том месте, где щеки, — отверстия. Глаза всем хороши, да только когда на тебя смотрит пара черных как смоль пятен, ощущения не из тех, чтобы захотелось подойти познакомиться. Надо будет Дэну рассказать про них, интересно, что он скажет.

Неожиданно я услышал:

— Не знаю, зачем? Я боюсь живых звезд. И поющие… Какие они под небом?…

Бог ты мой! Я понимал разговор! Вот это номер!

Заметив, что я пялюсь на них, девчонки замолчали и уставились на меня в ответ. В гляделки мне их не переиграть. Дьявольские черные глаза давили не по-детски. Я пробормотал: «Привет!» — и отвернулся. Ощущая спиной обжигающий взгляд, зашагал прочь. Выбрав истанта, который стоял подальше, направился к нему.

— Э… — обратился я. Хоть бы таблички с именами вешали! — А скажите, — спросил я, — я что, понимаю язык ауаники?

— Мы научили человека и ауанику, — проговорил истант. — Пригодится. Будут лечить — пригодится.

Ага! Вот оно что! Действительно, лучше врачу и пациенту понимать друг друга. Но тогда получалось, что и познакомиться с ауаникой будет нетрудно. Вот это Дэну точно понравится! А Гэндальф, наверное, уже документы готовит на эмиграцию…

Тут мой внутренний экран, до этого висевший в сознании на заднем плане, ярко полыхнул. Скопище желтых точек приближалось. Информация тут же появилась на командном экране.

— Красные Зед входят в зону видимости, — одновременно раздался голос истанта. Оперативно мы работаем! Не успел я подумать — все уже в курсе.

Оживились и представители нашего командования. Полковник и майор подошли ближе к экрану.

Красные Зед приближались. Я оглянулся по периметру станции, чтобы увидеть их наконец вживую — и увидел. Маленькое красное пятнышко, затерянное среди звезд. Летят. Стая волков. Как это может быть: плазма с признаками разума? Чем она думает? Или она не думает, а выполняет программу? Возможно, при рождении в атомы ее горящего тела закладывалось что-то, что толкает ее вперед, к ближайшей звезде, а потом дальше и дальше. Какова цель этого бессмысленного распространения? Движение по прямой линии, со случайными поворотами в произвольную сторону, вызванными чисто внешними причинами. В чем смысл? Ведь так они могут однажды вернуться туда, откуда пришли. И что? Неужели весь смысл для них только в движении? Хотя какой смысл жизни у наших термитов и муравьев? Продолжение рода, пожалуй, и все. Красные Зед делают то же самое. Находят место для колонии, создают коконы, размножаются, идут дальше. Проблема только в том, что у муравьев есть естественные враги, а вот у Красных Зед врагов нет. Если дело будет так продолжаться, то рано или поздно они займут большую часть Вселенной. Или же их естественными врагами можно считать нас — разумные расы? Мы ограничиваем или, по крайней мере, пытаемся контролировать их перемещение. Только не слишком ли неподходящее это занятие: высокоразвитым цивилизациям контролировать космических муравьев? Не пропущены ли промежуточные ступени? Все-таки на Земле не люди естественные враги муравьев, а муравьеды. Ну и птицы еще, и медведи муравьев едят. Есть ли сила в космосе, для которой Красные Зед — лакомая добыча? Неужели истанты не нашли такой?

Глядя на увеличивавшееся в размерах красное пятнышко и размышляя о приближающемся противнике, я подумал, каков план нашей обороны. Выслушивать корявые объяснения истантов мне не хотелось. И я решил поговорить с полковником. Тем более что особой занятости у него не наблюдалось.

— Товарищ полковник, разрешите спросить? — Я подтянулся, распрямил спину. Хоть формы на мне и не было, но солдатом я по-прежнему оставался. Они повернулись ко мне.

— Да? — ответил полковник.

— Можно ли узнать, каков наш план? — спросил я. — Как мы будем обороняться?

Полковник смотрел мне прямо в глаза.

— План простой, — сказал он. — Пропускаем противника внутрь, ближе к солнцу. Затем включаем гравитационную установку и создаем экран, препятствующий его выходу. Тут же наши истребители начинают уничтожение всех экземпляров, которые к нам пожаловали.

— Ага! — План действительно проще некуда. Я бросил взгляд на карту. — Товарищ полковник, — сказал я, — а почему бы не разделить их? Часть пропускаем, включаем экран — часть остается снаружи. И точно так же их разбабахиваем. Разделить силы противника — это ведь хорошо?

— Правильно мыслите, рядовой Ивашов, — ответил полковник. — Я интересовался у командующих. — Он указал на истантов. — При имеющемся раскладе сил это непринципиально. На нас идут остатки Красных Зед от основного потока. С ними мы справимся без проблем.

Блестящие огоньки истребителей вылетали со станции звено за звеном. Они были красивы, эти воплощенные в явь мечты всех поклонников компьютерных игр и «Звездных войн». Истанты создали машину, приспособленную под человека, — и им пришлось создать красивую вещь, а не свой любимый цилиндр.

Все- таки находить радость в чем-то созданном тобой, любоваться своим творением со стороны — это сильная штука. Я бы сам хотел создать что-то подобное: серебристая стрела с чуть опущенным носом, с острыми, прижатыми к телу крыльями — она походила на па

дающего к земле ястреба, стремящегося к своей добыче с невероятной скоростью. Не зря все наши летчики считали себя истребителями. Назвать бомбардировщиком такой корабль язык не поворачивался.

Стоя на краю площадки, я смотрел, как, мелькнув яркой вспышкой в лучах Кситы, истребители разлетались по назначенным местам. Орда красных псов, подлетевшая совсем близко, яркой кометой висела прямо перед нами: на командном экране и в космосе. Вращаясь вокруг Кситы, мы со станции наблюдали их приближение справа, впереди по орбите. Вытянутая с двух концов капля — они шли очень плотно. Будь я командующим, я бы обязательно дал приказ резануть их гравиполем прямо посередине, чтобы нарушить порядок, разметать. Оставшаяся снаружи часть наверняка будет долбиться в экран и рассеется — бери ее тепленькую. А внутри их окажется так мало, что вообще никаких проблем не возникнет. Эх! Черт его знает! Наверное, каждый со стороны мнит себя великим полководцем. Мне оставалось только наблюдать.

На внутренней модели пространства я выцепил из когорты истребителей корабль Дэна. С ним все было в порядке — яркий зеленый огонек горел ровно. Я не стал рассматривать его ближе, поскольку вся эта информация сразу же оказалась бы на командном экране. Свернув изображение, я снова вывел общую картину: россыпь зеленых точек, терпеливо ожидающих своей минуты.

И минута настала — Красные Зед стали пересекать границу, по которой мы готовились создать непроходимый гравиэкран. Планет в системе Кситы не было. Эти два голубых гиганта, похоже, сожрали в момент своего возникновения всю начинку вокруг себя. Следовательно, задача у Красных Зед только одна: создавать клоаки. Только вот на каком расстоянии от Кситы они будут это делать? И вообще, хватит ли у них количества особей? Ведь в нашу сторону полетела очень небольшая часть основного потока. Красное облако плыло по направлению к сплюснутым братьям. Когда же начнется атака?

Почему не сейчас? Все до одного Красные Зед уже прошли границу…

В ответ на мои мысли основание командной площадки дрогнуло. Я развел руки, ловя равновесие, — и неожиданно зацепился за воздух. Ладони нащупали что-то податливое и упругое. Под локтями словно возникли ручки мягкого кресла. Я оглянулся на центр площадки — увидел в повороте головы проплывающие перед глазами полупрозрачные волны. Воздух стал как сироп: густые прозрачные слои медленно, плавно колебались. Не успел я удивиться, как потерял опору под руками и упал на пол. Сироп растаял, как не бывало, тело завибрировало в мерно нарастающем мощном гуле. Будто начинал кручение тяжеленный мотор размером с дом. Тут же я понял, что размером он не с дом, а со стадион: гудение шло сверху, от гравитационной установки. Она набирала обороты, дрожание постепенно уменьшало амплитуду и скоро исчезло совсем. Только гул остался — тяжелый надсадный звук. Огромная сфера, созданная нашими станциями, отгородила систему Кситы от космоса, — Красные Зед были в западне.

Но атака не начиналась. Конечно, расстояния тут были огромны, до пылающих солнц еще лететь и лететь. Но в чем смысл ожидания? Чего ждут истанты?

Я понял чего, когда вдруг на моем внутреннем экране соединение желтых точек стало растекаться по окружности вокруг Кситы. Похоже, именно на этом расстоянии от звезды они будут создавать клоаку. В космосе их стало не разглядеть — слишком далеко они отошли от станции. Поправив сползший при падении обод, я бросился бегом к центру площадки. На командном экране схема картинки из моей головы преобразилась в обалденное по красоте зрелище. Из линий и точек рождались реальные образы, похлеще, чем в любых фильмах. Пылающее скопище Красных Зед разделялось, всплескивающие протуберанцами огненные шары один за другим уходили по орбите. Как завороженные, все смотрели на их хоровод: и полковник с майором, и ауаники, и даже дишты, нервно переступающие конечностями, не отводили глаз от происходящего. И тут дали сигнал к атаке.

Сотни зеленых точек у меня в голове тронулись с места. Сотни красавцев истребителей, пылающих голубыми отблесками, пронзили звездную бездну. Как стая птиц на непрошеного гостя, они набросились на разбросанные в пространстве куски горящей плазмы. Сброс снаряда — и красная тварь вдруг сбивалась с пути. Потеряв прежнее направление, она начинала приближаться по спирали к снаряду, который словно черная дыра тянул ее к себе. Было видно, что плазмачи сопротивлялись: траектория пылающего шара то вытягивалась в эллипс, то скачкообразно менялась, и это заставляло замереть от потрясения. Именно в этих бесплодных попытках вырваться из поля тяготения бомбы явственно проявлялась живая суть Красных Зед. Стремление сорваться с надетой на горло цепи выдавало в огненных шарах разум. Отчаянные попытки освободиться ни к чему не приводили, миг — и зеленая вспышка разрывала особь на части, гаснущие струи раскаленного газа разлетались умирающей плазменной плотью. Космос осветился фейерверком гибнущих во вспышках плазма-чей. Истребители кружились над ними беспощадными ястребами. Они не всегда попадали: иногда заряды пролетали слишком далеко, Красных Зед не затягивало в их гравитационное поле. Бомба сжималась под силой вращения и, так и не дождавшись добычи, вспыхивала прозрачным огнем.

Число пришельцев быстро уменьшалось. Счетчик на командном экране, принимая мои данные, отображал количество оставшихся в живых плазмачей: две тысячи, тысяча девятьсот, тысяча восемьсот… Но гибли и наши. Не знаю почему, но эта информация на экран не шла. Напряженно наблюдающий за боем полковник повернулся ко мне.

— Потери? — коротко спросил он.

— Восемь человек! — ответил я. Дэн, слава богу, был невредим. Полковник опять развернулся к экрану.

Но наши продолжали погибать. Кто-то налетал на промахнувшуюся бомбу, кого-то задевал взрыв Красного Зед. Спасать действительно было некого: взрыв сжигал корабль почти целиком. Лишь несколько кораблей, получивших повреждения, вернулись в ангар. «Давайте же! Давайте!» — шептал я про себя. Противников оставалось все меньше и меньше. Часть из них рванула прочь от звезды — захотели найти местечко поспокойнее для размножения. За ними тут же кинулась стая кораблей. Часть Красных Зед беспорядочно металась в пространстве. Не знаю, могли ли они как-то ощущать опасность. Возможно, они чувствовали массу истребителя, проносящегося мимо них, осознавали это как тревогу и пытались уклониться. Но скорости были очень большие, их окружали со всех сторон — и они хаотично перемещались, чувствуя со всех сторон колебания полей.

Часть их скопища, которая не успела расплыться по орбите, так и летела куском объединившихся тварей. От нее шлейфом тянулись отбившиеся — и их встречали снаряды наших пилотов. Масса таяла и скоро должна была разлететься на отдельные части. Я вдруг увидел, как в центре облака вспыхнул яркий свет. Неужели бомба попала прямо в середину? Но свет не гас, наоборот, он набирал силу, становился все больше и больше.

— Что это такое? — сказал я вслух, показывая на экран. Я не обращался ни к кому конкретно, и никто мне не ответил. Поджав губы, полковник следил за происходящим. Истанты медитировали, держа связь с кораблями. Дишты поскуливали.

Светящееся ядро в скоплении Красных Зед вдруг стало покрываться черной коркой и продолжало увеличиваться в размерах. Я приблизил это место у себя на внутреннем экране и увидел, что в центре ядра с бешеной скоростью вращаются слившиеся вместе пара десятков особей. Они почти потеряли собственные границы, превращались в один большой огонь. Что же они делают?

А наши корабли уже старались сбросить туда бомбы. Они подлетали совсем близко, рискуя зацепиться за окружающих ядро особей, и кидали снаряды. Но все бомбы тут же находили себе жертву и не долетали до ядра. Вспышки взрывов полыхали, накладываясь одна на другую. И в этом хаосе гибли пилоты, не сумевшие вынырнуть из путаницы огня. Я с ужасом глядел на происходящее.

В бой вернулись истребители, уничтожившие беглецов. Главной целью постепенно становилась именно эта сбившаяся вместе куча плазмы. Рои Красных Зед еще носились в пространстве, но их постепенно истребляли. Образовавшееся же ядро никак не поддавалось. Я увидел, как пара истребителей прорвалась почти к самой поверхности покрытого черными пятнами шара — и через несколько секунд две зеленые вспышки мелькнули одна за другой.

_ эй! — закричал я. — Да ведь эта хрень не поддается нашим бомбам! Вы видели?!

Мне опять никто не ответил.

— Да вы что все молчите! — возмутился я. — Вы видите, что происходит? — Беснующиеся дишты захаркали, словно отвечая мне, но я их не понимал, да и вряд ли они могли сказать что-то дельное. Я ждал ответа от истантов и от полковника. — Взрывы на эту штуку не действуют! — повторил я.

— Прекратите панику, рядовой! — зашипел на меня Сергачев — адъютант полковника. — Не позорьте страну!

Я опешил.

— Да какая паника? — Я не понимал, что происходит, _ при чем тут позор? Вы же видите, — я указал на экран, где продолжали гибнуть истребители, — что она не поддается! Это что, и есть наш план? Терять людей в бесполезных попытках?

— Попытки не бесполезные, — заговорил полковник, не оборачиваясь ко мне. — Возможно, большое количество снарядов сможет ее разбить.

Действительно, похоже, истанты отдали приказ пилотам, и атака теперь велась целыми эскадрильями: несколько истребителей в авангарде расчищали путь, за ними летела команда из десятка кораблей, ее прикрывали со всех сторон. Одновременный сброс бомб — и мощная зеленая вспышка озарила пространство. Я до боли вгляделся в пылающее марево. Неужели получилось? И тут увидел пылающее ядро. Оно продолжало увеличиваться и темнеть.

— Похоже, мы прозевали образование кокона, — констатировал полковник. — Боюсь, мы ничем не в силах помочь.

Его слова не сразу дошли до меня. Получалось, что этот растущий черный шар и есть клоака — место, где рождаются новые особи Красных Зед. Затаив дыхание, я наблюдал за ее полетом. «Ничем не в силах помочь…» Что это значит? Значит, конец войне? Повоевали и хватит? Прозевали образование клоаки — а ведь я говорил, что надо было разделить группу! — и сдаемся? Но мы не можем сдаться. Красные Зед должны пойти на Измаил, вдоль пылевого облака. Поворот в сторону Кситы приведет плазмачей в системы, заселенные кэссами.

— Какое у нас есть оружие, чтобы уничтожить клоаку? — спросил я полковника.

— Здесь? Никакого! — бросил он. — Думаю, истанты могли бы создать такое оружие, но для этого потребуется подведение сюда дополнительных сил. Вряд ли это целесообразно.

— То есть как это «вряд ли целесообразно»? — не понял я.

— Рядовой Ивашов! — крикнул майор. — Не забывайте, с кем вы разговариваете!

— Товарищ полковник, разрешите обратиться! — как можно спокойнее сказал я.

— Обращайтесь. — Полковник кивнул.

— Если мы оставим клоаку крутиться здесь, то скоро сюда прилетят еще Красные Зед, построят еще клоаки и окончательно повернут в эту сторону. Кэссам -

конец! Скажите истантам, чтобы вызывали все силы сюда.

— Рядовой Ивашов! — опять зашипел майор, но полковник остановил его.

— Я не имею права указывать истантам, как постулату _ спокойно объяснил он мне. — План ведения боевых действий утвержден коалиционным штабом. Истанты — главнокомандующие на нашей станции, и я пока не вижу никаких нарушений договора.

«Куда же ты смотришь, если не видишь?» — хотел спросить я его. Но увидел выпученные на меня глаза майора и махнул рукой. Толку от них было мало. А вот с истантами стоило побеседовать.

Они стояли поодаль, рядышком — четыре желто-голубых цилиндра — и будто переговаривались.

— Эй, трубки! — крикнул я, подойдя к ним. — Почему вы не уничтожаете клоаку? У вас есть какое-нибудь оружие? Что-нибудь помощнее тех бомб? Они ни черта не помогают против этой дуры!

— Оружия нет, — услышал я голос возле уха. — Уничтожать не нужно.

— Да вы что, сговорились? — Я внимательно рассматривал их, но разве различишь какие-нибудь эмоции на трехметровой дылде со щупальцами? — Парни, вы что? Ведь Красные Зед попрутся на кэссов. Хана кэссам!

— Ареал обитания кэссов огромен. Их расе ничего не угрожает.

— Ах вот оно что! А я-то, дурак, волнуюсь! Подумаешь, пара-тройка систем погибнет. Зато еще пара-тройка останется, да?

— Очень точный вывод.

Уроды, они даже не понимали иронии!

— А вы знаете, что так делать нельзя? Кэссы гибли за вас, сражаясь на Третьей станции, знаете, сколько их там погибло? Они ведь прикрывали путь к вашей системе! А вы как собираетесь отплатить? Кинуть их?

— Угрозы цивилизации кэссов нет, — вкрадчиво повторили мне на ухо.

— Зато есть угроза жизни миллионам кэссов! — заорал я, не в силах вынести этой тупости. — Это что, в расчет не берется?! Уж не хотите ли вы сказать, что сами кэссы на такое согласились? — Истанты молчали. — Нет, конечно! — хмыкнул я. — Кэссы-то думают, что все по-честному! Уж не потому ли их здесь совсем нет, а? Ведь на станции пилоты только люди. Почему же нет пилотов кэссов? Кому, как не им, защищать путь к своей родине? Матерь божья, ну и подстава! — Ошеломленный, я растерянно огляделся. Кто тут мог понять меня? Полковник с майором умыли руки и теперь лишь внимательно наблюдали за мной. С диштов спросить нечего. Ауаники по-прежнему прятались поодаль. Истанты, похоже, все давно решили. Их план — спасти собственную систему. Землянам еще повезло, что Солнце находилось в той же стороне. Ох, прав был Санча, везде чувствуя подвох! С таким же успехом истанты могли обмануть и нас, вместо кэссов. Что же делать? Эх, мне бы Гэндальфа сюда контр-адмиралом! Он бы меня понял!

Я бросал взгляды то на истантов, то на экран. Истребители продолжали атаковать отдельных особей Красных Зед, на клоаку больше не нападали. Кэссам потом скажут, а может, и фильм покажут: смотрите, как мы старались! Приложили все силы, но ничего не получилось! Извините… Хороший план, качественный. Остановить опасность, а куда она повернет после — не столь и важно. Уж не А-рэй ли посчитал им вероятности? А-рэй тоже сейчас может не потеть — его система больше не на пути Красных Зед. Что же делать? Неужели ничего нельзя придумать? Зачем сдаваться так сразу? Если есть шанс что-то предпринять, если есть шанс хоть как-то спасти жизни ни в чем не повинных кэссов, то надо попробовать.

Истанты стояли истуканами. Глядя на них, я точно мог сказать, что им все по фиг. Сейчас они, наверное, гэндззят флоо и получают множественные оргазмы от чувства собственной значимости. Из трепещущих щелей долетали остатки звуков — красивых чарующих звуков. Интересно, понравилась бы эта мелодия кэссам? Неужели истанты не могут хоть как-то повлиять на клоаку, издать какой-нибудь звук, чтобы она развалилась или даже взорвалась? Звук… При этой мысли я медленно поднял глаза вверх. Гравитационная установка по-прежнему надсадно гудела бездонным басом.

— Эй, трубки! — крикнул я истантам. — Скажите мне, можно ли изменить радиус гравитационного экрана, который мы создаем? Он обязательно должен проходить через наши станции или может быть меньше?

— Гравитационный экран проходит через станции. Ясно, значит, создать его меньшего радиуса нельзя.

Пф! — Я стукнул себя по лбу. Если экран должен проходить через станции, то почему бы станциям не сдвинуться с места?

— Эй, вы! А если сделать так, чтобы клоака Красных Зед попала в зону прохождения экрана? Это может ее развалить?

Они запели, прокатился легкий шелест.

— Это возможно, — шепнули на ухо.

— Так в чем же дело?! — Я радостно хлопнул по бедрам. — Вот оно — оружие! Никуда звонить не надо, не надо никого звать. Давайте разбабахаем к чертям этот кокон!

— Нет смысла. Такое действие не абсолютно безопасно. И Красные Зед уже повернули.

— Ах, они уже повернули? — Мне банально захотелось врезать этой трехметровой дуре по морде, или куда там. — Да ни черта они еще не повернули! Это вы решили, что раз так случилось, то ладно. В наших силах все изменить! Ну! Разве миллионы жизней не стоят «не абсолютно безопасного» риска? Быстрей соображайте!

— Это неверное действие. А-рэй не рекомендует. Так я и знал, что этот фантом тут руку приложил!

— А своя голова на плечах у вас есть? — воскликнул я. — Парни, быстрее, пока эта дура окончательно не сформировалась! — Я бросил тревожный взгляд на экран. Бой продолжался, а клоака еще бурлила и выкидывала протуберанцы. Черная корка занимала где-то половину поверхности. Мне казалось, что когда она покроет весь шар — тогда процесс формирования завершится окончательно.

— Это неверное действие.

— Ах ты!.. — Я задохнулся от гнева. Обида за всех, кто погиб, мутила мне голову. Я представил, как сражались кэссы вместе с людьми, как погибали, уверенные, что мы здесь надежно охраняем подступы к их родине. Какими же сволочами надо быть… Подойдя ближе к столбам, я внимательно рассмотрел их неровную поверхность, толстые края щелей, шевелящиеся хоботы. — Куда тебя бить, дура? — спросил я. — Где у тебя самое обидное место, а? Передвигай сейчас же станцию, слышишь? Мы что тут, зазря подыхаем? Ты думаешь, мы прилетели сюда в твои игры играть? Кэссы погибали за нас, а мы что тут будем, шансы подсчитывать? «Не абсолютно безопасно»! Радируй своему А-рэю: пошел на хрен! Начинай своей свистулькой самостоятельно думать! Ну! Передвинешь станцию?

— Это неверное действие…

Я замахнулся, но меня схватили и рванули назад. Чертов майор завернул руку за спину, сжал горло. Я вскрикнул от боли.

— Отпусти, предатель! — прохрипел я.

— Да я тебе жизнь спасаю, молокосос! — удивленно ответил майор.

— Свою спасай!..

Он только фыркнул в ответ.

6

В своей каюте я плюхнулся на кровать и зажмурил глаза. Невозможно поверить, что совершался такой обман! Истанты — цивилизация, развившаяся черт знает до каких пределов, — подставляли менее развитую расу. Вот уж действительно, когда заходит вопрос о жизни и смерти, мозги у всех отказывают одинаково. И этот А-рэй… Тоже, похоже, подсуетился, нужные циферки подкинул — теперь отдыхает. А я ничего не мог сделать. С командной площадки выгнали… Да мало выгнали. Боюсь, этим дело не закончится. Покушение на представителя инопланетной расы! Трибуналом пахнет. Впаяют срок, и пойдешь ты по этапу, Григорий Арсенович. А как хорошо все начиналось: космос, приключения!.. Но уж лучше трибунал, чем ощущать себя полным подонком. А майор, может, и вправду мне жизнь спас. Засвети я этому трубчатому, прихлопнули бы меня как муху за угрозу жизни. Предупреждал Борис Моисеевич! Но знал бы он, что тут творится!

Сейчас что? Дождутся они формирования клоаки, да и свалят отсюда. А Красные Зед увидят, что этот путь свободен — и попрут! Хана кэссам, точно…

А что, если… Не успела мысль окончательно оформиться в моей голове, как я вскочил. Мне нужно… Я затряс головой, чтобы сбить мысль. Думать было нельзя. Могут ли истанты читать мысли? Они собрали всю информацию о людях на Земле. Они существуют по волновому принципу… Но ведь мозг тоже посылает волны, кажется, я слышал об этом или в Интернете читал. Если за мной наблюдают, то могут понять, что я… Стоп! Думать нельзя! Нельзя! Я не думаю, я не думаю, я… Пою! Точно! Надо петь! Когда поешь — не думаешь. Надо петь. А что петь?

И я заорал во весь голос:

— Дремлет притихший! Северный город! Низкое небо! Над головой!

И побежал искать Сурена.

Сурен сидел в каюте Лехи и плющил лицо об иллюминатор, стараясь разглядеть битву.

— Что тебе снится! Крейсер «Аврора»! — Я забежал внутрь. Сурен испуганно обернулся:

— Зачем кричишь? Напугал!

— Сурен! Сурен! Знаешь что, Сурен? — Я говорил, стараясь не останавливаться, чтобы не дать мыслям всплыть. — Сурен, ты должен помочь! Сурен, на тебя вся надежда! Помоги!

— Ты заболел, да? — спросил он, не на шутку напуганный.

Я замотал головой.

— Сурен, ты помнишь, мы на телефон мой фотографировались? А потом я еще до Земли дозвонился? Ты помнишь? А помнишь, мы еще говорили, что хорошо бы плеер с собой взять? Помнишь? Сурен?

— Да, я помню… Плеер, да… Зачем кричишь?

— Сурен, нужен плеер! Сурен, ты слышишь? Нужен плеер! Срочно! Я потом объясню! Ты понял?

— Я понял, да… Плеер. У меня нет плеера!

— Сурен, надо найти! Срочно! Где угодно! Наверняка кто-то притащил с собой плеер! Сурен, надо! Ты понимаешь? Очень надо! Обойди все каюты — найди! Сурен! Я пойду уровнем ниже. Нужен плеер!

— Ты с ума сошел, Гриша? Чтобы Сурен шарил по чужим вещам? — Он задрал подбородок.

— Сурен! Надо! — Я чуть не умолял. — Сурен! Жизнь и смерть! Надо найти! Очень надо!

Я видел, как он окончательно обиделся. Но в одиночку я проищу плеер до скончания века. Что же делать?

— Сурен, ладно! — Я сел рядом с ним на Лехину кровать. — Сурен, прости! Забудь! Я не то сказал! Сурен! Тогда думай! В столовой, в нашей столовой, видел кого с плеером? Вспоминай! С наушниками? Видел? Через тебя столько народу проходит! Вспоминай!

Он потер переносицу, нахмурился.

— Сурен, думай! Быстрей! — Я сидел как на иголках, времени не оставалось. — Думай!

— Ай, не мешай! — закричал он. — Я думаю, что, не видишь? Зачем кричишь?

Я вскочил и принялся мерить комнатку шагами. «Что тебе снится, крейсер «Аврора», в час, когда утро встает над Невой… что тебе снится, крейсер…»

— Был плеер, — задумчиво протянул Сурен. — Видел.

— Кто?! Кто это? В какой он каюте?

— Ты с ума сошел? Я всех тут знаю? Я тысячу человек паштетом накормил, я у всех имена выучил?

Черт! Он прав!

— Сурен, вспомни! Как выглядел парень? Как выглядел?

— Ой… — Он опять ухватился за переносицу. — Небольшой, широкий такой…

— Толстый? — спросил я.

— Какой толстый! Будешь толстым с этого паштета! Широкий.

— Сколько лет?

— Ну… Как дяде моему, наверное…

— А дяде-то сколько?

— Тридцать пять ему исполнилось. Мы такой шашлык ели!..

— Сурен, потом! Сурен! Что еще? Волосы какие? Усы есть? Одежда?

— Волосы обычные, на Леху похожи, но не рыжий. Усов нет никаких. Футболка у него была черная. «Ме-таллика» написано…

Я нырнул во внутренний экран, выхватил всех и стал сеять по этим признакам. До этого я никогда не увеличивал людей до такого масштаба: горения точки вполне хватало, чтобы определить как месторасположение, так и самочувствие человека. Но сейчас мне нужен был внешний вид, и я доводил точность изображения до нужной величины. Одним движением выкинув все тонкие силуэты, я принялся сортировать по возрасту — он почему-то шел не точной цифрой, а диапазоном. А вот футболки не было. Никакой одежды вообще не было. Да уж…

— Рост? — быстро спросил я.

— Такой… Чуть тебя пониже.

Я выкинул всех неподходящего роста.

— Очень широкий?

— Да, квадратный такой, хоть и не накачанный…

— Тело ровное? Плечи шире живота?

— Да я говорю: квадратный весь… Оставалось около десятка.

— Глаза маленькие, смотрит как крот?

— Не-е…

Еще один — долой!

— Подбородок с ямочкой?

— Ну… Это не знаю… Я не смотрел на ямочки!

— Уши большие? В смысле заметно большие?

— Нет.

Еще один прочь!

— Брови срослись на лбу?

— Э-э… да нет, обычные брови, густые такие, черные!

Это для тебя, Сурен, обычные! А у меня он один такой красавец! Бовыкин Михаил Антонович. Каюта 238, пятнадцатый уровень.

— Сурен! Сурен, ты — лучший! Ты не представляешь, что ты сейчас сделал! — Я понесся в каюту 238.

— Зачем?… — донесся до меня крик Сурена, но я уже был далеко.

И точно «Металлика»! В моих ушах и в голове жарило на полную громкость так, что нейроны мозга брали больничный. Плеер я прицепил на пояс джинсов и наматывал круги по коридору между блоками кают. Теперь я мог думать и надеяться на то, что мои мысли не смогут быть «прочитаны». Все мои действия основывались на предположениях, но больше основываться мне было не на чем.

Предположение первое: после моей выходки на командной площадке истанты могли установить за мной наблюдение. Так ли это — я не знал, но лучше было исходить из худших предположений, чтобы потом не моргать удивленно глазами.

Предположение второе: истанты могли пусть и не читать мысли, но снимать волновые импульсы мозга — это точно. Что они могли узнать по ним? Опять же я не знал, но боялся, что достаточно, чтобы остановить меня. Теперь же они слышат оглушающие волновые импульсы старины Хэтфилда с компанией — пусть попробуют отделить их от моих мыслей! А мне размышлять

под хорошую музыку не привыкать: диплом в институте я делал именно так, разве что группа была другая.

А думал я о том, что возвращаться на Землю подлецом не хочу. И под трибунал идти сволочью не согласен. Я не хотел, чтобы славных наших воинов-победителей встречали хвалебными речами и концертами, в то время как на нас на всех висела бы смерть миллионов кэссов. Нет, такого допустить нельзя.

Если истанты не хотят уничтожить клоаку, значит, надо их заставить. Но что я мог сделать? Поймать истанта, приставить ему нож к горлу (а где оно, кстати?) — и начать шантажировать его соплеменников? Боюсь, меня бы быстренько нейтрализовали — спели бы колыбельную, да такую, что я бы только на Земле очнулся, прямехонько на скамье подсудимых. Мне нужно оружие и защита. Серьезное оружие и серьезная защита. Корабль! Вот что подходило лучше всего! Корабль-истребитель с бомбами на борту. И значит, мне нужен Дэн.

Я мгновенно нашел его на внутреннем экране. Зеленая точка гонялась за желтыми. Но у меня не было связи. Связь шла через истантов. Я мог только управлять моделью пространства внутри своей головы. Мысли крутились с бешеной скоростью. Я даже не смотрел, насколько близка сейчас клоака к завершению своего формирования. На это не оставалось времени. Мне нужна связь с Дэном. И я молнией понесся в корабельный ангар.

Огромнейшее помещение ангара заполняли отголоски ругательств, смеха, скрежета и стука металла. Где-то внизу, на площадке, шел ремонт поврежденных кораблей.

В ангаре еще оставалось много запасных истребители. Четыре высоченных столба пронзали помещение, одя вниз, и на этих столбах, как шишки на елках, вили корабли. Я выскочил из транспортной трубы на дуговую площадку сверху одного из столбов и на мгно-ние замер, обалдевший. Прозрачная стена окружала стоянку истребителей со всех сторон, на всю высоту, и создавалось полное ощущение, что мы находились в открытом космосе, не защищенные ничем.

На площадке курили мужики, стряхивая пепел в консервную банку, которую кто-то успел заботливо прикрутить к решетке перил. Я выдернул один из наушников.

— Мужики, — обратился я к курившим, — нужна срочная связь с одним из кораблей!

Они переглянулись.

— А что за спешка-то? — поинтересовался один из них.

— Хреново у нас дела идут. — Рассказывать всю историю нет времени, а вот часть истории — как раз самое то. — Красные Зед начали образование кокона. Мы не можем его уничтожить, мощности бомб не хватает. Если ничего не получится — считай, война закончена… Мужики! Нет времени рассказывать, нужна связь!

Они опять переглянулись. В этот момент в ангар залетел серебряный красавец. Он просто прошел сквозь прозрачную стену, словно та расступилась перед ним как раз по его контуру. Одно из крыльев у него почернело и тлело, испуская струи синеватого дыма. Раненая птица опустилась вниз и потерялась среди других кораблей. Мужики проводили его взглядом. Один из них, с короткой стрижкой, в клетчатой рубахе с закатанными рукавами, сказал:

— Надо так надо. Идем! — Потушив окурок, он стал спускаться по металлической лестнице, проделанной к столбу. С опаской поглядывая вниз, я полез за ним.

Спустившись на несколько уровней, мы остановились на такой же площадке, как наверху.

— Залезай! — коротко бросил мужик, показывая на висящий в полуметре от площадки истребитель.

В другое время я бы ни за какие деньги на свете не согласился перепрыгнуть туда. Даже на самой площадке я бы смог стоять только со страховкой, с парашютом и с двумя рюмками водки в желудке. Но сейчас не до сантиментов. Прицелившись, я запрыгнул в кабину. И сразу же упал в кресло пилота, которое встретило меня как родного.

— С кем связываться? — спросил мужик.

— Денис Михайлов, — ответил я.

— Номер! Номер корабля какой?

Черт! Откуда я знал? Я выцепил Дэна на экране, приблизил. Корабль у меня показывался только контурами. Я попробовал снять с него информацию. Собственно говоря, только номер корабля мне и определился.

— 18-Браво-35-Эхо.

Мужик запрыгнул на выступ крыла, корабль даже не шелохнулся. Отчаянные эти ремонтники! Стоять, опираясь на покатый выступ шириной с полноги, когда внизу метров сто пустоты… Таким трюкам координаторов не обучали.

Схватив штурвал волосатой рукой, мужик к чему-то там прикоснулся, — и тут же я услышал: «Чтоб тебя, зараза! Да куда ты лезешь!..» Это был Дэн. Я оглянулся на мужика. Он увидел мой взгляд и пожал плечами. Спрыгнул обратно.

Я снова покрепче заткнул оба уха прожигающим беснованием «металлистов».

— Дэн! Дэн, это я, Гришка! Слушай меня внимательно! Отлетай куда-нибудь в сторону, послушай меня! Я не смогу тебя слышать, понял? Так что не спрашивай и не переспрашивай. Вопрос жизни и смерти. Давай быстрей! Считаю до десяти!

Сжав зубы, я медленно отсчитал десять секунд.

— Дэн, слушай внимательно! Повторять нет времени! Прямо сейчас начинай что-нибудь орать. Ты понял? Ты будешь орать, я буду тебе говорить. Я тебя не слышу, но ты должен орать! Иначе конец! Считаю до трех! Раз… Два… Три! Нас подставили, Дениска. Нас космически крупно подставили. Я все объясню тебе потом… Я надеюсь на тебя. Без тебя — хана! Ты должен мне поверить. Помнишь, ты говорил, что инопланетян не понять, что у них свои планы? Ты был прав, Дэн, прав на все сто. Я узнал тут, каков их план. Но, Дэн, времени нет. Слушай меня внимательно! Ты орешь? Молодец! Через пять минут ты должен влететь на командную площадку и остановиться точно над центром, понял? Ты должен зависнуть так, чтобы мог сбросить бомбу точно в центр площадки. Понял? Я буду там, на площадке. Через минуту, если станция не начнет движение по направлению к Ксите, сбрасывай бомбу. И если ты увидишь, что со мной что-то не так — сбрасывай бомбу, Дэн, сбрасывай ее на хрен и улетай! Дэн, на тебя вся надежда! Я надеюсь, ты меня слышал и понял… Пять минут пошли! Я выскочил из корабля.

— Спасибо! — крикнул я мужику. — Огромное спасибо! — И с бешеной скоростью перебирая руками и ногами, полез обратно наверх.

На командной площадке все было по-прежнему. Истанты исполняли свой концерт для камерного оркестра. Две ауаники белели вдали. Вот только диштам приходилось не сладко. После того как меня выгнали с КП, на них упала двойная нагрузка. Теперь они отслеживали и технику и людей. Они больше не прыгали, не терлись друг о друга, а стояли раздельно, дрожа черными телами, поскуливая и отхаркиваясь. Полковник с майором пялились на экран.

Бой заканчивался. Истребители уничтожали последних особей, не вошедших в кокон. Клоака завершала свое формирование. Шар был почти полностью покрыт черной коркой. В еще оставшиеся разрывы прорывались протуберанцы раскаленной плазменной плоти. Несколько кораблей кружились вокруг нее. Я быстро посмотрел данные наших потерь: двадцать пять погибших, трое раненых. Ну уж нет, не для того мы умирали, чтобы плясать под чужую дудку и прикрывать чей-то зад.

Выдернув наушники, я подошел к полковнику.

— Товарищ полковник! — отчеканил я. — Разрешите вернуться к своим обязанностям! Прошу простить мое поведение. Я пришел в себя. Надо помочь диштам. — Я оглянулся на дрожащих тварей.

Голова моя сияла чистотой, как июньское прозрач

ное небо. Ни одной мысли, ни одного образа. Я ощущал ее как хрустальный пузырь, звенящий пустотой. И глаза мои, наверное, никогда в жизни не были так честны.

— Мне кажется, — майор наклонился к полковнику, — что его присутствие здесь больше не допустимо. Если снова что-то произойдет…

Полковник жег меня взглядом. Он был опытным военным и замечательно разбирался в людях. Но в этот момент ни один человек в мире не смог бы меня пересмотреть. Станиславский бы тихо прошептал: «Верю!» — и ушел в дворники. Я поставил на карту жизнь Дэна, я поставил на карту, наверное, еще не один десяток жизней. Сколько человек и инопланетян могло погибнуть, взорвись тут бомба? Во всяком случае, это не сравнимо с гибелью нескольких обитаемых солнечных систем.

— Да нет, Виталий Сергеич, — сказал наконец полковник, — пусть остается. Да и бой завершен.

Майор кинул на меня подозрительный взгляд. Вот он-то мне не доверял. И, между прочим, абсолютно правильно делал.

Но гораздо важнее, доверяли ли мне истанты? Сработали мои уловки или нет? Или все это было глупо и по-детски? Сейчас размажут меня по стенке, а потом уничтожат корабль Дэна? Я не думал все эти мысли. Они жгли мое сердце, а голова по-прежнему оставалась ясной и прозрачной.

Я поднял лежащий на полу обруч, оставленный мной при уходе. Надевать его я не торопился: медленно повертел в руках, словно проверяя, протер несуществующие пятна… Дэн, где же Дэн? Неужели он меня не слышал? Или не поверил? Или поверил, но не решился сделать то, что я просил?

Голова гудела. Я чувствовал, как зашкаливает мое напряжение, как все трудней и трудней сдерживать мне дрожь. Я боялся шевельнуться, чтобы не расплескать то, что переполняло меня. В ужасе я отвернулся от возвышающихся труб истантов, словно они не могли прощупать меня и со спины.

И в тот миг, когда я не мог думать ни о чем другом, когда распиравшая меня волна хлынула в голову отчаянным криком: «Дэн, где ты?!!» — огромный истребитель заполнил вдруг все пространство на площадке. Его скорость была так велика, что момент приближения, момент пересечения прозрачной стены и мгновение, когда он застыл в центре, слились в одно целое. Только что было пусто — и вдруг висит над нами огромный серебряный красавец, подавляя своей массой.

Я увидел, как истанты уменьшились в росте, они словно сложились гармошкой. Полковник с майором присели. И только дишты почти не отреагировали: их мозги загружены сейчас под завязку, им не до кораблей, врывающихся пиратским налетом на командный пункт.

Я подошел к истантам.

— Ультиматум, — быстро сказал я. — Начинайте приближение к Ксите до момента, пока гравитационное поле не пересечет клоаку. Иначе истребитель сбросит бомбу. У вас меньше минуты. Точного времени я не знаю, советую поторопиться.

Воцарилось молчание. Только дишты поскуливали.

Тик- так, тик-так.

Сбросит Дэн бомбу, если минута истечет, а станция не сдвинется?

А я? Сбросил бы я? Тик-так, тик-так.

Если бы я сбросил, то никуда бы не улетел. Погибать — так всем вместе. Тик-так, тик-так.

Неужели конец всей жизни? И сейчас все закончится? Не будет больше ничего: ни Катьки с Тохой, ни работы, ни Санчи с пацанами… И не увижу я больше никогда Маринку в ее полупрозрачном воздушном наряде. Не увижу улицы нашего города — убегающие волны заплатанного асфальта. Вспыхнет взрыв — и все, тьма, и я исчезну? Как же так? Почему? Ведь это несправедливо…

Тик- так…

Станция дрогнула. Я поднял глаза на истантов.

Складки на их телах распрямились, они снова вытянулись во весь рост.

Оглянулся на полковника. Он просто стоял поодаль, сложив руки за спиной, будто находился не на готовой взорваться космической станции черт знает где в просторах галактики, а гулял в парке и остановился полюбоваться на природу. Железная у него выдержка, ничего не скажешь. Майор же, закусив губу, оглядывался по сторонам, пытаясь понять, двинулись мы с места или нет.

А мы двинулись. Движения не ощущалось, но я увидел на своей модели в голове, как медленно шли навстречу друг другу обе наши станции на противоположных точках орбиты, неумолимо приближая гравитационный экран к клоаке.

У меня получилось.

Что тут сработало? Неожиданность появления корабля? Я очень надеялся, что не зря сжег барабанные перепонки. Угроза гибели? Я специально сказал Дэну зависнуть точно по центру, именно над тем местом, откуда истанты появились на площадке. Там был спуск в нутро, туда, где целая орда желто-голубых цилиндров занималась беспрерывными актами творения. Или же А-рэй, чертов космический калькулятор-переросток, заново просчитав вероятности, связался с ними и сказал, что в этот раз «не абсолютно безопасно» проверять, действительно ли корабль сбросит бомбу, и обезвреживать пилота с дрожащим пальцем на спуске?

Все эти вопросы крутились у меня в голове, но думать сил не оставалось. Я ждал. Ждал, когда поле тяготения пройдется по черному шару клоаки. Стоило ли рисковать столь многим? А если из моей затеи ничего не выйдет?

Истребители закончили уничтожение последних одиночных плазмачей. Мерцающей в голубом пылании Кситы стаей зависли в отдалении. Я посмотрел на истребитель Дэна. Снаружи он был непроницаем. Что сейчас делает Дэн? Представляю, что он скажет, когда все это закончится! Теперь уже мне придется проставляться ближайшие десять лет…

И тут клоака дрогнула. Она почти до конца сформировалась и не могла сойти с орбиты по своему желанию, как это сделали бы отдельные особи Красных Зед. Надвигающееся поле нарушило ее незыблемость. Я увидел, как полыхнул из разорванного покрова гигантский протуберанец, словно струя сока из сжимаемого апельсина. Сеть кровавых трещин разбила черную корку поверхности. И вдруг все пространство вокруг нас колыхнулось, задрожав, как желе… Я увидел, как полыхнул из разорванного покрова гигантский протуберанец и сеть кровавых трещин разбила черную корку поверхности, — и в шоке понял, что вижу это второй раз, снова то же самое, что секунду назад. Станцию тряхнуло, и генератор гравиполя сменил тяжелый гул на надсадное завывание. Клоака рушилась, словно раздираемая изнутри. Ошметки плазмы выстреливало громадными кусками — и они медленно таяли, бесследно исчезая в черноте космоса. Шар раздавливался по орбите, теряя форму. Генератор перешел на невыносимое низкое визжание — и размазанное огненное месиво вспыхнуло ослепляющим факелом. Меня швырнуло на пол, и я пролетел с десяток метров на лопатках, успев увидеть, как вспыхнул истребитель Дэна отраженным кровавым отблеском. Затылок глухо стукнулся об пол, я замер. И вместе со мной замер надорвавшийся генератор, испустив последний стон.

7

Еду мне приносил Сурен. И каждый раз он был с майором. Сергачев внимательно осматривал каюту, перетряхивал вещмешок.

— Что вы ищете? — спросил я, когда после осмотра утром и днем, он то же самое начал проделывать и вечером. — Я тут что, родил? Ко мне же никто не заходит.

— Ну а кто тебя знает, — пробормотал майор. — Ты такое устроил, что будь моя воля, тебя бы в смирительной рубашке держали, а обыскивали не каждые шесть часов, а каждые полчаса.

— Это просто паранойя какая-то… — пробормотал я, забирая у Сурена тарелку. На тарелке была солидная горка пюре из паштета и два паштетных прямоугольных кусочка, символизирующих хлеб. Бедный Сурен! Он старался как мог! — Вы бы лучше едой занялись, — сказал я майору. — Сколько можно эту дрянь есть?

— Да, товарищ майор! — тут же поддержал меня Сурен. — Я и товарищу полковнику говорил: нельзя так питаться! Мы что, скотина? Нужны свежие продукты, а не такие куски грязи. Как можно готовить? Зачем готовить?

— Помолчите, рядовой! — оборвал его Сергачев, прощупывая швы вещмешка. — Начальство лучше вас знает, чем кормить. Дай бог, чтобы вы на земле такую полезную пищу получали…

— Какой полезная? — возмутился Сурен. — Как может коричневая глина быть полезная? Зелень нужна, свежие овощи!..

— Ну хватит! — прикрикнул майор. — Развели тут детсад! Одному еда не нравится, второй теракты устраивает…

Сурен с любопытством посмотрел на меня. Я уплетал коричневое пюре. Заметив его взгляд, я подмигнул ему. Сурен попытался показать что-то знаками, но майор тут же крикнул:

— Выйдите немедленно, рядовой! Вздохнув, Сурен вышел за дверь. Пережевывая пресную, но тем не менее довольно

вкусную массу, я наблюдал за Сергачевым.

— А скажите, товарищ майор, — пробубнил я с набитым ртом, — а что истанты говорят о случившемся? Что они думают?

— А ты к ним больше и на пятьдесят метров не подойдешь, — ответил майор. — Можешь считать, что война для тебя закончилась… к моему сожалению… Будь моя воля, я бы нашел для тебя работку… Жалко, что штрафбатов тут нет.

— Будь моя воля, будь моя воля, — передразнил я его. — Такое чувство, что вы комплексуете, будто вам развернуться тут не дают.

— Разговорчики! — прикрикнул он. — Распустили вас! Я так и знал, что из этого добра не выйдет. Ну, думаю, голова теперь не только у тебя слетит. Все ответят, кто за попущения в уставе голосовал. Подумаешь, космос! Да в космосе с вас три шкуры надо было драть, чтоб и пикнуть не смели! Докатилась страна…

— Ай!.. — Я махнул ложкой. Ну что с ним было разговаривать! Никакого смысла.

Забрав тарелку, майор запер за собой дверь.

Впервые в жизни я сидел под арестом. Хотя какой это арест? Заперли в каюте. Да еще с иллюминатором: в моей комнатушке они побоялись меня оставить, думали, наверное, что я там под кроватью ядерную бомбу спрятал. Вещи мне тоже оставили. Даже плеер не забрали. Я подозревал, что обыски были личной инициативой нервничающего майора. Полковник не походил на идиота и вряд ли бы отдал распоряжение устраивать такие представления. Я хотел сам отдать плеер, сказать, чтобы вернули хозяину, но решил, что лучше того парня не упоминать, а то еще впаяют бедняге пособничество террористу.

Так что условия у меня были просто райские. Единственное, что мучило, — это скука и неизвестность. Страшно хотелось знать, что сейчас происходит в «высших эшелонах власти». Но я мог лишь наблюдать движение зеленых точек на экране своего внутреннего пространства и снимать с них показатели здоровья.

Бедняга Дэн тоже томился взаперти. Я так его и не увидел. Сразу после взрыва клоаки меня арестовали и увели.

Пялиться в космос скоро прискучило, и через несколько часов сидения я созрел до того, чтобы включить плеер, хотя до этого думал, что не буду слушать «Металлику» ближайшие лет эдак двести. Вставив наушники, покопался в содержимом плеера, вдруг там еще что завалялось. И действительно, завалялось. Помимо всех альбомов «Металлики» я обнаружил сборник детских песен. Похоже, Бовыкин Михаил Антонович, сумевший протащить плеер в глубины космоса, — очень разносторонняя личность, многогранная. Каким образом страсть к «Металлике» могла соединяться с любовью к «Трям — здравствуйте!», понять сложно, но я был доволен. Все же стальные запилы гитар за последнее время мне несколько приелись. Вдобавок среди песенок для детворы я нашел ту самую, незабвенную…

Матовое сияние потолка погасло, включилось почти черное красное свечение. Отбой. На станции, погруженной в мрак космоса, когда сияние даже двух солнц — это лишь свет одинокого фонаря в бездне, настала ночь. Я лежал на кровати, смотрел, как медленно-медленно перемещаются иглы звезд, наблюдая за вращением станции. В ушах у меня тихо пело: «…Дремлет притихший северный город…»

Я открыл глаза, и звезды встретили меня своим блеском. Царила тишина, потолок по-прежнему горел тусклым красным светом. Ночь на станции продолжалась. Я отлепил сплющенную щеку от кровати. За время сна наушник вдавился в ухо, проводок почти врос в кожу. Музыка не играла, я глянул на плеер. Все, батарейка сдохла. Плеер превратился в бесполезный кусок электроники, до возвращения на Землю о нем можно забыть. Растирая щеку, по которой шел желоб от провода, я подполз к иллюминатору. Справа светлело чуть заметным голубым отблеском — Ксита на подходе. Тупо глядя в космос, я зевнул. Сколько хоть сейчас времени? Все-таки без часов жутко неудобно. Это как зимой по утрам: на улице темнотища, просыпаешься — и снова бах лицом в подушку, но тут же включается будильник, и ты с ужасом понимаешь, что, несмотря на ночь за окном, пора на работу.

Что, собственно, я проснулся? Спал бы еще да спал. Я сел по-турецки и протер сонные глаза. И сон снился какой-то интересный. Куда-то я шел по улице, будто бы в Москве даже: большие дома, машины проносятся, солнце слепит. Куда шел? Зачем? Потом из-за угла показалось огромное белое здание, сияющее… Как раз в этом месте я проснулся. Что там, в этом здании? Огромное, белое… Похоже на экран мой координационный. Не успел я подумать — белая модель пространства тут же включилась в голове, приветливо засияла огоньками. Я вскочил.

Мгновение — и потолок уже светился дневным светом. Завыла сирена, гремящий голос объявлял боевую тревогу. Я не мог оторвать взгляд от своего экрана, пораженный увиденным. Прямо к Ксите тянулось желтое горячее щупальце, бесконечно длинное, теряющееся концом за пределами видимости. То сужающееся почти до разрыва, то взбухающее огромными утолщениями, щупальце почти касалось зоны нашего расположения. И все оно состояло из Красных Зед — нескончаемый смертельный поток летящих к нам кусков плазмы.

За дверью гремел топот ног. За стеклом иллюминатора разлетались от станции серебряные птицы. Боевая тревога подняла всех. Но боже мой, что мы будем делать? Это не отбившиеся от стада Красных Зед особи, как в прошлый раз. Тогда к нам прилетела маленькая частичка, одна из немногих оставшихся в живых после разгрома врага на Третьей станции. Сейчас же к нам стремился целый поток. Наверняка тот самый, основной поток. Такой же, какой шел по направлению к Дельте-5 и был остановлен. Красные Зед все-таки повернули. Они не пошли на Эйран, как предполагалось, они резко повернули в сторону. Но не к Измаилу, а к нам. И это был конец. Что мы могли сделать? Станция не могла передвигаться, как космический корабль: она представляла собой искусственную мини-планету, способную маневрировать лишь в пределах поля тяготения звезды. У нас не было мощи Третьей станции, у нас не было защиты на подходах. Ближайшие части находилась по направлению к Эйрану, совсем в стороне от того курса, по которому шли плазмачи. А откуда они, кстати, шли?

Я попытался определить, откуда вдет поток, увидел, что Красные Зед летят к нам прямо с Дельты-2 — места своего текущего обитания. Похоже, они как-то зафиксировали образование клоаки в системе Кситы, решили, что путь свободен, рванули прямо сюда.

Их было видно даже в иллюминатор — огненная полоса, тянущаяся среди звезд. Я видел ее чуть сбоку — конец ее обрывался границей окна. Это не прошлое маленькое облачко. Наступала армада, приближение которой видно издалека.

Наверняка истанты запросили о помощи. Но когда помощь сможет прибыть? Даже от ближайшей станции кораблям потребуется время, чтобы до нас добраться. А более серьезные силы поддержки находятся так далеко…

С ужасом я глядел на приближающийся поток Красных Зед. Бессилие доставляло физическую боль. Сверкающие истребители терпеливо ждали, но я видел, как катастрофически они проигрывают врагу по количеству. И еще более страшная мысль ударила меня: а что, если генератор поля вышел из строя после уничтожения клоаки? Если его до сих пор не восстановили? Что тогда? Ведь лишенные способности отсекать и уничтожать Красных Зед по частям, мы просто будем задавлены навалившимися плазмачами. И тогда из-за меня погибнут все!

При этой мысли я отшатнулся от иллюминатора, отступил назад. Упершись лопатками в стену, я сполз виз и сжался в комок. Словно боялся, что пилоты истребителей увидят меня в окно, что тысячи глаз найдут меня и уставятся в страшном немом укоре. Один человек погубил всех. Страшная участь. Уж не потому ли мой коэффициент был единица? Только означал он не полезность, а стопроцентную гибель для всех…

Я закрыл глаза, но не мог скрыться от страха. Ответственность за жизнь стольких людей раздавила меня.

Скрючившись на полу, я просидел все то время, что поток Красных Зед подлетал к нам. Тупо глядел в стену напротив и ни о чем не думал. Оказывается, такое возможно — не думать ни о чем. Вроде как понимаешь, что жив, понимаешь, где находишься, что происходит. Но внутри все настолько перегоревшее от страха, что организм способен только дышать, а взгляд застывает на одной точке, боясь двинуться даже на сантиметр вправо или влево.

И только когда станция вздрогнула, я очнулся. Широко раскрыв глаза, я посмотрел вверх, будто желая не только почувствовать, но и увидеть то, что спасало меня от страха. Генератор работал! На глаза накатились слезы щенячьей радости. Сгустившийся, как сироп, воздух не дал им пролиться, затолкал назад. Я всхлипнул, но не смог вздохнуть, хотел подняться, но лишь беспомощно задергал руками и ногами, цепляющимися за тягучие складки пространства. Сироп растворился — и я плюхнулся задницей об пол, судорожно втянув в легкие воздух. Тут же, как паук, пополз с пола на кровать, к иллюминатору.

Стены станции гудели от набирающего мощь генератора. А снаружи наши парни уже разбирались с отрезанной от потока группой Красных Зед. Огненное стадо разлетелось врассыпную, и один за другим начали вспыхивать смертельные огни взрывов. Как завороженный я глядел на эту картину, ощущая, как отпускает меня шаг за шагом страх и как начинает соображать голова.

Генератор работал. Это замечательно. Мы получали отсрочку. Но что дальше? Долго ли мы сможем так продержаться? Разглядывая пространство как снаружи, так и у себя внутри на модели, я понял, что шансов у нас нет.

Оставшиеся за внешней границей экрана Красные Зед растекались по грависфере. Летящий к Ксите поток ударялся в поле и, отброшенный, вырастал в большое облако, постепенно расширявшееся. Их слишком много. Если мы решим запускать новую порцию, то она рискует оказаться очень большой. Вдобавок Красные Зед достигнут самих станций, а они являлись своеобразными дырами в гравиполе: формируя преграждающую сферу, сами они оказывались незащищенными. Я увидел, как ко второй нашей станции по внешней стороне

сферы летит большая группа истребителей. Значит, истанты тоже понимали возникающую опасность и послали несколько эскадрилий на защиту. Да и около нас теперь кружили корабли.

Наблюдая за расстановкой сил на внутреннем экране, я вдруг заметил, как от станции отделилась крупная зеленая точка. Приблизив ее, определил, что это большой корабль, на борту которого находилось несколько сотен человек и три истанта. Эвакуационный корабль. У нас на борту было два крупных космолета, и это, похоже, один из них. Но они смогут увезти лишь четверть всех людей, вряд ли больше.

Просканировав ближайшее пространство, я обнаружил идущие на помощь корабли примерно в часе лета от нас. Долго, слишком долго!

Сзади распахнулась дверь.

— Выходи! — коротко сказал майор. — Тебя ждут на командной площадке.

Уф! Наконец-то! Я бросился на выход. Майор бросил сзади:

— Ну что, теперь, надеюсь, никаких выходок не будет? Пойми, что это не игрушки, это война! Тут люди гибнут…

Я ничего ему не ответил. Пережитое мной ожидание, когда я не знал, заработает гравиустановка или нет, оставило в душе тяжелую рану. Я не сомневался в правильности своих поступков, но цена за эту правильность вдруг стала так высока, что ставила меня на грань веры в себя и понимания, что хорошо, а что плохо. Слова майора казались столовым уксусом после той порции яда, что выпил я сам.

— Если бы ты не устроил этого представления, — продолжал давить майор, — мы бы сейчас домой летели, на Землю. Ничего бы этого не было. Спокойно бы ушли отсюда…

— Если бы мы решили разрушить клоаку сразу, то никакие Красные Зед сюда бы не прилетели! — проговорил я. — И никому не пришлось бы гибнуть: ни нам, ни кэссам.

— Дались тебе эти кэссы! — удивился майор. — Да их по всему космосу навалом!

— Навалом, майор, только говна бывает… Живых существ кучами не меряют.

— Умный, да? — прошипел майор. Он вдруг толкнул меня в спину и впечатал в стенку. — Так вот слушай, умный. Учти, я за тобой слежу. И больше ты никаких штук у меня не выкинешь. У нас сейчас одна задача — смотаться отсюда побыстрей! И если ты удумаешь вдруг что-то — пуля полетит в тебя, прежде чем ты порадуешься задумке. Ясно?

Полковника на площадке не было, скорее всего он управлял эвакуацией. Дишты скулили, загруженные под завязку. Я сразу же нацепил отданный майором обруч.

Пылающие шары добрались до станций. Истребители встречали их на подходе. Здесь надо было работать очень точно — пропущенный к станции плазмач являлся живой огненной бомбой. Парни показывали чудеса пилотирования, но поток Красных Зед рос и рос. На защиту летела эскадрилья за эскадрильей. Часть истребителей отзывалась из внутреннего круга и отправлялась на помощь защитникам станций. Уничтожение плазма-чей внутри грависферы замедлялось, но по сути это уничтожение не имело больше никакого смысла. Был смысл рискнуть и попробовать запустить внутрь еще одну порцию Красных Зед, чтобы хоть как-то уменьшить их давление снаружи. Правда, при этом даже за короткий промежуток времени могло проникнуть слишком много тварей. А двухстороннюю оборону нам не выдержать. Помня о случившемся, я и не заикался о своих идеях.

А количество прибывающих Красных Зед росло катастрофически. Глядя в космос, я видел пылающее огненное облако, растущее чуть не на глазах. Прилетевшие размножаться и подминать под себя звездную систему, прилетевшие создавать клоаки куски плазмы упирались в гравиполе и беспорядочно метались.

Защита самой станции начала давать сбои: особи

Красных Зед прорывались сквозь оборону. Кусок плазмы сталкивался с наружными стенами — и разбивался о них размазанным пламенем. Пока что истантам получалось удерживать обшивку невредимой, но я не знал, как долго они смогут сопротивляться. Каков предел их возможностей?

С облегчением я увидел, как от станции отошел второй эвакуационный корабль, прикрываемый стаей серебряных птиц. Еще часть наших в безопасности. Но ведь эвакуировались не просто люди, эвакуировались те самые пилоты истребителей, которых нам сейчас не хватало. Мы оказывались в тисках: люди должны были улетать, и люди должны были оставаться, чтобы защищать. Правда, с отходом второго судна улетать стало не на чем.

— Черт! — выругался майор. Я обернулся. Он смотрел на командный экран, скривив лицо в гримасе досады и страха. «Черт!» — прошептал и я. Клоака! Красные Зед начали раскручивать кокон в месте своего скопления. Нам оставалось только наблюдать. Закрутившись в бешеном волчке, скопище тварей создало маленькую звезду, к которой начали присоединяться все новые и новые особи. Этот кокон был раз в пять больше того, который мы уничтожили.

Увидев этот кокон, я окончательно понял, что это конец. Тот план, который был принят первоначально, бесповоротно провалился. Систему Кситы постигла судьба тысяч других систем — служить обителью космической саранчи, не знающей жалости. И самое страшное, что теперь та же участь ожидала родные системы кэссов. Скольким из них суждено погибнуть? Большеглазые собачки, которых я так и не увидел вживую, подопечные Пал Палыча… Никто из них еще не знает, какая участь их ждет. Судьба их предрешена. Никто не остановит формирование ни этой клоаки, ни следующих…

Вот только и наша судьба предрешена. Ни одного истребителя не осталось внутри закрытого гравиполем пространства. Все корабли защищали станцию. Оставшиеся в живых Красные Зед собрались в кучу и принялись формировать второй кокон, совсем недалеко от нас. Плазменная лава снаружи катилась кипящей лавиной. На станцию накатывали волны тварей. Полыхающие взрывы сливались в одно безумное сияние. Я не представлял, как можно лавировать среди сплошного огня, но парни сражались отчаянно. За потерями я перестал следить после того, как погибших стало больше пятисот. Сражение превращалось в бойню. Толчки сотрясали станцию один за другим. Я не знал, развалится она в следующее мгновение или запас генерируемой истантами прочности был еще достаточно большой. Но судьба станции меня не интересовала. Я понимал, что истребители защищают именно ее. Все мои мысли были с теми, кто прорывался сейчас сквозь огонь взрывов, кто сбрасывал снаряды, — и гибель пойманного в ловушку зверя продляла нам жизнь еще на мгновение, — кто погибал здесь, защищая теперь даже не родину, а собственную честь. Невозможно видеть все это и знать, что ты бессилен. Что всех твоих сил, ума, способностей сейчас недостаточно, чтобы помочь. И я понял, как же мал и беспомощен на самом деле человек. Сердце давило от обиды, и на глаза навертывались слезы.

Отчаяние достигло предела. Оставшиеся в живых истребители бешено сражались, чуть не задевая крыльями саму станцию. Командную площадку окружало кольцо огня. Это конец. Я в ужасе посмотрел на истантов.

И в это мгновение космос разодрал взрыв. Мы вдруг словно просели в пространстве, ухнув в какую-то дыру. По площадке прокатилась волна трескучих хлопков, куски воздуха лопались, как пузырьки на пленочной упаковке. Звука не было. Голову сжало в точку, и я заорал от ужаса. Глаза на мгновение превратились в студень.

Меня чуть не вытошнило, я с трудом сдержал готовый выпрыгнуть изо рта желудок. Голова разбухла обратно, налилась кровью. Дишты орали почти по-человечьи, один из них выхаркнул темно-кровавый ошметок

и, заскулив, рухнул на пол. Майор тяжело дышал, оперевшись о колено. Фуражка слетела на пол, но ему было не до нее. И только истанты не выказали никаких признаков волненния — по-прежнему стояли кучкой и что-то пели.

Я поднял слезящиеся глаза. Наша вторая станция расцветала красивейшим цветком взрыва. Белый, синий, красный, зеленый — пекло переливалось всеми цветами радуги. Защитное поле исчезло. Красные Зед прорванной плотиной хлынули внутрь. И это спасло нам жизнь: большинство наседавших на станцию плазмачей тоже рванули к звезде.

Вдруг я увидел еще что-то. Среди Красных Зед и истребителей появились какие-то штуки. Круглые, но не огненные, а явно искусственного происхождения. Невзрачного цвета, они носились вокруг станции, как мухи. Я глянул во внутренний экран, но там никаких мух не было. Зато были корабли кэссов. Кэссы, прилетевшие к нам на помощь вместе с кораблями для эвакуации! Ах вы пучеглазые! Вот здорово! С их прикрытием у нас появился шанс спастись всем.

Прибыло три эвакуационных корабля. Один заходил внутрь, два других, поменьше размером, были на подходе. Наконец-то! На эти судна поместятся все оставшиеся- и мы сможем наконец убраться отсюда.

Надежда выжить зажглась теплой искоркой в сердце. Неужели мы спасемся? Неужели у нас есть шанс выбраться живыми из этого огненного месива?…У нас? И мысль о Дэне пронзила мой мозг. Я подбежал к очухавшемуся майору.

— Майор! Майор! — закричал я ему. — Где пилот корабля, который сюда залетел? Где он?

Сергачев повернулся ко мне. У него лопнули все сосуды в глазах — он уставился на меня страшным кровавым взором.

— Какой пилот? — прохрипел он.

— Который вместе со мной был! Который бомбу хотел сбросить!

Тут станцию снова тряхнуло. Минутное затишье завершилось — в глазах опять зарябило от мелькающих взрывов. Когда же это закончится? Какого черта эти твари лезут к нам сейчас, когда в их распоряжении целая система? И тут же я понял. Красные Зед действительно получили в свое распоряжение систему. Но теперь они принялись за уничтожение всех посторонних объектов. Наша станция как раз такой, причем единственный. Надо уходить отсюда как можно скорее. Я оглянулся. Истанты стояли неподвижно. Что нам делать? Что делают они? Управляют боем? Но сейчас в этом нет особого смысла. Что же они поют? Может, они поддерживают станцию? Заделывают пробоины, не дают ей развалиться? Если часть истантов эвакуировалась на тех двух кораблях, то вполне возможно, что им приходится замещать их.

А вот диштам точно можно отсюда сваливать. Они по-прежнему считывали всю информацию о технике, но кому она нужна? Слишком мало оставалось кораблей. Я бросил взгляд на командный экран. Шестьсот семьдесят два истребителя в бою. И еще триста сорок кэссов.

Я подбежал к диштам. Их было четверо. В стороне лежал пятый. И рядом с ним сидела ауаника. Откуда она взялась? Или, как обычно, стояла в сторонке, что я ее даже не заметил? Сидя на коленках перед диштом, она поддерживала одной рукой голову, а второй что-то делала на его груди. Дишт не подавал признаков жизни. Только одна лапа у него часто-часто подергивалась.

— Дишты, мотайте отсюда! — крикнул я. — Все! Война окончена! Внизу корабль, вас отвезут. Быстро!

Они уставились на меня. Невозможно было вынести взгляд четырех пар человеческих глаз, принадлежащих крысам-мутантам.

— Что смотрите! — заорал я. — Бегом отсюда!

Они засуетились, захаркали, зачавкали. Но оставались на месте. Что же делать? Пинками их гнать? Но такие могут и полноги оттяпать.

— Они тебя не понимают, — услышал я. Ауаника повернула ко мне голову, продолжая колдовать над умирающим диштом. — Они не знают твои слова. — И она вдруг захаркала точно так же, как эти уроды, выплевы

вая звуки один за другим. И дишты ее поняли! Они завизжали, сплелись клубком, подбежали к лежащему сородичу. Ауаника что-то еще им прохрипела — и все они черной стаей рванули к отверстию коммуникационной шахты.

А меня вдруг озарило. Зачем мне спрашивать у майора, где Дэн, если я могу сам мгновенно это определить!

Нырнув в модель, я тут же нашел одинокую зеленую точку Дэна. Жив, слава богу. Сидит под арестом. Черт, и хорошо, что сидит… Никогда ему не скажу, но как же я рад, что он не попал в это месиво!

Я вернулся к майору. Он, похоже, приходил в себя. Поднял фуражку и поправлял кокарду.

— Товарищ майор! — обратился я. — Нам пора уходить. Нужно выпустить того пилота.

Майор тяжело посмотрел на меня.

— Какого пилота? — глухо спросил он.

Матерь божья! Лишь бы он память не потерял при взрыве!

— Товарищ майор!.. — Станция снова задрожала. Потолок, горевший матовым светом, вдруг погас, но тут же включился. — Вспомните! Тот пилот, который со мной был, который бомбу сбросить хотел… Надо выпустить его! — долбил я. — Товарищ майор, давайте сейчас сходим, выпустим?

— Что? — просипел майор. Господи, да он вообще понимает, что я говорю?

— Надо выпустить того пилота! — заорал я. — Пора эвакуироваться!

Майор потер глаза. Выглядел он страшно.

— Выпустить? — пробормотал он. — Черт бы вас всех подрал… — Он огляделся. Заметил ауанику, колдующую над диштом, и, удивленный, уставился на нее.

— Товарищ майор! — подал я голос.

— Иди сам! — Он снова стал тереть глаза. Достал из кармана черную пластинку. — Восемнадцатый уровень, каюта…

— Я знаю! Я знаю! — оборвал я его. — Спасибо! — Схватив ключ, я помчался к Дэну.

8

Дэн даже не выслушал меня толком. Едва я открыл дверь, как он помчался по коридору. На бегу я в двух словах рассказал ему, что происходит. Он только крикнул: «Я на истребитель! Еще увидимся! Обязательно дождись меня!» — и нырнул в шахту спуска.

Я побежал в свою каюту за вещмешком. Зачем он нужен, я не знал. Никаких вещей у меня не было. Разве только зубная щетка, паста и мыло. Но я почему-то не хотел оставлять все это на гибнущей станции.

Не успел добраться до каюты, как вырубился свет, — вместо белого включилось ночное красное освещение. Пол трясся от взрывов. Натыкаясь на стены, теряя равновесие, я ворвался в каюту, схватил мешок. Надо было бежать назад, но я застыл, загипнотизированный увиденным в иллюминаторе.

Красные Зед висели прямо за окном, освещая комнату, как маленькие солнца. По стенам и кровати ползли колыхающиеся красные разводы от их трепещущего сияния. Казалось, можно протянуть руку и дотронуться до них. Впервые я видел их так близко и не мог оторвать взгляд. У них не было ни рук, ни глаз, ничего. Просто кусок раскаленного газа. Как же они думали? Что могло быть разумным в этом горящем веществе?

Плазмачи вдруг зашевелились, затолкались. Что-то потревожило их, и, словно нехотя, они начали двигаться. В промежутке между двумя особями я увидел бешено вращающуюся черную массу. Миг — и я рванул из каюты. Только успел повернуть в коридор, как сзади меня затрещало, и словно морская волна подхватила меня, перевернула через голову, швырнула вдаль по коридору. Шваркнувшись плечом о стену, я затормозил лицом об пол, на мгновение потеряв сознание.

Очнувшись, стал потихоньку вставать, со страхом ожидая, что вот сейчас ударит боль и я обнаружу сломанную руку, ногу или пальцы. Но все было цело, только болело плечо и саднило ободранное лицо. И тут же я похолодел от мысли: а что, если я потерял сознание не на мгновение, как мне показалось, а на полчаса или даже час? В панике я посмотрел на нашу станцию в модели. Нет, слава богу, два эвакуационных корабля еще стояли в ангаре. Третий улетал прочь, атакуемый Красными Зед, которые царили сейчас везде. Корабль они тоже, скорее всего, принимали за чужеродное тело, мешающее им полностью контролировать гравитационную ситуацию в системе. Пять истребителей прикрывали отход корабля.

Нужно торопиться. Поднявшись на ноги в почти полной темноте, мгновение я думал, куда идти. Лучше всего прямо сейчас бежать вниз в ангар, чтобы успеть попасть на корабль. Но я вспомнил об ауанике, оставшейся на командной площадке с умирающим диштом. Что она будет делать? Потащит дишта вниз? Но сможет ли она, ведь дишты такие здоровые? Да еще майор. Я опасался, что он еще не пришел в себя. В силах ли он будет понять, что делать и куда идти?

И я побежал на командную площадку.

Командной площадки больше не было. В темноте, освещаемой лишь далеким светом Кситы, дымился гигантский истребитель с развороченным носом. Воняло механической гарью, в глаза тут же ударила едкая пелена. В поле и потолке недалеко от центра зияли огромные дыры. Сверху, из развороченного генератора, свисали обломки конструкций, а дыра в полу светилась мигающими всполохами.

Я бросился к тому месту, где была ауаника. Искореженный пол торчал вывороченным железом. Масса истребителя загораживала площадку от Кситы, и в темноте можно было сломать ноги. Я достал сотик и включил встроенный фонарик.

Не знаю, успела ли ауаника вылечить дишта, но сейчас оба они были мертвы. В дрожащем свете я увидел обугленные тела и зажмурил глаза. Боже мой, зачем они погибли! Закусив губу, я огляделся, ожидая увидеть неподалеку и майора. Но больше никого не было. Фонарик выхватывал из темноты черные от копоти обломки…

Развернувшись, я пошел назад к шахте. Проверил в модели, на месте ли корабли. Как бы меня не оставили здесь! Похоже, я единственный из людей во всей верхней части станции. Глянул, далеко ли ушел первый корабль. Похоже, он добрался до безопасной зоны, Красные Зед больше не преследовали его. Назад возвращались истребители охраны. Но их только три. И тут же я увидел: одним из погибших истребителей, защищавших отход корабля, был истребитель Лехи Панкина. Леха погиб. Перед глазами встала фотография его жены, прилепленная на жвачку к иллюминатору каюты… «Чтоб вас разодрало всех! — с ненавистью подумал я о Красных Зед. — Бессмысленные тупые уроды! Зачем вы вообще существуете?…»

— Сволочи! — пробормотал я вслух.

— Сволочи… — шепнули мне на ухо.

Я резко обернулся. Рядом никого не было.

— Кто здесь? — прошептал я. Фонарик заскользил по чернеющему хаосу.

Станцию сильно тряхнуло. Выронив сотик, я упал на колени. А где-то слева вдруг заструилась волшебная песня. Истант!

Он лежал на полу — огромное темное бревно. Свет фонарика выхватил покрытую копотью поверхность, бессильно распластанные щупальца. Рядом с ним лежал еще один — расплющенный с одного конца тяжелым куском металла. Я присел рядом.

— Эй, приятель! — осторожно позвал я. Мелодия чуть изменилась. Чарующая песня сменилась печальным звучанием.

— Приятель, как ты? — Я осторожно потрогал его. Поверхность была горячей, ладонь словно покалывало. — Ты жив? Сможешь идти?

— Сволочи… — услышал я. — Кто здесь?

— Я здесь, я! Ты идти сможешь? Как тебя? Давай попробуем подняться…

Я попытался просунуть под него руки. Но он лежал бревном и не шевелился.

— Слушай, мне не поднять тебя, — сказал я. — Слышишь? Кончай мне песни петь, помоги! Ты должен двигаться, ясно? — Но в ответ по-прежнему лилась божественная мантра.

Что же делать? Я оглянулся. До шахты метров тридцать. Мне не дотащить его. Хотя зачем тащить? Будем катить! Черт с ним. Может, его сейчас вообще трогать нельзя из-за повреждений, но другого выхода нет.

Я очистил путь от обломков. Вернувшись, подхватил руками конец его большого тела, стал разворачивать. В принципе он не такой тяжелый для своего размера, легче дерева, как я мог представить.

— Короче, приятель! — сказал я, выведя его на позицию. — Ты как хочешь, а я сейчас тебя покачу. Ясно? Если что — сигнализируй, придумаем еще что-нибудь.

Услышав в ответ очередную сюиту, я уперся в его тело (хорошо хоть кроссовки не скользят!) и толкнул. Он покатился. Сйерк, конечно, катился бы лучше, они ровненькие, без выступов. Но и этот пошел довольно неплохо. Только песня вдруг сменилась на что-то другое. Щели у него завибрировали, послышался отголосок далекого воя, будто вой собаки.

— Держись, держись! — кряхтел я, толкая его вперед. — Сейчас мы тебя доставим…

Вой закладывал уши, давил на глаза. Неожиданно меня вырвало. Тяжело дыша, я встал на четвереньки. Черт! Еще этого не хватало! Сплюнув, я снова принялся толкать тяжелое тело.

— Кончай ты выть! — застонал я. — Душу выворачиваешь! Скажи по-человечески, что хочешь? Больно тебе или что?

Силы оставили меня, я рухнул прямо на него. Руки и ноги словно отнялись, повисли безжизненными хлыстами. Голова кружилась. Меня снова вырвало. Господи, что со мной? Может, я в радиацию какую вляпался? Нам не говорили, что здесь есть радиация. Вот гадство! Как же так? Только этого не хватало! Да и истанты, перестраивая наши тела, должны были учесть возможность облучения. Преодолевая слабость, я собрался и уперся плечом в цилиндр.

— Ну давай! — прошептал я. — Еще чуть-чуть! Сантиметр за сантиметров передвигая его тело, я приближался к коммуникационной шахте. Бросало то в жар, то в холод. Только сжавшись в клубок и пытаясь распрямиться, мне получалось сдвинуть истанта еще на пару сантиметров. Когда мы добрались до отверстия шахты, я постарел лет на десять и чуть сам не прикончил эту поющую чурку. Спасло его только то, что к концу пути он замолк и его стало почти не слышно.

Отдышавшись, я почувствовал, что силы ко мне возвращаются. Истант опять застонал, но я больше не намеревался слушать его вдохновенные похоронные песни, просто столкнул вниз. И сам отправился следом.

Мы успели как раз к старту первого из двух оставшихся кораблей. Увидев, как я тащу из шахты цилиндр, подбежали мужики и подняли его, словно бревно на субботнике. Я поплелся за ними, переводя дух. В ангаре свет тоже не горел. Но посадочная площадка ярко освещалась из открытых дверей судов. Вдобавок сверкала иллюминация отчаянного боя снаружи. Остатки наших истребителей вместе с кэссами мужественно держали оборону, ожидая, пока последний корабль не уйдет со станции.

А станция разваливалась. Тряска от взрывов незаметно переросла в непрерывную вибрацию. На верхних уровнях что-то рушилось и, казалось, вот-вот придавит нас.

Ко мне подбежал один из мужиков, помогших унести истанта. Заросший щетиной, в майке на голое тело, перепачканный, как Джон Маклейн на небоскребе, он крикнул:

— Парень, давай быстрей! Мы взлетаем! Я махнул рукой.

— Я остаюсь! — закричал я, стараясь перекричать

гул и скрежет. — Мне друга надо дождаться. Летите! Я на последнем улечу!

Мужик не стал уговаривать, кивнул и побежал назад. Двери за ним съехались. Крупный транспортировочный корабль, похожий на тот, что доставлял нас с Ка-148 сюда на станцию, приподнялся и двинулся наружу.

Я огляделся в поисках Дэна. Но площадка пугала пустотой, только оставшийся корабль светил яркими внутренностями. Не в силах бежать быстро, я засеменил к нему трусцой.

Похоже, это был командирский корабль, предназначенный для перевозки важных персон. Небольшого размера, с каютами. На моей памяти истанты не озадачивались интерьерами кораблей — было бы где сидеть, и довольно. Но тут чувствовалась забота о пассажирах. Впрочем, каюты сейчас пустовали. Все находившиеся на борту лежали в главном корпусе-коридоре: два десятка раненых пилотов, несколько диштов. Над всеми ними порхала ауаника: то с одним посидит, то с другим, бежит к следующему. Не в силах вынести зрелище обожженных тел и стоны, я вышел из корабля.

Где же Дэн? В беспокойстве я сунулся в модель, но модель вдруг не развернулась. Я видел, как вспыхивает в голове белым светом привычная картинка, но тут же она гасла и исчезала. Раз за разом я пытался пробиться внутрь, чтобы увидеть схему окружающего пространства, но бесполезно. Все, теперь я как слепой: мог видеть и знать только то, что вокруг меня в пределах органов чувств. И это в самый последний момент! Именно сейчас, когда счет шел на минуты!

— Нам хорошо улететь отсюда, — раздался негромкий голос сзади. Ауаника стояла в прямоугольнике входа.

— Хорошо бы, — пробормотал я. — Да только пилота нет. И я не знаю, все ли успели добраться сюда…

И словно в ответ на мои слова из отверстия шахты метнулась к нам маленькая фигурка. По белой одежде и росту я понял, что это еще одна ауаника. Следом за ней в всполохах вспышек мелькнули цилиндры. Три штуки. И они тоже бежали, бежали вслед за ауаникой. Щупалец не разглядеть, но видно было, как быстро они приближаются к нам. И тут же стало понятно, почему они бежали: из шахты один за другим стали вылетать Красные Зед. Дьявол! Похоже, они проникли через пробоины в стенах!

— Быстрей!!! — заорал я. В отчаянии огляделся по сторонам. Почему, почему истанты не сделали ручное оружие? Бластеры, магнитные пушки, лазерные мечи, в конце концов. Столько всего придумано, и ничего этого не существует. А сейчас нужно именно ручное…

В панике я оглядел разбросанные по площадке обломки, схватил какую-то искореженную трубу.

Стая плазмачей настигла беглецов, но в воздухе вдруг раздался вой сирены. Я увидел, как пылающие шары потускнели и зависли на месте, они будто покрылись коркой. Истанты заморозили их звуком! Ауаника и цилиндры продолжали бежать, до нас оставалось совсем немного. А заледеневшие шары трепыхались, мгновение — и снова вспыхнули ярким огнем, снова понеслись вдогонку. Черт! Ну как же так! Остановить их получалось лишь на мгновение!

Бегущие цилиндры снова издали пронзительный крик, но в этот раз остановить получилось не всех. Пара Красных Зед с шипением и гулом врезались в убегающих истантов, прикрывающих собой маленькую ауани-ку. Я заорал и побежал вперед, и крик мой слился с райской песней, от которой сжалось сердце. Краем глаза я увидел, как заваливается набок один из цилиндров с оторванной вершиной, издавая предсмертный стон, подобный пению архангелов, как дымятся в отдалении останки еще одного. Не переставая орать, я с разгону лупанул трубой по застывшим шарам, зависшим в воздухе. Они мелко дрожали, стараясь выбраться из сковавшего их ледяного плена, но не успели. Две твари разлетелись брызгами осколков. Я снова заорал и, замахнувшись, врезал трубой по еще одному. Он толкнул соседа, и оба они лопнули, как хрусталь, и фейерверк их

осколков на лету вспыхивал огнем, но было уже поздно, и догорающие куски пламени осыпались дождем вниз.

Остальные рванули к светящейся двери корабля. Я побежал за ними, но понимал, что не успею.

И вдруг словно смерч пронесся над моей головой, прикоснувшись к волосам и толкнув стеной воздуха. Круглый корабль кэссов врезался в куски плазмы и размазал их по своей поверхности, окутавшись на мгновение в огненное облако. Последний оставшийся в живых истант заревел и заморозил двух уцелевших тварей. Я подбежал и прикончил их одного за другим.

Очумевший, я искал глазами ауанику: спаслась или нет? Она сидела около входа в корабль, сжавшись в комочек. Цела!

Подлетел обугленный шар кэсса и завис около нас. Открылся круглый люк — на площадку спрыгнул Дэн. Дэн! Наконец-то! Я с облегчением отбросил трубу.

— Ни фига вы тут вытворяете! — удивленно промолвил он. — Такого в «Звездных войнах» не было!

— Дэнчура, сволочь, тебя где носит? — закричал я.

— Это тебя где носит? — удивился он. — На первом корабле тебя нет, на втором — нет. Я уж думал, ты все…

— И я думал, что ты все… К черту! Полетели отсюда на хрен! — Я направился ко входу в корабль.

— Стой! — крикнул он. — Ты иди, я на своем полечу. — Он указал на шар за спиной.

— Бросай ты это яйцо! С ума сошел! У нас корабль!

— А прикрывать вас кто будет? Американский спецназ?

— А кэссы? Кэссы же здесь! — Я жутко не хотел, чтобы он снова совался в пекло, когда спасение так близко. — Ты вообще зачем у них корабль угнал?

— Да мало уж кэссов осталось, — негромко сказал Дэн. — Отчаянно бьются, собачки, ничего не скажешь… — Он вздохнул. — Я свой корабль подпалил, чуть сам не поджарился. А этот мне по наследству достался… Все, Гриш, кончай базар, грузись быстрей! Давай! Скоро увидимся! — Он запрыгнул в кабину.

— Дэн! — окрикнул я его.

— Да?

— Ты сбросил бы бомбу? Он помедлил. Потом сказал:

— Я бы сбросил и остался. — И люк над ним закрылся.

Истант стоял в центре капитанского мостика и издавал целую какофонию звуков. Я не понимал, как можно звуками управлять кораблем, но это меня сейчас и не интересовало. Мы прорывались сквозь безумие Красных Зед, заполняющих все пространство вокруг, как пчелы. Тянувшийся за нами шлейф плазмачей полыхал взрывами — истребители прикрывали наш отход, сами спеша покинуть это дьявольское место. Всю картинку я видел на экране корабля — уменьшенной копии экрана на командной площадке станции. Не было здесь ни полковников, ни майоров, чтобы смотреть на проигранную битву. Один только я смотрел, как погибает система, захваченная горящей ордой.

Истант в экранах не нуждался. Единственное, чего я не понимал, почему он так напряжен и выдает симфонию вместо привычного соло.

Красные Зед создали три клоаки. Две были закончены, а последняя, совсем недалеко от станции, еще пылала незатянувшейся поверхностью. Возможно, именно станция мешала ее формированию. Но станции оставалось жить недолго. Вся ее средняя часть чернела дырами и разломами.

Быстрей! Быстрей! Неужели корабль не может лететь быстрее? Я беспокойно поглядывал на истанта, заходящегося в безумной симфонии.

Месиво догоняющих нас плазмачей растягивалось, большая их часть отставала все дальше и дальше. Истребители бросали последние бомбы и устремлялись за нами.

— Опасно, человек! — закричали мне в уши.

— Что?! — Я отшатнулся, поворачиваясь влево и вправо: кто кричал?

— Нельзя предотвратить! Опасно! — кричал истант.

— Что опасно? — Я подбежал к нему. «Где Дэн?» — мелькнуло в голове. Следовавшие за нами истребители все на одно лицо. Понять, какой из них Дэна, невозможно. Если он еще жив… — В чем опасность? — крикнул я истанту, не понимая, что он хочет.

Мы почти вырвались из облака плазмачей, кто еще нам угрожал? Я увидел, что станция наконец не выдержала: центральная часть ее сложилась, брызнув черным кольцом обломков. Она начала схлопываться, сплющиваться, как бумажный стаканчик. Еще не сообразив, что происходит, я снова глянул на истанта. А он больше не старался. Симфония закончилась, и лишь протяжный мелодичный напев негромко растекался по кораблю.

До меня начинало доходить, но я еще не мог осознать и поверить. Снова посмотрел на станцию. Цилиндрический блин верхнего гравитационного генератора медленно опускался вниз, ломая и круша оставшуюся начинку, а навстречу ему двигалась нижняя часть генератора… И я вдруг понял, что до последнего мига станция держалась усилиями этого истанта. Он был последний из той команды, что творила станцию, обтягивая ее незыблемый скелет живой материей трепещущей вибрации. Один он делал то, что делали несколько десятков — и, похоже, возможностям его настал предел. Наверное, мы отлетели слишком далеко, и он стал не в силах удерживать станцию дальше. Но ведь и черт с ней! Зачем она нам теперь?

Я смотрел, как медленно сближаются части генератора, — и сердце екнуло. «А ведь сейчас вдарит», — пронеслась мысль. Я вспомнил недавний взрыв второй станции. Мама родная!

— Что же делать? — прошептал я, обращаясь не к истанту, адресуя свой вопрос богу.

— Гэндззить флоо… — ответил мне истант. Верхний блин гравитационной установки чмокнул о нижний.

И почему- то ничего не произошло. Я отчетливо видел, как соприкасаются два цилиндрических блина, ждал взрыва. Но взрыва не было. Вдалеке кто-то стонал, наверное, один из раненых. Стон все усиливался, нарастал. Кто ж там орет-то? Я не мог повернуть голову, прикованный к картинке на экране. Ну где же взрыв? А орали нестерпимо, громкость нарастала, и стало невозможно это слышать. Орали так, будто заживо сжигали кислотой. И внезапно я понял, что это я ору… И как только я понял, вокруг дисков всплеснулась волна, и она уже докатилась до нас. Орал я от того, что меня вывернуло наизнанку. Было чувство, будто я выблевал собственный позвоночник.

Скрутившись на полу в пружину, которую невидимая сила пыталась развернуть, ломая спину, сквозь кровавую пелену я увидел, как вспыхнул переливающийся огонь взрыва. Прямо сквозь нас рванула стена света, и я почувствовал физически, как она прошла сквозь меня. Следом за станцией рванула соседняя клоака — и мир словно качнулся. С хрипом втянув воздух, я звенел сжатой до предела слома дугой, выпученные глаза не отрывались от красивой картинки. Назад к Ксите откатывалась светящаяся волна. Достигла голубых гигантов, и весь наш кусок космоса провалился вниз. Пространство вокруг Кситы вдруг завернулось кольцевой складкой, подмяв огонь еще не погасших взрывов, подмяв две другие клоаки, растерев воспаленную экзему Красных Зед. Вторая складка зацепила следовавшие за нами корабли. И мы сами больше не летели от Кситы, нас вместе с пространством тянуло прямо навстречу пылающим голубым шарам. Все быстрее, быстрее и быстрее. И последний миг вспыхнул сжигающим божественным пеклом…

Часть третья КОСМОС

1

Очнувшись, я час или два лежал не шевелясь. Щека приклеилась к полу, и один глаз упирался прямо в него, а вторым я тупо смотрел в стену. Время от времени я проваливался в забытье, но почти сразу просыпался и продолжал пялиться в серую поверхность. Потом понял, что просто боюсь пошевелиться, что я готов лежать так два часа, три, сутки, лишь бы не двинуться, лишь бы не потревожить боль, которая, казалось, стоит надо мной и только и ждет, как всадить нож, стоит мне лишь дернуться.

Для начала я подвигал пальцами. Потом оперся руками и отодрал голову от пола. Лицо опухло, саднило, как от солнечного ожога. Но боли — той страшной, ударяющей молнией боли, которой я боялся больше всего, — не возникло. Тело словно побывало в качестве мяча на футбольном матче: отбито, помято, ободрано. Однако мяч не порвался и был еще способен служить. В тревоге прислушиваясь к собственным ощущениям, я поднялся и сел.

Я лежал в какой-то каморке — низкой норе. Голова упиралась в потолок, плечи — в стены. С усилием раскрывая заплывшие глаза, попытался оглядеться. Свет шел откуда-то сзади. Кряхтя как столетний дед, стараясь не слишком тревожить исстрадавшееся тело, я стал потихоньку выползать, скребя ногами.

Поначалу я не сообразил, где очутился. Каморка оказалась щелью между полом и искореженным металлом, нависающим сверху. В принципе еще немного — и я бы превратился в консервы. Всматриваясь в окружающую обстановку, постепенно я понял, что нахожусь на капитанском мостике. Правда, от него осталась только часть. Большую половину смят и придавил изуродованный потолок.

Я наконец смог распрямиться, принять позу более соответствующую человеку. Хотя на человека сейчас походил с большой натяжкой. Голова набрякла, как вымоченный куль белья. На глаза давили отекшие веки, приходилось сознательным усилием поддерживать их в открытом положении. Вдобавок лицо саднило, каждое движение сопровождалось облегчающим чувством прохладного ветерка, скользящего по коже. Не только лицо, но и все тело зудело. Осторожно приподняв футболку, я увидел покрытые красными полосами живот и грудь. Задрал рукава куртки — руки тоже горели ожогом.

Но все эти травмы, висящие на теле болезненным, тяжелым грузом, говорили об одном: я — жив. Это было самым главным. Та невыносимая мука, что я вынес, вела прямиком к смерти. Обнаружить после этого, что я двигаюсь, что могу даже стоять, — казалось невозможным, нереальным. Коллапс пространства, который я видел и который навсегда вжился в мой хребет пережитой болью, опустошил душу и заставил потерять ту часть, тот стержень, что делал из меня того, кем я был и кем себя ощущал. Боль заставляла отказаться от всего, за избавление от нее я был готов заплатить любую цену, отдать все, что для меня дорого и ценно. И хотя я не сделал это буквально, никому не отдал и не заплатил, но сам факт моего внутреннего согласия лишал меня смысла существования. Теперь же дискомфорт, ощущаемый каждой клеточкой моего измученного организма, воз-вРащал к жизни, напоминал и не давал забыть, что я — человек, что я жив и снова отвечаю за себя.

Еще раз огляделся. Вмятина сплющила корабль с левой стороны, придавив командную площадку и, скорее всего, все левое крыло. Неяркий свет от бокового обода, опоясывающего стены, падал на кошмарные искореженные поверхности. Но раз я жив, значит, корабль не разгерметизировался. Где мы находимся? Что случилось после коллапса? Где истант?

Я обогнул торчащие куски металла. Закругляющееся полотно лобового иллюминатора проваливалось в космос черной дырой, наполненной сиянием звезд. Я не был готов сейчас любоваться чем бы то ни было, но при виде открывшейся в иллюминаторе картины у меня отвисла челюсть. Оперевшись о прозрачную поверхность разбухшими ладонями, я застыл. Красота зрелища заставляла забыть даже о боли.

В бездонной черной глубине сияло божественное колье, развернутое полукругом от края до края пространства. Мириады звезд услаждали взгляд сиянием драгоценных камней. Красноватые и желтые, голубые и цвета морской волны. Разбросанные хаотично, они сверкали отдельными бриллиантами, соединялись в крупные огни, висевшие в паутине широкой полосы дымчатой алмазной россыпи. С правой стороны колье заворачивалось вдаль, теряясь в огромных пылающих огнях, почти сливающихся друг с другом, уходящих вглубь насколько хватало взгляда.

Пораженный, я не мог двинуться с места. Не знаю, сколько времени я простоял, разглядывая эту красоту. Мне хотелось впитать ее всю, запомнить, чтобы потом иметь возможность снова и снова наслаждаться ею. И от иллюминатора я смог оторваться только тогда, когда выпил все увиденное до дна, насытившись до кончиков ушей.

Обернувшись, уперся взглядом в изувеченные внутренности корабля. Контраст с царившей за иллюминатором красотой бил в глаза. Ужас, пережитый и переживаемый маленькой частичкой, в противовес безмятежной красоте бесконечного космоса. Неужели страдания свойственны только мелкому? Только крохотные твари обречены испытывать тяготы жизни, а безбрежные просторы всегда холодны и спокойны? Или все в мире равновесно? И то божественное скопление звезд тоже страдает, причем пропорционально своим размерам? В это не верилось. А может, просто не хватало мозгов, чтобы представить возможность такого.

Я продолжал рассматривать продавленный потолок. И как только корабль не разгерметизировался после такого повреждения? И долго ли он еще сможет продержаться? Ведь малейшая дырка — и я, застыв в ледяную статую, навсегда останусь любоваться здешними звездами. Может быть, спасло от разгерметизации то, что корабль управлялся истантом, который отчасти и творил его, мог мгновенно изменить, подправить… Где же он сам?

Я оглядел оставшееся пространство мостика, но никого не обнаружил. И тут же я вспомнил о раненых. Господи, как они вынесли произошедшее!

Ковыляя, я побежал в главный коридор и в самом его начале наткнулся на огромный кусок мяса, перегородивший путь. Похолодев, я уперся взглядом в обнаженную открытую плоть, словно стараясь оттолкнуть ее от себя. Вздрогнул — и меня вырвало. Согнувшись, я, словно загипнотизированный, скосил глаза на отвратительное зрелище. Внезапно я понял, что это истант, и желудок снова сжался в комок. Тошнить было нечем, я просто хрипел, сплевывая тягучую слюну. Истанта вывернуло наизнанку. Я не понимал, как это могло быть.

Прижимаясь к холодной стене, я обошел его и увидел еще более страшное зрелище. Я раньше никогда не терял сознание от страха, а здесь…

Не выжил никто. Тела были в беспорядке разбросаны по коридору, свалены бесформенными брусками в кучи, переплетались вывернутыми конечностями. Очнувшись, я зажмурил глаза и хотел уползти из этого кошмарного места. Но вдруг хоть кто-нибудь выжил? Я поднялся, зажал рот ладонью и прошел весь коридор, внимательно вглядываясь в тела. Прикасаться к ним было выше моих сил… Выбежав из коридора, я снова свалился на четвереньки. Рвотные спазмы выгибали тело дугой, но мне оставалось лишь стонать…

Корабль летел. Постепенно я заметил это по смещению звезд. Жемчужное колье уплывало чуть вправо. Определить скорость не представлялось никакой возможности. Пять километров в час? Сто миллионов километров в час? В школе мы такого не проходили. Да и что это было? Движение по курсу или же произвольное перемещение под влиянием тяготения ближайшей звезды? Истант погиб. Что двигало кораблем?

Я попытался отыскать двигатель, какие-нибудь устройства управления. Капитанский мостик разрушен, но и раньше я не видел на нем никаких штурвалов, кнопок или рулей. Не было даже пилотских кресел. Собственно, истантам ничего этого и не нужно. А вот мне бы сейчас пригодилось! Хоть бы командный экран работал! Но место, где он был, напоминало район крушения самолета. Иллюминатор же просто открывал вид вперед. Я прощупал его весь, в надежде, что тут сенсорное управление. Но иллюминатор оказался простым окном, а стены — металлом.

В поисках двигателя я обошел оставшуюся целой часть корабля. Боковой коридор с правой стороны остался невредим. В него выходили двери пяти кают. Созданные для людей, каюты были обустроены кроватями, столиками, кабинками уборных, совмещенных с душем, — точно такими же, как на станции. Я даже нашел пару пустых пластиковых бутылок и носки, оставленные кем-то из пассажиров. Однако и в каютах не оказалось ничего, что имело бы отношение к управлению кораблем. Внимательно осмотрев стены в коридоре, я не обнаружил никаких люков, никаких дверок, никаких щитков. Машинное отделение тут отсутствовало по принципу, а инженерные сети, если они существовали, не предусматривали ни ремонта, ни замены. Корабль показался мне выточенной деревяшкой: внутри устроены удобные норки для пассажиров, а все остальное — цельный кусок.

Пристроившись в дальнем углу мостика, так, чтобы продавленная крыша корабля как можно больше отгораживала меня от ужасного коридора с погибшими, я растянулся на полу. Отекшее измочаленное тело требовало отдыха. А вот мозги работали довольно ясно.

Главный вопрос — где находится корабль? Что случилось во время взрыва станции? Пережитый мной коллапс пространства — был ли он реальным? Или же это игра сознания, доведенного болью до шокового порога? Местный «млечный путь», или лучше сказать «алмазный путь», говорил о том, что нас все же отбросило, и отбросило достаточно далеко. Ничего похожего на эти звезды ни с Ка-148, ни со станции я не видел. Правда, это не означало, что все безнадежно. Нас могло закинуть за какое-нибудь пылевое облако, типа того, вдоль которого мы хотели повернуть Красных Зед. Пролетев сквозь облако, корабль оказался по другую сторону. Если мы недалеко, то спасение не заставит себя ждать. Истанты наверняка могут контролировать местоположение своих кораблей. Или же координатор, наподобие того, каким раньше был я, сможет найти нас на своем внутреннем экране.

Я снова попытался вызвать в голове модель пространства, но ничего не получилось. Теперь я даже не смог увидеть начальной белой картинки. Способности координатора исчезли насовсем. И мне кажется, я начал понимать почему. На станции, в безумии последних минут, когда не было времени подумать, я принял исчезновение способностей как факт и даже не попытался объяснить его. Теперь же до меня начало доходить, что, скорее всего, на меня повлиял спасенный мной истант. Не зря меня мутило от погребальной песни, когда я катил его тушу по командной площадке к выходу. Черт его знает, что за волны он испускал в тот момент. Вспоминая, как звуки, производимые истантами, могли влиять на психику, как истанты изменяли наши тела, приспосабливая их к существованию в условиях, отличных от земных, я понял, что стенания тяжело раненного истанта модифицировали меня еще раз. Определенная часть волнового спектра из его стонов отразилась на мне, в том числе отключила способности координатора. Ох, как пригодились бы мне сейчас эти способности! А теперь я как пылинка на ветру, как щепка в океане — бессильный и безвольный…

Мысли замедлялись, шли по кругу. Размышления ничего не меняли, лишь убаюкивали. Я задремал. Время от времени, просыпаясь, вскидывал голову. Но вокруг по-прежнему царила тишина, неярко горел свет и тянулся за окном «алмазный путь». Двигаться совсем не хотелось, я и не двигался. Что бы я мог сделать? Мерить шагами пространство корабля? Еще раз все обыскать в бесплодной попытке найти хоть что-нибудь, позволившее бы мне управлять полетом? Возможно, то, что я выжил, случайность? Нелепая ошибка, подарившая мне жизнь на несколько часов? Что ж, я увидел напоследок красивейший космос — последнее, что я видел в своей жизни. Если в ближайшее время ничего не поменяется… Ждать смерти от голода или жажды я не хотел…

Очнулся я от резкого прерывистого сигнала тревоги. Он вопил так, что закладывало уши, а безжизненный голос повторял: «Аварийная посадка! Аварийная посадка!..»

Кряхтя и постанывая, я поднялся. Ух! Вид в иллюминаторе снова поражал. Будто специально для меня устроили экскурсию «Красивейшие пейзажи космоса». Красивое шоу для смертников…

Мы летели над планетой, высоко-высоко, так что было видно, что это шар. В краткий первый миг пронеслась мысль: «Земля!» Но сразу стало видно, что это не Земля, да и вряд ли какая-либо другая планета Солнечной системы. Само солнце, восходящее в сияющем ореоле атмосферы, светило непривычным желто-коричневым пыланием, словно ты смотрел на него сквозь солнечные очки. Густой насыщенный цвет грел взгляд, но вызывал тоску по яркости родного Солнца. Рваные облака разметанной пеной стелились внизу, открывая глубокую землю. Это не старушка Земля, сияющая бело-голубым очарованием. Озаренная темным сиянием звезды изогнутая поверхность под тучами открывалась мрачной бездной, блеснула черная вода.

Описывая круг по орбите, мы быстро снижались. «Аварийная посадка! Аварийная посадка!» — продолжал талдычить голос. Аварийная? До меня вдруг дошел смысл этой фразы. Насколько я знал из земной практики, посадка корабля — самая сложная вещь. У инопланетян, конечно, технологии не чета нашим, однако так просто предупреждать не станут. Все-таки они сделали автопилот на корабле, предназначенном для транспортировки землян. Я мог только мысленно сказать им спасибо за предусмотрительность. Оставлять пассажиров запертыми в клетке, как кроликов, в случае гибели пилота — это было бы чересчур жестоко. Но что же мне делать? Где чертовы кресла с ремнями безопасности, с кислородными масками, где кнопка вызова стюардессы? Как я должен готовиться к этой аварийной посадке? Читать молитвы о надежности инопланетного автопилота? Предупреждение предусмотрели, а средства? Как должны спасаться люди?

Каюты! Мысль вспыхнула в голове озаряющей догадкой. Каюты заточены под людей! Этот капитанский мостик — место для истантов, тут нет ничего для человека. А вот в каютах для людей много чего создано.

Я бросил последний взгляд в иллюминатор. Мы врывались в свечение атмосферы. Дуга горизонта растягивалась в линию. Медлить нельзя. Я побежал к каютам.

Что там бывает при экстренных посадках? Как помнилось из фильмов-катастроф, должно немилосердно трясти. Но корабль шел плавно. Об аварийности не давали забыть очень частые провалы и резкие повороты: закладывало уши, холодящая пустота замирала в груди. Пространственных катаклизмов я за последнее время испытал столько, что реакция на любое резкое изменение положения тела в пространстве была одна — страх. Когда корабль проваливался в очередной раз, у меня немели ноги и холодный пот пропитывал футболку. Я вцеплялся руками в ремень, зажмуривал глаза.

Каюты и впрямь приспособлены для аварийной посадки. В первой же я нашел, что у кровати имеется три ремня: бедра, живот, грудь. А вот кислородной маски не было. Не знаю, возможно, где-то тут есть скафандры, но на их поиски времени не оставалось. Впрочем, если уж корабль перенес такую деформацию в открытом космосе, то разгерметизация при спуске ему не грозила.

Ремнями я пристегнулся всеми тремя и теперь походил на пациента психбольницы, прикованного к кровати. Если и вылечу, то только вместе с ней. Хватит с меня экспериментов по игре в мяч моим телом. Я больше не вынесу даже пяти минут такого развлечения. Лучше уж чувствовать под собой твердую поверхность.

А развлечение не заставило себя ждать. После небольшого затишья корабль вдруг рвануло в сторону и закрутило. Удара я не слышал, звуков вообще никаких не было с самого начала посадки: герметичность тут и вправду на славу. Но все кульбиты корабля я великолепно прочувствовал и без звукового сопровождения. Не зря, ох не зря были предусмотрены три ремня! За несколько секунд мое тело побывало во всех возможных пространственных положениях, словно на тренажере для космонавтов. Я просто закрыл глаза и затаил дыхание… Боль, смерть… Страшное ожидание конца… Разум плохо переваривает такие вещи, в подобные мгновения он предпочитает уйти с арены жизни, оставляя голову пустой. Только тело сжато спазмом, будто напряжение защитит его от гибели… Последний толчок рванул меня ногами вперед, и я чуть не выскользнул из ремней. Но все уже закончилось.

Тишина и неподвижность. Корабль приземлился. Акробатические этюды в койке для умалишенных оказались последним номером представления. Я засмеялся. Хорошая шутка! Представив, как выгляжу сейчас со стороны, я заржал во весь голос. Смех заставлял напрягаться, это было больно, но остановиться я не мог. Хохот душил меня… Истерика продолжалась минут пять, после чего я просто застыл и долго-долго лежал в прострации.

Иллюминатор завален какой-то дрянью — не то мусор, не то земля, черная масса, перемешанная черт знает с чем. Ни единого лучика света сквозь нее не проходило. Где сейчас корабль? Зарылся в землю? Утонул в болоте? Угодил в самую большую выгребную яму в космосе? Наплевать. В любом случае мне надо выходить. Какая разница: лететь взаперти в космосе и помереть или сидеть взаперти на неизвестной планете и помереть? Абсолютно никакой разницы. Что там меня ждет? Динозавры? Атмосфера из цианистого калия? Внутри корабля немногим лучше.

Пройдя по боковому коридору, я подошел к стене, где находился вход в корабль. Сзади меня дышал ужасом главный коридор, но я не желал знать и видеть, что там сейчас происходит. Как открыть двери? Ладонь почувствовала тепло металла, но створки не разъехались. Черт! Не хватало помереть от того, что в дверях забыли сделать ручку! Как открыть эту коробочку? На что она реагирует? Я помахал руками, в надежде на какие-нибудь датчики. Ничего. Постучал кулаком по стене. Ничего. Ощущая спиной леденящий мрак главного коридора, я принялся колотить по стене со всей дури. «Открывайся, открывайся!» Потеряв дыхание, уперся лбом в тупой металл. «Сволочь!» Размахнувшись, пнул ногой — и створки разъехались. Я отшатнулся.

Динозавров снаружи не оказалось. И цианистый калий не задушил меня. Вдохнув потекший внутрь воздух, я ощутил аромат прелости, но вместе с тем и сухости. Так бы, наверное, пахло на болоте в жаркий ветреный день. А впрочем, черт его знает, никогда не бывал на болотах в такой день. Я глубоко вдохнул еще раз. Живой! Что бы там ни было, а дышать я мог. Не знаю, что сыграло свою роль. Возможно, измененный истантами организм мог жить и в такой атмосфере. Или же автопилот подобрал планету, пригодную для человека. Спасибо, цилиндры! Все-таки вы не последние сволочи…

Я спрыгнул на землю — и взгляд сразу заскользил вверх, вверх и вверх. Огромные деревья черными столбами уходили в высоту. Сто, двести метров? Сквозь прозрачные жидкие кроны просвечивало желтоватое небо. Солнца не видно, то ли рассвет, а может, и вечер, закат. Коричневатый сумрак сливался в черноту за стволами. Земля уходила туда же — темная, покрытая слоем темной листвы, ни травы, ни кустов, ничего. Корабль лежал сбоку небольшого склона, на открытом пространстве, основная масса деревьев начиналась чуть дальше. Впрочем, деревья стояли довольно редко, и вся местность казалось пустой, будто дырявой.

Я обернулся. Дальше по склону частокол черных стволов сгущался. Был виден путь, по которому падал корабль, — провал сшибленных верхушек. Одно из гигантских деревьев, падая, зацепилось за соседнее, торчали огромные страшные корни. Сам корабль рухнул задом наперед на склон, обрушив большой его кусок. Этот кусок и завалил носовой иллюминатор.

Прилетели…

Конец путешествию.

Корабль сдох, путей назад нет. Я один на чужой планете, и вряд ли стоит ждать спасательной экспедиции.

В мертвящей тишине чуть слышно шумели деревья. Я огляделся во все стороны. Пустота. Тишина, пустота и мрак. Внезапно ощутил, какая бездна пространства отделяет меня от дома. Робинзон Крузо по сравнению со мной — житель мегаполиса. Метры, километры, парсеки… В чем измерить бесконечность? В каких единицах? Разве только в чувстве жалостливой тоски к самому себе…

Осторожно ступая, будто боясь произвести шум, я попятился назад к кораблю. Пощупал, ощутил его реальность. Это не сон, все по-настоящему. Медленно опустился на ступеньку входного порога.

Что мне сейчас делать? Голова не желала думать о будущем. Все мысли тянулись к прошлому. Покалеченное тело зудело ожогом.

Где я? И что я? Зачем все это случилось? Я упорно возвращался в мыслях к той жизни, что затерялась сейчас для меня в бездонной бездне космоса маленьким огоньком моего родного Солнца. Огонек настолько маленький, что отсюда его не разглядеть ни в какой телескоп. Да и неизвестно, куда смотреть: где он? Слева, справа, снизу? Но в том огоньке вся моя жизнь: все, что я знал, все, что было для меня родным и близким. Там не надо было думать, чем закончится завтрашний день. Там все свое, обжитое и понятное. И вокруг те, для которых тоже все обжито и понятно. Я вспомнил о Дэне. В первый раз после взрыва. Дэн погиб. Все, его больше нет. И все пилоты, что самоотверженно защищали нас, тоже погибли. И сзади меня мертвые тела. И нет ни одного живого. А мне нужен сейчас хоть один живой человек…

Сунув руку в карман, я достал россыпь хвоинок, тех самых, собранных в последнем сосновом бору на Земле. Единственное, что осталось у меня от целой планеты. А нет, еще жвачка Лехи. Леха тоже погиб. Бессмысленная судьба…

По обожженной щеке скользнула слеза. Я зажмурил опухшие глаза, и слезы темными пятнышками расплылись по джинсам, замочили ладони.

Пробравшись назад на корабль, я закрылся в каюте. Сжался в комок на кровати, уткнувшись в стену…

2

Хотелось жрать. Элементарно хотелось жрать.

Жалость к себе заставляла лежать неподвижно на кровати, повернуться ко всему миру спиной. Бесконечно долго я не шевелился, то упираясь взглядом в стенку, то проваливаясь в забытье. Мне не хотелось ничего делать, не хотелось знать, что происходит. Я хотел домой, назад, туда, где не было боли, сложностей и смерти. То, что происходило сейчас, ощущалось как чудовищная несправедливость, учиненная кем-то по отношению ко мне. Разве я сам желал такого? Я хотел, чтобы все это немедленно прекратилось, чтобы открылась дверь каюты, вошел бы кто-нибудь умный, надежный, сильный и сказал: «Все, Григорий, идем домой. Игра закончилась». Но звенящая пустота вокруг резала надежду по живому, и от этой пустоты и жуткой нечеловеческой несправедливости сжималось сердце и накатывались слезы. И я лежал, лежал, лежал… Маленький комочек жизни, затерянный в бездне Вселенной…

Но возникшее чувство голода постепенно росло, поднимало голову, начинало подавать голос. А через какое-то время начало вопить, заглушая и жалость к себе, и мрачные мысли. «К черту! — подумал я. — Мне так плохо, что уж дополнительного страдания от голода я точно не заслужил». И я встал, покачнувшись от долгого бездействия. Нет уж, никто не заставит меня страдать еще больше. Возникшая злость заставляла думать. «Что же вы хотите? — думал я. — Хотите совсем убить меня? Не получилось раньше, так вы пробуете снова? А не оборзели вы? Думаете, что позволено все? Калечить человека, закидывать черт знает куда, а сейчас еще пытать голодом? А вот фиг вам!» Я не знал, кто эти «вы», к кому я обращался. Неведомая сила, желающая моей смерти. Невозможно сопротивляться тому, чего нет. Что управляло моей судьбой? Пустая фраза «такова жизнь» не котировалась. Если жизнь «такова», просто так, сама по себе, — то мне немедленно нужно порвать себе вены какой-нибудь железякой или удавиться на ремне. Но если кто-то или что-то сделало мою жизнь такой, то стоило жить. Жить назло неведомым злодеям, именно так, самим фактом своего существования разрушая все их планы. Я хотел жить — и поэтому уцепился за образ врага. Кто-то неведомый и могучий, хрен ты от меня дождешься смерти, мы еще закусим на твоей могиле, дернув сто грамм…

Я отправился в главный коридор и стал в каше трупов искать вещмешки. Замечал лямку — отваливал перебитое тело, выдергивал. О мертвых я не думал. Я сам был как мертвый, неспособный сейчас ни к чувствам, ни к жалости. Вид погибших никак не действовал на меня. Они умерли, я чудом выжил. Но пока что я никак не ощущал своего преимущества. И поэтому ворочал тела в поисках еды тупо и механически.

В одном из вещмешков нашел «паштет», заботливо упакованный в выдранные страницы из какой-то фантастической книжки. Еще в паре вещмешков обнаружил оставшийся нетронутым НЗ, который нам выдали на Земле. Еда нашлась, и, значит, я выиграл этот раунд.

Земля оказалась гадкая — структурная, пронизанная тонкими прочными нитями, наполненная неоднородными комками от полужидких до почти твердых. И черт бы с ней, да только лопаты на корабле не нашлось. Сначала я взрыхлял размеченный прямоугольник искореженной длинной железякой, которую с трудом отломил от конструкций продавленного потолка, затем выгребал полученную кашу с помощью металлического листа, с не меньшим трудом выдранного оттуда же. На следующем слое все повторялось. Первую могилу я выкопал за три часа. Вторую — за пять. Копал рядом с кораблем, вдоль склона. Когда яма становилась мне по пояс — шел в корабль. Выдирал тело из кучи, хватал за ноги (взять за руки я не смог), тащил до ямы. Старался осторожно опустить, но сил не хватало — и тело с глухим стуком падало вниз. Слепив над могилой маленькую горку, я клал сверху какую-нибудь вещь, принадлежавшую покойнику: часы, пачку сигарет, запасные кеды из вещмешка, ремень.

Похоронив в первый день двоих, весь следующий день я валялся в каюте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Время суток называлось «днем» условно. Солнце не желало заходить, грело землю шоколадным светом. Не заметно, чтобы оно хоть чуть-чуть сдвинулось на небе. Зато в каюте почти темно, лишь невидяще светил обод вокруг потолка, позволяя видеть контуры предметов. Я спал, лежал, тупо жевал «паштет».

Отдохнув, снова принялся рыть землю. Следующим на очереди был один из диштов. Я долго не решался прикоснуться к нему. В конце концов схватил за лапы через вещмешок и, сжав зубы, оттащил к яме его длинное черное тело.

Четвертая яма — отдых; пятая, шестая — отдых… В корабль я больше не уходил: растягивался прямо рядом с могилами, на листве, смотрел, как плывут по желтоватому небу далекие облака, засыпал, просыпался…

Стащив с кучи трупов очередное тело, я увидел среди рук и ног мертвенное сияние странного лица. Ауаника. Я и забыл о них. Бедные девчонки! Погибли, спасая жизни нашим парням. Жалко их до ужаса. Положив одну у порога, я огляделся. Где-то тут должна быть еще одна. Решил найти ее сразу.

Вторую черноглазку придавливал животом усатый мужик. Я узнал в нем одного из футболистов, с кем мы играли на командной площадке станции. Отвалив его в сторону, я поднял ауанику на руки и отнес к подружке.

Горемычные! Не получилось из вас сестер милосердия. Два маленьких тельца лежали передо мной, вызывая мрачные мысли. Может, и не стоило им участвовать в войне? Слишком они «ювелирные» на вид. Как они лечили? Не было у них ни сумок с медикаментами и бинтами, ни сил, чтоб ворочать здоровые тела землян и диштов, а уж тем более истантов…

Я решил похоронить их в одной могиле. Отнес одну, взял на руки вторую. Легкая, будто ребенка несешь. Дойдя до ямы, почувствовал, как липнет к телу футболка. Что за черт… Опустив тело на землю, сморщился от резкого травянистого запаха. Футболка и джинсы темнели мокрым пятном. Дьявол! Ауаника обмочилась.

Упав рядом на колени, приложил ладонь к ее щеке. Прохладная. А какая должна быть? Какие они живые? Наклонившись, прислушался к дыханию. Ни звука. Тонкая красивая рука с длинными пальцами (пять штук! Черт, как у людей!), но пульс никак не прощупывался. Я даже не знал, есть ли у них сердце, какой уж там пульс. Что мне делать? Как узнать, жива или нет? Если жива — как помочь? От бессилия сводило скулы. Где вы, Борис Моисеич? Что там у нас насчет ауаники? Надо было не кино нам показывать, а учить первой медицинской помощи для инопланетян.

А вот вторая ауаника точно мертва. Тело — ледяное, лицо как маска. По таким же тонким пальцам расползлась сеть черных прожилок. Но все равно, пусть пока полежит, черт ее знает, мне еще людей хоронить, там посмотрим.

Я отнес обеих назад к кораблю. Постоял, подумал. И решил ту, которая обмочилась, положить в каюте.

Пульса я так и не нашел, дыхания не заметил, но ощущал, знал однозначно — жива. Грязный саван просто развертывался, — в трепете я оглядел ее гладкое тело лимонно-кремового цвета. Если я не последний идиот, то, учитывая схожесть их строения с нашим, это все-таки девушка. Видимых повреждений не замечалось. Собственно, на этом мой медицинский осмотр и завершится.

Душ еще испускал тоненькую струйку. Как мог, я выстирал ее одежду. Отодрал от полотна небольшой кусок ткани.

Влажные полосы собирались на ее коже в маленькие капельки. Очищенная от грязи, кожа становилась матовой. По-прежнему тело струилось прохладой. По крайней мере, это не походило на трупное окоченение ее подруги. Знать бы, как помочь! Что они за существа? Может быть, частичное внешнее сходство с людьми означало и одинаковое внутреннее строение?

Закончив обтирать, моя рука осторожно легла на ее грудь. Ни груди как таковой, даже там, где место соскам, — ничего, гладкая поверхность. Я чуть надавил на упругую кожу — и не мог поверить. Плоские широкие ребра огибали тело с двух сторон, но в середине не соединялись. С ума сойти. Ведь это же опасно! Никакой защиты…

Решив больше не изображать из себя доктора, прикрыл ее своей курткой. На безмятежном лице малышки не отражалось признаков жизни. Но это было спокойствие скорее сна, чем смерти.

Черные холмики тянулись траурной аллеей. Семнадцать человек, трое диштов, одна ауаника и истант. На неизвестной планете. В неизвестной галактике. Маленькая точка в бездне Вселенной. Могилы останутся безымянны. Никогда и никто не придет сюда, чтобы помянуть похороненных. Мне кажется, родственникам лучше даже не знать, где лежат их близкие. Уж лучше считать, что пропали без вести. Кладбище на краю мира — страшная вещь, выражение абсолютной, доведенной до предела разлуки: боль потери совмещается с кошмаром, когда измеряемость расстояния дарит надежду на последнюю встречу, а величина расстояния тут же надежду убивает.

Несколько дней мрачной тяжелой работы плохо сказались на мне. К содранным в кровь рукам стало невозможно прикоснуться. Спина разламывалась от боли. В голове постоянно крутилось, что в скором времени рядом с этими могилами забелеют останки еще одного страдальца.

А мне надо было держаться. Даже останься один, я должен теперь стоять до конца. Сколько еще подарков задолжала мне судьба? Я выжил на станции, я выжил в коллапсе пространства — единственный из всех людей, меня доставили на пригодную для жизни планету, — что еще? Пора опереться и на собственные силы. Тем более что сейчас я не один и как мог отвечал за жизнь еще одного живого существа.

За то время, что я хоронил погибших, никаких изменений в состоянии ауаники не произошло. По-прежнему неподвижность, по-прежнему отсутствие дыхания. Я смачивал ее рот водой, обтирал тело. Хотя воздух тут был теплый даже по ночам, ее я укутывал: плюнув на этику, вторую ауанику я похоронил без одежды, и теперь моя подопечная походила на кокон, обернутая саванами с ног до головы.

Мне было над чем задуматься. Я съел все, что оставалось из еды, оставив только маленький запас «паштета». Вода тоже могла закончиться с часу на час. Но ведь это не повод сдаваться! Наставала пора брать в руки лук и стрелы и идти пугать местную фауну. Правда, охотник из меня аховый. Да и, признаться, за все это время ни одна живая душа не пожелала познакомиться с новым соседом: ни птичка, ни зверь. Возможно, всех здешних жителей распутало падение корабля, но не настолько же!

Так что ситуация с фауной не внушала оптимизма. Так же, впрочем, как и с местной флорой. Гигантские деревья царили безраздельно и единолично. Ни кустика, ни травки. Сами деревья бугрились толстой извилистой корой, такой прочной, что я не мог отодрать ни кусочка. Громада стволов рвалась вверх. С вершины наверняка открывался хороший вид, но залезть не представлялось никакой возможности: ближайшие сучья начинались только в верхней части. Хоть бы тогда орехи на них росли, что ли! Должна быть от этих гигантов какая-нибудь польза! Мне многого не надо: пара орешков с такого великана — и я бы месяц не нервничал насчет еды. Но орешки вниз не падали.

Отдохнув после похорон, я решил отправиться в поход. Нужно найти хоть что-нибудь: еду, воду, местных обитателей, — а лучше все вместе. Оставаться около корабля и ждать грозило смертью в ближайшие дни. Пока имелись силы, надо постараться зайти как можно дальше. Встал вопрос: куда идти? Во все стороны простирался лес. Местность кое-где ныряла небольшими склонами, справа по направлению нашей посадки бугрился холм. Но я не мог поверить, что вся планета однообразна. Все равно где-то и земля другая, и рельеф должен меняться. При посадке я видел большие поверхности воды, не знаю, озера это или моря, но можно надеяться, что хоть там водится живность. Лучше всего идти вниз, по понижению рельефа — по такому пути идет вода, и это должно привести меня к какому-нибудь водоему. Вдобавок, если я пойду вдоль склона, это поможет мне не заблудиться: по крайней мере на первых порах он будет служить мне ориентиром.

Приходилось бросить ауанику одну, без сознания и беспомощную. Но другого выхода не было. Кто его знает, очнется ли она когда-нибудь… Но если очнется, то лучше, чтобы я к тому времени разыскал и еды и воды.

На столике рядом с кроватью я оставил одну из полторашек. Вторая бутылка и остатки «паштета» приютились в моем вещмешке.

Присев рядом с девчонкой на кровать, я долго не мог решиться встать. Слишком беззащитно она выглядела — куколка, завернутая в саван. Но нужно было идти. Приподняв падающие на лицо толстые колючие дреды, потрогал ладонью лоб. Все такой же прохладный.

— Не скучай, сестренка, я скоро! — Вещмешок устроился на спине — и я отправился в путь.

Корабль проводил меня тяжелой вросшей в землю черепахой, остался позади. Мягкий покров из листьев пружинил под ногами, пространство между деревьями освещалось темным желтым светом. Тени стелились длинными волнистыми полосами. В голове крутилась старенькая пионерская песня, и я стал тихонько напевать:

— Мы шагаем, да не в ногу, что-то песен не слыхать, каменистую дорогу трудно преодолевать… — Голос звучал гулко, даже громче, чем я пел на самом деле. Прервавшись, я крикнул: — Хей! — Звук потерялся среди деревьев, короткое эхо резко оборвалось: «Эй!..» — Воцарилась тишина. Да уж, акустика тут подкачала. Ну, да я не на концерте.

— …Признаемся, мы устали, солнце жаркое печет, но отступим мы едва ли, ну-ка, кто там отстает…

Склон спускался вниз, постепенно теряя крутизну и расплываясь горбатым подъемом по левую руку. Примерно через час-полтора пути он влился в широкую долину. Я вступил в нее как в Лукоморье. Тихий заповедный край, безмолвие деревьев-великанов, залитая желтым светом листва. Края долины угасали в темной дымке, прячущейся за стволами. Конца и начала — не разглядеть. Даже противоположный склон проглядывался с трудом. Я решил продолжить идти в сторону спуска в надежде прийти рано или поздно к какому-нибудь водоему.

Пустой лес. Медленно падают одинокие листья, долго-долго: кружат, сначала почти невидимые в вышине, приближаются, тихо ложатся на землю. Как заброшенный осенний парк: ни звука, только шелест деревьев. Из-за неяркого света местного солнца пространство вдали тонуло в сумраке. Чернеющие колонны отступали дальше и дальше, границы их размывались. Но ощущал я себя не на прогулке в просторном лесу, а словно в загоне, окруженный со всех сторон темными стенами. В беспокойстве оглядываясь назад, я видел там точно такую же непрозрачную мглу, как и впереди. Это сильно напрягало. Я понимал, что просто боюсь идти дальше. Я помнил путь назад, я не заблудился, но чувство потерянности давило на сердце.

Долина тянулась бесконечно. Сколько я шел по ней — не знаю. Час, два, три? Ноги гудели и просили отдыха. Мешок полетел к ближайшему дереву, и я растянулся рядом с ним на мягкой подстилке. Эх, хорошо! Может быть, отсутствие местной живности — не так уж плохо? Не надо бояться, что тобой заинтересуется кто-то с острыми зубами. И не страшно за еду: быть слопанной ей точно не грозит. А уж про отсутствие насекомых я вообще молчу. Чувство бесконечного одиночества шептало о безопасности, убаюкивало.

Высоко- высоко в желтоватом небе висели темные облачка, шуршала листва. Я не заметил, как закрылись глаза, задремал.

Приснилось, будто я на Земле, дома. Мы сидим на работе, время обеденное, расслабленное. Только главный наш — Лев Анатольевич — копается в бумагах. А мы, разомлевшие после сытного обеда, развалились по стульям и треплемся. Даже в «Квейк» играть неохота. В открытые окна ломится солнце, и слышно, как кто-то внизу болтает по сотику, прогуливаясь вдоль здания. Мы треплемся о всякой ерунде.

Олька рассказывает что-то про ипотеку, как она мучается с оформлением, да еще денег не хватает. У Костика другая квартирная проблема: его вчера затопило, и он полночи плавал в тазике из коридора в туалет. Но

Костику никто особо не сочувствует. Костик завтра уходит в отпуск и уезжает в Египет на десять дней. А мы все остаемся работать, и для нас Египет будет свой: будем потеть в душных кабинетах с утра до вечера. Поэтому над Костиком все потешаются и принимаются мечтать, кто куда поедет сам. Санча хочет, как обычно, на Черное море в августе, Маринка рвется в Турцию («все сто раз уже там были, а я еще ни разу!»), Андрюха вообще собрался в Германию — хочет пригнать оттуда тачку взамен своей старенькой «Ауди». Я никуда особо не хочу. Жариться под солнцем можно и у нас. Поглядеть на море, конечно, заманчиво, но, боюсь, двух-трех дней мне бы хватило за глаза. Я бы съездил куда-нибудь, где еще никто из наших не был. Куда-нибудь во Вьетнам, например, или в Бразилию. Не представляю, чем там можно заниматься, но посмотреть на подобного типа незаезженную страну было бы мне по душе. В итоге предлагаю Андрюхе поехать в Германию вместе, сходить на Октоберфест, налопаться пива по самые волосы. Андрюха немедленно соглашается. Заслышав про такое, к нам тут же присоединяются Маринка и Дэн. В итоге решаем съездить туда все вместе и оставить Германию без стратегических запасов пива. Лев Анатольевич замечает, что мы не патриоты, что надо поддерживать отечественного производителя. Но мы не соглашаемся. Цели наши ясны, задачи определены.

Вечером решаем сходить в киношку, на новый фильм. Что-то там про планету монстров и кровавый апокалипсис. Я лично не любитель таких фильмов, но за компанию соглашаюсь.

И сразу мы в кинотеатре: экран блещет светом, гудят колонки. Взрывы раздирают воздух, от низких частот дрожат кресла. Уходящие вниз ряды темных голов смотрят, как полчища уродливых тварей кидаются на людей и отлетают, отброшенные мощными залпами орудий. Стойкий запах попкорна вдруг мешается с запахом гари. Я принюхиваюсь. Кажется, что запах идет прямо от меня. Поднимаю ладони — они в грязи и масле. «Дэн, смотри!» — я поворачиваюсь и показываю руку сидящему рядом Дэну. Но вместо него вижу медленно раскрывающуюся пасть, где зубов столько, что они чуть не вываливаются, и потоки слюны текут вниз… И я ору и достаю дробовик. Всаживаю дуло чуть не в глотку монстра — и его мозги разлетаются фейерверком вперемешку с зубами. Очумевший, оглядываюсь по сторонам, понимаю, что вдруг оказался по ту сторону экрана. Вокруг меня хаос и безумие: рев тварей, взрывы, крики людей. А там, за прозрачной стеной, сидит в темноте зал, наблюдает за происходящим. И я даже вижу всех наших: Маринку, Дэна, Санчу, Андрюху. Все они там, а я — здесь. И я кидаюсь к стене экрана и принимаюсь колотить по ней изо всех сил, ору что есть мочи, но никто меня не слышит. Огромный зал кинотеатра, замерев, смотрит на меня, как на персонаж фильма, завороженный моей игрой. А для меня это не игра, я размазываю грязь и кровь по стене и слышу сзади жуткий клекот подкравшейся твари. Едва успевая повернуться, я передергиваю затвор, и гремит выстрел…

Путь по долине я продолжил хмурый и невеселый. Сон взбудоражил, поднял со дна души утихшие было страхи. Сумею ли я вернуться на Землю? Как найти путь домой? На чем добираться? Попади я на необитаемый остров — там можно построить плот или лодку. А здесь что прикажете делать? Смастерить из подручных средств космический корабль? И даже космический корабль не спасал. Путь домой неизвестен и, возможно, недостижим. Есть ли конец у Вселенной? И на каком конце нахожусь сейчас я?

Почувствовав, что еще минута таких размышлений, и у меня начнется депрессия, я решил пока о будущем не думать. Лучше сосредоточиться на текущих задачах. Сейчас самое важное — найти воду и еду. А что дальше — время покажет, увидим. Земля слишком далеко, чтобы всерьез о ней волноваться.

Правда, и поиск воды пока не обнадеживал. Долина тянулась все вперед и вперед, загибаясь то вправо, то влево. Однообразие раскиданных по склонам деревьев утомляло. Изредка в долину вливались овраги и балки. Все-таки водная система тут существовала когда-то. Не могли же такие промоины возникнуть сами по себе? Я решил идти до конца. Уж тут-то конец точно был, и я решил его найти во что бы то ни стало.

Незаметно, исподволь, погода начала меняться. Обратил я на это внимание, только когда уходящее вперед меня лиственное поле ожило и зашевелилось. Ветер стал гладить против шерсти покров из опавшей листвы, — и он зашуршал, вздыбился, еще не готовый взвиться вверх, но весь трепещущий в ожидании. Сверху докатился беспокойный шелест деревьев. Я поднял голову, увидел, как низко спустились темные облака. Их было немного, но раньше они висели высоко-высоко в желтоватом небе. Теперь же их наливающиеся чернотой брюхи царапались о верхушки деревьев. Сам лес теперь ощущался как одно живое целое — заполненный звуками, шорохами, эхом.

Во всем происходящем чувствовалось приближение непогоды. Стало тревожно. Никто не знает, что за ненастья тут случаются. Сам дождь меня порадует: это вода. Вот только беспокойный шепот огромных деревьев словно предупреждал меня о силе возможной грозы.

Я продолжал путь, оглядываясь вокруг с интересом и трепетом. Несмотря на вероятную опасность, мощь и масштаб происходившего завораживали.

Чем дальше я продвигался вперед, тем явственней ощущалась разливающаяся в воздухе тревога. Тучи тянуче цеплялись за макушки деревьев и скапливались огромными кусками. Сухие листья кружились в хороводах поземки. Каждый мой шаг словно добавлял силы ветру, заставлял густеть воздух, наполнял электрическим напряжением окружающую атмосферу.

Вдруг я увидел что-то вдали. В дальней дымке пространства, наливающегося желтой мглой, показалось нечто. Только минут через десять-пятнадцать я смог уверенно сказать: там, впереди среди деревьев, появился просвет. Ноги сами прибавили ходу. Наконец-то!

Вне зависимости от того, что там есть, это — изменение, и значит — надежда.

А ненастье будто спешило вместе со мной. Стоило мне зашагать быстрее, как рванули с земли полосы содранной листвы. Сверху, кружа, посыпались черным снегом листья с веток. Лес будто взбеленился, сопровождая мой путь беснованием сумасшедшей старухи. Он не препятствовал мне, но словно кричал: «Идет! Идет! Смотрите, он идет!» Тучи надо мной месились кипящей темной кашей, раскрашенные акварелью от белого до чернильно-черного.

Просвет приближался. Я уже видел желтый свет пробивающегося сквозь деревья открытого пространства. Ближе, еще ближе…

Пространство открылось передо мной, но долина еще не кончилась. Обалдевший, я приближался к ее краю. Еще пять минут пути. Деревья расходились, исчезали, оставались позади, уходили кипящей массой влево и вправо. Ветер взметал вверх смерчи грязно-коричневой листвы, и они окружали меня со всех сторон. А впереди, в низине, срывающейся вниз крутым невысоким обрывом, раскинулось ярко-желтое бескрайнее ржаное поле.

Черные волны пробегали по его поверхности. Густые колосья прогибались под порывами ветра. Лес огибал огромную низину по бокам, виднелся на противоположном конце поля чуть заметной темной кромкой.

Я дошел до конца, ступил на край обрыва. Небо порвалось громом, обложившим все вокруг. Среди его отголосков нарастал далекий шум. Словно сплошь по всему небу вдруг кто-то зашуршал бумагой. Я не успел ничего сообразить — на лицо упали первые капли. Редкие — одна, вторая, — маленькие, они вели за собой армию. Наступая отдельными потоками, бесчисленное дождевое войско скоро достигло земли — и серебряная прозрачная сеть заполнило пространство. Несколько секунд — и я промок насквозь. Стеклянная стена сверкала янтарным светом солнца, прорывающимся сквозь черную мглу туч ярким лучом. И в этом прожекторе, светящем с небес, красовалась могучая темная башня, возвышающаяся в центре ржаного поля.

Вода! Тысячи литров воды! Черт его знает, может быть, это тот самый ливень, который случается здесь один раз в год. Я решил возвращаться назад, чтобы успеть собрать все, что успеет затечь в дыры, щели и вмятины корабля. Наверное, перед тем как отправиться в путешествие, стоило вырыть яму, предусмотреть заранее возможность дождя. Но мне и в голову не пришло.

Поле с башней осталось позади, тяжелый промокший вещмешок был набит колосьями под завязку, по голове барабанил дождь. Что ж, вода есть, голодная смерть в ближайшее время мне тоже не грозит. Этот раунд тоже остался за мной. Сплевывая шелуху и пленки, я на ходу грыз мягкое зерно. Не знаю, рожь это, пшеница или что-то совсем-совсем другое, но это съедобно. Черт, прямо хоть мельницу строй и хлеб пеки!

Но, думаю, мельниц тут и без меня должны были понастроить. Кто-то все же живет здесь. И теперь мне очень хотелось знать: кто? Что за люди? Что за существа? Известно ли им о приземлившемся корабле? Что они намереваются делать? И где скрывались до сих пор? Вопросов — море, но ни на один из них нет ответа. Ясно одно: надо искать этих хлебопашцев. Кто бы они ни были, но они разумны. Засеянное зерном поле — достаточный признак возможности контакта, а построенная посреди поля башня еще больше добавляла мне уверенности. Возделывание земли и строительство вполне подойдут для затравки разговора.

Эх, как же полегчало у меня на сердце! Страх провести годы в одиночестве делал жизнь не слишком привлекательной для пользования, что тут ни говори. Существовать, зная, что следующие десятки лет не ждет ничего, кроме разговоров с самим собой, кроме воспоминаний о прошлом, кроме постоянной тоски и умирающей надежды на спасение, — жить так — не слишком большое удовольствие.

И поэтому я торопился. Торопился вернуться к кораблю, собрать воды, посмотреть, как там ауаника, — и снова туда, к черным волнам ржаного поля, искать следы здешних обитателей.

Путь назад оказался в сто раз тяжелее. Дорога поднималась вверх, и, хотя уклон был небольшой, силы закончились быстро. Сказалось и то, что питание в последние дни никак не соответствовало понятию «полноценное». Сырой насквозь, злой, я с трудом переставлял отяжелевшие ноги. А дождь все лил и лил.

Корабль показался впереди темным холмом, плохо различимым в мутной пелене воды. Кроссовки устало чавкали по грязи. У меня осталось одно желание: побыстрее зайти внутрь, сбросить липнущую к телу одежду и отдохнуть от барабанящих по затылку струй. Стаскивая на ходу вещмешок, я завернул ко входу.

У входа в корабль стояла ауаника. Запрокинув голову, она ловила ртом дождь, и ее растопыренные ладошки проседали вниз под ударами тяжелых капель.

3

— Ты как?

— Я вспоминала: Эри, Ди, наша дорожка в лесу, особенно та ночь… Свет неба проникал до самых ног! Как легко мы шли!.. И я думала: доходила ли я до конца в ту ночь? Эри пела, словно мы не знали печалей… Никогда еще не было так хорошо. Я решила, что остаюсь и дослушаю ее песню.

— Э-э… Ну, это круто. — Я потер пальцем висок, соображая. — Ну а в целом ты хорошо себя чувствуешь?

— Да. — Она сморщилась, но я не понял, то ли это улыбка, то ли гримаса боли. — Мне хорошо. Только мне не надо бежать и кричать.

— Господи, да конечно, не надо! — немедленно согласился я. — Ни в коем случае! Даже не думай. Нет, бежать точно не нужно. Да тут и бежать-то некуда. А если покричать — так это я сам могу, ты скажи, если что…

Мы сидели на ступеньке корабля и наслаждались свежестью и тишиной, царившими после ливня. По крайней мере, я — точно наслаждался. Гораздо больше я был, конечно, рад видеть девчонку живой. Ауаника сидела рядом и внимательно разглядывала все вокруг своими чернющими глазами. Удивительно! Прямо рядом со мной — инопланетянка. Настоящая. У нее глаза сплошь черные, будто залитые чернилами, дырочки на щеках, черная грива на голове и хребте. Ощущение походило на то, какое испытываешь при виде экзотического животного: крокодила там или жирафа в зоопарке. Невероятная форма, странный цвет — но оно живое, двигается, дышит! А тут не только двигается, да еще разговаривает на нашем языке! Смешно дергает головой, выталкивая непривычные звуки из горла, сливает отдельные слова в одно целое, — но я понимаю ее, и от этого захватывает дух. Как если бы в том же зоопарке плавающий в мутной воде крокодил вдруг подплыл поближе и несмело заговорил с тобой: «Здравствуйте, я крокодил, давно хотел с вами познакомиться». Ауаника крокодила, конечно, не напоминала, но необычность ощущений от ее присутствия рядом превосходила крокодильские раз в сто.

— Здесь странно, — промолвила она. — Лес странный. И мало всего. Где остальные? Я никогда не видела такого пустого места.

— А кто тут? — не понял я. — Ну да, мы одни, никого больше нет… А остальные вон, — я показал на ряд могил, — никто не выжил. Только мы с тобой. Вот такие пироги…

— Как ты выжил?

— Повезло. — Я пожал плечами.

— Люди не могли выжить, — промолвила она, — я тоже думала, что пора уходить. Наши помощники ушли. — Она печально поглядела на холмики. — И Пэта ушла… — Я понял, что она говорит про вторую ауанику. — Но я другое думала. Тут, — она взмахнула руками, — мало всего. Мало желающих быть здесь. Странное место.

Черт ее знает, что она имела в виду. Подозреваю, она действительно думает «другое». Истанты, конечно, молодцы, — научили нас говорить на одном языке. Но вот понимать друг друга — это совсем другое.

— Тебя как зовут? — спросил я, решив обрести почву под ногами.

Она засмеялась. Вроде да, засмеялась.

— Ди называла меня У-у-унта! — Ауаника сморщилась, в глазах ее заблестели огоньки. — Ди веселая! У-у-унта! — повторила она, выпячивая рот.

Я поморгал.

— А я как тебя называю? — спросил я осторожно.

— Откуда я знаю? — удивилась она. — Как-нибудь назови.

— Да мне без проблем, — ответил я. — Только хотелось бы узнать твое настоящее имя.

— Говори «Ари», — сказала она таким тоном, будто я ей сто рублей должен с позапрошлого года. Ох, избавьте меня от межпланетных контактов!

— А ты говори Григорий. Или Гриша. Это тоже, между прочим, — заметил я, — довольно смешное имя.

Ауаника шутки не поняла.

— Слушай, Ари. — Надо было как-то просветить ее насчет нашего положения. — Дела у нас с тобой не слишком хороши. Я не знаю, где мы. Корабль сам прилетел сюда. Больше этот корабль никуда не полетит, так что застряли мы здесь основательно. Еды мало. Воды, слава богу, сейчас достаточно, но прогноз погоды тут не передают, и, когда будет следующий дождь, никто не в курсе. Пока ты лежала и вспоминала, я прогулялся по округе и нашел следы жизни. Тут кто-то живет, и мы Должны выяснить, кто. Главное, чтобы они оказались нам не опасны. И было бы просто замечательно, если бы у них нашлась межкосмическая рация или (даже не знаю, что лучше) межкосмический корабль. Мое самое большое желание — вернуться домой. Я хочу на Землю. Мое самое маленькое желание — остаться в живых. Так что будем действовать от малого к большому. Мне нужно знать, ты как? Что ты думаешь обо всем этом? Я, честно сказать, чертовски рад, что ты поправилась. Даж не надеялся, что ты сможешь ходить и говорить. Ты молодец! Но ты понимаешь, где мы и что с нами? А?

Она поднялась. Испачканный саван заструился складками. Сделала шажок по мокрой листве, другой, остановилась. Я глядел на ее темные от грязи босые пятки. Прошла минута, две.

— Здесь нет никого живого, Гри-и-ша, — промолвила она, не оборачиваясь. — Я хочу домой…

— Мы шагаем, да не в ногу, что-то песен не слыхать… — Я пробовал подпевать себе, но мысли сбивались. Шагали мы действительно не в ногу. Ауаника шла тихо, не спеша, осторожно ступая маленькими ножками. Я предложил ей свои кроссовки, но она отказалась. Впрочем, она бы в них утонула. Я не умею ходить медленно, и поэтому мне пришлось одергивать себя, уменьшать шаг и притормаживать. Но постепенно я привык и тихо брел поодаль от ауаники, то разглядывая природу, то погружаясь в свои мысли.

Меня очень беспокоил вопрос о местных обитателях. Кто они? Какие? От этого зависело очень многое. Нам с ауаникой обязательно нужно найти с ними контакт. Первым делом я думал обойти поле по периметру и отыскать дороги, по которым ходят жители. Вполне возможно, что рядом с полем мы найдем и какое-нибудь поселение: все-таки разумнее жить неподалеку от посевов, так легче следить за урожаем и работать удобнее. Тем более что, судя по здешним лесам, выращивание зерна могло быть единственным источником еды.

Я чувствовал в этом какую-то неправильность, подвох в обнаруженном поле. Увиденное словно походило на плохой фантастический фильм, где инопланетяне — такие же люди, как мы, и где все отличие между расами состоит в наличии у пришельцев щупалец и красивых космических кораблей. Ограниченная фантазия человеческого разума в попытках придумать что-то невероятное зачастую терпела полное фиаско. Созданные инопланетяне, по сути, почти всегда были комбинацией обычных вещей: например, помесью богомолов и обезьян. На них надевалась необычная одежда — и пожалуйста, существо готово. Человек не мог придумать нечто, чего не было заложено в его голове, мог только комбинировать известные вещи. Впрочем, иногда такие комбинации рождали действительно потрясающих воображение существ. Но мне всегда казалось, что встреться мы с настоящими тварями из далекого космоса, мы бы просто не смогли их воспринять и описать. У нас бы не было слов, знакомых образов и чувств для их восприятия.

Но сейчас приходилось признать свою неправоту. Вон, рядом со мной идет ауаника. Пф! Да такой персонаж не собрал бы и трети зала, стань он героем какого-либо фильма. Тут же никакой фантазии и полета мысли: руки, ноги, голова — человек человеком. Ну, подумаешь, дырочки на щеках, ну, подумаешь, ребра не такие, как у нас. Такая пошлая выдумка! Но эта выдумка была живая, настоящая. Она шла рядом со мной. Я ухаживал за ней, прикасался к ней, ощущал, что она жива. Подсознательное чувство, понимание: да, это существо живое. А моя одежда до сих пор воняла перебродившим травяным настоем — а это сильнее, чем любой фантастический фильм,

И поэтому оставалось допустить, что космос не обязан быть неведомым и невероятным. Он такой, какой есть. И если за триллионы километров от Земли ты находишь ржаное поле, то не стоит думать, будто ты дурак и кто-то тебя обманывает. Стоит исходить из того, что есть, и использовать это себе на пользу.

— Гри-и-ша, я буду отдыхать, — раздался голос ауаники.

Мы остановились. Ари плавно и устало легла на землю, я сел рядом с ней — живым, настоящим персонажем фантастического фильма. Фильма, в котором я чуть было не умер и порядком покалечился.

— Расскажи мне, а как ты оказалась в космосе? — спросил я ее. — У вас тоже вычисляли, кто больше всех пригодится?

Черные немигающие глазищи ауаники глядели в небо.

— Кто вычислял? — проговорила она, выталкивая слова. — Зачем?

— У нас на Земле выбрали тех, от кого больше всего пользы, — пояснил я. Подумал, стоит ли ей говорите про свой коэффициент полезности, — и решил, что не стоит. Тем более что я в итоге оказался не спасителем, а наоборот: из-за того, что я спутал планы истантов, погибла вся станция… Об этом я вообще не хотел вспоминать… — Слушай, Ари, — сказал я, — ты, наверное, можешь говорить на своем языке, я пойму. Истанты научили нас понимать…

Она помолчала, а потом сказала:

— Это очень хорошо. — И слова ее больше не сливались друг с другом, и голос звучал легко, без надрывов. — Очень трудно говорить чужие звуки. Но возвращая в мир, лучше звать родным голосом.

— Ну, меня пока возвращать не надо, так что не трать понапрасну сил. Вот скажи, по какому принципу вас отбирали? Как решали, кто полетит? Что вам истанты говорили?

— Поющие прилетели в дни белого ветра, — сказала Ари. — Рассказали, наш мир может погибнуть, просили помощи. Я хотела увидеть другой мир, других живых — что интересного воплотили они здесь, какими стали. Мы согласились лечить теряющих форму. Теперь я вижу, чувство я хотела испытать. Это страшно. Хорошо, что мы не знаем своих желаний… Я рада, что отправилась сюда. Но снова я сюда не полетела… — Она сморщилась. — Бесконечность выбора ведет большой соблазн. И все это скрыто незнанием…

— Ни фига не понял, если честно, — сказал я. — То есть ты полетела по своему желанию? Захотела и полетела?

— Да. Зачем лететь, если не хочу?

— Как это — зачем? — удивился я. — Вот мне приказали — я полетел. Ты думаешь, меня бы кто спрашивать стал? Как же! Если бы я отказался, меня бы в тюрьму упекли.

— Ты тоже хотел оказаться здесь. Иначе тюрьму выбрал.

— Ага, как же! Навязанный выбор из двух альтернатив ты считаешь свободой воли? Дескать, что хочешь, то и выбирай? Ну, знаешь!

— Ты выбрал выбирать! — Она будто не понимала, о чем речь. Впрочем, так оно, собственно говоря, и было. — Ведь ты сам так сделал. Ты не знаешь?

— Да нет, я не в курсе. В школе мы это не проходили.

— Я поняла. — Она закрыла глаза, помолчала. — Наверное, я не смогу тебе рассказать…

М- да, общение у нас не складывалось. Похоже, ауаника это тоже чувствовала.

— Ты не будь мрачным, Гри-и-ша, — сказала она, повернувшись. — Я очень рада, мы с тобой остались в этом мире. Значит, мы хотим узнать, наше желание не завершилось. Я встретилась с расставанием, так больно! Я решила уйти. Зачем я придумала себе такое? Зачем? Как глубоко я погрузилась в мечту! Что я хотела найти? Я не хочу больше, мне было так больно… — Она скривила лицо. — А потом я увидела, ты заботишься обо мне. Словно новый день рассеял мрак! Я вспомнила песню Эри и поняла, теперь смогу спеть так же. Впереди много нового — я хочу узнать дальше. — Ее черные глаза сияли бездонной тьмой. Я впервые почувствовал, что это именно глаза — глаза живого существа. Раньше их вид отталкивал, они ощущались скорее как очки, скрывающие истинный взгляд. Трудно было воспринять их. Но теперь я почувствовал за ними душу.

— Ты видела, что я о тебе забочусь? — удивился я.

— Да, это остановило мой уход.

— Я даже не знал, как тебе помочь… Почему же ты молчала?

— Как я могла говорить? Я почти ушла…

— Э-э… Ну ладно, замнем для ясности…

Ничего, думаю, через пару лет, если нам суждено остаться здесь, мы будем понимать друг друга немного лучше. Еще лет через пять можно будет общаться совсем без напряга. А там, глядишь, первый межгалактический брак, детишки пойдут — глазастенькие… Уф! Что за хрень в голову лезет!

Желтое поле шумело черными волнами, разбивающимися об утес башни. Мне казалось, что здесь существовала своя зона, своя погода. Если в лесу царило безмолвие и мертвенное спокойствие, то вокруг поля атмосфера клубилась и гудела. Мы с Ари только-только разглядели просвет среди деревьев — а ветер уже проснулся, зашевелился, заворочался. По мере нашего приближения к концу долины нарастало напряжение в воздухе. И хотя в этот раз небо не давило низкими тучами и грозы не ожидалось, гнетущее волнение ощущалось не менее явственно, чем в прошлый раз.

Поднятые в воздух листья ветер приклеивал к ногам, кидал в лицо, заставляя уворачиваться. Ари оглядывалась по сторонам, удивленная сменой погоды.

— Это еще что! — громко сказал я ей, стараясь перекричать шум ветра. — В прошлый раз даже круче было!

Когда мы вышли к полю и встали на край обрыва, кипение природы, казалось, достигло максимума. Стелющаяся по ветру рожь казалась грозовым морем: беснование и хаос, шум и кипение. Низина была центром циклона.

— Что скажешь? — крикнул я Ари. — Как тебе такое зрелище?

Ее саван трепетал на ветру. Рядом с гудящими деревьями-великанами она казалась маленькой и беззащитной — крохотное создание в бушующем сумраке. Повернулась на мой голос. Я увидел огромные глаза, созвучные беснующемуся шторму, — бездна без конца и края.

— Дьявол хранит здесь гниющую плоть, — глухо проговорила она, с трудом вырывая звуки из горла — она произнесла это по-русски.

— Что? Что ты сказала?!

— Исгенчиль нашел здесь из-мертвых-нутро. — Голос стал ровным. Ничего хорошего ее слова не предвещали ни так, ни этак.

— Ты что-то чувствуешь? — крикнул я. — Что? Здесь опасно?

— Тут плохо. Не опасно, — негромко сказала она. — Это плохое место. Здесь тяжело.

— Ладно, идем тогда по лесу. Надо найти дороги, по ним мы выйдем к местным. Идем!

— Здесь нет дорог, Гри-и-ша…

— Как это нет дорог? Раз поле есть, значит, и дороги есть! Должны же люди, ну или кто там, сюда приходить? И техника как добирается? Комбайны, молотилки… Да хрен его знает! Но что-то тут должно быть! Видно ведь, что это искусственная посадка, сама рожь так бы не выросла. И башня в придачу! Идем! Другого выхода у нас нет!

Я взял ее за руку и повел прочь от обрыва. Когда поле скрылось из виду и только просвет между деревьев обозначал его расположение, мы повернули налево и двинулись параллельно краю низины. На таком расстоянии беснование погоды ощущалось не так сильно. Сверху сыпалась листва, ковер под ногами чуть вздрагивал.

Идти было тяжелее, чем по долине: местность ныряла оврагами, пучилась холмами. Но я не особо расстраивался. В конце концов, мы могли оказаться и в горах, — вот тогда бы нам крупно не повезло и, боюсь, у нас бы не было никаких шансов. Так что я не унывал. Правда, ауаника очень скоро устала, мы сделали привал. Приютившись под склоном в корнях одного из деревьев, устроили перекус.

— Слушай, Ари, — спросил я ее, жуя зерна, — что ты хотела сказать: «дьявол хранит плоть»? Что это значит? Признаться, звучит довольно жутко.

Она тоже колупала колосья, сдирая шелуху.

— Больное место, страшное, — сказала она. — Лес мертвый, никого нет, размытые сущности, безликие, прозрачные… Здесь, у поля, будто бес южного моря за

колодил болотный студень… Я не люблю такое… Это тяжелое желание…

Я жевал зерно, обдумывая ее слова, но не мог отыскать в них ничего вразумительного. Размытые сущности, студень… Если выяснять значение каждого слова, никакого времени не хватит.

— Черт, признаться, я совсем тебя не понимаю, — вздохнул я. — Похоже, истанты не слишком хорошо меня научили вашему языку…

— Я говорю, как есть. Но я не знаю, как сказать понятнее. Ты не знаешь очень многого, что знаю я. Как мне сказать?

— А кто такой Испентчиль? — спросил я.

— Исгенчиль, — поправила ауаника. — Бес южного моря. Много ауаника погибло там. Плохое море. Он выбрал страшную жизнь. Не знаю, зачем я знаю его? Что мне в его страхах и боли? Я думала, мой путь — дорожка в светлом лесу с друзьями лунной ночью… М-м! Если бы ты знал, как это хорошо! Мы шли, а То и Лэм говорят: «Хей, искристая! Ты так свободна ночью, и наши алунги поют! Ты слышишь?» М-м! Тебе не понять!..

Уж куда мне…

— Но сейчас я думаю, — продолжала Ари, — зачем мне боль? Что я нашла в своих мечтах? Я думала возвращать беспокоящихся в жизнь, я не хотела переносить такую муку. — Она вдруг зажмурилась. — Мне было так больно, так больно! И души рвались в сияние неба, и кричала Пэта, и поющий жил последней песней… Я не хочу…

С испугом я глядел на нее. Господи, что мне делать? Всегда боялся девчоночьих слез. Ари, правда, не плакала, но, может, они и не умеют? Я подполз к ней на коленках, прикоснулся к руке.

— Не переживай, что ты, — пробормотал я. — Все наладится. И по дорожке по своей ты еще погуляешь, и с друзьями увидишься. Правда! Мы выберемся отсюда, я обещаю. Все устроится!

4

Чертовых дорог и вправду не оказалось. Ни одной. Ни дорог, ни тропинок, никаких признаков живых существ. Лес тянулся вокруг поля, не собираясь заканчиваться или меняться. Чем дальше мы шли, тем мрачнее я становился. Надежда умерла и не оставила после себя ни завещания, ни наследства. Два раза мы останавливались на длительные стоянки, чтобы выспаться, а сколько раз отдыхали по пути — и не вспомнить. Я потерял ориентир места, где мы вышли к полю по долине. Похоже, мы уже обошли намного больше половины периметра. И ничего! Ни малейших признаков жизни!

Я не ждал больше чудес, просто шел вперед, тупо намереваясь дойти до конца и снова выйти к месту, откуда начали. Ари тоже не выглядела счастливой. Но ее самочувствие постепенно улучшалось, и она радовалась хотя бы возвращению здоровья. Мне же радоваться было нечему.

Похоже, поле выросло здесь само по себе. Что ж, не фиг мечтать! Кто вообще мне сказал, что это рожь? Да я ржи от пшеницы не отличу, что я понимаю! Скорее всего, это обычная местная трава, обычное дикое поле. Ну да, трава похожа на наш земной хлеб, но не более того. Выросло все само по себе.

Оставалась только башня. В искусственность ее происхождения я еще верил, хотя уже не на сто процентов. Во-первых, к ней не вело никаких дорог. И это значит, что даже если она построена кем-то, то этот кто-то триста лет сюда не хаживал. Да и вообще, башня могла оказаться каким-нибудь термитником. Или скалой, несмотря на правильность своей формы. И значит, «хранилище мертвой плоти» могло стать нашим домом навсегда. От бессилья сводило скулы.

Шаг за шагом мы приближались к точке начала пути. Вот достигнем ее — и я постучу себя по голове. Не плоди необоснованных надежд! Иначе горечь разочарования съест тебя за милу душу.

Пришла пора устраиваться на новый привал. Даже я порядком устал, не говоря уж об Ари. Мне нравится ходить, но когда путь однообразен и вдобавок лишен всякого смысла, утомление приходит очень быстро. Последние часы я еле волочил ноги. Кроссовки при каждом шаге загребали шуршащие листья. За мной оставался след — темная полоса потревоженной листвы. Ари, не в пример мне, шагала легко, и ее путь был почти незаметен.

Оглядываясь по сторонам, я искал подходящее место для стоянки. Невысокий холм, по которому мы шли, заканчивался, спускался вниз пологим склоном. А вот противоположный край ложбины намного круче. Правая часть возвышенности обрывалась каменной изрезанной стеной, оставляя нам лишь крутой подъем слева. Но карабкаться туда сил не оставалось, я решил остановиться прямо под скалой.

— Все, Ари, приехали! — крикнул я ауанике. — Спа-а-ать! Хочу спать! — Я побежал вниз по склону, набирая ускорение. Мешок, брошенный мной на бегу, снарядом шлепнулся в скалу. Равновесие от броска пошатнулось — и я вспахал девственное лиственное поле, кувыркнувшись с разбегу через голову. Шуршащая куча накрыла меня с головой. Выглянув, я посмотрел, где там Ари. Она не спеша спускалась следом за мной и повторять мои акробатические номера явно не намеревалась. Выудив за лямку мешок, я устроил его под головой.

— Спокойной ночи! Точнее, спокойного дня! — крикнул я подошедшей Ари и, глубоко вздохнув, закрыл глаза.

— Как хорошо, что ты пришел! — Стоило провалиться в сон, как ко мне обрадованно кинулся темный человек. Он шустро подбежал, обхватил рукой вокруг шеи. Стальной локоть сжал горло. Другой рукой он тут же залез мне в мозги. — О! Да! Хорошо, хорошо! Новенькое! Это очень хорошо!

Я даже не успел разглядеть его лица. Мне лишь показалось, что оно очень сложное: там были не просто глаза, рот, нос, улыбка, — а целая симфония чувств, мыслей, переживаний. Сеть морщин расчертила его физиономию и танцевала в дерганой пляске: радость, облегчение, злость, усталость — все смешалось в этой гримасе. Охнув от ужаса, от ощущения проникнувшей в голову руки, я ослаб и повис.

— Как интересно! Сколько новенького! Я так долго ждал! — суетился неведомый черт. Я ощущал прикосновение его пальцев к мозгу, как он копошится там. А вокруг стояли еще тени. Много теней. Я очутился на огромном бесконечном побережье океана. Тусклый пляж простирался влево и вправо. Впереди мерно накатывали маленькие волны. Тени возвышались темными столбами на песке, бесконечное множество, уходящее вдаль во все стороны. И большинство из них суетилось, двигалось, говорило. Не в силах вырваться из плена, я в ужасе разглядывал адскую армию. Это были сумасшедшие. Целый пляж сумасшедших. Стоило вглядеться повнимательней — и в сумраке размытых черт проступали лица, руки, искаженные таким же хаосом эмоций, как у державшего меня урода.

Прямо рядом со мной девушка тянула руки к морю и умоляла взять ее туда. «Пожалуйста-пожалуйста-по-жалуйста, — повторяла она быстро-быстро. — Я очень хочу, заберите меня, заберите, заберите…» Не двигалась с места, просилась в воду, просилась утонуть. Чуть поодаль еще один мрачный человек тупо долбил пяткой песок: удар за ударом, удар за ударом, сосредоточенно, сильно, непрерывно. Делая редкие паузы, он не отрывал взгляда от песка — и тут же принимался снова долбить. Кто-то улыбался, тупо, застывше, неподвижно. Еще один что-то рассказывал. Ни к кому не обращался, смотрел пустыми глазами в море и изливал в пространство нескончаемый поток слов. Я попытался понять, что он говорит, но это был набор несвязных бессмысленных звуков. Несколько человек стояли, сгорбившись от ужаса, сдвинув колени, прижав руки к телу. Один даже закусил кулак, и по руке текла струйка крови.

— Нам так одиноко, так одиноко! — причитал мой черт. — Уж мы так исстрадались. А тут гляжу — новенький, дай, думаю, познакомлюсь, выпотрошу…

Я понял, что это такой же сумасшедший, как и все остальные, и что мне никогда от него не вырваться. От ужаса этой мысли я вздрогнул и заорал.

И проснулся.

Холодная испарина покрывала тело, футболка напрочь отсырела. Очумевший, я поднялся. Ворох листьев зашуршал под руками. Боже, ну и сон! Голова не могла избавиться от увиденных образов, ощущений прикосновения чужих пальцев. Я стер пот со лба, с трудом разжал стиснутые зубы. Надо же! Второй кошмар снится. Сон у меня всегда был хороший. Если и снилось что-то необычное, то скорее напоминало приключенческий боевик, чем фильм ужасов. А тут… Не знаю, что и подумать. То ли планета влияет, то ли психика у меня повредилась после всех испытаний.

Я потянулся за вещмешком и выудил бутылку с водой. Пара глотков освежила и придала ясности голове. И только тогда я сообразил, что ясности в окружающем пространстве как раз не хватает. Царивший все время темно-желтый насыщенный день погас, теперь вокруг простирались коричневатые сумерки. Света еще было достаточно, но видимое пространство заметно уменьшилось. Сколько же я спал? Деревья придвинулись ближе, сомкнули дырявые рады. Солнце, так медленно передвигавшееся, все-таки завершило путь по небу, скрылось из вида.

Я еще не успел сообразить всех последствий наступления здешней ночи, а тело уже напряглось, и тревога разлилась по рукам и ногам. День длился чертовски долго, значит, столько же продлится и ночь. Значит, нас ожидает темнота ближалшую неделю… точнее, не неделю, а просто ближайшее довольно продолжительное время. А в темноте жизнь совсем другая и…

Ари! Мысль сверкнула молнией. Я огляделся. Ауаники не было. Вскочив, я рванулся сначала влево, потом вправо, но тут же осадил себя. Метаться в сумерках — не слишком удачная затея. Здесь в два счета потеряешься. Да и что я всполошился? Может, она отошла?

— Ари! — заорал я.

«Аи!» — эхо выплюнуло в меня короткий отзвук.

— Ари! — заорал я снова. Тишина. Черт! Черт! Куда ее унесло?

И тут же мысль: «А почему унесло? Может, унесли?» На тело навалилась слабость. Неужели кто-то следит за нами? И пока я спал… Но нет, это вряд ли. Какой смысл похищать только одного из нас? Мы оба — гости издалека. Разница между нами не так уж велика, чтобы предпочесть только одного. Разве только неведомый похититель действовал в одиночку.

Догадок полна голова, но они не успокаивали. А если она ушла сама? Может, она действительно отошла, а потом заблудилась в наступающих сумерках?

— Ари! — заорал я опять. — Ари! — Лес хранил молчание.

Ладно. Нужно успокоиться. Будем искать. Если подумать логически? Ей понадобилось отойти. Куда она пойдет? Назад, вверх по склону? Вряд ли. Вперед, на этот крутой обрыв? Еще маловероятнее. Оставалось два пути — влево и вправо. Но с правой стороны — поле, и вряд ли она сунется в «обитель Исгенчиля». Значит — налево.

Пустые догадки. Но, кроме них, не на что опереться. Я подхватил мешок и двинулся вдоль скалы.

Наступающий сумрак тревожил. Ночь — не самое удобное время суток для человека. А здешняя ночь будет очень долгой. Вдобавок на ум приходили многочисленные фильмы ужасов, где как раз ночью начиналось все самое интересное. Проблема только в том, что в отличие от фильмов у меня не было с собой ничего, чем бы я мог защищаться. Пистолеты, пулеметы, самодельные копья и пращи — ничего. Голый кусок мяса, нападай — не хочу! Черт! Мне даже нечем разжечь костер! Да и не из чего. Разве только из листьев, но они будут дымить, а не гореть. А до веток не добраться. Будь у меня зажигалка, можно было бы попробовать поджечь целое дерево, но ни спичек, ни зажигалки…

— Ари! Ари! — кричал я на ходу.

Дьявол! Куда она могла исчезнуть? Почему не разбудила меня? Может, ее предчувствия насчет дурного места неспроста? А что, если ее все-таки похитили? Некто, живущий на ржаном поле? Дьявол не дьявол, но, может, ауаника и вправду почувствовала его? Может, кто-то живет в башне? В таком случае я иду не в ту сторону. Я остановился в нерешительности, не зная, что делать. Идти дальше или возвращаться? Чувство одиночества и потерянности захватило разум. Не у кого спросить, некому пожаловаться, не у кого попросить помощи. Что мне делать?

Окружающая природа безмолвно наблюдала за моими мучениями. Бесполезно всматриваться в тени стволов, бесполезно ждать от вымершего леса подсказок. Все-таки я решил идти назад. Возможно, Ари уже вернулась. А если ее все-таки похитили, то искать нужно в поле.

Но не успел я сделать и шаг, как из леса донесся отголосок протяжного тяжелого стона. Я замер. Тишина резала уши. Где? Откуда? Я ждал, что звук повторится. Черт! Ясно было одно — звук шел со стороны, противоположной от поля. Только вот откуда именно? Но лес больше не желал мне подсказывать. Черт с ним! Я побежал вдоль скалы.

Вших! Вших! Вших! Листва под ногами шуршала смятым покровом. По спине били бутылки с водой, кувыркающиеся в мешке. Я бежал, оглядываясь по сторонам, в бесплодных попытках увидеть хоть что-нибудь. Кто стонал? Где?

Лес кончился внезапно, я словно стукнулся об открывшуюся пустоту, резко затормозил. Бесконечно далекий горизонт сиял красно-коричневым закатом. Солнца уже не было видно, но из-под земли оно освещало большой полукруг неба угасающим мрачным сиянием. Вдаль простиралось нескончаемое черное плато, неровное, какое-то странное. Каменная поверхность у меня под ногами уходила к горизонту, утопая в чернилах темноты. Контраст с блеском заката не давал рассмотреть лучше. Я услышал шум справа. В сумерках кто-то копошился. Что-то белое…

— Ари? — пробормотал я, не смея поверить. — Ари! — крикнул я уже на ходу, рванувшись к ней.

Ауаника стояла над бесформенной тушей и била камнем по ее голове.

— Ари! — Я было кинулся помочь ей, спасти от этого непонятного зверя, но затормозил.

Зверь не шевелился. Здоровая, словно бегемот, туша не подавала никаких признаков жизни. Длинные мягкие конечности бессильно разбросаны по камням. Ауаника тонкими дрожащими руками поднимала камень и ухала его вниз, на голову бегемота. Чмок! Из последних сил поднимала камень снова. Чмок!

— Ари! — прошептал я в ужасе. Сощурившись, я вдруг разглядел, что позади нее виднеется еще какое-то тело, тоже неподвижное. И рядом с бегемотом тоже кто-то лежал. Я сделал шаг вперед.

Ауаника отбросила камень. Тяжело дыша, она секунд пять не двигалась, а потом зашагала к плато. Наклонилась, выхватила тонкую шею, рванула на себя. Упала, но тут же поднялась. Подобрав ближайший камень, тяжело опустила его на голову мертвому существу. Хрустнула кость.

— Что ты делаешь? — прошептал я, но тут же забыл про вопрос. Я вдруг разглядел это плато. Глаза привыкли к темноте, и я увидел, куда попал.

Все пространство вдаль было завалено тушами мертвых существ. Гигантское кладбище. Оцепеневший, я шагнул ближе, разглядеть, поверить в то, что вижу. Головы, лапы, натянутая кожа, мохнатые хвосты, перья. Груда. Большие, длинные, мясистые, придавленная тушами мелочь, какие-то носатые уроды, будто пеликаны с толстенной шеей, — масса теряла очертания и сливалась вдали в единое черное месиво. Планетарный скотомогильник…

Ари раздолбила голову бесформенному страусу. От звука ее надсадного дыхания в сумраке пробирала дрожь. Она снова шагнула к куче.

— Ари! — Она не слышала меня. — Ари! — Я подбежал, схватил ее за руку. Она устало попыталась вырваться.

— Надо убить, — проговорила она. — Надо убить… — Она вдруг заметила меня, глаза расширились. — Гри-и-ша! — Сама вцепилась мне в руку, подобралась губами к лицу. — Надо убить всех! Они лежат… Так больно! Я не могу вынести! Они все сошли с ума! — шептала она, повиснув на мне всем телом. — Помоги! Надо убить!

Я потерял дар речи. Ее лицо с черными дырами глаз искажалось надсадным безумием. Судорожно я стал отцеплять ее от себя.

— Гри-и-ша! Надо убить! — умоляла она.

Я оттолкнул ее маленькое тело, она упала. Тут же забыв про меня, поползла к трупам, начала копошиться. Меня затошнило. В отчаянии я огляделся по сторонам. Сияние красно-коричневого заката заливало могильник чернотой. Лес высился сзади мертвой стеной. «Нам конец», — вдруг подумал я.

Я подошел к ней, нагнулся и рванул вверх. Легкое тело чуть не взлетело. Она цеплялась руками за что-то внизу. Я рванул еще раз. Перехватившись, закинул на плечо, замычал — было жутко неудобно. Зашагал обратно в лес, желая как можно быстрее заслониться от могильника стволами. Ауаника что-то говорила, дергалась, но я был не в силах слышать ее и понимать — быстро, проседая под грузом тела, шагал вперед.

Вернувшись на место стоянки, я скинул ее на землю. Ноги подгибались. Я устало опустился возле неподвижного тела. Даже голова кружилась, настолько вымотал меня марш-бросок.

Тронул ее за плечо. Она не прореагировала.

— Ари?

Я опасался, что она повредилась рассудком. Вид гигантского скотомогильника до сих пор стоял в голове тошнотворным воспоминанием. Бедная ауаника же совсем съехала с катушек, раз принялась всем животным головы разбивать. Лишь бы она опомнилась. Психбольниц тут поблизости нет, а роль медбрата мне не по зубам. Я снова тронул ее за плечо.

— Ари, ты как? Ты в порядке? Хочешь водички? — Я достал бутылку.

Она подняла голову. Листья застряли у нее в гриве, темные глаза сливались с вечерним сумраком.

— Мы вернуться и убить их, — негромко произнесла она.

Я покачал головой:

— Ари, ты испугалась. Не бойся, я с тобой. Мы туда больше не пойдем. Все хорошо. Нам надо идти дальше.

— Ты не понимаешь. — Лицо скривилось в непонятной гримасе. — Они все живые. Они живые там. Мы должны убить.

— Ари, ты испугалась, у тебя шок. Нет никого живого. Там кладбище. Свалка. Все мертвы. Я не знаю, кто это сделал, но нам лучше и не знать. К черту это место. Сейчас пойдем дальше, нам все равно в другую сторону…

— Ты не понимаешь… — прошептала она.

— Да все я понимаю! — крикнул я. — Очнись уже! — Я вскочил. — Идем! Не фиг тут рассиживаться. Скоро ночь. Меня задолбало это место! Я понятия не имею, чего нам ждать ночью, как мы переживем ее. Возвращаемся к началу пути, если дорог так и не найдем — хрен с ними, значит, нет тут никого. Хотя, наверное, есть, но мы про него ничего не знаем. Делаем стоянку возле поля и тупо ждем рассвета. Будем жрать эти колосья и надеяться, что никто не выползет к нам из леса в темноте. Как тебе такой план? Хреновый? А другого нет! Так что вставай и пойдем дальше.

Она изогнулась и стала шарить вокруг себя, запуская руки под шуршащие листья.

— Что ты делаешь? — спросил я. — Хватит! Она вдруг резко бросила в меня что-то.

— Убей его! — крикнула она.

Темный комок ударился мне в грудь. Он был небольшой, мягкий, даже долетел до меня с трудом. Я машинально схватил его руками, не давая упасть, — мягкая бесформенная масса, покрытая шерстью; пальцы запутались в длинных конечностях, — я заорал от ужаса и отбросил его от себя. Но он зацепился за пальцы, как липучка. Я бешено затряс ладонями — и комок соскользнул вниз, прилепился к джинсам. Подпрыгнув от омерзения, я стал смахивать его на землю. Минута кошмарных беснований — и комок плюхнулся в листву.

— Убей его! — прошептала снова ауаника.

— Сволочь! — еле вымолвил я, содрогаясь от ужаса. — Сволочь! — Сердце прыгало, как олимпийский чемпион на батуте, в голове стучало. Ненавижу пауков, всех шерстяных тварей со щупальцами. Я отступил назад, чтобы не наступить на эту гадость. — Что это? — крикнул я ауанике. — Какого дьявола ты делаешь? Ты спятила совсем?! Больная!

Ари встала. Ступила шаг ко мне, подняла с земли тварь.

— Он живой. — Она протянула его мне. Я отшатнулся. — Он живой, — повторила она. Держа существо на ладошке, она накрыла его сверху рукой. — Прикоснись! Ты можешь ощутить! — Она шагнула ближе.

Дыхание прерывисто вырывалось сквозь зубы. Я не хотел бояться, но это было выше моих сил. Ее руки коснулись моей груди. Я видел болтающиеся мохнатые лапки.

— Потрогай, — совсем тихо прошептала Ари и открыла ладонь. Шерстяной комок с отросшими кусками мягких конечностей. Жуть. Он был неподвижен. Я медленно поднял руку и дотронулся до тельца.

— Они все живые! — Глаза Ари широко раскрылись. — Они все живые там!

Шерсть цеплялась крючками за кожу. Существо не дышало, не шевелилось. Но оно было теплым. Я молчал.

— Они все живые. — Ари подошла еще ближе. — Я видела их! Их заперли здесь. Они не могут идти дальте! Они все сошли с ума! Их так много, так много! Это место убить, надо убить все! Это самое страшное я видела. Это место дьявола. Здесь ауаника уйдут навсегда. Ты помоги мне! Надо всех убить! — Она вдруг резко развернулась и швырнула мохнатый комок об скалу. Он шмякнулся сырой лепешкой и упал в листья.

Она все- таки помешалась. Ее глаза горели настоящим безумством. Похоже, зрелище стольких трупов оказалось слишком сильно для ее рассудка. Вот только… Этот колючий клубок и вправду был теплый…

— Ты притащила его оттуда? — спросил я. — Да.

— Но ведь это бред! Как они могут быть все живые?

— Они живые! Прикоснись к ним! Они не могут умереть! Они лежат сотни лет, они не могут идти дальше!

— Да что за бред! Куда идти? Как они лежат сотни лет? Они что, бессмертные? И как ты собралась их убивать?

— Ты не понимаешь! Здесь нет смерти. — Она обвела рукой вокруг. — Здесь убили смерть. Нельзя умереть. И ты не умрешь, я не умру. Здесь чисто. Навсегда. Их сделали без движения и собрали в одно место! Они не могут! Ты можешь убить меня, я убью тебя. Они — не могут! Они не могут двигаться! Так долго! Они сошли с ума. Мы должны убить…

Я отступил, пораженный. В ее словах был смысл. Я вдруг начал понимать.

Пустой лес. Ни птички, ни зверя. Голые деревья, пустая земля. Парк. Меня озарило. Вот что мне напоминал лес все это время! Парк! Выхолощенный парк. Не знаю, сажали его специально или работали с существующим лесом, но результат налицо. Не осталось ничего живого, кроме деревьев. А все живое сгребли в кучу и скинули на плато. «Здесь чисто». Что это значит? Дезинфекция? Тотальная стерилизация? Нечему гнить, нет бактерий… Но ведь без бактерий нельзя, я помню из школы. Может, здесь особенные бактерии?

Я опустился на колени и запустил руку в мятую бумагу листьев. Листья просто высыхали. Под верхним слоем ощущалась влага недавнего дождя, но гнили не было. Вечная жизнь. А еда? Ведь надо же есть! Или не надо? Чем я питался последнее время? Зерном? Крошками паштета? И протащил на себе ауанику пару километров?

Я выпрямился и посмотрел в ту сторону, где плато.

Значит, всю живность просто собрали и обездвижили. Не убили, не пустили на колбасу, не отдали в цирк, зачем возиться? Хозяин парка, похоже, сильно не замо-рачивался. Свалил всех животных в одном месте — не мешают, и ладно. Оставил на вечное забвение. Они побочный продукт, не вписались в план…

У меня аж в глазах помутилось. Это даже не Гитлер, это… Я не мог выразить в словах ощущение от такого поступка. У Гитлера была ненависть к живому. А тут — безразличие. И это казалось еще страшнее. Я вспомнил уходящую вдаль неровную поверхность плато, неровную от сваленных в кучу тел. Живых тел… Все то место — живое кладбище… Тысячи животных, парализованные, они живут, их сердце бьется, голова работает, но они не в силах даже моргнуть. Проходит год, другой, бесконечность неподвижности… Океан живого мяса…

Омерзение всплеснулось волной ужаса, желчь рванулась из желудка. Огромные кучи живой страдающей плоти задавили рассудок. Я скрючился, выплевывая из себя это переживание, его невозможно было носить в себе.

Отплевавшись, я вытер рот.

Исгенчиль, блин… Кто бы он ни был, я бы убил эту сволочь, не задумываясь. Сделал, гад, себе парк. Гуляет он здесь, что ли? Я встретился взглядом с ауаникой. Так вот что она делала. Убивала этих парализованных несчастных, чтобы прекратить мучения… Черт!

Я отвернулся от нее.

Бред, это походило на бред. Что нам сейчас делать? Идти мозжить головы этому зверью? А что, есть заняться чем-то другим? Есть не надо, пить, наверное, тоже. Свободного времени — вечность. Иди, спасай мир! На ближайшие десятилетия миссия тебе уготована. И кто бы назвал ее плохой!

Черт!

Я зло посмотрел на Ари. Она ждала. Что она хочет? Готова отдать себя на спасение сумасшедших? А я, значит, не так хорош?

— Мы пойдем дальше, — хрипло сказал я.

— Ты будешь помогать? — спросила она.

— Ты не поняла. Мы идем дальше вокруг поля. Мы не пойдем… туда…

— Я иду к ним. Надо освободить…

— Дура! Что ты собралась делать? Их там миллионы! Ты всем будешь голову разбивать?

— Да.

— Дура! Это же вечность! Вечность! Я не пойду туда! Я не могу видеть эту кучу…

Ари развернулась и зашагала прочь.

— Идиотка! Стой! — Я подбежал и рванул ее за плечо. Она оступилась, плюхнулась на попу. Но сразу стала подниматься. Я сжал ее запястье.

— Ты никуда не пойдешь, ясно? Стой! Ари! Успокойся! Стой! — Мысли роились в голове осатаневшим пчелиным роем. — Слушай! Понимай правильно! Мы поможем им, мы обязательно поможем. Но не надо кидаться сразу. Ты слушай! Мы ничего не знаем. Мы не знаем, кто это сделал, зачем, где он сейчас. Мы ничего не знаем! Ты говоришь, мы не умрем? Вот и хорошо! У нас впереди вечность! Ты хочешь им помочь? Тогда лучше это сделать быстрее. Ты понимаешь? Ты триста лет будешь по головам им долбить. Понимаешь? Триста лет! И еще половину не спасешь. Мы должны найти что-то. Тут все равно что-то должно быть! Какой-то след. Да, ты оказалась права, тут нет дорог. Черт с ними, с дорогами! К дьяволу! Пойдем к башне! Ты видела башню? Там должно быть хоть что-то! Понимаешь? Не может не быть… Все это, — я махнул рукой, — весь этот сраный парк, его сделали — понимаешь? — сделали. Мы должны узнать. Если мы будем знать, то лучше сможем помочь. И мы обязательно всех спасем. — Я прикоснулся к ее щеке. — Ари, я с тобой. Но дай мне шанс Узнать все до конца.

5

Башня оказалась намного дальше, чем виделось и леса. Вдобавок идти оказалось жутко неудобно: ноги за плетались в колосьях, и очень скоро желтая поросл стала восприниматься как каменная стена. Ветер дави со всех сторон. Я не мог понять, откуда он дует. Пол колыхалось беспорядочными черными волнами, плот ные порывы воздуха ударяли то слева, то в грудь. Был ощущение, что от башни исходят спирали урагана. Небо сильно потемнело. Звезды еще не проступили, если, конечно, их тут вообще видно, но смеркалось все больше и больше. Оставленный позади лес слился в черную полосу, накатывающая в шуме бури темнота подавляла.

Ари плелась позади меня, по уже проложенному следу. Я постоянно оглядывался, боясь ее потерять. Вдобавок меня не покидало опасение, что она может повернуть и двинуться назад к кладбищу животных.

Колени продирались сквозь рожь, кроссовки сминали согнутые стебли. Я устал, но не хотел останавливаться. Мне нужно было спастись от той страшной участи, что поджидала меня. Да, я знал, что нужно спасти тех несчастных, прекратить их страшные мучения. Но от одной мысли об этом кидало в дрожь. Сколько лет они пролежали вот так, в неподвижности и полном сознании? Сто? Двести? А если тысячу, десять тысяч? Невозможно представить. Что произойдет с разумом за такое время, во что он может превратиться? Я вспоминал свой сон про толпу сумасшедших на пляже. Что это было? Предчувствие? Или же те несчастные способны как-то контактировать с сознанием на расстоянии? За тысячу лет бездействия и не такому научишься. Нет уж, избавьте меня от кладбища сумасшедших!

В самом конце идти стало почти невозможно: ураган хватал за плечи и рвал тело туда-сюда. Ари в страхе схватилась за мою куртку и семенила позади, прижимаясь. Голова гудела, как пустой колокол, бешеный ветер вынес все мозги. Глаза слезились, капли размазывало по щекам. Резкие толчки воздуха не давали выдохнуть, а на вдохе давили в рот мощным поршнем. Прижав руки к груди, я продавливал дорогу вперед.

Перед самой башней рожь закончилась. Ступив на черную землю, я вдруг словно оказался в невесомости. Вокруг башни царило спокойствие, хотя в двух метрах позади колосья гнул ураган. Напряженные мышцы тела начали расслабляться, блаженное облегчение оглушило, в ушах зазвенело. Я измученно опустился на землю. Ари упала рядом.

— Дьявольское место, — прошептал я, ощущая тепло прижавшейся ко мне Ари. А глаза уже цеплялись за неровную поверхность уходящего вверх камня.

Одно и то же, везде одно и то же. Вавилонская башня, пирамиды, Эмпайр-стейт билдинг, небоскребы. Люди всегда стремились воздвигнуть что-то высокое, уходящее прочь от земли в бесплодной попытке добраться до бога или же победить бога в себе, доказав свое превосходство над неведомым. Уж не знаю, каковы были мотивы истантов, но их циклопические корабли вызывали то же самое чувство. Масштаб, конечно, не равнялся с земным, но торчащие вверх стержни их кораблей, их постройки — огромные цилиндры — напоминали о том же. И здесь история повторялась. Башня из рваного камня взмывала в темное небо, и мы с Ари казались мелкими жучками, ползающими по обшлагу исполинского гиганта-вседержителя. Неужели везде во Вселенной звучит этот мотив — песня маленькой личности, рвущей жилы в построении великого?

Я поднялся и огляделся. Беснующееся поле окружало башню, не задевая и не тревожа ее. Кусок голой земли вокруг основания, казалось, точно очерчивал границу циклона. Здесь было спокойно, и даже шум ветра звучал будто приглушенно. При мысли, что нам, возможно, придется возвращаться назад, я вздрогнул. Это выглядело как прыгнуть с причала в штормовое море. Но, может, это и хорошо? Ари не рискнет идти обратно, и мы останемся здесь. Пусть так, лишь бы не изображать из себя спасителя, раздалбливая головы несчастному зверью.

Я подошел к башне поближе. Неровная поверхность неприятно намочила ладонь холодной сыростью. Не разглядеть, то ли это цельный кусок, то ли обычная кладка из отдельных камней. Стена уходила в обе стороны западающим полукругом: в основании башня, наверное, метров сто. Пока окончательно не стемнело, нужно обойти ее вокруг и все осмотреть. Ближайшую ночь мы волей-неволей проведем здесь, в центре циклона, а сколько эта ночь продлится — одному Исгенчилю известно. Надписи «Гостиница «Интурист» с противоположной стороны мы точно не встретим, но упускать шанс обнаружить хоть что-то до наступления темноты нельзя.

Ари сидела на земле, обхватив колени. Девочка, похоже, устала напрочь. Эмоциональное потрясение и долгий путь по полю вытянули из нее все силы. Я присел рядом, тронул за руку.

— Ты как? — спросил я осторожно.

Она подняла на меня бездонные глаза. Ничего не сказала.

— Идем, — сказал я. — Осмотримся.

— Зачем мы здесь? — устало спросила Ари. — Я не хочу здесь быть.

— А кто хочет? — вздохнул я. — Будь моя воля, я бы смотался отсюда на первой попутке. Знаешь, такие места не входят в круг моих любимых. Мы застряли здесь как пробка в бутылке. Но нужно что-то делать… Я не знаю, что… Что-нибудь. Вот сейчас обойдем эту водонапорную башню, осмотримся, потом устроимся как-нибудь на ночь. Не пропадем! Ты не переживай!

— Здесь ничего нет. — Ари обреченно опустила голову. — Зачем ты все идешь куда-то? Зачем? — Голос ее становился все тише и тише. — Я не могу больше ходить. Я поняла свою судьбу. — Она легла на землю, отвернувшись от меня и обхватив колени, стала похожа на котенка, свернувшегося в клубок. Черт бы все побрал! Что мне делать? Оставить ее здесь? Выхода не оставалось. Будем надеяться, что неведомые хозяева парка уничтожили действительно всю живность в округе и сами не гуляют здесь по вечерам.

Я погладил Ари по шершавым волосам.

— Ты только никуда не уходи, — тихо сказал я, — хорошо?

Она промолчала.

Над черной дырой высокого входа, уходящего в чрево башни, вывески «Интурист» действительно не было. Как, впрочем, и других вывесок. Просто черный провал в каменной стене, высотой метра три, ведущий внутрь. Я обнаружил его почти сразу, не успев пройти и ста шагов. Насколько сумрачно и тревожно было снаружи, настолько (и еще сильнее раз в двадцать) это ощущалось внутри башни. Я топтался снаружи, не решаясь переступить порог. Оглядывание по сторонам в надежде, что вдруг возникнет кто-то и разрешит мои сомнения, изгонит страхи, не помогало. Безбрежное поле шумело перекатами ржи, чернеющее небо грозило скорой ночной темнотой, и вокруг не было никого, кто бы поддержал меня.

Из дыры несло холодом и сыростью. Вся башня точила ледяную испарину непонятного происхождения, словно ее остужали изнутри.

Тьма внутри кромешная. Стоило засунуть голову чуть подальше внутрь. — и глаза слепли, заливаясь чернилами темноты. Я тронул ногой пол — пол присутствовал, по крайней мере вначале. Но гарантии, что дальше меня не ждет яма или пропасть, выдать никто не торопился. Эх! Будь у меня огонь! Можно было бы связать сноп колосьев и бросить его, подожженный, внутрь. Или даже соорудить мало-мальски пригодный факел.

Тут меня озарило. Сотик! Мой сотик, который все еще со мной, на котором я проводил сеанс межкосмической связи! Я вытащил его из узкого кармана джинсов. Техника на грани фантастики! Если космическое излучение и свертывание пространства не нарушили его микросхем и не разрядили батарейку, то у меня оставался шанс проникнуть внутрь бащни, не переломав рук и ног.

Тревожная секунда ожидания после нажатия кнопки включения закончилась радостным жужжанием: телефон блеснул заставкой и принялся искать сеть. Н всякий случай подождав (кто поймет эту связь? вдр опять?), я выбрал в меню нужный пункт и включил встроенный в сотик фонарик.

Лестница. Она начиналась почти сразу. Высоки ступеньки, ведущие внутрь и вверх. Спиральная лестни ца в коридоре из камня. Свет выхватил неровные сырые стены, плачущие холодом, каменный пол, занесенный трухой, но довольно гладкий. Я посветил подальше — лестница уходила ввысь и загибалась влево, свет терялся во мраке.

Выйдя наружу, я задрал голову. Черт! Понастроили останкинских телебашен! Если это путь наверх, то будь ты хоть трижды бессмертным, легкости это не прибавит. Что за мир! Предоставив нескончаемую жизнь, он вынуждал использовать ее на страшные вещи. Хотел бы я увидеть владельца этого мрачного места! Увидеть и расспросить, почему он родился таким уродом.

Выключив сотик, чтоб экономить батарейку, которой оставалось совсем чуть-чуть, я задумался. Похоже, выбора не оставалось. Я так долго хотел что-то найти — и вот, пожалуйста! Двери открыты, просим в гости! Триста миллионов ступенек только и ждут, как я легко взбегу по ним до самой вершины.

Ругнувшись, я решил довести обход вокруг башни до конца. Оставив проем позади, я направился дальше в призрачной надежде отыскать с противоположной стороны такой же вход, но только с лифтом.

Минут через пять я вернулся к Ари. Ни лифта, ничего другого я не нашел.

Ари все так же лежала на земле, обхватив руками колени. Я испугался. Что мне с ней делать? Если она погрязнет в пучине отчаяния, мне придется не сладко. Нужно, чтобы со мной был помощник, а не обуза. Если случится, что мне придется целиком заботиться о ней, то шансов выбраться или хотя бы продержаться как можно дольше останется не много.

Я опустился рядышком с ней, погладил по плечу.

— Ари! — позвал я.

Она не шелохнулась. Я ощущал ее дыхание.

— Ари! — позвал я снова. Ноль реакции. Дьявол!

— Ари, слушай, — начал я. — Я нашел вход в башню. Это то, что нам нужно. Понимаешь? Это наш шанс. Я пойду туда, посмотрю, что там есть. Слышишь? Пойдем, это недалеко. Я хочу, чтобы ты была поближе ко входу на всякий случай. Ари?

Она не двигалась. Я закусил губу. Бедная ауаника! Похоже, силы совсем оставили ее. Неудобно согнувшись, я просунул руки под ее тело и поднял. Все такая же легкая. Неведомое создание, не вынесшее пережитого. Осторожно я понес ее к обнаруженному входу и опустил неподалеку от черного отверстия. Рука безвольно соскользнула с моей шеи. Полузакрытые глаза не давали понять, спит она или нет. Вздохнув, я накрыл ее курткой и повернулся к башне. Триста миллионов ступенек ждали меня, и я не заставил их ждать ни секундой дольше.

Раз- два, три-четыре… Ступеньки были жутко неудобные. Высокие, длинные. Шаг сбивался, приходилось постоянно то семенить, то вытягивать ногу, и это раздражало. Вдобавок шел я в кромешной темноте. Начало подъема я прошел под свет фонарика, но потом решил его выключить, он мог еще мне пригодиться. Лестница поднималась спиралью внутри башни, однообразно круг за кругом. Придерживаясь рукой за мокрую стену, я нащупывал очередную ступеньку и поднимался все выше и выше. Очень скоро потерял всякое чувство времени и пространства. Мир сузился до двух ощущений: гадкой мокроты под левой ладонью и напряжения в ногах. Вперед и выше, вперед и выше. Тишина и мрак. Тишина и мрак. Я не представлял, как буду спускаться, мне казалось, это выше моих сил. Все чаще я останавливался отдохнуть, судорожно опирался о стену, боясь темноте потерять неустойчивое равновесие и скатиться вниз. Голова начинала кружиться, и я продолжал путь ощущая себя более уверенно в движении.

В одну из таких остановок ладонь вместо стены ухнула в пустоту. Испугавшись, я неловко упал, больно ударившись коленкой об угол ступеньки, ободрал руку! Скрючившись, прижался к камням, стараясь унять головокружение. Дрожащие пальцы чуть не выронили со тик — белый свет разрезал мрак башни.

Все так же, как внизу: неровные стены, ступени Дыхание понемногу успокоилось, сердце перестало исполнять танец с саблями.

На внутренней стене, опираясь о которую я шел виднелось темное отверстие. Я поднялся на ступеньку й заглянул туда. Толстая стена почти метровой толщины-обрывалась темнотой. Похоже, башня внутри полая, свет фонаря упирался в мрак черной сердцевины. Из нутри веяло прохладой. Потратив пару минут на прислушивание, я не различил ни звука.

Оставалось только вздохнуть, с сожалением выключить сотик и продолжить путь.

Когда ступеньки вывели меня наверх башни, мне было наплевать на все: на башню, на всю эту чертову планету, на истантов, которые устроили человечеству и лично мне такое увлекательное приключение, на Крас ных Зед, гори они в аду. Почему-то вспомнился полков ник ФСБ Владимир Алексеевич Резвых, похожий на Ленина. И подумалось, что сейчас я легко и непринужденно послал бы на хрен и его, вместе со всеми ФСБ, КГБ и прочими заведениями.

Мое обессиленное тело распласталось на камнях и хотело одного — быстрей умереть. И мысль о том, что я бессмертный, добивала вконец. А ведь я помню, в новостях по телеку показывали, что даже чемпионаты такие устраиваются — кто быстрей забежит по ступенькам на крышу небоскреба. Идиоты. Пристрелить бы их всех…

Нет, лучше привезти сюда и заставить бегать вниз-вверх всю их нескончаемую жизнь…

Холодный камень давил щеку — и я, кряхтя как пожилой японец, перевернулся на спину. Уф! Перед глазами плясали черти, противно подташнивало, и растрескавшееся горло болело от сглатывания. Пришла мысль: нужно осмотреть здесь все очень тщательно. Потом сесть, сосредоточенно подумать, не забыл ли чего, и осмотреть еще раз. А потом снова сесть и снова подумать. Потому что если я здесь что-то пропущу, спущусь вниз, а потом как вспомню, — то второй раз я сюда не поднимусь, даже если вспомню, что пропустил здесь кнопку мгновенного катапультирования на Землю.

На небе начали проступать первые звезды. Оно еще не потемнело окончательно, не налилось чернилами, но маленькие, самые яркие искорки уже прорывались сквозь остатки угасающего света в разрывы туч.

Тишина. А ведь внизу ветрище в пятьсот баллов! Но нет, здесь его не слышно. Здесь только звезды и тишина.

Постепенно я приходил в себя. Начал вертеть головой, любопытствуя, а что же здесь интересного.

Интересного нашлось немного.

Лестница выходила на пустую каменную площадку. Круг с неровными краями, без бортиков, без ограждений. Посередине — высотой мне по плечи — круглый блин возвышения. И ничего больше. Поднимаясь в темноте по бесконечным ступеням, я много чего ожидал здесь увидеть. Но это была лишь вершина каменной башни — и ничего, более.

Оставалось только вздохнуть. Вздохнуть и хотя бы полюбоваться открывающимся отсюда видом, — как минимальная награда за проделанный путь.

Встав на четвереньки, я потащился к краю. За метр до обрыва бухнулся на пузо и осторожно дополз оставшееся расстояние.

Кру- у-у-то! На несколько минут я забыл об усталости и дрожащих ногах. Вид сверху впечатлял. Воронка Циклона бурлила вокруг страшным месивом. Громадина башни и впрямь была центром шторма, сохраняя вокруг себя неестественную зону спокойствия, а все вокруг шевелилось и кипело.

Я попытался разглядеть внизу Ари, но подошва башни тонула в сумраке, да и неизвестно, с какой стороны находился вход. Простирающийся вдаль лес пропадал в безликости надвигающейся ночи. Лишь в то? части неба, где зашло солнце, облака еще светил тускло-красным маревом.

Бездонный огромный мир. Пустой. Страшный. 3аброшенный.

Упершись подбородком в камень, я завороженно наблюдал за происходящим внизу кипением.

Интересно, зачем все это? Если лес — это парк, ее местность стерилизовали, то какой смысл в башне, ржаном поле? По парку гуляют, в парке отдыхают. А ржаное поле? Его же надо сеять, пахать, собирать урожай Какой в нем смысл? Вдобавок эта дурацкая башня, которая оказалась банальной и простой, без всяких секретов. Ну скажите на милость, какой идиот построил эт сооружение, на которое нужно взбираться пешком, для того лишь, чтоб полюбоваться видом сверху? Совершенно непонятно. Будь это колокольня, тоща понятно а так? Смотровая площадка?

Может, нам с Ари стоит забраться сюда и переждать ночь здесь? От этой мысли я тяжело вздохнул. Вряд ли Ари будет в силах сюда дойти. А мне что? Спускаться вниз за ней, а потом снова вверх? Нет уж! Хоть здесь и безопаснее, чем внизу, и спокойнее, но к подвигам Геракла я не готов.

Осторожно я отполз от края (не люблю высоты) и поднялся. Так, что же делать? Спускаться вниз? Черт возьми, дернуло же меня сюда переться! И все зачем? Полюбоваться на окрестности с высоты птичьего полета!

Я тоскливо огляделся по сторонам. Пустая, совершенно пустая площадка. Возможно, конечно, что это место для посадки космических кораблей, да только расписание рейсов тут забыли повесить.

Обреченно вздохнув, я решил напоследок забраться на центральный блин, который тоже был простой каменной площадкой, метров пятнадцать в диаметре. Подпрыгнув, я закинул локти на возвышение и стал скрести кроссовками по стенке, пытаясь забросить ногу наверх. С трудом это у меня получилось, и после минуты пыхтения и возни я оказался царем горы. Теперь я был на самом верху, и весь мир простирался у моих ног.

Вид вокруг по-прежнему был фантастический. Незнакомая планета стелилась подо мной безбрежным океаном. Огромная планета в далеком космосе, и я — единственный ее обитатель, не считая Ари. Странник, который совсем не искал этого места и не стремился сюда. И теперь я стою на вершине мира и чувствую себя чуть ли не его хозяином.

Я прошелся по площадке. Неровные стыки камней змеились причудливым узором. В центре круга я заметил черное пятно — оно оказалось маленькой дыркой (даже рука не пролезет) в каменной толще площадки. Опустившись на колени, я попытался вглядеться вниз. Похоже, это была вентиляция: дыра, скорее всего, вела в полую центральную часть башни. Не удержавшись, я выдавил остатки слюны, плевок нырнул в бездну. Вот и все, на что способен человек! Плюнуть в подходящую дырку, расписавшись в собственном бессилии.

Я шагнул в центр площадки, раскинул руки в стороны.

— Э-э-э-э-э-эй! — заорал я, задрав голову в темное небо. — Э-э-эй, вы! Я здесь! Я здесь!

Небо клубилось почти неразличимыми в темноте тучами и игнорировало меня с непрошибаемым безразличием.

— Люди-и-и-и-и!! — заорал я, почувствовав тоску и одиночество. — Люди-и-и-и!!

И небо обложило рваным трескучим громом. Первый раскат не успел затихнуть, как грянул второй, а его обогнал еще один. Гром не затих, не прекратился, раскаты слились разодранными пятнами в нависающий над всей землей шум.

А я не мог сдвинуть ступни, они будто приклеились к камню. И руки застыли в распятии. И горло в открытом рте зияло дырой в запрокинутой голове. Я будто

окаменел. Башня вдруг дрогнула — я ощутил, как она шевельнулась под ногами, и холод тянущим страхом пронзил живот. В ужасе я пялился в темноту, не в силах сдвинуться с места.

Гром докатился до горизонта, вернулся обратно и, не прекращаясь, надавил сверху тяжелым скрежетом. И небо вдруг прорвалось на землю изломанными столбами множества молний. Они пронзили лес: впереди, слева, справа. Тучи блеснули белым всполохом, ослепленная тьма окружающего пространства высветилась мертвенными белым светом.

Труба в моей глотке вдруг исторгла рев, исходящий от самой земли, ищущий сквозь всю башню и сквозь меня. Он вознесся к грозовому небу, в котором нарастал грохот и треск. И мучительно сладко стало в груди, когда вся окружающая местность вдруг стронулась с места и ожила.

Башня высосала из меня черноту — и я стал прозрачный, как алмаз. Весь мир отражался во мне, а точнее, сливался со мной в стеклянной прозрачности моего тела. Сквозь меня было видно и беснующееся небо, и бушующий лес, и освещаемое фотовспышками молний поле.

— Жа-а-атва! — Стотонный гудок тепловоза разодрал мои легкие. И я потерял сознание.

Раз- два! Раз-два!

Ступени башни летели под ногами мелькающей чередой. Как будто снова я был в школе, и звонок на перемену сорвал орущую толпу вниз, в столовую. И я несся вниз, скользя по лестницам мельтешением ног.

Раз- два! Раз-два!

Словно это не я кружился вокруг центра башни, а сама башня горбатой змеей лестницы вилась вокруг меня.

Только бы успеть! Только бы успеть! Раз-два! Раз-два!

Ноги не успевали за взглядом, взгляд не успевал за мыслью. Ноги делали шаг, глаза выхватывали следующие ступени — все дальше и дальше, — а мысли были уже внизу, там, где я оставил беспомощную Ари одну. ц где развязавшаяся Жатва сожрет ее и смелет, не заметив и не почувствовав чужеродной песчинки, попавшей ей на зуб. Раз-два! Раз!..

Ари сидела внутри башни, сжавшись в комок у стены, спрятавшись под мою куртку. Я чуть не закричал от облегчения. Умница! Она просто умница!

Я рухнул перед ней на колени и схватил за руки.

— Ты жива?! Господи! Ты жива!

Она подняла на меня очумевшие глаза.

— Что это, Гри-и-ша? — прошептала она и перевела взгляд за мое плечо.

Я невольно оглянулся, хотя прекрасно знал, что там увижу.

За проемом — входом в башню — бесновалась Жатва.

И я был самым главным чертовым Жнецом, который ее запустил.

Хотя нет, это был не я. Стоя парализованный на верху, в центре возвышения, я видел, я слышал, я чувствовал происходящее. Мой разум отдавал приказы, мое тело струилось энергией, перераспределяя ее и модифицируя. Но я был всего лишь человеком, а человек не в состоянии быть тем, кем был я.

Всю энергию, сосредоточенную вокруг башни, которая до этого мига лишь изнывала от бездействия, сбрасывая излишки нервного напряжения в ураганах и грозах, я освободил и направил на Жатву. Огромное поле стронулось с места. Все сразу, вплоть до границ леса, разрывая метровой толщины корни, за время бездействия успевшие пронзить его плоть. Кратер ложбины забурлил жаром и влагой. Небеса рыдали потоками ливня, оргазмируя от наслаждения пролиться наконец в полную силу. Жуткие толстые столбы молний пробивали ослепленную землю насквозь. Земля взбычилась, набухла, вскипела, стала с хрустом пожирать мясистые стебли колосьев. Снизу поддало теплом, будто разверзся кратер.

Дьявольское место превратилось в бурлящую клоя ку, которая пожирала рожь, перемалывала и сбраживала ее. Во мраке ночи кипящий котел поля не мог показаться не чем иным, как адом. Как демиург этого мясного кипения, я источал восторг и сумасшествие. Даже сейчас тело гудело от пережитого преобразования. Я видел что у меня по-прежнему те же руки, пять пальцев, болим содранная коленка, но я помнил себя в миг слияния с силой башни, я помнил себя всесильным, прозрачным и могучим.

Не знаю, как долго бы продолжалось мое пребывание на посту Жнеца, если бы вдруг я не заорал: «Ари!» И тут же рухнул на камни, освобожденный от неподвижности. Остекленевшие мозги еще не могли понять, признать и принять произошедшее. Тело гудело и сочилось густой прозрачной слизью энергии. А я полз к краю каменного блина, движимый последней оставшейся у меня родной человеческой нервной клеткой, которая вспомнила, что я оставил Ари внизу, у подножия башни, и что за Ари пришла смерть.

Я тупо перевалился через край блина и тяжелым кулем плюхнулся на камень площадки, но мои кости даже не заметили такого пустяка, до сих пор пораженные случившейся со мной переменой. Контроль над телом восстанавливался с каждой миллисекундой. К лестнице я уже подошел в позе гомо эректус, а через минуту спуска несся вниз как метеор: раз-два! раз-два!..

— Какая же ты умница, что заползла сюда! Ты представляешь, я думал, что все! Конец! Я думал, ты погибла! Представляешь?

— Почему это происходит? Мы уходим?

— Что? Уходим? — Я не понял ее. — Да нет, нам сейчас лучше и ногтя туда не высовывать! Чертова пивоварня! Я тут такое замесил, ты не представляешь! Нам сейчас отсидеться тут по-тихому, а там посмотрим… Черт! Как же все-таки хорошо, что ты заползла внутрь!

Ари глядела то на меня, то на творившийся снаружи ад. Я сел рядышком с ней, прислонившись к стене, обнял за плечи.

— Не бойся, все будет хорошо, я обещаю.

Мясной шторм за стенами башни только хрюкнул в ответ на мои слова. Под вспышками молний мы видели сочащуюся густую массу. Все колосья к этому моменту были смяты, перемолоты, переварены. Чача начинала пухнуть и вскипать пузырями, плюясь протуберанцами комковатой слизи. В проем башни проталкивались целые контейнеры гадостного запаха. Вонь ударяла по лицу фанерой, но на удивление не вызывала рвотных позывов. Или я был уже не в силах блевать.

Утомившись от вспышек молний, вызывающих рябь в глазах, я прикрыл веки. Ари сидела рядом, вцепившись рукой в мою футболку. Я чувствовал, как изредка вздрагивает ее тельце. Все будет хорошо, подумал я, все будет хорошо. Когда-нибудь мы вернемся домой. Я — на родину, и ты — на свою планету. Я снова буду чертить чертежи на компьютере, играть в «Квейк». Квартиру надо будет снова снять, эх, проблема! Жалко, от Любовь Сергеевны съехал, хорошая была квартирка, и недорого. Будем надеяться, что никто на нее за это время не покусится… Хотя как же, размечтался! Нет, придется опять по объявлениям вызванивать, мотаться туда-сюда по городу… А может, мне жениться? М-м… Неплохая мысль! Мыслишка, так сказать, как разогретое маслице на бутербродик ложится. Хватит холостяком промышлять. Вон и в космосе побывал, чего еще? Каких еще приключений надо? Круче все равно не будет. Хватит, погулял, побесился, кровь разогнал дурную… Как вернусь, обустроюсь — так и конкурс невест устрою. Выходи в ряд, красавицы, перед космическим героем, мать его! В шеренгу, коленки ровные! Будем выбирать из вас супругу для ветерана межпланетных войн… Тут же Маринка вспомнилась… М-да… С Маринкой что-то ничего не понятно. Как-то быстро получилось. Да и по пьяни… Сволочь я, а не ветеран! М-да… Жениться, дом, работа… Хорошая жизнь, и что люди не ценят? Куда больше? Ну куда еще больше? Чтобы вот так, как сейчас, сидеть в заднице у космоса, на бездушной плане смотреть, как гноится и сочится погибшая в дьявольском месиве рожь-пшеница? Да чтоб вам пусто было!

— Гри-и-ша! Гри-и-ша! — Тихий голос мгновенн заставил раскрыть глаза. — Гри-и-ша, что это?

Я вперился в проем. Лучше бы мне кто «пусто» пожелал! В сверкании молний над забродившим «соляри-сом» раскачивалось что-то непонятное, большое и темное…

Мы с Ари подползли поближе.

— Что за хрень? — Я ничего не мог понять во вспышках света. Слепые всполохи выхватывали из мрака отдельные кадры, и никак не получалось сложить их в целую картину. Недалеко от башни над полем что-то висело в воздухе, неясное, массивное, струящееся потоками ливня по черной поверхности. Я не отрывал взгляда-и скоро различил в мельтешении бури еще одну такую штуку, и еще одну поодаль. Их было несколько — гигантских яйцеобразных, и они, будто грибы, росли из кипящей массы, связанные с ней черными щупальцами отростков.

— Зачем они? — прошептала Ари. Я ничего не ответил и подполз еще ближе к выходу. На лицо упали капли дождя, пальцы вляпались в разбрызганную у проема брагу.

Черное яйцо медленно передвигалось по направлению к башне. В мертвенном всполохе молний я вдруг явственно различил воронки на поверхности жижи вокруг отростков ближайшего к нам гриба. Выпучив глаза, я перевел взгляд на яйцо. Я понял, что это такое, хотя еще не верил сам себе. Но догадка не нуждалась в подтверждении, зависшие над полем черные кули стали ясны и понятны.

— Они брагу собирают! — Я повернулся к Ари. — Они засасывают в себя эту хреновину! — объяснил я радостно. Я не видел ее лица, видел лишь контур ее фигурки, лежащей на камнях пола, не знал, понимает она меня или нет. — Ползи сюда, смотри! — Я протянул к ней руку- Ари поползла вперед.

Мы прижались друг к другу и, ловя губами брызги, смотрели, как толстенные трубы, торчащие из яиц, сосут чмокающую и чавкающую жидкость. Я разглядел, как одна из фиговин вдруг рванула отростки вверх, взметнулась, — и в свете следующей вспышки ее уже не было. «Собрали — улетели», — подумал я. Мысль застряла в голове. «Собрали — улетели, собрали — улетели…»

— Ари! — Я повернул голову к ауанике. — У меня есть план!

Не знаю, должен был я ей что-то объяснять или нет. Наверное, она согласилась бы со всем, что бы я ни сказал. Но я до сих пор боялся, что она заупрямится, не дай бог опять вспомнит про тех животных или просто, обессиленная, откажется от чего бы то ни было.

— Ари, слушай. — Я наклонился совсем близко к ней, чтобы не мешал шум бури. — Смотри, эти штуки сосут брагу. Они собирают ее и, похоже, куда-то увозят. Они улетают с ней, видела? — Она наверняка не видела, но это было неважно. — Кто-то на планете собирает эту штуку, кто-то послал бочонки сюда, как только тут началась заваруха. Мы не знаем, кто это и где он сидит, но мы можем узнать. Короче, суперплан такой: ныряем в поле, нас засасывает трубой в летающую цистерну, и она доставляет нас прямо к хозяину. А? Как тебе?

Она молчала.

— Ари, ты слышишь? — Я наклонился еще ближе и постарался разглядеть ее глаза. — Ари, ты идешь со

мной?

— Я не брошу тебя, — раздалось еле слышно. Я опешил от таких слов, но думать было некогда, я сразу поднялся. Ари встала следом.

— Значит, смотри! — сказал я. — Как только ныряем, задерживай дыхание. Нужно будет надолго задергать, приготовься! Черт знает, сколько времени нас будет засасывать. Но ты не бойся! Я буду держать тебя, мы будем вместе. И я помогу, если что. Ты поняла? Не бойся, я тебе помогу! — Я говорил и был абсолютно уверен, что и сам выживу в вонючей жиже, и Ари спасу. Я ощущал, что это будет очень просто: не дышать, ориентироваться в липкой трясине, помогать Ари. Так же легко, как сходить в магазин, вынести мусор, поиграть в волейбол. Понятное и несложное действие, не требующее почти никаких усилий. В глубине души пищало сомнение, что это ненормально, так не бывает, и мне хотелось подумать и разобраться, почему, но не было времени: парящие над полем цистерны могли улететь с минуты на минуту. Я вдруг вспомнил, как бежал вниз по ступенькам: будто это происходило дома, в подъезде, а не во мраке гигантского сооружения.

Мы шагнули вперед и вышли из башни. На узкой полоске вокруг нее еще сохранялась твердая земля, но кроссовки уже безвозвратно утонули в теплой, почти горячей жиже. Она была горячая! Затекала меж пальцев ног, пропитывала носки и джинсы. Ливень ударил по лицу тяжелыми каплями. Резкий, как хлопок, ветер рванул в сторону. В нескольких метрах от нас заизвивался ослепляющий ствол молнии, с шипением утонул в глубине биомассы. Ари вцепилась в меня изо всех сил. В мертвой вспышке я увидел впереди нас болтающуюся толстую кишку. Она с чмоканьем поглощала взбухающее варево. В воздухе висел огромный черный гриб.

Ари вдруг сама потянула меня вперед. Земля ушла из-под ног. Мы плюхнулись в обжигающую смесь.

Часть четвертая ЛЮБОВЬ

1

Прозрачная, светло-голубая вода казалась невесомой. Я не мог понять, в чем дело. Создавалось впечатление, что она раза в два жиже, чем вода на Земле. Падала с пальцев, исчезала, проходила насквозь через ткань и никак не желала отмывать со штанов впитавшуюся грязь ржаного сусла.

Осторожно приютившись на песчаном берегу, я пытался стирать джинсы и замучился вконец. Тер песком, тер штанину о штанину, — полупрозрачные разводы медленно расплывались в воде причудливыми завихрениями, растворялись, но грязи меньше не становилось. Джинсы оставались последней нестираной частью одежды, и сил на них не оставалось.

Через пять минут я плюнул и разложил измученные брюки на берегу. Сам прилег на песок, опасливо подтянув ноги. Я никак не мог привыкнуть, и каждый раз сердце чуть замирало, когда взгляд уходил вперед, в Даль моря. Чуть дальше от берега поверхность воды начинала спускаться вниз, плавно, всей прозрачно-голубой массой. Будто не море, а горный склон. Вдобавок меня не оставляло ощущение, что я нахожусь на внутренней поверхности шара. Дальний край пространства заворачивался вверх, далекий горизонт изгибался дугой, терялся в белой дымке, и что там дальше — не хватало фантазии представить.

А фантазия в этом месте пригодилась бы. Помимо изогнутого моря здесь отсутствовало небо: ощущать прямо над головой толщу блеклого желтого марева — ощущение не слишком приятное. У берега еще ничего, можно вынести, но стоило отойти в глубь суши, как начинало звенеть в ушах. Казалось, что сверху давит пресс, и он вот-вот да и опустится вниз, придавив к серой земле, покрытой всклоченной коричневой порослью хрен знает чего. Окружающее пространство превращалось в жуткую комнату, сплюснутую сверху и снизу. Я пробовал подпрыгнуть и нащупать вытянутой рукой, что же там вверху, но там было пусто, и желтая мгла не оставляла даже влаги на ладонях. Что интересно: над морем марево не уходило вниз, вслед за водой, а, наоборот, поднималось вверх, постепенно размываясь в белесый туман. Будто здешний бог схватился могучими руками за небо и море — и отодрал их друг от друга, одновременно приплюснув небо к земле материка.

Волны, не обращая внимания на законы физики, мерно накатывали снизу вверх на берег, мгновенно исчезая в песке. У самого берега уклон был небольшой, но сюрреалистичность происходящего завораживала. Когда я впервые увидел огромную массу спокойной воды, уходящую вниз, тело непроизвольно наклонилось вперед, голова закружилась, и я шлепнулся на песок, в жутком страхе кувыркнуться туда вниз. И хотядюд ногами находилась стандартная земля, притягивающая точно куда надо, только сидя на заднице получалось ощущать устойчивость и безопасность.

Вода щекотала пятки, и я неторопливо потирал ступней о ступню, отскребая оставшиеся на коже пятна. Вымыться я, конечно, вымылся, но заходить дальше чем на два метра в это катастрофическое море было выше моих сил, и поэтому пришлось плескаться на мелководье. Ари оказалась намного смелее меня и вдоволь наплавалась. Всю ее усталость и апатию будто рукой смахнули. Придя в себя после перелета, она излучала радость и оптимизм, будто ничего не было и будто ничего не будет. Хотя то, что мы выжили, было совершенно невероятно и являлось достойным упоминания в священных книгах. Ну а про то, что с нами случится дальше, даже священные книги не знали.

Предположи я, что летающие сборщики браги прилетели с другой планеты, хрен бы я полез внутрь. Максимум, на что я рассчитывал, — что нас доставят на местный пивоваренный завод, километрах в десяти от башни, где я представлюсь тамошнему технологу и попрошу доставить меня к мэру города для дипломатической беседы. Но оказалось, это слишком мелкий масштаб. В космосе все сложнее: злаки тут выращивают на одной планете, а этикетки на бутылки клеят на другой. И то время, пока летающий гриб находился в пути, мы с Ари провели закупоренные в герметичном баке среди пустоты космического пространства, подвешенные в вонючей жиже, как жуки в спирту. И я не умер.

И эта мысль не оставляла меня теперь. Там, на стерильной планете, я уже знал, что случилось, но не было времени подумать и осмыслить. Теперь же, валяясь на колючем песке перед просевшим океаном, я начал осознавать.

Не знаю, сколько времени летел корабль. Может быть, всего минут десять? Хотя нет, конечно, намного дольше. Начиная с первого мига, когда мы нырнули в брагу и горячая жижа ударила в нос, в глаза, затекла в Уши, и потом, мгновение за мгновением, одна секунда за другой, когда время словно превратилось в песок пустыни, я откладывал песчинку за песчинкой, отсчитывая срок своей жизни.

Почти сразу нас рвануло в трубу, и я, прижав к себе Ари руками и ногами, с ужасом думал о том, как бы ей что-нибудь не оторвало. Бешеный поток мотал нас во мраке заполняющегося сосуда, а я перекладывал в голове песчинки: одна, другая, одна, другая, тик-так, жизнь-смерть. И все последующее время, когда волнение утихло, я опустошал одну пустыню и заполнял другую. Болтаясь в жиже, я слушал медленные удары сердца и крепко держал Ари. И я уже видел, сколько мне осталось, видел ту последнюю песчинку, после которой мой организм выключится, когда жидкость вдруг содрогнулась. Извиваясь, как пойманная кобра, я поплыл наугад, судорожно лягаясь ногами. Ари висела на мне стотонным камнем. Разлепив глаза, сквозь слизь, я увидел свет — и понял, что выжил.

Я поднял руку с песка. Перед глазами — обычная ладонь, пять пальцев, натертая кожа, грязнущие ногти. Че-ло-век. Ведь я — человек? Григорий. Меня зовут Ивашов Григорий. Да, я помню. Я помню Землю. Там лес, там растут сосны…

Приподнявшись, я залез в карман сохнущих джинсов. Несколько блеклых измочаленных иголочек от сосны выглядели на ладони нереально, невозможно. Но именно они-то и были настоящей реальностью. А вот все, что меня окружало… Я огляделся. Увидел вдалеке бредущую по песку Ари…

Кто же я теперь? Кто я? Если я способен выжить без воздуха, если я вдруг вижу в темноте, выживаю при коллапсе пространства, то кто я? Остался ли я человеком? Или больше я никогда не назову себя этим простым, но вдруг ставшим чертовски важным словом? Или это ерунда? Неважно? Вон, Ари. Прошла со мной огонь и воду. И тоже жива, здорова. Правда, у нее другая история. И в летающем пивном бочонке она осталась живой лишь потому, что снова впала в кому, очухалась лишь через несколько часов. Хотя ее подругу при взрыве станции это не спасло…

Так что же? Случайность? Все это случайно? И я мог сто раз погибнуть?

Однако выжить без воздуха случайно нельзя. Это факт, который требует объяснения. А объяснение тут одно — мое тело не такое, как при выдаче паспорта, и медкомиссию я теперь вряд ли пройду без удивленных взглядов врачей. Час без воздуха — это вам не Дэвид Копперфилд.

Еще истанты нас модифицировали, изменяли под условия космоса. Что нам сказали тогда? «Простая биохимия»? Ну-ну… Много ли в нас осталось человеческого после их работы? А ведь еще был истант, которого я с командного центра тащил. Как он стонал тогда! Меня аж трясло. Что он делал? Предсмертную песню пел или как-то на меня влиял? Или то и другое зараз? И башня эта чертова. «Великий жнец», мать его… Хоть бы инструкцию выдавали. Я видел себя будто стеклянным тогда, и мир сквозь меня приобретал четкость, словно промытый до последней молекулы. Что это было? Иллюзия? Болевой шок? Галлюцинация шокированного рассудка?

Ясно, что если зовут меня по-прежнему Григорий, то стопроцентным человеком я отныне не являюсь. И можно меня сажать в зоопарк или в поликлинику на опыты отправлять. «А ведь так и сделают», — подумал я и вспомнил опять Резвых Владимира Алексеевича, славного сотрудника госбезопасности, похожего на Ленина. Вот уж ему-то, приведи господь увидеться, я о своих приключениях буду рассказывать очень скупо, без ненужных, так сказать, подробностей.

Я сел и оглядел себя. Руки, ноги, голова… Голова вроде та же, фиг знает, нащупывается немаленькая щетина, считай что борода, но в целом количество носов, глаз и ушей не изменилось… Все остальное тоже без изменений. И даже ожоги прошли. И что? Как проверить свои способности? Отрезать палец и посмотреть, не отрастет ли? Или попробовать задержать дыхание на час? Я закрыл рот и зажал нос пальцами. Раз-два-три…

— Ты что делаешь, Гри-и-ша? — Ари стояла в воде и шевелила ногой в прозрачных волнах.

Я помотал головой. Десять-одиннадцать-двена-ДЦать…

— Пойдем плавать?

Я закашлялся и выдохнул. Черт!

— Плавать? Ты с ума сошла! Нет! — Я испуганно Дернулся. — А если тебя унесет туда под обрыв? Ари, давай ты больше не будешь далеко заходить! Сама видишь, как тут странно…

— Это безопасный обрыв, это просто море так загибается книзу. — Она была сама наивность.

— Ага, «просто»… — крякнул я. — Да ни фига это не просто! Не может вода так загибаться! Почему же она не сливается туда книзу? Почему волны к нам на берег катят? А?

— Я не жила здесь, я не отвечу. — Она села рядом.

— Ну вот и я не отвечу, — сказал я. — А пока не отвечу, давай не будем экспериментировать. Что там Чингачгук? Ты научилась его понимать?

— Неясно. Мы мало знаем. Слова знаем — мир не знаем. Надо побыть здесь, тогда поймем.

— Честно сказать, не хотелось бы здесь задерживаться, — пробормотал я. — Здесь можно жить только на узкой полоске вдоль берега. Там, — я показал на материк, — словно в склеп попадаешь, я вообще не представляю, как можно жить без пространства над головой. А там, — я кивнул на море, — обитель Сальвадора Дали, а я, признаться, больше Шишкина люблю…

— Что? — Ари не поняла.

— Неважно. — Я махнул рукой. — Я к тому, что мне здесь жутко неудобно. Это не планета, а какая-то ошибка художника. Знаешь что, — я встал и стал натягивать мокрые джинсы, — пойдем! Поговорим со стариком. Надо все-таки узнать точно, что это за место и что нам дальше делать. А то боюсь, как бы не пришлось нам становиться рыбаками здесь, этого я точно не переживу…

Старик Чингачгук возился на пирсе. Огромное черное сооружение, древнее, как первые сто метров Великой китайской стены, торчало из песка берега двухэтажным переплетением балок и стоек, уходило в воду длиннющим механическим пальцем. Не знаю, из какого материала его соорудили. Судя по грохоту цепей и передвижных траверсов, это металл. Только от времени он не заржавел, а почернел. Свежие царапины и сколы белели сталью, все же остальное шершавилось черной неровной шкурой. Толстые столбы опор, погруженные в воду, бугрились слизистой дрянью и пускали по инфантильным волнам отростки длинных водорослей. Перепуганные Чингачгуком, в воздухе неподвижно висели местные птицы и что-то громко орали.

Цепляясь за прутья ступенек, мы с Ари поднялись по лестнице на верх пирса. Желтое марево словно прикоснулось к голове, я пригнулся. Ветер забрался в волосы и надавил на спину. Черная металлическая дорожка уходила вперед, от берега. По одну ее сторону висел измученный временем поручень, по другую — громоздились конструкции талей и грузовых стрел. По правому краю пирса стопудовыми кляксами пузатились пришвартованные космические танкеры — перевозчики браги. Здоровые, неправильной формы эллипсоиды висели над прозрачным морем, словно воздушные шары, прикрепленные к конструкциям причала направляющими рельсами. Чингачгук вдобавок для большей надежности зацепил каждый из них цепью. Похоже, он не намеревался терять ни грамма жидкости, что переполняла эти несуразные бочонки. Вот только что он будет с ней делать? Разольет по бутылкам и набьет погреба? Или у него где-то запрятана пивоварня? Сомнительно. Убогий домик на берегу из такого же черного металла, что и пирс, — вот и все его владения. Никаких других строений в этой приплюснутой степи я не видел. И что он там возится?

Мы с Ари направились к концу сооружения, где виднелась одинокая фигура хлопочущего среди механизмов старика.

Старик ли он на самом деле? Кто его разберет… Когда у танкера открылась крышка и я вынырнул из чачи, я смог различить лишь туманный образ какого-то существа, заглядывающего внутрь емкости. Мне было абсолютно не до него. Я с трудом отцепил от себя закаменевшую Ари и стал выталкивать ее за борт. Выбрался сам и заблевал все вокруг брагой. Она струилась из Ушей, из легких, из глаз. Наверное, я не буду пить пиво и прочий алкоголь ближайший световой год. Как новорожденный, я сделал первый вдох, судорожно прорываясь в жизнь, и увидел в красном тумане над собой коричневую плоскую морду.

Чуть позже, когда я сидел на пирсе возле неподвижной Ари и тупо покачивался, отходя от поездки, я разглядел получше этого аборигена. Походил он на старого индейца — я сразу окрестил его Чингачгуком — темное лицо, седые клочья волос, переплетенные с какой-то проволокой, тело закрыто грязными разноцветными лоскутьями, из-под которых виднелся крюк багра. Оценив заточенный конец и обшарпанный крюк оружия, я решил вести себя мирно. Прокашлявшись, прохрипел для начала:

— Добрый день!

Чингачгук тут же зашевелился и оглушил меня шумом ломающихся деревьев: треск, скрип, протяжный разрыв волокон — все это, похоже, было речью, но я лишь скривился от резкого шума. И лицо… С лицом его что-то не в порядке. Услышав звуки, я непроизвольно вгляделся в рот, но темная щель и не думала шевелиться. А вот само лицо… Оно будто перемещалось кусками: один кусок двигался влево, на его место приплывал соседний, потом другой, и при этом лицо не теряло формы, — глубокие глаза пронзали серой белизной, морщины давили на седые брови, и впалые скулы очерчивали суровый профиль, — а куски лица двигались и двигались, и невозможно было понять, что с ним происходит.

— Дьявол… — пробормотал я, пораженный.

А он услышал и опять стал рвать дерево, вываливая на меня звуки непонятно откуда. И вдруг в этом треске я уловил смысл. Хотя нет, это еще не был смысл. Но какофония вдруг распалась на повторяющиеся кусочки. Ошеломленный, я попытался подняться. А Чингачгук, вдруг потеряв ко мне интерес, отвернулся и принялся стучать по корпусу висящего рядом танкера, выпрямляя искореженную железяку…

Вот и теперь он стучал железом. Здоровенный кусок металла в его руках бабахал о причальную рельсу, на которой висел крайний из десятка летающих чанов. Неплохой ему привезли улов! Если это все-таки брага или сырье для нее, то запасов у старика сейчас немерено. Несколько направляющих рельс оставались свободными — похоже, раньше летающих бочонков было больше. Судя по виду конструкций, а тем более по виду Чингачгука, всему этому Диснейленду лет триста. А может, и триста тысяч.

— Эй, дружище! — крикнул я, подойдя поближе. Ари стояла рядом и с любопытством осматривала конструкции причала.

Чингачгук бросил железяку, распрямился. Дьявольское лицо продолжало свою игру, но взгляд был сосредоточен и ясен. Свежий ветер трепал его запутанные волосы и лоскутья одежды.

— Слушай, поговорить бы нам! — сказал я. — Ты как вообще? Какие языки знаешь? У нас вопросов туча.

Он заскрипел, сломал пару веток, содрал пласт коры… Черт бы его побрал! Истанты тоже хороши! Не могли научить нас межгалактическому языку! Или лучше бы сразу всем межгалактическим языкам. Как общаться?

— Ты понимаешь? — Я обернулся к Ари. Она помолчала.

— Он говорит про эту жидкость. — Она показала на танкер. — И он "что-то хочет. Надо слушать. Я чувствую, как могу понимать. Ты тоже можешь. — Я лишь вздохнул на ее слова.

— Дружище, — обратился я к индейцу. — Ты хоть расскажи нам, что за дела здесь. Куда брагу деваете? — Я подошел к чану и похлопал по его склизкой черной поверхности.

Старик опять зашумел, а у меня в голове вдруг словно лампочку включили. Я соотнес его поворот тела и звук, похожий на проседающую под ногами гать. Такой я уже слышал раньше… Он мельком бросил взгляд на свою железяку — и я различил в хрусте веток знакомую последовательность.

— Выправить… Сусло… Работа… — Я выплюнул изо Рта звуки, различенные в хаосе его речи, брызгаясь при этом слюной, как малое дите. Воспроизведение

слов, похожих на шум лесозаготовительной артели, сжало горло спазмом и заполнило рот жидкостью под завязку.

Услышав меня, Чингачгук сделал непонятный жест и что-то быстро обозначил в воздухе конечностями.

— Сусло… Чужой… Плыть… — зашумела Ари, повторяя его звуки.

Точно! «Плыть»! Неспроста старик косился на море! И он тут же повторил:

— Плыть! Плыть! Я потер лоб.

— Слушай, Ари! — обратился я к ауанике. — Я, кажется, понял. Нам нужно, чтобы он в движении все рассказывал, так быстрее смысл выделяется. Ты заметила?

— Больше показывать! — подтвердила она.

— А давай-ка я тебе, старче, подсоблю, а? — Я залихватски подхватил его железяку и охнул от тяжести. — Не слаб ты, однако! — заметил я. — Ну-ка, показывай, где тут у тебя цапа? Сейчас мы с тобой быстренько азбуку осилим!

Работа оказалась паскудная. Во-первых, нужно было выправить погнувшиеся при швартовке направляющие рельсы — и я настучался по ним до полной потери слуха. Потом, перекидываясь обрывками фраз, мы со стариком задраивали у танкеров люки, подцепляя ломами пазы в ободном кольце и сдвигая их массой тела, пока не раздавался смачный щелчок. После этого старик шустро спускался по балкам на уровень ниже, засовывал руку по плечо в днище «гриба», и танкер вдруг издавал низкое гудение и грузно придавливал рельсы, потеряв летучесть.

Ряд оприходованных нами космических цистерн, чернеющих вдоль пирса, после часов работы не вызывал у меня никаких других чувств, кроме панической усталости, и я попросил у Чингачгука перерыв. Судя по всему, сам индеец и не думал отдыхать, из чего я точно понял, что стариком он лишь прикидывается.

Грохот и стук железа мне опостылели. Песок на берегу встретил меня роскошной постелью. Не было сил даже умыться. Жалея лишь о том, что вместо прекрасного голубого неба висит над головой давящая желтая масса, я вздохнул и закрыл глаза.

Очнулся я от прикосновения к руке. Ари сидела рядом и что-то рисовала на песке. Черные дреды закрывали опущенное лицо. На берег все так же накатывались снизу вверх неправильные волны, и висящее сверху марево все так же давило на голову.

— Привет! — Я потянулся и сладко зевнул. — Ну, что у нас новенького?

— Я узнала у старика. Эти корабли не он сделал. И мертвая планета, он не знает, где она.

Я приподнялся. Осторожно спросил:

— Ты думаешь о том кладбище животных? — Мне чертовски не хотелось повторения ее одержимости. — Ари, я…

— Нам не найти его, — оборвала она меня. — Они навсегда останутся там. Корабли улетели. Вернулись. Старик сказал, это случалось полжизни назад, и теперь снова. Он не знает той планеты.

— Ари, мы ничего…

— После смерти я отправлюсь искать их души. — Она вдруг повернулась и, протянув руки, положила ладони мне на лицо; Колючие песчинки заскребли щеки, сквозь пальцы мелькала бездна ее черных глаз. Дырочки на ее щеках расширились.

— Ты не волнуйся, Гри-и-ша. Я узнала тебя и мне важно! — Она резко встала. — Идем! Старик плывет в море!

Секунду я глядел ей в спину, ошеломленный. Потом поднялся и побежал следом.

Танкеры покачивались черными китовыми тушами на волнах у пирса. За время, что я спал, индеец спустил их на воду. Сейчас он возился наверху эстакады. За время работы с ним я так и не смог определить его имени. Возможно, его и не существовало. Имя «Гриша» звучало у него что-то вроде «Ксрээ-сча», в ответ я звал его по-русски «старче», и он неплохо отзывался на этот бессмысленный для него шум. Способности, заложенные в нас с Ари истантами, работали довольно сносно. Мы могли быстро выделять похожие по звучанию куски речи Чингачгука и, цепляясь за привязки к окружающему миру, опознавать их значение. Этому не мешало даже то, что мне до сих пор было непонятно, как старик говорит. Его рот, как и все остальное лицо-паззл, был скорее декорацией. Но звук шел все-таки от его тела, а не звучал сразу в ушах, как шептание истантов.

— Эй, старче! — крикнул я, подойдя к лестнице и задрав голову. — Ты плывешь?

— Да-готово-низко-осталось. — Скрежет деревьев в его голосе прерывался вспышками отдельных уже знакомых слов.

Я обернулся к Ари.

— Что ты думаешь? — спросил я. — Мне кажется, нам нужно плыть с ним. Кроме него, на этом заброшенном побережье ни души.

— Да, с ним хорошо! — согласилась она. — Мы плывем с тобой! — крикнула она вверх.

— Цепь-знаю-мне-хорошо-сильный, — прошумел Чингачгук, крутя скрипучий блок с цепью.

— Вроде как не против, да? — уточнился я у Ари. — Отрицания я не услышал.

— Да, ты сказал точно: не против, — подтвердила она.

Мы дружно уставились на старика, наблюдая за его работой. Помогать ему я не торопился. Инопланетянин точно был двужильный. Мне кажется, кроме отсутствия имен, в его племени также отсутствовало понятие «усталость».

Наконец, заменив швартовую цепь последнего танкера тросом с карабином, Чингачгук закончил свои труды. Бросив взгляд на проделанную работу, он бодро зашагал по пирсу вдаль.

— Так, похоже, нам за ним! — констатировал я и стал шустро подниматься по лестнице. Ари заспешила за мной, я за руку вытянул ее наверх. Мы припустили вслед за удаляющимся индейцем.

— А где же корабль? — спросила Ари.

— Да ну, какой корабль, — отмахнулся я. — Эти бочонки, похоже, универсальные. Они и в космосе летают, и брагу, как насосы, качают, и по воде вон плавают. На них самих и поедем. Как на дельфинах.

Мы дошли до конца пирса. Старик стоял на краю.

— Плыть-уходить-надо, — сказал он и, резко изогнувшись, прыгнул в море, мгновенной торпедой скрывшись под водой, почти не оставив брызг. У меня отвисла челюсть.

Голубая поверхность моря покачивалась мятыми волнами. Край пирса не вызывал у меня доверия, и я встал на колени, чтобы заглянуть вниз. Стеклянная прозрачность воды сливалась на глубине в непроницаемую голубизну. Чингачгук исчез.

— Его не видно! — Я обернулся к Ари обиженный и пораженный. — Его нет!

Ари опустилась рядом. Маленькие ладошки оперлись о черный металл. Она внимательно поглядела вниз.

— Нырнул, — промолвила она.

— Угу, — кивнул я. — Нам-то что теперь делать? За

ним прыгать?

— Зачем? — удивилась она. Поднялась и оглянулась

на танкеры. — Подождем.

Я неуверенно встал рядом с ней. «Плыть-уходить-надо». Ага. Сгинул, как Ихтиандр, и что делать не сказал. Будем надеяться, что танкеры он все же не бросит.

Прошла минута, другая. Плескались волны. Несильные порывы ветра гнали по воде пятна ряби. Здесь было очень одиноко. Заброшенный берег, старая хижина Чингачгука. Древний почерневший пирс, словно напоминание о былой цивилизации, сгинувшей неведомо когда. Кромка моря уходила в обе стороны вдаль, загибалась кверху. И пустота. Только мы с Ари посередине этой пустоты.

Я прикоснулся к руке Ари, и ее пальчики обхватили мою ладонь, локоть прижался к моему локтю. Скрип болтающихся на ветру цепей уныло вязнул в ушах. Чернеющие емкости цистерн пугали неровным покачиванием на волнах. И даже пропали летающие твари, что раньше кружились вокруг.

— Ари, а куда делись… — начал было я, но вдруг снизу порхнуло и заорало, выстрелило в небо разлетающимися пятнами. Сердце у меня остановилось, колени подогнулись. Чем-то испуганные птицы выпрыгивали снизу, из-под настила. Бешеная стая взметнулась в воздух, зависла, истерично вопя. Продолговатые куски с длинными отростками. У них не было крыльев, и как они держались в воздухе, заныривая в глубину оранжевой взвеси, оставалось непонятным.

После секунды ужаса сердце, дергаясь, стало возвращаться в привычный ритм, и я, стыдясь, разжал сдавленную руку Ари.

— Напугали, сволочи… — пробормотал я, извиняясь. — И чего они… — Не успел я закончить, как пальцы снова сжались.

Прямо перед пирсом, резко, как акула из-за борта лодки, всплыла огромная масса, приподняв над собой чудовищный пласт воды. Шипящие струи отхлынули гладкими потоками. Из глубин моря явился на поверхность левиафан, и мы с Ари отпрянули назад.

Вода быстро стекла, и вместе с орущими от ужаса тварями, висящими вверху, мы увидели здоровый кусок металла, переливающийся влажной поверхностью. Длинный треугольный лоскут покачивался на волнах. Впереди, у загибающегося острого конца, стоял Чингачгук. Как заправский гонщик, он круто развернул посудину. Поднятая им волна шлепнулась о пирс.

— Сюда! — проскрежетал Чингачгук снизу.

Как обезьяны, цепляясь за балки и раскосы, мы с Ари спустились на уровень ниже. Прыжок — и треугольник корабля чуть качнулся. На нем не было ничего: ни бортов, ни лестниц, ни мачт, — голая темная поверхность, чуть выступающая над водой. Лишь впереди она загибалась кверху острым носом.

Старик уже крепил трос, присоединяя цепочку цистерн к кораблю.

_ Что- то мне не внушает доверия эта тарелка, — пробормотал я. — А если шторм? Нас же смоет на хрен отсюда! Хоть бы перила какие-нибудь сделали, что ли…

Ари с любопытством оглядывалась вокруг, зачерпнула воду с края посудины. Путешествие на плавучем блине ее ничуть не пугало.

Чингачгук вернулся на нос — и корабль толкнуло вперед. Расходящиеся волны расплылись узором. Висящие в воздухе твари снова заорали, заметались, но мы оставляли их позади. Пирс прощался с нами покачивающимися цепями, песчаный берег и мгла простирающейся земли безвозвратно отдалялись.

Я никогда не плавал по морю. Да что там по морю, даже по реке. Только на выпускном в школе, помню, мы ездили кататься по нашей речке на прогулочном те-плоходике. Да еще в детстве пару раз я плавал на нем же с родителями. Но у нас речушка так, мелочь. А тут — вокруг океанище! Да еще впереди нас поджидала аномалия — не представляю, как старик собрался нырять вниз по водному склону. Цистерны сзади врежутся в нас и снесут к чертовой бабушке.

Умом я понимал, что Чингачгук не первый раз рулит этой посудиной, и вряд ли стоит опасаться, но внутри неприятно посасывало от страха. Я сел на поверхность нашего «Титаника». Сидеть было намного уютнее, я почувствовал, как отлегает от сердца.

Серые патлы индейца развевались по ветру. Ни рулей, ни педалей, ни рычагов: как он управлял кораблем — черт его знает. Широко расставив ноги, старик производил впечатление матерого пирата, от чего я успокоился еще больше.

Небо постепенно удалялось вверх. Пугающий меня склон океана приближался. Но ныряющая вниз бездна воды не падала водопадом, не текла рекой. Просто — хотя для меня это казалось совсем не просто — водная поверхность образовывала склон. Как это могло быть, я не понимал. Пространство плавно поворачивалось: то, что сзади, опускалось, а мир впереди, по курсу корабля, поднимался. Тело находилось в равновесии, но, оглядываясь по сторонам на невероятную аномалию, я предпочитал сидеть, плотно прижав зад к палубе, и старался не делать резких движений. Голова, офигевшая от происходящего, кружилась и отказывалась давать какие-либо объяснения. Сюда бы фотик хороший, пара снимков — и журнал «Вокруг света» избрал бы мен. внештатным главным редактором, а канал «Дискавери назначил бы пожизненную стипендию.

Ведомый невозмутимым Чингачгуком, наш баркас плавно сполз на поверхность водного склона. Оранжевое небо улетело вверх, стайка цистерн за нами плыла по изогнутой дуге, а прямо перед глазами дыбилась наклонной стеной бескрайняя водная поверхность с мирно плещущимися волнами.

Я лег на спину и прикрыл глаза, чтобы остановить головокружение. Какое-то искривление пространства здесь, что ли? С ума сойти.

Плеск волн успокаивал. Поскольку наша посудина звуков не издавала, то на слух окружающая местность представлялась райской. Можно подумать, что лежишь где-то у Черного моря, на пустынном пляже. И вокруг нормальное море, над головой нормальное небо, люди рядом тоже очень даже нормальные, с простыми открытыми лицами, а не с плавающей мозаикой вместо них. И можно сходить в кафешку, перекусить, погулять по набережной, сходить в парк аттракционов… Нет, об аттракционах лучше не вспоминать… Мысли уплывали к Земле, к дому. Так просто вспомнить, так просто представить. Неровный асфальт, кирпичные дома, осеннюю грязь и летнюю жару, снег… И люди — настоящие люди. Ходят в магазины, смотрят телевизор, ругаются. Эх, сейчас бы домой! Завалиться на диван, понажимать кнопки у телека. И на ужин чего-нибудь сытного… бор-щец… картошку жареную с лучком… огурчик… Нет, о еде тоже не надо.

Интересно, как там сейчас на Земле? Что происходит? Наши, наверное, вернулись все домой — герои! Даже вообразить сложно, что творилось по их возвращении! Космические бойцы! Группа космических войск особого назначения! Наверное, всем по медали дали, встреча с президентом, интервью, радио, телевидение. А уж рассказов! Про планеты, про истантов, про битвы. Кто пилот — тому до конца жизни хватит историй. Как Красных Зед мочили, как рисковали, жизни спасали. Дети, наверное, с ума сходят. Только представить: папа — космический пилот-истребитель! Да за это можно полжизни отдать. Да уж, мы такого повидали, что фантастам снилось только в ниспосланных гением свыше снах. Жалко, настоящей военной формы для нас не придумали. А хотя, может, к возвращению и подсуетились. И будем мы теперь в День космического десантника ходить в шикарных черных штанах и куртках, в алых беретах и со значком космолета на груди. А американцы и все остальные, кто за бортом остался и не захотел в космос лететь, пусть утрутся и плачут от зависти! Э-э-ххх! Домой бы!..

Я закинул руки за голову, открыл глаза. Как хорошо мечтается! Так сладко… и так больно.

Оранжевое небо исчезало в вышине, расплывалась белая дымка. Рядом сидела Ари.

— Не спишь? — спросила она.

— Не-а, — ответил я. — Жрать хочется. Может, рыбы половить? Хотя у нас даже крючок не из чего сделать. Да и шут знает, что тут за рыба. А ты как? Есть не хочешь?

— Не хочу, — сказала она. Опершись рукой о горячую палубу, она внимательно смотрела на меня. — Гри-и-ша!

— Чего?

— Сказать… Я чувствую общаться с тобой. Я улыбнулся:

— Смешная ты! «Чувствую общаться»!

Ари наклонила голову. Ее необычное лицо будто светилось. Как все-таки странно! Я вроде привык к ней, столько всего мы пережили вместе. Но вот сейчас, когда она так близко, когда видно малейший оттенок: трепет глаз, изгиб шеи, колыхание дредов, — ощущалось прежнее удивление. Ее невозможность и одновременно реальность рождали в душе тревожное беспокойство.

— Столько произошло, — Ари растопырила ладонь, — и я начинаю понимать, как случилось.

Я с любопытством глядел на нее. Что значит эт жест? Я еще не видел ее в таком состоянии.

— Я почувствовала, ты помог мне. Столько раз ты звал меня.

— Да? — Я улыбнулся. — Да ну, брось. Хорошо, что мы выбрались живые-невредимые. Чудом, конечно, уцелели. Ну, что поделать…

Она оборвала меня:

— Я не знала путь и думала сложно, я не хотела… — Она сбилась, подыскивая слова. — Понять нельзя, почему случилось, и я хотела оставить это. Пусто в асаллене, под небом некому открыть, и я могла не раз вернуться… — Она тревожилась и никак не могла выразить то, что хотела.

Я тронул ее за руку.

— Ты не торопись, — сказал я осторожно. — Не волнуйся. Все уже закончилось. Не все, конечно, но дальше, глядишь, повезет. Не волнуйся, мы справимся!

Она вдруг вздрогнула всем телом, складки одежды колыхнулись, — и плавно заползла на меня сверху. У меня челюсть отвисла. Я невольно рванулся подняться.

— Ари, ты чего? Я как-то… — Слова застряли в горле. — Ты… не надо, что ты?

Она застыла. Черные бездны глаз закрылись — будто заросли, дырочки на щеках опять расширились. Я замер, ошеломленный. Ее руки легли мне на грудь, влажные от морской воды.

— Ари… — Она не отвечала и не слушала. — Ари!.. Два ее пальца вонзились мне между ребер сквозь футболку. Я дернулся. Ледяная испарина прошибла лоб, и тут же меня будто отключили от электропитания. Голова гулко стукнула о палубу. Давящая, режущая боль вспыхнула в груди. Стон умер, так и не родившись. Выпученными глазами я еще видел, как Ари резко развела в стороны свой саван, обнажив гладкое кремовое тело.

Следующий миг сделал ее тело черно-белым, а следующий — закрасил его и весь мир мутной пеленой. Смертный ужас иссек мой мозг. Я понял, что умираю. Темный силуэт надо мной вдруг увеличился, навис сверху. И я заплакал, потому что это была смерть. Но мертвые глаза больше не принадлежали мне, сухими фарфоровыми блюдцами они пялились во мрак.

«Шшшш!» — Мягкий голос пытался меня успокоить. «Мама?» — всхлипнул я. — «Шшшш!..»

И я затих и успокоился. И все стало безразлично. Пусто и безразлично.

И кто- то включил кино, застрекотал проектор — какое-то черно-белое старье, такое чувство, что оказался на предпремьерном показе у братьев Люмьер. Пленка ходила вкривь-вкось, дергалась. На экране, который заслонял весь мир, неестественно торопясь, катились шершавые черно-белые волны. Шершавое море простиралось вдаль, а на переднем шершавом плане стоял молодой человек. Он резко двигался, менял позу то так, то этак, оглядывался по сторонам. Старинное кино, сколько там кадров в секунду? Чарли Чаплин, прибытие поезда, тревожно глядящие в объектив крестьяне… К молодому человеку, прижав руки к груди, подошла маленького роста барышня в смешном бесформенном ч платье исчерканного белого цвета. Она семенила и кокетливо моргала большими глазами. И в руках она держала то ли цветок, то ли… Что-то яркое… И это нечто вспыхнуло между человеком и девушкой: красный, желтый, белый огонь! Он затмил все. Поплыли обугленные края, и я понял, что проектор прожег пленку. Экран загорелся — сильно полыхнуло. Огонь заполнил все вокруг — и весь мир. Слепящая вспышка рванула вперед и превратила меня в раскаленный кусок огня. Жар пламени доставил мучительное блаженство: он давал ощущение жизни, восторг ощущать и существовать. Мои огненные руки раскинулись в блаженстве, заполняя собой всю Вселенную, я зашелся в восторге. Шварк!! — и тут же разбился в собственном малюсеньком теле, задавленный в него обратно неведомой силой. Мир сузился в точку, я задохнулся в астматическом спазме. Боль в гнула дугой. Затылок продавил твердую поверхность к рабля. «Рррра-а-а-а-а!» — сквозь сжатые зубы крик в рвался наружу, раздирая горло. Ногти скребли мета/ полыхающий мозг никак не мог уместиться в черепн коробке.

— А-а-а-а! — орал я и бился, как рыба, на горяче палубе.

— Гри-и-ша! Гри-и-ша! — Ладони легли мне лицо.

— А-а! — Крик ослаб, и я упал на спину. Тело совершало последние конвульсии, конечности дергались.

— Гри-и-ша!

Я дернулся еще раз, еще… последний… — и замер.

Тихий ветер пролетел сквозь меня, а потом запутал ся в волосах и остудил тело. Я чувствовал шелк малень; ких ладоней на глазах, ресницы упирались в них раз з разом. Сквозь тонкие пальцы падал мягкий свет оран жевого неба. Плеск волн разбивался о края посудины.

Я накрыл ее ладошки руками и медленно отвел в стороны. Грива черных волос падала на лоб. Нежная шея, тень распахнутого савана на обнаженном теле. Черные пятна испуганных глаз.

— Прости… — Губы прошептали это почти неслышно.

Я приподнялся и обнял ее. Дреды царапнули лицо жесткими палками. Донесся далекий аромат терпкой зелени. В груди у меня все плавилось и горело. Дыхание переключило передачу от прикосновения ее тела.

— Что ты сделала? — прошептал я в ужасе.

— Я заглянула домой и отдала себя в подарок… Тебе. Я не мог прийти в себя. Смерть отключила логику, отключила разум, откуда-то из глубины выливался наружу поток чувств, не встречающий преграды. Я чувствовал себя как на утреннике в детском садике — далеко-далеко в прошлом. Надя, одна из девочек нашей младшей группы, подбежала ко мне в наряде пчелки и стала носиться вокруг, а я был зайцем и пугался ее. А она вдруг прижалась ко мне, и губы оставили горячий след на моей щеке. «Я тебя укусила», — прошептала она в ухо, обжигая дыханием. Бедный заяц позабыл все, что он должен делать по сценарию, стоял полностью очумевший. И точно так же все горело у него внутри, и мир плыл перед глазами. И пальцы сжимали в кармашке расплавленную шоколадную конфету, превратившуюся в пюре…

Я не удержался и заплакал.

2

Нагромождение контейнеров, бочки, огромные кубы студней, завернутые в маслянистый рубероид, — они пользовались здесь большой популярностью как средство перевозки различных жидкостей, — всевозможные ящики, цистерны, обрывки старых цепей и канатов, — хаос порта постепенно заканчивался и переходил в поселение. Границу, где заканчивался причал и где начинались лачуги местных обитателей, определить невозможно. Кое-кто ютился прямо в щелях между старыми металлическими коробами, брошенными хозяевами и выпотрошенными мародерами, — спали на кучах тряпья, им же и укрывались. Кто-то жил в самих контейнерах, размером побольше. Чем дальше от главных грузовых причалов, тем сильнее зарастали пространства крышами и натянутыми тентами, тем глубже уходили в темноту лабиринтов проходы и черные щели, служащие убежищем и жильем для местных обитателей.

Возвращаясь домой, я всегда старался держаться наиболее открытых пространств, даже не помышляя о том, чтобы свернуть куда-нибудь в сторону. И сейчас, как обычно, я шел почти по краю причала, оставляя по правому боку начинавшиеся дебри портового Вавилона. Сумерки слепили глаза. Темнело здесь довольно быстро. Я ускорил шаг, то и дело перепрыгивая через мусор и канаты. Сломать ногу проще простого — никто и никогда не убирался тут. Отовсюду доносился невнятный

шум, голоса, крики. Темные пространства между контейнерами пугали движением неясных силуэтов.

Кто бы мог подумать, что изнутри порт окажется таким хаотичным, шумным и грязным. Мы плыли на корабле Чингачгука — и вдали, внизу, показалась длинная и белая полоса, проступающая из дымки. Мне она почудилась почти сказочным городом на воде: по мере приближения становились видны небольшие белые башенки, и казалось, что это обитель каких-нибудь необычайных существ, красивых и незнакомых. Когда же пелена, застилающая горизонт, окончательно расступилась, у меня не оставалось сомнений, что индеец везет нас в сказку.

Увидев открывшуюся картину, я понял, что могу с чистой совестью забыть всю физику, которая еще сохранилась в моей голове со времен школы и института. Мир, где поверхность океана расположена под углом к земле, где небо похоже на потолок, к которому можно приблизиться и чуть ли не потрогать, где космос открывается дырой в атмосфере прямо перед глазами, — в этом мире Эйнштейн, наверное, занялся бы коллекционированием анекдотов. Возможно, его гений и мог объяснить такие выкрутасы, но лично я решил и секунды не думать о том, как все это возможно, чтобы не травмировать мозг.

С противоположной стороны изящной полосы причала висели в воздухе корабли. А за ними море уходило вдаль и резко обрывалось в черной, сияющей звездами дыре. Космос начинался не вверху. Открытым настежь окном он пугал прямо впереди. Что там было? Край света? Невероятный водопад? И куда падала вода? В космос? Я понял, что нахожусь в мире, плюющем на правильность. И я плюнул на правильность вместе с ним, оставив себе лишь восторг удивления. Когда один из кораблей вдруг медленно сдвинулся с места и, мощно набирая скорость, рванулся прочь, прямо в черноту космоса, рот мой открылся и больше не закрывался.

Порт — возведенная в море неподалеку от дыры в космос довольно узкая полоска длиной не один десяток километров — оказался пересадочной станцией, базой, временной стоянкой для космических кораблей всех мастей и размеров.

Я чувствовал себя довольно опытным парнем. Еще бы! Участвовал в космической войне, пережил гибель военной станции, чудовищный взрыв, — настоящий солдат удачи! Но тут я осознал, что, по сути, остался тем, кем был, — обычным землянином, который видел множество фантастических фильмов да смотрел по телевизору репортажи с орбиты. Пережитое со мной — лишь эпизод. Здесь я увидел настоящую, всамделишную жизнь. Повседневное существование в мире, где полеты в космос — обыденное дело. Жизнь, где каждый день из звездной черноты приплывают огромные дуры кораблей, швартуются, муравьиные толпы существ облепляют их и начинают погружать, разгружать, ремонтировать. Мысли и представления в моей голове начинали перемещаться, как части лица Чингачгука, — картина мира перестраивалась, и сознание начинало мириться с тем, что мир может быть совсем другим, чем тот, к которому оно привыкло за годы своего существования.

Кстати, интересно, где-то сейчас старик Чингачгук?

Достигнув причала, я помог ему пришвартовать цистерны. Сохраняя спокойствие при управлении кораблем, ступив на землю, Чингачгук снова включил свой вечный двигатель, и я больше не видел его без движения ни секунды. Впрочем, вместе мы долго не пробыли. Покончив с закреплением груза, старик резво направился куда-то. Мы с Ари, чувствуя себя как туземцы Амазонии, внезапно угодившие в центр Москвы, одновременно схватили его за руку. Нашу просьбу рассказать, что здесь и как, старик понял, но ему было конкретно некогда. Нас оглушил треск ломающихся деревьев, в котором мы разобрали только отдельные Фразы. Старик торопился, «брага могла испортиться, идите в центр, много людей — много помощи» и тому подобное. Стало ясно, что больше мы ему не нужны и могли проваливать на все четыре стороны. У меня возникло желание напомнить, что если бы не я, то черта с два бы он получил свою брагу, ведь именно я запустил процесс Великой Жатвы. Но такой монолог был мне не под силу. После минуты попыток родить хоть что-то осмысленное я плюнул и махнул старику рукой: «Прощай!» — это слово я уже знал. Не медля ни секунды, Чингачгук развернулся и ушел. Последнее, что я видел, — как прямо на ходу его высокая фигура вдруг повторила тот же трюк, в котором раньше упражнялось только лицо. Отдельные части шагающего прочь старика вдруг задвигались и словно поменялись друг с другом местами. Он уменьшился в росте, сзади появился выступ, не стало видно рук. «Старый черт», — только и смог прошептать я. Может, и к лучшему, что мы расстались. От такого трансформера неизвестно, чего ожидать.

Каменная лестница вела почти к самой воде. Поскользнуться в сумерках на мокрых ступенях — раз плюнуть. Перил здесь отродясь не водилось. Назойливые волны плюхались в бок лестницы одна за другой, обдавая иголками капель.

Я спустился с главной площадки порта на уровень ниже, откуда начинался город на сваях. Срастаясь с камнем причала, выходя из него как отросток аппендикса, такой же узкой полосой, как сам порт, уходила вдаль мешанина домов, построек и сараев — пристанище большинства местных обитателей. Несмотря на жуткие условия, иметь жилье здесь считалось удачей по сравнению с крысиной жизнью среди старых складов. И жизнь здесь кипела намного более бурная, чем наверху.

Настил, как и все вокруг, построенный то ли из дерева, то ли из железа — я так и не понял, что это за материал, — тянулся узкой прибрежной улочкой. В полуметре под ним билось о столбы море. Темные тени длинных лодок покачивались по левую сторону — главное транспортное средство многих здешних обитателей. Большинство уже вернулось домой, но некоторые еще только подплывали. Воняло сыростью, старостью, кислыми щами. Отовсюду скрежетало, кто-то орал. Низкие фигуры суетились под навесами. То и дело перед глазами выплывали из темноты торчащие балки, и мне приходилось уворачиваться и нагибаться, чтобы не налететь на них лбом. Весь город строился абы как, каждый лепил себе жилье как мог, пристраиваясь к существующим конструкциям. В результате получился вонючий муравейник, забитый живностью и просыревший насквозь.

Скрип настила под ногами и шум разговоров резали уши. Я порядком вымотался за день, глаза слипались. Какой на хрен из меня грузчик! Я же офисный червь, всю жизнь за компьютером. За две недели, что мы здесь, я содрал десять поколений мозолей на ладонях. Хорошо хоть заживает быстро.

Пожалуй, первый раз в жизни я оказался в ситуации, когда надо думать самому, как зарабатывать на жизнь. Школа, институт — там думать не надо: что говорят, то и делай. Потом работа подвернулась подходящая, а там — то же самое: сказали — сделал. А не сказали — сидишь, куришь. Красота! Растительное существование…

Когда к вечеру первого дня мы с Ари устраивались на ночлег за старым пакгаузом, отчаяние заполняло меня почти под завязку. От голода кружилась голова, рот пересох. Ноги от целого дня ходьбы отваливались заживо. Тот первый день был самым тяжелым. До сих пор вспоминаю его с ужасом.

Порт был огромной бесконечной площадкой, предназначенной для приема кораблей. Воздух трескался по швам от лесопильных криков живности и звенящих шумов погрузочных механизмов. Лязгали контейнеры, смачно плюхались кубы студня, звенели цепи. До нас никому не было дела. Мы шатались вдоль причала, поглощая окружавшее. Ари озиралась с любопытством, я же — обалдевал.

Корабли, множество космических кораблей! Ничего похожего на творения истантов. Стройные фрегаты здесь были не в чести. Глаз натыкался на нелепые формы: сросшиеся картофелины, цепочки резаных кубов, нелепые катамараны. Натыкался — и застывал, пораженный. Уродливая форма содержала в себе фантастическое содержимое. Когда черная мрачная картофелина величиной с многоэтажный дом срывалась с места, срезая воду фейерверком брызг, в душе вспыхивал восторг. Мощь не нуждается в красоте, а настоящая мощь красива всегда.

Тут не было ни истребителей, ни пассажирских судов. Только грузовые. Десятки существ облепляли возвышавшиеся над водой у причала корабли. Скрипели канаты, катались ролики, больших кранов было совсем немного. Портовая оснащенность механизмами поражала допотопностью. В контрасте с техническим совершенством и фантастичностью кораблей именно она казалась невозможной и абсурдной.

Как такое могло случится? Ведь тот, кто построил космический корабль, должен быть великим инженером и сто тысяч лет назад ликвидировать ручные работы при погрузке и разгрузке.

Но нет, местные обитатели не находили в этом ничего странного и с упоением трудились, похожие на муравьев.

Распрощавшись с индейцем, времени на раздумье мы с Ари решили не тратить.

Плохо понимая язык, с трудом формулируя мысли, ломанулись к аборигенам за помощью. У меня был главный вопрос: где кассы? И второй: во сколько рейс на Землю? Причем ни слова «касса», ни «рейс» я не знал. А уж как описать, что такое Земля и где она находится, я не представлял даже примерно. Но нужно было что-то делать. И мы тупо пробовали беседовать с каждым встречным. И ничего не добились.

Людей здесь не было. Не было и ауаника. Не было никого из тех форм жизни, что я знал. Но это меня особо не напрягало. Сильно беспокоило только одно: все создания, с которыми мы общались, оставляли впечатление размытости и нечеткости. Это походило на фокус с лицом Чингачгука, хотя и разный по сути. Будто в голове никак не могла сформироваться четкая картинка увиденного существа, не получалось уловить точный образ и зафиксировать его в мозгу раз и навсегда. Я отчетливо различал сам порт, отчетливо различал Ари, грязно-белую поверхность причала, выпуклые формы причаливших кораблей, при взгляде на окружающих существ у меня мутнело в глазах. Попытка вглядеться в их черты не давала результата — будто начинался сбой кадров и чересполосица изображения на экране. И у разных созданий этот эффект проявлялся по-разному.

Если у старика Чингачгука лицо будто перемещалось частями, то у многочисленных китайцев, сновавших в порту, как мухи, впечатление нечеткости вызывалось каким-то туманом, словно прорастающим изнутри них. Конечно, никто из этих маленьких созданий, едва доходивших мне до груди, и слыхом не слыхивал о Поднебесной. Просто уж больно походили они своей суетливой многочисленностью на восточные народы, и слово «китайцы» прилепилось к ним само собой.

Во время наших с Ари попыток поговорить с ними я ловил себя на том, что до боли напрягаю глаза, вглядываясь в их фигуры. Мне хотелось физически схватиться за лицо собеседника и растереть его ладонью, чтобы содрать, смыть застилающий его туман, вызывающий резь в глазах. Или найти где-то прямо на нем ручку или кнопку, которая бы позволила настроить изображение до нормальной четкости. Мне казалось, что еще вот-вот, еще мгновение — и я действительно увижу перед собой настоящего китайца, приветливо мне улыбающегося, одетого в хлопчатобумажную куртку и широкие штаны, с круглой шляпой на голове. Но этого не было. Отчаянное усилие, прикладываемое зрением и мозгом, чтобы это увидеть, приводило к рези в глазах и боли в голове.

Несмотря на свой расплывчатый образ, китайцы оказались самыми общительными из всех здешних обитателей. Они терпеливо выслушивали наши с Ари потуги на внятную речь и скрежетали что-то в ответ. Слава богу, что язык тут оказался общий, и не пришлось на скорую руку изучать что-то новое. И хотя произношение у китайцев сильно отличалось от произношения Чингачгука, звучало намного мягче, смысл слов сохранялся. Скоро мы поняли, что суть китайского скрежета одна: не знаем, непонятно, нет, никто и нельзя. Сея час, после двух недель тесного общения, я действительно знал, что они не знают и не понимают того, о чем мы пытались их спросить. Но тогда мы с Ари бросались от одного к другому в тщетных попытках хоть что-то разузнать.

Пару раз нам попадались такие же изменяющие форму, как старик Чингачгук. Но на наши попытки заговорить они не реагировали.

Пытались мы общаться и со студенистыми кубами, в обилии разбросанными то тут, то там. Кубы молчали. Когда через несколько дней я узнал, что это форма перевозки разных жидкостей, у меня была истерика.

Были еще комариные тучи — высокие столбы грязного воздуха, наполненные под завязку блеклыми насекомыми. Заметив, что столбы перемещаются по поверхности причала, мы с Ари предположили, что это тоже существа. Как оказалось в дальнейшем, не ошиблись. Нам потом рассказали, что никто не знает, кто это, откуда и что здесь делают. Ари смело подходила к ним и пыталась просить помощи, но мутные стрекочущие кучи лишь колыхались и реагировать не желали.

Часто встречались Плавленые — куски плоти цвета замороженного мяса. С ними была другая история. Поя началу я даже принял их за людей — страшных дылд, с содранной кожей, пугающих открытой поверхностью бурого мяса с изморозью. Но их облик тоже не знал постоянства формы. Дьявольские создания плавились, каш сосулька на солнце, обтекая вниз слой за слоем, нарастая вновь, и все это в бесконечном цикле. В отличие от китайцев, я явственно видел их, отчетливо различал весь процесс плавления обнаженной плоти, но постоянная изменчивость формы сводила с ума не меньше, чем размытость китайцев.

Помочь нам не мог никто. Я не нашел здесь никаких управляющих структур или органов, никто никем не управлял. Будто сбежались отовсюду неведомые твари и принялись жить кое-как, скопом работая на портовых работах и не беспокоясь ни о чем постороннем. Отмотав за день километры по каменному причалу, мы с Ари к моменту наступления сумерек падали прямо на ходу. В конце концов забились за груду мусора у старого пакгауза и уснули, прижавшись друг к другу, прямо на камнях в полуметре от края площадки, рискуя свалиться ночью в океан.

Миновав длинный навес для лодок, я наконец добрался до жилища, где мы с Ари нашли себе приют. Заслуга, что у нас имелся свой дом, принадлежала исключительно ей. Все, на что у меня хватило ума, — это на следующий день после нашего прибытия в порт подстроиться разгружать один из прибывших кораблей — небольшой вытянутый баклажан с трехэтажный дом, сияющий матовым отблеском прокаленной поверхности. Многочисленные китайцы и Плавленые, ожидающие его швартовки, не проявили ко мне никакого интереса, и когда тяжелый зад корабля, висящего над водой, сверкнул раскрывшимся нутром, я вместе со всеми принялся перекидывать цепи, тянуть тали к контейнерам и выносить вручную мелкие ящики. Стараясь особо не мешаться, я взял себе за ориентир одного из туманных коротышек и стал все повторять за ним.

Договорившись с Ари, чтобы она далеко не уходила и в случае чего искала меня здесь, я провел полдня на разгрузке. В итоге я содрал обе руки и использовал все ранее мне неизвестные мышцы тела. Капитан корабля — и, собственно, единственный член команды, по виду отдаленно напоминающий китайцев, — отдал Шобле грузчиков на растерзание один из контейнеров, и я толкаясь и ругаясь, получил в конце концов здоровый Шмат мягкого гадкого сала, от которого тут же оторвал половину и сожрал.

Ари не было, и я прождал ее несколько часов, не решаясь идти куда-либо еще. Она появилась под вечер, когда далекое желтое небо стало наливаться синей чернотой. Солнца не просматривалось, возможно, оно находилось где-нибудь за складкой здешнего гуттаперчевого океана.

Дреды у Ари висели сосульками, я увидел ее уставшие глаза — и словно поток воздуха раздул в груди нежность.

— Будем жить! — бодро сказал я, морщась от боли в руках и спине. Протянул ей оставленный кусок сала, и она слопала его тут же, присев прямо на камни.

— Что, жить можно, да? — спросил я, сидя рядышком с ней. — Я разгрузил этот чертов баклажан — видела бы ты меня! Думаю завтра еще что-нибудь разгрузить. Я управляюсь не хуже этих китайцев. Плавленых уродов мне, конечно, не переплюнуть, они трехжильные, сволочи, здоровые! А вот китайцам я составлю! конкуренцию. Так что дела не так уж плохи. Идем? Думаю, нам стоит переночевать там же, где вчера. Там вроде безопасно…

— Не надо где вчера, Гри-и-ша! — сказала Ари и сморщилась — улыбнулась. — Нам дали место жить!

Девчонка оказалась просто золото. Нашла себе занятие — стала лечить… Для этого, собственно, она и отправлялась в космос по призыву истантов. По пути Ар рассказала мне, как отправилась искать больных, как «поправила им некоторые места в телах». Одна из «паправленных» — китайская старуха — не захотела отпускать ее далеко, и в итоге нам досталась малюсенькая каморка в портовых трущобах с ней по соседству.

Внизу, прямо в пол толкались волны, тонкие перегородки не спасали от окружающего шума, сальные поверхности стен пугали толстым слоем полузасохшей грязи. Но это было жилье, отдельное, среди таких же жилищ таких же обитателей. И хотя вместо двери тут был кусок толстой затертой ткани, обиталище показалось мне намного более безопасным, чем задворки пакгауза.

И крепко прижав к себе Ари, я спал в ту ночь без задних ног, моментально провалившись в черную яму беспамятства.

Ари была дома — я слышал ее шаги за дверным пологом. Она хорошо видела в темноте и не нуждалась в свете Местные обитатели зрением кошек не обладали, огнем не пользовались, а электричества то ли не знали, то ли не применяли. И поэтому, к моему счастью, с наступлением ночи жизнь, а вместе с ней и раздражающий шум затихали. Полной тишины не наступало никогда, и даже в темноте дырявый покров из резких голосов и криков стелился над спящим городом, но уже не оглушал дневной какофонией.

Вот и сейчас гул и треск почти стихли, растворились в ночном воздухе затихающими всплесками. Последние перевозчики пристали к мосткам. Вдали еще виднелись низкорослые черные фигуры, снующие по причальной улочке, но вокруг нашего дома пустынной прохладой стыл воздух, пустые лодки покачивались на волнах темными телами.

Я не стал заходить в дом. Снял кроссовки и сел на край настила. Голые пятки не доставали воды, но, разбиваясь о сваи, море обдавало ноги редкими брызгами. Дыра в космос сияла прямо перед глазами. Желтизна неба, поглощенная мраком наступающей ночи, незаметно исчезала над дальним концом океана, переходила в проблески звезд. Прямо над обрывом, где кончалось море, звезды блистали во всю мощь, высвечивая непроглядную бесконечность своей обители. Если не учитывать этот обрыв, из-за чего космос казался расположенным на расстоянии вытянутой руки, то ночью здешний мир выглядел вполне сносно, по земным меркам. Море, звезды, уснувший порт… Зато днем, когда небо наливалось оранжевой желтизной, иллюзия рассеивалась. С одной стороны возвышалась стена воды, причем я знал, что по ней можно спокойно плыть хоть вверх, хоть вниз. С противоположной — небо растворялось в черноте космоса, и звезды все так же ярко светили из невозможной дыры в пространстве.

Ничего! Думаю, еще месяц, и все местные чудеса я перестану замечать. Человек ко всему привыкает, и удивительное умеет очень скоро перерождаться в банальное.

Я пощупал ладони. Бесконечные мозоли почти зажили, кожу стягивали заросшие раны.

Я порядком натренировался за эти дни. Отдельны мышцы еще ныли, ругаясь на перенесенные нагрузки но в целом организм подстроился под навязанный об раз жизни и больше не возражал. За день работы я, конечно, чертовски уставал, но хороший сон растворял утомление без следа. Работать с восьми утра никто ж принуждал, и отсыпался я вволю.

Сзади раздался шорох. Теплым пятном Ари скольз нула у меня за спиной и опустилась рядом. Я обхватил ее за талию, растаяв в податливой мягкости маленькое го тела.

— Я почувствовала, ты пришел, — прошептала она.

— Угу, — пробормотал я, задыхаясь в ее запахе. Грива царапала мне лицо, а я не мог надышаться неземным; ароматом, который был для меня сейчас самым близким.

— Хороший день? — спросила она.

— Нормально, — вздохнул я. — Жаль, что у них с компьютерами напряг. Я бы лучше в офисе поработал, чем танкеры разгружать.

— Ты устал? Пойдем, я сделала еду вкусно. Я почти съела ее. Сегодня один ен-чун поделился со мной животным из океана. Он очень вкусный!.. — Она потянула меня, намереваясь побыстрей накормить очередным морским гадом. Ен-чуны — те самые китайцы, как они сами себя называли, — расплачивались с Ари за лечение всякой живностью, изловленной из океана. Признаться, это здорово нас спасало. За погрузочные работы давали только сало — непонятную субстанцию с приторным вкусом испорченного меда. Несмотря на сытность, от сала быстро начинало тошнить, и поэтому морская еда приходилась очень кстати.

— Потом! — Я притянул ее назад, не желая терять прикосновение теплого тела.

— Ты не сильно устал, — заметила Ари. — Лучше бы я сама съела все животное.

— Ты же лопнешь, деточка! — возразил я. — И так, наверное, только плавники мне оставила. — Ари хрипло фыркнула, закопошилась.

— Играть отсюда вернешься быстро! — пробурчала она, наконец развернулась и улеглась вдоль причала, положив голову мне на ноги.

— Я ни фига не понял, что ты сказала, — засмеялся я. — Надо, пожалуй, начать учить тебя нормальному русскому, а то так и помрешь неграмотной.

Ее глазищи внизу чернели пропастью похлеще, чем пропасть в космос, сияющая звездами прямо перед нами. Я наклонился и как загипнотизированный уставился в них, сливающихся с наступившей ночью. Ладонь проскользила по ее гладкой шее. Ари вздрогнула, оцарапанная заживающей кожей. Я отвел руку, но она прижала ее назад.

— Ай-лу, сердце в безмолвии…

— Ни хрена не понимаю, — тихо прошептал я, завороженный.

— Чувствую тебя вся…

— Я тоже…

Они не целовались. А об остальном и речи не было. Триллионы километров между родинами одного и другого — это вам не с тещей поругаться и даже не межэтническое противоречие. Это йамного больше и страшнее.

И что это было? Любовь?

Она подарила мне свою душу… По смыслу примерно так. В ее объяснениях того, что случилось на корабле Чингачгука, понятные мне слова встречались одно на десяток. Существовал потусторонний мир, который она ощущала. И могла туда попадать. И видит каждого и здесь, и там.

Все это казалось мне бредом до тех пор, пока не вспыхнула мысль: Ари говорит про души, про жизнь после смерти. Я вдруг понял суть ее объяснений. Но легче от этого не стало. «Что же ты хочешь сказать? — спросил я ее. — Ты хочешь сказать, что бог есть?!» Слов «бог» она не поняла. А вот «душа» пришлась ей по вкусу. «Наши души теперь нет разницы!» — говорила она, сияя от восторга, и переплетала пальчики рук, показы вая мне, как все теперь запутанно и сложно. И я цело вал ее в прозрачные губы, а она не понимала…

Животное и впрямь оказалось вкусным. Кисленькое, мягкое. Я жевал его в темноте, и от этого оно казалось еще вкуснее. Черт знает, какое оно на вид. Поди и в руки бы брать не стал. Несколько дней назад один из ен-чунов предлагал мне за сало отрезок жилистой ярко-желтой трубы с длинными отростками. Я послал его подальше вместе с этим чудом-юдом. Есть желтую трубу я бы ни за что не согласился.

В кромешной тьме Ари подносила кусочки зверя мне ко рту, и я хватал их вместе с теплыми пальчиками. Она сдавленно кричала и грозилась какими-то страшными неизвестными мне наказаниями.

— Ты узнал что-нибудь в порту? — спросила она после ужина. Мы растянулись на куске толстой изоляционной прокладки, позаимствованной мной при разгрузке одного из кораблей.

— Нет, — ответил я, прижимая ее к себе.

Ветер колыхал дверной полог, шумел под полом, беспокоя волны.

— Ничего? — прошептала она.

— Ничего.

Никто не знал ни о Земле, ни об истантах, ни о Красных Зед. Нас забросило совсем-совсем далеко.

— Кораблей много. Нам лететь на любом.

— Можно. Вот надоест работать грузчиком, рванем куда-нибудь. Да только без толку. Мы можем улететь еще дальше от своих. Когда не знаешь, где ты, нет никакого смысла, идешь ты куда-то или стоишь на месте…

— Лучше идти.

— Хорошо. Я постараюсь узнать, что за миры вокруг. Мне кажется, их не так много. Многие корабли похожи друг на друга.

— Я не хочу быть здесь всегда.

— Я тоже.

— Только с тобой… — Да.

— Мы найдем асаллену…

— Найдем.

— Нет счастья узнать тебя так долго…

Я обнимал ее еще крепче, защищая от окружавшей нас темноты.

3

— Что? Кто? — В темноте кто-то был. Шум, движение заполнивших пространство тел. — Ари! — спохватился я. Она была рядом.

— Хозяева, лечить срочно надо! — Голос в темноте — пугал только своим присутствием. Умоляющие интонации блокировали угрозу, охвативший тело страх растворялся.

— Кто здесь? — Я поднялся, очумевший ото сна. Ночные видения еще не отступили, и приходилось напрягаться, чтобы отсечь сон от реальности. — Какого черта!

— Лечить девушка идти быстро! — просил голос. Похоже, ен-чун. Откуда? Зачем?

Ари скользнула по руке накидкой, поднялась. Покачнувшись, я встал вслед за ней. В кромешной тьме присутствие в тесной каморке постороннего раздражало и пугало. Я боялся наткнуться на него, боялся за Ари.

— На выход! — крикнул я. — Что ты здесь толчешься? — Полог тут же колыхнулся, тусклые осколки света прорвали мрак, незваный гость вышел. Мы следом.

Ночь встретила влажной прохладой. Царила почти полная тишина, плескалось море. Похоже, мы не проспали и пары часов. Умерший город тонул в глубоком сне.

Перед входом маячил старый ен-чун. Я даже не старался разглядеть его, лишь оглядывал темнеющий контур.

— Девушка идти быстро спасать! — повторил он.

— Куда быстро? — буркнул я. — С ума, что ли, шел? Ночь на дворе! Утром приходи…

— Утро нельзя, быстро надо! — возразил ен-чун. Очень быстро! Девушка спасать!

— «Девушка спасать»! — передразнил я. — Куда о пойдет в такую темень?

Ари прикоснулась к моей руке. Я замолчал.

— Идти, идти быстро, — бормотал ен-чун. Он I двигался, смиренно стоял в стороне, явно не желая вь| звать неудовольствие. Да я и не сердился больше.

— Надо идти, — прошептала Ари. Я сжал ее пальцы Она склонилась ко мне. — Не волнуйся!

Я вздохнул. Дьявол! Выспаться не светило.

— Надо так надо, кто бы возражал, — пробормотал; я. — Я с вами. Ну, куда идти?

Ен- чун быстро развернулся, тут же забыв про смиренность, и быстро-быстро засеменил прочь. Мы с Ари двинулись за ним.

Луны не было. Бесполезно мрачнело небо невидимой в ночи желтизной, лишь яркий свет звезд из дыры в космос не давал оступиться и покалечиться.

С причала ен-чун свернул направо. Мы очутились в хаосе городских построек. Узкие проходы, загроможденные веранды. Кое-где сверкала открытая вода. Балки, щиты, ступеньки. Трепыхались вывешенные тряпки, хлопали под ночным ветром навесы. Кое-где виднелись темные кули спящих под открытым небом обитателей.

Ен- чун шустро передвигался в темноте, нам же с Ари приходилось осторожничать. Мудро решив, что той ропить нас не стоит, ен-чун терпеливо дожидался, пока мы его догоним, и припускал дальше. Мысль о дороге назад не делала меня счастливым. Полных размеров надводного города я не знал, с высоты портового причала его конец не просматривался. Если китаец решил отвести нас в какой-нибудь здешний Чайна-таун, то вернуться мы рисковали только завтра к обеду.

Чем дальше мы забирались в глубь города, тем теснее становились проходы. Свет с нами практически попрощался, и я ориентировался лишь на спину ен-чуна. Наконец, узкая лестница привела нас на низкую веранду, и я понял, что это конец пути. Мы находились далеко-далеко от порта и нашего жилища. Пути назад я не мог представить даже примерно.

— Ну и куда ты завел нас, Сусанин? — пробормотал я остановившемуся проводнику. — Из этой дыры следующий шаг только в преисподнюю.

— Здесь, — сказал китаец.

Белым пятном Ари проскользнула в узкую щель входа. Руками я нащупал дверь и пробрался следом. О, мой бог! Да тут был свет!

За перегородкой, заслоняющей часть сплюснутого, помещения, похожего на нору, мерцало что-то желтое, раскрашивая стены и потолок в размазанную освещенную грязь.

Ари успела скрыться, я ссутулился под низким потолком. Приведший нас ен-чун тоже прошел за перегородку. Я заглянул туда.

Свет шел из маленькой точки, лежащей на низком столике. Рядом со столиком на толстой подстилке вытянулось безжизненным бревном длинное жилистое существо. Оно было прикрыто грязной простыней, полупрозрачной от слизистых выделений. В лицо ударила страшная вонь, я зажал нос, судорожно вдохнув воздух ртом.

Ари уже что-то делала с верхней частью урода, прощупывая ее пальцами. Господи, как ей не противно… Я вдруг заметил в тесном пространстве комнатушки еще двоих ен-чунов. Еле заметными пятнами они проступали в дальнем углу каморки, скрытые за слепящим светом сверкающей точки. Что они все здесь делают? Какого черта торчат в этой вони и смраде?

Я развернулся и быстро вышел на улицу. После гнилостного запаха больного даже спертый воздух города вызвал облегчение.

Перила веранды скрипнули под моим весом, но Удержались. Опершись о них, я пялился в темноту. Со всех сторон окружали черные стены. В неровные разрывы построек заглядывало небо. Глухая тишина накрывала город.

Сзади послышался шорох. Наш проводник вышел за мной.

— Что это за тварь? — спросил я, имея в виду больного.

— Житель.

— Да кто он? — переспросил я. — Я не видал таких здесь.

— Таких мало. — Ен-чун был немногословен.

— А откуда он?

— Не знаю. Давно тут живет.

Я только вздохнул. Оглянулся на вход, где там Ари Ен-чун что-то засуетился.

— Мы пойти отдохнуть. — Он подошел ко мне. Я отвернулся: с близкого расстояния туманный облик ен-чуна вызывал резь в глазах. — Лечить не мешать. Отдыхать можно! — проговорил ен-чун и, цепляя меня взглядом, стал спускаться по лестнице вниз. Помедлив секунду, я шагнул за ним.

Нырнув под помост, ен-чун повел меня в темноте по извилистому ходу. Через минуту, спасшись от десятка нависающих сверху балок, я оказался в невысоком широком помещении. Здесь тоже был свет. Горящая точка, такая же, как в хижине наверху, бросала круг огня в давящий мрак. Похоже, в чреве города кое-где жизнь теплилась и по ночам. Надо будет узнать, что это за источник света. И выпросить такой себе. Нам бы с Ари он чертовски пригодился.

В отдалении виднелись темные фигуры ночных посетителей. Они сидели вдоль стен, и разглядеть их было невозможно. Один из них увлеченно трапезничал, снимая с дощечки, стоящей перед ним, бесформенные кучки чего-то съедобного.

Мой ен- чун обменялся с присутствующими тихими фразами. Пригласил меня сесть у стены. Я опустился на пол, на подстилку. Тут же передо мной явилась дощечка с горками темновато-белого цвета. Китаец пригласил меня угоститься, сел рядом. Приниматься за еду не торопились. Я продолжал оглядывать помещение, проводник что-то копошился.

Наконец, выдержав достойную паузу, начали трапезу. Отведали по кусочку, потом по второму.

— Хороший ер-бинь, — заметил ен-чун. — Жалко, местные воды пусты едой.

— Да, ер-бинчик не плох, — кивнул я. Про такое животное я в первый раз слышал, но на вкус действительно оказалось достойно.

Черт его знает, сколько Ари провозится с тем дылдой. Я бы с удовольствием забрал ее и отправился домой прямо сейчас. Однако еда оставалась для нас самым острым вопросом, и отказываться от угощения было глупо. Чем больше я съем, тем больше смогу отдать Ари из следующей своей «зарплаты». Я решил временно перестать ворчать. В конце концов, ен-чун вел себя исключительно тактично и благожелательно. — Что, ты рыболовством промышляешь? — спросил я, поддерживая беседу.

— Груз корабли доставать, много работы, — ответил он.

— Понятно. Значит, коллеги мы с тобой, грузчики. — Я взял еще кусочек ер-биня. — Похоже, большинство местных жителей только погрузкой и занимаются… А скажи, дружище, — заинтересовался я, — что за место здесь? Все разгружаются, погружаются, прилетают, улетают. Для кого все эти грузы?

— Здесь центр мира. Улетишь отсюда — прилетишь сюда. Мир конец здесь. Хорошее место. Удобно привезти, удобно увезти. Бесконечно дорога возвращаться назад. Со всего мира. Менять хорошо!

— Ага… вот оно как… — Я поразмыслил. — Слушай, а другие центры мира есть? Какие еще есть миры? Мне бы знаешь что? Может, ты слыхал, я уж стольких спрашивал… Маленькие злые солнца, знаешь таких? Летят маленькие солнца и все сжигают по пути. Что скажешь? Много маленьких солнц! Очень много!

Ен- чун помолчал.

— Нет, — наконец сказал он. — Не знаю маленький

солнца. Большой солнца есть. Темный солнца ест Пустой край без солнца есть. Маленький солнца — не Другое — боги знают.

— Ладно, — пробормотал я. — А не встречал та круглых высоких существ с дырками в теле? Они мо красиво петь, могут вещи создавать звуком. Одни из н синие, другие — желтые. Высокие!

Но истантов ен-чун тоже не знал. Я, собственно, особо и надеялся. Все это время я постоянно расспраш вал каждого встречного-поперечного о Земле, о Красных Зед и всем прочем. Видели? Слыхали? Знаете? ни местные жители, ни существа с кораблей ничего не знали.

Возможно, Ари права: нам стоит податься куда-нибудь еще. Если уж тут никаких зацепок, то смысла здесь задерживаться нет. С другой стороны, лететь наобум же не богатого ума идея. Вселенная бесконечна (крайней мере, по нашим с Ари меркам), а значит, и поиски в ней могут быть бесконечны. Я все еще жил представлениями о мире, где изведан каждый закоулок, где составлены подробные карты всего на свете и где, даже заблудившись, есть шанс выйти в конце концов к цивилизации. Из-за этого въевшегося в плоть и кровь мироощущения мне не получалось почувствовать себя потерянным, почувствовать так, как это случалось в детству когда неизвестный мир обступал со всех сторон и был! до безумия страшно оказаться в нем одному, без поддержки больших и всесильных взрослых.

И сейчас мне все еще казалось, что у нас с Ари есть шанс отыскать родину, что кто-то знает о ней, слышал что где-то лежит большой и подробный атлас, где точнее указан путь в наш мир и даже расстояния подписаны.

Закончив трапезу, я откинулся назад, расположившись поудобнее на жесткой подстилке.

— А вот скажи, — спросил я ен-чуна, — где ближай ший большой порт? В какой стороне? Много ли в округе обитаемых планет?

— Нет порта. Один здесь есть. — Ен-чун тоже наелся, голос его чуть сменился, поубавилось тресков и скрежета. — Отсюда улетел — сюда прилетел. — Ему, похоже, очень нравилась эта фраза. Я не раз слыхал ее в разговорах и раньше.

Ну а если я не хочу возвращаться? — спросил я. — Погостил — и будет. Дальше хочу лететь. Кто у вас в соседях? Да вообще, сколько у вас обитаемых планет в системе?

— Соседи непонятно. Что планета? Земля одна, ты на ней стоишь. Куда лететь?

— Корабли же улетают куда-то. Куда?

— Дальше в мир. Все в мире!

Черт! — ругнулся я. Мне не хватало знания языка, чтобы донести до него свою мысль. — Ну смотри, — налгал я с самого начала, — есть ваша планета. Вот она, мы на ней стоим. Рядом — еще планеты. Все они кружатся вокруг солнца вашего. Ты сказал, что есть другие солнца. Расскажи, кто там живет, какие там главные города. Мне нужно место, где бы много путей пересекалось, так я быстрее смогу найти то, что ищу.

— Другие солнца сюда светят. Земля одна, с разных краев — разные солнца. Улетел туда — опять на землю попал.

— Да как же так? — не понял я. — Корабли же улетают отсюда. Был здесь — улетел. Как же ты снова здесь очутишься?

— Всегда здесь! — кивнул ен-чун. — Мир один. Все концы здесь в один.

«Э, брат! Да что с тобой толковать», — подумал я. Школ здесь нет, глубокое Средневековье. Что эти аборигены могут знать о космосе, всю жизнь проработав на разгрузке?

— Да, — пробормотал я. — Низкий у вас тут уровень просвещения, что сказать. Знай, дружище, что мир твой не один. Миров много. И можно идти от мира к миру, от планеты к планете, от солнца к солнцу. Космос бесконечен… наверное… Уж абсолютно точно, что здесь у вас не пуп земли, а так, перевалочный пункт… А ты говоришь «концы здесь»!

— Нет значение нельзя сказать! — Ен-чун провел конечностью сверху вниз, рассердился, что ли… — Меня не может быть много, я всегда один. Мир только один. Здесь начало, здесь конец. В небесах плыть Черу-та-ра. На ней три Сохаба-ра, на них — земля. Небо закрывает конец начала. И нет ничего, кроме этого! Я аж поперхнулся.

— Чего-чего? — вытаращил я глаза, прокашливаясь. — Ты что же, рассказываешь мне сказку про черепаху, на которой три слона стоят, а на них земля? Матерь божья… — Я, конечно, слыхал об общности реликтовых мифов в разных концах земли. Но чтобы в другой галактике дьявольское существо с туманным обликом начало мне рассказывать про черепаху, на которой земля держится! Это уж слишком!

Я поднялся. Бессмысленность происходящего привела меня в бешенство. Тупость ен-чуна, уперто стоящего на своем, раздражала. А его объяснение устройства мира добивало вконец.

— Идем! — Я резко двинулся к выходу. — Нечего мне мозги пудрить! Черута-ра, чтоб тебя… — Ен-чун быстро скользнул за мной.

Темнота тут же ударила по лицу, я резко остановился. Как глупо. Ощущая себя всесильным в злобе, я мгновенно стал беспомощным в окружающей ночи.

Ен- чун прошелестел рядом. Я двинулся за ним, на выход.

За время, что мы провели за ночным обедом, погода испортилась. Ветер принес с моря мокрую туманную мглу, о крыши домов шелестел мелкий дождь. Да уж, ночка удалась на славу! Руки в карманы — и я засеменил позади фигуры проводника. Мы вернулись назад.

Оказавшись на веранде, под навесом, я встряхнулся, как собака, стер воду с лица. Отправился посмотреть, как там дела у Ари.

Девочка сидела чуть поодаль от больного. Лечение, похоже, закончилось. Существо по-прежнему лежало без движения, ему заменили покрывало на новое. Из-под края полога свисала неровная бахрома то ли кожи, то ли отростков. На голову, или что там у него, я старался не смотреть, — непонятный бесформенный кусок, не возникало ни малейшего желания искать в нем глаза, рот, пытаться угадать хоть что-то, похожее на человеческое. Страшного запаха больше не было. От тела исходил приглушенный стук: тук…тук… Я сморщился. Убогая комнатушка выглядела мрачно, остатки вони, казалось, пропитали весь дом. Горящая точка на столике раскрашивала стены угрожающими тенями. Пригибаясь, я подошел к Ари.

— Ты как? — спросил я. Присел на корточки, накрыл ее ладошки. — Идем? На улице дождь. Пойдем быстрей домой!

— Подожди. — Ари кивнула на существо. — Надо дождаться. Еще немножко. — Она чуть подвинулась. — Посиди со мной…

Я сел и прижался к ней, обхватив за плечи. Проводник маячил в проходе. Два других ен-чуна по-прежнему прятались в дальнем углу. Я опасливо оглянулся на них.

— Что это за дылда? — спросил я Ари про больного.

— Чужеземец. Он совсем из другого места. Идт-ет-ста. Этот мир не его. Я видела его желания. Это место убило его. — Ари помолчала. — Он словно попал в ловушку.

— Ты спасла его? — осторожно спросил я.

— Он постарается узнать больше. Но я не знаю. Думаю, он все равно уйдет отсюда.

— Да уж… — вздохнул я. Мне кажется, в этот миг я понял главную проблему космоса. Непонимание. Жить окруженным намеками, трудноулавливаемым смыслом, одним знакомым словом из десятка — адское мучение. Будто постоянно налетаешь всем телом на бетонную стену, и бессильное желание пробиться сквозь нее мучительно ломает всего тебя. Попытка вытянуть хоть какие-то сведения из тупого ен-чуна висела в памяти досадным утомительным грузом, а тут еще самый близкий человек на свете говорит что-то непонятное. Но Ари не человек…

Ари — не человек. Эта мысль застревала в голове, резала слух своей чудовищностью. Я обнимал теплое тело, чуть не дрожа от восторга прикосновения, а холодный ум тупо долбил в голове: «Это — не человек. Это нечто другое. Совсем, совсем другое…» Я сморщился как от боли.

— Гри-и-ша? — Ари почувствовала мое состояние, повернулась. Я ощутил волну тепла, хлынувшую на меня. — Что?

— Ничего. — Я через силу улыбнулся. — Все хорошо.

— Ты плохо, я чувствую тяжело…

— Не волнуйся, все нормально. — Я не хотел грузить ее своими страшными мыслями. — Все хорошо. Тут просто… Просто я с ен-чуном этим говорил, хотел что-нибудь разузнать. Но он ничего не знает. Они словно вй Средневековье живут. — Я помолчал. — По большому счету тут и есть Средневековье. Уж не знаю, откуда они космические корабли взяли, но во всем остальном тут дыра дырой. Никто ничего не знает. Даже капитаны кораблей знают только порт отбытия да порт прибытия. Словно у них мозги обрезанные: знаю то, что вижу, а больше и нет ничего. Ума не приложу, куда мы можем податься…

Больной вдруг дернулся под покрывалом. Я отпрянул, так как сидел, чуть не касаясь его. Неведомое тело вспучилось дугой, заскрипело мучительным напряжением. Ари метнулась к нему. Я отвернулся, не в силах смотреть, как она прикасается к этому куску темной чужой плоти, что-то давит, что-то делает.

Но все быстро закончилось. Существо замерло, Ари отвела руки.

— Хорошо. — Ари обратилась к двум ен-чунам поодаль: — Ему лучше. Я могу сделать только это.

Они приблизились. Два маленьких размытых китайца. Как близнецы.

— Саниба-ра спасибо! Идт-ста жить, хорошо! Сани-ба-ра всегда уважать!

— Идем! — Я потянул Ари за руку. — Мне невыносимо здесь.

Китайцы засуетились.

— Саниба-ра всегда уважать! — Один протянул большой темный предмет. — Саниба-ра взять спасибо!

— Что это? — спросил я. — Подожди-ка… Черт, сало!

— Надо взять. — Ари поклонилась китайцам. -

Спасибо.

— Сало! Меня тошнит от него… Какого черта! Эй, слушайте! — Я показал на огонь. — Такую штуку хочу! Сало ешьте сами, сало полезное, вкусное! Огонь хочу!

А китайцы даже обрадовались. Шмат сала тут же исчез. Один из них отошел в дальний угол и вернулся, протягивая мне что-то. Из размытости, режущей глаза, проступили пальцы, ладонь. Прищурившись, я разглядел темный кусочек в руке ен-чуна. На ощупь он оказался как пластилин, мягкий, чуть масляный.

— Что делать-то? — спросил я.

— Сжать! — ответил китаец, и тут же у меня в руке вспыхнул свет.

— Клево! — Я обалдел. Пластилин горел неярким огнем, слепящий ореол окутывал его поверхность. — А выключить? — Но я сам догадался, размял кусок пальцами, и он мягко погас. — Шикарно! — Ну, теперь у нас с Ари дома будет люстра.

— Он как, на батарейках? Или от трения? — спросил я ен-чунов. Они непонимающе молчали. — Ладно, — махнул я рукой. — Забудьте. Потом, если что, зайду к вам, отремонтируете. Спасибо огромное! Видала? — обратился я к Ари. — Вот это вещь!

— Ты ребенок, зачем огонь? Я хорошо вижу.

— Ты видишь, а я — не вижу. Мы вечно в темноте, как кроты, сидим. А сейчас люстру повесим, можем даже новогоднюю гирлянду сделать: нашинкуем эту фиговину и развесим на нитке. Ого!

Ари сморщилась, глаза ее сузились. Смеется, что ли? Я никак не мог научиться различать ее мимику. Правда, чувствовал, что настроение у нее сейчас хорошее.

— Ладно, идем! Надо еще выспаться до завтра. — Мы затолкались ко входу.

Дождь по- прежнему строчил мелкими стежками. Кисель тумана покрывал низкие строения почти с головой. Стоя на высокой веранде, нисколько не хотелос спускаться в мокрую темноту улиц.

— Мин-са домой проводить! — Один из близнецов показал на нашего проводника. Тот ждал у лестнице вниз.

— Угу, — пробормотал я, поеживаясь. — Сейча пойдем…

Шумели капли, с навеса текли струйки воды. Сквозило сыростью. Оттягивая момент окунания в промозглую ванну непогоды, я спросил близнецов:

— Слушайте, а может, вы знаете, куда отсюда податься, а? А то здесь не больно весело: океан у вас наклонный, неправильный, дыры в космос непонятные. Да и сало здешнее не слишком хорошо, я знаю места, где его лучше делают… А? Где тут ближайший порт международный? Не в курсе?

— О чем говоришь? — спросил один из ен-чунов. — Что хочешь?

— Места хочу, где людей много. Много людей разных. Чтобы из разных миров люди были. С разных планет. Где у вас международные порты? Как я понял, здесь у вас какой-то местный порт, локальный. Мне нужно место, где бы со всего космоса корабли встречались.

— Это место правильно! — ответил китаец. — Одно место, отсюда ушел — сюда пришел…

— Дьявол вас разбери! — пробормотал я.

— …Куда хочешь? — продолжал ен-чун. — Можешь уйти. Сюда вернешься потом.

— Да не хочу я возвращаться, что пристали? Если в ничего, кроме этого места, не знаете, то это не означает, что других мест нет. Неужели не понятно?

— Боги знают, — промолвил близнец. — Ен-чун знает только то, что есть. Мир есть, ничего другого — нет. Не знаем, что ты хочешь. Ты уйдешь — вернешься, зачем уходить?

— Да чтоб вас больше не видеть, — тихо сказал я и взял Ари за руку. — Идем!

— Подожди! — остановил меня второй из близнецов. — Т-ли в городе, можешь его спросить.

— Т-ли? — удивился вдруг проводник. — Давно? не слышал. — Давно, — ответил ему близнец. — С сезона больших отвалов. — Спроси Т-ли, Беспокойный, возможно, Т-ли знает, — посоветовал мне и проводник. — Это я, что ли, беспокойный? — не понял я. — Сами вы беспокойные! С вами понервничаешь, еще как… Что за Т-ли? Рыбак, что ли? — Бог. Он тебе отвечать точно. — Кто? — переспросил я. — Бог, — ответил китаец. — Сходи к нему, боги знают. — То есть как бог? В каком смысле? — Что хочешь? — Ен-чун снова не понял меня. — Ты говоришь, Т-ли — бог. Это что значит? — Т-ли — бог. Он ответит. Это и значит. — Вы тоже больные, что ли? — удивился я. — Может, вас тоже лечить надо? — Гри-и-ша. — Ари прокралась мне в сердце. Китайцы сразу забыли про меня и обратились к ней: — Саниба-ра! Беспокойный к Т-ли сходить, мы не помогать ему. — Сами вы… — буркнул я, но Ари остановила меня. — Мы хотим увидеть Т-ли, — сказала она. — Где его найти? — Здесь, — ответил ен-чун. — Мин-са, — обратился близнец к проводнику, — проводи Саниба-ра. Т-ли в Предгороде. Ари обернулась ко мне. — Мы идем? — Да, — отрезал я. В эту ночь выспаться не суждено. С близнецами я даже прощаться не стал. Надводный город терялся во мгле. С портового причала окраины не просматривались, дальние окрестности тонули в дымке. Сейчас же мы очутились прямо там, и это место очень походило на ад. Океан здесь был черный, как тушь. Матовые волны навевали ужас. Отсветы неба доходили досюда, но тонули в сплошной стене мрака, поглощавшей мир в этой части пространства. Еще одна «милая» особенность здешней страны! Сзади — стена вздыбившегося океана, спереди — дыра в космос, где обрывается вода. А справа оказался мрак! Просто мрак, беспросветный и безликий. Что там было и было ли вообще что-нибудь? Последние строения города с трудом выскальзывали из липкой темноты, съедались пучиной мрака, а дальше — бездна. Хорошо еще, что дом Т-ли был не на самом краю. Я думаю, мне бы не хватило смелости вступить на последний причал. Неимеющая границ бездна раздавливала даже в отдалении.

Мы с Ари шли вплотную за Мин-са. Потеряйся здесь — и конец. Ужас перед «концом света», каким казалась эта пропасть черноты, давил на мозг, и от паники меня удерживала только близость Ари.

Плохо соображая, где мы и что происходит, я покорно брел за проводником, упорно смотрел под ноги и концентрировался на каждом шаге. Дождя здесь не было, он будто растворился в черноте, но сырая мгла точно так же висела между стенами и балками. Насквозь мокрая одежда гадко облегала тело, обжигала холодными прикосновениями.

Дом, где обитал бог, оказался одной из лачуг, слепленных в бесконечном лабиринте. Мин-са довел нас до нее и лишь промолвил: «Здесь». Входить внутрь он явно не желал. Мне же было все равно. Коли бог живет в такой лачуге, то вряд его фамилия Громовержец, и заходить к нему можно запросто.

В темноте я нащупал неровную стену, чуть дальше рука провалилась в закрывающий вход сырой полог. Пригнув голову, я зашел внутрь, Ари вслед за мной.

На секунду мне показалось, что я вернулся на Землю. Секунда прошла, вместе с ней и обман, но то первое впечатление запомнилось навсегда.

Теплый желтый свет озарял небольшую комнатку, разделенную тонкой полупрозрачной ширмой. Было тихо, ночной невидимый шум остался снаружи. У входа, в левом углу, громоздились оранжевые студенистые цилиндры, сваленные кучей. Справа на стене висела большая штука, напоминающая оберег, — сложное переплетение тонких палочек, образующих паутинистую картину из пересекающихся кругов. Однако самым необычным было не это. Дальше за ширмой, где и находилась, собственно, жилая часть помещения, у стены виднелись две покосившиеся стопки книг. Именно их вид вырвал из подсознания образ Земли, воспоминание о родном доме. Это были именно книги, ошибиться я не мог. Увесистые томики, старые издания: темные неровные листы казались толстыми, углы сношены. Сердце стукнуло раз, другой… Но надежда встретить здесь кого-то с Земли умерла почти сразу… Наткнись я здесь на парочку детективов — тогда да, можно было начинать вопить от радости. Но две стопки старинных книг никто из землян в космос не брал однозначно. И, значит, не стоило травить душу… Но все-таки книги! И пусть тут же валялись странные цилиндры, пусть снаружи остался непонятливый ен-чун со сбившейся резкостью облика. Если в мире делают книги, то от мира можно добиться понимания.

К нам никто не вышел, из-за ширмы не доносилось ни звука.

— На всякий случай всем здрасте, — неуверенно промолвил я.

Переглянувшись, мы с Ари осторожно прошли вперед.

Богов оказалось целых два. Один, закинув руки за голову, валялся на груде хлама, покрывающей чистый пол комнатки. Второй сидел прямо на полу и возился с Длинной черной трубой-палкой. О двух богах ен-чун не предупреждал.

Они походили на монахов: коричневые широкие балахоны производили стандартное впечатление. Два монаха в заброшенной хижине. Но стоило лежащему на кровати повернуть голову — и я замер, затаив дыхание.

Из- под нависающего капюшона вперилась в меня безликая выпуклая маска. Маска расплывалась сетью неровных колец и походила на срез дерева, уходящий вниз под складки рясы. Ни вырезов для глаз, ничего.

Сидящий на полу тоже поднял голову, — и я шагнул назад, оттолкнув Ари. Вторая точно такая же деревянная морда уставилась на меня. Их одинаковость пугала. Еще больше пугало их безмолвие.

Они не издали ни звука. Желтые безглазые деревяшки пялились на меня, полускрытые тенью капюшонов.

Сердце тяжело ударило в ребра, я с трудом подавил желание немедленно удрать отсюда подобру-поздорову. Выдерживать «взгляд» древоликих дальше стало невозможно.

— Мне нужен Т-ли. — Я громко сглотнул.

Сидящий на полу опустил голову и снова стал возиться с черной трубкой. Она вдруг вздыбилась в его руках, расщепившись на туманный сноп тончайших стержней, — и тут же схлопнулась обратно. Древоликий издал неясный звук.

Не подав виду, что удивлен таким фокусом, я повернулся к лежащему монаху. Похоже, Т-ли — это все-так он.

— Мы… — Я прокашлялся. — Нам посоветовали вам обратиться. У нас пара вопросов… Простите, если мы помешали. — Я вдруг подумал, что мы и вправд вломились незваными ночью. — Мы можем и завтр прийти. Днем. Или вечером. Просто…

— Не надо днем. — Древоликий не спеша поднял с и сел. Именно не спеша. Дернись он хоть чуть порезче, и я бы дернулся назад, к выходу. В то же время движения его не были нарочно затянуты, не изображали де-ланую лень и спокойствие. Роста он, как и напарник, был небольшого, пониже меня, хотя и заметно выше ен-чунов.

Ари взяла меня за руку. Я повернулся к ней и тихо спросил:

— Остаемся?

— Да, — прошептала она.

Потоптавшись, подождав, не скажут ли боги еще что-нибудь, я решил уточнить на всякий случай:

— Вы Т-ли? — спросил я.

— Мы не сможем вам помочь, — заявил второй древоликий, с палкой.

Вот как! Мы даже еще вопросов не задали. А у парня уже и ответ есть. Но я и глазом не моргнул. Эти существа вызывали во мне непонятное напряжение. Будто я встретился с президентом за чашкой чая. Вроде и ситуация простая, да и поговорить найдется о чем, но мозг усиленно работает и контролируешь себя по максимуму.

— Тогда хоть расскажите, в чем загвоздка, — ответил я осторожно.

— Нет загвоздок. — Древоликий на груде хлама проговорил слово чуть более растянуто, чем остальные. — Все, что вам говорили, — правда.

— В таком случае мне любопытны нюансы, — тихо сказал я после секундной паузы. За эту секунду я вспомнил бредни ен-чунов, понял, что древоликий их знает. Но раз так, и он такой умный, то и знать должен намного больше.

— С удовольствием. Только подскажите, с чего начать. Нюансов слишком много.

Вот сволочь! Все это походило на игру: кто тут самый умный. Будь я дома, выспавшийся, сыграл бы в такую игру с удовольствием. Но сейчас мне было не до игр. Поскольку лучший способ борьбы с тайнами — искренность, к ней я и прибегнул. С ходу, не отвлекаясь на предисловия и объяснения, я выложил нашу с Ари историю.

Рассказал про Землю, скупо. Есть-де планета, там я Жил. Потом про войну. Поехали-де на войну, большая битва была. Потом взрыв случился, куда-то забросило нас. Где мы сейчас — не знаем, хотим в родные края вернуться.

После рассказа воцарилась долгая пауза. Второй древоликий продолжал возиться с трубой, Т-ли молчал. Я начал нервничать, когда он наконец заговорил.

— Я не могу помочь, — сказал он. — Это замкнуты мир, и отсюда нельзя выбраться. Я сам не могу. «И пришел Эй-сан, — звук голоса изменился, зазвучал широкш и ярко, — и собрал всех богов. Пустынен мир, сказал он, и нет покоя обитателям его. В бесплодных мукам проходит жизнь и исчезает потухшей искрой. И по! строили боги тысячу башен, и открыли дорогу из начали в конец. Всплыла из бездны Черута-ра, и три Сохаба-рш подняли из океана Землю. Заполнился мир, заполнились дороги, и родилась новая жизнь, и возвращается! она туда, откуда пришла…» — Он остановился.

— А старая жизнь куда делась? — спросил я, воспользовавшись моментом. Вопросов у меня накопилось вагон с тележкой, и хранить их я не собирался.

— Кто-то умер, — встрял в разговор сидящий на полу, — большинство, конечно, помешались. Тогда многие с ума сошли. Из-за этого и путаницы много…

Только сейчас я вдруг обратил внимание, как хорошо они говорят. По сравнению с косноязыкими ен-нами их речь лилась плавно и спокойно, я чувствовал себя так, будто разговариваю по-русски.

— А вы тоже бог? — спросил я второго. — Вы что родственники Эй-сана?

Они переглянулись. Похоже, они видят через маски Вот только мне ничего не разглядеть. Что они скрывается за ними? Уродство? Эмоции?

Второй поднялся. Сразу стало ясно, что труба — это какое-то оружие. Но применять его древоликий не собирался. Он просто вышел, ничего не сказав. Балахо прошуршал складками, тихие шаги растворились в удалении. Мы остались наедине с Т-ли.

— Великолепно! — промолвил Т-ли. — И-са в ярости! Пожалуй, сегодняшний день станет хорошей меткой.

— Его зовут И-са? — уточнил я. — Так что же, он не бог? А вы?

— Нет, я тоже не родственник Эй-сана, — произнес он. Я подождал продолжения, но Т-ли молчал. Похоже, опять пришла моя очередь делиться информацией. Решив потянуть время, я не спеша уселся на пол. Ари опустилась вслед за мной.

О чем ему рассказать? О Земле? Но будет ли ему интересно? И я не знаю, кто он. Еще окажется типом наподобие А-рэя, начнет эксперименты ставить. Нет, про Землю не стоит. С другой стороны, я наконец-то встретил нормального собеседника. Он разговаривал, а не лепил из слов корявые башни. И — слава богу! — его облик не менялся с каждой секундой, не расплывался, не вызывал ряби в глазах и боли в голове. От этого он казался мне чуть не родным. Правда, сильно напрягало то, что я не вижу его лица. Но я просто не мог уйти отсюда, не поговорив. Что ему рассказать? Вот разве…

— Тысяча башен, что это? — спросил я. — Мы тут видели одну по пути, не из тех ли? Высоченная такая! Еще поле там есть, хлеб растет. — Я взял Ари за руку, зная, что опять напоминаю ей о страшном кладбище животных. Но она успокоила меня движением пальчиков.

— Нет, тех башен не сохранилось, так что… — он сделал паузу в сотую секунды, — …видели вы что-то другое. Да и башен не тысяча было. Некоторые говорят, что всего лишь сто. Правды никто не знает, разумеется. Расскажи историю — и через десяток рассказчиков от нее не останется и буквы оригинала. Время уничтожает правду вместе с твоей памятью, заживо. Остается только благодарить его за помощь. Память иногда начинает весить чересчур много. Даже в силах раздавить в прах. Был ли Эй-сан? Или не был? И как его звали? А может, так и звали? — Он вдруг засмеялся: будто просыпалась тысяча деревянных шаров и раскатилась в разные стороны. За безликой маской скрывался живой и очень своеобразный человек… нет, не человек… существо.

Неразличимая пауза, ненароком проскользнувшая в его речи, значила для меня больше, чем смех. Боги не ошибаются, а это была ошибка. Случайная. Именно из-за этого такая короткая и именно поэтому такая важная.

Что- то зацепило его. Уводя разговор в сторону, он подчеркнул свою заинтересованность… А сдам-ка я I А-рэя, заодно замаскируюсь…

И я рассказал про А-рэя, постарался его описать упомянул про его расчеты полезности людей. Приплел тут же и истантов, беды не будет. Спросил, видал ли Т-таких.

— Любопытно, — заметил древоликий. — У меня нашлась бы пара вопросов для такого… феномена. нет… У нас такого нет. И поющих нет. Мир замкнут| следовательно, ограничен. Дороги идут по кругу, а путь в глубину — это только путь в глубину. Глубина бесконечна, но постижение сути отнюдь не одно и то же, что познание нового.

— Никто и никогда не выбирался отсюда? — спросил я.

— Нет! — Ответ прозвучал четко и однозначно. Что-то нахлынуло на меня. Я оглянулся на Ари. И сразу смог понять ее состояние. Голова закружилась разлитой в озерах глаз нескончаемой печали. Теплая ладошка легла мне на щеку. «Мы не вернемся», — прочитал я в ее взгляде.

— Как больно, — удивленно проговорила она. Взял ее руку, я прижал ладонь к губам. Ари ткнулась мне плечо. Боже мой… На несколько минут я утратил способность думать и говорить, захлебнулся в волнах гор чего моря, затопившего меня по самую макушку. Ари словно расплавилась во мне, растворилась, как металл домне. Я не сразу смог прийти в себя и осознать, где я где она.

Древоликий не мешал нам и спокойно сидел подаль.

Ари отступила неспешно, оставляя отголоски чувств и переживаний. Вернулась возможность видеть и понимать, осознавать себя. «А что я? — возникла мысль. — Почему я не плачу, не кричу от боли? Ведь я только что узнал, что никогда не вернусь на Землю…»

— Не стоит переживать, — промолвил Т-ли. — И не стоит думать, что здесь тюрьма. Вы не вернетесь в ваш мир, но вряд ли вам хватит тысячи жизней, чтобы полностью узнать этот.

— Как же мы оказались здесь? — спросил я. — Путь сюда есть, а обратно нет?

— Да!

— А если устроить такой же взрыв, какой закинул нас к вам?'

— Я не знаю устройств, способных совершить такое.

Что мне остается? Что еще я в силах сделать? Получен ответ на самый важный вопрос. Есть ли смысл в остальных? Играть в загадки больше не имело смысла. Но только при условии, что древоликий сказал правду. Как же мне это узнать?

— Кто вы? — спросил я, глядя в упор на маску. Безликая поверхность долго не отвечала.

— Бесконечность назад, в старом мире жил народ ч-ра, — наконец промолвил Т-ли. — В те времена космос был снаружи, а не внутри. Один ч-ра придумал соединить части мира в одном месте. Очень умный ч-ра. Тысячи узлов окружили мир и связали концы дорог в один узел. И все, что окружало нйс, стало внутри. А все, кто был внутри в тот миг, не знают смерти с тех пор.

Ари вздрогнула.

— Очень умный ч-ра — это Эй-сан? — спросил я. Древоликий не ответил.

— А вы — бессмертные? И-са тоже? — Т-ли снова промолчал. Собственно, вопросы не требовали ответов.

Что ж, Ньютон и Эйнштейн могли теперь облегченно вздохнуть и начать придумывать новые формулы в попытках объяснить произошедшее здесь. Я в физике не силен, но объяснения Т-ли мне хватило. Пространство завернули, как кусок теста, в самого себя. Отсюда Все здешние безумства, когда одна реальность накладывается на другую. Океан встает на дыбы, потом обрывается дырой в космос, а с одного конца граничит вообще непонятно с чем, может, с настоящей черной дырой. Но катись к чертям это объяснение, если отсюда нет выхода!

— Где Эй-сан? — спросил я. Т-ли захохотал.

— Как найдешь его, скажи мне, — проговорил сквозь смех, — к нему у меня тоже есть пара вопрос

— Какого черта? За время своего бессмертия ты не смог найти выход? — разозлился я.

— И не только я, — спокойно заметил Т-ли. — Я, впрочем, и не искал особо…

И верно. Их же миллиарды бессмертных оказал после эксперимента. Ну ладно, часть с ума сошла от ремен. Но остальные? Ведь многие должны были искать выход. А выхода нет. Значит… конец? А может, никто не искал? Стали бессмертными, под рукой — сотни переплетенных между собой миров. Живи! Путешествуй Какое дело до выхода? Да и поначалу не знал никто, ведь потом узнали, поняли, осознали. И что же? Н не попытался развернуть мир обратно? Или же прошедшая катастрофа была необратимой? Или все о вкусив вечной жизни, плевать хотели на что-либо еще?

Т- ли сидел, как Будда, невозмутимый и спокойный.

Был ли смысл спрашивать что-то еще? Наверняка Т-ли знал тысячи историй, но если среди них не находилось истории про выход отсюда, интерес в них не большой. Они не стоят и минуты моего сна. Я вдруг по чувствовал, как поздно сейчас. Скоро утро, и я чертовски хотел спать.

«Боги знают»! Надо же, мне эту фразу говор много раз, я всегда воспринимал ее как присказку, имеющую смысла. А оказалось, все отсылали меня к н стоящим богам — тем, кто присутствовал при коллапсе мира. Правда, богами они выглядели только в глазах последующих поколений: бессмертие — сильный аргумент в таких вопросах. Для меня же их бессмертие не значил ничего…

И тут меня словно ударило!

Что может волновать бессмертного? Бесконечн жизнь дала ему шанс испробовать все, бесконечн жизнь дала ему возможность испробовать любое удовольствие по многу раз. Но даже изысканное блюд приедается. Что же может волновать бессмертного? Да только одно — само бессмертие. Именно оно и есть предмет его единственной заботы. Потому что без него он потеряет все.

И вечная жизнь, и закрытость мира созданы в один миг, в одно мгновение. Что же ты так взволновался при упоминании о башнях, чертов масочник?

Вдруг заговорила Ари.

— Кто сделал мертвую планету? — спросила она маску.,

— Планету? — переспросил Т-ли.

— Место, где создали искусственное поле и убили все живое. Там выращивают зерно для браги.

Т- ли помолчал.

— Брагу делал один гил, как я помню, — задумчиво сказал он. — Но это было давно, да и не здесь. И не убивал он никого… Здесь я вообще не видел браги.

— Недавно ее привезли сюда, с десяток цистерн, — сказал я. — Но человек, доставивший их, не в курсе, откуда она.

— Тогда я не знаю, о чем вы.

— Вы должны знать! — вдруг вымолвила Ари. — Я чувствую, ваша душа бывала там же, где душа создателя башни.

— Я всего лишь бог, — ответил Т-ли, — и не могу знать абсолютно все. Что за создатель? Где ты видела его душу? При чем здесь я?

Самого себя не обмани, бог!

— На той планете сделали искусственный парк, — присоединился я к Ари. — Всех животных ликвидировали — скинули в кучу, лишив возможности двигаться. Они тоже бессмертные, да только все уже сумасшедшие…

— Животные не могут быть бессмертными, — возразил Т-ли. — Они не в силах изменить судьбу и просто погибают. Только ч-ра бессмертны.

— Их лишили возможности умереть! — крикнула АРи. — Смерти нет в том месте!

— …Сделали парк, построили башню, — продолжил я, решив зацепить его на крючок, — засадили поле, ли доберешься до вершины башни, то получаешь возможность управлять тем миром. Я замесил там цел море пойла…

— Ты поднимался на башню? — быстро спрос Т-ли.

— Да, я был там. — Черт! Как мне не хватало его глаз! По ним я бы давно определил все его тайные мы ли и планы. — Она как-то влияет на человека, я не знаю как, — добавил я, изображая неуверенность.

Тут раздались шаги. Из-за ширмы показалась тем ная фигура И-са. Его коричневая ряса блестела влагой В одной руке он держал трубу, а второй волочил за хвост длинное черное существо, лоснящееся матовыми разводами. Труба полетела в дальний угол, а добыча тяжелым ударом смачно плюхнулась об пол. Хотел бы я знать как он ее поймал. Неужели нырял в этот черный океан. Склизкое тело морского создания пустило зеленоватую лужу.

— Послушай, — кратко бросил Т-ли собрату, приглашая поучаствовать в разговоре. Но разговора не получилось.

Ари вдруг резко поднялась. В испуге я встал следом не понимая, что она хочет сделать.

— Темные души, я знаю оставивших смерть в мучениях! — крикнула она монахам. Безликие маски взирали на нее бесстрастно и равнодушно. — Ваши желания сгнили навсегда! Боль потерять такую глубину! — Я боялся прикоснуться к ней, такая от нее шла волна ненависти. Глаза сжигали бессмертных вместе с их убоги жилищем. — Ваши души утонут в беспамятстве, страх поглотит жизнь, я узнаю!

И- са повернулся к Т-ли, не понимая.

— Она говорит, что встречала такую же душу, как у нас, — пояснил Т-ли. — И ей это не по вкусу. Но это неважно, тут…

— Душу? — переспросил И-са. — Ты обращаешься с душами? — Он резко повернулся к Ари и, мне показалось, двинулся к ней. Напрягшись, я дернулся вперед.

Аююлла дэрра! — прошипела Ари.

— Я забираю девчонку! — оповестил И-са. Не знаю, кому он это сказал: мне или Т-ли. Впрочем, и неважно. Сейчас он на самом деле шагнул к Ари. Я рванулся наперерез.

Темная фигура И-са внезапно выросла прямо перед моим лицом, так быстро, что прервалось дыхание и тело отпрянуло.

— Нет!.. — не успел крикнуть Т-ли и даже поднят руку, когда что-то сломало мне грудь и пробило позвоночник. Я медленно сшиб ширму и стал падать на спину. С Ари случилось что-то непонятное, а Т-ли смотрел на меня с нескрываемым удивлением, заметным, несмотря на маску. Это было последнее, что я помнил в жизни. Пол встал вертикально, и все закончилось…

5

— Вы не хрена не понимаете! Что вы можете понять?! Вы тут сидите, жрете водку, но все это полная хрень! Вы понимаете, что это полная хрень? Вы ни хрена не понимаете! — Дэн тыкал одноразовой желтой вилкой в сидящих на полу Андрюху и Костика, в Маринку, развалившуюся наискосок на диване, но на него никто не обращал внимания. Олька, сидящая рядом, попыталась его утихомирить, тихо прошептала:

— Ну что ты! Денис, ну хватит!

Дэн Ольку не слышал, разочарованно мотал головой и искал блуждающим взглядом по столу: что бы подцепить на закуску?

— Никакая это не война, это фарс! — заявил Костик. — Я вообще ничего не видел! Мы все это время торчали в каком-то богом забытом захолустье, подметали и строевой занимались. Спасибо, убил несколько месяцев! — Он сидел на полу и доедал пакетик фисташек. — Ерунда все это… — пробормотал он.

— А мы дом построили, — сказал Андрюха. — Стройбат — это сила!

— Пока ты подметал, другие погибали! — пробурчал Серега, насупившись. — Мы что тут, сказки вам рассказываем?

— Вас тоже обмануть могли! — пояснила Марина квартире у которой все и собрались. — Сейчас та путаница везде! Я в Интернете читала, столько пишут Столько людей погибло, а никто же ничего не видел, все пишут, что это обман был. И вообще, это американцы могли придумать, чтобы всех нас убить. Вот!

Сосредоточенно выслушав ее, Дэн сморщился! разочарованно махнул рукой.

— Дураки вы все! Интернет! — Когда он напивал» голос у него становился громким, мощным. — Вы ни фига не понимаете! — Пьяная рука пролетела над столиком и опрокинула пустую рюмку. — Санча, скажи им Скажи! Ведь мы же такое видели!

Санча тыкал кнопки на пульте, насилуя телевизор

— Да что говорить? — бросил он, не отрываясь сменяющих друг друга каналов, не глядя на остальных. — Все уже по три раза рассказали. Никто нас обманывал, никто ничего не путал. Проблема толь одна: война закончилась. Все! Побывали в космосе свое дело сделали, живем дальше. Не будет вам боль космоса! Вы что хотели? Думали, сейчас межгалактические перелеты начнутся? Космодромы построят на Земле, инопланетяне станут прилетать, можно будет на экскурсии на другие планеты ездить… Как же! Фиг вам Все! Война закончилась, и теперь будем жить по-старому, будто и не было ничего… — Он щурился, глядя в экран, будто не видел его, — если, конечно, получится…

— Ну да, — подхватила Маринка, — мне это и обидно! Почему остальных в космос не свозили? Ведь все ж хотели бы слетать. Мы тут сидим, а ведь нам тоже хочется! Я бы тоже хотела пофоткаться на разных планетах. В интернете столько фоток появилось! Так классно! Все фоткались, а мы тут сиди! Ну скажите, что нечестно!

— Да нечего там делать, в космосе, — пробормот Серега. — Ну что там хорошего? Планеты, звезды… Люди-то такие же остались! Ну видел я другие планеты, на истребителе полетал, да что? Мир остается таким же, если кругом такие же люди. Ничего я не почувствовал.

— Истребитель! — протянул обиженно Костик. — Три месяца асфальт подметали…

— Задолбал ты со своим асфальтом! — толкнул его Андрюха. — Сам виноват, что негодным оказался. Что теперь! Не всем же спецназовцами быть! Я вот тоже не летал, не ною.

— Погибших много, — вдруг сказал Санча. — В этом все дело. Не думали наши, что столько людей погибнет. Понадеялись на иносов… Черт! — Он повернулся от телека к приятелям. — Ну как тут было не понадеяться! Да, решили поверить инопланетянам, пошли ва-банк. Оказалось, что правильно сделали, абсолютно правильно. Мы же планету спасли, вы понимаете? Россия планету спасла, нас же больше всех было. — Санча тупо поглядел на пиво, стоящее рядом с ним. — Но кто же знал, что такие потери будут. Это же инопланетяне! У них же такой уровень прогресса! Они обеспечат, помогут, проконтролируют… А оказалось…

— Не стоило и ввязываться, — сказал Костик. — Какие из нас космолетчики, только и умеем, что возле своей планеты круги нарезать, а тут вон! Спасай галактику!

— Да я же говорю, что спасли! — повторил Санча. — Если бы не мы…

— Почему тогда никто не говорит об этом? — спросил Костик. — Где торжественный парад, где речь президента, где слава победителям? Ничего же нет! Ну вернулись вы, поезд с оркестром встретили, воздушные шарики позапускали. Где остальное? Ведь никто же ничего не знает!

— Да я же говорю тебе, дубина, объясняю! — Санча отхлебнул из бутылки. — Жертв оказалось слишком много! Никто не готов был к такому. Будут тебе и концерты и парады, помяни мое слово. Сейчас не об этом Думают. Сейчас думают, как народу объяснить. Одно Дело, когда границы свои защищаешь, тут все ясно. Совсем другое дело — когда в чужую страну воевать отправляешься. Тут уже не все поймут. А мы же вообще черт знает где воевали! Там Землей и не пахнет! Где Россия? Там голый космос, ни границ, ни хрена. Что там защищать? Кого? Земля в миллионах километров Вот над этим сейчас и думают. И помяните мое слово со дня на день такое начнется! Так мозги прокомпостируют, что вы с пеной у рта будете эту войну восхваливать. Помяните мое слово! И это будет правильно, не дума те! Это будет абсолютно правильно! — Санча отстав пустую бутылку и снова повернулся к телевизору.

— Ну если все покажут, тогда хорошо, — заметила' Маринка. — А то никто ничего не говорит, даже не знаешь, как это было.

— Да десять раз уже рассказали! — сказал Серега. — . Мне надоело даже рассказывать. Родителям рассказал, подружке рассказал, вам несколько раз. Чувствую, тошнить начнет. И я не понимаю, что там необычного. На Земле, по-моему, интереснее. И уж точно лучше. Потому что там война, а здесь мир. Я бы предпочел как раньше работать, а истребитель хорошо бы совсем не знать, потому что… — он сбился — …потому что лучше без войны.

Услышав про истребитель, Дэн выполз из-за стола, не обращая внимания на пытавшуюся удержать его Ольку, и добрался до кресла, где сидел Серега. Плюхнулся на подлокотник. Серега еле успел убрать руку с бутылкой, а Дэн уже обнял его за плечо.

— Серега! — тормошил он его. — Серега! Ты…Ты — молодец! Вот Серега — понимает! — обратился он к остальным. — Истребитель! Мы истребители! — крикнул он так, что даже Санча, сидевший в другом конце комнаты, сморщился. — Ни фига вы не понимаете! Серега, скажи! Ведь это было… Это было просто охрененно! Такие птички! Подумать не успеешь — она уже делает то, что нужно. На них же любоваться можно! Вы бы видели! Красавцы! Летишь — а кругом эти сволочи красные, со всех сторон! — Дэн словно протрезвел, глаза стали ясными, вспыхнули огнем. — Подлетаешь, одна сотая секунды, вторая — сброс! снаряд ушел! — газу! А впереди целый хаос! Сзади как вдарит! Готова, сволочь! И сразу россыпью — один снаряд, второй, пауза одна тысячная — третий и еще, еще! Один мимо, черт! Сбоку еще пара! Кэссы хороши были! Боже, как они сновали между ними! У них реакция лучше нашей, кораблики поменьше, — я еле влез тогда в такой, — носились, как мухи! Отчаянные парни…

— Это собачки те? — спросила Маринка.

Дэн тупо молчал с полминуты, шевеля губами, ка-| кие-то слова застряли у него во рту.

— Марин, ну какие собачки? — наконец выплюнул он. Махнул безнадежно рукой. — Это же настоящие парни! Я же говорю, отчаянно они дрались. И погибло их столько… Они же нас спасать прилетели! Нашу станцию. Когда красные уроды к нам ломанулись всей массой. А мы… Мы их предать хотели… И Гришка… — Он оборвался, будто захлебнувшись.

— Денис! — прошептала Олька. Маринка испуганно оглядела остальных. Все молчали, смотрели на Дэна. Лишь Санча, как зомби, пялился в мерцающий экран телевизора, и было непонятно, слышит он или нет.

— А Гришка спас всех, — вдруг прошептал Дэн. Прокашлялся. — Он спас всех. И он вообще… — Дэн водил глазами от одного к другому. — Я только сейчас понимаю. Если бы не он — все бы по-другому было. Вы понимаете? Он спас кэссов! — Голос вернулся к нему, стал усиливаться. — Спас от этих трубок говорящих. Вы Думаете, истанты о нас беспокоились? В гробу они нас видали, в белых тапочках! Им на всех насрать было. А Гришка спас… Вы не хрена не понимаете! — Он снова резко опьянел. — Гришка настоящий мужик. Он самый последний со станции улетел. Вы понимаете? Самый последний! Там места живого не оставалось, все к чертям рушилось. Там от красных в глазах рябило. Он на последнем корабле полетел! И мы бы… И даже взрыв этот! Вы не можете понять! Взрыв же все повернул! Мертвая зона, ничего не осталось… Нестабильная нейтронная аномалия, — раздался голос Санчи. — Да! — кивнул Дэн. — Аномалия! Сука… — Он зажмурил глаза. — Мы ведь чуть-чуть не успели. Мы почти улетели. И тут как жахнет! И все… — Дэн с шуми втянул воздух. — И главное, все истребители уцелели нас швырнуло, как катапультой, я в блевотине утону. А мы же шли за ним! Мы же ближе были к взрыву! Он же перед нами летел! Нас вперед, а его — назад…

— У него масса корабля больше, поэтому его и притянуло, — снова раздался голос Санчи. — А вас, наоборот, — отшвырнуло.

— А нас отшвырнуло, — повторил, как эхо, Дэн. А его притянуло… И все… А Красные Зед повернули Ушли к Измаилу, куда мы и хотели их послать. И все это Гришка сделал. Потому что без взрыва ничего бы ни помогло. И кэссы спаслись. И мы спаслись. А Гришка погиб…

Маринка вдруг заплакала. Отвернулась, вжалась? спинку дивана и заплакала. Дэн поглядел на нее стеклянными глазами, отыскал на столе непустой стакан и резко вылил в себя его содержимое. Костик и Андрюха встали с пола и тоже налили себе водки. Олька подставила свою рюмку. Только Санча по-прежнему сидел и тупо переключал каналы.

6

— Гри-и-ша!.. — отразился эхом голос Ари. И все замерло на несколько лет.

— Гри-и-ша!

И исчезло навсегда.

Что- то было в смерти. После смерти. За смертью. Но не получалось вспомнить. Как сон. Смотришь его, участвуешь, но проснулся — и позади будто стена. Она не пускает назад. Сон рядом, за этой стеной, тело еще живет им. Но попытки вспомнить наталкиваются на преграду. И ощущаешь страшную досаду. Там происходило что-то интересное, важное. Почему? Почему нельзя вспомнить? Ведь это было всего лишь секунду назад

Смерть стояла подобным рубежом — отсекающей границей. Обидно до слез: как же так? Мне надо жить? Зачем? Ведь только что было так прекрасно! Еще мгновение назад ощущалось нечто невероятное. Назад, верните меня назад! Я не хочу оттуда уходить! Но что там было? Что именно? Будто лишили только что врученного подарка — красивой удивительной коробочки, в которой самое-самое нужное, самое невероятное и фантастическое, но что им