Книга: Светорада Янтарная



Светорада Янтарная

Симона Вилар

Светорада Янтарная

Купить книгу "Светорада Янтарная" у автора Вилар Симона

Предисловие

Перед вами третья, и последняя, книга о необычной жизни смоленской княжны Светорады. Воплотился мой замысел написать приключенческий исторический роман о женщине– славянке времен так называемых «темных веков», проследить ее судьбу с ранней юности до поры становления как личности. Мне хотелось сделать своеобразную зарисовку, показав, как могла бы сложиться жизнь женщины из далекого прошлого.

Детство и юность моей героини прошли на берегах Днепра, в славном городе Смоленске. Красивая и эгоистичная девушка была всеобщей любимицей, избалованной дочерью варяжского князя Эгиля Золото и смоленки Гордоксевы. О том, кто во времена Олега Вещего был в Смоленске главой, ничего не известно, но я намеренно решила сделать отцом Светорады варяга, поскольку выходцы с севера занимали тогда главенствующее положение на Руси. Но так как героиня должна была быть нашей девушкой, то ее матерью стала славянка из древнего племени кривичей.

О городе Смоленске впервые упоминается в «Повести временных лет» от 882 года как о центре племенного союза кривичей, причем говорится, что уже тогда Смоленск был хорошо укрепленным и многонаселенным городом. Смоленск, занимавший выгодное положение на пути «из варяг в греки», играл на Руси немаловажную роль, поэтому мне хотелось начать повествование о судьбе моей героини именно оттуда. Чтобы изучить «места боевых действий», я специально поехала в Смоленск, побывала на реке и холмах, отметила особенности топографии, посмотрела на современных смолян. Конечно, от Смоленска, описанного в «Повести временных лет», ничего уже не осталось… но все так же течет Днепр между лесистых всхолмленных берегов, а под Гнездово, где некогда селились варяги, ведутся раскопки курганов.

Стремясь соединить вымысел и исторический материал, я позволила себе дать волю фантазии. В конце концов, главными в романе являются люди и прежде всего княжна Светорада с ее своевольным, взбалмошным характером. А потому в центре повествования – ее непростая любовь к Стемке Стрелку, сложные отношения с женихом князем Игорем и Ольгой, будущей великой святой, а также с варягом Гунаром Хмурым, Олегом Вещим, братьями Ингельдом и Асмундом. Мне было интересно описывать быт наших пращуров, их празднества и верования. Обо всем этом я рассказала в романе «Светорада Золотая».

Сюжет второго романа трилогии, «Светорада Медовая», переносит читателя в земли племени мерян, на Волгу, в бескрайние южные степи, в солнечный Крым. Моя героиня оказалась в древнем Ростове, среди мерян. Увезшая ее ладья проходит по волжскому пути «из варяг в хазары», мимо столицы «черных булгар» и прибывает в столицу Итиль. Писать об исчезнувшем Хазарском каганате было и сложно, и интересно. Очень помогла в изучении материала книга Льва Гумилева «Древняя Русь и Великая Степь», откуда я почерпнула много интересного о былых обычаях хазар. В дальнейшем судьба переносит Светораду в степи, к печенегам. Здесь опять-таки помогла книга Л. Гумилева, а также прекрасная работа П. П. Толочко «Кочевые народы степей и Киевская Русь». Это не единственные материалы, к которым я обращалась, но основой были именно они, а также история Крыма – прекрасной древней Таврики с ее Херсонесом у синего Черного моря. Остальное – моя фантазия: приключения и герои из далекого прошлого – коварный тиун Усмар и мерянская шаманка Согда, хазарский царевич Овадия и булгарка Захра, скандинавка Асгерд и поединщик Скафти-Гург, хан Таштимер и ханша Ырас, бешеный Яукилде и благородный византийский патрикий Ипатий. О том, скольких людей встретила на своем пути княжна Светорада, знают все, кто прочитал роман «Светорада Медовая».

И вот, наконец, третья книга – «Светорада Янтарная». Признаться, мир Древней Византии был для меня абсолютно новым и ранее малознакомым. Художники, историки и писатели изображают Византию по-своему. Так, например, в романах Антонина Ладинского «Когда пал Херсонес» и Валентина Иванова «Русь изначальная» великое некогда государство представлено совершенно по-разному. Я же изобразила свою Византию – с ее великолепием, интригами, самомнением, мощью и противоречиями. Эпоха правления императора Льва Мудрого – один из интереснейших периодов в истории Византии, когда она была сверхдержавой, признанной законодательницей мод, образцом для подражания. Мне было несколько странно читать порой встречающееся у романистов мнение о постоянном упадке Византии, которая, вопреки этим утверждениям, казалась неуязвимой, отражала нападки врагов и зачастую сама шла в наступление. Со времен, упомянутых в «Светораде Янтарной», пройдет почти пять столетий, прежде чем Византия ослабнет настолько, чтобы пасть под ударами мусульман. В описываемый мною период это была великая империя, могущество и величие которой позволило показать как ее достоинства, так и пороки: высокомерие, вседозволенность и безнаказанность власть имущих, разнузданность нравов и пороки, скрытые за показной роскошью и внешним великолепием.

Именно на правление императора Льва Мудрого приходится упомянутый в «Повести временных лет» поход князя Олега на Константинополь. Разное говорят об этом походе, много спорят как об историческом факте. Но я писала художественное произведение, поэтому позволила себе пофантазировать и дать собственную оценку этому спорному, но яркому и неоднозначному событию. У меня флот Олега смело подошел к стенам Константинополя, продемонстрировав отвагу и силу молодой славянской державы, а князь Олег повесил свой щит на вратах Царьграда.

Работая над третьей книгой, я опиралась на многие литературные источники, в частности на труд харьковского профессора С. Б. Сорочана «Этюды рынка». К тому же я посетила Константинополь (нынешний Стамбул), где видела остатки стены древней столицы мира, ходила по развалинам дворца Вуколеон, ездила по заливу Золотой Рог и проливу Босфор, побывала в поразительном храме (ныне музей) Святой Софии – в общем, изучала город, в котором обитала и устраивала свою жизнь моя героиня. И теперь я предлагаю сей труд на ваше рассмотрение. Читайте, сопереживайте, соглашайтесь или не соглашайтесь. Я же хочу пожелать лишь одного: пусть вам будет интересно. И если вы что-то почерпнете из романа «Светорада Янтарная», я буду считать свою задачу выполненной.

С уважением, Симона Вилар

Глава 1

906 год от Рождества Христова, июль месяц.

Византийское побережье Черного моря


На юге светлеет рано. Особенно у моря. В час, когда солнце еще не взошло, но мир уже начал просыпаться, по извивающейся над кручей дороге скоро неслась запряженная парой мулов крытая двуколка. Правила ею молодая женщина в развевающихся светлых одеждах; погоняла мулов, даже покрикивала, раззадоривая животных, в то время как в самом возке сидели двое: пожилая почтенная женщина в надвинутой до бровей плоской шапочке поверх покрывала и сильный, крепкий мужчина с ровно подрезанной бородой и мощным торсом, обтянутым кожаной безрукавкой.

Вот молодая возница натянула вожжи, сдерживая бег животных, и ее «тпрру» громко и резко прозвучало в предутренней тиши. Едва мулы остановились, она с улыбкой оглянулась на своих спутников. Пожилая матрона только таращила глаза да переводила дыхание, а мужчина скупо улыбался, кривя рот в сдержанном смешке.

– Все в порядке? – спросила, отбрасывая вожжи, женщина.

И, не дожидаясь ответа, легко соскочила с козел на землю, кинулась прочь, на ходу скидывая белое, увитое вкруг лба покрывало, побежала по откосу, потряхивая головой, высвобождая этим движением схваченные узлом волосы, так что они заструились пышным светло– золотистым каскадом по ее плечам и спине.

Пожилая матрона только и молвила ворчливо:

– Носится, как девчонка, право. Ни степенности тебе, ни достоинства.

– Позже все будет, матушка Дорофея, – произнес мужчина, тоже выходя из двуколки и беря под уздцы пофыркивающих после пробега мулов. В его греческом слышался заметный иноземный выговор. Он уверенно провел двуколку по небольшому склону к зарослям можжевеловой рощи и, покосившись на недовольно сопевшую спутницу, добавил: – Будет вам и степенность, и достоинство, и приказы, коими вы так восхищаетесь. Сейчас же она просто сама по себе – словом, Светорада, радость светлая!

Последние слова он произнес по– славянски. И хотя его спутница знала это непривычное для слуха византийцев иноземное имя госпожи, она тут же начала настаивать, чтобы он звал молодую женщину именем, данным ей при крещении: Ксантия, что значит рыжая, золотистая, светловолосая.

Мужчина никак не отреагировал. Он помог кряхтевшей Дорофее сойти с двуколки и, привязав мулов у можжевелового куста, направился к округлому камню, подле которого и растянулся на земле, удобно положив рядом свой недлинный тесак и закинув сильные руки за голову – всем видом демонстрируя, что собирается поспать.

Дорофея устроилась в сторонке, предварительно постелив на землю войлочный коврик, и сидела какое– то время со спицами и вязанием, все время ворча, что вон, дескать, госпожа Светорада (сама не заметила, как назвала хозяйку все тем же варварским имечком) бегает, как легкомысленная девица, да и ее охранник, что куль с мукой, свалился под куст, не заботясь об охране госпожи. Но уже через пару минут ее голос стал монотонным, заработавшие было спицы опустились и матрона стала похрапывать в этой сонной ранней тиши под шелест колышимых ветром ветвей можжевельника и кипариса.

Охранник на миг приподнял тяжелые веки, покосился на нее, хмыкнул и, повернувшись на бок, вновь задремал. Он знал, что Светорада долго будет плескаться в море – эта ее прихоть уже стала для охранника привычной, – и понимал, что мешать ей не следует. И пусть Дорофея ворчит, что он, дескать, плохо следит за госпожой Ксантией, но не ей, взятой в услужение, ставить тут свои условия. Дорофея могла бы и не ездить с ними по утрам к морю, но уж больно добросовестна, знает, что по здешним благонравным правилам наставница обязана сопровождать хозяйку. Ну а ее славянский раб Сила – или Силантий, как его окрестили в Царьграде,[1] – обязан везде охранять госпожу, владелицу богатого поместья Оливий и подругу знатного патрикия Ипатия Малеила. Но не стоять же ему над ней, когда она купается? Недаром ведь она выбирает для своих заплывов это тихое время, когда колокола в расположенном на горе монастыре Святого Пантелеймона еще не ударили, простые селяне только поднимают головы с ложа и никто не ведает, какое диво можно углядеть на морском берегу в этот предрассветный час.

А Светорада тем временем легко спускалась по склону, перескакивала с одного скалистого выступа на другой, пока не остановилась на округлом камне у самых вод Понта Эвксинского.[2] Справа лиловел в сероватой мгле далекий мыс. Вокруг стояла благостная тишина…

Светорада уронила на камень головное покрывало, отстегнула на плече заколку надетой наискосок накидки, стала расшнуровывать узкие башмачки желтой кожи. Почти у самых ее ног тихо шуршало море. Присев на камень, она опустила одну ногу в воду. Сейчас вода была тихая, как в озере, и теплая, словно подогретая, ласковая. Сквозь ее прозрачные всплески были видны волнующиеся внизу водоросли, а далее, где дно устилали мелкие камешки, море светлело. Светорада давно облюбовала это место для купания. Две скалы по бокам маленькой бухточки защищали ее от любопытных взоров, и молодая женщина стала снимать оставшуюся одежду: длинное платье с вышитой каймой внизу, тонкую рубаху. Стояла на камне – нагая и прекрасная, как сама праматерь Ева; точеное тело с тонкой талией и округлой грудью нежно белело в сероватом свете нарождавшегося дня, маленькие ступни ног переступали по гладкому камню. Светорада попробовала было вновь связать свои светлые кудрявые волосы в узел, вскинула руки, но потом передумала, позволив легкому ветерку играть рассыпавшимися локонами. Положив руки на гладкие округлые бедра, она какое– то время медлила, глядя туда, где необъятное море еще не отделилось от небосвода.

Там, в той стороне, за далекими берегами находилась ее родная земля – любимая и незабываемая Русь, варварская Скифия, как называли ее тут, в Византии. Некогда Светорада родилась в граде Смоленске на Днепре, там ее просватали за молодого князя Игоря Киевского, но по прихоти неспокойной судьбы она так и не стала княгиней, зато успела побывать и супругой воеводы в далеком Ростове, и женой хазарского царевича, и подругой печенежского хана.[3] А затем смоленская княжна попала в Византию и вот уже пять лет живет тут в богатстве и покое, почти довольная своей долей. Вот только… Только наедине с собой она могла признаться, как скучает по Руси. Оттого в ее устремленных на горизонт ясных светло– карих глазах – янтарных, как говорили о них ромеи,[4] – светилась эта потаенная тоска. Русь… Как же давно она не получала вестей оттуда! Как грустила по тем далеким, столь отличным от этих краев землям, по дубравам и могучим рекам, по деревянным крепостям и хороводам на ромашковых полянах. Русь!..

Светорада тряхнула головой, отгоняя негаданно нахлынувшую грусть. Глубже вздохнула, потянулась всем телом и, сложив руки над головой, легко и сильно прыгнула в воды ласкового моря.

…Легкий всплеск. Однако достаточно различимый, чтобы стоявший за выступом скалы раздетый молодой мужчина перестал вытирать свое мускулистое тело и оглянулся. Сперва он ничего не видел, кроме чуть отливавшего металлом моря, а потом его темные брови удивленно поднялись вверх, к мокрым завиткам волос, так как на блестящей поверхности моря показалась небольшая аккуратная головка и тут же начала удаляться, оставляя на воде след своими распущенными, похожими на водоросли волосами. Затем она опять нырнула и всплыла уже много дальше. Молодой человек даже перекрестился, словно увидел неведомое мифическое существо, но уже через миг его сложенные для крестного знамения пальцы застыли у плеча, ибо пловчиха вдруг сделала резкий, по– мальчишески размашистый гребок и благодаря легким движениям стала уплывать прочь, сильно и ловко загребая воду. И тогда он улыбнулся, довольно и радостно, будто в предвкушении чего– то приятного, медленно вошел в воду и поплыл.

Светорада его не заметила. Она наслаждалась морем и той силой, какую ощущала в себе, двигаясь скоро и мощно, словно в ее легком, нежном теле таились неведомые силы. Они и впрямь таились, проявляясь сейчас в движении, в ощущении единения с водной стихией, когда она позволяла себе отбросить все условности, быть самой собой, резвой и полной жизни молодой женщиной, чья неуемная энергия требовала выхода. Светораде хотелось устать той телесной радостью, какая даст ей потом смиренно нести свой крест… как учат христиане. Русскую княжну, выросшую на берегах Днепра, и по сей день продолжала удивлять та легкость, с какой морская вода держала и несла ее умелое тело. Порой она гибко уходила под воду, видя на дне темные пятна покрытых водорослями возвышенностей, потом вновь выныривала, втягивала в себя душистый морской воздух и плыла навстречу постепенно светлевшему небу.

Вон уже ярче вспыхнул горизонт, показался слепящий диск солнца, от которого, золотя море, к плывущей женщине протянулась искрящаяся дорожка. Светорада перестала грести, закачалась на волнах, щурясь на встающее светило. Где– то в вышине с протяжным криком пролетела чайка. Светорада проводила ее взглядом, потом откинулась на спину, и ласковая морская вода поддержала ее, подняла, покачивая в золотящихся, переливающихся светом волнах.

В воде ощущались некие невидимые потоки, были слышны бульканье и хлюпанье, а вверху ясно голубело небо без единой отметины облаков. Днем небо станет почти белесым от жары, а сейчас оно нежное, прохладное, спокойное. Оно чуть нежнее там, откуда его озаряет солнце. И плещется тихо вода, умиротворяя, давая отдохнуть перед тем, как Светорада поплывет к берегу, чтобы вновь стать госпожой Ксантией из богатого поместья Оливий…

Какой– то звук… Более громкий всплеск и шум встревожили разнежившуюся женщину. Она перевернулась в воде, огляделась… И вдруг… Чье– то крупное тело рядом ушло под воду, мелькнув тенью, и Светорада вскрикнула, когда почти подле нее из воды возник кто– то еще.

Молодая женщина резко отпрянула, едва не задохнулась от страха. Берег так далеко, а она совсем одна… Сердце билось почти оглушающе.

– Я напугал тебя, прекрасная морская наяда?

Она и впрямь испугалась и была готова в любой миг кинуться прочь, плыть изо всех сил. Но его голос, ровный и чуть задыхающийся, немного успокоил. Но успокоил ли? Сердце по– прежнему горячо колотилось, дыхание было прерывистым и нервным.

– Еле смог догнать тебя, дивная дочь моря.

Мужчина, молодой и пригожий. Он покачивался на волне, смотрел на нее и улыбался. Она видела его просвечивающееся сквозь воду тело, обнаженное и ловкое, сильные плечи в блестевших на солнце каплях, белозубую улыбку. Незнакомец чуть щурился, улыбка его была лукавой и приветливой. И оттого что он больше не стремился приблизиться, а только смотрел, Светорада смогла наконец прийти в себя. Подумала сперва: какой это стыд – оказаться голой перед незнакомцем. Но ее укрывала искажающая все вода, которая была для прекрасно плавающей княжны своей стихией, знакомой и послушной, и именно это ощущение вдруг стало приводить Светораду в некое почти нереальное состояние. Они были вдвоем далеко от высившегося уступами берега, их озаряло солнце, и этот незнакомец перестал внушать ей страх.



А еще он был очень привлекателен. Светорада даже чуть склонила голову, разглядывая его лицо, молодое, смуглое, с красиво обрамлявшими его мокрыми завитками темных волос, круто изогнутыми бровями, тонким носом и чувственными улыбающимися губами. Глаза же у него… Глаза были светло– голубые, ясные и безмятежные, как небо над головой. Оттененные угольно– черными загнутыми ресницами, они показались Светораде удивительно красивыми.

Взволнованная и очарованная, она невольно ответила на его улыбку. И поддержала начатую им игру:

– Я не ожидала встретить тебя тут, морской тритон.

В ее голосе слегка сквозил иноземный выговор, не исчезнувший за годы жизни среди ромеев. Но этот акцент, похоже, чем– то позабавил незнакомца. Он вдруг откинулся на воде, взмахнув руками и подняв фонтан брызг, и громко засмеялся.

– Где же еще встретить наяде тритона, как не в волнах моря? – произнес он, все еще смеясь. – Я долго плыл за тобой, но смог настигнуть только тогда, когда солнце остановило тебя. И теперь я могу сказать, что ты прекрасна, как рассвет, свободна, как волна, и удивительна, как весь этот мир.

На Светораду вдруг нахлынуло необыкновенное чувство. Все, что происходило, казалось нереальным, неким чудом, когда возможно все, что угодно. Она позволила незнакомцу подплыть ближе, поймать ее руку в воде, притянуть к себе. Теперь он улыбался почти рядом, его мокрое лицо с гладкой смуглой кожей было одновременно и веселым, и серьезным, и… напряженным. Наверное, она улыбалась ему так же, ибо в голове ее вдруг не осталось ни одной мысли – только желание глядеть в его прозрачные светло– голубые глаза, видеть, как приближаются его чувственные губы, ощутить их теплое и влажное прикосновение…

То, как властно и нежно он обнял ее, окончательно покорило Светораду. Она закрыла глаза и, чуть покачиваясь на воде, позволила этому приплывшему невесть откуда красавцу поцеловать себя; сама положила руки ему на плечи и почувствовала, как их ноги сплелись под волной, тела прильнули друг к другу, такие нереальные в воде, но ищущие друг друга. Они стали погружаться в этом сплетении– поцелуе, потом быстро вынырнули, вдыхая воздух, и стали смотреть друг на друга, ослепленные сиянием солнечных волн. Все это было подобно сну, и Светорада даже не подумала о том, как неподобающе… совсем нескромно ведет себя. Но сейчас она была словно не она. Она вдруг перестала быть знатной особой, уважаемой госпожой, византийской матроной, которую ждут дома дела и обязанности. Она и впрямь превратилась в морскую русалку, игривую и ласковую наяду, которой было весело и хорошо с подаренным ей морем красивым тритоном…

Они плыли к берегу рядом, порой то она, то он замедляли движение, вновь тянулись друг к другу в воде, страстно и упоенно целовались. Становилось все светлее, берег приближался, но все равно их не покидало это негаданное чувство приобретения и желания.

Тритон решительно стал увлекать свою наяду к камню, где он оставил одежду, и Светорада подчинилась, какой– то частью сознания поняв, что будет правильнее, если он не узнает, откуда она явилась и что ее ждут. Но эта мысль тут же исчезла, когда их ноги коснулись дна и он, прижав Светораду к себе и больше не отпуская, вывел ее на берег, под нависавшую скалу. Это было укромное местечко, где она увидела брошенную им на мелкий галечник одежду – лежавшие у кромки воды высокие сапоги, тунику и штаны, а еще темно– алый сагион[5] и кожаный шлем неподалеку. И, словно выходя из чарующего забытья, вполне трезво отметила, что ее тритон – воин. Сильный воин, худощавый, мускулистый, стройный. Она бесстыдно и оценивающе разглядывала его гладкую смуглую кожу, длинные, прекрасной лепки ноги. И одновременно, зная, что она красива, позволяла ему рассматривать себя. В свои двадцать пять лет русская княжна Светорада оставалась изящной, как юная девушка, ее тело с молочно– белой кожей не имело изъянов, им можно было гордиться и показывать… тем более что ранее она себе этого не позволяла, скрывая изумительную фигуру под строгими византийскими одеждами. Сейчас же она даже горделиво вскинула голову, венчавшую высокую шею подобно некоему произведению искусства.

Воин– тритон был очарован, его невероятно светлые глаза жадно засветились. Но он отступил туда, где лежал его темно– красный сагион, расстелил его на берегу, лег на спину и протянул к ней руки:

– Подойди!

Это было сказано призывно и властно. Светорада подчинилась, ибо хотела подчиниться. Он поймал ее за тонкие запястья и прижал к себе, затем чуть подвинулся, укладывая ее рядом. И опять все было нереально и ошеломляюще – теплый плащ под спиной, горячее влажное тело рядом, требовательные и покоряющие поцелуи. Порой он приподнимался и смотрел на нее – серьезно, внимательно и восхищенно. А как он ее целовал… Ловил ртом ее приоткрытые уста, то верхнюю губу, то нижнюю, едва ощутимо покусывал, скользил языком в рот, касаясь кончика ее языка. Потом его поцелуи стали более сильными, глубокими, его руки убирали мокрые пряди с ее лица, оглаживали напрягшуюся грудь. Их еще влажные тела быстро согревались благодаря солнцу и легкому бризу, а также жару, исходящему изнутри. У Светорады зашумело в голове, сердце билось почти болезненно, тело начало выгибаться. Она сама раскрылась, развела бедра, чувствуя, что ее тритон уже готов, что он задыхается и нетерпеливо вздрагивает, накрывая ее своим худощавым, жилистым телом. Его кожа была гладкой как шелк, она чувствовала, как под ее жадными руками перекатываются его мышцы, и сама тянула его к себе. Он вошел в нее столь легко, что она только слабо ахнула, поняв, что они уже едины. И вздрогнула, наслаждаясь этим ощущением страсти, желания и единения.

Волнообразные движения, согласные в своей тяге тела, жаркие уста, сплетение рук и ног… Порой Светорада сквозь ресницы видела, что он не перестает смотреть на нее, серьезно и сосредоточенно. Он уже не улыбался, он брал ее так, словно это было для него неимоверно важно, и даже не отвечал на ее слабые покорные улыбки. Потом, когда она начала погружаться в собственную глубинную негу, незнакомец приподнялся на руках, его движения стали более мощными, толчки более сильными, но он опять– таки не переставал глядеть на нее. И только когда по ее телу прокатилась волна дрожи, когда с ее уст сорвались слабые стоны, которых невозможно было сдержать, он что– то произнес, как молитву, почти благоговейно, и стал целовать ее исступленно, с благодарностью, а потом… Потом она уже почти ничего не понимала. Но знала одно: они вместе и это – чудо!

Откуда– то из слепящего света до нее донесся его далекий радостный вскрик, и она едва не заплакала от счастья. Так она и лежала, когда он смог наконец приподнять свою еще тяжелую голову, и смотрела перед собой невидящими, полными слез глазами. Потом он тоже всхлипнул, приник лбом к ее лбу, прошептав:

– Как давно у меня не было так…

«У меня тоже», – подумала она, но ничего не сказала.

Она уже возвращалась в реальный мир. Это восхитительно, но… Она забеспокоилась, представив, чем может обернуться для нее это полное безрассудной чувственности утро.

Светорада медленно поднялась на еще слабых ногах. Он же остался лежать, только повернулся и теперь смотрел на нее снизу, подперев голову рукой. Светорада знала, что в Византии, где царят столь строгие нравы, нагота тела считается чем– то почти кощунственным. Но сейчас ей нравилось, как он восхищенно разглядывает ее. И в то же время она понимала, что теперь ей надо скорее уйти. Ей не хотелось разговоров с ним, не хотелось, чтобы реальная жизнь разрушила это почти волшебное состояние, подаренное ей в рассветно золотящейся воде моря и на согретом солнцем берегу среди скал.

– Я ухожу.

– Зачем? Давай я возьму тебя с собой.

– Нет.

Он медленно сел и, чуть заслонившись рукой от солнца, продолжал смотреть на нее.

– Мне не говорят «нет». – В его голосе послышались обида и удивление. Но когда Светорада повернулась к нему и насмешливо улыбнулась, он покорно склонил голову. Однако через миг сказал: – Я многое бы мог сделать для тебя.

Светорада подумала, что он принял ее за какую– нибудь простолюдинку, ушедшую с виноградника, чтобы поплавать в море, ибо знатные византийские женщины вряд ли бы решились купаться нагими. Это с их– то строгим христианским воспитанием и суровыми правилами! Но ей не хотелось, чтобы ее прекрасный незнакомец догадался, кто она.

– Пусть мой тритон остается для меня морским божеством. Это как подарок богов.

Она осеклась, сообразив, что высказалась, как язычница, верящая в многобожие. Однако он только улыбнулся, поняв из ее слов что– то свое.

– С тобой я словно попал в мир древних, моя наяда, когда женщины еще не прятали свою красоту и не боялись любить. Так любить!..

Светорада смотрела на своего негаданного любовника с грустью, оттого что должна была уйти. Она ведь и так задержалась дольше обычного: солнце успело встать над морем, колокола в Пантелеймоновской обители уже отзвонили, а ее Дорофея скоро встревожится и направит раба– охранника Силу разыскивать хозяйку. Да, Светораде пора возвращаться к человеку, с которым она уже пять лет живет как жена, пора возвращаться к сыну.

Она отвернулась, направилась к морю, но когда уже вошла по колено в воду, молодой любовник нагнал ее.

– Приходи сюда завтра в этот же час! Я буду ждать тебя. И пусть море вновь соединит нас.

Светорада была благодарна ему за эти слова и порывисто обняла. Он держал ее крепко, словно не желал отпускать. Но она все же высвободилась из его рук.

– Да, я приду. На рассвете.

Он смотрел на нее, когда она поплыла. Понимая, что было бы нежелательно, чтобы молодой человек догадался, откуда она прибыла, Светорада набрала побольше воздуха и глубоко нырнула. Она долго плыла под водой, дабы ее Тритон (таким именем она его наградила) не проследил, где ее убежище. Потом она припала к камню у своей бухточки и замерла, вслушиваясь, как где– то за скалой раздаются звуки удаляющихся шагов, приглушенных плеском волн.

Только тогда Светорада вышла на берег, взобралась на свой камень и стала торопливо одеваться. Оглянувшись, она увидела, что на воде уже белеют паруса рыбацких суденышек. Что ж, она вернулась в реальный мир и сейчас пойдет к ожидавшим ее слугам. Если они и впрямь еще не кинулись искать ее. На верного Силу она могла положиться – тот смолчит, что бы ни увидел. Другое дело – неспокойная Дорофея. Да, русской княжне надо поторопиться. У Светорады была хорошо налаженная, спокойная и благополучная жизнь, и она не желала в ней ничего менять. Даже ради того смятения чувств, в какое ее ввергла странная встреча с незнакомцем Тритоном.

Глава 2

Ни одно большое имение в византийской провинции Оптиматы[6] не строилось без того, чтобы в нем не было собственной церкви. Была церковь и в богатом имении Оливий, расположенном на высоком берегу над взморьем. В особо торжественные дни сюда на богослужение приходило много окрестных жителей, а в обычные, как этот, дни здесь собиралась семья господина Ипатия Малеила, его домочадцы и слуги.

По окончании утренней литургии, когда иеромонах Пантелеймоновского монастыря Симватий, причастив хозяина и его людей, уже складывал священные сосуды в сумку, патрикий Ипатий вышел из часовни и неспешно двинулся вдоль колоннады усадьбы в сторону сада. На повороте он оглянулся на усыпанную цветным гравием аллею, прямо уходившую между рядов пальм к воротам. Какое– то время патрикий глядел на дорогу, ожидая, когда же появится двуколка его возлюбленной Светорады, но, так и не дождавшись, направился к оливковым зарослям.

Там, под густой блестящей кроной деревьев, в прохладной тени виднелись мраморные колонны выполненной в античном стиле беседки. По окружности беседки на каменной скамье были разложены желтые замшевые подушки, а в центре стоял столик с выложенной мозаикой столешницей, на которую проследовавший за Ипатием слуга предупредительно поставил миску с творогом и высокий стеклянный кубок с сывороткой. Патрикий Ипатий посмотрел на еду едва ли не с отвращением. С некоторых пор его стали мучить боли в боку, и лекарь посоветовал ему по утрам есть творог. Ипатий же его терпеть не мог. Да вот умница Светорада додумалась добавлять в творожную массу немного сушеных абрикосов и меда, так что есть стало более– менее приятно. Она вообще у него золото – Светорада Золотая, Светорада Медовая, Светорада Янтарная, как прозвали ее тут, в Византии. Ипатий мысленно поблагодарил Бога и Его Пречистую Матерь за то, что они дали ему насладиться жизнью подле столь замечательной женщины.

Ипатий проглотил ложку творога, запил сывороткой и глубоко вздохнул. Ему шел уже пятьдесят первый год, он сильно сдал за последнее время и, хотя в свои лета казался достаточно крепким, особенно в сравнении с иными людьми его возраста, тем не менее понимал, что не такой муж должен был достаться столь молодой и полной жизни женщине, как русская княжна. Да и был ли он ей мужем? Ипатий справедливо надеялся, что однажды по закону обвенчается со Светорадой и тогда сможет отправить гонцов на ее родину, чтобы сообщить, что сестра смоленского правителя стала благородной патрикией в богохранимой Византии. Ах, его милой славяночке от этого была бы такая радость – получить весточку с берегов Днепра! Но не вышло. Ибо много лет назад, когда Ипатий был молод, он обвенчался с аристократкой Хионией из города Фессалоники. В то время этот брак для Ипатия считался очень выгодным. Хиония родила ему сына Варду, и он сумел возвыситься благодаря приданому жены. Однако с годами их отношения с Хионией совсем разладились, они все больше отдалялись друг от друга, пока наконец их семейная жизнь не превратилась в обременительную обязанность. Хиония была очень религиозна, супружескую близость едва терпела и, решив, что ее долг выполнен после рождения сына, полностью посвятила себя благотворительности. Пока не заболела проказой…

По византийским законам муж мог расторгнуть брак, если его супруга тяжело заболела и не способна выполнять супружеские обязанности. Тем не менее Ипатию не удалось получить развод. Поэтому русская княжна вот уже пять лет жила с ним на правах обычной сожительницы. Во грехе – так говорили об их союзе святые отцы Церкви.

Ипатий грустно вздохнул, отодвинул почти съеденный творог и утер платочком тонкие губы. Что ж, годы идут, а он по– прежнему остается полувдовцом из– за этой разлагающейся заживо покойницы Хионии и полусупругом, так как брак с любимой княжной все откладывается. Однако многие из его знакомых уже свыклись с тем, что его русская сожительница почти жена ему, уважают ее, особенно после того как Светорада приняла крещение и стала христианкой Ксантией. Ах, чего бы только Ипатий ни сделал для нее! Она ведь так добра к нему. Но не любит… Может, был миг, когда ему казалось, что в ее душе пробуждаются чувства, но потом он понял, что Светорада просто свыклась со своим положением и испытывает к нему лишь уважение и признательность. Он же любит ее всем сердцем. Но все чаще ощущает, как годы берут свое…

Признаться, для своего полувекового возраста Ипатий Малеил выглядел недурно. Он всегда держался с величием и достоинством, старался аккуратно и элегантно одеваться. Сейчас он был в легкой одежде – белой, чистой; одна пола собранного в красивые складки светлого плаща, расшитого темными узорами, закинута на левое плечо, правая рука голая. Худощавый (только в последнее время он стал немного сутулиться), с шапкой кучерявых волос, темных, хотя и обильно присыпанных сединой, с густыми, еще черными бровями, которые выделялись на тонком породистом лице, патрикий выглядел довольно привлекательно. Но под карими глазами стали набрякать мешки, резче обозначились морщины в уголках тонкогубого рта, заметнее проступили жилы на старческой шее, и все чаще ломят суставы и ощущается слабость. Однако Светорада никогда даже не намекала Ипатию, что ее что– то не устраивает, никогда не жаловалась на раздраженность или усталость. Всегда так заботлива, предупредительна, мила, всегда покорно предоставляет ему свое крепкое молодое тело… когда у него возникает желание. Правда, в последнее время это происходит не очень часто, ну да у проживших вместе пять лет супругов чувства не должны проявляться так же бурно, как ранее. Кроме того, в Византии излишние плотские желания считаются греховными. Но Светорада не была рождена христианкой, в ней живет неспокойный языческий дух, силы так и бурлят в ней, придавая его Янтарной госпоже столь пленительное очарование.

Ипатий никогда и ни в чем не ставил Светораде препоны. Хочется ей принимать гостей – на то ее воля. Не пожелала по жаре ехать на молебен в Пантелеймоновскую обитель – он тоже не едет. Не противится патрикий и в том случае, если бойкой Светораде вдруг вздумается устроить в имении Оливий танцы со здешними девушками или поехать кататься верхом на целый день. Ну а если ей желательно ранним утром покупаться в море – Ипатий и тут согласен отпускать ее. Хотя ни одна византийская матрона не решилась бы на подобные игры с волнами, а этой только дай поплавать. Наставница Дорофея всегда ворчит по поводу утренних купаний в одиночестве, боится чего– то. Но подле Светорады постоянно сильный раб-древлянин, на его преданность и смелость можно положиться – он позаботится о ней, если что.



Ипатий опять посмотрел в сторону подъездной аллеи, невольно прислушался, но вместо жены (храни Бог, но он все равно считал Светораду– Ксантию супругой) увидел своего старшего брата Зенона, идущего вдоль розария. Важный придворный, препозит[7] императорского двора, он редко покидал Священный Палатий,[8] но на этот раз все же приехал и теперь не дает Ипатию покоя, требуя его скорейшего возвращения в Константинополь.

Ипатий с молчаливой улыбкой взирал на своего сановитого брата– евнуха. В Византии был широко распространен обычай «посвящения» Богу одного (реже нескольких) из сыновей, выражавшийся в оскоплении. Хотя оскопляли нередко и пленных, внебрачных сыновей или лиц, провинившихся перед властями. Но благородные евнухи почитались особо, считались чистыми людьми, не подверженными мирским страстям, и у них было больше возможностей возвыситься как на духовной стезе, так и на светском поприще. Вот и Зенон Малеил подвергся оскоплению, как более здоровый ребенок в семье. Потом их отец смог устроить старшего сына– евнуха на службу в Священный Палатий, где Зенон дослужился до весьма высокого поста. Он не жалел, что когда– то с ним проделали подобную операцию, к тому же византийское общество в целом видело в безбородых евнухах ангельские черты, а дворцовые евнухи традиционно облачались в белые одежды.

Завидев Ипатия, Зенон направился к нему в беседку. Придерживая длинную полу своей светлой далматики,[9] он поднялся по округлым ступеням, сел, отдуваясь от жары. Как большинство евнухов, Зенон страдал от тучности, хотя и боролся с этим путем воздержания. Вот и сегодня он обошелся без трапезы и сейчас с грустью поглядел на опустошенную Ипатием тарелку из– под творога.

Братья Малеилы в чем– то были схожи – оба с выбеленными возрастом кучерявыми волосами и контрастировавшими с ними темными бровями, тонкими носами с горбинкой, кареглазые. Но насколько Ипатий с возрастом стал худощав, настолько Зенон сделался тучен, а его подрумяненные щеки обвисали, как у ожиревшей старухи.

– Тихо– то как, – первым начал разговор Зенон, перебирая в пухлых руках кипарисовые четки, которые свесил между колен. – Только пчелы жужжат.

– Они собирают для моей пасеки нектар с цветов, – чуть улыбнулся уголками рта Ипатий.

Зенон машинально кивнул и посмотрел на брата.

– Да, твоя пасека, твои виноградники, твои стада, твои оливковые рощи на склонах…

– Оливки – это идея Светорады. Она практичная женщина и считает, что персики и абрикосы быстро сходят, а правильно собранные и обработанные оливки хранятся весь год. К тому же цена на них никогда не падает.

– Она у тебя хорошая хозяйка, – согласно кивнув, заметил Зенон.

– Но все еще не жена мне.

В последних словах Ипатия слышался упрек, и Зенон чуть нахмурился. Он не лукавил, когда говорил, что делает все, чтобы помочь младшему брату развестись с Хионией, однако положение Ипатия, назначенного хлопотами Зенона при дворе на высокий пост миртаита,[10] требовало от него безупречности во всем. То, что он был женат на прокаженной, не считалось грехом, а вот развод воспринимался как дело позорное. К тому же Хиония, ранее много жертвовавшая на богоугодные дела, проявлявшая заботу о нуждающихся и ухаживавшая за хворыми, почиталась святой женщиной… пока не заразилась. До сих пор мнение о ней оставалось высоким, люди поговаривали, что патрикий Ипатий попросту хочет отделаться от больной жены ради молоденькой блудницы. Поначалу разводу мешал тот факт, что Светорада язычница, а принять христианство княжна решилась не сразу. Сыграло свою роль и предосудительное отношение к повторным бракам. А еще Ипатию не повезло в том, что брачные вопросы в Византии сейчас считались едва ли не скандальными, и о них нежелательно было говорить. Нынешний патриарх Николай Мистик был особо строг на этот счет. Особенно из– за того, что сам правитель, император Лев Мудрый, стремился вступить в очередной брак – уже четвертый по счету. Так вышло, что все три его императрицы умерли молодыми, не успев подарить Льву наследника. Ныне во дворце на правах жены Льва жила его четвертая избранница – Зоя Карбонопсина, которая еще полгода назад родила базилевсу долгожданного сына. Но патриарх Николай считал этого ребенка незаконнорожденным и даже долгое время отказывался его крестить. Наконец младенца все же окрестили, дав ему имя Константин. Но отношение к порфирородному царевичу,[11] как и к его матери, оставалось двояким, и венчать Зою со Львом отказывались, что стало поводом для страшного скандала. И как теперь, оправдывался Зенон, можно устроить семейную жизнь обычного патрикия, если даже божественный автократор[12] не в состоянии решить свои семейные дела?

– Но император сочувствует тебе, – сощурив глаза, сказал Зенон. Он взглянул на Ипатия и добавил: – Он даже расспрашивал меня о вас с княжной. Однако ты сам ведешь себя недопустимо, надолго покидая Константинополь и став в феме[13] Оптиматы едва ли не предводителем земельных магнатов. Сам знаешь, как строги императорские законы к тем, кто ищет возвышения на стороне. Это подозрительно.

– Но сельская жизнь в поместье дает мне неплохой доход, – заметил Ипатий.

– К тому же ты приумножаешь свое богатство торговлей, – презрительно скривив маленький рот, продолжил Зенон.

Ипатий промолчал. Да, он многие годы провел, занимаясь торговлей и разъезжая по стране, благодаря чему и разбогател. И теперь, когда, казалось бы, пора было успокоиться, он не хотел бросать столь успешно начатых дел. Некогда он был стратигом в Херсонесе в Таврике,[14] куда и поныне отправляет суда. Там его закупщики приобретают у кочевников огромное количество бычьих кож, которые Ипатий через подставных лиц сбывает на рынках Константинополя. Конечно, нехорошо, если об этом и в самом деле узнают при дворе. Торговля для человека его ранга и положения считается позорным делом.

– Ты же знаешь, Зенон, что у нас со Светорадой хворый сын, – сказал он, и его глаза, устремленные куда– то в сторону, неожиданно потеплели. – Лекари советуют ему подольше жить в деревне. Вот это и удерживает меня в поместье.

Евнух проследил за взглядом младшего брата и увидел приближавшихся к ним по вьющейся среди роз и миндаля дорожке две фигуры: миловидного мальчика и высокого священника, отца Симватия в черной рясе и кукуле.[15] Они о чем– то оживленно разговаривали, а потом, завидев сидевших в беседке братьев Малеилов, направились к ним.

Ипатий с теплой улыбкой смотрел на Глеба, сына Светорады. Мальчику уже исполнилось восемь лет, он был высоким и красивым. Темноволосый, с ясными голубыми глазками, иконописными бровями, тонким прямым носом и ярким небольшим ртом, он просто расцветал в провинции, оживал, становился шаловливым. В городе же, особенно на исходе зимы, его начинал мучить сухой непрекращающийся кашель, в груди хрипело. Поэтому Ипатий и приобрел на имя Светорады– Ксантии это богатое поместье на высоком берегу в феме Оптиматы. Море тут не так близко, чтобы ощущалась сырость, воздух чист и сух, а теплая погода и солнце благотворно влияют на ребенка.

Ипатий был искренне привязан к Глебу, поэтому никому не говорил, что это не его сын. Для всех мальчик оставался их общим со Светорадой ребенком, родившимся в то время, когда Ипатий занимал пост херсонесского стратига. Однако сам Ипатий, вглядываясь в черты Глеба, все меньше сомневался в том, от кого понесла сына его прекрасная княжна. Ее жизненный путь был полон превратностей, и, хотя сама она никогда не говорила об этом, Ипатий догадывался, что ее некогда прошедшее в Смоленске обручение с Игорем Русским не прошло для княжны бесследно. Слишком ясно это проступало в облике Глеба, его глазах и бровях, в остром подбородке с ямочкой, в манере хмуриться или, наоборот, смеяться, откидывая назад голову. С возрастом Глеб все больше походил на князя Игоря Русского, черты которого, казалось бы, были уже позабыты Ипатием. Тем не менее внешняя схожесть с Игорем не мешала Ипатию всем сердцем любить этого ребенка.

Сейчас Глеб, опередив своего духовного наставника, легко взбежал на ступени беседки и, не смущаясь Зенона, прильнул к Ипатию.

– Отец, – иначе мальчик не называл сожителя своей матери, – авва[16] Симватий сказал мне, что у них в монастыре есть книга о великом базилевсе Юстиниане, который построил храм Святой Софии. Я хотел бы почитать ее, но авва Симватий говорит, что книгу не позволено выносить из обители. Отпустил бы ты меня, отец, а? Я поживу среди братии, почитаю сие о великом императоре ромеев Юстиниане.

Вот так всегда. Насколько Светорада в душе оставалась своевольной язычницей, настолько ее сын был привержен вере в Иисуса Христа. Ему бы только пожить в монастыре, ему бы молиться с монахами, вести спокойный и поучительный образ жизни… По мнению Ипатия, для слабого здоровьем ребенка было бы не худо сделать духовную карьеру, уйти в монастырь, чтобы вести там спокойное существование, к какому он был расположен. Что ждет его, такого слабенького и впечатлительного, в миру? А на духовной стезе этот одаренный и искренне верующий ребенок мог бы однажды высоко подняться. Но Светорада пока и слышать о подобном не желает. Что ж, время все расставит по местам. Пока же Ипатий не видел ничего худого в том, чтобы отпустить ребенка в Пантелеймоновский монастырь. Учитывая способности Глеба к учению, мальчик с удовольствием почитает сочинения Прокопия из Кесарии,[17] писавшего о далеких днях правления Юстиниана. Ипатий сам некогда зачитывался этим трудом. И хотя сам он был не больно религиозен, а Евангелие, пусть и лежавшее у него в доме на почетном месте под иконами, открывалось крайне редко, он всегда поощрял пасынка в учении.

Ипатий только и спросил у отца Симватия, не рано ли мальчику читать столь своеобразное сочинение жившего пять веков назад историка? Но услышав, что авва Симватий лично проследит, какие главы будет просматривать мальчик, Ипатий соизволил согласиться. В конце концов, сегодня в его доме большой званый пир, Светорада будет занята его проведением, а монастырская братия позаботится о Глебе, да и его образованию это не помешает. К тому же Светорада всегда спокойна, когда ее сын с отцом Симватием. Ибо после того как она сменила несколько духовников, которых пугала своими вопросами о религии, им просто повезло, что ей встретился авва Симватий – человек весьма передовой по своим взглядам. Он считал, что главное – прийти к Богу, а уж потом религия наставит новообращенную на путь истинный. Так оно и получилось.

Когда священник и Глеб удалились, помалкивавший до этого Зенон неожиданно спросил:

– И этому ребенку ты готов оставить все свое наследство в обход вашего с Хионией сына Варды?

Брови Ипатия сурово сошлись на переносице.

– Варда глубоко оскорбил меня. Ты знаешь это, Зенон. Так что зря хлопочешь за него.

– Так уж и зря? – хитро сощурив свои заплывшие жиром глаза, спросил евнух.

Ипатий предпочел смолчать. Он хорошо знал Зенона и сразу уловил в голосе брата нотки, заставившие его заволноваться.

– Разве тебе не нравится Глеб, этот умный и ласковый ребенок, которого я люблю всей душой?

Зенон какое– то время молчал, перебирая зернышки четок. Потом сказал, что Глеб был бы ему вообще мил, будь он родным сыном Ипатия, в жилах которого текла бы кровь рода Малеилов.

Ипатий этого не ожидал. Повисла напряженная тишина. Стало так тихо, что Ипатий слышал, как в небе с писком носятся ласточки, уча своих птенцов первым полетам.

– С чего бы тебе так говорить, Зенон? – после паузы хрипло спросил Ипатий.

– Тебе известно имя некоего Феофилакта Заутца? – вопросом на вопрос отозвался евнух.

Ипатий нервно вздрогнул, а затем начал торопливо говорить, что это ничтожество Феофилакт после Ипатия был назначен стратигом Херсонеса. А Херсонес – место неспокойное. За несколько лет до назначения туда Ипатия херсониты даже посмели убить ставленника Константинополя. Поэтому в бытность Ипатия на посту херсонесского стратига ему пришлось приложить немало усилий, чтобы расположить неспокойный таврический город к Византии. И у него все вышло. Однако за короткое время пребывания там на посту стратига Феофилакта этот неразумный свел на нет почти все усилия своего предшественника. Только когда Феофилакта услали, удалось вновь настроить Херсонес на союз и подчинение Византии. И если это ничтожество Феофилакт Заутца что– то плетет насчет Ипатия и Глеба…

– Это тоже одна из причин, по которой тебе надо вернуться в Константинополь, – прервал пылкую речь брата Зенон. – Ибо Феофилакт происходит из рода Заутца, а это семейство, хоть и покрывшее себя позором заговора, все же родня императора. Вспомни, что вторая жена Льва Философа была одной из них. А Феофилакт слишком изворотлив, чтобы после своего позорного пребывания в Херсонесе не попытаться вновь возвыситься. И не забывай, что ему покровительствует сам патриарх Николай Мистик. Кстати, теперь Феофилакт ни много ни мало спальник покоев Зои Карбонопсины. Он приближен к высшим кругам, где всячески наговаривает на тебя, представляя человеком хитрым, независимым и властным. Так что если ты в ближайшее время не явишься к автократору, тебя могут причислить к заговорщикам.

Ипатий смолчал. Да, то, о чем рассказал ему брат, настораживало. Особенно теперь, когда ипостратиг[18] Андроник Дука восстал против императора Льва и, как поговаривают, готовит мятеж, чтобы самому заполучить трон. И конечно, всякий магнат, не спешащий пасть к ногам базилевса, демонстрируя верноподданнические чувства, может быть причислен к сторонникам мятежного ипостратига. А уж Феофилакт, ненавидящий Ипатия, словно тот был повинен в его неудачах в Херсонесе, как раз и мог выставить патрикия таким изменником.

Ипатий горестно опустил голову.

– Зенон, ты ведь знаешь, что мне претит все время ползать у ног императора, выпрашивая подачки. Мне противна даже мысль о том, чтобы примкнуть к сонму бездельников и лизоблюдов, живущих за счет руги[19] и проводящих дни в томительном бездействии…

Тут Ипатий осекся, поняв, что подобными словами он оскорбляет своего благодетеля брата, столько сделавшего для него, но всю жизнь зависящего от настроения правителя. И он быстро перевел разговор на другое: дескать, неужели Феофилакт осмелился клеветать и на Глеба?

Зенон откинулся на подушки, тяжело дыша. Становилось так жарко, что даже в мраморной беседке, расположенной в тени раскидистых крон оливковых деревьев, нельзя было спастись от духоты.

– Феофилакт сообщает, что ты приобрел свою Светораду, когда та уже была с сыном, и что в Глебе столько же крови Малеилов, сколько родниковой воды в Понте Эвксинском.

– Ну допустим, некоторые родники бьют из скал и под побережьем, – начал вяло оправдываться Ипатий, но замолчал под взглядом брата. Тот, казалось, видел его насквозь. Ипатий не смел ему лгать. И тогда он стал говорить, что его сын от Хионии, Варда, всегда грубо и пренебрежительно вел себя с ним, а когда Ипатий привез Светораду, то он и вовсе попросту нахамил ему, обозвав старым развратником. Последняя их встреча вышла такой скандальной, что теперь Ипатий готов оставить все свое состояние и недвижимость сыну Светорады, а не жестокосердному, непочтительному Варде, который только и делает, что выказывает свое презрение и расстраивает родителя. В то же время Глеб всегда приветлив, ласков и искренне любит Ипатия, как отца родного.

Все это Ипатий говорил, не глядя на брата, пока тот не положил свою горячую влажную ладонь на его запястье.

– Успокойся. И послушай, что я скажу. Ты можешь сколько угодно говорить о своей любви к сыну Светорады, но тебе не изменить того, что есть: он чужой тебе по крови. А Варда – твой сын и мой племянник. И так уж вышло, что я, не имеющий потомства, хочу, чтобы он унаследовал и твое, и мое состояние, чтобы именно он стал продолжателем нашего рода. Зов крови превыше всего. А Варда не так уж плох, сколько бы ты на него ни гневался.

– Он зол на меня за Хионию, – не поднимая глаз, произнес Ипатий.

– Да, Варда рос с ней, и для нее он хороший сын. Он чтит ее род и даже называет себя Вардой Солунским, в честь города Фессалоники, откуда родом ее семья. Варда, как и многие, считает Хионию святой женщиной, а ее проказу – всего лишь испытанием Господним. Варда, между прочим, уверен, что ты предал его мать ради язычницы– девки. Но ведь ты слышал и ранее такие разговоры о себе, не так ли? Однако подумай о самом Варде. Он ушел из дома совсем мальчишкой, чтобы стать воином пограничных войск, и дослужился до высокого чина. А когда арабские пираты напали и разграбили Фессалоники, Варда проявил себя как герой и получил даже пост помощника градоначальника по обороне. Теперь он уже хартуларий[20] гарнизона в городе Ираклия.[21] Кстати, прибывший в этот город на смотр войск брат и соправитель нашего императора кесарь Александр особо отметил его. Так что Варда вот– вот станет командиром веститоров.[22]

Говоря все это, Зенон не мог не заметить, что глаза Ипатия заблестели при упоминании об успехах его родного сына. Но он все– таки сдержался. Сказал только:

– Хартуларий в Ираклии Понтийской? Хм. Как близко от нас. А мне не доложили, что кесарь Александр тут. И вообще, видит Бог, я удивлен, что брат нашего императора Александр решился наконец– то заняться делами, а не проводит время в праздном безделье.

– Ты не должен так отзываться о соправителе нашего божественного базилевса.

Но Ипатий лишь сказал, что если бы он раньше знал о пребывании Александра в феме Оптиматы, то непременно послал бы ему вестового с приглашением на пир в Оливий. А с кесарем, возможно, решился бы позвать и Варду. Хотя и тогда его мало порадовало бы, если бы Варда ответил на приглашение.

После этих слов Ипатий поднялся и пошел в сторону дома, откуда уже доносился голос Светорады. Надо же, за всеми этими разговорами он пропустил, когда она вернулась. А у них ведь в Оливии сегодня большой пир, на который приглашено немало гостей. Даже сановный Евстафий Агир, проэдр синклита,[23] прибудет с супругой, а уж если сам глава сената проводит лето в провинции, то Ипатию необязательно бросать все дела тут, чтобы пасть перед троном императора.

О своем же сыне Варде Ипатий предпочел не думать. Это было больно… Ипатию же хотелось думать о приятном.


Двойное окно с полукруглым верхом было изящно разделено посередине витой колонной. Причем весь проем богато оплетали гирлянды вьющихся растений, даря сумрак и прохладу в знойный день, затеняя покой, отчего свет в помещении отдавал зеленью, словно вода в бассейне с рыбками. Да и вообще все в этой комнате было зеленоватым: отделанные мрамором стены, пушистый ковер на полу, придвинутая к стене пышно убранная кровать с ниспадающими складками легкого, как газ, балдахина.

Таким же зеленоватым, словно покрытым мхом, было и круглое мягкое сиденье без спинки, на котором перед зеркалом сидела княжна Светорада. Вокруг суетились служанки: одна подавала душистые притирания, другая укладывала заплетенные в косы волосы в изящную прическу, третья расставляла перед княжной шкатулки с драгоценными украшениями, пытливо глядя на хозяйку, дабы подать то, что та выберет. Однако взгляд Светорады был отрешенным. То, что случилось с ней этим утром, все еще не шло из головы, вызывая потаенное волнение и трепет. Подумать только… Как это было безрассудно… и как прекрасно!

– Вы прикажете выбрать янтарь? – спросила, стараясь расшевелить непривычно задумчивую госпожу, наставница Дорофея. – К зеленому шелку он очень подойдет. И он ныне в такой цене! Даже не верится, что это всего– навсего застывшая смола, как уверяет благородный Ипатий. Но как великолепно! И так идет к вашим глазам, милая Ксантия!

Светорада машинально взяла свои длинные серьги из янтаря, быстро скользнув взглядом по лицу Дорофеи. Эта матрона вечно сует свой длинный нос куда не следует. Правда, ее положение при Светораде двусмысленно: как дальняя родственница Ипатия, которую он приблизил, когда ему понадобилось место ее старого дома в Константинополе для строительства собственного особняка, Дорофея получила право чувствовать себя полноправным членом семьи, но роль наставницы низводила ее до уровня зависящей от госпожи служанки. В голове княжны мелькнула мысль, что Дорофея не преминет сообщить Ипатию о случившемся, если, конечно, ей что– то известно. Вон как она пеняла Светораде за то, что та задержалась на море и не явилась на утреннее богослужение в церковь. И все же, если бы Дорофея видела хозяйку с молодым мужчиной на берегу, это бы повергло ее в такой шок, что она не лебезила бы сейчас. Другое дело – Силантий, верный Сила. Этот так лукаво поглядывал на Светораду, что было похоже, будто его тешили какие– то потаенные думы. Но он не выдаст. Древлянин по происхождению,[24] некогда ставший добычей ловцов людей на Днепре, он прибыл в Константинополь в оковах. Наверняка Силу с его мощью и угрюмым взглядом ждали рудники, если бы как раз тогда Светораде не понадобился раб– охранник. Признав в этом пленнике русича, она решила купить его. Ибо здесь, в такой дали от Руси, уже не имело значения, к какому из присоединенных князем Олегом племен принадлежит славянин, – тут они все были земляками.

– Вас что– то волнует, прекрасная Ксантия? – не отставала от непривычно притихшей княжны Дорофея. Она смотрела на Светораду немного искоса, отчего ее худое лицо с длинным носом на фоне пляшущих зеленоватых теней казалось особенно неприглядным.

Светорада вздохнула и приняла из рук одной из служанок позолоченную диадему, богато украшенную крупными светло– золотистыми каплями янтаря – как раз под цвет ее глаз. Служанки стали шумно восхищаться, называя хозяйку янтарной красавицей. Она сама невольно улыбнулась. Да, пусть, как утверждает Ипатий, янтарь – древняя смола, но в далекой от северных морей Византии он стоил неимоверно дорого и был как никогда в моде. Этот янтарный гарнитур Ипатий приобрел для нее еще в Херсонесе, здесь же, в Византии, он считался удивительной роскошью.

Светорада оглядела себя в полированном металле большого овального зеркала. Для сегодняшнего пира она надела бледно– зеленую столу[25] из легкого шелка, струившегося прямыми складками от горла до самого пола. Этот дивный византийский шелк был тонко расшит замысловатыми золотистыми узорами, повторяющими рисунок пальмовых листьев. По подолу и на обшлагах рукавов рисунок становился более плотным, богато мерцал, утяжеляя почти невесомый шелк. Ее плечи по обычаю были укрыты украшенным янтарем оплечьем из более плотной зеленой ткани, а длинные янтарные серьги почти ложились на него. Ну и диадема, удерживающая прическу, которую Светорада по обычаю замужних женщин должна была скрывать, однако, зная, как ее красят солнечно– золотистые волнистые волосы, она сейчас просто прикрыла их легкой сеткой с более тяжелыми золотыми шариками по краю. Такая роскошь… У самой Светорады захватило дух, когда она вновь бросила взгляд в зеркало. И не поверишь, что некогда она прошла через скитания и горе, познала неволю и тяжкий труд. Двадцать пять лет! А поглядеть – так ее красота только расцвела за эти годы в Византии, проведенные в покое, богатстве и неге. Личико Светорады осталось гладким и нежным, губы почти по– детски пунцовыми, черты лица совершенны, глаза блестят, а тело все такое же стройное – с прямой спиной и высокой грудью, с легкими длинными ногами. Правда, она, следуя здешней моде, скрывает свою фигуру под богатыми одеждами византийского кроя. Но тут уж так принято: тело, человеческая плоть – греховны и не должны привлекать внимания. Все дело в лице, в глазах, которые отражают душу. Однако для византийских женщин принято даже глаза держать опущенными долу, тем самым демонстрируя скромность и смирение. Но вот к этому Светорада уж никак не могла привыкнуть, ее манера вести себя с княжеским достоинством и всякому смело смотреть в глаза вызывала у ромеев оторопь… и восхищение. Ибо Светорада умела понравиться как манерами, так и умением расположить к себе – то ли неожиданно игривым взглядом, то ли приветливым вниманием.

И когда в ее комнату вошел Ипатий, чтобы проверить, готова ли жена к выходу, она встретила его ясной улыбкой и теплом своих янтарных переливающихся глаз. Может, была даже подчеркнуто приветлива и мила с ним, ибо в глубине души чувствовала вину. Ведь изменила же ему, такому верному, заботливому, влюбленному… Почитай мужу, что бы там ни думали византийцы об их долгом сожительстве. На Руси за измену мужу женщину могли забить до смерти камнями – если, конечно, знали об этом наверняка. Ипатий не должен заподозрить ничего такого. Пусть Светорада и поддалась страстному порыву, бросившему ее в объятия красивого незнакомца, пусть нежность и страсть сделали ее сегодня раскованной и бесстыдной наядой, но это ее тайна, она не признается в ней. Ибо это причинит Ипатию боль.

В честь приема гостей в Оливии Ипатий тоже принарядился. На нем была далматика сочного лилового цвета, оплечье мерцало драгоценными украшениями, а на переброшенной через плечо хламиде[26] из нежно– голубой парчи переливались вытканные серебристыми нитями лики святых. На поднявшуюся ему навстречу княжну он посмотрел с веселым восхищением, взял ее руки в свои.

– Янтарная!

В его голосе звучало гордое воодушевление, она же стала торопливо сообщать, что уже была в кухне, проверила, все ли было сделано, как она велела. Светорада умела прекрасно готовить, давала точные и подробные указания кухаркам, причем ее фантазия и умение сделать из обычного застолья некое представление создали ей славу непревзойденной хозяйки. А сегодня она велела приготовить не просто любимые в Византии яства, но и блюда иных народов, в среде которых ей пришлось побывать. Конечно, византийцы почитали мир вне Византии варварским, но если блюдо было умело приготовлено и подано, никто не откажется его попробовать. Однако главным украшением стола сегодня будет сваренный особым способом суп, который Светорада сама придумала, сама следила за его приготовлением, сама давала указания. Это было для нее своего рода творчеством, и она оживилась, подумав о том, какое впечатление на гостей произведет ее новая задумка.

Ипатий расцеловал ее в обе щеки:

– Я верю в твое мастерство изумительной хозяйки, моя княжна. Одно меня угнетает: из– за предписаний лекаря я мало что смогу попробовать из твоих яств. Но от твоего великолепного супа меня даже строгий патриарх не заставил бы отказаться.

Он почти по– отечески поцеловал ее в лоб под очельем янтарной диадемы. Прикрыл глаза, вдыхая ее запах, но когда она мягко отстранилась, едва смог сдержать вздох. Будь это богобоязненная ромейская женщина, он бы принял ее сдержанность за целомудрие. Однако Светорада была пылкой и смелой в любви, и он с горечью осознавал, что в последнее время она отдаляется от него. Или он от нее. Эх, годы, годы…

И тем не менее, когда Ипатий под руку со Светорадой вышел на крыльцо виллы Оливий, они смотрелись настоящей супружеской парой, богатой и уважаемой.

Ипатий стоял под мраморными колоннами портика, Светорада – чуть в стороне. За розовыми колоннами в атриуме[27] приятно звенели струи фонтана. Они высоко вырывались из пасти глазастого бронзового дельфина, позеленевшего от влаги, и радужно рассыпались мельчайшими брызгами в воздухе, перед тем как упасть в круглый бассейн. Свежесть, исходящая от фонтана, несколько умеряла жару. И все же прибывавшие на званый пир гости, по ромейской моде разодетые в тяжелые одежды, богато тканные золотом, спешили скорее оказаться в тени колоннады, дабы скрыться от палящих даже в эту закатную пору лучей солнца.

Когда к крыльцу подкатила запряженная сильными гнедыми лошадьми коляска проэдра Евстафия Агира, Ипатий лично помог ему сойти на землю, низко склонился.

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков!

Они смотрели друг на друга с явной симпатией.

– Ну и жара, – вздохнул, поправляя складки парчовой хламиды, Агир.

Его серые прищуренные глаза лучились весельем, взгляд казался живым и молодым, хотя ему было уже за сорок. Свою черную бороду Агир коротко подстригал; его обветренное, но породистое, покрытое здоровым загаром лицо с орлиным носом, темными выразительными глазами и тонкогубым насмешливым ртом казалось весьма значительным. Взяв Ипатия под руку, он стал подниматься к колоннам портика виллы; следом за ним шла его маленькая неказистая жена Анимаиса в алом, жестко накрахмаленном головном покрывале. Светорада, раскланявшись с Агиром (он ей нравился, и она не смущалась под его откровенно восхищенными взглядами), подала руку его супруге. Признаться, эту Анимаису она едва переносила, так как от той веяло неискренностью и завистью. Когда– то хорошенькая, с возрастом она словно ссохлась от постоянных постов, а может, и от дурного нрава, отчего ее узкое лицо стало похоже на мордочку крысы – коричневато– смуглое, с остреньким носиком и постоянно бегающими темными глазками.

– О, как я погляжу, у вас новая роспись на стенах, – сказала супруга проэдра, окидывая взглядом стены триклиния,[28] куда Светорада провела ее, чтобы угостить фруктовым напитком со льдом. – И надо же, ни одной божественной темы, все мирское. – Анимаиса осуждающе поджала губы.

Светорада тоже посмотрела на стенную роспись, где были изображены сцены сельской жизни: крестьяне, подрезающие лозы или идущие за плугом, пляшущие в хороводе поселянки, рыбаки, тянущие невод, а на главной стене – охотники, преследующие оленя.

– Это была моя идея, – спокойно заметила она гостье. – Вы ведь в курсе, милая Анимаиса, что я не так давно вошла в лоно Церкви. И чего же вы хотите от столь мало знающей новообращенной, как я?

Княжна говорила вполне миролюбиво, но в ее голосе прозвучали такие непреклонные нотки, что надменная Анимаиса невольно прикусила язычок и с опаской покосилась на отходившую от нее княжну.

Над купами миртов и лавров гасло вечернее небо, но духота, похоже, не собиралась спадать. Светорада решила проверить, как идет подготовка к пиру. Столы в триклинии были поставлены в виде подковы. Рабы в малиновых туниках с черной каймой суетились вокруг них, расставляя стеклянные чаши и подливая благовонное масло в высокие бронзовые светильники. Светорада увидела брата Ипатия Зенона, который с видом знатока следил за каждым устанавливаемым на стол блюдом.

– Надеюсь, вы останетесь довольны, – лукаво улыбнулась ему Светорада.

Зенон ответил что– то неопределенное. С сожительницей брата он был любезен ровно настолько, насколько это вообще мог выказать человек его положения, обладающий чувством собственного достоинства. Однако Светорада знала, как Зенон любил и ценил Ипатия, сколько сделал как для его возвышения, так и для того, чтобы помочь ему с разводом. Безуспешно, впрочем. Светорада подумала, что пока они тут, в провинции Оптиматы, она почти не ощущает неполноценности их с Ипатием брака: к ней относятся любезно, почитают ее мужа, и даже священники из Пантелеймоновского монастыря не слишком строго смотрят, когда патрикий приезжает с новообращенной в христианство Светорадой на службу в их церковь. Другое дело в Константинополе, где положение княжны более чем щекотливое. Возможно, в этом была одна из причин, отчего молодая славянка решила принять веру Христову, к которой уже стала привыкать.

Светорада вернулась на лестницу у портика, где Ипатий по– прежнему выполнял роль радушного хозяина. Каждому из вновь прибывших гостей он говорил несколько приятных слов: у одного справлялся о здоровье супруги, другому выражал радость по поводу встречи, третьего дружески обнимал и провожал в атриум, где гости беседовали, сидя у фонтана на удобных скамьях под увитыми вьющимися розами колоннами. Светорада увидела, как Ипатий дружески обнял крепкого мужчину военной выправки. Ипатий заранее предупредил, что на пир прибудет некий Прокл Пакиан, херсонит, некогда служивший под начальством Ипатия в далекой Таврике. Светорада должна его помнить, уверял Ипатий, однако княжна так и не поняла, кем был в Херсонесе этот рыжеватый, уже поседевший воин. Тогда, пять лет назад, в ее судьбе проходили столь стремительные перемены, что новые люди казались какими– то неясными бликами и никто особо не остался в памяти. Тем не менее при встрече с херсонитом Проклом она учтиво раскланялась.

Вообще– то, хозяйке на званом ужине полагалось развлекать только женщин. По местным традициям они даже на пирах держались в стороне от мужчин, а в триклинии стол для них ставился отдельно, на небольшом боковом возвышении у стены. Однако этих строгих правил, особенно если среди приглашенных не было духовных лиц (а на званом пиру Ипатия Малеила таковых как раз и не наблюдалось), да еще в той непринужденной обстановке, какую создал в Оливии Ипатий, не очень– то придерживались. И Светорада видела, как гости порой подходят к женщинам, мило переговариваются, поэтому даже не удивилась, заметив, как сам проэдр прошел под колонны портика к прибывшей на пир хозяйке соседнего поместья, госпоже Прокопии. Он взял ее под руку, а она только смеялась, слушая комплименты улыбающегося Агира.

Светорада тоже была рада приезду этой женщины. Прокопия, которая олицетворяла собой ту счастливую судьбу, о которой мечтали женщины на Руси, наслышанные о чудесах далеких ромейских краев, ей нравилась. Тем более что Прокопия – Капа, как звали ее некогда в Чернигове, – была дочерью русского купца, которой посчастливилось во время приезда с отцом в Константинополь пленить состоятельного византийца. Она осталась тут, давно приняла христианство, сменив имя и родив мужу дочь. Правда, вскоре Прокопия овдовела, что, однако, не мешало ей оставаться хозяйкой обширного поместья с прилегающими к нему виноградниками и пашнями.

Сейчас эта женщина весело болтала с Агиром:

– Вы всегда говорите такие нескромные речи, проэдр, словно хотите смутить столь порядочную и богобоязненную женщину, как я. Но не выйдет. И да будет вам известно, что я не из стыдливых, хотя оценить остроту вполне могу.

Агир смотрел на эту живую пухленькую женщину с высоты своего немалого роста и, улыбаясь, подкручивал ус. Ну прямо лукавый молодец на празднике Купалы[29] в предвкушении ласковых игрищ. Этому солидному ромею нравилась Прокопия, и он почти не обращал внимания на ее юную дочь Грациану, тихо шедшую позади них. И хотя хорошенькая Грациана, старавшаяся держаться в сторонке, была неплохо сложена, насколько об этом можно было судить по ее почти монашеского кроя одеянию, она всегда вела себя так тихо и скромно, что веселая хохотушка мать явно ее затмевала. А в глазах солидного Агира уж точно.

Светорада невольно усмехнулась, глядя на них, а потом украдкой посмотрела туда, где среди собравшихся женщин звучал пронзительный голос супруги проэдра, что– то цитировавшей из популярных стихов поэтессы Кассии.[30] Анимаиса любила быть в центре внимания и, увлеченная собой, не замечала, как ее муж обхаживает веселую вдовушку из соседнего поместья. И только когда гости отправились в триклиний, Агир был вынужден оставить Прокопию и проводить к женскому столу свою Анимаису.

Когда гости расположились в триклинии, Светорада заняла место в центре женского стола. Не очень довольная тем, что ей придется соседствовать с Анимаисой, она куда больше внимания уделяла севшей по другую сторону от нее Прокопии. Та просто умилилась, узнав в одном из поданных к столу блюд славянскую окрошку. Причем по жаре это холодное блюдо с мелко нарубленными овощами и зеленью, приправленными жирной сметаной и кисловатой сывороткой, так хорошо было принято ромеями, что большой котел, из которого слуги разливали окрошку по мискам, быстро опустел. Потом гости с интересом накалывали на вилки[31] пельмени, рецепт которых Светорада вызнала, когда жила у мерян,[32] пробовали маленькими ложечками черную зернистую икру, привезенную из Хазарии, отведали и булгарский кебаб.[33] Гостей насмешил вид вареников с абрикосами, но и с ними они управились с завидной скоростью. Тех же, кто отдавал предпочтение византийской кухне, Светорада попотчевала любимым тут густым пюре из трески, нарезанным пластами твердым валашским сыром, фаршированными зеленью яйцами под соусом, мясными пирогами, начиненными пряностями, маринованными оливками и всевозможными салатами. Подавались и вина – легкие светлые и густые, терпкие темные, а также сладкие красные, которые надо было пить, сильно разбавляя водой, – настолько они были крепкими.

Первый тост за столом был традиционно произнесен за ныне царствующего императора Льва Мудрого, представителя Македонской династии. Второй тоже традиционен – за главу Церкви патриарха Николая Мистика. Поскольку эти два имени прозвучали почти одновременно, люди сразу стали говорить о противостоянии, какое наметилось между отцом Церкви и правителем державы. Опять же дело было в желании Льва вступить в новый брак с Зоей Карбонопсиной – угольноокой или огненноокой, судя по ее имени. Многие говорили, что, хотя красавица Зоя происходит из достойной семьи и уже родила Льву сына, судьба распорядилась так, что ей, видимо, не стать императрицей. Четвертый брак, как– никак… Нет, благочестивый Николай абсолютно прав, что столь строго стоит на своем.

– Именно поэтому Лев и обратился в Рим, к Папе, чтобы его дело рассматривали на Вселенском соборе, – заметил Зенон, изящно отправляя в рот крупную оливку. Он был в курсе событий при дворе и мог сообщить провинциалам последние новости.

Пирующие тут же стали обсуждать известие. Большинство из них были недовольны. Несмотря на то что Папа Римский был главным из пяти иерархов Церкви,[34] византийцы, считавшие себя истинными христианами, возмущались желанием императора решить вопрос не с церковным главой богатого Константинополя, а через посредство Папы из далекого Рима. И они так расшумелись в спорах, что Светорада, сидевшая с отсутствующим видом, вся еще в грезах утреннего свидания, невольно очнулась и прислушалась к разговорам. По сути она даже сочувствовала желанию Льва жениться на матери своего сына и недоумевала, отчего христианская Церковь (самая милосердная и мудрая, как уверяли ее приверженцы) чинит препоны в простом желании базилевса сочетаться браком со своей избранницей. Вот на Руси мужчина мог иметь нескольких жен, но законной считалась только мать его детей, а эти хитромудрствующие ромеи все сомневаются, спорят, шумят о безнравственности государя, который хочет жениться на любимой женщине, хотя она четвертая в ряду его избранниц. Но ведь дети, каких рожали ему иные, уже умерли, а наследник так и слывет бастардом из– за того, что по церковным канонам четвертый брак не может быть признан действительным. Некоторые стали уверять, что человек вообще должен жениться только раз, а все остальное время блюсти целомудрие.

Но тут даже Ипатий подал голос, стал перечислять причины, по которым Церковь позволяла развод и новый брак: если жена покушалась на жизнь мужа, если кто– то из супругов сошел с ума, а главное – если один из них болен и не в состоянии выполнять супружеский долг. На последнем Ипатий остановился особо, так что гости, знавшие о его личной проблеме, стали переглядываться и обмениваться улыбками, а многие смотрели в сторону прекрасной Светорады– Ксантии, понимая, что она и есть причина, из– за которой Ипатий так защищает этот закон. Светорада почувствовала себя неловко и, чтобы отвлечь внимание гостей, жестом велела управляющему сделать очередную перемену блюд.

Подали ее новоизобретенный суп.

Надо заметить, ее задумка удалась: споры спорами, но когда обоняние гостей уловило новый изысканный аромат, когда люди начали вкушать яство, разговоры о судьбах власть имущих и тонкостях бракоразводного процесса уже не казались такими занимательными. Гости сопели, хлебали, закатывали глаза, переговаривались, пробуя угадать, как и из чего было приготовлено это блюдо и почему обычная на вид похлебка столь непередаваемо вкусна. Светорада же только смеялась, говоря, что это ее маленькая тайна и пусть, мол, гости сами решат, что им подали.

Вкушать пищу на пирах было одним из излюбленных занятий ромеев. Их пиры были довольно однообразными и долгими, даже звучавший извне протяжный и стройный хор мужских голосов (хоровое пение ромеи предпочитали всем остальным) не способствовал оживлению собравшихся. Поэтому по знаку Светорады в покой входил то комедиант с дрессированными собачками, чьи трюки веселили и забавляли гостей, то специально нанятый циркач, который подбрасывал и очень ловко жонглировал множеством разноцветных шариков. Но когда очередное зрелище приедалось, Светорада жестом отпускала артистов, чтобы гости могли пообщаться, поговорить, выпить еще вина и обсудить новости.

Одной из животрепещущих тем в те дни было неожиданное известие о том, что знаменитый воин, флотоводец и военачальник Андроник Дука, одержавший для Византии немало блестящих побед, неожиданно стал врагом государя и даже, как поговаривали, перешел на сторону мусульман. Гости просили приближенного к особе императора аристократа Агира высказаться по этому поводу, и тот начал объяснять, что тут не обошлось без каверз подлого евнуха Самоны, который всегда настраивал Льва Мудрого против Андроника, пугая базилевса огромной популярностью флотоводца среди его подданных. Прислушавшись к речам своего советника Самоны, Лев стал возвышать другого военачальника, друнгария флота[35] Имерия, что не особо нравилось Андронику. А после того как Имерий, не согласовав свои действия с Андроником, совершил несколько удачных военных рейдов и его даже стали прочить на пост ипостратига, Андроник решил пойти на союз с арабскими эмирами.

Некоторых из собравшихся очень волновали возможные перемены в государстве, однако среди гостей большинство составляли простые землевладельцы, которые вскоре устали от обсуждения высокой политики. В первую очередь всех их интересовало то, что подают к столу слуги, какое вино в сосуде, сделанном в виде разъярившегося льва, а какое в кувшине с ручкой в форме изогнутой шеи лебедя. Эти люди привыкли вести разговоры с добродетельными супругами о солении овощей впрок или паломничестве какого– нибудь знакомого к мощам святых, а все эти речи о дрязгах властителей казались им такими же далекими, как всплывавшая над садом луна.

Светорада тоже устремила взор на ночное светило, похожее сейчас на позолоченный византийский щит. Мысли княжны то и дело возвращались к утреннему приключению. Она условилась встретиться со своим негаданным любовником на следующее утро, но разумно ли это? Да и придет ли он? И кто он на самом деле? Что для него эта встреча? Светорада сделала глоток легкого светлого вина, уже привычно взяла двузубую вилку и подцепила завернутое в виноградный лист мясо с сыром и травами. Ей не очень– то хотелось есть, так как, проведя полдня в кухне, она испробовала множество блюд и сейчас ароматы и запахи яств не волновали ее аппетит.

– Что? – повернулась она к о чем– то спросившей ее Прокопии. – Простите, душенька, но я немного отвлеклась.

Прокопия негромко спрашивала, известно ли Светораде что– нибудь о сыне Ипатия Варде. До них с Грацианой дошли слухи, что он сейчас находится в Ираклии, где брат императора Льва проводит смотр войск.

– О, наш багрянородный Александр решил проявить себя на воинском поприще? – подала голос Анимаиса, сидевшая по другую сторону от Светорады.

Прокопия покосилась на жену проэдра, недовольная тем, что эта сплетница прислушивается к их разговору, и уже совсем тихо добавила, что они с Грацианой очень надеялись, что на пир к Ипатию явится и Варда.

– Ах, моя девочка так влюблена в него! – шептала Прокопия, а Грациана, прекрасно знавшая, о ком идет речь, залилась милым румянцем. Прокопия же продолжила: – Варде было предсказано, что именно тут, в Оптиматах, он встретит свою судьбу, и мы с Грацианой надеемся, что моей девочке суждено привлечь его внимание. Они с Вардой встречались несколько лет назад, когда Грациане было всего двенадцать. Дочка уверяет, что, если Варда Малеил не станет ее мужем, она предпочтет удел монахини в одной из окрестных обителей.

Светорада смотрела на Грациану, которой так шло волнение к ее немного отстраненному, мечтательному личику. Надо же, мечтая о мужчине, она просто ожидает его и бездействует. Нет, в юности, когда саму Светораду переполняла первая любовь, она не сидела сложа руки, она действовала, пока не добилась своего. И ее милый… Самый милый и любимый по сей день… Но она запретила себе жить прошлым, ибо это повергает ее в такую печаль, что… Нет, лучше отвлечься и думать о делах сегодняшних.

– Мне ничего не известно о Варде Солунском, – тихо ответила она, видя, что хитрая Анимаиса краем глаза следит за ними и даже чуть склонилась, прислушиваясь. – Варда не друг мне, он достаточно резко отзывался о нашем с Ипатием желании пожениться, так что вы напрасно надеялись встретить его тут, в Оливии. Нам не нужны лишние скандалы.

Прокопия вздохнула, пробормотав, что их надежда на встречу с Вардой не оправдалась. А ее Грациана так упряма, что может и впрямь однажды заявить о своем решении принять постриг. Прокопии же это не мило, ей бы лучше внучат понянчить…

Ну, если верить тем слухам, что ходят о ней самой и Евстафии Агире, Прокопия не только о внуках думает. Однако Светорада могла понять ее нежелание видеть дочь монахиней. Молодая княжна вообще не понимала, как можно предпочесть жизнь с ее страстями и событиями унылому затворничеству в обители. Поэтому ее волновало, что Глеб так тянется к монахам, выискивая всякий предлог, чтобы поехать в монастырь с отцом Симватием или с каким– нибудь другим священником. Увлечение сына христианской религией настораживало Светораду, она всегда сердилась, когда Ипатий уверял ее, что с такими способностями, как у Глеба, мальчику самое место на духовной стезе. Вон и сегодня он отпустил его в Пантелеймоновский монастырь, и они даже немного повздорили по этому поводу. Совсем немного, если учесть, что Светорада, как хорошая жена, не позволяла себе бывать резкой с человеком, под покровительством которого жила. К тому же Светорада, глядя сегодня на Ипатия, испытывала чувство вины. После того, что произошло этим утром…

Как– то незаметно она вновь погрузилась в свои грезы, вспомнила ласковую негу волн, неожиданность встречи и смятение своих чувств. А их ласки там, на берегу… И то, как ее потянуло к красивому молодому мужчине. Она мечтательно смежила веки, пытаясь воссоздать в памяти блестящие капельки влаги на его смуглых плечах и чуть покрытую темной порослью грудь… Какие длинные у него ресницы! Как красиво они оттеняют его большие глаза! Очень светлые и прозрачные…

От грез ее отвлекло неожиданно сказанное кем– то слово о Руси. Светорада вмиг очнулась, вся превратившись в слух. Услышала, что Ипатий просит своего гостя из Херсонеса поведать, как теперь обстоят дела в этой далекой стране скифов.

Светорада почти безотчетно подалась вперед, так что заколыхались ее длинные янтарные серьги, ярко вспыхнули глаза. Ипатий посмотрел в ее сторону, понимая, что княжну не могут не заинтересовать эти вести, да и расспрашивал он Прокла с явным умыслом доставить приятное своей возлюбленной.

Тяжеловесный, суровый херсонит Прокл оказался довольно неплохим рассказчиком.

– Русский князь Олег, покорив соседние племена и подчинив своему граду Киеву удельных князей Руси, сейчас пребывает в мире и покое, – говорил он. – Недавно Олег женил своего родственника и наследника на очень известной на Руси женщине, удочеренной самим Олегом. Ее зовут Ольгой. Говорят, будто ее любовь с Игорем Киевским имеет давнюю историю. Мне даже сообщали, что Игорь долго не хотел жениться, предпочитая семейным радостям удел воина. Однако Ольга стала сейчас столь могущественной и почитаемой женщиной на Руси, что Игорь решился сделать ее своей женой, ибо равной ей нет никого в пределах Скифии.

Светорада слышала, как Прокопия шептала Грациане, что вон, дескать, женщина ждала своего избранника и дождалась. Светорада куда больше могла бы рассказать об отношениях этих двоих, и у нее даже забилось сердце, когда она поняла, сколько выдержки, ума и такта пришлось приложить Ольге, чтобы соединиться с милым ее сердцу Игорем.

Между тем Ипатий сказал Проклу, что, когда он покидал Таврику, там все больше говорили о некоем беспрецедентном по своей дерзости походе молодого предводителя русов на берега Хазарского моря,[36] в город Бердаа. Прокл ответил, что такой поход и впрямь имел место, причем русы захватили этот город и даже продержались в стране Арран[37] около года, отбивая атаки мусульман. Русы полностью подчинили себе город, однако их стали преследовать болезни, многие погибли, и они в конце концов взяли награбленное добро и отправились восвояси. Русы вроде бы заключили договор с Хазарией о том, что им беспрепятственно позволят вернуться через хазарские земли. Однако, когда русы возвращались с награбленной добычей, хитрые хазары напали на их поредевшие войска, и тем пришлось весьма несладко. Но все же они смогли прорваться. А их предводитель (Прокл все не мог припомнить его имя, но считал, что это, скорее всего, Игорь Киевский), вернувшись домой, не получил долгожданной славы, так как слишком много русов полегло в этом походе. И для него единственным способом вернуть расположение подданных было решение сойтись в браке с прославляемой и почитаемой на берегах Днепра Ольгой.

– Мне рассказывали, что вся их варварская столица веселилась на этом свадебном пиру, весь город представлял собой одно сплошное застолье и игрища, – закончил Прокл и мрачно поглядел на жующих и переговаривающихся под его рассказ гостей: вот, старайся для них, а им и дела нет до того, что происходит за пределами их мира.

В это время к Светораде приблизился управляющий и осведомился, не настала ли пора снова развлечь гостей?

– Сейчас иду, – ответила княжна, но еще какое– то время сидела, раздумывая о только что полученных вестях с родины.

Игорь… Он всегда желал добиться воинской славы, но постоянно проигрывал. А ведь Ольга, несмотря ни на что, так любила его! Некогда и Светорада была просватанной невестой Игоря, но сбежала перед свадебным пиром с тем, кого любила без памяти. Именно Ольга и помогла им, хотя сделала это главным образом для того, чтобы избавиться от нежелательной соперницы. Позже, когда они с Ольгой встретились вновь, на их долю выпали нелегкие испытания, сблизившие и сдружившие их. После небезызвестных событий у смоленской княжны остался сын Ольги и Игоря, маленький Глеб,[38] которого Светорада вот уже много лет называет своим сыном, не признавшись даже Ипатию, что это не ее дитя. По крайней мере Ипатий, одно время страстно хотевший, чтобы она родила ему ребенка, благодаря Глебу не попрекал ее бесплодием. Что до отца Глеба, то Ипатий никогда не спрашивал о нем… А она ничего и не говорила.

Вздохнув, Светорада извинилась перед соседками по столу и покинула их. Гости продолжали беседу, пробуя новые блюда, которые расторопные слуги подавали на стол. На сей раз это была рыба, по традиции приправленная корицей, гвоздикой, индийскими специями, грибами, уксусом, медом, виноградным соком и укропом. Запивать рыбу полагалось неразбавленным вином, терпким и ароматным, и некоторые гости заметно охмелели. Поэтому, когда звуки хора неожиданно смолкли и зазвучал бубен, к которому присоединились приятные мелодичные переливы, издаваемые арфой и кифарой,[39] они стали удивленно озираться.

Сперва улыбающиеся юные слуги посыпали мрамор пола легкими розовыми лепестками, потом на полукруглом проеме, ведущем в триклиний, откинулся занавес и в зал ровной вереницей стали входить танцовщицы. Гости оживились, а некоторые даже пьяно трясли головами, когда заметили впереди юных танцовщиц саму хозяйку поместья.

Обычно в Византии знатные ромейки не позволяют себе плясать на пирах, однако Ипатий, знавший, как дивно умеет танцевать его княжна и как она любит танцы, не посмел ей перечить, когда она выказала желание примкнуть к хороводу набранных в окрестностях девушек. Сейчас Светорада гордо и величаво шла среди них, ее золотистые глаза в обрамлении янтарных украшений ярко блестели, а движения были необычайно грациозны. К тому же танец был вполне пристоен: плясуньи едва ли показывали пирующим больше своих босых ножек, выглядывающих из– под длинных юбок.

Танцовщицы, двигаясь под звуки резкой и своеобразной музыки, то кружили тесными группками, то плавно выстраивались в одну цепочку. Светорада хорошо поработала с плясуньями, в их танце чувствовалась слаженность, одинаковые движения рук уподоблялись колыханию ячменных колосьев, а в изящных наклонах стана, когда они, соединив пальцы, проскальзывали в некоем замысловатом узоре, казалось, таилось нечто, что нельзя было назвать даже скромностью… Скорее гордостью. И только эти босые ножки, которые мелькали среди то и дело взметающихся ароматных розовых лепестков, могли смутить воображение зрителей, считавших это вызовом, напоминанием о телесности, о ее соблазнах и греховности.

Между тем величавые звуки арфы сменились более живым и быстрым ритмом, девушки сходились и расходились все быстрее, плавно кружились, на их разрумянившихся лицах сияли улыбки, а распущенные волосы словно летели вслед за ними. Они все живее двигались то в одну, то в другую сторону, пока не выстроились перед зрителями полукругом, грациозно подняв руки. Миг – и музыка смолкла, плясуньи замерли. Наступила тишина. Но лишь на миг. Потом раздались рукоплескания.

Ипатий первый встал, хлопая в ладоши, а там и Агир поднялся, и иные гости. Женщины, невольно пораженные и смущенные тем, что произошло, тоже били в ладоши, только не смели встать. Некоторые улыбались, когда девушки и госпожа Ксантия выходили из триклиния, и даже ворчливая Анимаиса заметила, что некогда в самом Палатии при второй императрице Зое исполнялись такие танцы, причем августа тоже принимала в них участие. Тем не менее Анимаиса не удержалась, чтобы не добавить ложку дегтя в мед, и сказала, что об упомянутой ею императрице Зое из рода Заутца поговаривали, будто она была бесстыжей и распущенной особой. Однако ее муж Агир со своего места громко добавил, что это не мешало Зое Заутца быть обворожительной женщиной, а император Лев любил супругу без памяти и долго ее оплакивал, когда она внезапно скончалась.

Веселый и счастливый Ипатий, откинувшись на спинку кресла, вдруг заметил, что его брат Зенон сидит с каким– то оторопелым видом.

– Что, достойный препозит, сейчас подобные развлечения не практикуются в Священном Палатии?

Зенон медленно повернул к нему свое круглое, как луна, лицо.

– Практикуются. В Палатии вообще много позволено. Однако знаешь, брат, я все время думал, кого напоминает твоя славянская возлюбленная. Сдается мне, что она похожа и ликом, и повадками на бывшую императрицу.

– А ведь и впрямь так, – поддержал Зенона сидевший с другой стороны Агир. И, помедлив, произнес: – Странно.


Позже, когда пир был окончен и гости разъехались, Ипатий увидел Зенона на опоясывающей усадьбу галерее. Евнух задумчиво смотрел на плывущую высоко в небе луну и даже не повернулся, когда Ипатий подошел и встал рядом. Какое– то время они так и стояли, глядя на озаряемое луной небо, похожее на темное вино, в которое подмешали воду. На его фоне высившиеся в саду кипарисы и тополя, тонкие и неподвижные, казались замершими стражами. Ночная роса уже принесла прохладу и прибила пыль, появились летучие мыши, стрекотали цикады.

– Ну и что ты, строгий исполнитель церемониалов, скажешь о нашем пире в Оливии? – позевывая, спросил наконец Ипатий и перекрестил рот. – Не шокирован ли ты нашими простыми сельскими нравами?

– Меня шокировало иное, – ответил препозит двора, не поворачиваясь к брату. – И слепец бы увидел, насколько ты популярен в феме Оптиматы. И все твои гости, начиная с главы сената и заканчивая вдовой Прокопией, просто преклоняются перед тобой… может, даже любят. Последнее было бы совсем неплохо, если бы ты имел репутацию верного человека в глазах священнейшего базилевса. Но он думает о тебе иначе. Считает, что ты упрямый и богатый динат,[40] сторонишься особы Льва Македонянина,[41] особенно теперь, когда мятежный Дука ищет себе союзников…

– Я верен Льву Мудрому! – Ипатий резко повернулся, так что даже звякнули драгоценные подвески его расшитого оплечья. – Беру в свидетели небо, у меня и в мыслях нет изменять светлейшему!

Но Зенон продолжил, словно и не заметил реплики брата:

– И если слухи о твоей популярности дойдут до пребывающего в Ираклии Понтийской кесаря Александра… Царственный Александр, человек недобрый и наслаждающийся интригами, легко сочинит что– нибудь такое, что скомпрометирует тебя, и ты окажешься в немилости при дворе. Поэтому я вновь прошу тебя, Ипатий, – повернулся к брату Зенон, – возвращайся как можно скорее в Константинополь, пади к ногам Льва Философа, светлейшего и Богом избранного, докажи свою верность, служа ему.

Ипатий склонился, опершись локтями о мрамор балюстрады. Он задумался о том, что недавно сообщил ему Прокл: корабль патрикия с закупленными кожами уже вышел из Херсонеса, но все– таки было бы желательно дождаться его прибытия, чтобы сообщить капитану, с кем иметь дело в Константинополе. А после этого ему уже ничто не помешает вернуться в столицу.

– Через несколько дней праздник святого Пантелеймона.[42] Мы отстоим со Светорадой в церкви монастыря литургию и начнем сборы. Тебя это устроит?

Когда Зенон согласно кивнул, Ипатий стал просить брата похлопотать при дворе о его друге, херсоните Прокле.

Глава 3

Море искрилось в солнечном свете. Большая хеландия,[43] разрезая узким носом волны Понта Эвксинского, шла на всех парусах вдоль малоазийского берега Византии.

Пригнувшись при выходе из низкой кормовой надстройки, Светорада невольно прикрыла рукой глаза от слепящего солнечного света. Только через миг она разглядела беседующего с капитаном Ипатия. У того был встревоженный вид. Он не зря зафрахтовал для переезда столь мощный корабль – слухи о волнениях в связи с мятежом Андроника Дуки беспокоили многих, ибо никто не знал, что может случиться в ближайшее время.

Светорада увидела под палубой слаженно налегавших на весла гребцов, сильные спины которых лоснились от пота. Но, тем не менее, многие из них подняли головы, заметив наверху нарядную молодую женщину в светлом, по восточной моде, тюрбане и разлетавшейся на ветру ярко– голубой легкой накидке. Лицо Светорады до самых глаз было прикрыто полупрозрачной вуалью, причем не столько от скромности – когда это красавица княжна смущалась мужских взглядов? – сколько для того, чтобы горячее солнце не сожгло кожу. Ей бы не хотелось приехать в столицу мира Константинополь загорелой, как какая– нибудь собирательница винограда.

Стоя у борта корабля, она вглядывалась в проплывавшие мимо них берега. Песчаные отмели у воды казались на солнце почти белыми. Мощные сторожевые башни из камня венчали округлые возвышенности.

К ней подошел Ипатий.

– На море все спокойно, душа моя, и вскоре мы войдем в воды Босфора. С Божьей помощью наше плавание пройдет спокойно.

Однако Ипатий все равно выглядел удрученным.

– Ты думаешь, что мятеж этого Дуки и впрямь может привести к волнениям?

Ипатий кивнул.

– Я знавал этого Андроника Дуку. Очень умный, жесткий и властный человек. Он и с базилевсом держался, как с низшим, хотя, что там говорить, император Лев порой словно напрашивается, чтобы с ним вели себя дерзко, – столько в нем неуверенности, некоего смущения, как будто вся империя держится не на его плечах, а он сам случайно оказался на троне. Из– за его робости им и помыкают все, кому угодно: то бывший тесть Заутца, то главный евнух Самона, то патриарх Николай. Вот Андроник, более способный, смелый и решительный, и возмечтал добиться трона.

– А такое возможно?

Ипатий хмыкнул.

– Такое в Византии не диво. Скажу тебе, что даже отец нынешнего императора пришел к власти, свергнув и убив своего предшественника Михаила Пьяницу.[44]

Светорада усмехнулась. Надо же, какое прозвище было у императора! Нынешний правитель Лев льстиво зовется Мудрым или Философом из– за своей учености. И все же он опасается за свой трон. А вот на Руси над всеми князьями стоит Олег по прозвищу Вещий. И хотя у Светорады остались о нем не самые приятные воспоминания, она ощутила гордость, оттого что Олег в далекой Скифии непреложный правитель. Взяв в свои умелые руки власть после смерти Рюрика, он расширил и укрепил Русь, да и вообще, правит так, что даже Игорь, сын и наследник Рюрика, не смеет противостоять ему.

В Византии же… Она молча выслушала рассказ Ипатия о том, как произошло убийство Михаила. Ипатий говорил с ней по– русски – не только потому, что не хотел, чтобы их поняли другие, но и чтобы Светораде было приятно. К тому же она – некогда легкомысленная девушка, а ныне подруга и советчица – была не из тех женщин, с которыми можно говорить лишь о нарядах, сплетнях или кухне (правда, что касается последнего, то Светорада была почти поэтом – так порой говаривал Ипатий). Светорада многое понимала из того, что происходило в Византии, вникала во все дела Ипатия. Он даже поведал ей, что когда фрахтовал в Ираклии корабль для переезда, то встретился там с самбазилевсом[45] Александром. Высокородный кесарь принял Ипатия, но держался с ним холодно и жестко. Среди окружавших самбазилевса патрикиев Ипатий видел своего сына Варду. Ипатий сразу понял, что Варда в милости у кесаря, поскольку тот улыбался молодому воину, брал его под руку, выражая свое благоволение. Ну а Варда, непримиримый к отцу, явно настроил Александра против своего родителя, что было весьма прискорбно.

Тем не менее Светорада уловила в голосе Ипатия и некую гордость. Сын все же… Хоть и непокорный.

– А Варда похож на тебя? – спросила княжна.

Ипатий потер щеку, заросшую седой щетиной. Перед возвращением в Константинополь он решил отпустить бороду, так как большинство ромеев, стремясь походить на своего правителя Льва, отказались от моды гладко брить лица. Однако Светорада находила, что Ипатию это не идет, – слишком уж старит его. Но сказать ему об этом не решилась.

– Варда стал очень хорош собой, – произнес патрикий опять– таки с гордостью. – Воинская служба явно пошла ему на пользу. Плечистый, сильный, он похож на греческое божество, как их изображают в статуях. А похож ли он на меня?.. Нет, пожалуй. По крайней мере у него такие же светлые глаза, как и у Хионии.

Светорада вдруг ощутила, как несколько раз гулко ударило сердце. И мелькнула догадка: а не ее ли это Тритон?..

Задумавшись, она отошла от Ипатия, смотрела на море. Нет, не может быть, чтобы ее случайный любовник оказался сыном Ипатия, судьба не должна так шутить с ней. Они никогда не виделись с Вардой, но княжна была наслышана, как грубо и непочтительно он отзывается о сожительнице отца. А тот, из моря, был так ласков… Нет и нет – она не желала верить, что хамоватый Варда и ее ласковый любовник одно и то же лицо!

Светорада вспомнила, как еще несколько раз ездила купаться на морское побережье под скалами у Пантелеймоновского монастыря. И каждый раз Тритон поджидал ее там. Они плавали в волнах, дурачились, смеялись, целовались, предавались любви… Ах, как это было похоже на любовь… Их безудержная, сводящая с ума страсть… Тритон, очень умелый любовник, обладал неистощимой фантазией, он был ласковым и неутомимым. Что он вытворял с ней! И какое это было восхитительное бесстыдное безумие!.. Тритон всегда говорил, что его наяда дарит ему почти забытые ощущения желания и нежности. Но кроме как о своей страсти, они ни о чем больше не говорили, словно понимали, что это может разрушить дивное очарование их свиданий. И хотя Светораде было любопытно узнать, кто ее таинственный любовник, сам Тритон как будто стремился остаться неузнанным.

– Пусть я буду для тебя просто подарком моря, – сказал он в их последнюю встречу.

Последнюю… Ибо когда Светорада в очередной раз приехала к морю, Тритон не явился на свидание… Она и не ожидала, что это настолько расстроит ее. Поэтому приходила в условленное место еще несколько раз, ждала, всматривалась в скалистое побережье. Ей было обидно, что любовник оставил ее… иначе это и не назовешь. Его неожиданное исчезновение задевало самолюбие признанной красавицы и привносило в ее жизнь некий отголосок одиночества. Неужели чуда больше не повторится и ее негаданная тайная любовь уже в прошлом? Когда она в последний раз ждала Тритона на их месте, то оставалась у моря так долго, что взволнованная Дорофея послала на ее поиски Силу. Раб– древлянин, обнаружив одиноко сидевшую у моря Светораду, сказал:

– Всему однажды приходит конец.

И княжна уловила в его серых глазах явное сочувствие.

Больше она купаться не ездила. Сперва обида на Тритона не пускала, а потом хлопоты, связанные с переездом в Константинополь. Тем не менее о Тритоне она думала чаще, чем ей хотелось бы. Их отношения напоминали княжне зарождение любви… Такой любви, от которой бьется сердце, путаются мысли, тысячи желаний и волнений переполняют душу. С Ипатием она жила в довольстве и покое – вполне достаточно, чтобы не вспоминать о страстях. Но вот поди ж ты… Вновь захотелось чего– то сладкого, запретного. Как в юности, когда она была совсем девчонкой и посмела влюбиться в того, кто не был ей предназначен.

От мыслей и воспоминаний Светораду отвлекли громкие команды капитана. Громче ударили в било, задавая ритм гребцам, а тяжелые весла, поднявшись с одной стороны, с другой глубже ушли в воду, разворачивая корабль. Понт Эвксинский остался позади, синий и огромный; волны переливались вокруг, ни на миг не оставаясь без движения; вдоль бортов мелькали мокрые спины играющих дельфинов. Кормчие, не отрывая глаз от видневшейся между зелеными берегами протоки, сильно налегали на рулевое весло, направляя мощную хеландию в Босфорский пролив.

– Радуйтесь, Бог посылает нам попутный ветер! – воскликнул капитан.

Как всегда, в этом месте на корабль налетели чайки, крикливые, требовательные. Ипатий передал Светораде поднос с мелко нарезанными кусочками хлеба, и она стала кидать их прожорливым птицам. Чайки пикировали и ловили подачку прямо на лету, подбирали упавшие крошки с поверхности воды, зависали над палубой в ожидании очередной порции.

Светорада смеялась, а Ипатий неожиданно вспомнил, как любит это развлечение Глеб. Светорада промолчала. Именно Ипатию принадлежала идея оставить Глеба в поместье.

– Еще неясно, как у нас все сложится в Константинополе, – пояснял он, уговаривая возлюбленную не брать с собой сына. – Удержусь ли я на службе, ждет ли меня опала? В Палатии это всегда так неожиданно. А в Оливии Глеб под защитой, да и для его здоровья лучше побыть там до октября. Вспомни, как помогло ему пребывание в провинции в прошлом году. К тому же приглядывать за ним будут авва Симватий и наш верный управитель Роман.

Светорада уступила. Правда, ее все– таки тревожила мысль, что ребенок столько времени будет проводить со священником. И хотя Светорада понимала, что Глеб в том возрасте, когда мальчиков полагается освобождать из– под женской опеки и передавать на воспитание мужчинам, ей не хотелось, чтобы наставниками сына стали монахи. Уезжая, Светорада дала строжайшие указания управляющему Роману, чтобы тот проследил, дабы ее мальчик чаще оставался в Оливии, играл с местными детишками, больше отдыхал и резвился на воздухе, а не ходил по поводу и без повода в монастырь.

Светорада вздохнула при мысли, что долго еще не увидит своего малыша. Сына Ольги и Игоря, которого она назвала своим. И еще Светорада подумала, как бы сложилась судьба мальчика, если бы он остался с родителями, которые теперь составляли супружескую пару. Во всяком случае он мог стать законным наследником Руси. Теперь же Глеб для них безвозвратно утерян.

Вверху захлопал надуваемый ветром парус. Темно– синие волны Босфора вспенивались белыми гребешками, по обе стороны пролива зеленели холмистые берега, на которых виднелись окруженные каменными оградами виллы знати, похожие на крепости, и деревянные стены крестьянских домов. Хвойные деревья и светлые строения придавали берегам удивительную живописность. А впереди уже сверкало на солнце Мраморное море – Пропонтида.

Царьград, словно некое дивное видение, возвышался на высоком длинном берегу, вырисовываясь на фоне солнечного неба причудливыми куполами и башнями. Стены, окружавшие город со всех сторон и проходившие над водами моря, высокие и толстые, зубчатые и неприступные, представляли собой самое надежное защитное сооружение. Но все же более всего притягивал взгляд огромный купол с крестом в вышине. Святая София! Храм, в котором Светорада впервые ощутила величие и мощь великого Бога христиан!

По мере приближения к Константинополю движение по Босфору становилось все оживленнее: мимо проплывали мощные военные дромоны и хеландии, проносились под склоненными парусами быстроходные галеи,[46] скользили мелкие рыбацкие лодки. Большие корабли, проходившие мимо, были нагружены мраморными глыбами, жалобно блеявшим скотом, а также тюками товаров, амфорами и пифосами с зерном, винами, благовониями. С каких только концов света не приплывали сюда корабли, обогащая столицу мира – Царьград, как называли этот город на Руси, богохранимый Константинополь, «золотой мост» между Европой и Азией. Из Африки привозили слоновую кость, раковины– жемчужницы, золотой песок и белые алмазы, не слишком красивые, но совершенно необходимые для огранки драгоценностей. Из западных стран доставляли вино, олово, древесину, из Греции – шерсть и великолепных, спокойных, как изваяния, волов. Из Таврики в Константинополь шли корабли с кожами, вином, солью и соленой рыбой, из Хазарии привозили быстроногих коней, а из Скифии, то есть Руси, – меха, мед, янтарь и рабов… Приплывали из дальних пределов Индии корабли с серебром, металлами и драгоценными каменьями, из страны Синов[47] – с великолепным железом и великолепными же тканями. Персия продавала тут сладкие и острые пряности, благовония, а иные азиатские государства поставляли зерно, мыло, фрукты, лен– сырец и тоже рабов…

Надо отметить, что значительная часть товаров поступала в Византию в виде сырья, которое местные умельцы превращали в изумительные товары: украшения, ковры, ткани, мебель и… великолепные дворцы. Предметы роскоши, изготовляемые в мастерских Константинополя, пользовались популярностью не только в самой Византии, но и во всем мире. И Царьград – столица мира, как о нем говорили, – богател и рос на торговле, становился законодателем мод, образцом для подражания, славился во всех пределах. Этот город был окружен завистниками и врагами, но смотрел на них как бы свысока, ибо ромеи считали, что только они одни находятся под особым покровительством Бога. Они – истинная цивилизация, сохранившая блистательную культуру греко– римского мира, а все остальные – варвары. И мир за пределами Византии – варварский.

Светорада помнила, как поначалу даже стыдилась своего положения иноземки, как стремилась перенять местные обычаи и стать своей в этом чуждом ей мире. Потом поняла, что в Византии живут такие же люди, как и она сама. В общем, свыклась. Сейчас, когда подоспевшая к госпоже Дорофея заботливо поправляла складки ее одежды и прятала под тюрбан выбившиеся на ветру непокорные завитки волос – ах, порой Дорофея была до отвращения услужлива! – Светорада с удовольствием смотрела на беломраморные дворцы с колоннами, на высокие храмы, на монастыри среди зеленых кипарисов и сосен.

Хеландия, маневрируя среди множества судов, вошла в воды залива Золотой Рог, где покачивался целый лес корабельных мачт. Когда– то Ипатий объяснил русской княжне, что этот вдававшийся глубоко в сушу залив назван так не только потому, что его очертания похожи на крутой бараний рог, но и потому, что сюда стекались все богатства мира. Когда они причалили, Ипатий прочитал благодарственную молитву по поводу благополучного прибытия, и они по сходням сошли на пристань в гавани Неорий. Затем осторожно двинулись мимо свернутых в бухты канатов и штабелей товаров, поднялись по мощенному булыжниками склону туда, где за рядом крытых амбаров и складов их уже ждали богатые носилки. Когда патрикий с княжной и ее наставницей удобно расположились на мягких подушках, Сила дал знак и мускулистые рабы, специально прикупленные Ипатием африканцы – темнокожие, с огнем в глазах и черными курчавыми волосами, – подняли носилки на плечи. Еще недавно древлянин Сила просто пугался этих непривычных для взора славянина иноземцев, теперь же так прикрикнул на них, что они едва ли не трусцой побежали, неся на плечах паланкин, занавешенный бахромчатым сукном.

Дом патрикия Ипатия Малеила располагался в районе Эстратигиона, к северо– западу от величественного храма Святой Софии. Это был аристократический квартал столицы, хотя – Светорада это сразу заметила – в Царьграде не было, как, например, в Киеве и Смоленске, своего торгово– ремесленного Подола или высокой Горы, где селились бояре. Здесь лавочки и мастерские ремесленников стояли бок о бок с роскошным собором или пышным дворцом, и только знать могла решать, украшать ли округу своего обиталища. Иногда богачи сговаривались с простолюдинами, иногда даже принуждали владельцев скромных строений следить за порядком или же просто съехать с насиженного места.

Ипатий владел аккуратным особняком на тихой улочке за небольшой церковью Святой Анны, а по соседству с ним находился богатый дом византийского ювелира, грека Макриана. Это был достаточно известный и состоятельный торговец, имевший знатных клиентов из самого Священного Палатия. Да и вообще, ювелиры среди ремесленников считались чуть ли не аристократией, поэтому патрикий Ипатий приветливо кивнул соседу, когда тот вышел навстречу и радостно заулыбался вернувшейся чете. Светорада даже премило раскланялась с живой, веселой женой ювелира Палладией, а потом пригласила их в гости на ужин.

– Ты чересчур с ними любезна, – заметил Ипатий, когда они вошли в ворота особняка.

Светорада ничего не ответила. Она уже знала, что византийцы предпочитают вести замкнутый образ жизни, избегая дружить с соседями. Однако у нее на Руси считалось, что добрый сосед зачастую важнее дальнего родича, да и нравились Светораде Макриан и его супруга, у которых всегда можно было узнать свежие новости, поболтать о всяком, сходить с Палладией на рынок или в церковь, когда Ипатия задерживали дела при дворе, а она вынуждена была день– деньской проводить время за вышиванием, уединенно и скучно, как какая– нибудь византийская матрона.

Городской дом Ипатия был построен, как принято у ромеев, с учетом того, чтобы оградить внутреннюю жизнь его обитателей от внешнего мира. Окруженный высокой стеной, он смотрел на улицу своей тыльной стороной, с которой находились два подслеповатых, забранных решетками окошка и небольшое крыльцо под полукруглой аркой. Здание было выложено из тесаного светлого камня, перемежающегося рядами красного кирпича. Жилые строения располагались под углом к фасаду, выходившему в вымощенный гладким камнем двор, где бил фонтан. В глубине двора, в тени высоких платанов, притаилась беседка. По украшавшим вход колоннам вились побеги роз с нежно– розовыми бутонами. Светлая мраморная лестница вела во внутренние покои, обстановка которых поражала богатством и роскошью.

Когда Ипатий только обустраивался тут, он во всем старался угодить вкусам своей княжны, стремился, чтобы все соответствовало ее желаниям, и теперь Светорада весело переходила из комнаты в комнату и бойко отдавала распоряжения: расчехлить мебель, проветрить комнаты, снять ставни с больших окон триклиния. Сколько же удовольствия доставлял ей этот роскошный, уютный дом! Она любовалась облицованными ониксом полами, отполированными так, словно на их поверхности замерли капельки воды и льдинки, мозаичными изображениями цветов и переплетающихся виноградных лоз на стенах, мерцающими портьерами, которыми были занавешены полукруглые проходы из покоя в покой, и удобными сиденьями на изогнутых когтистых лапах, расставленными по всему дому. Ей нравилось здесь все: драгоценные безделушки на полках, резные поставцы, изящные столики, ковры.

Ипатию было приятно, что его возлюбленная так оживилась, он даже не пенял ей за некоторую фамильярность в обращении со слугами. Светорада сбросила накидку и свой дорожный тюрбан, ее уложенные в греческую прическу волосы чуть растрепались, и теперь изящные завитки красиво обрамляли нежное личико. Княжна тут же распорядилась и насчет ужина. Конечно, Ипатий предпочел бы в первый вечер отдохнуть с дороги, но раз уж Светорада решила принять гостей… Впрочем, патрикий привык потакать ее прихотям и желаниям. В этом была его радость.

Вечером они с гостями расположились в триклинии, вкушали яства при свете ламп в виде стеклянных шаров, говорили о делах. Макриан, пухлый, важный, отпустивший в подражание императору бороду, рассказывал, что, по его мнению, брак Зои Карбонопсины и Льва все же состоится, так как он получил заказ из Палатия: сделать для матери наследника роскошную диадему из перегородчатой эмали и темных рубинов – не иначе как к коронации. Да и в городе сейчас полным– полно латинских священников, кои привезли разрешение Папы Римского на брак императора. Говорят, будто патриарх Николай в гневе, потому что эти причащающиеся опресноками еретики[48] сейчас слишком почитаемы тут, да и император принимает их с великой милостью. Но для Макриана это довольно выгодно: легаты Папы прикупили у него немало эмалевых триптихов, кадильницу и даже женские браслеты – скорее всего, для своих любовниц, ибо известно, насколько эти бритоголовые священники– латиняне развратны и как много внимания уделяют женщинам.

Ипатий, обсуждая с Макрианом четвертый брак Льва и Зои, сказал, что если бракосочетание состоится, то патриарх даст разрешение на развод и ему. Рассуждая на эту тему, мужчины так углубились в тонкости законов о браке, что женщины завели негромкий разговор о своем – о новой моде и украшениях, о проделках юродивых на форумах города. Поговорили и о том, что супруга проэдра Анимаиса (одна из клиенток Макриана), несколько дней назад тоже вернувшаяся в Константинополь, поведала жене ювелира о чудесном супе, приготовленном Светорадой для пира в имении Оливий. Анимаиса похвалялась перед Палладией, что разгадала рецепт этого супа. Это рассмешило княжну, которая была весьма невысокого мнения о проницательности жены Агира. Светорада, конечно, понимала, что сейчас Палладия тоже начнет выпытывать у нее рецепт блюда, о котором Агир и Зенон даже при дворе рассказывали. Однако Палладия, украдкой поглядывая на увлеченно спорящих мужчин, неожиданно заговорила о Варде.

– Варда был тут, я видела его подле вашего особняка несколько дней назад, – негромко начала она. – Преданный Ипатию привратник не пустил его, ссылаясь на указания хозяина, но я и мои девочки все же смогли уговорить Варду навестить нас. Ах, как же он хорош в лорике[49] стратилата! Его шлем был украшен каменьями лучшей огранки – уж я, как жена ювелира, смогла это оценить, – и плюмажем из белоснежных страусовых перьев.

– Опиши мне Варду! – вдруг попросила Светорада.

Палладия недоуменно посмотрела на княжну: разве она только что не сделала это? Увы, она лишь сказала, что Варда хорош собой, что у него воинская осанка, причем не такая, как у грубых схолариев,[50] а благородная, как у офицера дворцовой гвардии или как… у породистого скакуна. В сыне Ипатия хлопотливая жена ювелира видела прежде всего выгодного жениха для одной из своих дочерей, а у них их было пять, и за каждой давали неплохое приданое, как уверяла Палладия, тут же принявшись перечислять, что в него входит. Но Светорада ее уже не слушала, ей было тревожно. Не хватало еще, чтобы именно Варда был ее безрассудной морской любовью! Как бы ни любил свою княжну Ипатий, он не простил бы ей связи с собственным сыном. Патрикий вообще не простит ей измены – он так и сказал однажды, когда почувствовал, что силы его убывают и ему не всегда удается удовлетворить жадную до ласк Светораду.

– Если ты изменишь мне, между нами все будет кончено! – заявил как– то Ипатий, и голос его звучал непривычно сухо и решительно.

Да, этот добрый и внимательный человек придерживался суровых правил, когда дело касалось супружеской верности. Светорада понимала, что, женившись на ней, Ипатий даст ей полную гарантию покоя и обеспеченности. Но если… Некогда Светораде довелось хлебнуть горя в нужде, и она боялась чего– то подобного даже больше, чем смерти. Ибо незащищенность делала ее никем. Иностранка на чужбине, в стране, где на падшую женщину смотрят с презрением…

Эти мысли не оставляли Светораду, и, когда гости уже ушли, она, переодевшись ко сну, вошла в примыкавшую к спальне молельню. Опустившись перед иконами на колени, княжна попросила строгую Матерь христианского Бога смилостивиться над ней и сделать так, чтобы ее невольное прегрешение кануло в прошлое. Светорада же и далее будет оставаться доброй и преданной женой своему невенчанному мужу.

Когда княжна, осенив себя уже ставшим привычным крестным знамением, встала с колен и вернулась в спальню, она увидела, что Ипатий сидит на краю ее ложа в светлой домашней хламиде. Светорада откинула легкую ткань постельного полога и, грациозно опустившись, легла поперек широкой кровати. Какое– то время она слушала рассуждения Ипатия о том, как повлияет на их положение вмешательство папских легатов в брачные дела в Византии, как лично он сам постарается встретиться с кем– нибудь из них и попросит освободить его от уже давно недействительного брака с прокаженной Хионией.

Однако постепенно речь Ипатия стала замедляться, он делал все более долгие паузы и при этом не сводил взора с возлежавшей перед ним княжны. Когда– то он знал ее беспечной юной девушкой, игривой и кокетливой, любившей поплясать и посмеяться. И хотя она все так же любила веселье и смех, Ипатий заметил, что Светорада стала мудрее, нежнее, женственнее, обольстительнее… Поэтому он не мог не любоваться небрежной грацией ее расслабленной позы, когда она слушала его, подперев рукой голову. Растрепанные золотые кудри обрамляли нежное лицо, пышной массой ниспадая на светлый шелк простыней, а легкие складки ночной сорочки соблазнительно обтягивали бедро, подчеркивая его крутой переход в удивительно тонкую талию, и не скрывали линии длинных стройных ножек. Ну а босые ступни с крохотными пальчиками, высоким подъемом и изящной щиколоткой и вовсе не были прикрыты тканью… У Ипатия пересохло в горле, кровь застучала в висках, и он, разволновавшись, стал торопливо расстегивать застежку хламиды на плече.

Светорада с готовностью обняла его, услышала рядом прерывистое дыхание, ощутила под пальцами сухую, вяловатую кожу. Да, Ипатий был не молод, но все равно оставался нежным и чутким любовником. Он всегда мог вызвать в ней волнение, растормошить, увлечь, восхитить… Он никогда не спешил, сосредотачиваясь на легких, почти невесомых ласках. Его пальцы и губы, знавшие каждый изгиб этого нежного тела, умели возбудить в ней потаенную чувственность. Ипатий получал удовольствие, видя, как она расслабляется в его руках, как начинает сбиваться ее дыхание, и его ласки становились все более нескромными – он знал, что Светораде это нравится, знал, как доставить ей удовольствие. Любить ее… Не скромницу, не суровую строптивицу, а покорную, чуткую женщину, возле которой он все еще чувствовал себя мужчиной…

Светорада откидывалась, позволяя ему делать с собой все, что угодно. Да и сам он, опытный и изощренный любовник, знал, что ей нужно в данный момент, и не оставлял ее в покое, пока дыхание княжны не стало перемежаться стонами, пока она вся не раскрылась, выгнувшись ему навстречу, а ее ноги и грудь охватила дрожь, пока, наконец, громкий крик не оповестил, что он все же довел ее до высшей точки блаженства. И только тогда Ипатий быстро лег на нее, двинулся раз, другой…

Светорада уже свыклась с тем, что для себя он оставляет самую малость. Потом Ипатий скатился с нее, дышал тяжело и глубоко. Она покорно склонила голову на плечо любовника, слушала, как затихают удары его сердца… И почувствовала внезапно нахлынувшую грусть. Увы, Ипатию было за пятьдесят, и, вопреки всем ваннам и душистым мазям, запах старости становился все сильнее. В этой почти супружеской постели Светораду все чаще посещало единственное желание: увидеть рядом не этого мужчину, а гибкое молодое тело… ее Тритона, который так взволновал ее душу, ее естество. Грех, как говорят христиане? Но каким сладким был этот грех!..


Утром, когда Светорада проснулась, Ипатия уже не было рядом. Она долго лежала в постели, подремывая и вслушиваясь в долетавший извне гул большого города: колокольный звон, людские голоса, цокот подков по каменным плитам, даже рев животных, который то и дело раздавался за окнами. Увы, как ни хотел Ипатий поселиться в укромном месте, все же в Константинополе было слишком много скотных рынков, и один из таких – Стратигия, рынок мелкого убойного скота, – располагался относительно недалеко от их дома.

Когда Светорада, с кое– как заколотыми волосами, в легком льняном хитоне, спустилась в триклиний, Дорофея сообщила, что госпожу дожидается учитель музыки. Светорада только пожала плечами. Пусть ждет. Ей принесли завтрак: оливки, вареное яйцо, огурцы с зеленью в сметане. Рядом стоял кубок с легким разбавленным вином. Отпив из него, Светорада долго и внимательно рассматривала кубок. Он был украшен цветной эмалью, его ручки были в виде голубиных крыльев, а по ободу шла богатая чеканка: львы пробираются сквозь заросли тростника. Только византийцы умели делать столь тонкие и красивые вещи. Но и стоили они недешево. Однако Ипатию для его княжны ничего не жаль, да и средства у него на это имелись: он получал весьма неплохую ругу за службу, владел сдаваемыми в аренду многоквартирными домами в квартале Пульхерианы у Золотого Рога, а еще приторговывал, хотя и тайно.

Светорада вдруг вспомнила, что вчера вечером Ипатий попросил, чтобы она сходила в порт и посмотрела, не прибыл ли его херсонесский корабль с кожами. Что ж, это все успеется, а пока она займется музицированием.

Учитель музыки, юноша по имени Авип, терпеливо ждал госпожу, пока та соизволит выйти к нему. Он был беден и тайно влюблен в свою ученицу. Светораду несколько веселила его скромная влюбленность. Разговоры с ним она начинала игриво: то похвалит его новую тунику, то спросит, не нашел ли он наконец себе невесту, а то и попросту взлохматит его кудрявые волосы. Миленький мальчик был немного длинноносым, что, впрочем, не слыло у ромеев признаком некрасивости – скорее небольшой ровный носик Светорады считался у них чем– то иноземным и неидеальным, поскольку идеальным было только то, что соответствовало ромейским понятиям красоты. Но Светорада, никогда не испытующая сомнений по поводу своей внешности, держалась так непринужденно и с такой грацией, что присущее ей обаяние делало ее красавицей вопреки всем общепринятым здесь канонам.

Длинноносый Авип был в восторге вновь начать уроки с прелестной госпожой Ксантией. Она же, в свою очередь, рада была предаться занятию, ибо никогда раньше ее не учили музицированию. Кифару, которая была куплена по случаю начала занятий, Авип подал ей с благоговением, при этом вздрогнул, когда, поясняя урок, его пальцы нечаянно коснулись пальчиков Светорады. Он начал заикаться, смущенный то ли веселыми взглядами Ксантии, то ли строгой, осуждающе молчавшей Дорофеей, но постепенно занятие вошло в нужное русло. Светорада хотела повторить прошлые уроки и, взяв в руки инструмент, почти час не выпускала его, сперва слушая советы Авипа, а затем пытаясь наигрывать что– то свое. Авип ей подсказывал, увлекаясь в пылу объяснений, и между ними сложилось привычное взаимопонимание. Они долго перебирали струны, пока Дорофея не сообщила, что госпожу дожидается в прихожей учитель чтения.

За годы жизни в Византии русская княжна научилась и этой премудрости. И хотя учитель чтения был не так мил, как Авип – абсолютно лысый мужчина с вечным выражением уныния на лице (Дорофея даже подремывала под его монотонный голос), – Светорада занималась охотно.

– Сегодня мы почитаем про прекрасную Елену, – раскрывая дорогую книгу в тисненом переплете, сказал учитель и протянул ей стило, чтобы водить по строкам. Он был уверен, что его ученице будет так легче читать. Близорукий, он судил по себе, но Светорада уже довольно бегло читала:

Старцы, лишь только узрели идущую к башне Елену,

Тихие между собой говорили крылатые речи:

«Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы

Брань за такую жену и беды столь долгие терпят:

Истинно, вечным богиням она красотою подобна!

Но и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу;

Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель!»

И тут старый учитель, сидевший с прикрытыми глазами, вдруг встрепенулся и посмотрел на княжну в немом восхищении.

– Как это верно: «…Истинно, вечным богиням она красотою подобна!»

На его лице появилось некое умильное выражение. Но тут вмешалась Дорофея, проворчав, что учитель – старый греховодник. Тот смутился, начал спешно собираться. Светораду душил смех. Правда, когда Дорофея после ухода учителя стала и княжне выговаривать, что порой госпожа Ксантия ведет себя подобно варварской женщине, а не как добропорядочная византийская матрона, Светорада холодно и резко оборвала ее. Бывали такие минуты, когда в ней просыпалась величавая властность и она вспоминала, кем была рождена. Она знала, что могла стать правительницей, а не терпеть упреки от армянской[51] византийки. Дорофея всегда пугалась в такие моменты и огорчалась до слез, так что вскоре Светорада сменяла гнев на милость и даже приобнимала ее, что всегда и смущало, и умиляло немолодую женщину.

Потом Светорада вызвала управляющего и потребовала отчет о тратах. В лице Светорады Ипатий, безусловно, приобрел прекрасную хозяйку, на которую всегда мог положиться, а управляющий его городским домом просто боялся княжну, хотя она никогда не разговаривала с ним на повышенных тонах. Тем не менее даже ее любезность порой заставляла его волноваться. И самое обидное, что не обманешь ее – она все видит сразу, так что нагреть руки на прокорме слуг, на их одеяниях или на положенной плате за уборку территории вокруг дома было невозможно. Однажды Светорада уличила управляющего в промахе, спокойно указав на допущенную оплошность, и добавила, не меняя интонации, что если подобное повторится, то ему придется искать себе иное место, да еще и без рекомендаций. Зато домашние слуги княжну любили. Как и во многих цареградских домах, здесь было поровну свободных ромеев и купленных на рынках рабов – всего около полутора десятка человек. Они охраняли дом, следили за порядком, содержали конюшню и работали в кухне, чинили, ткали, стряпали. И при этом жили некоей замкнутой общиной, куда неохотно пускали чужаков, а кого– то из слуг могли даже наказать, если те заводили дружбу с соседями или норовили проводить много времени вне дома.

Просмотрев счета, Светорада стала обсуждать, что приготовить на ужин. Она любила фантазировать на кулинарные темы, и в этот раз ей пришла охота приготовить новый соус из молока, яичных желтков, сахара, соли и петрушки с добавлением корицы, имбиря и… О, неужели в доме совсем нет шафрана? Нет, не следует никого посылать, и Светорада жестом остановила уже кинувшегося к выходу толстого управляющего. Ей самой хочется прогуляться по городу и сделать кое– какие покупки.

Это было важное дело – выход в город. Жителям Константинополя всегда полагалось выставлять себя с лучшей стороны, подчеркивая свое превосходство как друг перед другом, так и перед многочисленными приезжими. Поэтому Дорофея буквально извелась, решая, что ее госпоже надеть для прогулки. Несколько нарядов княжны, предназначенных для особых случаев, были просто ослепительны – парчовые, из струящегося аксамита,[52] из знаменитого византийского шелка, густо вытканного замысловатыми узорами. Но были у нее и более простые одежды – из тонкого хлопка, однотонного шелка, мягкой шерсти. В тот день, посоветовавшись с Дорофеей, Светорада нарядилась в длинную столу из бледно– желтого шелка с затканным птицами подолом, закуталась в легкий гиматий[53] шафранового цвета, один конец которого набросила на голову, как вуаль, а сверху надела украшенный мелким янтарем обруч. Волосы она собрала в низкий узел из замысловато сплетенных кольцами кос. Ну и украшения. Без них ромейские матроны не выходили даже в баню. Поэтому Светорада надела на шею плотное янтарное ожерелье, некогда приобретенное в Херсонесе, а в уши вдела золотые серьги в виде крестов на подвесках. И наконец, обулась в узкие башмачки на мягкой подошве с вышитыми на носках золотистыми крестиками.

Для прогулок по городу Ипатий приобрел для своей княжны специальные позолоченные носилки, но молодая женщина с ее неуемной энергией, вместо того чтобы возлежать на подушках, частенько предпочитала пройтись пешком. Носилки – это для особых случаев: выезд на службу в храм Святой Софии, поездка за город или в бани, ну и, конечно же, посещение ипподрома в дни больших гонок. Ипподром располагался достаточно далеко от их дома, и шум игрищ им не досаждал, однако из окон особняка была видна огромная, возвышавшаяся над жилыми постройками города гора, богато украшенная мраморными арками и статуями.

В конце концов со сборами было покончено и Светорада в сопровождении Дорофеи, пары служанок и верного охранника Силы вышла на улицы столицы мира.

Константинополь всегда поражал. Светорада бывала и в иных странах, видела другие города, но все еще помнила тот трепет, который она ощутила, попав сюда впервые. Воистину ромеям было чем гордиться: огромные площади, украшенные позолоченными изваяниями на высоких столбах, триумфальные арки с бронзовыми квадригами наверху, широкие улицы, мощенные мрамором и мозаикой, где рядом с одетыми в шелка и парчу вельможами толпились безобразные нищие, роскошные портики дорогих лавок и богатых мастерских, колоннады вдоль домов, многочисленные статуи совершенной работы, фонтаны в водоемах, поражающие воображение прекрасные храмы, величественные, облицованные мрамором дворцы с золочеными крышами, украшенные барельефами и окруженные великолепными садами. Многоэтажные дома со светлыми, пастельных тонов фасадами и окнами, обрамленными архивольтами;[54] их мощные двери украшались металлическими накладками. Огромное количество рынков, где каждую лавку в качестве подпор украшали колонны, где зазывалы окликали прохожих и где можно было приобрести все, что угодно, – от простого ячменного хлеба до одежд из драгоценного шелка и багдадских узорчатых ковров. И наконец, величественно плывший над городом купол Святой Софии…

Светорада вышла на широко раскинувшийся между строений знаменитый форум Константина. Эта площадь, имевшая овальную форму, была украшена мозаикой и окружена арочной колоннадой. На самом видном месте возвышалась восьмиугольная базилика церкви Богородицы, вокруг которой шла оживленная торговля свечников, продавцов ладана, благовоний и пряных специй. Здесь Светорада приобрела желаемые пряности, потом задержалась в лавке свечника и купила у него высокие витые свечи белого и розового цвета, которые служанка положила в корзину. Под соседним портиком княжна купила немного благовоний у арабского купца, причем пришлось поторговаться – не столько от жадности, сколько по обычаю: арабские торговцы почти всегда завышали цену, и сбивать ее считалось едва ли не обрядом.

В этой торговой кипучей толчее так и тянуло что– нибудь купить для собственного удовольствия. Поэтому Светорада не удержалась, чтобы не войти в лавку меховщика, взглянула на связки темно– золотистого соболя и куницы, огладила пушистый лисий мех. Купец всячески обхаживал нарядную покупательницу:

– Сейчас хоть и жарко, красавица, но за теплом всегда грядет холод, а цены ныне, после того как купцы– русы навезли столько отменного товара, самые умеренные. Но когда русы уедут, цены обязательно поднимутся. И произойдет это, если учитывать нелады русов с эпархом,[55] весьма скоро. Так что не скупись.

Светорада почти не слушала его, поигрывая шелковистой шкуркой соболя. Меха из Руси всегда высоко ценились в Царьграде. А летом тут и впрямь можно было встретить приплывших из ее далекой родины торговцев. Это всегда волновало молодую женщину. Встретить своих, узнать вести с Руси… просто заговорить на родном языке… Светорада почувствовала, как заныло в душе. Молча вышла, не дослушав, что говорил торговец о ссоре русов с градоначальником.

Едва она прошла мимо гигантской бронзовой статуи языческой Геры, стоявшей на выходе с форума, как к ней привязался нахальный юродивый.

– Дай обол,[56] девка, тогда я замолю твой грех! – не то канючил, не то требовал он. – Блуд– то морской волной не смоешь, его отмолить надо.

Светорада хотела обойти убогого, но он прыгал рядом, скалился гнилыми зубами, да и воняло от него ужасно. К полоумным и на Руси было некое снисхождение, но в Константинополе, где к ним относились с религиозным почтением, и юродивые вели себя почти вызывающе. Обидеть такого наглеца считалось непозволительным, их терпели, к их разглагольствованиям прислушивались. Светорада замерла, слушая, как этот грязный бродяга говорит ей о блуде и морской волне… Поэтому, когда Сила уже хотел отпихнуть юродивого, княжна сдержала своего огромного древлянина, велев подать нищему монету. Тот довольно засмеялся:

– Так– так, добрым и Бог помогает. Вот только каждому надо помнить о Всевышнем. Ведь он единственный знает о всех тайных грехах.

Сила даже сплюнул от досады, что ему не разрешили наказать этого вонючего наглеца, а Светорада быстро поспешила прочь, в сторону Месы.

Меса была главной и самой роскошной улицей Константинополя. Неправдоподобно широкая среди храмов и дворцов, бурлящая многочисленной толпой магистраль устремлялась с востока на запад, от площади Августиона, через форумы Константина и Феодосия и дальше разветвлялась на два одинаковых бульвара, один из которых протянулся на юго– запад, к парадным Золотым воротам, а другой – на север, к воротам Харисия. И вдоль всей Месы стояли колоннады, статуи и прекрасные здания, били высокие фонтаны. В этот знойный августовский день горожане Царьграда не сидели дома – они гуляли под портиками[57] или собирались у храмов, заходили под колонны, где можно было выпить бокал вина, обменяться новостями с друзьями, поглазеть на прохожих. Порой мимо проезжали всадники в роскошных одеждах, шли отряды веститоров в блестящих доспехах, сильные рабы несли носилки, в которых с важным видом возлежали или сидели, словно изваяния, знатные патрикии.

Впереди на Месе показалась монументальная арка Феодосия с тремя проходами овальной формы: центральный – для колесниц и телег, боковые – для прохожих. И все равно здесь было скученно. Трое носилок загородили центральный проход: носильщики знатного сановника, сидевшего на кресле и державшего у груди лохматую собачку в бирюзовом ошейнике, стремились пройти первыми, а рядом, чуть ли не сталкиваясь с ними, протискивались с позолоченными паланкинами рабы, которые несли двух матрон, переговаривавшихся на ходу и нимало не заботившихся о том, что их ощутимо потряхивает, а слуги едва не лягают друг друга.

Светорада заметила Дорофее:

– Вот, а ты пеняла мне, что я хожу пешком, вместо того чтобы возлежать на носилках. Милая Дорофея, когда вы, ромеи, поймете, что все решают наша воля и желание, а не принятые традиции?

– Все надо делать как должно! – строго и назидательно произнесла ее наставница.

Но Светорада только смеялась в ответ:

– Что нам должно – это как поглядеть. Ведь если сам император Лев порой любит переодетым побродить по своей столице, разве его подданные не должны делать то же самое?

Дорофея предпочла промолчать. Что ж, Лев Философ был мудрым правителем, хотя и со своими странностями. Всему городу был известен случай, когда божественный базилевс вдруг решил вечером погулять переодетым по городским улицам, задержался допоздна и ночные обходчики, приняв его за бродягу, отправили светлейшую особу под надзор в одну из тюрем. Правда, там скоро разобрались, кто им попался, и базилевса освободили со всевозможными извинениями. Тем не менее в подражание божественному императору в Константинополе многие знатные особы стали предпочитать пешие прогулки. Дорофея не понимала этой прихоти, но принимала. Да и госпожа уже не была той восторженной девочкой, которая расспрашивала Дорофею об обычаях Византии. Она прижилась тут, стала почти патрикией, умеющей так вести себя с людьми, что ей кланялись и даже начинали подражать. А препозит Зенон как– то заметил, что, стремясь выглядеть не хуже красавицы Янтарной, жена проэдра Анимаиса стала покупать янтарь, способствуя распространению этой моды при дворе. И Дорофея с невольным уважением поглядела на свою госпожу, которой стремились подражать даже обитательницы ослепительного Палатия.

Светорада наверняка бы удивилась, узнав, что думает о ней ее ворчливая наставница. Но княжна сейчас была занята разглядыванием обновленной статуи Теодориха Великого. Бывший император был изображен сидящим на коне, с поднятой вверх правой рукой и с державой в левой. Смотрелось красиво и нарядно, хотя именно тут, на площади Феодосия, шли торги скотом, ощущался его запах, а с другой стороны форума доносились мучительные стоны очередного казнимого преступника. Светораде со слугами пришлось пробиваться сквозь толпу зевак, пришедших поглядеть на очередную экзекуцию. И тут же, на другой стороне площади, веселили зевак бродячие комедианты, а еще собирались философы, чтобы подискутировать по поводу догмата святой Троицы. Да, Константинополь, всегда переполненный людьми, представлял собой своеобразный людской муравейник с полумиллионом жителей – их здесь было так много, как ни в одном другом городе. И это не считая приезжих – арабов в чалмах, латинян в узких штанах и коротких накидках, длинноусых болгар в меховых шапках, евреев с пейсами, смуглых азиатов, воинственных кавказцев и множества иного люда, которого манили блеск и деловая суета столицы мира.

Светорада оглянулась на возвышавшиеся над строениями огромные арки акведука Валента, питавшие город водой. Благодаря водоснабжению в столице было много фонтанов, вода поступала в дома по трубам и обеспечивала работу канализации. Улицы полагалось убирать. Правда, канализационные отверстия были не везде: когда женщины приблизились к портовому кварталу у Золотого Рога, им пришлось переступать через кучи мусора, дома здесь не походили на дворцы, да и обитатели – портовые рабочие, грузчики, проститутки, моряки – выглядели далеко не презентабельно. Но у самого порта стояли мощные стены, защищавшие столицу, на башнях несли службу военные в блестящих шлемах, а большая гавань залива была запружена судами, мачты которых напоминали густой лес. Здесь, как всегда, царила не прекращавшаяся во время судоходства суета. По сходням вносили грузы, капитаны проверяли товары на судах, сновали лодчонки с пассажирами.

Светорада быстро определила, где находится прибывший из Херсонеса корабль, даже понаблюдала за его разгрузкой. Дорофее не нравилось в порту, ей претили дерзкие взгляды и шутки моряков. Вскоре она стала просить Светораду уйти отсюда, ныла, что уже проголодалась. Чтобы успокоить наставницу, княжна дала знак Силе, и тот купил для нее жареных каштанов, которые готовили тут на противнях монахи из соседней обители. Их поливали медом или оливковым маслом, как было принято в Константинополе, однако древлянин Сила не представлял себе, как можно есть такую гадость.

– Вот если бы маслицем умастить душистую краюху хлеба, – мечтательно произнес он, – а еще чуток присолить, да с лучком зеленым. Мммм… – Он даже прикрыл от удовольствия глаза.

Светорада тут же подхватила его мысль: мол, если хлеб такой пышный и душистый, как на Руси пекут, да с трещинками на корочке, а не как эти плоские сухие лепешки, какие тут продают, то… Они поговорили по– русски, затем понимающе переглянулись и кивнули друг другу – госпожа и ее охранник– раб. Оба поняли, что думают об одном и том же.

Светорада повернулась к Дорофее и сказала, что отпускает служанок с покупками домой, а они с Силой наймут в порту лодку и отправятся за город, в предместье Святого Маманта, где обычно селились прибывшие из Руси гости. Однако Дорофея неожиданно встрепенулась и тоже выразила желание отправиться с ними.

– За корчмарем Фокой соскучилась, не иначе, – хитро усмехнувшись, заметил Сила.

Светорада улыбнулась, видя, как просияло смуглое личико ее солидной наставницы. Этот русский Фока, содержавший довольно приличную корчму в предместье Святого Маманта, давно жил в Константинополе. Он стал настоящим византийцем, но не порывал связей с земляками. Свое славянское имя он давно забыл, и все в городе называли его христианским именем Фока. Корчмарь умел ладить со всяким, а строгую Дорофею обхаживал в столь игриво– веселой манере, что почтенная матрона, кажется, немного влюбилась в него. Она никогда не пеняла госпоже, когда у той вдруг возникало желание отправиться в предместье, где селились русы. А такое бывало не единожды. Светораду, привыкшую к роскошной жизни, вдруг обуревала тоска по своим, начинали мучить воспоминания о прошлой жизни, о ее прекрасной былой любви… Тогда ей хотелось услышать славянскую речь, побывать среди русов, наконец, просто отведать стряпню русской кухни, какую специально готовили в корчме у Фоки для русских гостей.

Небольшое парусное суденышко быстро довезло троих пассажиров до предместья за огибавшую город с суши стену Феодосия.[58] Отсюда дорога вела мимо Влахернского дворца в сторону монастыря Святого Маманта. Так же называлось и все предместье – в честь святого и одноименного старого загородного дворца императоров. Здесь можно было услышать славянскую речь, увидеть светлобородых витязей с Руси, и Светораде по мере приближения к предместью даже казалось, что она уже ощущает запах свежеиспеченного ржаного хлеба. Они пошли по предместью, которое русские торговые гости ласково называли «У мамы».

Глава 4

– Я хочу хлеба, Фока! – сказала Светорада, усаживаясь за столик во внутреннем дворе корчмы. – Понимаешь, нашего русского хлеба. А еще я хочу темного пенного квасу!

Княжна огляделась: по периметру внутреннего двора стояли выбеленные строения, а вдоль них – деревянные галереи на подпорах с уводящими на второй этаж лестницами, откуда видны двери в комнаты для постояльцев. Корчма Фоки не простое питейное заведение, а эргастирий – так называли в Константинополе гостиницы. Но главное все же – это дворик, куда можно зайти любому, чтобы выпить, перекусить, поделиться новостями. Благодаря тому, что дворик укрыт навесом из густо переплетенной лозы, которая дает прохладу и полумрак, здесь довольно уютно. Премилая корчма. Или, по– ромейски, эргастирий.

Корчмарь Фока, явившись с тряпкой, самолично вытер перед посетительницей столешницу. Был он крепенький, толстенький, с коротко, по– ромейски, подрезанной челкой, но широкой белокурой бородой, как у русов. В лице его было нечто хитроватое, а уж как лукаво он подмигнул зардевшейся Дорофее!.. И при этом скороговоркой обратился к Светораде:

– Как же, как же, самая свежая выпечка, ароматная, тепленькая еще. А от кваса из погребов аж зубы ломит. Если пожелаете, есть еще вареники с творогом и сметаной, которые ну так и просятся в рот.

Но это уже к Силе, который просто сопел от удовольствия, предвкушая, что ему дадут эти «уши», как он называл любимое на Днепре славянское блюдо.

– А вам, может, еще и кашу с молоком подать? – тут же справился у Светорады корчмарь. – Гречневую, рассыпчатую, с маслом и медом.

Умелый делец Фока понимал, кто из этой троицы главный и кому прежде всего следует угодить. Он знал в Константинополе нескольких славянских красавиц, весьма неплохо устроившихся под благословенным небом Константинополя. Ведь иную русскую деву могли и в цепях привезти, чтобы выставить на рынке рабов, а потом, глядишь, она уже в шелках разгуливает. Славянские красавицы тут ценились, к ним относились, как к достойной драгоценности, и девы начинали важничать, выглядели вполне довольными. И все равно, бывало, то одна, то иная зайдет в предместье Святого Маманта, в корчму Фоки. Некоторые выспрашивали новости у русских торговых гостей, другие пытались весточку отправить, но чаще просто приходили отведать привычной стряпни да перемолвиться словечком на родном языке. Иные даже сами начинали делиться своей историей – кто с грустью, а кто и похваляясь. Но только не эта красавица Янтарная. Фока давно выведал, под чьим покровительством эта молодка живет в Царьграде, но сама она ничего не рассказывала о себе. А он и не докучал. Расплачиваются с ним щедро – большего и не надо.

Когда мальчик– слуга поставил перед княжной миску с горячей кашей, она только ахнула. Гречневая! Как же давно она ее не едала! Вкуснотища да и только!

Через какое– то время Светорада отметила про себя, что Фока не подсел к ним за столик, как обычно, не попытался завести веселую беседу, шутливо затрагивая при этом Дорофею. Сейчас он все больше крутился рядом с какими– то русами, выглядел озабоченным. Ну и на нежные улыбки Дорофеи никак не реагировал. Наставница даже засопела, разочарованная подобным невниманием, сидела, размешивая в миске кашу с молоком. Отчего– то молоко не считалось у ромеев лакомством. Молоко – это продукт для изготовления масла и сыра, ну и еще для сыворотки или косметических средств, а вот сам продукт в чистом виде они не больно жаловали.

Фока по– прежнему избегал их. Суетился, выходил куда– то, поднимался на второй этаж, а затем опять спускался во дворик корчмы и подсаживался к группе гостей– купцов, кои сидели за длинным столом под одной из лестниц и о чем– то негромко переговаривались. Светорада присмотрелась к этим русам. Они выглядели как обычные гости с Руси – бородатые, в вышитых рубахах. С ними были варяги, которых часто нанимали для охраны купцов в дороге. Но в этот раз Светорада обратила внимание, что среди приезжих сидела баба, вернее девка, но не из тех разбитных служанок, к чьим услугам за плату порой прибегали приезжие, а вполне достойная девица, даже красивая: высокая, румяная, большеглазая, с длинной русой косой на плече. Славянка по виду, да и ее светлая рубаха с вышивкой на предплечьях тоже была не местного кроя, как и темная запашная юбка на бедрах. Колоритная особа, может, только на придирчивый вкус Светорады несколько крупновата. А подле нее сидел варяг, лицо которого показалось Светораде знакомым. Как же, видела его и ранее в эргастирии Фоки, когда сюда прибывали торговцы с Руси. Да и не признать такого было трудно: рослый, как все скандинавы, с медно– рыжими косами вдоль лица и длинными усами, обрамлявшими крепкий подбородок. Заметный мужчина, особенно среди смуглых невысоких ромеев, к тому же по– своему привлекательный. Одет богато, хотя весь его облик, как и меч у бедра, свидетельствовал, что это скорее воин, а не принарядившийся щеголь, который облачился в яркие византийские одежды. Светорада даже вспомнила, что его зовут Фарлаф, что он любит погулять, пошуметь, но впервые видела его таким сосредоточенным и мрачным. Сейчас вокруг Фарлафа собрались почти все славянские постояльцы Фоки. Они о чем– то разговаривали, а он молчал, крепко обнимая за плечи свою грустную подругу.

Вообще– то, Светорада уже привыкла, что с ее приходом в корчму Фоки славянские постояльцы больше внимания уделяют ей, смотрят восхищенно, порой и пообщаться стремятся. Однако, как она поняла, сегодня этим купцам было не до нее. Вон даже Фоку втянули в свои дела, и он, что– то поясняя им, даже кулаком по лбу постучал, будто дивясь их непонятливости. Светорада услышала, как Фока произнес в разговоре имя цареградского эпарха – Юстина Маны. Мана, прозвище эпарха, означало «рука», а среди торговцев скорее «лапа». Уж больно любил этот чиновник, чтобы несли ему подачки, взятки брал совсем бессовестно.

– Не припомните ли, – обратилась Светорада к своим спутникам, – что говорил нам меховщик на форуме Константина о неладах русов с эпархом?

Сила сразу понял, что от него требуется вызнать новости для госпожи. Поднялся, вытирая сметану с усов, с сожалением взглянул на опустевшую миску из– под вареников и покорно пошел к собравшимся, подсел, стал слушать. На него сперва косились неприветливо, но, узнав в нем славянина, успокоились. Один сухонький мужичонка, задиристо вскидывая куцую бороденку, даже теребил Силу за рукав, что– то доказывал ему. А там и Фока присоединился к русу, а потом, глянув в сторону, где сидела Светорада, что– то шепнул собравшимся, и все уставились на нее.

Дорофея заерзала на месте.

– Хотя я и нахожу Фоку вполне достойным человеком, но эти варвары, с которыми он водит дружбу… Просто оторопь берет. А еще вы заметили, милая Ксантия, сколько вооруженных людей нынче в предместье Святого Маманта и какая тут суета?

Надо же, Дорофея и та углядела, а Светорада все грезит. А о чем? О Тритоне пригожем, а может, как всегда, когда бывала здесь, вспомнила своего первого мужа Стемку Стрелка – Стемида, Стему, Стемушку… Он ведь когда– то мечтал поплыть с варягами в дальние пределы. Но не сложилось. Погиб от хазарской стрелы.[59]

Светорада вздохнула. Воспоминания о Стеме всегда отзывались в ее душе пронзительной болью. Но тут она отвлеклась, заметив, как Сила вместе с корчмарем Фокой направились в ее сторону.

– Фока знает, что ты живешь с патрикием Ипатием, – подсаживаясь, молвил Сила. – Ипатий– то при дворе вращается, так, может, он и подсобит тут маленько, если ты его попросишь…

Ох, как же не любила Светорада вмешиваться в служебные дела Ипатия! Да к тому же не все гладко у него при дворе, недаром Зенон волновался. Но, разумеется, она ничего не стала говорить, просто выдержала паузу, не сводя с них глаз. Молчать она научилась красноречиво. И Фока, поерзав на месте, стал объяснять княжне, в чем, собственно, дело.

Начал он издалека. Рассказал про торговых гостей с Руси, среди которых были купцы из Чернигова, Киева, далекого Новгорода. Охранников они обычно набирали из варягов, которые славились и как умельцы водить корабли, и как отважные воины. Вот рыжий ярл[60] Фарлаф и был нанят охранником в нынешнем караване торговых гостей. Богатый привел караван, много чего русы привезли в столицу мира: меха, воск, мед, янтарь и моржовую кость. Рабов тоже привезли. Все это был хороший товар, да и в пути все сложилось удачно: пока плыли сюда, как это обычно бывает, тоже промышляли – где охотой, а где и набегом. У истоков Днепра они совершили наскок на град тиверцев,[61] лихо и яро напали, много пленников взяли, присоединив их к своему живому товару. И среди тиверских пленников оказалась эта девка Голуба. Ее Фарлаф добыл и, как полагается, рассчитывал за такую красу немало серебра получить в Царьграде. Только уж больно строптивая оказалась пленница, и по пути Фарлаф принялся усмирять ее… Однако доусмирялся так, что по прибытии в Царьград сам околдованным оказался, просто голову от своей Голубы потерял. И все же выставил полонянку на невольничьем рынке в Ставрионе. Однако цену за нее такую заломил, что хоть ромеи и присматривались к красивой тиверке, но купить никто не решился. Фарлаф же запил сильно. Почитай, больше двух недель пил, пьяный ругался со всеми, а то и в драку лез, даже связывать его приходилось. А как потом проспался да узнал, что его Голубу еще не купили, так и кинулся на рынок, забрал ее. Но тут сам глава русских купцов, киевский боярин Фост, стал уговаривать Фарлафа вернуть девушку на торги. Этот Фост, тоже не единожды бывавший в Царьграде, знал, что по обычаю местный градоначальник Юстин Мана отбирает себе часть дани товаром. На этот раз Юстин указал в числе прочего на красивую рабыню Фарлафа. Ее уже и собирать стали, когда Фарлаф вдруг опомнился и забрал любимую. Эпарху за нее предложили другой подходящий дар. И вот тут нашла коса на камень: заносчивый Юстин вдруг разобиделся и начал делать гадости купцам с Руси.

Какие это могли быть гадости, Светорада вполне представляла. Власть эпарха в Константинополе была огромной, и все законы были на его стороне. По предписанным указаниям прибывшие купцы, имущество которых старательно описывалось нотариями эпарха, должны были распродать весь товар на рынках столицы в положенный срок, заранее оговоренный. Но больше этого срока купцам оставаться в Царьграде не разрешалось – в противном случае им грозила конфискация оставшихся товаров и бесцеремонная высылка. И так уж постарался сделать Юстин, что русы, несмотря на заинтересованность местных торговцев, мало что успели продать из привезенного. Их то на торги не пускали неделями, то такой налог с продажи вводили, что торговля превращалась в сплошное разорение. Вот и вышло, что поход их получился убыточным. Срок уже истекал, но задержаться в Константинополе русы не имели права, поскольку могли лишиться последнего товара.

– Сегодня боярин Фост, глава купцов, со своим сыном Мстиславом и толмачом витязем Рулавом отправились на прием к эпарху в надежде умилостивить его и позволить побыть еще какое– то время сверх положенного. Ну и девку ему обещают отдать, хотя Фарлаф и клянется, что не откажется от милой. Но его, почитай, уже уговорили, – рассказывал Фока. – Однако теперь, даже если Фарлаф и отдаст свою любушку, еще неизвестно, чем завершатся переговоры с Юстином Маной. Другое дело, если бы кто повыше повлиял на эпарха, а? – Фока хитро прищурился и посмотрел на Светораду.

Княжна задумчиво теребила сережку с подвеской– крестиком. Почти кокетливое движение, если бы не серьезность того, что она говорила. А говорила она, что ее Ипатий вряд ли сможет сейчас помочь русам. И не потому, что патрикий не обладал достаточным влиянием, просто в городские дела эпарха даже базилевс не считает нужным вмешиваться. Эпарх почти неприкасаем, с него и взятки гладки. Но с другой стороны, Византия заинтересована в хороших отношениях с прибывающими купцами, и в Царьграде их обычно доброжелательно встречают, поскольку от них в известной степени зависят доходы и выгоды, получаемые немалым числом жителей столицы. Другое дело, что русы не считались в Византии цивилизованным народом, скорее варварами. И все же меха и янтарь сюда привозили именно они, да и светлокожие славянские рабы тут всегда в цене. Поэтому Светорада пообещала замолвить своему покровителю слово, так как у того брат служит препозитом в Палатии. Но возможно, для этого им придется дать препозиту Зенону хорошую взятку, чтобы он сообщил базилевсу о самоуправстве Юстина Маны.

Поговорив с собравшимися вокруг нее русами (даже заплаканная Голуба подошла со своим Фарлафом и слушала), княжна была несколько обескуражена, когда узнала, что все это надо сделать за каких– то пару дней! Вот это да! А ведь Светорада даже не была уверена, что Ипатий к этому времени вернется домой со службы из Священного Палатия.

Неожиданно их беседа была прервана шумом и криками. Во дворик эргастирия вбежали взволнованные русы.

– Наших бьют! Уже и кровушку пустили!

Ух, как же это сообщение взбудоражило русов! Вмиг все повскакивали со своих мест, загомонили, причем из верхних жилых помещений тоже стали спускаться по лестницам русы, что– то спрашивали, даже хватались за оружие. Предусмотрительный Фока показывал всем на выход.

– Не хватало еще, чтобы и мое заведение затронула их свара, – ворчал, наблюдая, как люди теснятся возле узкого выхода из дворика эргастирия.

– А много ли сейчас русов в Царьграде? – осведомилась Светорада, на что получила ответ: ромеев все равно больше. Неизвестно, что хотел сказать этим Фока, но тут и Сила неожиданно решил присоединиться к своим. И не важно, что на Руси его племя было примученным Олегом Вещим к союзу с Русью. Тут, на чужбине, все они были единым народом.

Взволнованная, ничего не понимающая Дорофея спрашивала, что случилось, когда Светорада увидела, как во дворик вбежал заплаканный длиннобородый человек. Княжна и раньше встречала его тут, знала, что это боярин Фост, который уже не единожды приводил торговые суда в Царьград. Сегодня он возглавил делегацию просителей– русов к эпарху. И вот вернулся – в разорванной одежде, без шапки, со слезами на глазах.

– Убили! – рыдал Фост, почти повиснув на руках Фоки. – Мстислава, сына моего, убили собаки проклятые!

Только через какое– то время, напоив Фоста водой и расспросив, Фока выяснил, что приключилось у эпарха. Как оказалось, ничего хорошего. Эпарх согласился принять русских купцов, однако держался с ними неуважительно, слушать ничего не пожелал, даже говорил оскорбительные слова, грозился выслать всех из Константинополя без товара. Вот Мстислав, горячая головушка, и двинул ему в зубы. Ах, не уследил отец, не сдержал парня!.. Но уж как наболело это самоуправство ромейское! И тут же кто– то из охранников эпарха выхватил клинок и полоснул Мстислава по горлу… Да и на остальных русов кинулись, хорошо, что витязь Рулав и его товарищи помогли отбиться и оттащили Фоста от мертвого сына. Так и ушли, отбиваясь, только в городской толчее сумели скрыться, но ведь эпарх все одно послал за ними равдухов,[62] чтобы те схватили нарушителей закона. До того, что ромеи сами первыми решились на смертоубийство, им и дела не было, даже не позволили унести тело Мстислава, рассказывал, задыхаясь от горя и гнева, боярин.

Дорофея, встревоженная происходящим, все тянула Светораду за рукав, умоляя уйти, но та отмахивалась, слушая сбивчивую речь боярина. Внезапно шум со стороны улицы усилился, все громче становились крики и звуки трубы, свидетельствующие о начале вооруженного столкновения.

– Уходили бы вы и в самом деле, госпожа, – заметил Фока, нервно оглаживая свою широкую белокурую бороду. – Раз до такого дошло, то может произойти что угодно. А так пройдете за моей корчмой к дороге, что ведет к воротам Ксилокерка, а там и охрана, и двуколку нанять можно. Тут же теперь опасно оставаться.

Что он имел в виду, было не совсем ясно, но перепуганная Дорофея уже увлекала госпожу прочь. Этой ромейской армянке, всю жизнь прожившей за мощными укреплениями Константинополя, было страшно представить, что может случиться здесь, среди воинственных варваров, особенно когда где– то рядом творится нечто похожее на бой. Однако Светорада знавала в своей жизни и набеги, и схватки, и даже кое– что похуже. Она не потеряла присутствия духа, спокойно последовала за Фокой в боковой проход, откуда направилась по узкой улочке в сторону ворот Ксилокерка.

Здесь, в предместье, где селились прибывавшие извне варвары, жители уже привыкли ко всякого рода заварушкам. Сейчас их дома крепко запирались и было слышно, как матери сзывают детей, как опускаются на окошках ставни. Вскоре улица опустела. Но если ромеи старались поскорее укрыться, то оказавшиеся тут на постое русы, наоборот, спешили на улицу. Многие из них были вооружены, кое– кто и щит прихватил, и все бежали в сторону, откуда доносился шум.

Светорада понимала, что волнения ее земляков в чужом граде не приведут к добру. Горстка иноземцев – славян ли, варягов ли, сопровождавших их, – это всего лишь жалкая толика того, что они могли противопоставить вооруженным силам столицы мира. И княжна с тревогой посмотрела на стену, откуда начальники городской охраны имели возможность видеть все, что происходило вокруг. Когда она заметила, что по широкой стене движется вооруженный высокими пиками отряд схолариев, то не на шутку встревожилась. Это были воины столичных отрядов, которые имели очень широкие полномочия в случае вооруженных мятежей. А мятежниками сейчас выступали как раз соотечественники княжны.

Позже Светорада уже не могла припомнить, что толкнуло ее кинуться на звуки разгоравшейся схватки. Где– то сзади отстала зовущая ее Дорофея, а Светорада уже пробиралась сквозь разбегающуюся толпу зевак туда, откуда доносился шум. Ей страшно было и подумать, что случится, если на русов нападут схоларии. И хотя здесь, в предместье, за городскими стенами, приезжие имели право носить оружие, схоларии при их многочисленности и прекрасной военной выучке могли вмиг расправиться с непокорными, осмелившимися нарушить покой столицы.

Вскоре Светорада увидела сгруппировавшихся русов… Она замерла, укрывшись в нише двери какого– то дома, и смотрела, как варяги и русы стоят стеной, кричат, отбивая выпады равдухов. Похоже, тут и впрямь не обошлось без жертв: несколько убитых русов уже лежали на открытом пространстве между возбужденными стычкой русами и преграждавшими им путь равдухами. Но и равдухи заметно испугались, хотя, в отличие от русов, все они были в броне и шлемах, с большими каплевидными щитами и направленными в сторону мятежников пиками. Однако, несмотря на вооружение, они не осмеливались нападать, выжидали. От русов исходила явная угроза: все высокие как на подбор, гораздо крупнее ромеев, разъяренные несправедливостью властей, они стремились во что бы то ни стало доказать, что не позволят себя унижать. И Светорада, понимая безрассудство своих соотечественников, все же ощутила некую гордость за них.

В это время один из русских витязей вышел вперед, стал между своими и равдухами и, подняв руку, призвал к вниманию.

– Вызовите вашего хозяина, ромеи! – начал он на довольно неплохом ромейском. – Ни нам, ни вам не нужно кровопролитие, и дело еще можно кончить миром, если ваш эпарх Юстин явится на переговоры.

Равдухи только пятились, прикрываясь щитами. Они не отвечали, смотрели из– под надвинутых на глаза шлемов.

– Да чего с ними разговаривать! – крикнул кто– то из толпы русов. – Сомнем, как былинку, и сами до их Юстина доберемся! Как же это так, сначала торговать нам не давал, а теперь еще приказал наших братьев убивать!

Словно в подтверждение этих слов, русы двинулись на затор, образованный защитниками столицы. Те медленно отступали, и это воодушевило русов. Светорада даже разглядела в толпе Голубу, неожиданно оживленную и веселую, видимо решившую, что после этого ее наверняка не сговорят для эпарха. Вот дура! Именно сейчас дела принимали такой оборот, что ради мира ее едва ли не на коленях поставят перед Юстином Маной. Ибо все равно равдухи дальше Ксилокеркских ворот Константинополя не отойдут и не пустят чужаков в город. А там уже и отряд схолариев подоспеет, начнется резня.

Светорада оглянулась на стену, где уже не было видно рядов топорщащихся остриями копий. Значит, отряд схолариев уже спустился и теперь движется сюда между домами предместья. Очень скоро русы могут оказаться в кольце между мощными щитами равдухов и копьями схолариев. А тех, кого не убьют сразу, ждет тюрьма, палач или рудники.

В какой– то миг княжна заметила среди русов своего охранника Силу. Надо же, древлянин, похоже, уже не думал, что присоединился к тем, кто, возможно, некогда воевал с его племенем. И что ему неймется, если он и в рабстве устроен почти в роскоши, о которой никогда и не помышлял в своих диких лесах? Вон какой оживленный, даже веселый. А что до этих смутьянов самой Светораде, когда ее жизнь давно налажена и спокойна?

И все же она двинулась к ним, стала пробираться среди этих грубых, теснящих ее людей. Их тут набралась добрая сотня, но этого бесконечно мало… Княжна пыталась определить, кто тут главный, пока не заметила среди них рыжую голову рослого ярла Фарлафа. Еле смогла протолкаться к нему, схватила за руку. У Фарлафа при взгляде на княжну удивленно поднялись брови, и он смотрел на нее озадаченно и подозрительно.

– Послушай меня, храбрый ясень стали,[63] – обратилась к нему Светорада на варяжском, не обращая внимания на его изумление. – Равдухи просто пытаются задержать вас, в то время как сюда движется отряд вооруженных до зубов схолариев. Вам не устоять против них, а они, поверь, никого не будут щадить. Вы ведь теперь мятежники, а с такими тут не церемонятся.

Фарлаф какое– то время соображал, даже не повернулся, когда Голуба повисла на его плече, глядя на Светораду почти с вызовом. Затем он мягко отстранил от себя свою милую и, обеспокоенно уставившись на Светораду, произнес:

– Ты мудра, яблоня пряжи,[64] если заметила это и упредила меня. Но разве у нас есть иной выход, кроме как мужественно стоять за себя до последнего?

Ох, эти варяги, которые рвутся в сечу, как в объятия возлюбленной! Светорада рассердилась на него, однако что она и впрямь могла им предложить? Вряд ли теперь дело удастся уладить без кровопролития, если только…

– Посмотри вон туда, храбрый ярл. Нет, не на равдухов, а на каменную стену в стороне от них. Там находится дворец Святого Маманта, пустующий уже несколько лет. Во дворце почти никого нет, однако его ограда может послужить вам укрытием. Конечно, равдухи вряд ли вас подпустят к нему, но если вы сообщите им, что у вас в заложницах ромейская патрикия, – она указала на себя и гордо вскинула голову, – если принудите их отступить, то сможете добраться до ворот этого дворца. Какое ни есть, но это все же убежище. Наверное, ворота дворца на запоре, но вас много, а дворец охраняет только горстка слуг. Они вам не помеха. К тому же, имея в руках заложницу, вы сможете выставлять и свои условия. Даже вытребовать, чтобы вас отпустили.

– А наши суда в портах, наш товар?

– Раньше об этом надо было думать! – сердито огрызнулась Светорада.

Фарлаф какой– то миг размышлял, потом вдруг резко подхватил ее на руки и, протискиваясь среди вопящих русов, вышел вперед, к равдухам. Там поставил Светораду перед собой, закрывшись, будто щитом.

– Если не отступите, мы этой патрикии перережем горло! – крикнул он на ромейском языке, причем для убедительности выхватил меч и приставил острие к горлу Светорады.

У нее в первый миг от страха все поплыло перед глазами. А тут еще и Сила рванулся к Фарлафу, испугавшись за госпожу, но древлянина удержали, а слышавшая весь разговор Голуба, видимо о чем– то догадавшаяся, стала торопливо объяснять древлянину, что происходит, – язык– то тиверцев и древлян схож. Однако сама Светорада, почувствовав на коже острие каленого булата, уже ни в чем не была уверена, и на лице ее застыл такой неподдельный ужас, что начальник равдухов и впрямь поверил, что дело тут неладно. Нарядно одетая женщина, скорее всего знатная византийская матрона, была не простой горожанкой, поэтому, случись с ней что, и офицер равдухов может потерять свое место.

И он дал сигнал отступить.

Фарлаф, по– прежнему удерживая у горла Светорады меч, торопливо объяснял своим людям, что им следует делать, а те передавали весть далее. И так, медленно двигаясь на стражей Константинополя, русы приблизились к широким воротам дворца Маманта. Это было довольно большое строение, окруженное каменной стеной, густо увитой плющом. Его высокие ворота были закрыты, однако русы не стали тратить на них время, а быстро, становясь на плечи один другому и хватаясь руками за плющ, взбирались на стену. А тут кто– то и лестницу уже тащил. Появившиеся было наверху немногочисленные охранники дворца поспешили сразу скрыться, сообразив, что не в силах остановить ораву отчаянных русов. И если в оставленном дворце еще могли быть слуги, то они куда– то подевались, ибо, едва оказавшись внутри, русы распахнули тяжелые створки ворот, и толпа мятежников вбежала на широкий мощеный двор, где их встретила тишина.

Во дворце Святого Маманта они оказались как раз вовремя, потому что со стороны улицы уже слышалась мощная поступь отряда схолариев. Русы теснились в воротах, торопились ворваться внутрь, толкались, видя, что ворота уже закрывают. И как только последние из них забежали во двор, створки со стуком сомкнулись и мятежники совместными усилиями задвинули брусья засовов в пазы. Удары наскочивших извне схолариев только грохоту прибавили. А Фарлаф, схватив Светораду за руку, уже тащил ее по каменной лестнице на арку, возвышавшуюся над воротами.

– У нас ваша патрикия! – крикнул он сверху, весьма непочтительно удерживая Светораду за волосы, отчего ее прическа совсем растрепалась, а сама она со страхом глядела вниз, где на них, задрав головы, смотрели воины в стальных шлемах. Фарлаф, видя замешательство ромеев, довольно рассмеялся. Но Светораде было не до смеха, когда ярл вновь грубо тряхнул ее. – Я перережу ей горло, если вы не прекратите напирать! И сообщите своему эпарху, что мы заняли ваш дворец и останемся тут, пока он не явится к нам на переговоры.

Только позже, когда схоларии отошли, Фарлаф наконец спустился с заложницей вниз, оставил ее и сказал уже совсем иным тоном:

– Ты не должна сердиться на меня за грубость, нежная береза нарядов. Ты поступила мужественно, защитив собой стольких людей. И я клянусь тебе мудрой силой Одина,[65] что, пока я жив, ни один волос не упадет с твоей головы.

Светораде хотелось верить ему. Ведь если варяг поклялся своим верховным божеством… У них вообще честь священна, их слову можно верить. Однако она все еще не могла прийти в себя и почти кинулась на грудь Силе, когда тот протиснулся к ней сквозь толпу.

– Она наша, наша, – говорил Сила, сам уже ставший своим среди этих людей. – Думаете, ромейке какой было бы до вас дело? А эта сама из подневольных.

– Ты ж говорил, что она жена их патрикия!

– Что, не слыхали, как наши девушки к патрикиям попадают?

Сила никогда раньше не интересовался судьбой Светорады. Попал в услужение к своей – и готов был нести службу. Русы знали, что их женщины по– разному оказываются в богатой Византии. Поэтому к княжне – кто из них догадывался, что она княжна? – отнеслись даже с сочувствием, начали благодарить.

Постепенно все разошлись, стали осматривать дворец, дивились, отчего такое богатое жилище да в запустении. Разглядывали мозаичные картины на сводах, восхищались мраморными полами, любовались редкими статуями и беломраморными колоннами в простенках, оставленными тут бывшими хозяевами. А когда в служилом помещении обнаружили еще не успевшую остыть печку и кое– какие запасы провианта, вообще развеселились. А там и мех с вином по рукам пустили.

Однако Фарлаф и воевода Рулав быстро навели порядок. Рулав самолично продырявил мехи с вином, пригрозив, что вытолкнет к схолариям любого, кто будет бесчинствовать. Сам же поднялся на ворота и вступил в переговоры с командиром схолариев. Рулав требовал все то же: сообщить о случившемся эпарху, вызвать его сюда, дабы они могли прийти к какому– то соглашению. Если же схоларии решатся продолжать наступление, то русы не только не пожалеют заложницу, но и вообще устроят тут пожар. Сами сгорят – ведь терять– то нечего! – однако огонь перекинется и на иные постройки. Нужно ли такое ромеям? Вот то– то же!

Пока он вел переговоры, Фарлаф со Светорадой обошли весь дворец, сад и окружавшие его стены. Фарлаф все примечал взглядом воина, где приказывал остаться дозорному, где забаррикадировать калитки в стене. И совсем ему не понравилось, когда он заметил еще одни ворота, расположенные возле примыкавшего к дворцу Святого Маманта высокого сооружения.

– Что там? – Он указал на ворота, украшенные изваяниями льва, дракона и взвившегося в прыжке леопарда.

– Старый ипподром при дворце Маманта, где порой тренируются возничие перед выступлениями квадриг на большом ипподроме.

Фарлаф внимательно оглядел широкие створки ворот, за которыми располагался тренировочный ипподром, велел их забаррикадировать и выставил стражу. Ярл рассудил, что если ромеи решатся атаковать их, то скорее всего отсюда. И хотя к дворцу лепился еще и древний монастырь Святого Маманта, в честь которого получил название и сам дворец, со стороны обители священнослужителей Фарлаф не ожидал нападения.

– Ромеи вряд ли потревожат своих длиннополых монахов, – подытожил он, обращаясь к Светораде, и она согласилась с ним.

Вообще– то, княжне было волнительно. Вместе с русами она оказалась как бы под одной угрозой. Оставалось надеяться на Дорофею, которая, конечно, не преминет сообщить о случившемся Ипатию. Тот свяжется со своим братом препозитом, а уж Зенон может и пред ясные очи императора явиться. Другое дело, что Светорада все еще не была венчанной женой Ипатия. Воспримут ли ее при дворе как достойную помощи жительницу Византии? За своих– то ромеи горой стоят, но вот своя ли она в их глазах?

Зато русы отнеслись к ней приветливо. Даже Голуба больше не косилась недобро, а в пояс поклонилась. Сказала, что видела тут один покой, еще не разграбленный, где их спасительница, изнеженная византийская матрона, может расположиться. Светорада только на миг вошла в эту овальную полутемную комнату с малахитовыми колоннами, где на возвышении стояло широкое резное ложе с торчавшими по углам столбиками для балдахина. А как оглядела все, так и заспешила прочь. Не в этом ли покое подосланные узурпатором Василием убийцы зарезали императора Михаила Пьяницу?

Светорада решила оставаться пока среди русов, которые собрались в обширном нижнем зале дворца. Села на ступеньках мраморной лестницы, на услужливо постеленную кем– то накидку подле изваяния амура с луком. Русские купцы стали подступать к ней с вопросами.

– Тех из наших, кто остался в предместье, помилуют али, наоборот, обвинят и схватят? – спрашивали, как будто она могла знать.

– У меня на корабле с десяток бочонков с медом осталось, их что, теперь изымут?

– Наш боярин Фост вообще умело ряды[66] с ромеями складывал. Может, и теперь тоже сподобится? Выручит нас, а?

Светорада сперва отмалчивалась. Не стала отвечать и шустрому мужичку с торчавшей бороденкой, который вдруг запанибратски начал выпытывать у нее, как она сама у ромеев оказалась.

– Ты не хмурься, девонька, – говорил он ей. – Я неспроста вызнаю. Дочка у меня твоего возраста, и она страсть как хочет, чтобы ее за ромея просватали. Легко ли среди них жить? А то я ей тут женихов приглядываю.

– У твоей дочери тоже сын восьми годочков? – усмехнулась Светорада, догадавшись, что ее тут за девчонку принимают.

Кто– то сказал:

– Ты не серчай на нашего Свирьку, красавица. Он шустер да неумен, и дочка у него такая же. Все бы ей из Киева да в греки, чтобы в парче и колтах[67] рубиновых красоваться. Только неизвестно теперь, вернется ли ее батянька в славный Киев на Днепре? Как думаешь, скоро нас выпустят? И выпустят ли вообще?

Светорада пожимала плечами. Правда, когда к ней подошел молодой воевода Рулав и спросил, на что она сама рассчитывала, примкнув к русам, княжна вынуждена была отвечать. А был этот Рулав весьма пригожим молодцем: с кудрявой русой бородкой, пышными волнистыми волосами, сероглазый, привлекательный лицом, да еще и косая сажень в плечах. «Няньке моей Текле некогда такие очень нравились», – вспомнилась вдруг Светораде ее старая нянюшка в Смоленске. Та все, бывало, напевала юной княжне, что, мол, и для тебя найдем жениха– соколика, сероглазого да русобородого, сильного да ласкового…

Светорада под его строгим взглядом даже стала невольно приглаживать разметавшиеся волосы, поправила сбившийся гиматий. И взгляд Рулава потеплел. Глядя на этакую красу, да еще и спасительницу, землячку, разумницу не абы какую, он подумал: вон как толково отвечает. А княжна тем временем говорила, что весть о захвате русскими купцами старого дворца Маманта вскоре дойдет до самого императора. Он, конечно, не возрадуется этому, однако решит все возложить на эпарха. Торговых гостей в Византии обычно не принято обижать, в том убыток для ромейской торговли. Вот и русов, скорее всего, помилуют, но товара они, судя по всему, лишатся. И она не удивится, если по истечении положенного срока им позволят покинуть убежище и убраться восвояси. Поход их, конечно, будет бесславный и убыточный, но хоть живыми останутся.

Рулав размышлял, слушая ее, хмурил соболиные брови.

– В том позор для Руси, если ромеи нас словно каких– то евреев оберут, – сказал наконец.

Видать, не единожды уже бывал в Византии, если знал, что евреев христиане не очень– то любят. К тому же Светорада заметила у самого Рулава позвякивающий о пластины брони крест на бечевке. Рулав оказался чуть ли не единственным из присутствующих, кто был облачен в воинские доспехи. Ясное дело, ведь сегодня именно он ходил с Фостом и его сыном к эпарху Юстину Мане. И Светорада спросила, как же они не доглядели за боярским сыном, что тот первым в драку полез? Ведь из– за него теперь все их неприятности…

Рулав не ответил, разглядывал ее как– то по– новому.

– Скажи, красна девица, не мог ли я тебя ранее где видеть? Хотя такую красоту да забыть… Но вот где видел, не припомню…

Светорада поправила на голове легкую ткань гиматия, отвернулась. Что ж, все может быть. О ней когда– то немало на Руси говорили, многие даже приезжали в Смоленск, чтобы взглянуть на первую красавицу, невесту Игоря Киевского… Но давно это было…

Однако узнал ее именно ярл Фарлаф. Княжна вздрогнула, когда он назвал ее на скандинавский лад – Лисглада.

– Я был в походе Игоря, когда князь задумал забрать у хазар свою похищенную невесту. Мы тебя в хазарских краях отыскали, и ты вроде на Русь отправилась. Но что же потом с тобой приключилось? Слыхали, будто ты в плену у хазар была, а теперь среди ромеев прижилась. Вижу, что нить, какую спряли для тебя норны,[68] запутана и сложна, как полет летучей мыши. И вот что еще хочу спросить: Ольга Вышгородская, которая ныне женой Игоря стала, как– то говаривала, что оставила тебя с сыном своим. Не скажешь ли, где теперь младой княжич?

Сердце княжны сжалось от боли и волнения. Она смотрела на догадливого ярла, теряясь, что ему ответить. Едва смогла проглотить подкатившийся к горлу ком.

– Сам же сказал – моя жизнь, что полет ночной мыши. И носит меня по пути судьбы по– прежнему, а потому не на все вопросы я могу ответить. И если маленький Глеб, как звали сына Игоря и Ольги, – тут Фарлаф согласно кивнул, – и был со мной какое– то время, то теперь мне нечего о нем сообщить.

Про себя же подумала: «Ни за что не отдам им Глебушку, мой он. А у Ольги и Игоря еще дети будут…»

Фарлаф больше ни о чем не расспрашивал. Он сейчас об ином заботился: проверял, у кого какое оружие, вновь и вновь осматривал стены, менял постовых, приказывал, чтобы глядели в оба глаза, слушали в оба уха, а то, не позволь боги, ромеи вдруг решатся пойти на приступ. Но русы хоть и слушали его, все же поговаривали, что ромеи не больно– то и сильны в наскоке. Вот в обороне – тут да, тут они умелые, стойко охраняют свои границы. Да и чувствовалось, что русы пребывают в некоем кураже: мол, если захватили ромейский дворец у самых ворот Царьграда, то уж удержать они его смогут.

Фарлаф вернулся, когда уже смеркалось. Долгий, полный событий день угасал, багровые отсветы заката на плитах дворца стали меркнуть, синеватые тени таились в углах, бледно, по– костяному высвечивались в ночи колонны. Русы, перекусив из местных закромов, располагались на ночлег. Светорада довольно удобно устроилась в нише стены, где, наверное, стояло некогда чье– то изваяние, а теперь как раз хватило места, чтобы прилечь на плаще и приклонить голову на колени присевшего рядом Силы. Спать – не спалось. Мысли будоражили. Надо же – среди своих! И речь родная. Как же не похожи ее соотечественники на скрытных ромеев, которые, вечно таясь от других, живут по принципу: каждый сам по себе. А русы еще не отвыкли от общины, легко вступают в разговор, болтают о всяком. Вот и петь начали:

– Ох, и летели по небу два сокола быстрые,

Догоняли белых лебедушек.

Сокол – птица быстрая да сильная,

А лебедушка нежная да слабая.

Если сокол летит – не спастись,

Если лебедь манит – доберутся.

И слаженно– то как пели!..

Светорада улыбалась, слушая. В какой– то миг заметила Фарлафа с его Голубой. Сидели любовнички на большом подоконнике, обнимались. Варяг играл косой своей милой, она приникала к нему нежно. Из– за нее, из– за Голубы ведь все, а вон поди ж ты, счастлива со своим ярлом. И он ее никому в обиду не даст. Хорошо быть подле такого… Светорада даже позавидовала тиверке. Быть рядом с милым, который защитит от всех жизненных напастей… Отправиться за ним в любые дали– дальние… Когда– то с ней было такое. Выпало ведь счастье, хоть и недолгое, но такое яркое… Вовек не забудешь. Но все равно сердце ретивое томилось и ждало, желая разрушить это спокойное одиночество в душе, какое не может развеять даже забота и доброта того, кто оберегает и ублажает ее. Ах, как хотелось полюбить! И вспомнился вдруг ее Тритон, заныло сердце, мечты вновь нагрянули. Доведется ли встретиться с ним вновь?.. Но потом вспомнила, как он оставил ее, как не являлся в условленное место на свидания. И горько на душе сделалось…

Светорада вздохнула. Опять смотрела туда, где в овальном проеме окна, на фоне слабого ночного свечения целовались ярл и его Голуба. Потом они взялись за руки и пошли вглубь темных переходов, переступая через лежащих вповалку русов.

Однако больше никто шастать впотьмах по заброшенному дворцу не решался. А тут еще Рулав стал рассказывать, как вышло, что у этого роскошного жилища появилась недобрая слава, отчего тут никто не решается жить. Сперва поведал, что некогда монастырь Святого Маманта долго стоял на пустыре в одиночестве, пока один из базилевсов не возвел здесь роскошное загородное поместье, тоже названное в честь Святого Маманта. Но что– то все не ладилось с этим жилищем. То кто– то болел и умирал, то заговоры тут учиняли. Когда болгарский хан Крум[69] ходил в поход на Царьград, он вообще здесь все порушил. Но через какое– то время дворец был восстановлен императором Михаилом III, получившим прозвище Пьяница за свою любовь к кутежам и возлияниям. Он же велел построить ипподром, любил останавливаться тут, в стороне от строгих глаз отцов Церкви и степенных сановников, здесь устраивал оргии и попойки. Был у этого императора любимый царедворец Василий. Михаил его сперва приблизил почти до соправителя, а потом решил погубить. Вот тогда– то Василий и задумал расправиться с Михаилом. Прибыв на одну из пирушек со своими сторонниками, он дождался, когда императора под руки отвели в опочивальню, и послал к нему убийц. Правда, спальник Михаила поднял шум, отчего и сам базилевс очнулся. И когда убийцы ворвались в его покой, он поднял руки, защищаясь. Убийцы, отрубив ему руки, чего– то испугались и кинулись прочь.

Тогда сам Василий взял меч и пошел в опочивальню Михаила. Император сидел на постели, обливаясь кровью, и гневно ругал своих убийц. Василий кивнул одному из них и велел добить царя. Тот вогнал нож в живот императора. Михаил умер в муках, а Василий объявил себя правителем и воцарился на много лет. И нынешний император Лев – продолжатель его династии.

– А про дворец святого Маманта с тех пор поговаривают, что это недоброе место. Нынешние правители его не посещают, так как ходят слухи, что по пустым переходам дворца и по сей день бродит призрак убиенного Михаила с отрубленными руками.

Рулав рассказывал эту историю спокойно и толково, да и крест на его груди свидетельствовал о том, что он многое знает о Византии, почти своим тут стал за время наездов. Обычное дело, Светорада с такими уже сталкивалась. И об убийстве Михаила Пьяницы Ипатий ей рассказывал. Однако сейчас княжне стало как– то не по себе. Да и не только ей. Русы, не отдавая себе отчета, начали собираться в кучу, переговаривались, что, дескать, сразу поняли, что с этим дворцом не все ладно. Потом решили зажечь факелы, а когда свет озарил помещение, стали обсуждать, как это Фарлафу с его Голубой не страшно таиться в потемках, где ходит убиенный базилевс. Неугомонный Свирька вдруг забеспокоился, дескать, как там они, не нападет ли на них окровавленный безрукий блазень?[70] Даже стал предлагать кое– кому пройти с ним во внутренние покои, посмотреть, все ли у них ладно. Его отговаривали, однако Свирьке словно вожжа под хвост попала. Пойду, сказал, и все тут!

В конце концов ему дали один из факелов, нашлась и пара сопровождающих. Они ушли во тьму переходов, а русы ждали чего– то, прислушивались. И все всполошились, когда в переходах раздались крики и грохот.

Свирька почти скатился с лестницы, а за ним его сотоварищи. Ругались грубо, потирали ушибы. Остальные же так и зашлись от хохота. Спрашивали:

– И кто же это вас так? Фарлаф обозлился или же безрукий царь спихнул?

Потешались, пока не появился полуголый Фарлаф, на Свирьку так глянул, что тот за статую амура поспешил спрятаться. Но Фарлаф был неумолим:

– Раз тебе неймется, Свирька, замени на посту кого– нибудь из уставших охранников. Вот и не будет, чем дурную голову загружать.

Свирька начал было оправдываться, что у него, мол, и в мыслях не было подглядывать за ярлом и его милой, что он за Фарлафа волновался, но все же, понурив голову, отправился нести дозор.

Светорада, нахохотавшись вволю, вновь примостилась на коленях Силы. Как ни странно, у нее было хорошо на душе. Сама не заметила, как заснула. Спокойно и устало. И среди своих была, и впечатлений хватило, чтобы утомиться.


На другой день дворец Святого Маманта окружили отряды схолариев. Стояли рядами, но на приступ не шли. Фарлаф и Рулав поднялись на ворота, переговаривались с их офицерами. Светораду тоже позвали, показывали, что с заложницей все в порядке. А она разглядела за рядами воинских копий богатые носилки Ипатия. Обрадовалась. Что ж, невенчанный муж не оставит ее в беде. Ей даже передали корзину с провиантом, чтобы пленная патрикия не голодала.

Она хотела поделиться снедью с русами, но те отказывались, несмотря на то что оставленной немногочисленной охраной дворца провизии явно не хватало, чтобы насытить такую ораву. Однако русы говорили, что им не впервой голодать. А не выпустят ромеи… Клялись сами раздобыть себе провиант в предместье.

И все же настроение у них было не так чтобы приподнятое. Понимали, что попали в передрягу. Особенно приуныли, когда явился сам эпарх Юстин, а вслед за ним приволокли боярина Фоста, заставив того уговаривать своих товарищей покинуть убежище.

Фост, выпихнутый вперед, сообщил, что по приказу градоначальника схватили и казнили нескольких русских гостей, не успевших укрыться. Для острастки остальных, так сказать. Но, припугнув люд, Юстин все же заявил, что готов отпустить русов, если те вернут без ущерба благородную госпожу Ксантию. Эпарх говорил, что русам даже позволят уйти на судах из Золотого Рога. При этом Фост делал какие– то знаки, чтобы осажденные что– то уразумели.

Фарлаф с Рулавом попытались истолковать эти жесты по– своему: дескать, так Фост пытается предупредить, что товары их конфискуют. Но это они уже и сами поняли. Ворчали на Фоста, что, мол, из– за тебя все, из– за сына твоего излишне рьяного теперь ущерб терпим. А еще было подозрение, что хитрят ромеи, как они это всегда умели, выманить хотят, чтобы потом напасть всем скопом. Эх, непросто все.

Рулав обратился к эпарху, сообщив, что русы отдадут заложницу и освободят дворец при условии, если Юстин Мана отведет от дворца отряды схолариев, а также поклянется именем своего Бога, что позволит русам спуститься к кораблям и беспрепятственно выйти в море. Только тогда они покинут убежище, а иначе ни себя не пожалеют, ни ромеев. Так что пусть Юстин хорошенько подумает, прежде чем решится напасть на торговых гостей с Руси. И опять Юстин обещал, а Фост гримасничал, словно упреждая. Так и разошлись, ни о чем толком не договорившись.

Настроение осажденных русов после переговоров с градоначальником было не самое хорошее. Осматривали свое оружие, кто– то вспоминал, какую отменную броню на постое оставил, – и стоила она недешево, и от хазарской стрелы не раз уберегала. Теперь же все проклятым христианам и их жадному эпарху достанется. Злясь от обреченности, они даже зачем– то разбили мраморную статую купидона со стрелой, будто несчастный божок был в чем– то виноват перед ними.

Когда настала ночь, русы, приуныв, долго сидели. Голодные, злые, не видящие для себя иного выхода, как погибнуть с честью. И были воинственны, грозились пролить столько ромейской крови, чтобы за каждого своего нескольких христиан положить. Насилу все угомонились. А потом, когда гнев поутих, успокоились маленько, стали гадать, что их ждет. И тут вдруг кто– то заиграл на рожке. Так переливчато и плавно по– русски, то грустно, то с неожиданной лихостью. Русов это сперва умилило, кто– то заговорил, вспоминая родные берега, близких, а некоторые стали вытирать кулаком выступившие слезы. Но потом на осажденных русов нашел некий раж. Попросили сыграть плясовую, стали улыбаться, притопывать да прихлопывать, а там уже кто– то выпрыгнул в освещенный круг, пошел выделывать коленца вприсядку.

Смешки русов перешли в подпевание и подзадоривание друг друга. Вон и маленький Свирька засеменил, выставив руки кренделем, кто– то приказал зажечь больше света, начал присвистывать. Ух– ма! Еще давай, жги, жги, пляши!..

Светорада тоже вдруг примкнула к танцующим, пошла перед ними белой лебедушкой, плавно и гордо неся вскинутую голову, ногами дробь выбивала часто– часто, только янтарные бусы подрагивали. Она ведь так любила плясать, а тут русский танец с его живостью и жаром, без этой извечной величавой медлительности ромейского хоровода.

Русы смотрели на нее восхищенно. То один, то другой из плясунов стремился покрасоваться перед ней – скакали, вились вьюном, шли в дробном топоте. Даже важный витязь Рулав не удержался, пошел боком на нее, пританцовывая и упирая руки в бока.

– Ах, встреть я тебя ранее… Самим Родом[71] клянусь, моей супружницы кику[72] носила бы!

Глаза его так и блестели из– под кудрявого чуба…

Светорада поняла, что пора прекратить красоваться. Тяжело дыша и обмахиваясь краем легкого гиматия, она отошла туда, где в стенной нише сидел ее Сила. Но княжну все равно обступили, хвалили за пляс, а там кто– то и спросил:

– Что ж ты, красна девица, нашу Русь на ромейское счастье променяла? Вон как из тебя дух наш рвется.

Светорада прикусила губу. Они, наверное, считают, что она, как иные глупые девки, тоже всегда мечтала тут поселиться, жить в доме с водопроводом и ходить в храмы христианские… И плакать так захотелось, что слезы еле смогла сдержать. Сквозь застилавшую глаза пелену Светорада увидела стоявшего в стороне Фарлафа, который пристально смотрел на нее. Его лицо было суровым.

– Все, все, оставьте ее. Повеселились, поплясали и на покой пора.

Но, уходя, опять оглянулся на княжну. Знал ведь, кто она…

Когда погасили факелы, когда все улеглись и стали засыпать – кто– то даже захрапел зычно, – Светорада тоже погрузилась в сон. И снился ей двор смоленского терема ее отца, и она сама, совсем юная, плывущая в танце по кругу с ощущением полного счастья, полного полета… Так и кажется, взмахнешь сейчас руками по– лебединому – и полетишь.

Ближе к утру, когда мир совсем притих, в арке дворцовых ворот показался один из дозорных. Прокрался в полутьме, переступая через спавших, туда, где подремывал в обнимку с Голубой Фарлаф, сказал что– то негромко… Ярл так и подскочил, отпихнув лежавшую на нем сонную тиверку. Стал торопливо и тихо поднимать спавших вокруг русов.

Сила тоже уловил движение, и, как ни старался не потревожить спавшую Светораду, она очнулась. Чтобы успокоить госпожу, Сила велел оставаться на месте, но княжна, видя, как русы поднимаются, обнажают оружие и выскальзывают из помещения, уже не могла спокойно спать. Сила ушел вместе с другими, бесшумно, как тень, и она тоже заторопилась на крыльцо, где долго стояла, всматриваясь в темный запущенный парк вокруг дворца, деревья которого отчетливо виднелись на фоне светлеющего неба. Тихо было. Даже собака нигде не залает, стража городская не постучит своей колотушкой. Самое время для сна. И самое неожиданное.

Появившаяся Голуба пояснила шепотком, что дозорные в предутренних сумерках заприметили над аркой ворот пустующего малого ипподрома некое движение, вот и заподозрили, что ромеи что– то замышляют. И сейчас все русы там, ждут, что будет…

Ее слова были прерваны яростным воплем, просто оглушающим в этой тиши. Потом раздался громкий скрежещущий звук сошедшегося оружия, послышались крики, русская ругань, стоны. Светорада с Голубой невольно схватились за руки, замерли, вглядываясь во мрак. Шум все усиливался, потом резко стих. На короткое время. А затем донеслись торжествующие крики русов.

Тогда Голуба кинулась во тьму. Светорада дрожала – то ли от предутренней сырости, то ли от страха – и все время зябко куталась в тонкий гиматий. Потом русы вернулись, зажгли факелы. Светорада увидела, что все плечо Фарлафа в крови, а Голуба рвет подол рубахи на полосы, чтобы перевязать его, но он, все еще в пылу боя, отстранил ее. А еще Светорада увидела, что русы захватили в плен нескольких воинов в лориках дворцовой гвардии. Значит, ромеи лучших своих воинов отправили на приступ. Но как же издевались над ними русы! Били их, топтали, а те падали, харкали кровью. А их вновь пинали.

Светорада различила на одном из пленников алый плащ с серебряной каймой и поспешила к Рулаву.

– Это их воевода, не менее чем комит. Его тоже можно выставить заложником, ибо такие всегда из знатных семей.

Рулав согласно кивнул и приказал прекратить избиение. Пленные ромеи стали с трудом подниматься – истерзанные, окровавленные. Комиту досталось больше других: все лицо в крови, глаз заплыл. Он озирался на своих пленителей, слышал их похвальбу о том, как они ловко перехватили пытавшихся прокрасться через ограду ромеев, скольких положили прямо на месте, а этих пятерых, что не успели пробиться назад, взяли в полон.

Вряд ли пленные понимали русскую речь, хотя по довольным лицам русов догадывались, что тех развеселило.

– Эх, как мы их! – кричал, размахивая выхваченным у кого– то из пленных топориком Свирька. – И скольких положили! Будут теперь знать золотопанцирные, как с русами связываться! А наши– то все целы! Мы ведь не чета ромеям!

Действительно, только некоторые из русов были в крови. Фарлаф наконец позволил Голубе перевязать его, Светорада помогала остальным. В какой– то миг оглянулась, почувствовав на себе исполненный ненависти взгляд. Так и есть – комит гвардейцев. Только теперь Светорада разглядела его. Молодой, крепкий, плечистый и для ромея довольно высок. Темные волосы по– военному коротко острижены, лицо продолговатое, выступающий упрямый подбородок подчеркивает выстриженная в тонкую обводку небольшая бородка, брови сросшиеся, а глаза светлые, с красноватым отблеском от зажженного факела. Вернее, глаз, так как второй полностью заплыл от удара. Но и взгляда этого единственного, по– волчьи сверкавшего пламенем, хватало, чтобы послать такую волну ненависти, что Светорада содрогнулась. Но все же подошла к совещавшимся Фарлафу с Рулавом.

– Этих тоже надо перевязать.

– Что, своих жалко? – зло оскалился Фарлаф.

Светорада вскинула голову и смерила озлобленного боем ярла таким надменным взглядом, что тот отвел глаза.

Рулав же сказал:

– Не гневайся на него. Ну а эти… Не подохнут. Обошлись малой кровью, а у нас врачевать их нечем.

Пленных заперли в отдельном покое, поставили у дверей стражу. А утром, когда после утомительной ночи Светорада все еще спала, русы выволокли одного пленника на стену, накинули ему на шею петлю и повесили, сбросив вниз. Чтобы ромеи видели, что шутить с ними не собираются.

– Так мы поступим со всеми, никого не пощадим, если не выполнят наши условия! – крикнул в толпу волнующихся ромеев Рулав.

Опять день тянулся напряженно и долго. Русы уже начали голодать, и когда ромеи передали провиант для пленных, то русы, подняв его на веревке, поделили съестное между собой, накормив и Светораду. Она разволновалась, слушая их речи. Поняла, что русы готовятся к прорыву. Удачный ночной бой их воодушевил, и они решили прорваться к морю. Княжне их решение казалось безрассудством, она понимала, насколько это опасно… почти безнадежно. Но не вмешивалась. Там, где решают воины, голос женщины вряд ли услышат. Потом к ней подошел Фарлаф, спросил, она, мол, с ними или как? Княжна молчала, и он понимающе кивнул. Велел оставаться во дворце, тут ей будет безопаснее. Силу тоже вопрошал, пойдет ли тот с ними? В глазах древлянина так и вспыхнуло воодушевление. Но все же отказался. Пояснил, что хозяйку охранять должен. И опять ярл только согласно кивнул.

Пока обсуждали, что да как, Рулав позволил Светораде подняться на стену ограды. Оттуда она опять увидела носилки Ипатия, заметила и Зенона, непривычно разгневанного, что– то возмущенно говорившего эпарху и грозившего тому перстом у самых глаз. Еще она узнала в одном из ромеев главу синклита Агира, который тоже стал отдавать приказы Юстину Мане, отчего эпарх так разозлился, что покраснел как рак, даже со стены это было заметно.

– Может, погодите вы с прорывом, – сказала княжна подошедшему к ней Рулаву. – Непростые люди прибыли к эпарху. И еще неясно, чем все обернется.

Рулав, похоже, был того же мнения. Более спокойный и рассудительный, чем рвущийся в схватку Фарлаф, он внимательно выслушал отправленного на переговоры схолария. Потом вернулся к своим, сообщив, что хорошо, мол, что они не забили пленных, – оказывается, один из них является родственником толстого евнуха, который сейчас наседает на эпарха. Светорада размышляла только один миг: у Зенона не было детей, не было другой родни, кроме брата. Сын Ипатия Варда был его племянником. Так неужели…

Княжна прошла туда, где держали пленных, велела пропустить ее к ним.

Ромеи сидели в маленьком темном помещении без окон, там было душно и дурно пахло. Светорада, подняв огарок свечи, осмотрела их и приблизилась к молодому комиту в алой накидке.

– Варда? Варда Малеил?

Он недобро осклабился, глядя на нее.

– Что тебе надо от меня, презренная шлюха?

Светорада какое– то время смотрела на него. Да, Ипатий говорил, как к ней относится его сын, но сейчас княжна испытывала только облегчение, оттого что этот озлобленный, избитый русами воин не ее Тритон.

Она перевела дыхание. А когда заговорила, голос ее звучал отчужденно и спокойно:

– Тебе, Варда, надо не оскорблять, а благодарить меня, что не позволила вас растерзать.

– Но это не помешало тебе, потаскуха, возиться с варварами, в то время как мой полоумный отец валяется в ногах у базилевса, умоляя спасти тебя.

Светорада отвернулась и пошла прочь. У порога, не оборачиваясь, сказала:

– Ты плохой христианин, Варда, если не знаешь, как надо почитать родного отца.

– Я почитаю свою мать! – услышала она злой голос комита уже из– за закрытой двери.

Но думала о другом: пусть Ипатий и молит Льва за свою невенчанную жену, но уж Зенон просто из кожи вылезет, чтобы спасли единственного наследника семьи Малеилов.

Как оказалось, она была права. Уже ближе к вечеру схоларии были отозваны от дворца Святого Маманта, окрестные жители, все время следившие за происходящим, тоже поспешили укрыться, а лично подъехавший на коне эпарх Юстин сказал, что, хоть товары русов и конфискованы, сами они могут выйти к морю и погрузиться на суда. Но чтоб ноги их больше никогда не было в Царьграде!

Что ж, для мятежников это был какой– никакой выход. Когда вопрос шел о жизни, не стоило пытаться выторговать свое имущество. Хорошо, что хотя бы ладьи вернули. Поэтому они спешно покинули дворец, только Рулав задержался подле Светорады, смотрел нежно.

– Может, с нами? Со мной… – Он покраснел, как девушка, и добавил: – Я тебя почитать и оберегать буду.

Она отрицательно покачала головой. Потом долго смотрела в проем раскрытых ворот, где исчезла высокая фигура русского витязя. Что бы ее ждало на Руси? Да и Ипатия не предашь…

Когда княжна вышла из ворот, первым увидела именно его. И побежала к нему, прижалась. Патрикий обнял ее, стал гладить по разметавшимся волосам, пытался успокоить, хотя, судя по его дрожащему голосу, надо было успокаивать не княжну, а его самого. Ипатий с укоризной сказал Силе, что тот, мол, не уследил за хозяйкой и виноват, что она оказалась в плену. Сила только хмыкнул. Ну ведь не оставил же ее в беде! Светораде бы умиляться преданности древлянина, но она не сбрасывала со счетов и то, что жизнь в богатой цивилизованной Византии для славянского раба имела свои преимущества.

А потом Светорада почувствовала, как обнимавшие ее руки Ипатия неожиданно напряглись. Он смотрел куда– то через ее плечо. И, оглянувшись, княжна поняла, что он увидел вышедшего из ворот пустого дворца сына.

Однако Варда прошел мимо отца, даже не взглянув на него, и направился к крытым носилкам, откуда ему махал пухлой рукой Зенон. Однако Варда не сел к Зенону, хотя тот и настаивал. Между тем к ним подошел Агир, высокий, важный, и почти обнял Варду. И только после того как Варда удалился, Агир приблизился к Ипатию и Светораде.

– Рад вашему освобождению, любезная Ксантия. Ну и прыть, я скажу, у этих скифов! Дерзости их нет предела, видит Бог. Но, Пречистая Дева, как же так вышло, что вы оказались их пленницей?

Спрашивает вроде любезно, но в глазах таится что– то колючее. Немудрено, что они не очень– то и волновались за нее, пока среди пленников не оказался Варда Малеил.

Светорада стала объяснять, что ходила в предместье с Дорофеей, что они случайно оказались на пути взбунтовавшихся славян. Но осеклась и, поглядев в потемневшие страдающие глаза Ипатия, сказала:

– Я убедилась, что твой сын и впрямь ненавидит меня, но самим Иисусом Христом умоляю: что бы он ни говорил про меня – не верь его словам и наветам. Я чиста перед тобой!

Она знала, как для Ипатия важны ее чистота, ее верность. Видимо, он многое передумал за время ее пребывания во дворце Святого Маманта среди людей с Руси. Знал ведь, что в душе княжна так и осталась русской. Ну и потом, столько мужчин было рядом с его красавицей княжной… Однако слова Светорады, блеск в ее глазах успокоили его. Он перевел дыхание, вновь обнял ее.

– Я верю тебе, моя янтарная девочка. – И шепнул совсем тихо: – Но я опасался, что ты оставишь меня и уйдешь с ними.

А ей вдруг стало так тоскливо от его слов.


Дома Дорофея просто кинулась своей госпоже на шею.

– Ночи и дни с колен не вставала, молила за вас Пречистую!

Светорада искренне растрогалась. Надо же, ее ворчунья Дорофея – и такая преданность. Нет, все– таки ее дом уже здесь, в Константинополе.

Сила, поев и переодевшись, куда– то ушел. Вернулся поздно, мрачный, подавленный. Разыскал хозяйку, которая успела привести себя в порядок и теперь чинно сидела с вышиванием, слушая читавшую ей из псалтыря Дорофею. Сила молча ждал, пока наставница окончит, но не дождался и, перебив чтицу, сказал по– русски:

– Наши ушли, их выпустили из Золотого Рога, но за ними вскоре отправили несколько больших дромонов.

Дорофея недоуменно переводила взгляд со Светорады на Силу, потом как ни в чем не бывало, продолжила чтение.


Через несколько дней Сила разузнал для хозяйки еще одну новость: боевые корабли ромеев пожгли уходящие русские суда греческим огнем. Только паре из них удалось избежать гибели и уйти на Русь.

Глава 5

В великой константинопольской Софии шло торжественное богослужение.

– Паки и паки миром Господу помолимся! – высоким сильным голосом выводил молодой архидиакон.

– Господи, помилуй! – привычно отзывались певчие.

Службу проводил с соизволения патриарха Николая архиепископ Кесарии Капподакийской Арефа.

– Яко Твое есть царствие, и сила, и слава, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веко– о– в! – раздавался под сводами его голос.

Патриарх Николай, находясь в реликварии,[73] следил за Арефой. Усмехнулся пренебрежительно в бороду. Такая улыбочка не совсем шла владыке константинопольской церкви, ибо разрушала созданный им образ достойного и мудрого служителя Господа, однако сейчас его никто не мог видеть. Никто, кроме императорского спальника Феофилакта Заутца, смиренно стоявшего неподалеку от владыки. Но этот возвеличенный по протекции Николая дальний родственник императора немного значил, по мнению патриарха: сегодня возвышен, завтра – брошен в подземелье. Обычное дело. Особенно если учесть, как при дворе относились к семье Заутца.[74]

Тем не менее сейчас Феофилакт был одним из доверенных лиц патриарха. Тайных доверенных, так как о его связи с владыкой константинопольской церкви мало кто знал.

– Святейшество, – постарался привлечь внимание патриарха Феофилакт, но Николай резко поднял руку, заставляя того умолкнуть. Вслушивался в слова службы, полуприкрыв глаза.

– Слава Всевышнему Богу, и на земле мир!

Певчие вторили призыву, и это же трижды прокричали верующие в храме.

– Сей день Господень великий! – пели певчие. – Сей день радости и славы мира. Он же венец царствия возложен достойно на главу твою!

И опять народ трижды повторил за певчими каждое славословие.

– Слава Богу, Господу всякой твари! Слава Богу, венчавшему главу твою!

Это уже относилось к присутствующему на службе императору. Патриарх хорошо видел базилевса Льва Македонянина, стоявшего на возвышении неподалеку от алтаря. В золотых одеждах, в мерцающем венце, с покаянным лицом – никакой важности, – со смиренно опущенными долу очами. Смиренно… Гм. Патриарх Николай знал, сколько упорства в этих опущенных глазах, в этом слабом, обрамленном бородой рте. Невысокий, довольно тщедушный, больше занятый кабинетными трудами в тиши Палатия, нежели укреплением телесной мощи, Лев в свои сорок лет казался отроком, отпустившим бороду. А за ним и половина ромеев перестала брить подбородки, и теперь многие царедворцы носили заостряющиеся книзу клином бороды, состригали коротко волосы на темени, но сзади оставляли длинные пряди.

Только стоявший подле базилевса кесарь Александр, словно желая отличаться от царственного старшего брата, продолжал чисто брить лицо, что придавало ему юношеский облик. Александр с его несерьезностью и распутством вообще мало участвовал в делах управления. Будучи при дворе, он, как и положено, присутствовал на всех церемониях, однако считался слишком несерьезным и беспечным, чтобы Лев чувствовал его поддержку. А может, базилевса это устраивало. Лев, несмотря на свой скромный вид, любил власть. Александр же посвящал свою жизнь развлечениям, охоте и пирам, любовным утехам. Тем не менее Александра любили в Константинополе. Красавчик, щедрый на раздачу милости, запросто державшийся с любым, он имел свое собственное окружение, и добиться приема у младшего из братьев было куда проще, чем у старшего. Да и договориться с ним было легче. По крайней мере патриарх Николай больше симпатизировал этому вертопраху, нежели вечно кающемуся, религиозному Льву, который больше следовал советам своих сановников, чем прислушивался к мудрым речам Николая. Он даже смел идти вопреки воле владыки! Вон и теперь вызвал латинских священнослужителей, чтобы они, ссылаясь на власть Папы Римского, вынудили патриарха согласиться на богопротивный четвертый брак Льва с блудницей, родившей ему долгожданного наследника.

Патриарх покосился в сторону митатория,[75] где у золоченых перил стояла Зоя Карбонопсина, вся в рубинах, золоте и алой парче. Обвивающий ее стан лор[76] так изукрашен, как даже сам император и его брат не смеют наряжаться. И стоит– то как… гордо. Поглядеть, так и впрямь императрица: высокая, статная, с почти иконописными большими черными глазами, тонким греческим носом, яркими маленькими губами. Красавица и, как поговаривают, пылкая возлюбленная на ложе. Вот этим она и очаровала тщедушного на вид императора, который любил постельные утехи. Ах, этот Лев Мудрый, Лев Философ, а по сути подкаблучник, раб плотских услад. Хотя о сыне– наследнике он мечтал давно… Патриарх Николай посочувствовал бы ему, так желавшему продления на ромейском престоле ветви Македонской династии, но для этого требовалось нарушить каноны, которые он считал незыблемыми.

Но было еще нечто, не позволявшее Николаю признать Зою венчанной женой и императрицей: эта женщина отличалась не только любострастием, но и крайней властностью. Очарованный красотой Зои, Лев попал в тенета ее чувственности и ликовал по поводу рождения долгожданного сына, но при этом не видел, какую хитрую и своевольную змею он пригрел подле божественного престола империи. Он во всем слушал Карбонопсину, потакал ей вопреки советам и наставлениям патриарха. То ли еще будет, если позволить Зое подняться выше статуса наложницы, надеть пурпур[77] и украсить ее чело императорским венцом. Нет, он, Николай, прозванный Мистиком,[78] пойдет на все, только бы эта женщина не стала законной женой базилевса.

Николай повернулся к Феофилакту. Тот сразу застенчиво заулыбался. Пухленький, кудрявенький, ничтожный. Но нужный и зависящий. Зависящий – значит, верный.

– Где та женщина, о которой ты говорил мне?

Феофилакт, перебирая складки своей роскошной сверкающей хламиды, приблизился мелкими шажочками, глянул через плечо высокого и полного патриарха в обширное пространство храма. Он видел перед собой освещенных лившимся сверху солнечным светом прихожан, которые явились на службу в собор Святой Софии, видел море торсов и голов. Женщины стояли по левую сторону, и их было даже больше, чем мужчин. Однако Феофилакт заранее заприметил место, где находилась русская княжна. Не очень– то на виду, но и не так далеко, чтобы патриарх не высмотрел ее из реликвария.

И все же не высмотрел. Феофилакт указывал ему и на нежно– розовое покрывало у нее на голове, и на янтарную диадему, однако Николай, как ни щурил желто– зеленые близорукие глаза, так и не смог разглядеть, какова она собой.

– Так, говоришь, она похожа на твою родственницу Зою Заутца, вторую жену нашего божественного Льва?

– Похожа, похожа, владыко. Даже не столько чертами, как чем– то неуловимым, привлекающим внимание. И губы у славянки пухлые, как ягода, и глаза карие… Янтарно– карие, я бы сказал, не зря же в Константинополе ее прозвали Янтарной. А еще манерой общаться, смотреть прямо в глаза, улыбаться – вроде как весело, но в то же время маняще. В общем, многое напоминает в ней мою незабвенную родственницу Зою. А еще у этой женщины, как и у Зои, темные брови и светлые волосы. У покойной императрицы они были скорее пепельного оттенка, у этой же – чистое золото. Но, тем не менее, они очень похожи. Да и плясать любит так же, как Зоя Заутца, мир ее праху. – Феофилакт смиренно перекрестился, и патриарх тоже сотворил крестное знамение. – К тому же, – продолжил Феофилакт, вытягивая шею, чтобы лучше видеть русскую княжну, – это сходство не только я заметил, но и препозит Зенон, и даже сам глава синклита Евстафий Агир, и его завистливая жена, недолюбливающая Светораду.

– Све– то– раду? – произнося по слогам непривычное имя, повторил Николай.

– Да, так ее звали в язычестве. Лучезарное счастье означает. При крещении же она получила имя Ксантия.

– А ведь упомянутая тобой жена Агира, Анимаиса, и впрямь не любит ее, – заметил патриарх и даже улыбнулся, сузив хитрые зеленоватые глаза. Улыбка у него была вполне приятная, даже добрая, что как– то не вязалось с блеском глаз – холодным и колючим. Он щелкнул зернами аметистовых четок. – Анимаиса ведь оскандалилась, когда посоветовала палатийным кухарям приготовить так расхваливаемое Зеноном и Агиром блюдо, которым их угощала сожительница Ипатия Малеила. Как же много Анимаиса говорила об этом! А вышло… Даже собаки отказались есть сочиненную ею бурду.

Он вновь пропустил сквозь пальцы блестящие зерна четок, огладил тяжелой от перстней рукой свою великолепную длинную бороду. Николай был большим любителем роскоши, и сейчас его объемный живот был обтянут церковным одеянием из лучших тканей, с высокой камилавки[79] ниспадала тонкая длинная вуаль. Да и весь его облик, солидный, значительный, начиная от пышной седовласой бороды и заканчивая сандалиями из мягких ремней, свидетельствовал о полном благосостоянии и значимости. Его даже невозможно было назвать по– другому – только владыко.

Это и произнес Феофилакт, заискивающе заглядывая в глаза патриарху.

– Владыко, ты бы устроил встречу Янтарной Ксантии с императором. Думаю, Лев не сможет не поддаться чарам этой дикарки, и тогда Карбонопсина не будет для него слишком много значить. Старая любовь, знаете ли, так просто не отпускает. Ведь светлейший базилевс Лев по сей день заказывает службы в честь Зои Заутца и поминает ее даже при Карбонопсине. К досаде и злобе последней.

Да, хорошо знавший Льва патриарх мог попробовать отвлечь Льва от Карбонопсины этой дикой славянкой. Ибо Лев Македонянин, несмотря на свои разглагольствования о благочестии и нравственности, был страстным поклонником женской красоты. Но Карбонопсина все же родила ему сына… И тем не менее, если Льва увлечет очередная блудница, если он станет меньше внимания уделять Зое, то это бросит тень на его решение вступить в четвертый брак, которое будет выглядеть уже не так убедительно. Даже стремившиеся угождать ему латинские священнослужители тогда несколько раз подумают, прежде чем содействовать Льву в заключении столь неподходящего брака.

– Приведи эту Янтарную сегодня ко мне после вечерни, – сказал Николай, все еще пытаясь рассмотреть женщину в янтаре и розовом покрывале. И вдруг резко оглянулся: – А не ты ли везде говорил, что невеста Ипатия некогда была куплена на рынке рабов?

Феофилакт повинно склонил свою кудрявую голову. Подражая императору, он коротко стриг волосы надо лбом и ушами, зато сзади отпустил настоящую гриву.

– Да, говорил, святейшество, вина моя в том. Но ведь и великая императрица Феодора некогда шлялась по улицам Константинополя, продавая себя сластолюбцам, а как стала императрицей, слава о ней распространилась повсюду. Вот я и не смолчал о том, где Ипатий встретил Светораду… К тому же я вызнавал о ней: эта Светорада Янтарная – хорошо воспитанная дочь языческого архонта,[80] и если она приглянется женолюбивому Льву, то кто знает, будет ли он так настаивать на браке с Карбонопсиной? Не пожелает ли божественный император видеть подле себя ту, которая напомнит ему его былую любовь? И тогда лишь наивный поверит в его благие намерения…

– Тсс, – остерегающе поднял перст Николай, так как Феофилакт, увлекшись, говорил все более громко. – Ни слова более. Бог подал знак, имеющие уши да услышат. Все же остальное в руке Божьей.

И он вновь стал прислушиваться к звукам службы.

– Паки и паки миром Господу помолимся! – высоким сильным голосом выводил молодой архидиакон.

– Господи, помилуй! – привычно отзывались певчие.

Николай стал молиться, и Феофилакт последовал его примеру.

Светорада, стоявшая на женской половине величественного храма Софии, даже не подозревала, какие речи ведутся о ней и ее судьбе. Она следила за таинством евхаристии, и в душе ее наступало ставшее уже привычным, но всегда умилявшее успокоение. Порой она поднимала глаза к величественному куполу Святой Софии и вспоминала, как некогда ее поразил этот храм, какое восхищение она испытала, а вслед за этим в ее душе родилось колебание, переросшее в уверенность. И однажды она приняла в душу Бога христиан. Непривычно доброго, не требовавшего жертвоприношений, только ждавшего исполнения его заветов. Да, именно тут Светорада, язычница из чужих краев, почувствовала, что любит этого сильного и милосердного Бога. А ее сомнения… Это было непросто: с одной стороны – принять, с другой – оставаться неуверенной, сомневаться.

– О мире всего мира, о благосостоянии святых Божиих церквей и соединении всех Господу помо– о– олимся!.. – выводил диакон.

Светорада посмотрела туда, где в вышине, в потоках света парил царственный купол Святой Софии. Огромный храм, огромное пространство и величие. Здесь все было великолепным: бесчисленные витражи, сверкающие мозаики, золотые консоли с драгоценной инкрустацией, плывущий свет, отраженный мрамором и позолотой. Можно ли не любоваться такими творениями верующих, можно ли не почувствовать величие Бога, когда люди создают такую красоту? И это ощущение близости к небесам, когда поднимаешь очи туда, где словно парит огромный, залитый сиянием купол! Его можно было разглядывать бесконечно. Сцена Вознесения, где Христос с ангелами поднимается в небо, а вокруг него, по ободу купола, расположены фигуры двенадцати апостолов и Богоматерь. И все они… Не люди, а лики, как учили русскую княжну. Не просто созданные рукой человека образы, а те, глядя на которых можешь представить высшие силы… И самое странное, что эти высшие силы некогда прожили обыденную жизнь. Богоматерь, которая родила Иисуса в хлеву, и сам Иисус, который работал простым плотником, его верные сподвижники…

Светорада торопливо осенила себя крестным знамением. Тяжело осознавать, что ты грешница, когда Он был так добр. Этому учил их с Глебом авва Симватий, за это полюбил Единого ее сыночек. Мир ведь так подл и жесток, а Он учит всех прощать… даже врагов.

В такие моменты новообращенная христианка Ксантия старалась постичь еще одно: где ныне пребывает душа ее первого мужа Стемки Стрелка, погибшего от хазарской стрелы? Ведь Стема не знал Христа… Но ее учили, что хорошие люди непременно попадают в рай. И значит, рано или поздно они встретятся со Стрелком. Иначе… Ей страшно было и подумать об этом в великом храме Софии, но одно она понимала: как бы ни восхищал ее своим милосердием Христос, как бы она ни верила в то, что он Единый, – без Стемы ей не нужен был и рай!

Из глаз княжны полились слезы…

Где– то в стороне от Светорады стоял Ипатий. Нарядный, с положенным по рангу таблионом[81] на плаще, гордо державшийся среди самых сановных мужей империи. Светорада знала, что ее гордый и мудрый Ипатий, который, несмотря на свое уважение к базилевсу, вел себя с ним без подобающего подобострастия, тем не менее пал ему в ноги и облобызал его пурпурные сапоги, когда она попала в «заложницы» к русам. И теперь в Константинополе имя русской княжны у всех на устах, ее почитают мученицей, пострадавшей за верность Царьграду. Героиней… Она же до сих пор молит Господа, чтобы он милосердно принял спаленных греческим огнем соотечественников, ведь многие из них были христиане… Тот же Рулав, например.

Светящееся пространство храма прорезал сильный голос:

– Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию!

Мерцали золотистыми звездочками свечи, плыли завитки ароматного ладана. Отведя взор от этой красоты, Светорада посмотрела туда, где стояли рядом Лев Македонянин и его соправитель кесарь Александр. Казалось бы, что ей, взращенной в иных краях, до этих вершителей власти? Но в Константинополе она столько слышала о них – божественные, наивеличайшие, светлейшие, – что невольно прониклась трепетом к особам императора и его брата– соправителя. Сейчас же со своего места Светорада видела только их спины. Лев, узкоплечий и чуть сутулый, в золоте и роскошном венце, и его брат – высокий, стройный, переминающийся с ноги на ногу. Светораде казалось, что ему нет дела до всей этой долгой службы, – он вертелся во время церемонии, что– то порой говорил Льву, оглядывался. Константинопольские кумушки шептались, как он прекрасен. А еще болтали, что пьяница и развратник. Но все равно прекрасен. Возможно, так и есть. Но лица все равно не разглядеть: высокий венец с крестом наверху, мерцающие драгоценные подвески, широкое оплечье сплошь из драгоценных камней, жесткий от украшений лор… Только осанка и говорит в его пользу.

– Заступись, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию! – выводил диакон.

Светорада вновь подняла глаза к изображению Христа на куполе. Прошептала:

– Прости, если грешна. Но нет в моем сердце зла.

По окончании службы, когда царская семья и высшие сановники прошли к выходу, люди тоже стали толпой двигаться в широкие врата. И как всегда, произошла давка. Светорада хотела переждать в стороне, да куда там – увлек тесный поток. Где– то в толпе потеряла Дорофею, а тут еще и нищие обступили, хватали за одежду, клянча подаяние. Светорада едва успела вырвать у одного убогого широкий рукав, как уже в ноги пал очередной нищий, тянул за подол.

– Подай, прекрасная! Подай, а то прокляну!

Даже благодатного посещения храма не хватило, чтобы Светорада не ощутила раздражения от их навязчивости. И невольно отпихнула убогого. А тот вдруг тоже толкнул ее в ответ, да так сильно! Она совсем растерялась, зная, что от них так просто не отвяжешься. Оглядывалась, ища в толпе Дорофею, у которой остался кошель для раздачи милостыни. Однако тут чья– то сильная рука властно и решительно взяла ее за локоть, отстранила попрошаек и вывела ее через арку на паперть храма. Княжна хотела было поблагодарить спасителя, но слова так и застряли у нее в горле. Варда. Она сразу узнала сына Ипатия, его продолговатое лицо с высокими скулами и греческим профилем, коротко подрезанные волосы, выбритые до синевы щеки и узкую аккуратную полосу бородки. И его светло– серые глаза с уже сходившим желтоватым следом от синяка вокруг одного из них.

Варда отвел ее в сторону, где не так толкались, отпустил руку, и какое– то время они молча смотрели друг на друга.

– Наверное, мне следует вас поблагодарить, – произнесла княжна.

Он чуть кивнул. Потом попросил ее следовать за ним. Она, оглядываясь, продолжала искать в толпе свою наставницу или Силу. А может, Ипатий отлучится от свиты, чтобы проводить ее? Но Варда вежливо просил не останавливаться, ибо ему есть что сообщить ей.

– У меня здесь крытые носилки. В них спокойно.

Светораде не верилось, что этот сильный воин настолько изнежен, что передвигается по городу на плечах рабов. И все же, когда они оказались подле этих широких носилок и Варда откинул занавеску, Светорада послушно села. В конце концов, Варда единственный сын Ипатия, и, возможно, если они переговорят, он не будет столь сурово относиться к ней. Ведь Ипатий, как бы пренебрежительно он ни отзывался о сыне, переживает из– за их отчужденности.

В носилках было достаточно места, чтобы они устроились друг против друга. Варда махнул рукой, и сильные рабы подняли и понесли их среди гомонящей, расходившейся толпы прихожан.

– Мне бы следовало предупредить мою наставницу Дорофею, – спокойно заметила Светорада.

Варда странно поглядел на нее.

– Как тогда, когда вы, решив примкнуть в бунтующим русам, велели ей отстать?

У Светорады стал разливаться в груди неприятный холодок. Варда ненавидел ее из– за своей матери, но чем он мог навредить ей? Ведь они все же в людном городе, и стоит ей крикнуть…

Поднимать шум было ниже достоинства княжны, поэтому она просто спросила, куда они направляются.

– В одно место. Я бы желал, чтобы вы кое– что увидели.

Холодный тон, холодный взгляд. Варда действительно мало походил на ее Ипатия, всегда любезного и приятного в общении. И все же в их чертах угадывалось и некое сходство: густые, сросшиеся на переносице брови, высокий лоб с сильными надбровными дугами, выступающие над чуть впалыми щеками скулы. Наверное, такими вот, породистыми и значительными, представляют на Руси ромеев из богатой Византии. И столь же непонятными.

Но все же этот молодой человек был сыном Ипатия. Светорада решила попробовать наладить с ним отношения: стала говорить, что Ипатий был бы рад встрече с Вардой, что он надеется на примирение, что она тоже с теплотой примет его, ибо это отчуждение не приносит никому добра. Разве Христос не учил прощать своих врагов?

Варда слушал княжну молча. Он не смотрел на нее. И Светорада, поняв, что не дождется от него отклика, тоже замолчала. Откинув край занавески, княжна заметила, что они движутся вдоль стены древнего Византия[82] и постепенно спускаются к морю.

– В порту нас ждет лодка, – пояснил Варда. Он сказал об этом так спокойно, что Светорада опять не нашла повода, чтобы волноваться. В конце концов, у нее в Константинополе достаточно высокое положение, чтобы бояться проделок юноши, который по рангу стоит куда ниже своего отца и, опасаясь последствий, вряд ли осмелится творить глупости.

Об этом же думала княжна, когда они плыли по Золотому Рогу, а мимо сновали небольшие лодчонки и торговые суда, кричали у пристаней чайки, борясь между собой за отбросы, мощно вставали прямо из воды окружавшие Царьград стены.

– Мы высадимся вон там, – указал ей рукой на каменную ограду за заливом Варда.

Это было закрытое со всех сторон здание на северном берегу бухты Золотой Рог, рядом с устьем реки Барбисс, откуда большой понтонный мост вел в сторону золоченых крыш одной из императорских резиденций. Красивые дворцовые строения возвышались в отдалении среди пальм и кипарисов, но там, где они сошли… Нет, это был не самый престижный район в окрестностях Царьграда. Светорада огляделась. Здесь тоже были высокие четырех– и пятиэтажные дома из тех, где для бедноты сдают комнаты внаем. И жили тут в основном портовые рабочие, крючники, грузчики, моряки. Было слышно, как продавец угля призывает купить свой товар; тут же в лужах развалились свиньи; грязные рахитичные дети возились в подворотнях. Нет ни канализации, как в самом городе, ни мостовых, всюду пыль и грязь.

Светорада резко остановилась, когда Варда постучал в большие кованые ворота и в них открылась узкая калитка.

– Так, – властно и решительно сказала она, – я и шага не ступлю далее, если мы не переговорим и вы не объяснитесь!

Склонив голову, Варда медленно повернулся, тонкий рот чуть скривился в полуулыбке, отчего юноша стал сильно похож на отца.

– Ты мне приказывать будешь, девка?

Его рука уже готова была увлечь ее вовнутрь этого каменного мешка, где кто– то ждал их за полураскрытой дверью, но Светорада резко отшатнулась, хотела кинуться прочь и даже вцепилась зубами в его запястье, когда он поймал ее. Варда не сказал ни слова, лишь поморщился, а потом подхватил ее на руки и понес.

Светорада закричала, стала звать на помощь, но услышала, как рядом кто– то произнес:

– Они все не верят, что пришел их час. Но кто же тут поможет, когда сам Бог отказался от них?

Узкий переход – и они уже в довольно обширном дворе. Здесь было несколько монахов, но большинство людей, одетых в какие– то серые балахоны, возились на разбитых вдоль стен грядках. И когда они стали поворачиваться на шум…

Светорада словно голос потеряла. Смотрела. Эти лица… Некоторые были вполне человеческие, но иные… Кое у кого лицо было прикрыто тканью с прорезями для глаз, у других же, наоборот, открыто. Опухшие, отекшие, покрытые язвами, эти лица казались неживыми. И все эти существа стали сходиться – медленно, переваливаясь, опираясь на костыли, чтобы посмотреть на незнакомку в розовом шелке и янтаре.

Прокаженные! Она оказалась в печально известном константинопольском лепрозории.

Наверное, на лице Светорады отразился такой страх, что даже в голосе Варды прозвучало некое подобие сочувствия:

– Не им решать твою судьбу. Держись подле меня.

Она так и вцепилась в него… в слепо ненавидящего ее сына Ипатия, который готов был заточить ее среди этих полуживых трупов. Он увлек ее в какой– то коридор, переговорил по пути с одним из монахов, и тот, взяв со стены масляную лампу, повел их по узким переходам. Светорада сама не понимала, отчего идет за ними, но вернуться во двор к прокаженным было еще страшнее. Когда они остановились подле небольшой двери в стенной нише, она почти взмолилась:

– Отпустите меня! Дайте вернуться.

И опять на лице Варды появилась кривоватая усмешка, отчего в уголках тонких губ залегла горькая складка. А глаза чужие – светлые, ледяные, холодные. Он распахнул дверь и почти заволок обессилевшую княжну в полутемное помещение.

– Мама, я привел ее. Теперь только тебе решать, как с ней быть.

Светорада ощутила дурной запах, смешанный с сильным ароматом настоек. Ее глаза еще привыкали к полутьме, когда она услышала, как в углу кто– то возится. Чья– то маленькая тень, сидевшая перед иконами, поднялась с колен и направилась к ним.

Это была женщина. Наверное, женщина. Светорада видела темные длинные одежды, мягкий капюшон, покрывающий голову и почти затеняющий лицо, белеющие на кистях рук повязки. Она остановилась неподалеку от них и стала всматриваться. Через маленькое окошко за ее спиной в комнату проникал дневной свет.

– Ты хороший сын, Варда. Я и не ожидала, что ты выполнишь мою просьбу.

Голос был глухой, какой– то гундосый. И от этого Светораде стало еще страшнее. Когда Варда отпустил ее, она бессильно прислонилась к стене. Правда, тут же резко выпрямилась. Княжна брезговала и испытывала ужас от того, что могла касаться здесь чего– либо, – она ведь знала, как легко можно заразиться от прокаженных.

– Не приближайтесь ко мне! Молю, не подходите. – Она выставила вперед руки.

Мать и сын разговаривали, словно позабыв о ней. Варда говорил о своей готовности выполнять все ее желания, а Хиония отвечала, что небо наградит его за послушание матери. Он сказал, что ему будет легче, если за него помолится такая святая женщина, как Хиония из Фессалоник. Варда даже приблизился, взял одну из ее забинтованных рук в свои, но женщина– тень медленно отступила.

– А теперь оставь нас, – произнесла она.

Однако Светорада едва не повисла на Варде, когда он шагнул к двери.

– Нет! Не оставляй меня здесь! Помоги, умоляю!

С таким же успехом она могла бы просить каменную кладку стены или деревянное ложе в углу. Варда почти отшвырнул ее от себя, когда выходил.

– Ну вот мы и встретились, дева из– за моря, – гундосо произнесла Хиония. – Надо же, такая молодая, такая нарядная, такая… распутная. Ты ввергла моего мужа в грех блуда, и погибель его души на тебе!

Она повысила голос, в ее горле заклокотало. Светорада вдруг поняла, что женщина едва сдерживает рыдания, и это как– то странно повлияло на нее, она почти успокоилась.

– А что скажешь о своем грехе, Хиония? – негромко заговорила княжна. – О том, что ты не даешь согласия на развод, хотя сама уже не можешь исполнять супружеские обязанности, и тем самым вынуждаешь Ипатия жить со мной в грехе?

Они какое– то время молчали. Затем Хиония неожиданно похвалила наряд княжны, заметила и крест на ее груди.

– Некогда и я могла так наряжаться, девушка, могла носить шелка и украшения. Но я считала это суетным. И я посвятила себя замаливанию грехов моего мужа, когда он оставлял меня, чтобы шляться по притонам или находить себе любовниц в любом краю, куда заносила его судьба. Я же для него была всегда скучна, я его не интересовала, он оставлял меня с моими молитвами и мольбами, с моими укорами…

– Лучше бы ты все же наряжалась для него, – прервала ее речь Светорада, опасливо отступая, когда Хиония приблизилась к ней.

От нее воняло. Запах гниющей плоти, какой не могли забить даже ароматные притирания. Но самое ужасное произошло, когда эта живая покойница неожиданно стащила с головы капюшон. Она была отвратительна. Белое как мел лицо казалось перекошенным от множества наростов с одной стороны и вдавленным от сочащихся сукровицей рубцов с другой; лысая голова и несколько клоков жидких волос, ниспадающих за ушами. Только большие светлые глаза свидетельствовали о том, что и она когда– то была красивой.

– Видишь, какая я стала, – сказала Хиония. – Ты же молода и прекрасна. А если я возьму и укушу тебя, облизну, измараю собой? Тогда и твоя краса начнет разрушаться.

– Почему же тебя называют святой, раз ты так жестока? – осевшим голосом произнесла княжна. – Ведь тебя никто не заставлял возиться с прокаженными, ты знала, чем это может обернуться для тебя.

– Но если не я, то кто же? Кто позаботится о них?

– Тогда не ропщи. Ты сама взвалила на себя сей крест! И лучше бы ты не занималась благотворительностью, а ждала дома мужа, не надоедала ему своим вечным недовольством… Он ведь рассказывал мне.

– Но я родила ему сына! Что еще я могла сделать для него?

– Могла бы любить супруга, вносить в его душу радость, – начала вдруг злиться Светорада. – Могла бы родить ему много сыновей!

Хиония какое– то время молчала, потом опять медленно накинула капюшон, отошла.

– За мое подвижничество небо наградило меня лучшим из сыновей.

– Утешься же этим!

Светорада продолжала злиться, но время шло, маленькая прокаженная – Хиония не была высокой – стояла, отвернувшись от нее, что– то шептала. Молилась, как догадалась Светорада. Наконец княжна первая решила нарушить молчание:

– Зачем ты велела лучшему из сыновей притащить меня сюда?

– Чтобы я могла решить твою судьбу.

– Что ты знаешь о моей судьбе?

И вдруг Хиония попросила ее рассказать о себе. Сказала, что не так уж много она знает о происходящем в мире живых, истинно живых, а не тех, кто похоронен тут заживо. Но Светорада только хмыкнула. Видела, как прокаженная опустилась в кресло у стены и стала ждать. И Светорада заговорила. По крайней мере, пока она будет тешить эту женщину байками, та, возможно, не притронется к ней. Ибо этого княжна боялась больше всего.

Свой рассказ она начала с того, как родилась в семье смоленского правителя, как вольготно и сладко ей жилось под родительским кровом, как ей прочили долю княгини, но сама Светорада избрала для себя другой удел, решив уйти с любимым. Не важно куда, только бы с ним. Рассказала, как они мыкались по свету, но чувствовали себя счастливыми, оттого что были вместе. Рассказала о том, как нашли приют у чужих людей, которых полюбили и готовы были остаться с ними навсегда. Но был один человек, молодой хазарский царевич, который вызнал, где она, и прислал за ней охотников на людей. И они убили ее мужа, ее Стемушку…

С чего бы Светораде было так откровенничать с этой злой женщиной, уязвленной тем, что кто– то счастливее ее, «святой»? Но она уже не могла остановиться и продолжала вспоминать все то, о чем так долго запрещала себе думать. Казалось, недавнее прошлое так и нахлынуло на нее. Ночь набега, стоны и кровь, и ее милый, умерший у нее на руках в далеком граде Ростове… Ей же потом пришлось начинать учиться жить заново. В чужих краях, без надежды на счастье, без веры в людей. Светорада поведала, как привязалась к своему пленителю, как поверила, что не он повинен в ее невзгодах. Это было в Хазарии, бесконечно далекой отсюда стране. Там Светорада даже находила некие радости, но все равно жила в постоянном страхе, ибо ее новый муж, Овадия бен Муниш, был слишком рискованным человеком. Смелый, дерзкий, решительный, он играл своей жизнью, а она, находясь подле него, тоже все время была в опасности.

Она рассказала все. И о своих страхах, и о желании вернуться домой, и о крушении надежд побежденного Овадии. Только на миг к ней вернулась надежда на спокойную жизнь, когда ее нашел брат Ингельд и у нее появился шанс вернуться на Русь. Но не вышло. Она стала рабыней печенегов, последней рабыней… Знает ли благородная Хиония, каково это – быть последней? Светорада рассказала и об этом…

– Я бы тогда не жила, – задумчиво произнесла Хиония.

Светорада чуть не созналась, что терпела унижения ради маленького Глеба, но вовремя сдержалась. Пусть Хиония, как и остальные, думает, что ее Глеб – сын Ипатия. Брат Варды. Светораде стало даже смешно от этой мысли. Но веселье ее было слишком нервным, болезненным, и она предпочла продолжить.

Поведала, как ей удалось стать женой печенежского хана Таштимера, как его сын Яукилде воспылал к ней любовью и захотел выменять у отца. И тогда Таштимер решил лично задушить жену, только бы не отдавать Яукилде. Светораду спас один из печенегов… даже имя его она уже не помнит. Ибо он оказался предателем и продал ее на рынке рабов в Херсонесе, где тогда стратигом был Ипатий Малеил. Он выкупил ее для себя. Был ли у нее выбор? Могла ли она не подчиниться? Разве Хионии неизвестна участь рабынь?

– Но он хочет жениться на тебе.

– Он знает, кем я была в своем княжестве. И считает, что я достойна его.

– Но ты хоть любишь Ипатия? Он ведь был очень хорош когда– то. Очень… – вздохнула Хиония.

«Почему– то раньше ты это не ценила», – едва не вырвалось у Светорады. Но сказала она иное. Правду.

– Нет, я не люблю Ипатия. Всю жизнь я любила и люблю только своего Стемку. Но Ипатий… Он так относится ко мне, что я сделаю все, чтобы он не жалел, что принял меня в семью. Я буду ему хорошей женой.

– Дай– то Бог… – тихо прошелестела Хиония.

Она надолго умолкла, и Светорада вдруг почувствовала во всем теле усталость. Она говорила в течение нескольких часов, у нее ослабели ноги и заныла спина. Потом в дверь постучали, Хиония встала и, чуть прихрамывая, подошла к открывшемуся в двери окошку. Светорада, глаза которой уже привыкли к полумраку, увидела монаха, протянувшего Хионии миску с едой, даже заметила, что его кисть покрыта рубцами и одного пальца не хватает. Что же это за люди, готовые на сподвижничество, которое может закончиться для них страшной болезнью?

Хиония медленно ела. Кормили ее хорошо: паштет, свежий хлеб, ароматное вино. Но Светораде сейчас даже эти привычные запахи казались тошнотворными. Однако молчание Хионии после ее рассказа неожиданно дало ей надежду.

– Ты отпустишь меня?

– Нет.

– Тогда гореть тебе в аду!

Хиония перестала намазывать на хлеб паштет.

– Что ты знаешь о муках ада?

– А ты как думаешь? Или твое самолюбование пострадавшей и мученицы сделало тебя бесчувственной к чужим невзгодам? Или ты глуха и не поняла, что я рассказала?

Прокаженная долго молчала. Потом произнесла:

– Что ж, возможно, и отпущу. Но потом.

Потом! Это означало для Светорады крах всех надежд. Она вдруг поняла, на что рассчитывает эта женщина. Чтобы, пробыв немного в лепрозории, Светорада все же заразилась, и тогда Хиония вернет ее мужу. Чтобы он тоже заболел!..

И тут, когда она совсем отчаялась, случилось чудо. Сначала раздался какой– то шум, крики, а потом дверь распахнулась и на пороге возник ее Сила!

Он еле успел подхватить оседавшую на пол княжну, которая совсем ослабела. Нес ее по переходам, с ним были еще какие– то люди. А потом… Свет закатного солнца, запах моря, гул настоящей жизни!..

Светорада едва могла стоять, когда древлянин опустил ее на землю. Сила повернулся к некоему вельможе, подошедшему к ним, и сказал княжне:

– Мы разыскали тебя благодаря Феофилакту. Он же поднял людей, чтобы они выяснили, куда ты подевалась после службы в Святой Софии.

Лицо этого полного ромея показалось княжне смутно знакомым. Он представился, пояснив, что они некогда встречались в Херсонесе, куда он прибыл заместить на посту стратига Ипатия Малеила.

«А Ипатий еще считает его недругом!» – подумала княжна и улыбнулась своему спасителю сквозь слезы.

– Вас желает видеть патриарх Николай, – склонившись перед ней, добавил Феофилакт Заутца.

Княжна еще не успела прийти в себя, когда неожиданно увидела стоявшего немного поодаль Варду. И вдруг… Где и силы взялись. Подскочила к нему и с размаху ударила по щеке.

– Пес! Однажды я сумею тебе отомстить.

Феофилакт тоже грозил Варде перстом:

– Ты!.. Волю преподобного патриарха хотел нарушить!

Варда только улыбался – странно, мучительно растягивая губы.

Пока Светорада покачивалась в носилках, а потом в быстроходной лодке, которая плыла по заливу Золотого Рога, надушенный Феофилакт объяснял ей, как все всполошились, когда она пропала у собора Святой Софии. Слуги госпожи разыскивали ее повсюду. Ее требовал к себе патриарх Николай, но Ксантии нигде не было. И тогда патриарх лично позаботился, чтобы ее отыскали. Люди патриарха расспрашивали всякого, его ищейки рыскали по городу. Сила, которому Феофилакт не мешал, тоже искал Светораду и первым выяснил, что его госпожу увел с собой Варда Солунский. Варду многие знали, это и помогло напасть на след. Но теперь ей надо поторопиться, ибо его святейшество ждет.

Тем не менее даже Феофилакт не возражал, когда княжна выразила желание помыться и переодеться. В доме Ипатия она долго парилась в бане, скребла себя скребком, вновь намыливалась, вновь обливалась из кувшина…

Позже наряжавшая ее Дорофея сказала, что Ипатий на службе и ничего не знает о случившемся. Даже про то, что его Ксантии оказана честь быть приглашенной самим мудрым патриархом Николаем. Ах, это такая милость!.. – восхищалась простодушная Дорофея.


Все же события прошедшего дня несколько оглушили Светораду, и когда она поздним вечером прибыла в патриарший дворец, когда беседовала с Николаем Мистиком, нарядная, душистая и усталая, то не особенно волновалась, слушая, что он ей предлагает. И не особенно благоговела перед этим видным священником, который, разговаривая с ней, все время просматривал какие– то свитки и что– то писал, а к ней обращался покровительственно, но с некоторой снисходительностью – «девочка».

– Ты ведь, девочка, наверняка в душе осталась все той же язычницей, и тебе нетрудно понять, что соблазнить мужчину, да еще императора – это лишь возможность потешить женское тщеславие. Нам же ты окажешь великую услугу, избавив наисветлейшего от этой порочной и злой женщины – Зои Карбонопсины.

Наверное, не случись со Светорадой сегодняшнего потрясения, она бы более трезво воспринимала слова патриарха. Однако молодая женщина просто слушала, отмечая про себя, что глава Церкви самого доброго и честного Бога предлагает ей полное бесчестие и грех. Но ведь она в его глазах всего лишь язычница. Новообращенная, но все же язычница, не ромейка империи.

Вообще, это был странный разговор: Светорада сидела почти с отсутствующим видом, патриарх порой звонил в колокольчик, вызывая кого– то из ожидавших в приемной, давал им указания. Один раз княжна все же обратила внимание на одного слугу, которому патриарх передал послание, сказав, что будет молиться за своего дражайшего сына Андроника.

Светорада отметила, что это было произнесено по– болгарски. Видимо, Николай не желал, чтобы она взяла в толк его слова, но это ее только позабавило. Болгарский и русский языки весьма схожи, поэтому княжна без труда поняла смысл сказанного. Но особенно не придала этому значения, понимая, что для нее важнее обдумать, что именно предлагает патриарх относительно императора. Вместе с тем Светорада со столь отрешенным видом внимала речам патриарха, что в какой– то миг Николай решил, что она настолько же тупа, насколько красива. Не по ромейским канонам красива – слишком круглолица, чересчур чувственный рот, носик маленький и короткий, – однако в ней и в самом деле что– то было, и смотреть на нее даже ему, духовному лицу, зело приятно. Вот и император… Если она хоть что– то сможет понять из того, что он сказал, а не сидеть здесь, как статуя… Но тут, когда эта женщина с усталыми янтарными глазами (вот уж действительно янтарными!) стала задавать вопросы, у Николая поменялось мнение. Эта девочка поняла все как надо. И не смущается. Да, в языческих распутницах нет ни на обол стыдливости, но в данном случае это только на руку.

Светорада же спрашивала по существу: откуда у владыки такая уверенность, что Лев обратит на нее внимание, когда всем известно, как он любит свою Карбонопсину? Что императора интересует, дабы она смогла удержать его внимание? Что ему нравится? А еще ее волновало, какое вознаграждение она получит за свою услугу и как все это скажется на ее положении…

«Что ж, для подобной куклы она достаточно рассудительна», – отметил патриарх, усмехнувшись в бороду. И ответил, что в любом случае он будет готов расторгнуть брак патрикия Ипатия Малеила с Хионией, а сама Светорада получит достаточно денег и земель в приданое и рано или поздно сможет обвенчаться со своим любовником Ипатием.

«При условии, что Ипатий захочет после всего этого жениться на мне», – устало подумала Светорада. Княжна действительно измаялась, чтобы без излишних переживаний понять одно: ее роль приманки для императора будет достаточно оплачена, чтобы в случае чего она могла обойтись и без Ипатия. Будучи уверенной в своей беззащитности, она бы ни за что на это не согласилась. И княжна тут же потребовала от Николая гарантий оплаты своих услуг, потребовала подписанные его рукой дарения и только после этого решилась обсуждать вопрос, как она будет представлена императору и кто ей будет помогать при дворе базилевса. Ах, да все тот же толстенький Феофилакт, который верно служит патриарху, является его человеком, хотя и приставлен им к штату Зои. Ну да и сам патриарх будет наставлять ее в Священном Палатии.


Домой Светорада вернулась совсем поздно. Верная Дорофея, сопровождавшая ее во дворец патриарха и задремавшая в приемной, всю обратную дорогу умилялась, что ее госпожу почтил вниманием сам великий Николай Мистик. Ах, знала бы она, как циничны и жестоки бывают эти почитающие Христа ромеи! И святые, и служители церкви.

Уже лежа в своей постели, Светорада почувствовала болезненный укол, оттого что разочаровалась в почитающих доброго Иисуса христианах. Даже ее дикий Сила, крещенный более по обычаю, чем по убеждению, был лучше их, ибо отличался преданностью и добротой. Именно он уговорил всех домашних не сообщать Ипатию, что пришлось пережить Светораде по вине его родного сына и венчанной жены. Пожалел раб доброго хозяина.

И еще Светорада подумала о том, что, добившись чего– то при дворе, она сможет отомстить Варде. А уж его она ненавидела всей душой! Однако то, что ей предстояло… Что ж, если Христос прощает таких, как Хиония и Николай Мистик, то пусть будет снисходителен и к рожденной в язычестве Светораде. Хотя сейчас, по сути, ей не было никакого дела и до Бога. Она разуверилась в нем и его любви.

Глава 6

Буря голосов и рукоплесканий наполняла праздничный ипподром. Казалось, здесь бьется сердце всей огромной империи ромеев. Ради этого зрелища, наполненного азартом скачек, алчностью и торжеством, ради устроенных в честь именин кесаря Александра бегов сюда пришли сорок тысяч жителей столицы, оставив великолепные храмы и торговые площади, забыв о своих делах, проблемах и сомнениях. Люди ликовали, спорили, испытывали такие страсти, по сравнению с которыми все остальное в их жизни, казалось, не имело значения. К тому же, празднуя вместе со своими правителями двадцать восьмую годовщину самбазилевса, византийцы предавались иллюзии близости к великим мира сего.

Когда несколько колесниц, запряженных четверками коней, сделали очередной поворот вокруг расположенного по центру ипподрома ограждения, именуемого «спиной», гул голосов стал похож на грохот гигантского прибоя. Зрители скрежетали зубами, вскакивали с мест, запрыгивали на мраморные скамьи, а соседи сталкивали их оттуда, поскольку те закрывали обзор.

Светорада сама не заметила, когда тоже подскочила, стала кричать и ее голос слился с множеством голосов таких же заряженных энергией зрителей.

– «Зеленые»! – кричала княжна, потрясая маленькими сжатыми кулачками и подпрыгивая от возбуждения.

– «Зеленые»! – вторил ей рядом не менее возбужденный Ипатий.

А гость их ложи, всего несколько дней назад прибывший из провинции игумен Пантелеймоновского монастыря, отец Анастасий, забыв о своих достойных манерах, взобрался на скамью и скандировал:

– «Голубые»! Дай Бог… «Голубые»![83]

Уже начинался седьмой, последний, круг заезда. На поворотах квадриги едва не сталкивались, колеса глубоко врезались в устилавший дорожку песок. Но все обходилось благополучно, и квадриги вновь неслись вдоль ряда украшавших «спину» статуй. Они приближались к финишу, и рев толпы перешел в сплошной гул, когда возничий «голубых» первым преодолел победную черту. Раздался удар гонга, оповещавший о конце состязаний. Этот звук был долгим, громким, по– своему величественным, различимым даже среди воплей восторга и разочарования, криков и стонов. И тут же с верхних ярусов ипподрома в небо выпустили сотни белых голубей. Красиво!

Светорада устало села на подушки, укрывавшие мраморную скамью. Что ж, «голубые» в этом забеге были первыми, и она удивилась, осознав, как скоро прошло разочарование от поражения. Даже странно, отчего она так завелась. Но почему же странно? Она уже не раз испытывала подобное возбуждение во время скачек, и противостоять этому было невозможно. И это несмотря на то что сегодня ее должно было волновать кое– что иное. Княжна покосилась в сторону кафизмы – императорской ложи, куда ее обещали пригласить, дабы представить Льву Македонянину. Светорада уже не знала, что подтолкнуло ее принять предложение патриарха, и чувствовала, как на душе становится тревожно и неуютно.

Ипатий не замечал переживаний княжны, как не заметил и ее странной скрытности в последнее время. Сейчас он сокрушенно отсчитывал игумену Анастасию проигранную ставку.

– Что ж, это вторая победа «голубых» на сегодняшних скачках. Посмотрим, что будет в последнем забеге. А это – на богоугодные дела.

Улыбающийся игумен согласно кивал высокой камилавкой, пряча выигрыш в суму на поясе.

– Только так, уважаемый, только так. И вообще, я не сомневался, ставя на партию, которую поддерживает патриарх Николай. «Голубые» нынче под покровительством самого Господа.

Светорада посмотрела на румяное, пышущее здоровьем лицо игумена. Он прибыл в столицу по каким– то делам своей обители, но Ипатий пригласил святого отца остановиться у них. Ипатий, не пользовавшийся сейчас особой милостью при дворе, в глазах игумена был все же одним из динатов в провинции, и он с удовольствием принял его приглашение. Что до Светорады, то встреча со святым отцом была поводом узнать новости о Глебе. Вести были неплохие. Несмотря на то что авва Симватий немало возится с мальчиком, ребенок достаточно времени проводит в их поместье, чувствует себя прекрасно и даже сдружился с детьми многодетной соседской семьи, бегает с новыми друзьями по рощам, ездил с ними кататься на корабле. Выходит, Ипатий был прав, оставив мальчика в Оливии. И особенно умилило Светораду привезенное Анастасием письмо Глеба, написанное им самим. Светорада прочитала его сообщения о том, что ощенилась любимая сука Ипатия, что его постоянно кормят местным медом, а он неустанно молится за родителей.

Это были хорошие новости. Ее малыш в безопасности куда большей, чем она сама в этом самом защищенном городе мира. Светорада опять посмотрела в сторону кафизмы, окинула взглядом фигуры императора и высших сановников. Среди их ярких одежд выделялось темное одеяние патриарха. Светорада вновь ощутила волнение. Их уговор, что ее представят базилевсу на ристаниях в честь именин Александра… И она должна сделать все, чтобы обворожить Льва Философа, соблазнить его, понравиться. Светорада всегда была уверена в своей красоте, но понимала, в какую опасную игру она позволила себя втянуть. И все же на эти бега она одевалась с особой тщательностью.

Ипатий ни о чем не догадывался. Ничего удивительного в том, что женщина принаряжается, отправляясь на ипподром, не было. Он одобрил ее наряд из темно– бордового аксамита, богато затканного золотыми узорами из вьющихся листьев аканта. Вернее, не так: сама ткань была так умело соткана, что казалась то бордовой с завитками золотых листьев, то переливалась так, что фон казался золотым, а зубчатые завитки узора – бордовыми. Столь изумительную ткань умели ткать только местные мастерицы, и стоила она целое состояние. С особым тщанием Светорада подбирала и головной убор. Ее высокую прическу в форме башни, так называемую прополому, вкруг чела удерживал золотой обруч, с которого свешивались многочисленные гроздья янтарных нитей, такие частые, что по бокам и сзади они почти полностью скрывали ее волосы. Причем более светлые нити, бледно– желтые, перемежались с более темными, почти коричневыми. Ипатий сказал, что теперь, когда его друг Прокл Пакиан стал, благодаря прошению Зенона, смотрителем тюрьмы Вуколеона, у них не осталось связей в Херсонесе, куда поставляют янтарь варяжские купцы. Новый стратиг едва ли захочет продавать Ипатию янтарь по сходной цене, а тот, который поставляют в Константинополь, стоит так дорого, что даже состоятельный Ипатий вряд ли сможет покупать его в таком количестве, как ранее.

– Наверное, это твоя последняя янтарная диадема, – со вздохом произнес Ипатий этим утром, наблюдая, как Светорада прихорашивается перед зеркалом. – Но янтарь так тебе идет… Светлый янтарь почти сливается с твоими волосами, а более темный как раз под цвет твоих дивных глаз. И знаешь, сердечко мое, ты бы должна смотреться величественной в таких украшениях, но отчего– то выглядишь… соблазнительной. – Он обнял ее и, чуть раздвинув на затылке густую янтарную бахрому подвесок, поцеловал в затылок.

«Вот и хорошо, что соблазнительной, – подумала княжна. – Патриарх будет доволен. А там… Получится задуманное или нет, мне все равно».

Ее даже дивило это невесть откуда нахлынувшее безразличие к собственной судьбе. Словно там, в лепрозории, столкнувшись с прокаженными, она перенесла такое потрясение, что все ее чувства притупились. Если она привлечет внимание базилевса, то сможет отомстить, возвыситься, стать богатой и независимой, выйти замуж за Ипатия… Если, разумеется, он пожелает того, как ранее. Какие– то перемены все равно произойдут, но Светораду это не волновало. В душе было пусто и тихо. И только мысли о сыне дарили некий отсвет радости. И еще… Она стыдилась этих воспоминаний, но ничего не могла поделать. Порой она мечтала вновь оказаться на пустынном морском берегу и броситься в объятия своего Тритона. Может, им еще суждено будет встретиться?

Однако всеобщее оживление, ясный теплый день и азарт состязаний постепенно вывели ее из апатии. Уже в первом заезде они с Ипатием болели за «зеленых», так как за «зеленых» болела и императорская семья. Причем в первых бегах одной из квадриг правил сам кесарь Александр. Его четвертка пришла первой, народ ликовал, Светорада и Ипатий радостно расцеловались, так как ставили на «зеленых» немало и были рады выигрышу.

– То, что я снял ложу недалеко от кафизмы, окупится, – заметил Ипатий.

Он всегда был очень расчетлив и аккуратен в тратах. Но не скуп. Ипатия, несмотря на занимаемый им пост миртаита, не пригласили в числе иных сановников в кафизму, и это вынудило его раскошелиться на личную ложу с удобными сиденьями и навесом. Зато у него появился повод не расставаться со Светорадой и поразить своей щедростью игумена Анастасия.

Пока перед подготовкой к следующему заезду народ тешился выступлениями мимов и борцов, к ним в ложу явился Зенон. Он имел возможность на время отлучиться от особы императора и решил зайти поболтать с братом и его спутниками. Попивая прохладный сок и отдуваясь в своей парчовой хламиде, он сообщил, что именинник, в честь которого устроены нынешние ристания, недоволен своей победой, ибо уверен, что ему поддались. Кесарь же хочет чистой победы.

– Что ж, его можно понять, – усмехнулся Ипатий. – Александр – прекрасный возничий квадриг, он способен добиться победы своими силами и умением. А то, что ему уступили в день именин… Его соперников тоже можно понять, однако Александр, отодвинутый на вторые роли в управлении державой, стремится хоть как– то проявить себя, даже в столь сложном и опасном деле, как гонки квадриг.

– Отодвинут на вторые роли? – вскинул подкрашенные брови Зенон. – Это счастье империи, что не легкомысленный Александр, а Лев Мудрый стоит у кормила власти империи. Александр и сам свыкся со своим положением и не жалуется. Что касается ристаний, то ему не дает покоя это. – И препозит указал на одну из украшавших разделительную «спину» бронзовых статуй. – Некий возничий Константин, живший пять столетий тому назад, удостоившийся еще при жизни изваяния на ипподроме. Он одержал сорок шесть побед в один день, причем некоторые на уже участвовавших в соревновании квадригах. И теперь Александр, возмущенный тем, что ему поддались в прошлом заезде, упрашивает базилевса позволить ему вновь скакать, причем тоже на ранее участвовавших в забегах лошадях.

– Но разве участники состязаний не выбираются по жребию? – подала голос Светорада.

– Думаю, августейший ему не откажет, – лукаво усмехнулся Ипатий и подмигнул ей. – Александра всегда баловали, потакая ему во всем. Лев поступает правильно, разрешая брату все, что угодно, кроме возможности править. К тому же единственная на сегодняшний день победа «зеленых» была одержана тогда, когда квадригой правил кесарь. Так что, думаю, он позволит неугомонному Александру проявить себя.

Зенон вскоре ушел, а Ипатий сделал знак слуге, чтобы тот достал из корзины заранее припасенные угощения.

Обычно состязания квадриг длились несколько часов. И хотя между скамьями зрителей сновали продавцы напитков и снеди, многие присутствующие приносили с собой провизию, так как обычно здесь все стоило втридорога. Они перекусывали в перерывах между скачками, наблюдая за выступлениями акробатов, которые выстраивали на арене из своих сильных тел живые пирамиды, смотрели, как силачи поднимают гири, а гимнасты ходят по натянутой над беговой дорожкой ипподрома проволоке. Милое зрелище, но после азартных бегов оно не особо волновало вкушающую пищу публику. В дальний конец ипподрома даже заторопились стражи порядка, так как там между болельщиками «голубых» и «зеленых» возникла потасовка с оскорблениями и дракой.

Светорада как раз подала Ипатию принесенную служанкой корзину с сырными лепешками с изюмом, когда в их ложе опять возник Зенон. Теперь он выглядел строго и официально, с поблескивающей золотом скиадией[84] на голове, а рядом стояли сопровождавшие его служители– евнухи, облаченные в богатые светлые хламиды.

– Мир вам во Христе, – снова поздоровался Зенон, словно не замечая озадаченного взгляда брата. – Светлейшая госпожа, – он повернулся к Светораде, – по наивысшему повелению ты должна предстать пред очи нашего наивеличайшего правителя Льва Македонянина.

Светорада лишь мельком посмотрела на растерявшегося Ипатия и, глядя в зеркало на длинной ручке, стала поправлять янтарные подвески да оглаживать темные брови. Чуть подвела кармином губы и встала. Ипатий тоже начал подниматься, однако Зенон непререкаемым тоном произнес, что ему приказано пригласить в кафизму только госпожу Ксантию.

Императорская кафизма располагалась на восточной трибуне большого ипподрома и представляла собой нечто вроде просторного квадратного балкона с богатым навесом, который выступал далеко вперед, чтобы обеспечить обзор происходящих ристаний. В кафизму вел ход из самого Палатия, так что император появлялся на ипподроме прямо из дворца. Светораде же, чтобы попасть в кафизму с ипподрома, пришлось проследовать за Зеноном через ряд запутанных переходов под трибунами, пройти несколько лестниц, пока они не оказались в коридоре, который охраняла вооруженная до зубов стража – солдаты дворцовой гвардии.

В одном из одетых в золоченые панцири стражей Светорада неожиданно узнала Варду. Она немного задержалась, взглянув в его замкнутое лицо, полузакрытое нащечниками шлема, и недобро усмехнулась. Что ж, по крайней мере, если она глянется Льву, то этот напыщенный ублюдок не раз пожалеет о том, как он поступил с ней. Эта мысль придала княжне решимости. Глаза ее заблестели, щеки окрасил румянец, и, когда Зенон откинул богато расшитый занавес и Светорада вошла в кафизму, она выглядела просто лучезарно. Роскошная красавица с ярким ртом и темными бровями под янтарной диадемой.

Зенон предупредительно пояснил, как вести себя перед божественным базилевсом согласно обряду. И, появившись среди высокого собрания в кафизме, Светорада мельком оглядела присутствующих, заметила несколько блистающих украшениями женщин, увидела испытующе взиравшего на нее патриарха Николая, а затем, когда Зенон подвел ее к восседавшему на высоком троне правителю, одетому в пурпур, пала ниц, коснувшись губами его узконосых пурпурных башмаков.

С ее появлением в кафизме воцарилась тишина. Потом негромкий властный голос произнес:

– Встаньте, подданная наша. Мы позволяем вам.

Как подняться из положения ниц, чтобы она выглядела грациозно и соблазнительно? Светораде это удалось. Изящный упор на кисть руки, поворот бедра, так что златотканый аксамит натянулся на изогнутом колене, а потом гордая осанка и опущенный взгляд. Скромность и достоинство. Однако Светорада помнила, что сама была рождена княжной, и это придало ей уверенности. «В конце концов, этот наивеличайший тоже мужчина, – подумала она, – мужчина, которого мне надо очаровать».

Ах, когда– то это так легко удавалось юной княжне, не боявшейся ничего на свете и стремившейся пополнить ряды своих поклонников приветливой игривостью и манящими взорами. «Я все та же», – постаралась войти в роль Светорада. Взмахнула длинными ресницами, посмотрела на базилевса блестящими глазами, восхищенно и заманчиво, а потом, вопреки всем протоколам и церемониальным правилам, улыбнулась ему – лучезарно, ослепительно, влюбленно…

– Для меня огромное счастье быть представленной вашей милости, наивеличайший государь!

Это было нарушением светского протокола – она не должна была заговаривать с императором первой. И Лев, державший в руках чашу с вином, сначала даже опешил. В стороне чуть привстал и опять сел на свое место патриарх, застыл пораженный Зенон. Светорада же продолжала излучать восхищенное сияние. Она словно испускала волну тепла, влюбленности и счастья. Вертихвостка – так говорили о ней на Руси, когда она вела себя с мужчинами подобным образом. Но противиться ее очарованию в такие мгновения было просто невозможно. И Лев не смог. Перестав жевать, он сперва застыл, потом тоже улыбнулся. И эта улыбка, как в зеркале, отразилась на лицах всех присутствующих.

После паузы Лев сказал:

– Вас называют янтарной красавицей. Воистину людские уста не лгут.

Княжна скромно опустила длинные ресницы, но через миг опять лукаво и нежно взглянула на главу величайшей империи. Она и ранее видела базилевса в дни процессий и во время богослужений в храме Софии. Но никогда не могла толком рассмотреть Льва из– за вечно окружавшей его толпы и расстояния, отделявшего ее от императора. Сейчас же она видела, что этот божественный не кто иной, как увядший, довольно щуплый мужчина с нездоровым оттенком кожи, что было особенно заметно на фоне обрамлявших его лицо подвесок из прекрасного, идеально ровного жемчуга. Таким же жемчугом была украшена и его диадема, надвинутая до самых бровей. Что касается чуть сросшихся бровей, то большинство щеголей Константинополя в подражание императору тоже старались подкрашивать брови в единую линию, как, впрочем, и отпускать бороду. Борода у Льва была волнистая и довольно длинная, заостренная книзу и скрывавшая его слабый рот. А вот в его темных, глубоко сидящих глазах читались ум и воля. Почти упрямство. Нечто упрямое было и в его манере смотреть немного исподлобья. Даже когда он улыбался. И, словно смутившись (смутившись!) своей улыбки, Лев поспешил отвести взор от стоявшей перед ним красавицы, принял из рук застывшего рядом слуги кусочек мясной выпечки, откусил.

«Красиво ест», – отметила про себя Светорада, видя, как аккуратно двигается его рот, как он жует, не разжимая губ. И еще она обратила внимание на его нос: очень крупный на худощавом лице, чуть загнутый книзу, породистый, как говорили ромеи.

– Вы, любезная наша Ксантия, в последнее время стали притчей во языцех в Константинополе, – прожевав, произнес Лев. Он старался не смотреть на княжну, словно опасался встретиться с ней взглядом. – О вас заговорили после того, как вы побывали заложницей у диких русов, какие дерзновенно осмелились захватить один из наших дворцов.

– Откуда меня освободили по вашему повелению, о всемилостивейший! – прижав руку к груди, чуть склонилась Светорада. – С тех пор я денно и нощно молюсь о вас. И… – Она улыбнулась уже не так вызывающе, но нежно. – И еще я много думаю о вас.

Рот Льва стал двигаться медленнее, потом вообще застыл. Во взгляде мелькнуло некое веселое удивление.

– Немудрено, что вы думаете обо мне. Все мои подданные обязаны денно и нощно печься о своем императоре.

– О да, светлейший! Но я думала о вас еще и как о своем спасителе.

Веселая искорка в глазах Льва стала ярче, что несколько изменило его сурово– замкнутое выражение лица. Но в этот момент в стороне раздался возглас, в котором звучало явное возмущение. Лев чуть повернул голову, Светорада тоже осмелилась посмотреть и увидела восседавшую по правую руку от императора Зою Карбонопсину. Вот уж действительно огненноокая. Или угольноокая. Черные глазищи в пол– лица так и полыхают и кажутся даже ярче обрамляющих ее чело рубинов.

Но Лев отнесся к возгласу своей невенчанной супруги философски. Он вновь взглянул на Светораду и чуть улыбнулся.

– Тогда скажите, что же именно вы думали обо мне?

– О государь, я размышляла о вашем беспримерном великодушии, о вашем добром сердце, о вашей снисходительности к ничтожнейшей из подданных. Моя жизнь была в опасности, и если бы вы повелели взять дворец Святого Маманта, то я бы погибла. Однако вы были столь добры, что отпустили мятежников. Одним движением перста вы усмирили толпу, дали им свободу, а значит, избавили меня как заложницу от страшной участи. И как солнце, озаряя своим теплом скованную землю, согревает и спасает ее цветы, так и вы растопили лед сковавшей меня опасности, подарив жизнь и надежду.

«Кажется, я говорю столь же витиевато, как принято при дворе», – подумала Светорада, а еще в ее голове мелькнула мысль, что варвары русы, будучи почти безоружными и без доспехов, отбили пытавшихся взять их врасплох веститоров во главе с героем осады Фессалоников Вардой.

Но, каковы бы ни были истинные помыслы Светорады, Лев видел перед собой трепещущую от восхищения и радости красавицу, и его самолюбие было польщено. Ему захотелось оказать милость, и он даже сделал знак, чтобы Светораду посадили подле него. И это было высшим проявлением монаршего расположения.

Шурша складками дорогого платья, княжна села на низкий, обитый ковром табурет у ног императора, краем глаза уловив довольный взгляд патриарха, но при этом ощутила укол темных глаз Зои. Еще она заметила, как та что– то стала говорить худому высокому мужчине с длинными напомаженными волосами, облаченному в светлые, как у евнухов, одеяния. «Самона», – вспомнила Светорада этого всегда сопровождавшего императора советника– скопца, всемогущего и хитрого паракимомена,[85] поддерживавшего Зою как будущую императрицу.

Однако в основном ее внимание было сосредоточено на базилевсе.

– Расскажите нам, как же оказалось, что вы попали в заложницы к этим взбунтовавшимся варварам, дитя мое.

Но тут вперед выступил паракимомен Самона.

– Еще спросите, божественный, как так вышло, что русы взяли заложницей именно красавицу Ксантию, которая тоже родом из их краев. Ведь, как известно, русы в Константинополе довольно доброжелательно относятся к своим соотечественникам и никогда не творят над ними расправ.

Ловкий выпад. Еще минуту назад улыбающееся лицо Льва посуровело.

– Я просто поражаюсь, светлейший, – не глядя на Самону, всплеснула руками Светорада, – насколько ваши слуги сведущи в жизни каждого подданного империи. Даже иноземца по рождению. Ибо мудрый Самона прав, я действительно родом с Руси, из семьи смоленского архонта. Единственная дочь… Известно ли вам это? – Она повернула головку в сторону Самоны, так что ее янтарные подвески заколыхались.

– И русы осмелились взять заложницей дочь своего правителя?

– О, они не знали, кто перед ними, – ответила Светорада, поведя плечиком. И чувствуя, как внимательно смотрит на нее Лев, поведала, что давно покинула Русь, так как еще совсем юной была сосватана за хазарского царевича Овадию бен Муниша.

– Тогда у этих скифов весьма короткая память, – изволил улыбнуться император, окинув Светораду откровенно оценивающим, мужским, взглядом. – Но, дражайшая Ксантия, ведь упомянутый вами хазарин Овадия прослыл известным бунтовщиком.

В стороне довольно улыбался в бороду патриарх Николай. Он понял, что если Лев и не заметил пресловутого сходства Светорады с некогда столь любимой им Зоей Заутца, то княжна все равно не разочаровала его. Эта молодая женщина так ловко отвечала на вопросы императора, что– то сообщая, что– то недоговаривая, что Лев невольно сам начал задавать тон, интересуясь, как вышло, что она рассталась с мятежным хазарским царевичем и встретила на своем пути Ипатия, отчего патрикий Малеил не сообщил, что его невестой является дочь русского архонта.

Еще Николай заметил, что Зое вся эта беседа не доставляет удовольствия, она явно нервничала, теребила унизанную каменьями кайму широких рукавов, кусала маленькие губы, ее густые брови хмурились. В конце концов она опять что– то негромко сказала Самоне, словно требуя того вмешаться. И паракимомен осмелился снова встрять в разговор, заметив, что судьба госпожи Ксантии хоть и необычна, но, может, ее скромность подвергается испытанию, оттого что ей приходится рассказывать о себе при столь людном собрании? Однако своим заявлением он только сыграл на руку планам Николая, ибо Лев вдруг заявил, что ему и впрямь хотелось бы послушать историю дочери русского архонта в менее многолюдной обстановке, а потому он приглашает ее на пир в честь именин своего брата, где они смогут поговорить более обстоятельно.

Продолговатое лицо Зои Карбонопсины даже потемнело, как бывает со смуглыми людьми, когда к коже приливает кровь.

– Возможно, тогда милая Ксантия расскажет нам, – осмелилась вмешаться она елейно сладким тоном, – как ей удалось накормить своих гостей в поместье столь отвратительной бурдой, какую по ее рецепту приготовила здесь уважаемая Анимаиса? Впрочем, гости милой Ксантии были в восторге, а вот мы в Палатии…

Она не договорила, скривив яркий ротик и сделав пренебрежительный жест.

Похоже, эта история со стряпней Анимаисы и впрямь осталась в памяти у придворных, ибо они стали посмеиваться и перешучиваться, а сама жена проэдра, стоявшая за Зоей, так и вспыхнула.

– О, милую Анимаису просто постигла неудача, – испросив у Льва разрешения продолжить, заметила Светорада. – Она оказалась не слишком догадлива и что– то перепутала в рецепте. То, что мое блюдо было изысканным и вкусным, могут подтвердить присутствующие тут проэдр синклита и препозит Зенон. Они хвалили мою стряпню. Если, конечно, не притворялись. – Княжна лукаво улыбнулась восседавшему неподалеку Агиру.

Лев тоже усмехнулся и произнес:

– Может, вы все же поведаете нам, в чем заключается ваш рецепт?

Светорада скромно потупилась, сообщив, что, вообще– то, это ее тайна. Но она так польщена тем, что светлейшего и мудрейшего базилевса интересует такая мелочь… Ведь для человека, который разрабатывает труды по военной стратегии, который пишет проповеди и церковные гимны, смягчает законы о рабстве, снижает налоги да еще и создал целый свод законов под названием «Василики», просто немыслимо уделять свое внимание такой мелочи, как рецепты блюд. Но это свидетельствует о невероятной широте его взглядов.

Патриарх поглядел туда, где у входа в кафизму с показным смирением стоял Феофилакт. Что ж, Заутца действительно угодил ему, представив эту женщину. Она не только красива и соблазнительна, но и умна настолько, чтобы тонко польстить базилевсу, оценив его труды, написанные на благо империи. Она даже разговором о кулинарии смогла его заинтересовать. И патриарх вместе со Львом и его окружением стали слушать, что для приготовления оного супа надо отварить каплуна в кипящей воде, затем отделить белое мясо и растереть его с большим количеством миндаля, добавить в полученную смесь бульон и пропустить через сито.

– Я сама следила за приготовлением блюда, – рассказывала Светорада, весело улыбаясь и не смущаясь смотреть в глаза самому базилевсу, словно перед ней был закадычный приятель, отчего Зоя просто кипела. Но Лев тоже улыбался, и княжна продолжала, уточняя некоторые подробности: полученную смесь надо еще раз проварить до густоты, а затем поджарить очищенные ядра миндаля и добавить их в разлитый по тарелкам суп. Да, и еще не забыть положить в суп несколько зерен спелого граната и немного сахара.

– Забавный рецепт, – произнес Лев, выслушав ее. – Не знаю, что там напутала уважаемая Анимаиса, но, слушая вас, я сам захотел отведать вашу стряпню. Итак, решено: вы сообщите со всеми подробностями, как готовить упомянутый суп, нашему палатийному повару, он его приготовит и подаст на сегодняшнем пиру. Вы же будете присутствовать и проследите, чтобы все было как положено и нам снова не подали к столу нечто почти неудобоваримое.

И опять смешки и лукавые взгляды в сторону обиженной Анимаисы. Только Зоя язвительно заметила, что вот, дескать, при Палатии появилась новая кухарка. Светорада пропустила эту колкость мимо ушей: она помнила, что ее умение готовить уже не раз сослужило ей добрую службу, и знала, что мужчины всегда оценят хорошую хозяйку. А главное, она видела довольный взгляд патриарха. Только об Ипатии княжна сейчас старалась не думать, понимая, что его честь будет задета решением базилевса пригласить на пир именно ее, а не человека, невестой которого она считалась. Это можно было понять и по тому, как помрачнел Зенон. Он таки попытался исправить ситуацию, напомнив о своем брате, однако Лев сухо заметил: миртаит Ипатий Малеил столько раз выказывал свое пренебрежение двору, избегая службы, что вряд ли сильно огорчится, если сегодня его имени не окажется в списке приглашенных.

Тем временем песчаное покрытие на беговых дорожках ипподрома уже разровняли, на специальном стенде выставили большие диски, которые означали один круг заезда, а зрители, утомленные ожиданием, оживились. Следовало начинать последний тур скачек. Паракимомен Самона решился заметить базилевсу, что пора бы им уже отвлечься от кулинарной темы и объявлять новые бега.

– Наш самбазилевс все же решил принять участие в этом заезде? – спросил Лев у Самоны. И, получив утвердительный ответ, поинтересовался, на какой квадриге будет скакать кесарь Александр и какая кличка у левой пристяжной лошади.

Теперь он словно позабыл о сидевшей рядом красавице, и она смогла немного перевести дух. Светорада поймала на себе взгляд патриарха Николая, одобряющий, почти веселый. Когда же он чуть кивнул ей, это же заметила и Зоя. На миг ее прекрасное лицо исказилось от ярости, когда она поняла, что встреча с янтарной шлюхой была заранее подготовлена Николаем, ее врагом и соперником в борьбе за влияние на императора. Светорада опять ощутила на себе ее прожигающий взгляд, но смотрела только туда, где над воротами, из которых должны были появиться участвующие в забеге колесницы, возвышалась квадрига бронзовых коней.

Рядом Самона сообщал императору:

– Ваш августейший брат пожелал скакать на четверке гнедых лошадей анатолийской породы, которая уже участвовала в первом забеге. Но в прошлый раз она пришла третьей, хотя Александр считает, что эти лошади на редкость хороши и неудача квадриги случилась исключительно по вине нерадивого возничего. Ибо левой пристяжной там значится Аврора, а она всегда показывала неплохой результат и прекрасно выезжена. Кесарь готов показать лучший результат, он даже уверен в победе, однако…

Самона умолк, чисто женским жестом проведя пальцами по волосам.

– Что тебя смущает? – спросил базилевс.

– О мудрейший, разумно ли ему позволять этот заезд, если вместе с кесарем в нем примет участие сам известный Гаврилопул?

Тут даже Светорада заинтересовалась. Как и все жители столицы, она была наслышана о Гаврилопуле, лучшем возничем, не проигравшем ни одного заезда и ставшем любимцем Константинополя. Поговаривали, что Гаврилопул уже заслужил право быть вылитым в бронзе, чтобы затем его статую установили на «спине» разделительного заграждения ипподрома. Говорили также, что в скачках он дерзок, неуступчив, не щадит в соревновании ни себя, ни животных, ни соперников. И нередко состязающиеся с ним возничие предпочитают уступать, поскольку знают, что вошедший в раж Гаврилопул может пойти на сшибку, что опасно как для людей, так и для лошадей.

Светорада украдкой покосилась на императора. Тот задумчиво потирал свой внушительный нос. Его брат, недовольный сегодняшней победой, просто вытребовал, чтобы в день его рождения ему позволили, вопреки жеребьевке участников, вновь скакать на квадриге. Но состязаться с Гаврилопулом…

– Пусть едет, – сказал Лев. Его голос прозвучал сухо и холодно.

Да, своему брату базилевс позволял все – как разумное, так и неразумное.

Между тем уже дважды томительно и громко пропела труба, ипподром стихал, готовясь к волнующему зрелищу. Все головы как по команде повернулись в сторону кафизмы. И вот император поднялся и, приняв из рук препозита Зенона белое полотнище, взмахнул им, ознаменовав начало состязаний.

Громогласно ударил гонг. Ворота под бронзовой квадригой распахнулись, и колесницы загрохотали по беговому кругу. Четыре экипажа «голубых» и четыре «зеленых» неслись по беговой полосе, а на возничих, поверх специальных кожаных доспехов, развевались короткие накидки цвета той партии, за которую они выступали. На головах у них были кожаные шлемы с предохранявшими лицо нащечниками. К тому же возничих удерживали в колесницах специальные ремни, однако у каждого с собой был нож, чтобы в случае, если колесница перевернется, обрезать ремни и благополучно выбраться из нее. Оставаться в перевернутой колеснице было опасно, хотя каждый из управляющих квадригой надеялся, что он достаточно искусный возничий, чтобы избежать катастрофы. И когда копыта лошадей упруго били в песок бегового круга, никто из смелых ездоков не думал о возможных несчастьях, а только о победе.

С кафизмы было прекрасно видно, как квадриги начали заезд, причем столь стремительно, что спицы колес слились в один сплошной круг. Светорада сразу выделила четверку кесаря, лошадей темно– гнедой масти с белыми до колен ногами. Он сам стоял на колеснице, правя одной рукой этими бешеными животными, а другой погоняя их кнутом. И все же его лошади шли в общей группе квадриг, в то время как впереди всех, запряженная серыми в яблоках сирийскими лошадьми, неслась колесница прославленного Гаврилопула.

В таком же соотношении сил колесницы прошли весь большой круг ипподрома, о чем оповестил гонг, едва слышимый среди воплей толпы. Служащий снял со стенда посеребренный диск: первый круг был окончен.

На втором круге колесницы растянулись по дорожке, но серые Гаврилопула по– прежнему были недосягаемы. Зато теперь Светорада видела, как гнедые кесаря стали постепенно набирать темп. Александр пронесся мимо трибун под рукоплескания и рев толпы, упершись длинными ногами в основание колесницы; тело его было несколько наклонено вперед, за плечами полоскалась зеленая накидка, а его лошади, вытянув шеи и по– кошачьи прижав уши, упруго выбрасывали ноги, все больше и больше сокращая расстояние, которое ранее выиграла у них квадрига серых. Теперь Александр даже не работал кнутом, словно надеялся, что его четверка может пока обойтись без подбадривания. Было заметно, как он подвел квадригу почти к самой разделительной «спине», чтобы сократить расстояние при повороте, и его левая пристяжная Аврора послушно сделала поворот, увлекая за собой остальных лошадей. Это дало возможность выиграть пядь земли, сократило время, и на третьем круге квадрига гнедых обогнала основных соперников. Теперь впереди двигалась только четверка серых коней Гаврилопула и еще одна четверка вороных, которая всю гонку шла второй, не сокращая и не увеличивая расстояние.

Гаврилопул по– прежнему возглавлял гонку. Его голубая накидка развевалась, серые кони были в пене, и он погонял их с таким неистовством, что казалось, скорее запорет их, чем даст сократить выигранное в начале забега расстояние. Квадрига вороных по– прежнему шла за лидером, а вот гнедые Александра уверенно неслись вдоль «спины» третьими, хотя все видели, как постепенно сокращается расстояние между ними и первыми двумя квадригами.

Ипподром ревел от восторга. Квадриги пошли на третий круг. Казалось, сами кони, подбадриваемые понуканиями возничих и криками толпы, взволнованы происходящим; животные неслись, взметая копытами песок и со злобой косясь друг на друга. А тут еще, когда колесницы пошли на четвертый круг, гнедые кесаря вдруг сделали резкий рывок и успели протиснуться между «спиной» и поворотом, потеснив квадригу вороных. Это был опасный прием, колеса экипажей почти сцепились, полетели искры, и возничий вороных благоразумно ушел в сторону, уступив Александру. Квадрига гнедых вырвалась вперед.

Все огромное сооружение для скачек сотрясалось от криков. Светорада сидела, сцепив пальцы, и поражалась тем, насколько спокойно держатся присутствующие подле императора царедворцы. Они только переговаривались, а сам Лев казался невозмутимым. Но в какой– то миг, украдкой посмотрев на него, Светорада все же отметила, как побелели костяшки его пальцев под яркими перстнями – так крепко он вцепился в золоченых львов, украшавших подлокотники трона.

«Выходит, и божественному владыке ничто человеческое не чуждо, – мелькнуло в голове Светорады. – Ведь бега на ипподроме довольно опасное дело, а у императора там родной брат как– никак».

Гнедые кесаря опять пронеслись мимо кафизмы. Животные бежали, почти стелясь по дорожке, но Александр, в отличие от неистово нахлестывающего своих лошадей Гаврилопула, стоял неподвижно. Светорада невольно восхитилась им, дивясь его хладнокровию и умению сберегать силы для последнего, решающего, рывка.

Внезапно мчавшиеся следом вороные и еще одна квадрига почти сшиблись на повороте, одна из колесниц подскочила, и было видно, как с ее оси слетело колесо. Теперь квадрига почти пахала осью песок, резко кренясь набок. Возничий быстро срезал удерживающие его ремни, вывалился из экипажа, покатился под спасительную защиту «спины», почти взлетел на ее барьер между статуями, в то время как брошенная им квадрига пошла наискосок, задержав бег остальных колесниц.

Светорада в какой– то миг заметила, что кусает пальцы. Она поняла, что лишь по счастливой случайности обошлось без человеческих жертв, и ей стало страшно. Теперь только три колесницы возглавляли круг, причем вороные безнадежно отставали от несшихся впереди квадриг Гаврилопула и Александра.

Именно в этот момент Александр, казалось, проснулся. Его рука с хлыстом заработала, он неистово стегал лошадей, и те, став почти черными от пота, отчаянными рывками настигали квадригу серых. Теперь обе четверки почти сравнялись и ехали бок о бок, приближаясь к решающему, седьмому, кругу заезда. Лошади шли морда к морде, высокая фигура кесаря и коренастая, плотная Гаврилопула были рядом, так что создавалось впечатление, будто они даже смотрят друг на друга перед опасным поворотом.

Над ареной клубилась пыль, квадриги стремительно приближались к опасному месту. Гаврилопул не намерен был уступать. Наоборот, он так насел на лошадей, что смог вырвать какие– то мгновения и оказался у поворота первым, в то время как квадрига гнедых Александра, делая следом круг, почти встала набок, наклонилась на двух колесах…

Где– то рядом со Светорадой раздался испуганный женский возглас. Резко оглянувшись, княжна увидела привставшую с кресла богато одетую женщину и догадалась, что это жена Александра – София Дука. Но тут же забыла о ней, следя за состязанием. На седьмом круге гнедые Александра все отчаяннее рвались вперед, кесарь хлестал животных, заражая их своим желанием победы. Все видели, что у поворота он вырвался вперед, стал срезать угол настолько близко к «спине», что это грозило столкновением. Но Гаврилопул был упрям и не уступал. И все же гнедые кесаря просто оттеснили его лошадей, грохоча сцепленными колесами, и вскоре стало заметно, что Александр сумел срезать поворот и отчаянными усилиями послал свою квадригу вперед.

Над огромным зданием ипподрома стоял неумолкающий рев. Теперь обе колесницы, выйдя на прямую, шли голова к голове, расширенные ноздри лошадей выровнялись в одну линию. Все остальные квадриги отстали, но до них уже никому не было дела. Высокая фигура кесаря в зеленой накидке и плотная Гаврилопула в голубой опять были рядом. Колесницы приближались к финишу, толпа бесновалась, даже патриарх поднялся, а Самона подошел к балюстраде кафизмы. Вскрикнул, не сдержавшись, Агир, а Светорада, ерзая на своем табурете, совсем позабыла о том, что тут не принято бурно проявлять чувства. А хотелось. Все же в этих скачках было что– то упоительно волнующее! И она только дивилась спокойствию и выдержке императора, который сидел, не расцепляя пальцев на подлокотниках трона.

И все же с его уст сорвалось:

– Если они придут вместе, то победа будет у «зеленых». Они дважды были сегодня первыми.

Он еще мог спокойно рассуждать! И вдруг Лев тоже привстал, когда квадрига Гаврилопула вырвалась вперед. Однако силы державшейся все время впереди четверки серых были на исходе, и Александр сумел заставить своих лошадей сделать отчаянный рывок.

Звук гонга почти потонул в воплях ликующей толпы, когда квадрига кесаря, обогнав едва ли не на полкорпуса серых, первой пришла к финишу.

– Кесарь будет доволен, – упав в кресло, вымолвил Лев, и все кинулись к нему, спеша поздравить с победой брата.

– Для кесаря сдержите восторги, – почти церемонно отвечал Лев. И все же он был рад, даже повернулся и улыбнулся Зое. Почти по– семейному. – Давно я не получал такого удовольствия от скачек.

– Александр просто безумец, – отозвалась Зоя. Ее черные глаза счастливо сияли.

О Светораде все словно позабыли, даже патриарх о чем– то переговаривался с Агиром, а Анимаиса спешила выказать поздравления Софье Дуке. Княжна прошла к выходу и слегка потянула за край хламиды Зенона, привлекая его внимание, чтобы сказать несколько слов и спросить, как ей быть. Но сейчас Зенона волновало только одно – каким образом устроить чествование победившего кесаря, и он только замахал на нее руками.

Но Александр сам нашел способ насладиться своей победой. Он вывел свою усталую квадригу на арену и неспешно поехал по беговой дорожке с поднятой рукой. Зрители приветствовали его аплодисментами и громкими ликующими криками. В воздух взлетали белые голуби, пели трубы, на арену снегом летели цветы. Воистину брат императора получил на свой день рождения такой подарок, какой сам хотел.

Светорада так и стояла в стороне, когда, одолев круг славы, кесарь почти вбежал в кафизму, прошел мимо нее, едва не задев полой своей зеленой накидки. Он был высокий, тонкий, но широкоплечий, Светорада даже почувствовала запах его разгоряченного тела, смешанный с запахом кожи и ароматом благовоний. Окруженный восторженными царедворцами, Александр только сейчас отстегнул ремешок шлема и, отстранив столпившихся людей, почти рухнул перед базилевсом, опустив на обтянутые пурпуром колени Льва свою голову в спутанных, темных от пота локонах. Держался он куда менее церемонно, чем было принято в окружении автократора ромеев, и это умилило княжну.

– Ты видел? – спросил он, ловя унизанные перстнями руки Льва. – Ты видел!..

Лев улыбался покровительственно и в то же время снисходительно. Попросил Александра успокоиться и взять себя в руки. Но тот все еще пребывал в восторге.

– Владыко, вы видели! – Теперь он повернулся к патриарху, и строгий Николай почти по– отечески потрепал взлохмаченные волосы кесаря.

Светорада заметила, что при этом базилевс едва ли не поморщился. Да и она сама вдруг стала ощущать смутное волнение… почти напряжение. А тут еще Александра обступили царедворцы, каждый стремился сказать ему что– то приятное. Только жена Александра не стала его поздравлять, застыв в своем кресле с видом надменного идола. Александр мельком взглянул в ее сторону, но, не подумав даже приблизиться или позвать, повернулся к обращавшемуся к нему Самоне.

Лишь теперь Светорада разглядела лицо кесаря. Она судорожно сглотнула. А ведь она столько раз видела самбазилевса в соборах и процессиях, правда издали… как видела до сегодняшнего дня самого императора. Сейчас же она смотрела… и узнавала. Эти чувственные губы, разлет темных бровей, светлые голубые глаза, осененные длинными ресницами… Это был ее Тритон!

У нее ослабели ноги. Захотелось тут же убежать отсюда, но она не двигалась, даже прислонилась спиной к стене кафизмы. Брат императора Византии! Его соправитель и наследник! Самбазилевс Александр Македонянин, о котором молятся все ромеи империи!

Он с довольным видом выслушивал похвалы и восторженные отзывы, оглядывал всех и улыбался такой знакомой беспечной улыбкой. На миг его взгляд скользнул по Светораде, потом перешел на кого– то иного. Светорада смотрела на него, не смея дышать. Ей было страшно. Что, если он узнает ее? И что, если не узнает?..

Но вот его удивительно светлые глаза опять задержались на ней и… остановились. Он смотрел на Светораду, и его темные брови удивленно ползли к мокрым завиткам волос, прилипшим ко лбу. Улыбка застыла.

Все. Продолжая глядеть в эти светлые небесно– голубые глаза, Светорада стала уплывать куда– то. Звуки слились в единый гул, свет и тени закружились, и она лишилась чувств, осев на мраморный пол у стены.

Глава 7

Ее привел в себя неприятный запах, от которого она чуть не задохнулась и закашлялась. У ее лица кто– то держал дымящуюся эссенцию с обжигающим запахом. Светорада отвела руку с резким составом, повернулась на бок и застонала. А потом различила голос Ипатия:

– Она очнулась. Все, достаточно, Варда. Ты можешь быть свободен. И… спасибо, что помог принести ее сюда.

Княжна открыла глаза и приподнялась.

Оказалось, что она лежит в каких– то затемненных роскошных покоях, подле нее сидит, все еще держа смесь с резким запахом, ее враг Варда, а за его спиной стоят с озабоченными лицами Ипатий и Зенон.

– Где я?

Мысли еще были путаными, но все равно оставалось ощущение, что случилось нечто важное. Нечто невероятно важное и неожиданное. И еще Варда рядом. От осознания этого появилось неприятное раздражающее чувство.

Светорада видела, как Варда поднялся, видела его замкнутое лицо под золоченым ободом шлема, нахмуренные брови. На Светораду он теперь не смотрел, вышел, затворив за собой тяжелую дверь. Очень красивую дверь – позолота, мозаика из ценных пород дерева, даже самоцветные каменья.

– Где я? – вновь спросила Светорада, оглядывая роскошный полутемный покой, едва освещенный лучами солнца, проникающими из– за портьер на высоком окне.

– Ты в Кариане. Это личные покои Зенона.

Светорада вспомнила, что Кариан – один из дворцов Большого Палатия. Значит, она в Палатии? И вмиг все вспомнила. И кафизму, и ласково взиравшего на нее Льва, а главное… Главное, она поняла, что влюбилась в его беспутного брата, кесаря Александра. И он об этом знает. Не мог не понять по ее лицу, если, конечно, не догадался об этом раньше, когда она льнула к нему на морском берегу, пока он однажды не перестал приходить на их тайные свидания… Понятно теперь, отчего перестал. Кесарь империи не был волен в своих поступках, его могли увлечь иные дела. Разумеется, он видел, как она лишилась чувств, едва узнав, кто он на самом деле. Раньше он скрывал это. «Пусть мы останемся друг для друга стихиями, – говорил ее Тритон у моря. – Ветром, волной, небом, морем и… страстью».

Княжна попробовала приподняться, провела рукой по лицу. О Боже правый… боги! Она тупо смотрела перед собой, не зная, как ей быть. Как?.. Разве он не сказал ей ранее: «Ветер, волна, страсть…» И все. Ясно же, что с его вершин не спускаются до нагих наяд, так щедро и безрассудно отдающих свое тело.

Препозит Зенон, стоявший подле нее, что– то говорил Ипатию. Светорада заставила себя вслушаться. Оказывается, сейчас он был больше препозитом, чем братом, и, несмотря на просьбы Ипатия оставить их одних, настаивал, чтобы Ксантия шла выполнять поручение базилевса: давать разъяснения поварам насчет блюда, которое наисветлейший пожелал испробовать на сегодняшнем пиру.

– Разве ты не понял, что от нее будет мало толку, пока она не почувствует себя лучше? – резко прервал Зенона Ипатий. – Жара, шум, волнения. Немудрено, что бедняжка лишилась чувств. Ей надо передохнуть. Оставь же нас. Нам надо переговорить со Светорадой.

Полное лицо Зенона застыло, он смотрел на брата почти гневно. Наконец чуть заметно кивнул.

– Только недолго. Я пришлю за ней.

Опять открылась и закрылась роскошная дверь. Светорада осталась вдвоем с Ипатием. И если раньше княжна рядом с ним чувствовала себя защищенной, то сейчас она испытывала неловкость. Откинувшись на высокое изголовье ложа, она старалась не смотреть на него.

– Светорада, – позвал он, подсаживаясь на край ложа. – Светорада, взгляни на меня.

Она исполнила это через силу. Лицо Ипатия было бледным, он сутулился, его руки бессильно лежали на коленях, но глаза остро блестели.

– Ты понимаешь, пока я с тобой, ты еще в безопасности? И если ты сейчас уйдешь со мной… если позволишь увести тебя из Палатия…

– Ты решишься меня увести?

Взгляд его стал еще более острым, потом он опустил веки. И застонал.

– Моя маленькая Янтарная княжна… Моя любовь, моя невеста… Ты еще не знаешь, что, каковы бы ни были обычаи в Византии, каковыми бы ни были понятия чести и добродетели обычных людей, в Большом Палатии подчиняются совсем иным законам. Недаром я избегал проводить тут свое время, чтобы не касаться всего этого… чтобы не замараться. И я страшусь того, что приказано наивысочайшим. Я не хочу оставлять тебя тут. Даже несмотря на волю императора Льва Мудрого…

– Но базилевс повелел. Что мы можем сделать?

– Мы? Значит, для тебя еще существуем «мы»?

Его голос вдруг ослабел, словно из Ипатия стали уходить силы. Светораде даже стало жалко его. Но она старалась сохранять невозмутимость.

– А что изменилось, Ипатий? Я выполню наказ базилевса, попытаюсь выслужиться в Палатии и, возможно, добьюсь того, чего ты так хотел: получу разрешение на твой развод с Хионией, чтобы мы смогли наконец предстать перед алтарем.

Он крепко сжал кулаки и уперся в них лбом. Крупно задрожал.

– Если ты останешься… Мы… нас уже никогда не будет.

– Вот так? Твои понятия о добропорядочности до странности переменчивы. Или ты забыл, что твоя любовь не пошатнулась, даже когда я была выставлена на рынке рабов? Тогда я для тебя все еще оставалась золотой княжной. Ты поднял меня и приблизил. А ведь ты не можешь не знать, через что проходят невольницы.

Он вздохнул, невидящим взором смотрел перед собой.

– Княжна моя… ты всегда была для меня княжной, моей прекрасной мечтой, моей избранницей. С тобой я познал истинное счастье. И обвенчаны мы или нет – ты уже стала моей семьей. Я гордился тобой, я уважал тебя. Видел, что мое отношение к тебе сделало тебя уважаемой в глазах многих. Поэтому я добился встречи с латинскими священнослужителями, поклонился им и объяснил ситуацию с моим браком с Хионией. Я не говорил тебе об этом, хотел сообщить чуть позже, когда смогу объявить себя свободным и достойно просить твоей руки. И вот теперь… Зенон сказал мне, как на тебя смотрел Лев… и его брат Александр. И если ты останешься в Палатии… Пойми, все эти разговоры о твоем умении разнообразить блюда императорского двора только предлог. Ибо женщина, которую оставляют здесь без ее покровителя, предназначена для кое– чего иного. И если ты поступишь так, как от тебя ждут… Если достанешься иному мужчине… Я не уверен, что сочту тебя достойной носить имя Малеил. Это мои принципы, я не могу ими поступиться. Ты мне нужна вся, полностью, и я не желаю с кем– то делить тебя… подбирая остатки с чужого пиршества!

Он был очень гордым, патрикий Малеил. Всего его почтения к базилевсу было недостаточно, чтобы слепо покориться наисветлейшему. За это его и не любили в Палатии, и даже всего влияния препозита Зенона не хватало, чтобы продвинуть брата по служебной лестнице. И там, где иной с удовольствием поделился бы своей женщиной и достиг вершин, Ипатий видел только ловушку для себя. Для своей чести и любви.

Светорада вдруг поняла, что теряет его. Но почему– то не испытывала никакой грусти. Она так долго жила под его покровительством, так долго расплачивалась с ним собой за его любовь, что захотела уже чего– то другого. Она мечтала о свободе, о переменах и даже риске… Она мечтала о другой любви… Хотя понимала, что это приведет к разлуке с Ипатием, потому что он не простит измены.

Ах, если бы все дело было только в императоре!.. Но она думала об Александре. О том, что они встретились. И теперь… Что она для самбазилевса? С Ипатием же она всегда под защитой. Была… Ибо для себя княжна уже решила, что останется.

Светорада попыталась схитрить, стала говорить, что не может не выполнить приказ базилевса, что если ее стряпня расположит императора и двор, то это не повод считать ее изменницей. Но Ипатий только горько улыбался. Это рассердило княжну.

– Я ведь сказала тебе: уведи меня. Не обвиняй, а возьми ответственность на себя. И если сейчас ты позовешь меня – я последую за тобой. Ну же!

Она протянула ему руку.

Его опять стала бить крупная дрожь, глаза заметались, глубокая борозда залегла между бровей. Но он не двигался с места. И Светорада впервые испытала презрение к этому человеку. Ипатий хотел быть сильным, но сильным ее решением. Сам он уже ничего не мог. Даже не решился взять протянутую ему руку.

В дверь постучали, Светорада быстро поднялась, шурша длинным подолом, оправила на голове звенья янтарных подвесок и распахнула дверь. На пороге стоял китонит[86] – один из евнухов, каждая морщина которого свидетельствовала об его обширном опыте. Он прижал руки к груди, поклонился и обратился к Ипатию, велев прислать во дворец вещи и личных слуг госпожи Ксантии. Потом поклонился уже Светораде, попросив следовать за собой.

Она вышла, не оглянувшись на Ипатия. Следовала за китонитом по переходам Священного Палатия. Винтовые лестницы, арки, высокие анфилады великолепных дворцовых покоев; открывались одни двери, закрывались, еще переход, вновь дверь, подле которой стояли, словно вылитые из меди статуи, охранники. Роскошь, блеск, позолота, глянцевый мрамор полов и колоннад, снующие фигуры в длинных одеждах и вытянутые силуэты мозаичных святых на стенах. Вскоре евнух со Светорадой вышли на залитую солнцем террасу, откуда открывался вид на изумительные сады и синеющее вдали море. Китонит попросил не задерживаться замершую было в восхищении молодую женщину, провел ее в очередную арку. Наконец они миновали несколько дверей и оказались в небольшом помещении с панелями темного мерцающего мрамора в человеческий рост, но со светлым полом и светлыми посеребренными скамьями, на мягких сиденьях которых сидели женщины. Они торопливо встали и поклонились при появлении княжны и ее провожатого.

Евнух сказал, что они в приемной отведенных Светораде покоев, а эти особы (он кивнул в сторону склонившихся) будут ей прислуживать, пока Ипатий не пришлет ее служанок.

– Вы одеты как для пира. – Евнух уважительно покосился на роскошную одежду княжны. – Служанки проветрят и надушат ваше одеяние, а вам пока выдадут более соответствующую для пребывания в кухне одежду.

Оказалось, это было весьма кстати. Когда Светорада через некоторое время вошла в легком одеянии в огромную, как иной зал, кухню, ее так и обдало жаром и запахами яств, а светлая льняная далматика и головное покрывало стали влажными и липли к телу. Не обращая на это внимания, Светорада принялась обсуждать с поварами рецепт ее блюда, сама показывала, как растирать миндаль, сама отбирала гранаты для блюда, уточняла пропорции того или иного компонента. Она так увлеклась, что не сразу заметила сопровождавшего ее евнуха, который то и дело возникал на пороге кухни и выжидательно поглядывал на нее. Его морщинистое безволосое лицо было невозмутимо, но в конце концов он не удержался и направился к ней, с важным видом скользя между огромных печей и поваров, снующих с нашинкованными овощами и баночками со специями.

– Вам следует поторопиться, госпожа. Ибо вам еще надлежит совершить омовение и подготовиться к приему у императора.

– Я бы хотела сама проследить за готовкой, – возразила Светорада, и евнух скривился в унылой гримасе.

– Бесспорно, это ваше решение, но раз вы на службе, то должны все успевать. А ваше появление на пиру будет столь же желанно, как и подача вашего блюда.

«Я словно добавка к яству», – отметила про себя княжна, но решение уже было принято, и, отдав еще кое– какие указания, она пошла за китонитом. Тот, не умолкая ни на секунду, говорил, что ей нужно успеть посетить баню и массажиста, сделать прическу, а также выучить церемониал и обдумать, что отвечать, если император изволит почтить ее вниманием.

Евнух привел ее в дворцовые термы. И если ранее Светораду восхищали общественные бани Константинополя, более похожие на дворцы, то купальни Палатия просто ошеломили. Позолоченные, выполненные в форме огромных масок стены, мозаика из полудрагоценных камней, яркие порфировые колонны и потолки в виде фонаря, густой пар и тонкие ароматы – все это казалось чудным видением из снов. А обстановка в термах – ленивая, наполненная журчанием струй и плеском воды, – позволяла разнежиться настолько, что, когда Светорада полулежала в синем бассейне с теплой водой, она не сразу узнала в одной из прибывших сюда знатных женщин супругу проэдра Анимаису. Лишь когда та, вся во всплывающих в воде мокрых тканях и высоком льняном тюрбане на голове опустилась в бассейн подле княжны, Светорада с удивлением посмотрела на нее.

– Вот где удалось свидеться, – почти весело ответила она на церемонное обращение Анимаисы.

Та была непривычно мила, заискивала, давала маленькие рекомендации. Даже посоветовала, к какому из слепых массажистов лучше пойти, чтобы тело ожило и наполнилось новой силой. Однако все это не помешало Анимаисе, едва Светорада заняла место для массажа на топчане за ширмой, тут же покинуть баню и поспешить с донесением к Зое. Анимаиса была истинной придворной – она сразу поняла, что неспроста Светораде оказана такая милость, неспроста Лев оставил ее в Палатии, а его брат даже поднял ее на руки, когда та, словно кукла, осела у стены. Хорошо еще, что Варда так скоро принял эту славянку из рук кесаря, а то базилевс уже начал хмуриться, видя, как его младший брат смотрит на бесчувственную красавицу.

Но уже в покоях Зои Анимаиса делилась сомнениями, вопрошая, что такого находят мужчины в этой Янтарной? И роста она не столь царственного, как мать наследника Зоя, и нос у нее малюсенький по сравнению с истинно римским носом Карбонопсины, а губы… Мужчины сравнивают их со спелым плодом, но в них явно таится нечто греховное. Непривычные губы, одним словом, закончила она, и окружавшие Зою женщины согласно закивали, пока сама Зоя, хмуря густые брови, склонившись к зеркалу, старательно и ярко наводила кармином контур своего маленького упрямого рта. Что до Анимаисы, то она уже отступала к двери и кланялась. Ей еще следовало испросить совета у мужа, узнать, насколько заинтересовала Льва Ксантия, что означает покровительство ей патриарха и как теперь следует вести себя самой Анимаисе, чтобы и со Светорадой остаться в приятельских отношениях, и не потерять расположение матери наследника.

Светорада, еще не ведая, какой вызвала переполох в Палатии, готовилась к пиру. После массажа и купания, после всех обрушившихся на нее впечатлений она пребывала в некой полудреме, позволяя новым служанкам расчесывать свои длинные солнечно– золотые волосы. Ей бы сосредоточиться, еще раз все обмозговать… Но прибытие Дорофеи с горничными княжны, их суета и восхищенные возгласы не дали ей возможности обдумать все происходящее. Дорофея сперва ахала и восторгалась, разглядывая серебряные наличники большого, раздвоенного колоннами окна, затем что– то бормотала, оглаживая полированные темные стены, в которых она отражалась едва ли не как в зеркале, щупала голубое покрывало на широкой, похожей на раскрытую раковину кровати. А потом, заметив, как дворцовые служанки скручивают в тугой узел волосы Светорады, так и наскочила на них, потеснила, говоря, что кудри благородной Ксантии – это чистое золото и их не следует прятать, ибо они сами по себе украшение госпожи. А так как Ксантия незамужняя женщина, то можно их немного показать, добавила она, дивя своим заявлением Светораду, знавшую, насколько привержена Дорофея к соблюдению строгости нравов.

«Тоже готовится меня сторговать», – отметила про себя Светорада, понимая, что, в отличие от влюбленного Ипатия, Дорофея воспринимает внимание базилевса едва ли не как божественную манну.

Личные горничные Светорады уложили волосы княжны в высокую замысловатую прическу и только на висках выпустили пару прядей, завив их красивыми спиралями.

– Диадему с подвесками наденьте, – подала янтарный гарнитур Дорофея. – Вас в ней уже видели, но янтарей такой красоты нет и у самой Карбонопсины. Я это доподлинно знаю, сама у нашего соседа Макриана выведала. К тому же этот золотисто– бордовый наряд очень красиво оттеняет янтарь… а также ваши янтарные глаза и золотые волосы. Готова поклясться былой невинностью, на пиру вы будете прекраснее самой Зои!

Дорофея даже не заметила, как взволнованно переглянулись палатийные служанки, услышав столь непочтительные слова в адрес матери наследника, а Светорада решила, что ее наставница уж чересчур разошлась, раз не понимает, что в Палатии следует дважды подумать, прежде чем давать волю языку.

Вскоре за Светорадой явился китонит, чтобы отвести на пиршество. Пиршество в честь кесаря Александра… Покажет ли он, что они знакомы? И как ей теперь быть, если она по плану патриарха должна соблазнять императора, а появление Тритона совсем спутало ее мысли. Размышляя об этом, Светорада перестала разглядывать великолепные покои, по которым они шли, почти машинально переходила под высокими арками, когда китонит с поклоном отодвигал перед ней алые и багряные занавеси, расшитые золотой нитью и индийскими жемчугами. И все же она была княжной, ее воспитали не выказывать своих чувств при людях, и Светорада заставила себя вслушиваться в пояснения провожатого.

Китонит сообщил ей, что вечернее пиршество проведут в зале Хрисотриклиний, одном из красивейших помещений Палатия. Там еще до прихода базилевса соберутся важные сановники с супругами, прибудут священнослужители и иностранные послы. По церемониалу они должны явиться заранее, дабы препозит Зенон определил места – где их рассадить и в каком порядке. Госпожой Ксантией это время может быть использовано для того, чтобы осмотреться и пообщаться с иными царедворцами до момента выхода сладчайшего императора и его брата.

«Как поведет себя Александр?» – опять и опять взволнованно гадала Светорада. Ах, ей так хотелось, чтобы он вспомнил ее, чтобы те страстно– бредовые любовные отношения, толкнувшие их в объятия друг друга, что– то значили для него. А иначе… Что подумает Александр, если заметит, что его августейший брат Лев тоже проявляет к Светораде интерес? Да и как держаться ей самой?

И все же, оказавшись в Хрисотриклинии, она на какой– то миг замерла, пораженная его великолепием. Воистину императоры ромеев могли чувствовать себя тут хозяевами ойкумены. Этот «золотой зал», как его называли, имел правильную восьмиугольную форму, а за арочными проходами к нему примыкали еще несколько залов, зеркально отражавшие главный, но менее обширные. Хрисотриклиний был высок, его восьмигранный вызолоченный купол опирался на легкие арки окон, каждое из которых было украшено немыслимыми по соцветиям витражами, блестевшими сейчас благодаря закатным лучам солнца и освещению ажурного многосвечного паникадила, подвешенного под самым куполом зала. В интерьере этого парадного помещения использовались редкие отделочные камни, золото и серебро, по стенам вилась тонкая многоцветная мозаика в виде растительного узора, золоченые рамы были украшены кораллами, ляпис– лазурью и жемчугом. Мебель тоже была вызолочена, стоявшие по периметру зала столы были накрыты парчой, а сверху – белоснежными скатертями, чтобы предохранить дорогую материю от жирных пятен и пролитого вина. В Хрисотриклинии уже собралось немало людей: чины синклита, иностранные гости, члены наивысшего духовенства, нарядные женщины. Они стояли группами и поодиночке, слышался негромкий говор, переливы музыки, легкий смех. Избранное общество в центре столицы мира…

Едва Светорада вошла, ей понадобилось все ее самообладание, чтобы не выказать волнения от множества устремленных на нее взглядов. И княжна гордо вскинула голову, напомнив себе, что она красива и что всеобщее внимание никогда ее не смущало.

Вскоре Светораде сообщили, что ее требует к себе патриарх Николай. Он сидел на мягком табурете на выгнутых ножках и манил ее пальцем.

– Ты сегодня прекрасно справилась, девочка, – улыбаясь, произнес Николай, когда она отвесила ему полагающийся поклон. – И в Палатии ты явно не смущаешься – это хорошо. Но эта сцена с обмороком… Должен признать, ты прекрасная актриса, даже я в тот миг растерялся. Однако императора это только умилило, и он уже несколько раз справлялся о тебе. Так что пока все идет, как и задумано. А теперь я укажу тебе, на кого следует обратить внимание.

Он говорил негромко и быстро, княжна стояла рядом, ловя его слова в легком гомоне Хрисотриклиния. Патриарх сообщил, что ей следует держаться в стороне от латинских священнослужителей, быть предупредительной с Зеноном, а еще повнимательнее присмотреться к сирийским послам, с которыми сейчас сблизился мятежный Андроник Дука. Было бы нежелательно, если бы император уделял им много времени, так что ей надо постараться отвлечь его от сирийцев.

«Он что, думает, я всемогущая?» – удивилась про себя Светорада, а потом выслушала, что по наказу Николая ее место будет недалеко от августейших братьев и ей следует вести себя так, чтобы прежде всего привлечь внимание Льва, а никак не Александра.

– А то сегодня Александр всполошился из– за твоего обморока и даже вынес тебя из кафизмы на руках, пока не появился Варда Солунский. Но наш кесарь всегда непредсказуем, так что держись от него подальше. Это тебе же во благо. И помни, твоя цель – Лев. Но чему ты улыбаешься?

Светорада и впрямь просияла. Но вслух ответила, что все еще не может опомниться от осознания, что находится на пиру в Палатии. Патриарх понимающе кивнул, окинув почти скучающим взором окружавшую их роскошь.

И тут внимание присутствующих привлек шум и смех возле арочного прохода к одному из смежных залов.

– Это болгары, – пояснил Николай, увидев, как княжна повернулась в сторону богато одетых мужчин с длинными вислыми усами. Все они были в роскошных меховых папахах. – Посланцы царя Симеона.[87] Надо бы проследить, чтобы наш красавчик Александр не поссорился с ними, – негромко проворчал Николай, но Светорада все же расслышала его слова.

– Вы и это возлагаете на меня? – спросила почти заинтересованно.

Широкие брови Николая удивленно выгнулись. На княжну глянул с легким недоумением.

– Разве я неясно выразился? Тебя, девочка, должен интересовать только наш божественный император. С посланцами же Симеона сегодня будет общаться Евстафий Агир. Кстати, девочка, я в курсе, что ты знакома с нашим проэдром, но советовал бы держаться с ним попрохладнее. Он и так уже осмелился высказать сегодня базилевсу, что Ипатий Малеил недоволен тем, что его невесту решено оставить в Палатии. Агир слишком дерзок, как и все в его роду. Думают, что древность их рода поможет им против гнева автократора.

– Он хороший друг Ипатия, – негромко сказала Светорада, на что патриарх сухо отметил, что ей менее всего сейчас стоит заботиться о престарелом Ипатии. Слово «престарелый» он произнес с нажимом.

«Ну и заноза же этот священник», – даже обиделась за Ипатия княжна, но вслух спросила, что посоветует ей его святейшество насчет жены Агира, Анимаисы, которая не сводит с нее выжидательного взгляда.

– О, эта… – прищурился в сторону важной матроны патриарх. – Думаю, тебе следует с ней подружиться – только пойми правильно слово «подружиться». Достойная жена проэдра куда более сговорчива, нежели ее муж, она сможет тебе кое в чем помочь, если поймет, что чаша весов склоняется в твою сторону. Эта Анимаиса страсть как хочет стать зостой патрикией[88] при дворе, а вот кто за нее похлопочет, ты или Зоя, это еще вопрос. Так что ты можешь использовать Анимаису как шпионку. Но учти, пока ты не в силе, она будет служить одинаково как тебе, так и этой блуднице Карбонопсине, которая жаждет надеть венец августы.[89] Ну, это мы еще поглядим, – закончил он, окинув Светораду оценивающим взглядом, а затем удовлетворенно кивнул каким– то своим мыслям.

После этого они со Светорадой не разговаривали, и через какое– то время, поняв, что Николай ей больше ничего не скажет, княжна отошла к делавшей ей знаки Анимаисе.

– На тебя все обращают внимание, Ксантия, – обмахиваясь вышитым веером, заметила та. – А император уже несколько раз справлялся о твоем самочувствии и о том, будешь ли ты на пиру.

– А кесарь? – не удержалась от вопроса княжна. – Что говорит обо мне кесарь?

– Александр? Гм. По крайней мере сегодня он больше всего занят этим Гаврилопулом, которого обошел на скачках. Говорит, что тот истинный ромей, гордый, умелый и не раболепный, как большинство из тех, кого приближает к себе его брат. Однако отчего вы спросили про кесаря?

Светорада неожиданно смутилась. Конечно, в глазах всех этих царедворцев значение имеет только сам автократор, а не заслоненный его властью самбазилевс. Но разве трудно понять, что молодой и красивый Александр куда интереснее невзрачного Льва? И Светорада ушла от ответа, заметив Анимаисе, что та зря надела в столь жаркий день соболиное оплечье.

– Зато я не появляюсь на люди в одеянии, в котором меня уже видели, – тут же съязвила жена проэдра и демонстративно скользнула взором по наряду княжны.

Обе женщины замолчали, причем Анимаиса столь яростно стала обмахиваться веером, что ее меховая опушка украшенного каменьями оплечья заколыхалась, как лес в бурю.

В большинстве своем ромеи были одеты немыслимо дорого. Их роскошные тяжелые одежды скрывали тела, а высокие головные уборы, казалось, увеличивали головы – вместилища духа, как они говорили. Здесь присутствовали самые важные и именитые сановники – гордые, ощущающие себя частицей могущественнейшей империи. Они переговаривались, обсуждая, кто какое место займет у золоченого трона, на котором будет восседать Лев Философ. Они затрагивали расхаживающего среди собравшихся гостей препозита Зенона, которому надлежало рассадить вельмож на пиру. Сам Зенон выглядел озабоченным и все время сверялся со свитком, в который то и дело что– то записывал, делал кое– какие пометки, вновь и вновь оглядывая гостей. Когда он подошел к Светораде и сообщил, что ей нужно остаться в главном зале Хрисотриклиния, Анимаиса, сообразив, что место этой выскочки княжны будет не последним, тут же ласково обняла Светораду и стала просить Зенона посадить их рядом, ведь они подруги как– никак. Светорада заметила вопрошающий взгляд Зенона и согласно кивнула: в конце концов, советы Анимаисы ей могут пригодиться.

– Ах, вы такая милая, Ксантия! – просто расцвела жена проэдра, отчего ее мелкие зубки сверкнули, как у хищного зверька. – Скажу, что даже мой Евстафий не сумел бы добиться подобного решения от этого зануды Зенона. А так мы будем сидеть за столом самого императора! Причем, как я поняла, место рядом с нами будет принадлежать милейшему юноше Иоанну Куркуасу. Он сейчас на короткой ноге с кесарем, да к тому же один из самых завидных женихов в Константинополе. Надо будет напомнить ему о моей дочке Пульхерии, с которой Иоанн некогда дружил, даже обменивался свитками античных стихов. Ах, наша Пульхерия такая образованная, такая воспитанная и так хороша собой, что из нее выйдет вполне добродетельная и милая жена. Породниться же Агирам и Куркуасам было бы более чем желательно.

Похоже, Анимаиса могла говорить без передышки. Светорада слушала ее, машинально следя за тем, как одетые в белоснежные туники слуги расставляют на столах подносы с румяными булками и фрукты в плетеных корзинках, как разносят в хрустальных высоких графинах прохладную воду. Здесь было весьма жарко, ее нарядное платье почти не пропускало воздух, а потому Светорада решила подозвать жестом одного из слуг. Но в этот миг раздался громкий звук трубы, присутствующие повернулись в сторону расположенной на возвышении золоченой двери, и, едва створки стали раскрываться, все как один согнули спины в поклоне.

Чей– то громкий голос объявил:

– Преклоните главы! Ибо грядет благочестивейший!

Незримый хор пел многие лета, из открытой двери потянуло прохладным сквозняком, и Светорада сладостно вдохнула его, ибо от духоты и запаха благовоний у нее уже ломило в висках. Наконец пение смолкло и всем было позволено выпрямиться.

Базилевс сходил по мраморным ступеням осторожно, как будто боялся упасть. Одной рукой он придерживал блистающий каменьями лор, другую держал чуть согнутой, и на нее изящно опиралась Зоя Карбонопсина. Вся в алых одеждах и высоком венце, она держалась так горделиво, словно уже носила звание августы. За ними с невозмутимым видом спускался советник Самона, и только позади него, скромно потупив очи, шла укутанная в длинное темное покрывало из шелка жена кесаря София Дука. Александра, ради которого затевался этот пир, с ними не было.

Светорада отметила про себя это с удивлением и какой– то грустью. Своевольный, неуловимый Александр… Она слышала, что и Анимаиса отметила его отсутствие, пробормотав, что, похоже, кесарю наплевать на все устои и традиции.

И тем не менее пир начался. Император занял место на золоченом троне, по правую руку от него оставалось свободное кресло, а далее расположились патриарх, Самона и иные сановитые вельможи, по левую же сели Зоя и приближенные к ней женщины. Действительно, здесь, вопреки традиции сажать женщин отдельно от мужчин, существовали иные законы. Гости держались более непринужденно, негромко переговаривались, рассаживаясь по местам, слышался звук отодвигаемых кресел, когда слуги освобождали знати проход к столам. Светорада видела, как император что– то негромко сказал своей любовнице, и она довольно рассмеялась.

Первую чашу Лев поднял за своего брата. Потом стали вносить кушанья. Светорада наблюдала, как церемонно подносят к столу огромную розоватую рыбу, украшенную цветами из искусно нарезанных овощей, как подают на золоченом блюде павлина в полном оперении и с распущенным хвостом, с интересом смотрела, как под звуки музыки выставляют целую череду белых лебедей и цаплю на огромном блюде (к слову, мясо этой птицы оказалось на редкость жестким, и Светорада еле заставила себя прожевать положенный на ее тарелку слугой кусок).

Вообще, как она отметила, блюда императорского стола отличались не столько вкусовыми качествами, как нарядностью; их словно бы полагалось созерцать, а не вкушать. Но никто не жаловался. Кроме, пожалуй, болгар, которые, попробовав немного то одного, то другого яства, выражали явное неудовольствие и оживились только после того, как подали твердые сыры, многие из которых привозились из их царства и стали столь любимыми в Византии. Один из болгар даже громко заметил, что, дескать, у ромеев и поесть толком нечего, если бы не болгарские сыры с горных выпасов. Светорада поняла, что он сказал, и невольно усмехнулась, соглашаясь. Переводчик поспешил перевести их слова Льву, и тот нахмурил брови. Когда же один из болгарских послов начал говорить, повернувшись к восседающему императору, Лев сделал вид, что не заметил этого движения, и, обратившись к сирийцам в белых чалмах, стал спрашивать их об Андронике Дуке.

С сирийцами разговор велся через толмачей, причем император с явным интересом слушал о мятежнике, у которого под рукой был свой флот, войска и поддержка в отдельных фемах. Он даже чуть нахмурился, задавая им вопросы. Светорада заметила, что к этому разговору прислушивается и дочь Дуки, жена Александра, а еще увидела, что Николай совсем помрачнел и бросил в сторону Светорады выжидательный взгляд. Но что она могла сделать?

Помедлив, княжна уронила вилку. Ничего особенного, но Лев посмотрел в ее сторону. И Светорада растерянно и виновато улыбнулась ему.

Император как будто и в самом деле отвлекся от слов переводчика, даже позволил себе растянуть губы в улыбке.

– Как вы себя чувствуете, подданная наша? – произнес он, прервав на полуслове громко говорившего сирийца. Тот тоже посмотрел на красивую женщину в янтарных украшениях, лукаво улыбавшуюся величайшему правителю. Да и многие сейчас смотрели на княжну. Она же старалась держаться невозмутимо и больше думала о том, что у Льва очень богато украшенный венец – наверное, неимоверно тяжелый.

– Ваше самочувствие не помешало вам выполнить обещание насчет некоего изысканного блюда? – все так же улыбаясь, спросил базилевс.

Светорада хотела было подняться, но Анимаиса удержала ее за локоть, быстро шепнув, что на подобном пиру особые церемонии для женщин не приветствуются.

– Я была бы несчастна, если бы не постаралась угодить возлюбленному базилевсу, – слегка склонила голову княжна.

Зенон, как распорядитель церемоний, тут же сделал знак, и в зал внесли большой чан. Когда над ним подняли сверкающую начищенным серебром крышку, по залу разлился удивительный аромат.

Лев первый втянул ноздрями воздух и стал смотреть, как стольник позолоченным черпаком наливает в его миску густое варево.

«Не перестарался бы повар с зернами граната», – взволнованно думала княжна. Ей было бы спокойнее, если бы она сама проследила окончательную стадию приготовления супа.

Однако император, медленно вкусив суп, с охотой зачерпнул ложкой еще.

– Вы великая мастерица создавать яства, подданная наша.

– Да, – откликнулась со своего места Зоя, – вы вполне достойны занять место главной кухарки при дворе.

Это было сказано преувеличенно любезно, столь преувеличенно, что прозвучало насмешливо. Но никто не засмеялся, так как все видели, с какой охотой ест Лев. И когда суп княжны стали разливать по мискам царедворцев и гостей императора, в зале на какое– то время стало тихо, только раздавалось позвякивание приборов и звучали приглушенные голоса. Довольные голоса. А потом Лев обратился к некоему придворному, сказав, чтобы этот Константин Родосец[90] непременно написал хвалу столь вкусному кушанью. Это вызвало смешки и аплодисменты. А бесцеремонные болгары даже сказали, что теперь им есть что поведать, когда они вернутся ко двору царя Симеона. И тут Лев довольно заулыбался и впервые за вечер обратился к ним с добрым словом. Светорада же почувствовала на себе взгляд патриарха, казавшийся веселым, хотя по большей части Николай просто работал ложкой – судя по всему, ел он с явным удовольствием. Только Зоя Карбонопсина демонстративно отодвинула тарелку и стала что– то говорить сидевшей подле нее Софье. Но говорила явно о княжне, о чем свидетельствовали недобрые взгляды обеих женщин, которые они бросали в сторону Светорады.

Княжна никак на это не отреагировала. Опустила глаза, пряча довольный блеск. «Много ты понимаешь, – думала она, мысленно обращаясь к Зое. – Мужчины всегда довольны, когда сыты. А хорошее кушанье настраивает их на добродушный лад».

Когда с супом было покончено, по знаку Зенона произошло некое движение. Через один из арочных проходов в зал вошли арфистки. Они поставили на пол высокие черные, с обильной позолотой арфы, опустились около них на колени и стали лениво перебирать струны, загадочно и стыдливо улыбаясь. К ним присоединились старик с флейтой в руке и полунагой нумидийский мальчик, все одеяние которого составляла красная повязка на бедрах. Курчавый и толстогубый, он с равнодушным видом бил в тамбурин.

Гости развеселились, стали переговариваться, Лев что– то сказал Зое, и это несколько подняло ее настроение. Она заулыбалась, сделала знак Зенону, и тот вызвал в Хрисотриклиний акробатов и мимов. Под звуки музыки те исполнили некую плавную и не совсем понятную пантомиму, некоторые из гостей следили за их выступлением, другие вновь завели беседу. Сидевший слева от Светорады молодой патрикий из рода Куркуасов стал говорить ей любезности, она улыбалась, слушая его. Анимаиса тоже хотела принять участие в беседе, но молодой Иоанн Куркуас говорил негромко, даже склонился к княжне, рассуждая, как женщина может сохранить свою грациозную фигуру, несмотря на то что разбирается в кулинарном искусстве. По его мнению, знакомство с подобными яствами меняет облик красавицы быстрее, чем солнце и ветер на взморье темнит ее кожу…

– А вы большой любитель белолицых красавиц? – лукаво улыбнулась ему Светорада. – Тогда вам надо спросить уважаемую Анимаису о ее милой дочке Пульхерии. Вы ведь некогда обменивались с этой девой античными стихами.

Лицо Иоанна приняло растерянное выражение, потом он улыбнулся и, покосившись на Анимаису, собирался сказать нечто, чтобы та не услышала. Юноша даже придвинул свое кресло к красивой соседке, но вдруг умолк на полуслове и резко отстранился от княжны. Только через миг Светорада поняла, что его поведение вызвано строгим взглядом, брошенным в их сторону императором.

Светорада решила поддразнить мужчин.

– Ну вот, теперь вы, похоже, не скажете мне и слова, милый Иоанн, – игриво улыбнулась она юноше. – Тогда, может, поясните, что именно силятся изобразить перед нами эти комедианты?

Теперь она сама склонилась к нему, почти касаясь плечом его плеча, невзирая на то что император не сводил с них глаз. Это заметили и другие, а молодой Куркуас, испытывая явное затруднение, стал то краснеть, то, наоборот, бледнеть. Но тут внимание присутствующих и императора было отвлечено донесшимися из смежного зала громкими возгласами, шумом, движением. Многие повернулись в ту сторону и увидели, как в одной из арок Хрисотриклиния показался именинник Александр. Он шел быстро, полы его серебристого скарамангия[91] развевались, а сам он почти тащил за руку смущенного и упирающегося возничего Гаврилопула.

– Августейший брат! – на ходу крикнул Александр и почти оттолкнул в сторону одного из извивающихся мимов. – Государь, я прошу милости для этого человека. Он доставил мне сегодня столько радости… Он мой друг. И он сделал для меня лучший подарок, какой я только мог пожелать. Он не уступил мне!

Император, не поднимая глаз, аккуратно проглотил еще одну ложку супа.

– Садитесь, Александр. Мы уже выпили за ваше здоровье. Окажите уважение всем этим людям и выпейте за наших подданных, которых вы заставили ожидать вас.

– Ожидать? – окидывая взглядом собравшихся, удивился Александр. – В вашем обществе, базилевс, для подданных даже ожидание кесаря покажется манной.

И он расхохотался.

– Да он пьян! – негромко возмутилась сидевшая подле Светорады Анимаиса.

Молодой кесарь и впрямь выглядел возбужденным, лицо его разрумянилось, глаза лихорадочно блестели. И все равно при взгляде на него Светорада почувствовала, как ее сердце учащенно забилось. У нее перехватило дыхание, она не могла отвести от него глаз. Высокий, гибкий, стремительный и такой дерзкий… Ей всегда нравились дерзкие… И как красиво перетягивает алая лента его черные, подобные завиткам гиацинта волосы. И эта небрежная грация в движениях, так отличавшая его от всех придворных, скованных церемонными правилами. Словно свободный ветер ворвался в эти роскошные покои и расшевелил тут всех, ибо гости на пиру и впрямь оживились, кто– то заулыбался, кто– то, наоборот, возмущался, все переговаривались.

Кесарь лишь на миг задержался среди растерявшихся мимов, растрепал кудри одному из них, потом дружески приобнял за плечо Гаврилопула, посматривающего в зал из– под кустистых бровей. Но к ним уже спешил Зенон, что– то сказал Александру, и, едва тот отпустил возничего, евнух тут же отвел Гаврилопула в соседний зал. Александр же легко поднялся на возвышение, где стоял стол базилевса, и почти рухнул в предупредительно придвинутое слугой кресло. Светорада видела, как ему налили ее супа и он стал быстро есть. Княжне стало немного досадно, что он, подобно другим, не отдал супу должное, поедая все с жадностью, словно и впрямь не на шутку проголодался.

Базилевс что– то сказал ему, но Александр никак не отреагировал. Не видел он и взглядов своей жены, которая чуть подалась вперед и внимательно смотрела на него. Светорада отметила, что Софья по– своему красива: она обладала так восхваляемой в Византии иконописной красотой, в которой, однако, было нечто сумрачное и недовольное. Губы ее скривились в гневе, и она отвернулась от мужа, всем своим видом выражая возмущение. Зато патриарх держался с Александром почти весело, что– то говорил ему, пока тот не засмеялся и, закончив есть, повернулся к Николаю.

– Да, – различила Светорада сквозь шум и переливы музыки его веселый голос, – у меня сегодня и впрямь удивительный день. Слава Всевышнему! Такая победа… и такая встреча!..

Он вдруг выпрямился в кресле, стал оглядывать собравшихся. Наконец его взор остановился на Светораде. Княжне показалось, что ее толкнули в грудь, сердце стукнуло и подпрыгнуло, а потом упало куда– то, но уже в следующее мгновение жаркий пламень разгорелся в теле, поднялся к щекам, и они запылали. Она на секунду опустила глаза, словно испугавшись его светлого, небесно– голубого взора, столь яркого на фоне темных кудрей и бровей… Когда же осмелилась посмотреть… Она даже сама не сознавала, какой огонь горит в ее глазах. И Александр вдруг замер, не донеся руку до бокала, застыл, восхищенный и пораженный, и только через миг его лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Доводилось ли вам, достопочтенный Николай, – обратился он к патриарху, – поймать в море живую наяду? Ту, что воспламеняет вашу кровь, полонит сердце, заставляет забыть обо всем на свете?

Весьма странный вопрос, особенно учитывая, что он был задан главе Церкви. Светорада не слышала, что ответил патриарх. Ей было и страшно, и весело одновременно. Значит, ее Тритон, как и она сама, не забывал их тайных свиданий, безумства страсти, упоения любовью… И она сейчас не думала, что ей надлежит очаровать правителя ромеев, она вообще не способна была думать в этот момент, ибо наслаждалась ощущением всепоглощающего счастья. В такие минуты ни о чем не думаешь, они мгновенны и прекрасны!

Светорада, не отдавая себе отчета, взяла бокал, жадно выпила густое темное вино, которое услужливый стольник не успел разбавить водой. Это не преминула заметить Анимаиса, сказала что– то предостерегающее, дескать, благородным женщинам недопустимо пить неразбавленное вино, как каким– то поселянкам. Но Светораде было все равно. Поверх бокала она посмотрела туда, где сидел Александр. И уже не могла отвести глаз. Не видела, как за ними следят патриарх, Зоя, даже сам император. Император смотрел особенно – заинтересованно и ревниво, словно уже имел на нее права и был удивлен подобным поведением избранной им красавицы и непокорного брата. Да и вообще, многие догадались, что тут происходит нечто особенное, стали смолкать голоса, люди переглядывались, кто– то значительно вскинул брови, кто– то негромко рассмеялся.

Однако обстановку разрядила Зоя. Обратившись к Светораде, она спросила, может ли госпожа Ксантия предложить двору еще какие– то небывалые кушанья. И в кои– то веки Светорада растерялась, не сумев сразу ответить. Она сейчас и думать не могла о кухне!

Ее замешательство вызвало смешки среди придворных. Но тут неожиданно к Зое обратился Александр, полюбопытствовав, где его крестник? Ведь прекрасная Карбонопсина почти всегда появляется с маленьким Константином, словно желая всему миру напомнить, на каких правах она воцарилась в Палатии. Это было достаточно грубо, но, похоже, здесь привыкли к перепалкам между Зоей и Александром. Зоя все– таки что– то ответила, дескать, она польщена, что кесарь печется о крестнике, даже будучи во хмелю. Но Лев резко прервал обоих.

– Довольно! – И сделал знак Зенону.

Опытный препозит тут же хлопнул в ладоши, музыканты заиграли иную музыку, более веселую, живую, с плавными восточными переливами и резкими ударами бубнов. Дверь распахнулась, и на смену удалившимся мимам в зал впорхнула стайка танцовщиц в шароварах и с гирляндами бубенчиков на руках и бедрах. Они стали плясать и извиваться, и хотя лица девушек были прикрыты полупрозрачными вуалями, все видели, как весело блестят их глаза. Кружась, они вскидывали обнаженные руки, подрагивали нагими животами, сладострастно поводили бедрами.

По знаку Зенона стольники внесли большие кувшины с вином, стали наполнять кубки. Мужчины заулыбались, оживились, а вот женщины начали вытирать салфетками губы и отодвигать блюда.

Подле Светорады стала подниматься и Анимаиса.

– Все, пришло время, когда благородным дамам следует покинуть пиршество. – Она выразительно и требовательно посмотрела на Светораду.

Однако та продолжала сидеть с отрешенным видом. Помявшись немного, Анимаиса опустилась на свое место, хотя Зоя и Софья встали и величаво покинули зал Хрисотриклиния. С ними ушли и иные знатные патрикии, однако были и такие, которые остались на местах и теперь вместе с мужчинами наблюдали за плясками восточных танцовщиц.

Светорада тоже смотрела на них. Только бы не на Александра!.. Ей надо было успокоиться, отвлечься. Она видела, какие взоры бросают на танцовщиц строгие царедворцы, видела, что даже на лицах церковников играют улыбки, а сам император бьет в ладоши, стараясь попасть в такт мелодии. У него, надо сказать, была очень приятная улыбка – снисходительная, довольная. Воистину этот человек любил женщин, как уверял Светораду Николай. Хотя, признаться, и сам владыка смотрел на покачивания бедер и подрагивание грудей танцовщиц с явным удовольствием.

У Светорады шумело в голове – от волнения, от выпитого вина, от усталости. Слишком необычным и долгим был для нее этот день. Еще сегодня княжна проснулась в своем доме с Ипатием, а сейчас она в центре мира, сидит среди вершителей людских судеб и чувствует устремленные на нее взгляды. Княжна старалась об этом не думать. Она просто вслушивалась в ритмичную музыку, наблюдала за движениями танцовщиц и вспоминала, как жила в хазарской столице Итиль и тоже предавалась подобным пляскам, полностью отдаваясь музыке и ритму. А эти плясуньи… Светорада готова была поспорить, что могла бы сплясать не хуже их. И почти машинально, не сводя с них глаз и даже не поднимаясь с места, она повторила движения их плеч, словно пустив волну по телу – колыхнула грудью, чуть двинула станом, бедрами, повела головой, так что ее янтарные подвески заколыхались.

Александр откровенно улыбался, глядя на нее, патриарх хитро щурился, даже Самона перестал ощипывать виноградную гроздь, проследив за взглядом базилевса, устремленным на русскую. А потом в зале произошло некое движение, ибо Лев неожиданно поднялся и направился туда, где сидела княжна. Она почти растерянно поглядела на него снизу вверх, увидела его горящий взгляд. Внезапно он протянул ей руку, призывая. Отказаться было невозможно, и Светорада рука об руку с императором пересекла зал, вышла на открытую, овеянную прохладой террасу, откуда открывался вид на темные сады и где слышался отдаленный плеск фонтанов.

Ночь была безлунной, только звезды светились в вышине, но уже через миг кто– то из служителей возник на террасе, стал зажигать настенные светильники. В их отблеске Светорада увидела, как внимательно смотрит на нее Лев.

– Мне бы о многом хотелось переговорить с вами, любезная Ксантия. Например, о вашем пленении русами, о котором твердят все вокруг, и о самих русах… Варвары – дикий, неуправляемый народ, однако вы отчего– то не производите впечатления дикарки. Еще хотелось спросить, как вышло, что горстка захвативших дворец Святого Маманта мятежников отбила пытавшихся взять их наскоком опытных воинов– эскувиторов. Ведь руководивший набегом Варда Солунский слывет героем осады Фессалоник, мой брат всячески хлопочет за него, а тут… какие– то мятежники.

– Этот Варда ни на что не годен! – с неожиданной запальчивостью произнесла Светорада. – А русы все до единого отменные воины. На Руси они обучаются владеть оружием сызмальства. Да и в купцы идут самые отчаянные и отважные. У них есть своя тактика боя, они умеют отбивать наскоки на ладьи и сильны в пешем бою так же, как и в конном. Каждый воин у нас – господин, и только воин может подняться над другими.

Она вдруг осеклась, решив, что излишне горячится, но Лев неожиданно мягко улыбнулся.

– Мне бы хотелось обсудить с вами это. Странно вести речи о воинском искусстве с женщиной, но мне кажется, что вы имеете собственное мнение о тактике боя русов. Ваш жених Ипатий как– то говорил, что было бы неплохо, если бы мы наняли в нашу гвардию воинов из Руси. Ранее, в былые времена, императоры неоднократно нанимали отряды варваров для службы, и они довольно неплохо себя проявляли. Возможно, пришло время возобновить эту традицию.

– Это было бы мудро, – склонила голову княжна. – Однако не думаю, что после того, что случилось по вине эпарха Юстина… – Она сделала паузу, стараясь подавить дрожь в голосе, но все же продолжила: – Не думаю, что после того, как по вине эпарха Юстина Маны произошло столкновение с русскими купцами, они захотят отправить своих юношей проливать за вас кровь!

Ей не следовало так говорить. Светорада поняла это по тому, как отшатнулся от нее император. Даже звякнули украшения на его драгоценном лоре. Но и смолчать она не могла. Соотечественники были ей ближе величия и блеска, какие окружали этого самонадеянного человека, повелевшего послать вслед уплывшим русам дромоны с греческой зажигательной смесью. И после этого базилевс считает, что на Руси забудут о его жестокости и отправят своих воинов ему в услужение!

Лев какое– то время молчал, выдерживая паузу, словно давал ей успокоиться.

– Вы дочь архонта русов, так ведь? И вы собираетесь защищать передо мной своих соотечественников? Что ж, я не стану корить вас за это желание, как не стал выказывать и недовольства эпарху, хотя понимаю, что в случившемся есть и его вина. Но должен вам заметить, что, сколько бы ни было народов в мире, все они почтут за честь предоставить мне своих воинов. Ибо мы – это вершина мироздания. Это притягивает. Но только русов я не желаю знать! Эти непокорные смутьяны слишком много мнят о себе и потому осмелились не подчиниться нашим законам! И все же я уверен, что, как только настанет время судоходства, их жалкие ладьи опять потянутся к столице мира, а русские купцы заплатят мне положенную дань, чтобы получить право торговать у Золотых ворот Константинополя!

Император замолчал, и по его неровному дыханию Светорада поняла, что, несмотря на спокойный тон, он едва сдерживает гнев. «Патриарх был бы недоволен, узнай, как я рассердила базилевса», – подумала княжна. И еще подумала, что ей не хочется исправлять положение. Она злилась на Льва за его пренебрежительное отношение к ее соотечественникам. Для него они были лишь варварами. А для нее… Ей было хорошо со своими даже в осажденном дворце. Ромеи с их самомнением порой раздражали княжну. Как переживающий за свою честь Ипатий, так и не сомневающийся в своем могуществе Лев.

Они еще какое– то время стояли молча. Почему– то Лев не отпускал ее, но и не собирался уходить сам. И вдруг Светорада уловила некую перемену в его поведении. Казалось бы, ничего не произошло, однако она даже в полумраке ощутила, что базилевс смотрит на нее уже по– другому. Лицо Льва было затенено, ее же освещали отблески пламени: встревоженные глаза, темные брови, янтарные подвески вдоль щек. Внезапно княжна смутилась, как невинная девушка, – ей не хотелось пленять этого мужчину, ибо сейчас они были только мужчиной и женщиной, а Льва тянуло к ней. Он слегка качнулся в ее сторону, и Светорада закрыла глаза, потворствуя его слабости и злясь на себя за то, что не хочет воспользоваться моментом.

Но тут на террасу неожиданно вышел, шелестя широкими светлыми одеждами, Самона – только он один мог позволить себе подобное. Приблизившись, советник стал умолять императора вернуться, ибо им еще следовало обсудить с болгарскими послами положение на границе. Как хорошо, что он уговорил базилевса вернуться в зал! Княжна облегченно вздохнула, когда высокий худой Самона увлек за собой Льва.

А Александр? Светорада надеялась на встречу с ним, но он уже был в одном из малых залов Хрисотриклиния, откуда доносился его голос, его смех. Она видела, как он сидит там между непривычно оживленным патриархом Николаем и глупо улыбавшимся Гаврилопулом. Они смотрели выступления акробатов, один из которых держал на лбу высокий шест, даже не притрагиваясь к нему руками, а по шесту карабкался мальчик в набедренной повязке. На появившуюся в арке прохода Светораду они и не взглянули. И она решила, что пора уходить, ибо других женщин тут уже не было, а важные сановники все больше пили и веселились.

Поздно ночью Светорада долго ворочалась на своем широком роскошном ложе. Из всего случившегося за этот долгий день ее больше всего озадачило и поразило то, что Александр как будто не заметил, что его брат проявляет к ней внимание. Это было так обидно. Светорада едва не расплакалась. Но она утешала себя мыслью, что завтра постарается покинуть Палатий и вернуться к Ипатию. Зенон может подтвердить, что она ничем не запятнала себя.

Наконец Светорада погрузилась в сон. Однако проспала она недолго. Ее разбудили звуки, какой– то шум, мелькание огней. Щурясь на свет, она приподнялась на постели, а потом резко села, прижимая к груди вышитое покрывало. Она смотрела на зажигавших свечи евнухов, церемонных и важных, смотрела, как один из них внес и установил подле ее кровати складной столик, а другой поставил богатое кресло. В открытой двери появлялись и исчезали взволнованные лица ее женщин, даже Дорофея мелькнула, вращая круглыми, как у совы, глазами. И вдруг все они отпрянули, когда в дверном проеме появился император.

Лев был в длинном ночном балахоне светло– серого цвета, золоченые застежки красиво удерживали на его плечах ниспадающие складки… А еще непривычно было видеть базилевса без короны. Его волнистые волосы, короткие на лбу и у висков, сзади спускались на спину темной волнистой массой, борода была аккуратно расчесана. Лев вошел, шлепая широкими, на восточный манер тапками без задников, и отчего– то в этом отсутствии парадного облачения он выглядел как– то неприлично… Неприличным был и его визит к женщине посреди ночи. Светораду охватило смятение, и, хотя княжна прекрасно понимала, с какой целью оставил ее в Палатии патриарх, она не могла отделаться от смущения, будто девственница. Княжна села, вжавшись спиной в подушки, не смея встретиться взглядом с императором.

– У нас появилось желание переговорить с вами, – услышала она голос Льва.

С невозмутимым видом он сел за столик подле ее ложа, один из евнухов положил перед ним чистые листы бумаги и письменные принадлежности, поставил свечу. Потом по знаку императора все вышли, пятясь и низко кланяясь.

Светорада сидела, не поднимая глаз. Лев шуршал бумагами, затем взял в руки перо, поправил фитиль на свече.

– Вам не стоит удивляться моему визиту, госпожа Ксантия, – заговорил он. – Я правитель этой страны, я неустанно работаю ради ее блага и даже ночи посвящаю трудам. Сейчас одной из моих забот является сочинение для воинов под названием «Тактика». Это руководство к действию стратигов и приграничных акритов. Здесь я собрал все, что мне известно о способах войны, описанных в трудах древних авторов, а также о военных приемах ныне живущих народов. Все это может пригодиться. – Он улыбнулся удивленно взиравшей на него Светораде. – Ну– с, начнем? Вы сказали, что ваши русы – отменные воины. Поведайте, что вам известно о способах ведения ими осады, набега или же обороны.

Он макнул перо в чернильницу, серьезно и выжидательно посмотрел на нее.

«Он что, так ухаживает?» – растерянно соображала княжна. Она понимала, что ее вид – ночная сорочка, длинные распущенные волосы – вряд ли способствует серьезной беседе, однако заставила себя поверить, что Льва привела к ней именно та причина, на которую он ссылается. Может, и впрямь ему не спится по ночам не только из– за плотских мечтаний?

И Светорада начала рассказывать, стараясь, чтобы ее речь была как можно понятнее, а излагаемые ею факты заинтересовали столь ученого мужа, как Лев Мудрый. Итак, она стала припоминать, как вел обучение воинов смоленский князь Эгиль, ее отец. Сколько внимания он уделял рукопашному бою, сколько сил отдавал коннице! Но ее отец был варягом, и княжна невольно заговорила о северных воинах, которые слывут лучшими в мире бойцами.

– Так уж и лучшими, – пренебрежительно скривил губы император ромеев, но, видя, что молодая женщина умолкла, жестом велел ей продолжать.

Светорада по– прежнему была озадачена поведением явившегося к ней среди ночи Льва. Но пока он только слушал ее, временами что– то записывал. «Интересно, – думала княжна, – он и с Зоей так же себя ведет? Да и вообще, известно ли невесте императора, где он сегодня работает над своей „Тактикой“?» В любом случае Светорада, желая удержать Льва на расстоянии, старалась увлечь его своим повествованием, а потому касалась всего: и боя на ладьях, и вооружения русов, и действий их конницы. Когда же Светорада поведала, как князья, дабы уберечься от неожиданных вторжений, устанавливают дозорные башни вдоль водных путей, а затем зажигают на них огонь, предупреждая о приближении неприятеля, Лев даже отложил перо. Выглядел он озабоченным.

– Никогда бы не подумал, что варвары способны додуматься до такого.

Он вдруг рассказал княжне, что у ромеев тоже принято подавать сигналы опасности, но не при помощи огня, а благодаря зеркалам, которые отражают солнечный свет. Один из подобных сигнальных маяков, Фаросский, расположен совсем рядом, на высокой башне над храмом богородицы Фаросской, и Ксантия может увидеть его из окна. Лев увлеченно принялся объяснять, что этот маяк последний в длинной цепи сигнальных огней, устроенных на всем протяжении от столицы ромеев до сарацинской границы. Всякий раз, когда в Азии или в Сирии происходит нечто опасное, маяки подают сигналы, чтобы передать весть о случившемся в столицу. Рассказывая об этом, Лев вдруг воодушевился, стал размахивать руками, в одной из которых сжимал перо, даже брызнул на свою одежду чернилами. И при этом вдруг так смутился, что Светорада не смогла сдержать улыбки.

Лев тоже заулыбался в ответ и умолк, глядя на нее. Светораде не понравился изучающий ее взгляд, не понравилось то, как изменилась его улыбка, – она стала откровенно похотливой. И княжна тут же заговорила, словно опасаясь, что эта пауза отвлечет императора от идей его «Тактики».

Она стала рассказывать, что по обычаям русов бой чаще всего начинается с перестрелки, а уже потом сходятся силы. И очень важно, как покажут себя лучники перед боем. Она поведала, что на Руси лук держат вертикально, натягивая тетиву до уха, а вот степняки, наоборот, располагают лук горизонтально. Степняцкий лук короче русского, мощнее, требует больше усилий, иначе не натянуть тетиву, но именно такой, короткий и мощный, лук принят на вооружение у печенегов – стрела бьет из него дальше, и его легче приторочить у луки седла.

Она рассказывала медленно и как– то отстраненно. Ибо вспомнила, как некогда все это объяснял ее первый муж, Стемка, прозванный Стрелком. И вспомнив его, княжна словно отдалилась от императора и этой спальни. Казалось, она воочию видит своего Стему, его невысокую, но ладную фигуру, широкий разворот плеч… Вот он рывком откидывает со лба длинный русый чуб, щурит синие глаза… Светорада умолкла, опустив длинные ресницы, как будто хотела удержать в памяти этот дорогой образ. Ее руки, показывающие работу с луком, замерли, а затем слабо упали на шуршащий шелк покрывала. И опять воцарилась тишина.

– Неужели вам самой приходилось владеть луком? – вывел ее из оцепенения вопрос Льва.

Он пытливо смотрел на нее, но опять– таки не вопрошающе, а взволнованно, может, только чуть удивленно. И вновь в его глазах светилось нечто, отчего Светораде стало не по себе, и она даже бросила взгляд на иконы за его спиной, словно надеялась, что небесные покровители помогут ей. Зря она согласилась потворствовать замыслам Николая Мистика. Светораде казалось, что она просто не в силах отдаться императору после того, как наконец– то позволила возродить в памяти дорогой образ Стемида.

Лев тоже проследил за ее взглядом, оглянулся на иконы, лицо его посуровело. И он стал что– то зарисовывать на пергаменте, но нажал сильнее, чем обычно, так что сломалось перо и он еще больше испачкал пальцы чернилами.

– Я могу поведать и про печенегов, про их способ воевать, – тут же поспешила сообщить Светорада.

К ее удивлению, Лев оживился, услышав про это племя, не так давно появившееся в степях, но уже отвоевавшее значительные территории.

«Может, все и обойдется», – со слабой надеждой подумала княжна, наблюдая, как Лев задумчиво покусывает кончик пера, как блестят его глаза на отстраненном лице, как скрипит по бумаге перо, когда он низко склоняется над листом и пишет, пишет…

И вдруг за дверью раздались голоса, шум, а потом створки распахнулись и на пороге возник кесарь.

Светорада только сильнее прижала к груди выроненное было во время объяснений покрывало. Ей стало так стыдно… Она видела Александра в его свободном светлом балахоне, видела, как он стоит и смотрит на них, удерживая широко открытые створки. Лев даже не выпрямился, только бросил на брата мрачный взгляд и продолжил писать. Или сделал вид, что пишет. Ибо лицо его стало пунцовым, рука дернулась, черканув пером почти с визгом.

– Что тут угодно нашему брату кесарю? – спросил он через миг и надменно посмотрел на Александра.

Лицо Александра сперва выглядело гневным. Потом на нем появилось некое подобие удивления, а через секунду он громко расхохотался.

– Силы небесные! Что я вижу? Мой августейший брат весь в трудах, аки пчела. Даже ночью. Даже в опочивальне полуодетой красавицы!

Он опять захохотал и, продолжая смеяться, вошел внутрь, предусмотрительно закрыв за собой дверь. После этого его смех стих. Он так и стоял у двери, удерживая руки за спиной и переводя взгляд с сидевшего с пером Льва на сжавшуюся в комочек Светораду. Потом неожиданно подошел и небрежно прилег в изножье ее кровати. Подперев рукой голову, смотрел на них по очереди. Глаза его блестели.

– Так– так. Я– то думал, что ты расположил эту наяду в Кувуклии,[92] у себя под боком, а тебе пришлось пройти к ней половину Палатия. Неужели дражайшую Карбонопсину не желал огорчать мимолетной связью? Или Николаю не хотел давать повод сообщить латинянам, что, кроме женитьбы, ты еще не прочь потешить себя связями на стороне? Как– то все это не вяжется с твоими разглагольствованиями о нравственности, брат.

Александр говорил шутливым тоном, но в его голосе было столько язвительности, что Светорада даже испугалась. Она ожидала, что базилевс разгневается на своевольного кесаря, однако, как ни странно, Лев выглядел скорее смущенным.

– Твои уста всегда готовы произнести скверные речи, Александр. Неужели ты не видишь, что я работаю тут над «Тактикой»?

– Как же, как же, истинный крест. Даже ночью, даже в покоях госпожи Ксантии. Золотистой Ксантии, янтарно– рыжей наяды Ксантии, – добавил он и попытался поймать под покрывалом ножку княжны.

Светорада испуганно отдернула ее, замерла, переводя взор с одного брата на другого. Сердце ее бешено колотилось. Конечно, она обрадовалась, что кесарь отыскал ее среди ночи, что его равнодушие было показным, но в то же время видела, как помрачнело лицо Льва, и понимала, что если базилевс заупрямится, то плохо будет не только ей, но и кесарю.

Однако Александр не боялся брата. Сказал, что раз тот готов обсуждать свой труд по тактике войн, то и ему есть о чем сообщить Льву. Ведь ранее базилевс неоднократно старался привлечь кесаря к написанию «Тактики», даже отправил его по фемным войскам,[93] чтобы Александр на практике проверил то, что Лев записывает, не покидая покоев Палатия. Но вот он вернулся, ему хочется поделиться познаниями, но император до сих пор не нашел для него времени. Еще бы! Ведь ему куда больше может поведать о войне нежная дева, которую трудолюбивый император вопрошает даже в ночи. Чем же еще заниматься с ней благочестивому Льву, как не обсуждать способы ведения войн?

Лицо императора побагровело от напряжения. Он совсем не царственным жестом поправил за ухом короткий завиток волос, глаза его забегали.

– А ты, Александр, тоже пришел сюда с целью обсудить «Тактику»?

Александр еще шире улыбнулся, глядя на императора. Потом перевел взгляд на замершую княжну.

– Забавное предположение, не так ли, милая? Однако если наш августейший брат повелит, я готов до зари обсуждать в обществе прекрасной женщины любую науку. Но куда с большей охотой я бы вспомнил слова из «Песни песней» Соломона: «На ложе моем ночью искал я ту, которую любит душа моя…»

– Ты иначе смотришь на эти строки, Александр! – гневно повысил голос Лев. – Не забывай, что «Песнь песней» Григорий Нисский[94] запрещал толковать буквально!

– Ха, известное дело – монахи! Что они в любви– то понимают? Но зачем моему брату базилевсу рассуждать на эту тему? Ты ведь хочешь только одного: обвенчаться с матерью своего наследника. А потому и не пойдешь на скандал ради случайной связи, даже под предлогом написания «Тактики», так ведь? Я же пришел сюда по иной причине: мне не давали спокойно спать прочитанные недавно стихи Ахилла Татия.[95] – И Александр театрально продекламировал: – «Неужели ты не знаешь, что значит смотреть на возлюбленную? Видеть ее – большее наслаждение, чем обладать ею…» Правда, тут я не согласен с поэтом. Видеть… Только видеть… когда душа моя, вся в воспоминаниях, еще плачет. И иные слова Премудрого приходят мне на память: «Крепка, как смерть, любовь».

Его голос понизился почти до шепота, глаза подернулись нежной поволокой. Он смотрел на Светораду, а она уже ничего не могла с собой поделать. Она мелко дрожала, глаза ее сияли, дыхание стало сбиваться.

Лев переводил взгляд с Александра на молодую женщину и обратно. И на лице его вдруг проступило неожиданное удивление.

– Так ты знал ее ранее? Ты?

Светорада вспыхнула до корней волос и прижала руки к щекам. И только в глубине ее души осталось легкое недоумение: отчего Лев считает, что Александр не может полюбить кого– то?

Похоже, и сам кесарь неожиданно смутился. Закричал вдруг, подскакивая:

– Да, да, да! Или считаешь, что я ни на что не способен? А она… Ты сам пришел сюда, позабыв обо всем, потому что она такая… такая… Другой такой я не встречал!

У Светорады голова шла кругом. Ведь это было признание в любви! А она так скучала по своему Тритону, грустила, тосковала. Ее сердце вдруг ухнуло куда– то в живот, а потом взмыло к горлу. Она задохнулась негаданным счастьем, заулыбалась, сама не зная, как хороша ее легкая, счастливая улыбка. Ибо она поняла, что Александр не отдаст ее своему брату императору.

Александр вдруг тихо застонал и припал лицом к ее ногам. Замер, обнимая ее колени.

Лев встал. Прошел к окну, потом вернулся. Лицо его вдруг стало суровым и решительным.

– Это благая весть для меня, брат. И если это так, то я отступлюсь. А остальное… Пусть же Бог довершит остальное!

Его голос звучал торжественно, как будто он говорил нечто неимоверно важное.

– Аминь! – глухо отозвался кесарь и еще сильнее обнял колени Светорады.

Император ушел, а Александр все не двигался. Потом, когда Светорада ласково погладила его по волосам, он медленно поднял голову. Лицо его было напряженным и каким– то решительным.

– Наверное, мне нужна была только ты, – сказал он через минуту. – Наверное, само небо уготовило нам встречу на том лазурном берегу.

– Наверное, – тихо, как эхо, отозвалась княжна.

Ей так хотелось в это верить! Она так хотела любить! И Светорада почти всхлипнула, когда Александр резко притянул ее к себе. Ее губы послушно раскрылись навстречу его устам.

Глава 8

Осень пришла в Византию незаметно. Таким же синим и ярким было небо, так же зеленели кипарисы в садах Палатия, такими же жаркими были дни, и открытые сводчатые галереи дворца по– прежнему овевались ароматными зефирами и теплом.

Светораде казалось, что весь мир замер в сиянии ослепительного счастливого света. Она просыпалась в объятиях кесаря, они смеялись и шутили, много болтали, ибо Александр не был так отягощен государственными делами, как его брат. Он был предоставлен самому себе, и ему в его праздном безделии все потворствовали, так как соправитель Льва Мудрого был по сути номинальным правителем. Императора вполне устраивало, что Александр не вмешивался в дела правления. Все, что угодно, только бы Лев чувствовал себя единовластным правителем державы.

Светораду это даже устраивало. Ей нужен был именно Александр, а не его положение. Ей хотелось просто любить и быть любимой.

– Как же ты жадна до ласк, – целуя ее нагое, раскинувшееся на шелковых простынях тело, шептал кесарь. – Я никогда не встречал женщины, столь раскованной и свободной с мужчиной.

Еще бы, если вспомнить, на какой суровой и строгой женщине он был женат. Кто был у него еще, Светорада не спрашивала. У них обоих было прошлое, но в том– то и дело, что в эти мгновения они жили лишь друг для друга, забыв обо всем, что было до их любви.

Тем не менее положение Александра порой отвлекало его от новой возлюбленной, он был обязан вместе с братом совершать торжественные выходы, выстаивать богослужения в храмах, присутствовать на церемониях и приемах. И Светорада, как обитательница Палатия, тоже порой вынуждена была принимать участие во всем этом.

Ничего более напыщенного и бесполезного она ранее не могла себе представить. Каждый жест, каждое действие императора являло собой ритуал, неспешный, значительный, утомительный… И когда рано поутру, еще до захода солнца, княжна смешивалась с толпой позевывающих и переговаривающихся в переходах дворца обитателей Палатия, она понимала, что все это направлено на одно: доказать всем и вся, что без этих обрядов мир не удержится, рухнет… Хотя какое дело было до этого, скажем, плывущим по морям кораблям, кочующим в далеких степях ордам или собирающим в лесах мед диких пчел бортникам? Оказывается, она слишком многое повидала в своей жизни, чтобы благоговеть от медлительных церемоний византийского двора, хотя все царедворцы и священнослужители придерживались совсем иного мнения. Высшая цель! В чем она заключалась? Никто из них об этом не думал, когда все они с трепетом ожидали великого папия,[96] который должен был торжественно ударить в дверь императорской опочивальни.

– Повелите! – восклицал папий, и специально подобранный хор громко подхватывал:

– На долгие и блаженные времена!

Может, потому что Светораде и раньше приходилось видеть значительных правителей, а может, потому что после того как она удостоилась лицезреть наивысочайшего в ночном балахоне, шлепанцах и с перепачканными чернилами пальцами, ее сердце уже не билось учащенно, когда створки императорских покоев распахивались и Лев Мудрый с важным видом выходил к своим подданным. Над его головой несли пурпурный балдахин с розовыми страусовыми перьями, мерцали отсветами окружавшие его золоченые жезлы и кресты, сияли высокие свечи, позвякивая, раскачивались благовонные кадильницы, и под звуки хора император неспешно двигался по еще полутемным переходам на утреннее богослужение.

В обычные дни базилевс отстаивал утреннюю службу в дворцовой церкви Богородицы, и все стояли и благоговейно ждали, когда он закончит молиться о благе империи. Потом была трапеза, и придворные опять– таки стояли и ждали. Затем объявлялся распорядок дня, сообщалось о приемах и церемониях, и уже тут решалось, кто будет простаивать службу при особе императора, а кому следует ожидать в смежных покоях, на случай, что и он понадобится августейшему. В ожидании царедворцы сидели на скамьях вдоль стен, негромко переговаривались, сплетничали, что– то обсуждали, спорили, делились новостями. Бесхлопотная и высокая служба, когда все ждали, что их вызовут к базилевсу, если вообще вызовут. И так происходило изо дня в день.

Постепенно Светорада стала понимать, отчего Ипатий так не любит службу при дворе. Он был деятельным человеком, и ожидание в Палатии утомляло его больше иной напряженной работы. К тому же его высокая должность миртаита имела столько повторяющих и замещающих ее постов, что по сути от него ничего особенного и не требовалось. Другое дело Зенон. Тот всегда был при деле: вводил или выводил послов, договаривался о встречах, следил за порядком церемониала. Если Зенону случалось увидеть среди царедворцев Светораду, он лишь кивал в ответ на ее поклон, но никогда не заговаривал. Ее положение при дворе было двояким, к ней многие присматривались, ее обсуждали, кто– то заискивал, кто– то брезгливо отворачивался, однако княжна держалась горделиво и с достоинством, и даже самые строгие блюстители нравственности и высокомерные сплетники не смели ее задевать. Она же была довольна, что Ипатий не появляется в Палатии. Ибо он был единственным, чье мнение для нее что– то значило, кто мог заставить ее волноваться, мог разбудить отступившую перед радостью любви совесть. Все же остальные… Она любезно отвечала на ни к чему не обязывающие комплименты Евстафия Агира, отступала в сторону, если видела идущую на очередной молебен Софью Дуку, церемонно раскланивалась с Зеноном, принимала в своих покоях местную сплетницу Анимаису. Именно Анимаиса и сообщила как– то Светораде, как недоволен Николай Мистик связью его подопечной с кесарем.

Сам патриарх заговорил со Светорадой лишь однажды.

– «Напрасны были их песни»,[97] – даже пошутил он, когда она склонилась перед ним в переходах Палатия. И, уже отвернувшись, бросил: – Девочка, я умываю руки. Ты сама пожнешь, что посеяла.

«С готовностью, – подумала княжна и усмехнулась в спину главы византийской церкви. – Не получилось сделать из меня орудие своих интриг? Но теперь у меня есть более высокий покровитель, чем вы, владыко!»

И княжна выискивала взглядом за арками переходов пурпурный дивитисий[98] своего ненаглядного кесаря.

Однако Александр в такие минуты редко посылал ей улыбку или веселый взгляд. Несмотря на все свое легкомыслие, он уважительно относился к обязанностям кесаря и на церемониях и приемах держался как– то отстраненно, словно пребывал в особом состоянии от осознания важности миссии.

Приемы обычно происходили в Магнавре – большом тронном зале Священного Дворца. В глубине зала стояли два роскошных трона базилевсов– соправителей, перед которыми на ступеньках лежали драгоценные золотые львы. За троном виднелось золотое дерево, на ветвях которого сидели разноцветные птицы, искусно сделанные из золота и эмали. Под звуки органа и пение хора появлялись император и самбазилевс в коронах и увешанных драгоценностями одеждах. Чтобы еще больше поразить иностранных гостей, в тот момент, когда они входили в зал, птицы на золотом дереве взмахивали крыльями, а львы поднимались и глухо рычали. В то время как послы согласно этикету лежали, распростершись ниц, императоры вместе с троном возносились кверху, а затем спускались уже в других одеяниях.

Светораду сперва все это восхищало, потом приелось. Александр рассказал ей, что эти диковины были искусными механизмами, придуманными неким Львом Математиком,[99] однако сам кесарь пребывал в почти детском восхищении, оттого что владеет столь ценными игрушками. Восторженно говорили об этих механизмах и не раз видевшие подобное чудо царедворцы.

– Никто в варварском мире не может обладать подобными вещами, – рассуждали они, выходя из Магнаврского зала. Говорили полушепотом, словно боялись даже на расстоянии помешать жизни великих правителей, и только позже, рассевшись согласно рангам вдоль стен, украшенных мозаичными панно, придворные уже могли общаться в голос.

Александр тоже был высокого мнения о своей роли самбазилевса. И хотя порой он отзывался о старшем брате императоре раздраженно и без особого почтения, все же считал, что на них со Львом ниспослана особая божественная милость. Молодой кесарь готов был даже замещать Льва на долгих заседаниях синклита, хотя сам говорил Светораде, что синклит уже не играет в управлении особой роли, поскольку Лев свел на нет все его правовые решения, заявив, что теперь обо всем будет заботиться только император.

Лев Мудрый был весьма почитаем и уважаем в державе. Александр же служил украшением двора. Его часто приветствовали громче, чем базилевса, к нему на прием стремились попасть просители, на него взирали восхищенными до слез взглядами. Все знали, что Александр беспечен и больше любит веселиться, чем брать на себя бремя принятия решений, но он был красив и приветлив, он мог приблизить к себе любого, мог возвысить человека по своей прихоти. Прихоть властителей у ромеев была непреложным законом. Божественные, наивысочайшие, благочестивейшие – так говорили о них в Византии. Светораду подобное раболепное отношение изумляло. Она помнила, каким авторитетом пользовался на Руси Олег Вещий, знала о почти мистическом преклонении хазар перед своим каганом, не забыла, как жестко и властно доказывали свое превосходство печенежские ханы, однако она нигде не встречала, чтобы люди верили, что их базилевсы несут волю самого Всевышнего, и преклонялись с такой слепой покорностью.

Тем не менее измены и перевороты были тут самым заурядным явлением. Порой в беседах с княжной Александр беспечно и с озорством рассказывал, как некогда взбунтовавшиеся против некоего императора Маврикия войска ворвались во дворец, казнили правителя, вырезав заодно и всю его семью, причем на трон посадили одного из центурионов, Фоку.[100] Рассказывал он и о том, как Юстиниан II был свергнут полководцем Леонием, ему отрезали нос и сослали в Херсонес. Правда, со временем Юстиниан связался с хазарами, и они помогли ему вернуть престол. Однако он так жестоко мстил своим врагам, что вызвал всеобщее возмущение, был вторично свергнут, а затем и обезглавлен.[101] Поведал кесарь и про то, как регентша, императрица Ирина, желая оставаться у власти, велела пленить и ослепить собственного сына Константина;[102] как Лев V Армянин был убит по приказу своего соратника Михаила, не погнушавшегося подослать убийц к императору прямо на Рождество, когда тот молился в храме. И хотя Лев Армянин отбивался паникадилом, его просто изрубили на куски. А Михаил II[103] благополучно взошел на престол, ничего не опасаясь. Да что там ворошить те далекие времена, если даже родной отец самого Александра проложил себе дорогу к трону через жестокое убийство своего предшественника Михаила Пьяницы. Однако, несмотря ни на что, каждый из императоров считался наивысочайшим, божественным, светлейшим и могущественнейшим.

– Все мы под богом ходим, – снисходительно улыбался кесарь, видя, каким напряженным и взволнованным становится личико его возлюбленной славянки от таких рассказов.

Хотя, честно говоря, в чем– то она его понимала. Она сама была рождена у власти и знала, как Олег Вещий вошел в Киев, убив Аскольда и Дира. Когда княжна поведала об этом Александру, он удивил ее, сообщив, что читал про киевских князей. Рассказал, как русы некогда имели дерзость приплыть со своим флотом под стены Константинополя, когда там не было базилевса с войсками, как в городе началась паника. Но тогдашний патриарх Фотий стал молиться во Влахернском храме, где хранится одна из величайших святынь христианского мира – покрывало матери Иисуса Христа. Патриарх Фотий трижды опускал эту реликвию в воды моря, прося великую заступницу о чуде, и Богоматерь откликнулась на призыв и ниспослала на море невероятную бурю, которая разметала корабли русов. Барахтавшихся в воде захватчиков ромеи ловили сетями, как рыб, а потом многие из них были доставлены на ипподром и отданы на растерзание диким зверям. Но самого плененного Аскольда все же помиловали – при условии, что он примет веру Христа и понесет ее в свою варварскую страну.

– Однако он не сдержал обещания, – сухо закончил Александр, и Светорада предпочла отвлечь кесаря, видя, как хмурятся его темные брови.

Александр был прекрасно образован, многое знал, во многом разбирался, владел несколькими языками, играл на музыкальных инструментах, увлекался античными легендами. Светораде всегда было интересно с ним. А еще весело. Ибо ее кесарь был великим выдумщиком. Ему было двадцать восемь лет, но он выглядел моложе своего возраста и по– прежнему оставался беспечным мальчишкой. Он мог затеять игру в прятки с любимой в садах Палатия, пригласить ее в циканистр[104] на конную игру с мячом, в которой Александру не было равных, сводить ее в царский зверинец под трибунами ипподрома, где княжна с удивлением взирала на длинношеих жирафов, жутких носорогов или на величественных гривастых львов.

Александру нравилось развлекать и удивлять свою возлюбленную. Один раз они уплыли в море на дальние острова, оставили на берегу всю свиту, а сами уединились, разделись и долго плавали в море, как в день их первого знакомства… Это были удивительные и счастливые мгновения, как и их упоительные ночи, когда они страстно и безудержно предавались любви. Правда, Светорада и не предполагала, что их любовные игры могут быть такими изощренными, словно Александру всегда чего– то не хватало и он желал испытывать все новые и новые ощущения. Его выдумкам не было предела. Ранее Светорада, познавшая не одного мужчину, и помыслить не могла, что можно делать из близости такие развлечения. Она была чувственной женщиной, любовь с мужчиной дарила ей наслаждение, но никогда прежде ей не доводилось испытывать ощущений, подобных тем, которые дарил ей Александр. Например, он умащивал ее тело медом, как сладкое блюдо, а затем слизывал с нее мед, доводя Светораду своим почти кошачьим языком до стонов и содроганий. Княжна не ведала, что ее можно подвесить на ремнях и взять – совершенно нагую, извивающуюся между полом и потолком и не понимающую, больно ей или приятно до остроты. Она даже не предполагала, что ее милому нравится, когда его распластывают на ложе и привязывают ремнями, прикрутив кисти рук к крылатым божествам, удерживающим пышный балдахин кровати: он изображал раба, а она – повелительницу. Все эти игры вводили ее в раж… но нравились.

Раздетая и растрепанная, она садилась верхом на раскинувшегося на ложе Александра, целовала и покусывала его, щекотала разметавшимися волосами, дразнила своими прелестями и смеялась негромким русалочьим смехом. Александр рвался к ней, просил дать ему в рот сладкие плоды ее грудей, раскрыться навстречу его устам, молил о пощаде… Она мучила его, пока сама не начинала испытывать почти нестерпимое желание. И тогда она надевалась на его стержень, скакала, как степнячка на буйном коне, а потом в изнеможении падала на его тело, мокрая, растрепанная и бессильная. Александр даже волновался, что она уснет, так и не отвязав его от кровати.

На другой день у него на запястьях и лодыжках оставались багровые следы от ремней, но он не огорчался.

– Сегодня я был пленен и побежден полностью, – говорил он, целуя ее перед уходом. – Но мне сладостно такое поражение.

Когда кесарь удалялся, Светорада проводила дни, отдыхая, принимая портных и торговцев, примеряя многочисленные наряды и украшения, придумывая изысканные яства к очередному приходу любимого, или же просто любовалась садами через большие полукруглые окна дворца. По воле Александра они обосновались в одном из наиболее древних и роскошных строений, именуемом дворцом Дафны. Название это было дано дворцу в связи с тем, что в его приемном зале стояла позолоченная статуя нимфы Дафны, по легенде превратившейся в лавровое дерево. Возможно, именно этим объяснялось то, что от дворца в сады уводила прекрасная аллея из подстриженного пирамидами вечнозеленого лавра. Светорада любила прогуливаться по ней, углубляясь в прекрасные сады Палатия.

Вообще, императорский дворец с его парками был недоступен простым гражданам Византии. Константинополец мог всю жизнь прожить рядом с дворцом и никогда не иметь случая попасть внутрь. А ведь здесь было на что поглядеть, было чем восхититься. Золоченые крыши дворцов и храмов, мраморные колоннады галерей и переходов, широкие, спускавшиеся к искусственным водоемам лестницы, клумбы с изумительными цветами, к которым сходились посыпанные разноцветным песком аллеи, легкие беседки и многочисленные замысловатые фонтаны, скульптурные группы в античном духе или изваяния святых – все из редких пород мрамора или богато позолоченные. А еще кипарисы, пальмы, оливы, целая роща лимонных и апельсиновых деревьев, выращенных умелыми садоводами– сирийцами и несших на своих непривычно высоких стволах кровлю из вечнозеленой глянцевой листвы. С высоты дворцовых окон они казались очаровательным лугом, который простирался террасами до самой стены Палатия, за которой синело море.

Светораде порой не верилось, что она живет среди подобной красоты. Где же те дубравы на берегах Днепра, по которым она так сильно скучала? Где еловые боры, куда она уходила с подружками собирать ягоды или грибы? Где бревенчатые настилы улиц Смоленска, где каждый знал ее и радовался встрече, ибо считалось, что встреча с княжной со столь звучным именем сулит непременную удачу. Было ли это в ее жизни? Что сон, а что явь?

Но прошлое не отпускало. Однажды, когда они с Александром, мокрые и усталые, еще не отдышавшиеся после бурного соития, лежали на смятых простынях, кесарь вдруг огорошил княжну вопросом:

– Что такое Стема?

Она замерла, почувствовав, как гулко ударило в ребра сердце.

– Это по– русски, – только и смогла ответить.

– Это я понял, – приподнявшись на локте и нежно касаясь пальцем ее влажного горла, ответил кесарь. Негромко засмеялся. – Ты забавная. Порой в минуты наивысшего наслаждения, когда ты извиваешься в моих руках и я чувствую, насколько ты моя, ты вдруг восклицаешь непонятные слова на чужом языке. И чаще всего ты произносишь слово «Стема». Что оно означает?

Светорада отвернулась от него, легла на бок. «Нет, милый, в такие мгновения я как раз не твоя». Ей стало так горько… Она чувствовала себя предательницей. По отношению к одному и другому. Какое– то время княжна молча смотрела на свет звезд за высоким овальным окном.

– Это означает… самый лучший, – отозвалась наконец Светорада, видя, что кесарь не сводит с нее глаз.

Александр засмеялся ей в волосы, довольный ответом.

– А как по-вашему будет «любимый»?

– Ладо мое.

– Ладоооо моооиоооо?

Он снова засмеялся, а потом вдруг попросил ее рассказать про Русь.

Раньше он никогда не интересовался ее прошлым. Да и сейчас спросил не о ее судьбе, а о далекой варварской Скифии, как называли Русь надменные ромеи. И Светорада стала рассказывать… О зимах, каких тут никогда не ведали, о пушистом снеге, который поднимается сугробами до самых кровель изб, о курящихся на капищах жертвенных дымах, о том, как хорошо играть в снежки и скатываться на санках с горок. О том, каким чистым и благоуханным бывает воздух после стаивания снегов, как пробиваются из– под снега голубые пролески, как свежо и радостно вздыхает земля, давая жизнь многочисленным всходам. И о том, как вскрываются реки и по ним сходят на воду крутобокие ладьи, как поляны покрываются цветами, а потом наступает пора ягод. Хорошо уйти далеко в лес, найти среди папоротников маленькую ягодку землянику и съесть ее. Земляничка– то махонькая, а положишь на язык – вкус ее наполняет все существо. Сладко!

– Соладко! – вдруг повторил за ней Александр по– русски, но каким– то громким и злым голосом. – Ягоотка!

Он подскочил и, схватив свою хламиду, быстро накинул ее на плечи.

– Опять по– своему заговорила? Поряя ягод! Как ты так можешь, Ксантия? Слышала бы свой голос! Ты живешь в самом благословенном месте, я все тебе дал, а ты, как и прежде, Русь да Русь. Разве ты не понимаешь, как тебе повезло, что ты покинула свой дикий край и стала знатной византийской матроной? А ты в душе до сих пор хочешь быть дикаркой, язычницей… чужой мне!

Рассерженный, он ушел. Светорада откинула растрепанные волосы, вздохнула. Странно, но она даже не обиделась. Ей вдруг захотелось побыть одной со своими воспоминаниями.

Ночью она проснулась в слезах. Дом приснился, батюшка с матушкой, братья Ингельд и Асмунд. А еще ей снился мальчишка с длинным чубом и синими нахальными глазами. А потом уже не мальчишка, а ее муж, воевода Стрелок. Он смотрел на нее из далекого далека, улыбался, звал.

– Отпустил бы ты меня, Стемушка, – прошептала Светорада. – Тебя уже нет, а я живая. Дай мне покой.

Она свернулась калачиком, закуталась в пушистые и мягкие покрывала, пыталась согреться… Согреть ту частичку в своем сердце, где всегда царил холод утраты. И незаметно заснула.

Утром пришел Александр, сказал, что они поплывут кататься по морю на галее.[105] Она была рада, что он уже все забыл, вновь стал ее беспечным кесарем, веселым и ласковым. Они покидали Палатий через дворцовую гавань Вуколеон, их легкая галея под массой розоватых, косо наклоненных парусов уносилась по водам Пропонтиды, вдали синели возвышенности берегов, а солнечный ветер развевал волосы княжны, трепал темные кудри Александра. Они лежали под пурпурным балдахином, ели фрукты, кидали лепешки стаям прожорливых чаек, целовались и слушали звуки флейты, на которой играл старый слепой раб.

Порой Александр устраивал для Светорады представления: он вызывал во дворец Дафны карликов и заставлял их драться на мечах, он созывал мимов, и те удивляли княжну своими немыслимыми бессловесными историями, а Александр объяснял ей на ушко суть изображаемого. Порой приходили маги и фокусники, вытворяя нечто невообразимое: прокалывали себя лезвиями, обжигали огнем, но без ожогов, а то и заглатывали это пламя, извергая его жгучими фонтанами. Однажды Светорада решила удивить Александра и на один из устроенных им в Дафне пиров вызвала восточных танцовщиц. А затем и сама, нарядившись в шаровары и короткую жилетку с бубенчиками, пустилась в пляс, причем так умело и зажигательно танцевала, что Александр сорвался с места, подхватил ее на руки и закружил. Возбужденный неистовой пляской своей возлюбленной, он выгнал всех гостей и, прижав Светораду к золоченой колонне, овладел ею, не обращая внимания на строгие взоры икон на стене.

Позже Светорада спросила у него, не смущается ли он, когда любится прямо перед иконами?

– А, пусть смотрят, – вяло махнул рукой уставший после любовного соития Александр. – Лики… Может, и правы были иконоборцы,[106] уверяя, что это всего лишь разрисованные доски?

Он рассказывал своей русской княжне про некогда всколыхнувшее всю империю движение иконоборцев, а она хмурила темные брови, стараясь понять. В ней только зародилась и крепла вера в христианство, его же еретические настроения смущали и озадачивали ее. И она почти как подружку просила Богоматерь, чтобы та не лишала ее счастья любви. Славянская Лада была далеко, а Богоматерь смотрела в глаза молившейся княжне участливо и мудро, будто упреждая о чем– то. Но Светорада уже знала, как ранимо и недолговечно может быть счастье, потому и отдавалась ему с такой радостью.

– Ты у меня словно светлый ангел, – порой шептал в минуты любовного затишья Александр. – С тобой я забываю обо всем на свете.

У Светорады на глаза наворачивались глупые счастливые слезы.

Но постепенно в их отношениях с Александром стали возникать некоторые… нет, не проблемы, а так, недосказанности. К одной из таких относилось то, что Светорада молчала и не упрекала Александра, когда он приходил к ней подвыпившим после очередной пирушки с приятелями. Конечно, у этого наивысочайшего кесаря были приятели. Без них мало кто из мужчин живет, но Светорада считала, что у Александра они были несколько… неподобающими. Она, например, недоумевала по поводу странной, недавно возникшей привязанности кесаря к возничему Гаврилопулу. Тот был грубияном и неряхой, вел себя бесцеремонно, зачастую говорил откровенные гадости, мог напиться до беспамятства, издавал неприличные звуки. Однако все эти выходки только смешили Александра, он таскал Гаврилопула за собой везде, даже когда ходил к императору, хотя Лев ясно дал понять, что присутствие во дворце грубого возничего не вызывает у него одобрения. И все же Александр опять и опять приводил Гаврилопула, говоря, что тот под его личным покровительством и он не оставит своего любимца. Кесарь даже поселил Гаврилопула при дворце Дафны, выхлопотал для него придворный чин стратория, и теперь возничий всегда находился при особе самбазилевса, даже порой сидел в его личных покоях, когда там была Светорада. Просто сидел. Ковырял в носу, много ел, иногда погружался в какие– то свои мысли, если мысли могли родиться в этой низколобой, круглой, как шар, голове. Зато, едва речь касалась скачек, Гаврилопул оживал, становился красноречивым, многословным. Его познания о лошадях и способы управлять колесницей были неистощимыми. Александр мог часами обсуждать с ним тот или иной забег, бывший как недавно, так и много лет назад.

«Мужчины, кто их поймет», – смиряясь, думала Светорада.

Однако куда больше, чем Гаврилопул, ее угнетало присутствие при Александре некоего юноши Василицы, который был весьма хорош собой, но очень зол и своенравен. Он не считал нужным скрывать своей нетерпимости к Светораде. Это проявлялось в том, как он смотрел на нее, как резко отвечал, порой откровенно дерзил, и, даже когда Александр пару раз осадил его, это не помешало Василице выказывать ей свою неприязнь. Кесарь не мог не замечать такого отношения, но закрывал на это глаза. Причем к самому Александру Василица относился столь подобострастно, почти нежно, что Светорада стала испытывать некое подобие ревности. Кесарь первый сказал об этом, смеясь и обнимая ее, но княжна дулась после очередной дерзости Василицы и даже пыталась вырваться из объятий Александра.

– Ты моя маленькая ревнивица, – говорил кесарь, пытаясь укусить ее за ушко. – Ну же, не сердись. Василица предан мне, к тому же он из хорошей семьи, а мне нужно, чтобы в моем окружении были люди из уважаемого древнего рода.

Она опять смирялась, но все равно присутствие этого завитого, как барашек, белокурого ангелочка по– прежнему вызывало в ней раздражение и смутное волнение.

Но особенно расстраивало Светораду то, что главным охранником во дворце Дафны кесарь поставил Варду Солунского. Варду, врага княжны, отомстить которому она еще недавно так хотела и который вдруг оказался под особым покровительством Александра. Когда княжна поняла, что отныне ее жизнь будет находиться под наблюдением сына Ипатия, она впервые нарушила их непреложное правило ничего не рассказывать о прошлом и поведала, как Варда хотел запереть ее со своей прокаженной матерью в лепрозории. Александр помрачнел и долго сидел в задумчивости. Потом все же сказал:

– То, что я узнал, ужасно. Однако Варда – герой осады города Фессалоники, он очень почитаем моим братом и нашей знатью. Я же сблизился с ним, когда инспектировал фемные войска и жил одно время в Ираклии. Варда – прирожденный воин, державе нужны такие люди. Мне надо, чтобы подле меня был человек, которого я возвысил, который всем мне обязан. И у меня на него свои виды.

При последних словах кесарь слегка улыбнулся. Была у него такая улыбка, когда он скорее опускал, чем поднимал уголки губ, а его взгляд становился отсутствующим, как будто он видел только то, что доступно одному ему. В такие минуты Светораде казалось, что он отдаляется от нее, становится чужим и непонятным. Однако княжна надеялась, что любовь к ней Александра все же важнее его тайн, и еще она умела покорять мужчин, знала свою власть над ними.

Императора Льва Светорада обычно видела только на торжественных церемониях, и, хотя порой она ловила на себе его внимательный взгляд, правитель ни разу не вспомнил, как некогда проявил к ней интерес, а затем покорно уступил младшему брату. Зато Зоя смотрела на любовницу кесаря остро и неприязненно. Вроде бы ей надо было успокоиться, поскольку опасная соперница предпочла утешиться любовью с иным, но, тем не менее, презрительное отношение Зои было налицо. Об этом же сообщала Светораде и Анимаиса.

– Карбонопсина все еще волнуется, что ты вошла в ближайшее окружение императора, – говорила жена проэдра, поглощая очередное изысканное блюдо, которое Светорада велела подать к приходу гостьи. Палатийная кухня по– прежнему не нравилась княжне, она находила, что дворцовые стряпухи работают без особой фантазии, вот и завела традицию самой отдавать распоряжения поварам в Дафне. Александра и его приятелей эти яства восхищали, да и Анимаиса каждый раз выспрашивала, нет ли в Дафне чего– то особенно вкусненького. Светораде нравилось ее кормить, тем более что Анимаиса постоянно держала княжну в курсе дворцовых новостей.

– Александр очень хорошо говорил о тебе базилевсу, – прожевав очередную порцию поджаренных в масле с травами крупных креветок, говорила Анимаиса. – Базилевс шутливо заметил, что завидует ему, а Зоя при этом встала и вышла, выказав неудовольствие. А тут еще Александр крикнул ей вслед, что она станет женой Льва не ранее, чем он сам поведет тебя к алтарю.

Светорада заметно вздрогнула, не обращая внимания, как значительно поглядывает на нее промокавшая масло с губ Анимаиса. Александр, конечно, беспечен, но сказать такое при императоре… Княжна так побледнела, что Анимаиса с преувеличенной заботливостью спросила, не дурно ли Ксантии? Светорада еле смогла ответить какой– то банальной фразой. Осчастливленная новостью, она велела принести этой сухонькой, но на диво прожорливой женщине еще одну порцию хрустящих креветок. Когда же та через время спросила, что думает Ксантия по поводу близкой дружбы Александра с этим капризным Василицей, грубым Гаврилопулом… и, наконец, Вардой Солунским, Светорада посмотрела на нее с недоумением, не понимая, что от нее хотят услышать. Ах, эти милые молодые люди просто забавляют кесаря, а княжну всегда радует то, что по душе ее господину. И Светорада не удивилась, когда Анимаиса вдруг подавилась креветкой, и велела служанкам побить гостью по спине, подать стакан с водой.

– Вы совершили настоящее чудо, покорив непредсказуемого кесаря, – выговорила, прокашлявшись, жена проэдра. – А ваше снисходительное отношение к его маленьким забавам… Но вы ведь в душе все еще язычница, на многое смотрите без должного христианского целомудрия.

Светорада почти не слушала ее, окрыленная новостью, что Александр подумывает узаконить их союз. А что, если и впрямь… Она готова была любить Александра и в роли его палатийной возлюбленной, но если ей удастся занять подле него законное место супруги…

– Но ведь Александр обвенчан с Софьей Дукой? – опомнилась вдруг Светорада. – А если учесть, насколько суров в вопросах брака и развода патриарх, то… Нет, думаю, Александр просто шутил.

Маленькие хитрые глазки Анимаисы остро заблестели. Да, Николай Мистик очень суров в вопросах нравственности, а что касается брачных соглашений, то особенно непримирим, закивала она своей высокой прической. Однако Николай, столь неуступчивый и даже суровый с базилевсом, совсем иначе ведет себя по отношению к кесарю. Обаятельный Александр даже владыку сумел расположить к себе, и Николай легко отпускает ему грехи и всегда очень снисходителен к желаниям кесаря. Ну а теперь, когда Андроник Дука, отец кесарины Софьи, стал личным врагом Македонской династии и подбивает динатов в провинциях примкнуть к восстанию, мало кто верит, что Софья надолго останется женой Александра. Если же учесть, что эти двое давно не живут как супруги, что их союз не дал детей, то… И она похлопала Светораду по руке, словно приободряя.

Все эти важные вести заставили Светораду задуматься. И несмотря на то что закрывавшая за супругой проэдра дверь Дорофея заявила, что та тотчас же побежит интриговать и докладывать Зое, Светорада почти не слушала ее. Как и не обратила внимания на слова Дорофеи о том, что, мол, зря Ксантия так снисходительно отозвалась при Анимаисе о приятелях Александра. Мало ли что подумают обо всем этом при дворе? Светорада смотрела на нее с непониманием. Господи, да пусть кесарь возвышает кого угодно, главное, чтобы он и впрямь понял, что ему нужна такая жена, как Светорада.

Конечно, стать женой кесаря означало постоянно быть на виду, в центре византийской политики, но княжну это только возбудило. Некогда ее и впрямь воспитывали для этого, а потом… Потом она просто выживала, забыв о своем изначальном предназначении. В новой для себя роли она многое сумеет сделать и даже постарается наладить отношения Руси и Византии. Однако не размечталась ли она раньше времени?

Светорада решила расспросить обо всем самого Александра. Непредсказуемый и ребячливый, он ведь мог просто пошутить, чтобы насолить Зое, которую откровенно недолюбливал. Но коснуться этой темы следует так, чтобы не вызвать его насмешек или раздражения. Надо настроить его на веселый лад, влюбить, вскружить голову, очаровать. И Светорада постаралась подготовиться к его приходу. Сходила в так полюбившиеся ей термы, умастила тело розовым маслом, велела подкрасить себя и сделать красивую прическу в греческом стиле. С особым старанием она выбирала наряд. С момента признания княжны как возлюбленной кесаря ее гардероб стал значительно богаче. У нее были неимоверно роскошные платья, которые она даже не успевала надевать. По византийской моде принято было носить одежды, украшенные замысловатым орнаментом, когда всю поверхность покрывали разнообразные узоры – вышитые фигурки львов, павлинов, лебедей, прядущих женщин, лики святых, – и все это объединялось в целостный рисунок розетками или растительными завитками. Причем каждое изображение имело свой смысл: лилии являли собой символ чистоты, колосья – трудолюбия, шипы – терпения, глаза – ясновидения. Узоры поражали разнообразием сочетаний и огромным количеством цветов и оттенков. В тот вечер Светорада велела обрядить себя в одно из самых великолепных одеяний: на серебристой парче распускались удивительной красоты бледно– лиловые цветы с аметистовыми драгоценными серединками, и каждый цветок был окружен узорчатым золотым кружевом.

Нарядная и благоухающая, она сидела в лоджии своей опочивальни, ждала кесаря, смотрела на закат над морем. Вслушиваясь в писк летучих мышей в сумерках, наблюдала, как загораются на небе звезды. Потом отослала игравших за занавесью арфисток, велела унести остывшие яства. Александр не придет. Это уже не первый раз, когда он не является к ней. Светорада всегда огорчалась в связи с таким отношением к ней, она даже дулась на него, чем забавляла и смешила кесаря, ибо он считал, что все решает только его воля, а не ее прихоти. Он говорил, что капризы княжны очаровательны, целовал ее, и она прощала его.

Однако той ночью Светорада долго не могла уснуть, ходила по своему роскошному покою, вслушиваясь в отдаленный шум. Где– то во дворце определенно шла веселая пирушка, долетали взрывы смеха, звуки музыки, азартные крики. По обычаю женщина не имела права покинуть гинекей[107] в неурочное время, и даже самые высокопоставленные патрикии не могли вмешиваться в жизнь мужчин. И Светорада решила отвлечься, стала думать о сыне, о том, что Ипатий уже повелел привезти Глеба в Константинополь. Новости ей обычно приносила верная Дорофея. Она же сообщила, что Ипатий живет затворником в своем доме и мало где бывает, что он подумывает даже сменить мирское одеяние на монашеский клобук. Светораде от этого становилось горько. И это Ипатий, деятельный, решительный Ипатий, который и в Евангелие заглядывал от случая к случаю. Светораде было стыдно, оттого что она так отблагодарила его за любовь и доброту. Однако в этом был перст самой судьбы. Что Ипатий мог противопоставить монаршей воле и ее слепой любви к кесарю? Что могла сама княжна?

А вот что она собирается сделать, так это забрать у него Глеба. Конечно, ее мальчику не следует воспитываться в гинекее, не нужно взрослеть в окружении женщин, если она хочет, чтобы он стал достойным мужчиной. Но и оставлять Глеба с Ипатием тоже не годится. Глеб и так чересчур тянется к церковникам, и, если Ипатий надумал удалиться от мира, он и ее сына настроит на подобный лад. А этого Светораде не хотелось. Ее красивый мальчик должен прожить свою жизнь, яркую и насыщенную, чтобы однажды влюбиться, завести семью, иметь своих сыновей, в которых будет течь кровь русских князей. Законы покровителя семьи славянского Рода для языческой души Светорады были сильнее, чем все рассуждения о чистой и преданной службе Всевышнему, какие не раз слышала на проповедях новообращенная Ксантия.

Раздумывая о судьбе Глеба, Светорада присела на край ложа и откинулась на пышно взбитое изголовье. Отдаленный шум стих, монотонно выводили свою трель сверчки, и княжна не заметила, как заснула. А проснулась… Небо уже светлело, щебетали птицы в садах, в покои долетал звон зовущих на службу колоколов.

Княжна была все еще в своем нарядном платье, поэтому, кликнув Дорофею, велела подать ей тонкое, кремового оттенка головное покрывало. Она решила пойти на утреннюю службу, а женщинам нельзя присутствовать на молебне с непокрытой головой. Позже, помолившись и причастившись, они с Дорофеей пошли прогуляться по садам Палатия.

Было раннее утро. Несмотря на то что октябрь был уже на исходе, погода держалась ясная и теплая, еще не наступило время, когда из– за бурь осеннего равноденствия навигация замирает. Княжна, заслоняясь рукой от лучей восходящего солнца, наблюдала, как по сияющим водам Пропонтиды скользят парусные суда. Пели птицы, журчали фонтаны, воздух был упоительно свеж. По пути Дорофея рассказывала княжне, что ее прежний охранник Сила уже в который раз приходит встретиться с госпожой и очень тоскует по ней. Светорада вздохнула. Она тоже скучала по верному и немногословному Силе. Но здесь, в Палатии, где она жила в гинекее и ее охраняли самые отборные воины, никто не позволил бы ей иметь подле себя иноземного богатыря, да еще не евнуха.

Обсуждая по дороге, что они могут сделать для Силы, женщины дошли до удаленного уголка парка, где неожиданно увидели императора. Лев Философ в непривычном одиночестве стоял подле искусственного водоема и кормил хлебом лебедей. Дорожки в садах были утрамбованы и посыпаны песком, шаги женщин были почти неслышны, и они стали пятиться, опасаясь потревожить размышления автократора, когда он вдруг повернулся, увидел их и поманил Светораду рукой.

Она приблизилась с поклоном. Стояла, опустив глаза, в то время как Дорофея покорно замерла поодаль.

Лев внимательно оглядел Светораду, заметил ее нарядный вид, и на его лице появилась удовлетворенная улыбка.

– Вы очень привлекательная женщина, госпожа Ксантия. Красота ваша необычна по нашим представлениям, но есть в ней нечто волнующее и манящее, даже дерзкое, что никак не вяжется с нашими канонами о скромности и смирении женщин, почти святости.

Светорада невольно вспомнила Зою Карбонопсину. Вот уж в ком совсем незаметно святости – скорее властность и сила.

Император опять бросил кусок хлеба плавно скользившим по воде птицам. Сказал:

– Вы архонтиса у себя на родине. Значит, хорошего рода. Вы прекрасно воспитаны, неглупы, интересны. Немудрено, что Александр предпочел вас всем другим. А ведь ранее его любовные прихоти менялись так же быстро, как день и ночь. И вот наконец он встретил ту, которая может удержать его от распутства. Признаться, я давно не видел своего брата столь счастливым и окрыленным. Надеюсь, что это послужит ему на пользу и привнесет покой в его мятущуюся душу.

А Светорада вспомнила, что как раз сегодня Александр не навестил ее. Знал ли об этом базилевс?

– Наш Александр всегда вел беспутную жизнь, – говорил Лев, сокрушенно покачивая головой. – От природы он неглуп, но его ума все же недостаточно, чтобы я ощутил поддержку брата. Однако я страдал из– за неподобающих выходок самбазилевса, стремился наставлять его на путь истинный, но разве можно поучать молодого человека, если время упущено и он вырос столь непокорным и дерзким? К тому же Александр несчастлив в супружестве, а это на многое влияет.

Светорада наконец взглянула на императора. Вспомнила, что ей сообщила Анимаиса, и у нее забилось сердце. А тут еще Лев заговорил, что Софья изначально была неподходящей женой для его брата: на несколько лет старше, суровая и непримиримая, игуменья, а не кесарина, которой надлежало бы быть украшением двора.

– Императору Василию вообще не стоило бы вмешиваться в судьбу своих детей. Конечно, мы были обязаны покоряться ему, однако он вел себя… как деспот, – помедлив, с трудом вымолвил Лев, и его лицо стало мрачным и озабоченным, почти злым.

Светорада из– под длинных ресниц взглянула на базилевса. Она и раньше слышала, что император Василий I жестоко относился к своему наследнику Льву. От первого брака у прежнего императора был сын Константин, которого он очень любил, и, когда тот умер, Василий предавался такой печали, словно у него не было иных сыновей. Да, он недолюбливал следующего по старшинству Льва настолько, что порой избивал его до крови, заточал под стражу, а в конце жизни даже поверил наветам, что Лев готовит против него заговор. Одно время Василий вообще хотел устранить его от власти и сделать наследником империи Александра. Но Александр был слишком юн, а у Льва имелись сильные сторонники. И Василий смирился. Потом он погиб на охоте, упав с лошади и разбившись. Когда его, всего в крови, принесли во дворец, он заявил, что стал жертвой заговора, и при этом указывал перстом на Льва. Но он умер, и Лев взошел на престол. А Александр… Вспоминал ли он среди своих гулянок и оргий, что отец некогда именно его желал видеть своим преемником? Может, в том, как Лев удалил от власти младшего брата, была своя мудрость?

– Я не любил отца, но уважал, – продолжал император с поражавшей княжну откровенностью. Он стряхнул птицам последние крошки и отошел от водоема. Светорада почтительно двинулась следом. Искренность базилевса смущала ее, но отчего– то появилось ощущение, что ему просто надо выговориться. А Зоя? Беседует ли он со своей властной невестой о подобном?

На листьях парковых деревьев блестела роса, щебетали птицы. А император словно все больше и больше погружался в воспоминания. Он рассказал, как отец подбирал невест своим сыновьям. Для Льва, как наследника, был устроен специальный смотр невест, на который привезли дев со всех концов империи. И хотя у Льва уже была избранница, Зоя Заутца, и он умолял родителя позволить им вступить в брак, Василий указал ему на некую Феофано, никоим образом не нравившуюся юному Льву. Но он подчинился. Это был несчастливый брак. К Феофано, тихой и послушной жене, Лев относился равнодушно. До самой ее смерти, после которой Феофано даже причислили к лику святых. Лев тогда поддержал церковников, возвел в честь почившей императрицы храм, однако сразу поспешил обвенчаться с Зоей Заутца, у которой как раз тоже умер муж.

«Как же вовремя он умер», – отметила про себя Светорада. Княжна внимательно слушала императора, но ее больше интересовал Александр, и она не понимала, к чему этот великий муж рассказывает ей о себе то, что известно всей империи.

Император со вздохом продолжал:

– Я ждал воссоединения с возлюбленной пятнадцать лет, но нам было отмеряно так мало счастья. – И вдруг повернулся к княжне: – А знаете, мне порой говорят, что вы похожи на Зою Заутца. Такие же карие глаза и волнистые светлые волосы, такая же обольстительная улыбка.

– Но на этом сходство и заканчивается, не так ли? – осторожно заметила Светорада. – К тому же какое это имеет значение, если ныне подле вас мать вашего сына, прекрасная Зоя. Тоже Зоя, но огненноокая, угольноокая.

Лев задумчиво посмотрел на золотившееся в вышине небо, на сияющие в лучах солнца вершины кипарисов. Он словно забыл о Светораде. Она покорно шагала рядом, пока они не вышли на одну из главных аллей, которая спускалась к стенам Палатия у моря. Вдали уже стали заметны фигуры прогуливающихся придворных, сладко пахли цветы на клумбах. Император остановился возле одной из них.

Лилии. Лев особенно любил эти цветы и сейчас любовался огромной клумбой, на которой крестом были высажены пурпурные цветы, а их окружали лиловые, бледно– розовые и, наконец, белые цветы – тонкие и прекрасные. Если смотреть из окон дворца, то создавалось впечатление, будто алый крест испускает светлое сияние.

«Надо будет наградить садовника», – подумал император. Вслух же сказал:

– Разве все прекрасное не тешит наше сердце? Владыко Николай уверяет, что красота от дьявола, но мне кажется, что прекрасное ниспослано нам Богом, чтобы в душе человека царила благость.

– Вы говорите о женщинах или о цветах? – осмелилась спросить Светорада.

Признаться, ответ базилевса не сильно волновал ее. Император не заметил то, что видела княжна: по мраморной лестнице в развевающихся алых одеждах спускалась Зоя Карбонопсина. Она шла в окружении своих патрикий и о чем– то с ними переговаривалась.

«Не хотелось бы, чтобы она застала нас вдвоем», – мелькнуло в голове Светорады. А тут еще Лев вдруг взял ее под руку.

– Если говорить о вас, прекрасная Ксантия, то вы принесли моему брату только добро. Он остепенился, он проводит с вами все свободное время, оставив своих собутыльников и развратников, он постоянно говорит о вас. И может, подумалось мне, вы исправите то, что принесла ему эта угрюмая и мрачная Софья. Ведь Александр был ребенком, когда их обвенчали. Она – дочь выдающегося полководца Дуки, а он – кесарь империи. Их союз должен был привязать Андроника Дуку к Македонской династии, однако не сложилось. Софья на десять лет старше Александра, она хорошая христианка, но никудышная жена. И может, поэтому Александр так рано стал находить утеху на стороне. К тому же Господь не дал им детей. Вот если бы вы забеременели от кесаря… О, не краснейте. Зоя родила мне сына, и я на все готов пойти ради нее. Если и вы понесете от Александра, я обращусь за поддержкой к латинянам, пусть даже патриарх Николай снова начнет упорствовать. Хотя… К Александру он не так суров, как к нам с Зоей.

Слышала бы Зоя эти слова! Но она была достаточно далеко, чтобы прознать, о чем они беседуют, а вот о том, что ее жених стоит чуть ли не в обнимку с ранее пленившей его Янтарной, ей уже доложили. Светорада из– за плеча императора видела, как Зоя смотрит на них. Потом она быстро повернулась и пошла прочь.

Император проследил за взглядом Янтарной, устремленным куда– то в сторону, тоже оглянулся и чуть нахмурился. Потом неторопливо отошел от Светорады. Двигался он вроде бы спокойно, но Светорада заметила, как он нервно сжимал и разжимал сложенные за спиной руки.

За общей трапезой, куда была приглашена и княжна, Зоя не сводила с нее своего горящего взгляда. Порой княжне даже казалось, что эти огромные черные глаза просто прожигают ее насквозь. Вот уж действительно огненноокая! И Светорада подумала, что было бы неплохо помириться с Зоей, прекратить эту тайную вражду. Что им делить? Когда– то, еще в гареме хазарского кагана, Светораде удалось наладить отношения даже с самыми непримиримыми соперницами. Возможно, и тут получится, ибо дворцовые интриги не возбуждали княжну, а скорее утомляли, заставляя держаться в постоянном напряжении.

Но кроме Зои уже многие знали, что базилевс опять уделил Янтарной особое внимание. И когда Светорада шла во дворец Дафны, она чувствовала на себе пристальные взгляды, слышала перешептывания за спиной, смешки, а встретившийся ей на пути Василица посмотрел на нее с явным злорадством. Светорада едва ответила на его поклон. Этот злой мальчишка вызывал у нее раздражение. Не так давно, будучи приглашенным Александром к ним на завтрак в Дафну, он с нарочитой небрежностью опрокинул на новый наряд Светорады соусницу. И при этом так извинялся и чуть ли не плакал, что Александр принялся успокаивать его. На обиженную Светораду кесарь даже не поглядел, а когда позже она высказала ему свое неудовольствие за испорченное платье, заявил, что больше всего она нравится ему совершенно раздетой.

Надеяться на то, что самого Александра минуют сплетни о ней и базилевсе, было нельзя. Это подтвердилось, когда вечером, прибыв с поля для военных упражнений (кесарь любил такие спортивные состязания), он почти вбежал в покой Светорады.

– Лев тебя не получит, и это так же верно, что я был любимым сыном нашего отца!

– Но наивысочайший об этом со мной и говорил, – произнесла княжна, жестом отпуская служанок и откладывая в сторону наряд с тем самым пятном от соуса, которое уже невозможно было отстирать. – Твой августейший брат сказал, что он надеется, что я наставлю тебя на путь истинный.

– Что он имел в виду? – насторожился Александр.

Еще минуту назад он почти метался по покою, словно его переполнял праведный гнев, но тут вдруг замер, глядя на нее из– под упавших на глаза темных вьющихся прядей. Он был еще в одеянии для тренировок – кожаной безрукавке и заправленных в мягкие светлые сапожки штанах. Красивый, поджарый, тонкий в талии. Его обнаженные руки и длинные, обтянутые узкими штанами ноги были красиво увиты тугими мускулами. Светорада откровенно любовалась своим возлюбленным, его грацией, манерой высокомерно вскидывать подбородок. И эти светлые голубые глаза… Что может быть красивее контраста светлых глаз и темных волос? Только темные глаза на фоне золотистых кудрей.

– Лев считает, что я была бы для тебя лучшей женой, чем Софья Дука, – спокойно и с достоинством произнесла княжна.

Александр почему– то выглядел озадаченным. Сел в кресло и стал оглаживать его резные подлокотники.

– Он сам это сказал? Странно…

Светорада ощутила легкий укол в груди.

– Но разве ты не говорил то же самое Зое?

– Я просто дразнил ее.

Укол стал ощутимее.

– А подумать о подобном тебе не приходило в голову? Ваш брак с Софьей уже давно не имеет под собой основы, вы чужие.

– Но она не мешает мне, – задумчиво произнес кесарь. – Я всем доволен.

От злости Светорада даже запустила в него подушкой. Он поймал ее на лету и удивленно уставился на Янтарную.

– Что ты себе позволяешь?

Но теперь уже она металась по покою.

– А чем, спрашивается, я плоха для того, чтобы стать невестой кесаря? Я благородного рода, может, даже более благородного, чем ваш. Мне ведь говорили, что несмотря на то что Лев велел провести свое родство до древних царей армянской династии,[108] твой отец изначально был простым солдатом. Мои же родители правили на Руси.

– У нас властителями становятся по воле Всевышнего! – надменно вскинул подбородок Александр. – И жен мы себе выбираем не ради родства. Ты ведь уже слышала, что выбор невесты правителя у нас ведется среди самых прекрасных дев Византии, ибо только в нашей державе есть женщины, которые могут стать базилисами. Браки с иностранками у нас не в чести.

Светорада едва не заплакала.

– Но если тебя так устраивает Софья, почему же у вас нет детей? – почти зло спросила она, уперев руки в бока.

Странно, но Александр смутился. Правда, уже в следующее мгновение он взорвался, закричал, что она, как и Зоя, мечтает лишь о том, чтобы стать августой, что она видит в нем прежде всего кесаря, но не человека. И разве мало он делает для нее? У нее есть все, о чем только может мечтать женщина.

Они опять поссорились. Но если раньше бушевать имел право только Александр, то теперь сердилась и Светорада.

– Неужели ты не понимаешь, что я, находясь в Палатии на правах твоей возлюбленной, уязвима! Что мы живем во грехе и что любой Василица может дерзить при мне.

– Оставь Василицу в покое! Он никогда не скажет тебе дурного слова.

– Да, но он позволяет себе строить гримасы из– за твоего плеча и опрокидывать мне на колени соус. Посмел бы он так повести себя с Софьей Дукой? И еще, Александр… – Княжна постаралась взять себя в руки, видя, что кесарь поднялся и направился к двери. – Лев сказал, что ты со мной не такой, как с другими. Отчего бы тебе не жениться на мне? – Она поймала его за руку. – Я ведь так хочу, чтобы ты был только моим. Я люблю тебя.

Он поворачивался очень медленно. Чело его было еще нахмурено, но, увидев слезы в ее янтарных глазах, он смягчился. Нежно привлек к себе.

– Я встретил тебя в море как удивительную наяду. Такого чуда в моей жизни еще не было. Немудрено, что я потерял от тебя разум.

Она тихо всхлипнула, припав головой к его плечу. Он был очень высокий и сильный. Она хотела чувствовать себя рядом с ним защищенной.

– Мой кесарь, мой прекрасный Тритон, прости, что наговорила лишнего. Но если бы я и впрямь стала твоей женой, Лев не посмел бы смотреть на меня как на спелый плод, который ему хочется испробовать. Он уважает ваши родственные связи.

– А он смотрит? – В голосе Александра опять прозвучал металл.

– Я не хочу, чтобы он отнял меня у тебя, – ушла от ответа Светорада, понимая, что завидующий всемогуществу старшего брата кесарь опасается этого.

Какое– то время они стояли обнявшись и молчали. От Александра еще пахло потом после упражнений, но его запах все равно взволновал Светораду. Он пах как человек, а не как божество, а ей и нужен был человек. Не правитель, не наивысочайший и благороднейший, а ее возлюбленный, с которым она хотела прожить всю жизнь.

– Патриарх не захочет, – произнес через некоторое время Александр. – Вот если бы ты забеременела от меня… Софья ведь и впрямь из рода изменника Дуки, она сейчас больше заложница, чем кесарина. И если бы ты родила мне сына… Я ведь не Лев, меняющий жен одну за другой. Николай, возможно, снизошел бы до моей просьбы и дал мне с Софьей развод.

Это была победа. Но отчего– то у Светорады заныло в груди. Сколько мужчин говорили ей: «Роди мне сына»… А она уже и не надеялась. Она была бесплодной.

– У меня есть сын! – словно оправдываясь, воскликнула княжна.

Александр увидел ее испуганные глаза и почувствовал собственное превосходство. Она была взволнована, а он мог ее защитить. Он мягко улыбнулся.

– Я знаю. Я вызнавал о нем. Его зовут Глеб. Расскажи мне о сыне.

Княжна была удивлена. Но сам факт, что легкомысленный Александр вызнавал о ее мальчике, был приятен. И она стала рассказывать ему про Глеба. Как он красив, как умен, как легко постигает науки. Скоро мальчик приедет, и тогда… она бы хотела почаще видеться с ним.

– Решено! – Александр взмахнул рукой. – Я позабочусь, чтобы твоего сына приняли в мангаврскую школу.[109] Он будет жить при дворце.

Светорада просияла. Она ведь так скучала по мальчику!

Как– то незаметно они отошли от темы брака. Александр расположился на кушетке в лоджии, Светорада сидела подле него, рассказывая про Глеба, который уже скоро приедет в Константинополь… однако надо еще переговорить с его отцом Ипатием. Она по– прежнему, как и было уговорено с Ипатием, держалась того, что он якобы отец Глеба. Правда, кое– кто знал правду, но Светорада не стала об этом распространяться. Александр сказал, что Варда и слышать не желает о младшем брате, и княжна предпочла промолчать. Этот Варда и впрямь мог наделать неприятностей, но пока он молчит, Глеб для всех остается ее сыном, а значит, она не заклеймена бесплодием.

Той ночью Александр удивил ее, сообщив, что и у него был сын. Кесарь лежал, закинув руки за голову, печально смотрел на мозаичный свод и говорил, что, если бы его маленький Василий выжил, ему бы сейчас было уже пятнадцать лет.

Светорада быстро посчитала в уме и осторожно спросила:

– Выходит, ты стал отцом в тринадцать? Не рановато ли?

Александр улыбнулся, и уголки его рта чуть опустились.

– Я рано познал плотские утехи, уж об этом позаботились. А мой Василий… Его родила мне одна из кувилкиарий нашей матери. Опытная была, ловко соблазнила меня, а потом… Моему Василию было около шести лет, когда он утонул в одной из цистерн с водой. Няньки недоглядели…

Светорада ласково погладила Александра по щеке. Приподнявшись на локте, смотрела на него с нежностью. И все же… Эти кувилкиарии, служанки императорских покоев, женщины опытные и хитрые. Любой из них выгодно обеспечить себя, понеся байстрюка от особ императорской семьи. Или сказать, что дитя от него. Но может, Светорада просто ревновала Александра к его первой любви? Или все же сомневалась, что мальчик в двенадцать лет смог зачать сына?

– Он был похож на тебя? – осторожно спросила княжна.

Темные брови Александра сошлись к переносице, от его слабого прекрасного рта к подбородку пролегли горькие складки.

– Никогда не забуду, что я почувствовал, когда Василия положили мне на руки, – с мягкой грустью произнес он. А потом, словно вспомнив ее вопрос, добавил: – У него были светло– голубые глаза. Как и у меня, как и у моего отца. У нашей же матери, Евдокии Ингерины, глаза были зеленые, словно маслины. А вот у Льва они темные, – закончил он с неожиданным нажимом и негромко засмеялся.

Светорада предпочла ни о чем больше не спрашивать, но Александр после паузы сообщил, что у него еще есть дочь, ей сейчас четырнадцать. Она уже несколько лет живет в монастыре всеславной мученицы Евфимии, где приняли постриг и их со Львом сестры. Когда же Светорада поинтересовалась, зачем царевен отправили в обитель, Александр ответил, что это лучшая для них участь.

– Никто не должен породниться с семьей базилевса, – сказал он. – Это угроза трону. Поэтому у наших женщин один путь – стать невестами Христа.

Светорада подумала, как это грустно. И еще подумала, что если их отношения с Александром испортятся, то и ее ждет подобная участь. Нет, теперь ей надо сделать все возможное, чтобы Александр и помыслить не мог жизни без нее. Она готова потакать ему во всем, только бы он не возжелал других женщин. В этом проявлялись не столько ее любовь и честолюбие, сколько желание обезопасить себя. И княжна занялась этим тотчас же, стала ласкать и целовать кесаря, была с ним раскованной, страстной, гибкой, жадной… Александр под утро просто заснул на ней, ослабевший, измученный, восхищенный. А она в полудреме перебирала темные завитки его волос и размышляла, как добиться, чтобы ее мысль о браке стала и его собственной.

Но с таким непредсказуемым человеком, как ее кесарь, это было непросто. Несколько дней у них пролетели, словно в горячечном бреду. А потом он опять ушел, и Светорада вновь ощущала на себе презрительный взгляд Зои, замечала испытующий взгляд Льва, насмешливый патриарха Николая, откровенно плотский Гаврилопула, холодный Варды, равнодушный Зенона и злобный Василицы. Этот– то куда лезет, мелкая тварь? Но оказалось, Василица все же что– то мог, так как именно с ним Александр проводил немало времени, с ним и Вардой, с которым он любил упражняться на воинском плацу. Потом кесаря опять отвлекали от Светорады дела, и она тихо жила во дворце Дафны под охраной мрачного Варды. Он вел себя с покровительственным равнодушием, но княжна все равно ощущала рядом с ним некое напряжение. Поэтому, когда однажды Варда в поздний час явился к ней в покои и сообщил, что кесарь требует ее к себе, она заколебалась. Уже стемнело, огромный Палатий стихал, и женщинам было нежелательно покидать гинекей. К тому же с Вардой… Вот если бы Александр прислал за ней кого– то из китонитов… Он ведь знает, как она относится к Варде.

Варда заметил, с каким недоверием она на него смотрит.

– Мне передать, что вы не повинуетесь?

– Нет, я пойду.

Светорада накинула темную пенулу[110] с переливающейся атласной подкладкой, надела на голову капюшон и следом за Вардой двинулась по переходам Палатия.

Несмотря на то что княжна уже несколько месяцев жила во дворце, ей казалось, что она никогда не научится находить дорогу в череде погруженных во тьму великолепных залов, где повсюду высились колонны, где винтовые лестницы сменялись широкими парадными, а строгие лики святых словно следили за каждым шагом, взирая с мозаичных панно. Можно было потеряться среди великого множества этих изображений, молитвенно воздевающих руки, рядами стоящих вдоль проходов, как неусыпные стражи. Они все были неживые, всего лишь изображения, но молодой женщине казалось, что она одинока среди этого великолепия, уязвима и растеряна. Возможно, это объяснялось тем, что ее сопровождал Варда, которому она не доверяла. И когда из– за какой– то колонны внезапно появилась фигура в темной накидке и схватила ее, Светорада не сдержала невольного возгласа. В тот же миг прозвучал веселый смех Александра.

– Испугалась?

Светорада даже слегка шлепнула его по руке, а он подхватил ее на руки, закружил.

– Великая радость, моя Янтарная! Скоро весь Константинополь будет на ногах, когда узнает новость.

Оказалось, друнгарий византийского флота Имерий в морском бою одержал замечательную победу над арабами.

– Давно уже Византия не знала таких побед! – ликовал Александр. От него слегка пахло вином, он увлекал за собой Светораду, и к ним уже присоединились его приятели, Василица, Гаврилопул, а также несколько молодых патрикиев из окружения кесаря, среди которых Светорада знала только Иоанна Куркуаса. – Мы отправляемся кутить в город, – весело говорил Александр. – Будем пить в кабаках и всем рассказывать о великом событии. Лев еще ничего не знает, я проведал это первым, и, пока трепетные евнухи охраняют сон наисветлейшего, мы разнесем эту весть по всему городу! Льву же сообщат обо всем в последнюю очередь.

Светорада даже не знала, как ей на все это реагировать. Когда они подошли к охранявшим проход Скилы[111] на ипподром веститорам, закованным в броню, Александр привлек ее к себе и зашептал на ушко:

– Представляешь, им на каждую ночь сообщают новый пароль. И сегодня они должны повиноваться, только если услышат… Знаешь, какой пароль я придумал на эту ночь? «Стема», то есть самый лучший! Это для тебя!

У Светорады от неожиданности пересохло во рту. Ей было не по себе, оттого что Александр запомнил это слово и время от времени просил ее называть его Стемой. Ей это было неприятно.

И вот эскувиторы стали передавать по цепочке имя ее некогда погибшего мужа, лязгали замки, открывались мощные низкие двери. На освещенном ясной луной ипподроме было очень тихо. Однако эта тишина была нарушена, как только кесарь и его свита вышли на залитое призрачным светом огромное пространство. Разгоряченные вином мужчины стали шуметь, кричать, кто– то уже распечатывал новый мех, который тут же пустили по кругу, а потом принялись скакать по скамьям для зрителей, орали, хохотали, вновь пили.

Александр потребовал, чтобы выпила и Светорада.

– Вино веселит, а сегодня у нас есть повод, чтобы напиться.

Она пила, чтобы снять некоторое напряжение, и вскоре ей тоже стало весело. Даже казавшиеся сперва призрачными и жутковатыми скульптурные изваяния уже не пугали. На трибунах стали появляться какие– то силуэты: служители ипподрома, жившие в его недрах, смотрители животных, лекари, уборщики – все они вышли на неожиданный шум. Александр и им велел принести вина, пил с ними, обнимался с простыми конюхами и метельщиками, рассказывал о победе византийцев над арабами, требовал, чтобы все эти люди несли весть далее и ликовали.

Ему действительно удалось завести всех, Светорада тоже смеялась, охмелевшая, удивленная необычностью их ночной прогулки, радостная, оттого что Александр так весел. А он уже тянул княжну к себе, скинул с ее головы капюшон, растрепал волосы.

– Поглядите, какая она у меня! Какие волосы! Они словно волнистая пряжа в лунном свете.

Подхватив визжавшую Светораду на руки, он почти вскинул ее на плечо, усадил под приветственные крики. И так, неся княжну во главе развеселившейся толпы, двинулся в сторону главных ворот, чтобы выйти в город.

В лунном свете Константинополь был великолепен. Черные тени подчеркивали белизну мраморных колоннад, поблескивала позолота статуй, благодаря чему темные улицы казались светлыми. И очень тихими. Поэтому, когда веселая гурьба сопровождавших кесаря людей ворвалась в эту тишину, голоса и смех звучали особенно громко. Александр приказал орать и бить в ворота знатных патрикиев, сообщать всем о победе и ликовать. Его друзья размахивали факелами, гомонили, шумели. Попавшаяся на пути ночная стража не посмела вмешаться, сообразив, кто затеял все это безобразие. Стражи вообще старались не мешать «золотой» молодежи, однако услужливо подсказали, где находятся ближайшие кабачки. Уж там– то всегда есть с кем выпить и поделиться новостью.

– Пусть не скупятся на вино, – приказывал Александр, и кабатчики не скупились, понимая, что вся эта выпивка завтра же будет оплачена императорской казной. – Пусть все радуются, пусть выходят на улицы и празднуют нашу победу!

Светорада находила все это не слишком разумным, однако Александру и впрямь удалось расшевелить сонный город. То там, то тут в домах загорались огни, слышались голоса, все больше людей выходили из домов, собираясь на перекрестках. Даже разожгли костры – к неудовольствию стражей правопорядка, которые не очень– то радовались выходкам молодого кесаря. Да и со стороны иных патрикиев, разбуженных среди ночи, то и дело слышалось ворчание, что, мол, для неугомонного кесаря Александра даже победа флота – повод для бесчинств.

– Вы не радуетесь торжеству ромейского оружия? – грозно наступал на недовольных самбазилевс. От такой угрозы предпочитали смолкнуть и пытавшиеся утихомирить смутьяна важные сановники, послушно выносили на улицу вино, пили по приказу лихорадочно веселого Александра.

Он собрал вокруг себя довольно внушительную толпу, среди которой, впрочем, было больше всякого сброда, чем достойных людей. Сам кесарь был уже сильно пьян и почти висел на Василице. А тот вел пошатывавшегося Александра, весело смеялся и не забывал указывать, где они еще не пили. Светорада, чтобы не потеряться в толпе, старалась не отстать от Александра. Ей даже удалось усмирить его, когда он велел ломиться в ворота монастырей, желая, чтобы монахи уже сейчас принялись звонить в колокола, оповещая столицу о радостном событии.

– Ну чего она все время вмешивается? – ныл подле Александра Василица. – Может, твоя Янтарная тоже решила стать святой? Кесарь, прикажи своей девке еще выпить за победу друнгария Имерия.

И Александр послушался капризного мальчишку.

– Налейте моей милой! – махнул он рукой.

Светорада уже не могла пить, ее и так пошатывало. А тут еще Гаврилопул повел себя совершенно недопустимо: воспользовавшись общей сумятицей, он просто схватил молодую женщину, стал тискать ее грудь, сопеть в лицо, лез целоваться. Хорошо еще, что Варда оттащил его от Светорады. Варда? Княжна даже не поверила своим глазам. Может, она и впрямь слишком много выпила, чтобы удумать такое? Однако вскоре княжна поняла, что Варда был единственным среди этой толпы, кто не пил. Он все время был настороже, не убирал руки с рукояти меча и внимательно вглядывался во всякого, кто приближался к кесарю, многих решительно отстранял.

– Кесарь, не пора ли нам возвращаться?

Александр пьяно поднимал голову, обнимал Варду.

– Варда, славный мой Ахиллес воинский! Ты так мне нравишься. Ну вот, опять у тебя унылая физиономия. Ты не хочешь порадовать своего кесаря?

– Хочу. Однако еще больше я хочу, чтобы вы вернулись в Дафну. Вы и так уже всполошили полгорода.

– Полгорода? Всего половину? Я желаю, чтобы веселье было во всей столице!

И требовал еще вина.

Собравшиеся вокруг кесаря бражники, бродяги, шлюхи тут же стали его славить, лезли плотной толпой к пьяно улыбавшемуся Александру, и Варде приходилось их отпихивать. А тут еще к Светораде привалился хмельной Иоанн Куркуас, стал читать ей стихи о великой любви, едва не плакал. Княжне было странно видеть пьяным этого обычно достойного юношу, она старалась его поддержать, но поняла, что не справится, когда молодой патрикий просто упал на мостовую. Опять же помог Варда, велев кому– то тащить Иоанна, а Светораде на всякий случай наказал держаться подле него. Может, опять задумал что– то недоброе или… и впрямь заботится?

Она предпочла пробраться к Александру, обняла его, прижалась, чтобы он не потерял равновесие, ибо кесарь едва держался на ногах.

– Моя наяда… – шептал он, зарываясь лицом в ее волосы. – Моя красавица! – И тут же кричал: – Выпьем за красоту моей возлюбленной!

– Пьем за шлюху кесаря! – вопили в толпе.

Светораде с трудом удавалось увлекать его за собой. Сама еле шла, ее шатало, один раз они чуть не упали под визгливый хохот Василицы и гоготание Гаврилопула. Наконец, к облегчению княжны, им навстречу выехал отряд стражи во главе с Евстафием Агиром. Проэдр потребовал прекратить беспорядки, а самого кесаря усадить на круп за одним из стражей. Александр при появлении Агира несколько успокоился, стал повиноваться, а всадники, воспользовавшись моментом, принялись разгонять толпу.

Светораде пришлось идти за конниками пешком. Шла и чувствовала себя шлюхой – пошатывающаяся, растрепанная, в залитой вином пенуле. Кто– то взял ее под руку, поддержал. Варда. Светорада так устала и отупела от всего происходящего, что послушно позволила ему вести себя.


На другой день Лев устроил брату выговор. Александру после ночной попойки было так плохо, что он почти не отреагировал на слова императора. Зато Светорада была смущена, когда Лев и ей выказал свое неудовольствие.

– Я надеялся, что вы будете хорошо влиять на Александра, станете препятствовать его разгульной жизни, а вы…

Его взгляд был полон осуждения, а Зоя откровенно смеялась. Светорада поначалу попыталась оправдаться, что, мол, она не настолько хорошо знакома с местными обычаями. И вообще, разве победа над арабами не повод выпить?..

– Не стоит смешивать ваши варварские обычаи с нравами благородной Византии, – резко прервал ее Лев.

И Светорада не сдержалась.

– Кесарь уже взрослый, чтобы начинать его воспитывать. А я Александру не супруга, чтобы повлиять на него! – резко произнесла она, поклонилась и вышла, не дожидаясь позволения и не обращая внимания на вытянувшиеся от удивления лица царедворцев, которые были возмущены подобной дерзостью.

Однако позже Александр благодарил ее. Сказал, что она единственная, кто не боится сказать правду в глаза его надменному брату.

«Но чем это может обернуться для меня?» – с запоздалой тревогой думала княжна. Оказалось – ничем. Просто Лев перестал обращать на нее внимание. Но и о том, что она может стать невестой кесаря, больше не упоминал. Впрочем, как и сам Александр.

Потом в Константинополь прибыл прославленный флотоводец Имерий, и в честь его победы в великой Софии отслужили торжественный молебен. Сам патриарх Николай проводил службу. Лев поставил Имерия по правую руку от себя, а по левую стоял его беспутный брат Александр, подле которого, вся в пурпуре, застыла его венчанная жена Софья. Место же Светорады было среди иных патрикий двора, но она не столько следила за службой, сколько оглядывалась на прибывшего в собор Ипатия, возле которого стоял Глеб.

Как же подрос ее мальчик за время, что они не виделись! Как загорел, какой здоровый и цветущий у него вид! Теперь он еще больше походил на князя Игоря, хотя в его чертах не было властности отца, скорее кротость и некий ясный свет доброты. Святости, как любили говорить в Византии. Но мальчику это очень шло. И как он внимал словам проповеди, как горячо молился! Светорада глаз не могла от него отвести, любовалась своим темнокудрым, синеглазым ангелочком. Когда же служба стала подходить к концу, княжна начала пробираться поближе к сыну, чтобы переговорить с ним до того, как общий поток прихожан разъединит их.

Она сделала это своевременно, так как Ипатий, не выпуская руки мальчика, скоро двинулся через толчею туда, где их ожидали носилки.

– Ипатий! – позвала княжна, но ее бывший жених даже не оглянулся, хотя и услышал оклик. Она поняла это, заметив, как он втянул голову в плечи и ускорил шаг, увлекая за собой Глеба. Однако ее услышал сам Глеб, он быстро оглянулся, искал ее глазами в толпе, а как заметил, так и кинулся, вырвав руку из руки приемного отца.

– Мама!

Светорада прижала Глеба к себе, осыпала его поцелуями, не обращая внимания на проходивших мимо ромеев, которые не привыкли к такому прилюдному проявлению чувств. Ипатий поспешил вмешаться, сказал, что им лучше отойти и сесть в носилки, чтобы не привлекать к себе внимания.

– Глеб так прекрасно выглядит! – восхищалась Светорада, пока Ипатий задергивал занавески. Он смотрел на обнявшихся Светораду и Глеба, и его лицо по– прежнему было суровым. Глеб сперва принялся рассказывать свои новости, говорил, как соскучился, как рад встретиться с ней, особенно после того как отец сказал, что скорая встреча с матушкой ему вряд ли предстоит.

– Ну ничего, – убирая темные волосы с глаз сына, ласково произнесла Светорада. – Теперь мы будем чаще видеться. Ибо отныне ты будешь жить при дворце и начнешь ходить в мангаврскую школу.

– Я этого не позволю! – холодно отрезал Ипатий.

Светорада подняла на него глаза. Лицо Ипатия было непроницаемым. Она увидела, как он изменился за это время, как резко постарел. Под глазами набрякли тяжелые мешки, щеки ввалились, отросшая борода была совершенно седой, да и в волосах появилось немало седины. У Светорады сжалось сердце, когда она поняла, что и ее вина есть в том, что ее бывший жених настолько изменился. Его глаза – строгие, жесткие, без знакомой ей теплоты – непримиримо смотрели на нее, и в них не было и тени того всепоглощающего чувства, какое Ипатий ранее без остатка отдавал своей золотой княжне, своей Медовой…

Светорада опустила глаза, не выдержав этого пронзительного взгляда. Потому не сразу заметила, что их носилки подняли и несут.

– Мы с сыном возвращаемся домой, – ответил на ее немой вопрос Ипатий. – Ты вольна либо поехать с нами, либо возвращаться в Палатий.

Какой сухой голос. Светорада могла просто приказать ему, но промолчала. Им нужно было поговорить, но ей не хотелось, чтобы Глеб стал свидетелем их ссоры. А ссоры не избежать – она уже поняла это.

Только позже княжна увидела, что подле них все время едет верхом Варда.

– Я должен охранять вас для самбазилевса, – пояснил он, когда она выглянула из носилок.

Светораду это не устраивало. Не хватало еще, чтобы их разговор с Ипатием состоялся при Варде.

Однако Ипатий не пустил Варду дальше прихожей. Услал он и Глеба. Мальчик уходил, тревожно оглядываясь на родителей. Но едва он вышел, Светорада сразу же бросилась в наступление. Да, пусть она провинилась перед Ипатием, однако она мать Глеба, она хочет, чтобы ребенок был при ней, хочет, чтобы он учился в самой прославленной школе империи, чтобы ему преподавали самые лучшие учителя. Разве Ипатий не желает Глебу добра? Почему он хочет лишить мальчика столь завидной доли? К тому же кесарь уже распорядился, чтобы для Глеба отвели место при школе, где он будет жить с детьми иных вельмож. У него будет все самое лучшее. В конце концов, Александр может попросту приказать забрать у Ипатия Глеба, хочет он того или нет.

– Но разве ты забыла, что для всех Глеб мой сын? – прервал ее Ипатий.

Он стоял у резного поставца, перебирал какие– то свитки и ни разу не оглянулся на Светораду за все время ее пылкой и, казалось бы, убедительной речи. Теперь он наконец повернулся, смотрел на нее спокойно и равнодушно. Некогда княжна и представить не могла, что от него будет веять таким холодом.

То, что Ипатий все– таки волнуется, она поняла, заметив, как он машинально поправляет складки своей богатой хламиды. Она хорошо знала человека, с которым прожила бок о бок пять лет, и еще не разучилась понимать его.

– Но Глеб не твой сын, Ипатий, – негромко произнесла княжна. – К тому же… Феофилакт Заутца может доказать, что не ты отец мальчика.

– Тебе бы лучше не выставлять Феофилакта свидетелем, княжна, – резко перебил ее Ипатий. – Даже если ты к нему обратишься, он может также сообщить всем, что ты моя рабыня, купленная на рынке. А вольную я тебе никогда не давал!

У Светорады перехватило дыхание. Она смогла вздохнуть только через долгий мучительный миг. Ипатий никогда не говорил ей, что она его раба; тогда, пять лет назад, он дал ей понять, что для него она прежде всего невеста, свободная и желанная женщина. И если вдруг всплывет, что она всего лишь невольница… Светорада подумала об Александре, и ей стало страшно.

– Ты никому не скажешь об этом, Ипатий, – с неожиданным нажимом произнесла Светорада. – Ты торговец, вот я и заключаю с тобой сделку: ты молчишь, что некогда купил меня на рынке рабов, а я… Я оставляю тебе Глеба.

Последние слова княжна произнесла слабым, осевшим голосом. Даже в плену у печенегов она не отказывалась от сына, а тут… Наверное, она просто понимала, что Ипатий не навредит ее мальчику. А вот ей… может. В его глазах она предательница. Правда, он и сам не мог ничего изменить, однако предпочитал во всем винить только ее.

Ипатий согласно кивнул.

– Ты разумная женщина, Светорада Смоленская. И все правильно поняла. Если же, стремясь добиться своего, ты через царственного возлюбленного осмелишься прислать ко мне убийц…

– Ипатий!.. – Княжна даже подскочила. Смотрела на него возмущенно и гневно. Как он мог подумать такое!

Ипатий не выдержал ее взгляда. Отошел, устало сел на скамью, покрытую ковром. Его веки смежились.

– Ты уже не та славянская девочка, которая поражала свободными порывами души и нежным взором. Ты стала обитательницей Палатия. А это место отравляет любого. И если мой брат Зенон вырос среди этой отравы, если он попросту не замечает ее… или, возможно, считает, что это нормально, поскольку не ведает иной жизни, то ты очень скоро насквозь пропитаешься лицемерием и беспринципностью тех, кто живет рядом с властителями. Эта отрава разъедает всех без исключения. Поэтому я не желаю, чтобы Глеб оказался в этом вертепе. Я хочу спасти его душу, я люблю мальчика.

– Раньше ты сам рвался из Херсонеса служить в Священном Дворце, – язвительно напомнила Светорада. Она не забыла, как Ипатий спешил в Константинополь, чтобы предстать перед лицом божественнейшего и наивысочайшего.

– Херсонес… – тихо повторил за ней Ипатий. – Там я был счастлив. Если бы мы остались там, все бы сложилось по– другому. Но теперь… – Он открыл глаза и пронзительно посмотрел на нее. – Теперь все разрушено. И я не позволю тебе отнять у меня последнее. Я не отдам тебе Глеба.

– Я ведь уже согласилась, – раздраженно произнесла Светорада. Ее переполнял гнев. Этот человек шантажирует ее, он забирает у нее сына, лишает его высокой доли.

– У тебя какие– то планы на мальчика? – спросила она, выдержав паузу.

Оказалось, Ипатий не собирался быть к ней чересчур жестоким. Он сказал, что иногда она – разумеется, с его разрешения – сможет видеться с сыном. Глеб будет всю зиму жить с ним, а летом Ипатий увезет сына в Оливий, к побережью. Здесь же он отдаст Глеба в богословскую школу при одном из мужских монастырей, скорее всего в обитель Мартинакия, куда и сам Ипатий думает удалиться со временем. Это в Константинополе, так что им не составит труда договориться о встречах в определенные дни.

– Но там из моего сына сделают монаха! – возмутилась Светорада.

– Такое возможно, – чуть кивнул Ипатий. – Но это куда лучше, чем если его развратят в Палатии.

Она хотела возразить, но Ипатий остановил ее протестующим жестом. Смотрел теперь почти жалостливо.

– Наверное, потому что в тебе еще сохранилось нечто языческое, ты по– прежнему чиста и не понимаешь, что делает с человеком власть. Высшая власть, где царствует вседозволенность и уверенность в собственной непогрешимости. Ты живешь в самом прогнившем и подлом месте, среди предательств, разврата и лицемерия. Однажды ты поймешь это. И возблагодаришь Бога, что я не отдал нашего мальчика в Палатий. Мое решение только во благо ему.

Княжна хотела воспротивиться, сказать ему, что самые именитые сановники, магистры и патрикии думают иначе, но промолчала. Возможно, и впрямь было нечто, что знал Ипатий, а она… только чувствовала. И Светорада заговорила о другом: стала выяснять, как часто Ипатий будет позволять ей видеться с сыном и разрешит ли ей сегодня побыть с ним.

Он позволил, и княжна долго разговаривала с Глебом в садовой беседке. Глеб за это лето стал такой живой, подвижный. Разговаривая с матерью, он все время лазил по перилам беседки, забирался на ее опоры, сползал по ним, куда– то отбегал, потом опять возвращался. Но когда настало время уходить, когда появился Варда и сказал, что ее отсутствие уже, наверное, заметили в Палатии и могут волноваться, Глеб так и кинулся к Светораде, прильнул, и на какое– то время они замерли обнявшись, не замечая странно смотревшего на них Варду.

– Зачем ты оставила нас с отцом? – даже заплакал Глеб.

Что тут ответишь ребенку? Глеб был таким маленьким, чтобы все помнить, да и не сомневался, что Ипатий его родной отец.

Вернувшись во дворец, Светорада была так печальна и молчалива, что даже встретивший ее ревнивыми упреками Александр, недовольный, что она столько времени провела у бывшего жениха, постепенно успокоился. Подсел к ней, ласково обнял.

– Ну, что случилось? Он оскорблял тебя?

Узнав, что Ипатий просто– напросто отказался отдать ей сына, Александр только пожал плечами.

– Малеил его отец, по нашим законам он имеет право оставить ребенка подле себя.

Нет, Александр ее решительно не мог утешить, и Светораде даже стало легче, когда он ушел.

Но вскоре к ней напросилась в гости болтушка Анимаиса, стала выспрашивать, что опять натворила ее милая Ксантия. Она видела, как волновался кесарь, как хотел послать слуг на ее поиски. Только когда узнали, что она под охраной Варды, он несколько успокоился.

«А ведь я рассказывала Александру, что Варда мне не друг», – с некоторой обидой отметила про себя княжна. Что касается ее отношения к Варде, то она даже не замечала его во время обратной дороги. К тому же Варда служит кесарю, и его предупредительность к ней – это лишь дань этой службы.

Но, видимо, Александр все же чувствовал, что его княжна нуждается в участии, так как не успела Анимаиса утомить Светораду расспросами, как появился услужливый китонит с большим блюдом сладкой халвы.

– О, я вижу, кесарь балует вас! – улыбаясь, воскликнула Анимаиса, и Светорада уловила в ее голосе нотки разочарования. Вряд ли теперь ей удастся порадовать Зою сообщением, что у Янтарной и Александра что– то не ладится, решила про себя княжна. Тем не менее она любезно предложила гостье угощение. Пусть эта тощая обжора поест, с набитым ртом хоть меньше трещать будет. Сама же Светорада даже не притронулась к этому восточному яству: подавлена была, грустна, да и от болтовни Анимаисы у нее разболелась голова. Но княжна терпеливо сидела подле гостьи, пока та не опорожнила почти весь поднос. И куда в нее столько вмещается?

Правда, когда вечером на устроенном в честь победителя Имерия пиру княжна не увидела среди приглашенных супруги проэдра, она даже немного позлорадствовала: объелась почтеннейшая, уже на яства и взглянуть не может. Однако, услышав, как Агир сказал, что его жене нездоровится, Светорада искренне пожалела ее – в отличие от иных пирующих, которые отнеслись к недомоганию жены проэдра с иронией. Княжна и не догадывалась, что эту сплетницу так недолюбливают. А может, просто в Палатии все относились друг к другу с предубеждением? И она вспомнила, с какой неприязнью отзывался о жизни в Священном Дворце Ипатий Малеил.

То, что Ипатий был прав, она поняла уже на другой день, когда стало известно, что Анимаису отравили. Перепуганная Дорофея принесла весть о том, что жена проэдра страшно мучается, что ее просто выворачивает наизнанку и у нее уже началась кровавая рвота.

– Никто не сомневается, что это от яда, – нервно ломая пальцы и глядя на госпожу испуганными глазами, говорила Дорофея. – И самое страшное…

Она не смогла договорить, заплакала. Но Светорада и так поняла: Анимаиса была отравлена той самой халвой, которую принесли княжне по приказу Александра. Однако Александр сам пришел в ужас от случившегося. Оказалось, что никакого угощения он Светораде не присылал, а когда кесарь повелел вызвать находившегося у нее в услужении евнуха, того и след простыл. Александр назначил награду всякому, кто разыщет подлого китонита, однако все усилия были тщетны. До вечера. Пока не пришел с новостями Варда. Во– первых, он сообщил, что, несмотря на все попытки лекарей оказать помощь Анимаисе, она умерла. Во– вторых, стало известно, что тело принесшего халву евнуха обнаружили порубленным на куски в одном из больших котлов палатийной кухни. Варда говорил об этом в присутствии Светорады, которая едва не лишилась чувств от страха.

– Вон поди! – крикнул Варде Александр, заметив, как оседает у стены Светорада. Подскочил к ней, схватил на руки, сел с ней на кровать и стал баюкать, словно ребенка. Успокаивал по– своему – просто нес какую– то чушь о том, что все обошлось и они по– прежнему вместе, так что он вновь может обнимать свою нежную наяду.

– Александр, ты что, так и не понял, что хотели отравить именно меня? – отстранилась от него княжна.

– Это не я прислал халву. – Кесарь почти несчастно поглядел на нее.

Но она и так поняла, что его вины тут нет. Стала объяснять, что если кто– то решился на попытку убийства, то это может повториться. Доказывала, что им надо выведать, кто замыслил против нее неладное. И видя, что Александр растерян и не знает, что сказать, начала перечислять тех, кто у нее под подозрением: назвала Варду и ненавидевшего ее Василицу, вспомнила и Зою, даже предположила, что, возможно, сам император, разочаровавшись в ней…

– Тсс!.. – предостерегающе поднял руку кесарь. Глянул на нее исподлобья, потом сказал: – Все мы под Богом ходим.

Светорада была поражена. Смотрела на него и чувствовала, как у нее сжимается сердце. Вспомнила, что некогда, в хазарском гареме, ее тоже пытались отравить, но тогда ее увез царевич Овадия, который пылал к ней любовью. А здесь…

Александр старался по– своему успокоить княжну. Заверил, что теперь все подаваемые ей кушанья будет пробовать специальный слуга, что… А может, она предпочитает сама следить за приготовлением блюд в Дафне?.. На пиру отравить кого– либо просто невозможно, а он в свою очередь обязуется никогда не присылать ей через слуг каких бы то ни было яств. Так что она может быть спокойна. К тому же на все, что происходит, есть воля Всевышнего, без Его ведома и птенец не выпадет из гнезда. А эта попытка… Они живут в мире, где опасность всегда идет рядом с властью и высоким положением. Вон даже его отец, император Василий Македонянин, не просто так разбился на охоте и даже твердил перед кончиной, что все это дело рук Льва. Да и его мать, Евдокия Ингерина, умерла столь странной смертью, что поговаривали об отравлении. Так что…

Светорада устало села на край ложа, почти не чувствуя объятий кесаря. Она поняла, в каком мире привык жить он. Но она– то не готова к подобному!

И еще она почти с благодарностью подумала об Ипатии. По крайней мере, он постарался, чтобы Глеб не оказался в этой роскошной западне, в какую угодила она. И все, что ей теперь остается, – это быть всегда настороже. Или смириться, как говорит Александр.

Глава 9

Кесарь и впрямь был взволнован попыткой отравления его избранницы. Он повелел Варде усилить охрану дворца Дафны, увеличил штат слуг Янтарной Ксантии, приказал, чтобы ни одного блюда не подавалось сюда из палатийной кухни, и позволил княжне самой заниматься приготовлением пищи. Он заявил ее поварам, что повесит любого, если с их госпожой случится хотя бы легкое недомогание. Светораде все это напоминало суету перепуганного мальчика. Александр всегда казался ей мальчишкой: выглядит гораздо моложе своего возраста, беспечен, игрив и слишком далек от политики… Во всяком случае, так ей казалось.

Тем не менее Александр решился на шаг, который давно ожидала от него Светорада: он пошел к брату императору и сказал, что желает жениться на своей избраннице. Разве правители Византии не берут в жены прекраснейших, независимо от их рода и положения? А Софья ему не жена, она монахиня, вот пусть и утешит душу, отправившись в любой монастырь по своему выбору.

Когда Александр сообщил Светораде о своем заявлении Льву, она даже расплакалась. Льнула к кесарю, как к своему надежному защитнику, клялась в любви, была нежной, ласковой… Ей ведь так хотелось чувствовать себя защищенной! Так хотелось надежности!

– Льва не удивила моя просьба, – обнимая ее, рассказывал княжне Александр. – Хотя он предупредил, что теперь, когда даже ему не удается решить проблему его женитьбы на Зое, мой развод может встретить определенные препятствия. Однако Лев лично готов поддержать меня. Его не устраивает, что дочь мятежного Андроника входит в семью базилевсов, особенно сейчас, когда в Константинополе все больше распространяются слухи, будто только сильный и решительный Андроник Дука может оградить Византию от врагов. Кто распространяет эти слухи – неясно. Однако следует признать, что Софья теперь скорее заложница, чем кесарина. Поэтому Лев считает, что наш с ней развод пойдет дому Македонской династии только на пользу. Но знаешь ли… все дело заключается в неуступчивости патриарха. Лев даже посоветовал мне обращаться по поводу развода не к нему, а к Николаю Мистику. Думаю, нам это только на руку. Николай всегда относился ко мне куда более милостиво и покровительственно, нежели к моему брату. Надеюсь, у меня с ним не будет проблем, ведь Николай был крестником нашего отца Василия и нам со Львом он по сути приходится приемным братом. А меня он еще и любит…

Порой вера кесаря в то, что его любят, затмевала здравый смысл. Светорада же понимала, что Николай ни за что не допустит еще одного брачного скандала в Македонской династии. Да и ей он теперь больше враг, чем покровитель. К тому же она знала, что патриарх будет действовать, исходя из своих политических планов. Возможно, что Николай поддерживает связь с Андроником, – она еще не забыла, как он при ней отправлял к мятежнику гонца. И ему ничего не стоит отказать своему любимцу Александру, чтобы не терять расположения того, кого сейчас так опасаются в Византии.

Княжна оказалась права. Ибо уже через день Александр ворвался в ее покои сам не свой, бушевал, сбрасывал с поставцов хрупкую посуду, срывал занавеси, привел в ужас всех служанок княжны, которые разбежались кто куда, упорхнули, как стая перепуганных птиц.

– Николай отказал мне! – кричал Александр. – Мне, своему кесарю! Да как он смеет!

– Теперь, наверное, ты понимаешь, как тяжело приходится твоему брату, – довольно хладнокровно произнесла Светорада. Она осторожно обошла осколки битой посуды и прикрыла ставни, чтобы крики самбазилевса не были слышны за пределами дворца Дафны.

Ее спокойствие подействовало на Александра отрезвляюще. Он перевел дыхание, заговорил уже более сдержанно. Сказал, что ранее он тоже поддерживал Николая. Александру не нужна ни властная Зоя Карбонопсина, ни ее ублюдок. Светораду покоробило, как он отзывается о ребенке, причем о своем крестнике, но когда Александр сказал, что до появления этого бастарда он был единственным наследником престола, она поняла, почему кесарь не любит маленького порфирородного[112] Константина. Брак Льва и Зои сразу сделает Константина более предпочитаемым наследником, чем Александр. А еще Светорада, несмотря на всю свою влюбленность в кесаря, отметила, что не представляет Александра хорошим правителем для столь мощной державы, как Византия.

Она отвлеклась от своих мыслей, заметив, что Александр пристально смотрит на нее. Какой– то незнакомый, серьезный и озадаченный взгляд.

– Ксантия, а отчего у нас до сих пор нет детей?

Светорада почувствовала, как у нее внутри разлился свинцовый холод. Она знала, что бесплодна… Очень скоро Александр начнет догадываться… Но он заговорил, скорее обращаясь к себе, чем к ней:

– Мои дети родились, когда я был еще совсем юным. С тех пор… – Он махнул рукой. – А у тебя есть сын Глеб, который живет со своим отцом. Ксантия, не пора ли нам с тобой подумать о своих детях, твоих и моих?

– Все в руках Божьих, – тихо произнесла княжна, склоняя голову.

Но ее смирение сейчас только раздражало Александра.

– Я полюбил тебя за то, что ты отличалась от этих святош и лицемерок! Не смей уподобляться им! Ты становишься неинтересной мне!

Светораду эти слова напугали. Так сложилось, что, решившись на связь с Александром, она многое потеряла. Могла и многое приобрести… при условии, что он не разлюбит ее. Если же Александр потеряет к ней интерес, ее наверняка ждет заточение в монастыре.

Княжна встала, глядя прямо в светлые, горящие гневом глаза Александра, резко сорвала с головы покрывало, повынимала заколки из волос, тряхнула головой, так что волосы рассыпались волнами, и начала медленно расстегивать ряд пуговок на своей парчовой столе.

Ей удалось его взволновать, удалось возбудить в нем желание. А вот сама княжна… Она притворялась. Играла в любовь, хотя ей это было неприятно. Напряжение последних дней не прошло для нее бесследно. Светорада просто работала, чтобы опять очаровать Александра; она делала все, что он хотел, была раскованной, развратной, жадной… но бесчувственной. Однако Александр ничего не заметил.

– Роди мне сына, – прошептал он уже в полудреме, когда эта полная безумств и неимоверных плотских фантазий ночь была на исходе. Светорада едва не взвыла: как же она ненавидела эту фразу!

Александр продолжал настаивать на браке с ней, да и Лев вызвался поддержать его в этом вопросе. В Константинополе был созван собор духовенства, на котором обсуждали семейные дела правителей. Поскольку четвертый брак императора уже давно волновал умы, то как– то само собой вышло, что тема развода самбазилевса отошла на второй план. Николай во что бы то ни стало настаивал на сохранении церковных канонов, касающихся браков, его поддерживало большинство православного духовенства, в то время как латинские легаты Папы Римского дали свое добро на брак Льва и Зои, уверяя, что это будет только во благо мира и сохранения преемственности Македонской династии. Эти споры продолжались несколько дней подряд. Особенно злились византийские священнослужители, когда стало известно, что посол императора возвращается из Рима с письменным разрешением Папы.

– Ты предаешь нас латинянам, базилевс! – кричали они Льву. – Ты изменяешь нашей вере!

Император молчал, но его лицо становилось все более замкнутым и упрямым. Сидевший подле него самбазилевс довольно улыбался, но на него сейчас не обращали внимания. Как и не вспоминали, что кесарь тоже выступает против канонов Церкви, требуя развода с женщиной, с которой был обвенчан. То, что супружеские отношения Александра и Софьи давно прекратились, никого не волновало. К тому же, по мнению церковников, подобное воздержание отнюдь не было поводом для развода. А вот то, что их император в четвертый раз хочет жениться, возмущало.

Эти настроения сказывались и на жителях столицы. Не было дворца, монастыря или захудалой корчмы, где бы не спорили на эту же тему. Однажды, когда Зоя Карбонопсина отправилась на службу в церковь, люди просто начали оскорблять ее, в нее кидали камни, и охране пришлось потеснить толпу. Но самое страшное, что такое противостояние императора и Церкви привело к тому, что в Константинополе уже открыто ходили процессии, требовавшие убрать развратного императора, заменив его героем Андроником Дукой. И сколько бы люди императора ни выискивали зачинщиков подобных демонстраций, те были неуловимы.

А потом произошло событие, которое отвлекло всех от Собора духовенства. В Константинополь неожиданно вернулся сын мятежного Андроника – Константин Дука. Оставив своего отца, он тайно прибыл в столицу, кинулся в ноги патриарху и просил быть его защитником перед императором. Константин уверял, что не одобряет мятеж отца против наивысочайшего и августейшего и желает выказать Льву Мудрому свою преданность.

Светорада в числе многих придворных присутствовала на приеме, который Лев дал Константину. Она вспоминала, как был оживлен Александр, узнав о прибытии Константина.

– Мы с ним одногодки, мы росли вместе и всегда дружили, – говорил кесарь. – Странно только, что он обратился за помощью к Николаю, а не ко мне, – добавил он немного обиженно.

– Просто Константин Дука понимает, что Николай сейчас влиятелен как никогда, – заметила Светорада. – К тому же он не сомневался, что патриарх примет его с распростертыми объятиями.

– И что же дало ему такую уверенность? – удивлялся Александр.

Княжна не ответила. Для нее сейчас главное – добиться официального статуса кесарины, а не выказывать себя врагом патриарха. Даже если она знает о связи Николая Мистика с мятежными Дуками и никогда не забывает об этом. В противном случае Николай не позволит ей стать женой Александра, ибо через Феофилакта Заутца наверняка знает, что она была куплена Ипатием на рынке рабов. Пока Светорада ему не мешает, он будет молчать об этом. А еще она понимала, что после того как сына мятежного Андроника приняли при дворе, Софья Дука вновь может рассчитывать на милость: из заложницы сестра обласканного за преданность Константина вновь превратилась в одну из знатных особ.

Об этом думала Светорада, присутствуя на церемонии и наблюдая, как Константин распростерся ниц у трона автократора, как клянется ему в преданности и любви, как уверяет, что готов отказаться от родного отца.

– Встаньте, подданный наш, – сделал милостивый жест Лев. – Мы рады приветствовать вас в Священном Дворце. Но есть вопрос: что побудило вас, презрев родственные узы, оставить родителя?

Вроде простой вопрос, но в нем чувствовался подтекст: преданность преданностью, но Андроник имел такое влияние и силу, что Константину вряд ли было выгодно оставлять его сейчас, когда чаша весов еще не склонилась ни на чью сторону. К тому же его отец Андроник пользовался поддержкой в Византии.

Константин медлил. Стоял, потупив голову, теребил полу своей воинской накидки. Он был среднего роста, коренастый, с небольшими, глубоко посаженными темными глазами и волнистыми, но жидковатыми волосами каштанового цвета. В нем чувствовалась сила.

– Государь, я не смог оставаться с отцом, когда узнал, что мусульмане требуют от него поменять веру. Мое христианское мироощущение, мое воспитание, моя вера – все восставало против этого.

Даже Светораде стало ясно, что вряд ли это возможно: прими Андроник мусульманство – и он никогда уже не смог бы рассчитывать на то, чтобы получить трон в христианской Византии. Многие придворные тоже негромко заговорили об этом, а стоявший за императорским троном евнух– советник Самона даже иронично хмыкнул. Но Лев оставался сидеть с непроницаемым лицом. Неприязнь Самоны к роду Дук была общеизвестна. Тем не менее, когда тот напомнил, что существует предсказание, будто после Льва трон достанется человеку с именем Константин, многие стали взволнованно переговариваться.

Такое предсказание действительно существовало, но и сам Лев, и его царедворцы считали, что оно является подтверждением, что рано или поздно власть в Палатии перейдет к маленькому Константину Порфирородному. И вот появляется сын прославленного военачальника, сильный и популярный вельможа, а положение Македонской династии, известной скандалами и мятежами, сейчас как никогда шатко. Однако за Константина Дуку поспешил вступиться патриарх Николай, сказав, что у православной церкви мало столь верных сыновей, как Константин Дука, и что он лично исповедовал сына мятежного Андроника, а потому не видит причин не доверять ему. А тут еще и Александр, опустившись перед императором на одно колено, тоже стал просить за Константина. Кесарь говорил, что хорошо знает его, всегда ему доверял и не сомневается, что Константин выступит против родного отца, сохранив верность божественным правителям, и ослабит своим уходом Андроника.

И Лев протянул Константину руку:

– Подойдите, подданный наш. Пусть сейчас принесут образа, и вы перед ликом Отца Небесного и Его Пречистой Матери поклянетесь, что останетесь верными Македонскому роду.

Константин торжественно выполнил все, что от него требовалось. И Лев продолжил:

– Мы принимаем тебя. Но если ты изменишь, да пронесут твою голову отделенной от тела через дворцовые ворота Халки.[113]

После аудиенции в честь Константина Дуки был дан роскошный пир, а Светорада, видя, как радуется за друга Александр, поняла, что не дождется его сегодня. Она вернулась в свои покои в Дафне, отпустила большинство слуг, а сама села за чтение. Княжна теперь все чаще заставляла себя читать, чтобы лучше изучить язык ромеев и запомнить фразы и цитаты, которыми было принято щеголять в разговорах при дворе.

В тот вечер она взялась за «Жизнеописания» Плутарха.[114] И неожиданно зачиталась. Сидела на кровати, скрестив по– степняцки ноги, поверх рубахи на ней был темного шелка распашной халат, расчесанные на ночь волосы пышными волнами ниспадали до самого пояса. Рядом с постелью в высоком шандале горели белые свечи, и при их ровном сиянии русская княжна читала о жизни великого завоевателя Александра Македонского – неожиданного тезки ее кесаря. Но сравнивать их было нельзя: ее Александр из Македонской династии все еще оставался беспечным мальчишкой, а тот древний царь… Вот уж воистину был витязь!..

Когда в коридоре послышались голоса, Светорада не сразу отвлеклась от чтения. Лишь когда дверь в ее покой резко распахнулась, она оторвалась от повествования об удивительных деяниях древнего царя. В проеме стоял и с улыбкой смотрел на нее Александр. И не один. С ним были его приятели – Гаврилопул, Варда, молодой Иоанн Куркуас, противный Василица. И Константин Дука.

Константин зашел самым последним, оглядел новую роскошную отделку покоев и лишь потом приблизился к кровати, где в кругу света сидела молодая женщина с книгой на коленях. Он довольно бесцеремонно взял у нее книгу, заглянул в нее, и его брови над глубоко посаженными глазами удивленно поднялись.

– С каких это пор у тебя, Александр, стало привычкой заводить себе женщин, увлекающихся чтением Плутарха?

Но кесарь не ответил. Плюхнувшись на ложе подле княжны, он зарылся лицом в ее волосы.

– Видишь, какая она у меня, Константин? От нее словно исходит сияние. А ее волосы – настоящее золотое руно.

Светорада чувствовала неприятное волнение. Все эти люди были подвыпившими, к тому же она не ждала от брата жены Александра расположения к себе. Так и вышло, когда Константин с усмешкой произнес, чтобы Александр был осторожнее: ведь с золотым руном аргонавт Ясон приобрел и Медею. А это ни к чему хорошему не привело.

Светорада нервно запахнула на груди халат. Ей хорошо была известна эта легенда, и она поняла намек Константина.

– Но Медея у Александра уже есть, – сказала она. – И давно…

Константин застыл, и Светорада увидела, как в его темных глазах зажегся недобрый огонек. Александр же засмеялся.

– Ну что, получил? Она у меня не только красива, но и умна. И я рад, что поймал в морских волнах эту дивную наяду.

– Осторожнее, Александр. Кажется, Платон говорил: «Гибель мужчине – от нежной красавицы…»

– Ну не будь таким занудой. Все равно ты не переубедишь меня оставить при себе твою святошу сестрицу.

– Однако должен же хоть кто– то направлять тебя на путь истинный, наш беспечный Александр, – сказал Дука, хлопнув кесаря по плечу. Он шутил, но его шутка взволновала Светораду. Она уже поняла, каково влияние этого «друга детства» на Александра.

Усмехнувшись, Константин весьма учтиво склонился перед ней и поинтересовался, нельзя ли в Дафне чем– либо перекусить, ибо он так проголодался после всех этих приветственных речей в его честь, что готов съесть даже лань с мозаичного панно над дверью.

Хотела Светорада или нет, но ей пришлось отдавать приказания. И когда стол перед гостями был уставлен яствами, Константин первый потянулся за куском слоеного пирога, стал жевать.

– О, клянусь покрывалом Влахернской Богородицы, в Палатии наконец– то научились готовить!

– Не в Палатии, а в Дафне, – довольно просиял кесарь. – И это все она, моя любезная Ксантия, мой ангел, моя наяда.

– Похоже, ты готов петь своей невесте славословия до самого утра. Но надеюсь, она не запрещает тебе веселиться, как ты хочешь?

– Нет, она всегда со мной. С нами! – воскликнул кесарь, обнимая одной рукой Светораду, другой Гаврилопула.

По знаку Константина в покой тут же забежали шуты и мимы, несколько актрис с подведенными глазами, музыканты с тамбуринами и арфами. Им приказали играть, мимы и актрисы тут же пустились в пляс, гости хлопали в ладоши. Однако когда Александр попросил сплясать для гостей и Светораду, она отказалась.

– Тебя стесняется, – пояснил кесарь Константину. – А ведь она так дивно танцует! Эй, Василица, Иоанн, Варда, подтвердите мои слова.

Светорада молча пригубила вино. Ей было неприятно от того беспорядка, какой вмиг устроили в ее уютном покое все эти мимы, шуты и девки. Княжну раздражали их визг, она отводила глаза, видя, как Гаврилопул схватил в обнимку сразу двух комедианток, закружил с ними по комнате, лапая их и задирая им подолы. Актрисы визжали и хихикали. Больше всего сейчас Светораде хотелось прекратить это буйство. Наверняка Софья Дука никогда бы не позволила вытворять такие бесчинства в ее покоях. Может, поэтому она и сторонилась Александра… или Александр ее, ибо он вряд ли бы осмелился устраивать подобное при женщине, которая была представительницей одного из лучших родов Византии. Светораде же, во всем зависимой от кесаря, приходилось терпеть. У нее не было выбора.

Раздосадованная княжна залпом осушила свой кубок. Заметила, что Варда не сводит с нее глаз. Что ж, пусть источает презрение, пока ее положение не упрочится. А потом… Она не знала, что будет потом. Сейчас главное – пережить ночь с этими пьяными плясками, возлияниями и дебоширством.

А тут еще хмельной Гаврилопул под общий хохот рухнул на пол, повалив обеих раскрашенных девиц, а те принялись визжать, задирая ноги и дрыгая ими в воздухе, явив зрителям свои волосатые промежности. Пьяный Василица подполз к ним и под общий хохот и подзадоривания сунул палец вовнутрь одной из них.

– Что, Василица, оказывается, и тебя можно этим заинтересовать! – хохотал кесарь.

Светорада не сдержалась. Резко встала.

– Александр, прекрати! Ты хочешь, чтобы я была твоей женой, но совсем не уважаешь меня!

Александр перестал смеяться, смотрел на нее мутными глазами, которые еще недавно казались княжне ясными, как весеннее небо…

– Ты смеешь приказывать мне? – медленно произнес он.

– Я прошу…

– Ну и что с того? У нас сейчас настало время брумгалий,[115] но тебе, варварской иноземке, этого не понять. В Византии в это время принято веселиться от души.

Она растерянно смотрела на него. Но тут вмешался Варда. Он довольно почтительно взял ее за руку, отвел в сторону и стал объяснять, что брумгалии – древний праздник, который длится до самого Рождества. В нем есть отголоски язычества, но ромеи любят его. А так как каждый день брумгалий посвящен отдельной букве алфавита, то особо отмечает его тот, чью букву празднуют в этот день. Вот Александр как раз и может позволить себе любые безумства. Это его день.

– В Константинополе это почти закон. Разве вы не знали об этом? – закончил Варда, глядя на нее странным, немного испытующим взором, какой княжна все чаще замечала у него.

Она пожала плечами.

– Конечно, знала, но не ожидала, что этот праздник настолько разнузданный.

– Но ведь ранее вы жили с Ипатием Малеилом. И хоть вы были прелюбодейкой, Ипатий наверняка щадил ваши чувства.

Он по– прежнему не называл Ипатия отцом. И все же он утешал ее. Варда! Ее враг Варда, еще недавно так ненавидевший ее. А потом он неожиданно заступился за нее, когда Александр вновь принялся требовать, чтобы Ксантия сплясала для гостей.

– Самбазилевс, не надо сравнивать Ксантию с комедиантками. Это роняет честь твоей избранницы. А значит, и твою.

Александр, похоже, услышал его, нахмурился, словно хотел справиться во хмелю со столь сложной мыслью. Потом хлопнул себя по колену, засмеялся, заявив, что Варда – хороший друг. Пусть же он подойдет и поцелует своего кесаря. И когда Варда приблизился к Александру, тот крепко обнял его и поцеловал… Светорада видела их со стороны, но ей показалось, что поцелуй был какой– то странный, долгий… А тут все эти гости – Константин, Гаврилопул, девки, шуты – стали аплодировать и разразились хохотом, когда Варда резко вырвался из объятий кесаря. Но еще больше Светорада смутилась, когда Александр потребовал, чтобы Варда поцеловал и ее. Тот отшатнулся, Светорада вскрикнула и отвернулась, а Александр просто рухнул от смеха.

– Варда Солунский и впрямь хороший друг, – неожиданно заметил кесарю Константин. – И твоя избранница тоже достойна доверия. А ведь Варду многие матроны находят красивым.

– Я тоже нахожу его красивым, – хмыкнул пьяный кесарь и весело подмигнул Варде.

Светорада не знала, что про все это думать. Но тут Константин сказал, что у него есть некий подарок для кесаря, и если благороднейший Александр позволит…

Светорада со стороны молча наблюдала, как угодливые евнухи ввели в покой четверых закутанных в покрывала девочек лет десяти– одиннадцати. Под звуки музыки те стали плясать; сначала они просто кружились и извивались, а потом постепенно начали скидывать свои легкие покрывала, причем чем больше они раздевались, тем непристойнее становились их движения. Сперва опешившие гости только смотрели, как обнажаются эти девочки – совсем еще юные бутончики с едва обозначившимися формами. Особенно шокировали их откровенно вызывающие, наглые и призывные улыбки.

– Ведь тебе всегда нравились молоденькие, да? – склонился Константин Дука к Александру, завороженно следившему за танцем уже совершенно раздетых малюток. – Сама невинность, которую только надлежит сорвать. Это ведь куда лучше, чем пробовать уже сочащийся плод, который понемногу приедается, не так ли?

И он выразительно кивнул в сторону Светорады.

И тут она не сдержалась.

– Варда, если вы охранник моего покоя, вам надлежит прекратить это безобразие! Иначе я прямо сейчас отправлюсь в покои императора и переполошу весь Палатий своими криками.

– Может, вы еще и патриарху в ноги кинетесь? – насмешливо посмотрев на нее, спросил Константин. – Он– то говорил мне, для чего вас пригласили в Палатий.

– Интересно, о чем вы еще говорили с патриархом? – парировала Светорада, со злорадством отметив, как улыбка застыла на лице Константина. – У вас хороший защитник, Константин Дука. Но я не стану тревожить его, а скорее попрошу помощи у паракимомена Самоны!

Светорада знала, на кого сослаться, – всесильный фаворит был известен своей непримиримой враждебностью к роду Константина Дуки. И довольно улыбавшийся до этого Константин, ничего не сказав ей в ответ, перестал ухмыляться. Александр тоже молчал и даже не стал возражать, когда Варда, вызвав китонитов, стал выдворять шумную компанию шутов и проституток из покоев Светорады. Александр уже вообще мало что соображал, смотрел исподлобья, как все расходятся, потом упал лицом в подушки и заснул.

Светорада же чувствовала себя ужасно. Она бросилась на половину своих женщин, нашла взволнованную Дорофею и, прильнув к ней, горько заплакала. Та успокаивала госпожу, говорила, что Александр всегда был беспутный, а Дука с детства имел на него неограниченное влияние. Но Александр все же любит Ксантию Янтарную… как умеет, но любит.

На другой день Александр и впрямь явился с повинной. Смотрел на княжну нежно и печально, ловил ее руки, целовал. Едва ли не на колени встал и все повторял, что ничего подобного больше не повторится. Светорада не сдержалась:

– Александр, разве непонятно, что, устраивая с Дукой подобные оргии в моем гинекее, ты позоришь меня? Император согласен поддержать твой развод с Софьей только при условии, что я буду благотворно влиять на тебя. Дука же заинтересован, чтобы его сестра оставалась кесариной.

Александр серьезно посмотрел на нее. Сейчас его светло– голубые глаза казались незрячими: зрачки сузились, стали маленькими, как булавочные головки, а сам он словно видел нечто такое, что было известно лишь ему одному. У него всегда был такой взгляд, когда он задумывался. И все же кесарь был красив. Красив той почти античной красотой, которая некогда так восхитила княжну. И еще она чувствовала, что он ее любит. Трудно объяснить почему, но, несмотря на слабость духа и распущенность Александра, Светорада занимала в его сердце вполне определенное место. И сейчас он был расстроен, что повел себя с ней непозволительно. Поэтому вновь стал обнимать и целовать княжну, даже кликнул китонита, велев принести приготовленный для нее подарок.

– Я хотел подарить это на нашу свадьбу, но не удержался, – сказал он, сдергивая с широкого подноса шелковое покрывало.

Светорада от восхищения даже ахнула. Подарком кесаря оказалась богатая диадема удивительной работы. Высокая, словно сплетенная из завитков растений, она была украшена крупным янтарем, прекрасно гармонировавшим с яркой бирюзой. Какие бы дары ранее ни преподносил Светораде Ипатий, они не шли ни в какое сравнение с этим по– царски роскошным подарком.

И княжна невольно умилилась, обняла Александра, стала благодарить. Он обрадовался ее прощению, говорил, что решил не тянуть с подарком, чтобы уже на это Рождество она могла покрасоваться в подобном великолепии, дабы все видели, что только прекраснейшие женщины достойны вступить в августейшую семью императора. Но когда же состоится их свадьба? Пока о ней никто и не упоминал.

Едва при дворе опомнились после возвращения сына мятежного Андроника, как все вокруг вновь заговорили о противостоянии церковников. Даже начавшиеся увеселения в связи с брунгалиями не отвлекали людей от того, чтобы поспорить о законности или, наоборот, противозаконности четвертого брака Льва Философа.

Погода меж тем значительно испортилась, с моря дул порывистый сырой ветер. В один из таких холодных дней Светораде было позволено навестить сына. Она отправилась в дом Ипатия, и, как и раньше, ее сопровождал Варда. Между ними установилось некое молчаливое согласие: Варда исполнял свой долг, княжна была с ним вежлива, но они почти не разговаривали. Даже когда Ипатий позволил ей погулять с мальчиком по городу, Варда с двумя охранниками шел на некотором отдалении от них. Светорада демонстративно не замечала его и, словно назло Варде, взяла с собой охранника Силу. Древлянин был несказанно рад, что хозяйка не забывает его, а она поблагодарила раба за то, что тот постоянно разговаривает с Глебом по– русски. Мальчика же это удивляло.

– Этот Сила совсем не понимает благородную ромейскую речь, – сокрушался Глеб, не замечая, как мать и древлянин лукаво переглядываются поверх его головы. – Все «Перун в помощь» да «дитятко». Зато мы с ним ходим в предместье Святого Маманта и едим ржаной хлеб у трактирщика Фоки. Вкууусныыый, – протянул мальчик.

Тут же было решено, что они отправятся поесть теплого русского хлеба.

Это было неплохо уже потому, что слабенькому грудью Глебу не стоило долго находиться на улице в такое ненастье. У Фоки же в корчме, как всегда, было тепло и уютно, столики из внутреннего дворика занесли в помещение, где приятно потрескивали в очагах дрова, вкусно пахло выпечкой. Разрумянившийся Глеб беспечно болтал со словоохотливым Фокой, жевал натертую салом и чесноком горбушку черного русского хлеба. Светорада тоже с удовольствием ела простой ржаной хлеб, словно и не она дивила двор всевозможными блюдами собственных рецептов.

Фока был польщен, что его заведение посетила невеста кесаря, и, хотя княжна велела ему не распространяться по этому поводу, он то и дело хитро подмигивал ей и намекал, чтобы она выхлопотала ему лицензию на торговлю пивом в пригородах. Когда же Светорада спросила, не появляются ли в Константинополе русские, Фока ответил как– то уклончиво: дескать, почти не бывают. Так, прибыли несколько человек, ну да какое до того дело сиятельной возлюбленной кесаря?

А потом произошло одно неожиданное событие. Когда Светорада уже покидала подворье Фоки, почти возле ее головы о стену вдруг ударился тяжелый камень. Охранник Сила тут же навалился на нее и Глеба, прижав их к земле, а державшийся все это время в стороне Варда и стражи кинулись за каким– то бродягой в отрепьях, который бросился в подворотню.

Вернулись ни с чем – беглецу удалось скрыться. Сила стал громко возмущаться, что вон как плохо следят за порядком ромеи – любой бродяга может прибить человека из пращи среди бела дня. Варда же всю дорогу был мрачен. Вел Светораду в Палатий, нервно озираясь и не убирая руки с рукояти меча.

Когда они уже вошли в роскошный вестибюль дворцовых ворот, Варда неожиданно задержал Светораду, спросил:

– Кому вы говорили, что уйдете в город?

– Александру. Как я могла покинуть Палатий, не сказав своему господину, куда направляюсь?

Варда кивнул каким– то своим мыслям, хотел идти далее, но княжна его удержала.

– Уж не думаете ли вы, что камень был брошен не просто обозленным бродягой, а подосланным убийцей?

Варда смотрел мимо княжны, словно ему было неприятно с ней общаться. Будучи намного выше Светорады, он казался мощным, а его бородка, подчеркивающая упрямый подбородок, придавала ему солидности. Как– то Александр сказал, что Варда младше его на два года, однако если кесарь в свои двадцать восемь лет выглядел мальчишкой, то Варда, наоборот, смотрелся пожившим мужем. Светорада нашла бы его привлекательным, если бы не подспудная неприязнь к нему. Хотя… В последнее время Светорада не знала, что о нем и думать.

– Вы не ответили мне, комит!

Варда чуть скривил в ухмылке рот.

– Я получаю неплохую ругу за честь охранять вас. – Теперь он смотрел на нее все с тем же пренебрежением. – А я привык всегда хорошо выполнять свою работу. К тому же я еще не забыл, что не так давно вас пытались отравить. И вот теперь этот брошенный камень. Из пращи кидали, с силой, я– то в этом разбираюсь. И если бы убийце хоть немного повезло, ваша бы головка раскололась и растекалась сейчас мозгами по булыжникам мостовой.

Он явно хотел напугать ее. Но Светорада только и сказала, что тогда бы он потерял свой пост начальника стражи в Дафне, как и свою значительную ругу.

Прибыв во дворец Дафны, Светорада погрузилась в раздумья. Сидела в богатом кресле, кутаясь в подбитую мехом накидку и устроив ноги на подставке с жаровней внутри. Эти неожиданные, вкупе с ветром холода после так долго державшейся теплой погоды застали весь Палатий врасплох. Мерзли на открытых террасах лимонные деревца в кадках, в переходах стоял запах угля, который с утра до вечера таскали зябнувшим царедворцам слуги. Для сохранения тепла большие окна были занавешены тяжелыми портьерами, но от ветра все равно подрагивали стекла в оконных переплетах, сквозняки колебали занавеси и пламя в напольных светильниках, отчего по ликам выложенных мозаикой святых мелькали тени, словно святые сподвижники оживали и озирались на проходивших мимо обитателей Палатия.

Светорада размышляла о том, что случилось на подворье Фоки. По сути, она и испугаться толком не успела. И лишь потом заволновалась, но больше не за себя, а за Глеба. Правда, с мальчиком остался Сила… и Ипатий. Княжна знала, что Ипатий мог оградить тех, кто ему дорог, ибо она сама беспечно жила под его покровительством целых пять лет. А вот Александр, несмотря на все его могущество, вряд ли мог обеспечить ей безопасность. И конечно, именно он с его легкомыслием мог при ком– то обмолвиться, что Ксантия ушла гулять в город. Спросить – так ведь и не вспомнит, где и с кем говорил об этом. Светораде самой надлежало поразмыслить, кому она не угодила. Таких было немало. В ней мог разочароваться император, ее недолюбливала и по– прежнему ревновала Зоя, были еще брат и сестра Дуки. Не стоило забывать недовольного ее возвышением патриарха Николая. Также к своим недругам Светорада могла причислить и тех, кто ей приплачивал, как это принято в Палатии, надеясь на ее поддержку и протекцию. Ибо она, как и все тут, брала взятки, чтобы представить кого– то кесарю, за кого– то замолвить словечко. Отказаться от подношений царедворцев означало проявить враждебность, однако бывали случаи, когда княжна брала подарок, впоследствии так и не оказав помощи. В таком случае она могла нажить врагов. В Палатии интриги, подкупы, соперничество и зависть были главными критериями в отношениях людей, здесь нужно было все время изворачиваться, все учитывать. Она же только начинала постигать эту науку интересов и честолюбивых замыслов, а потому могла неосторожно настроить кого– то против себя…

На другой день кесарь Александр уехал охотиться на Месемврийские возвышенности. И хотя Варда известил его о том, что случилось накануне, для легкомысленного Александра это не стало поводом отказаться от охоты. Он только повелел Варде еще более усердно охранять Янтарную, а сам, прихватив Константина Дуку и иных приятелей, отправился стрелять диких ослов. При расставании Светораде вдруг до слез захотелось обнять его и закричать: «Скажи, ты ведь любишь меня больше их всех!» Но княжна промолчала. Самое странное, что после отъезда кесаря она как будто и не скучала по нему, что удивляло ее саму. Еще недавно она просто лучилась от счастья, узнав, что вновь любит, что любима, и вот… Свое равнодушие к разлуке с Александром княжна приписывала тому, что испытала облегчение, оттого что теперь будет освобождена от общения с его приятелями. Но Александр все же был не они, княжна продолжала верить, что приручит его, и не теряла надежды однажды стать кесариной. Она сама решила свою участь, выбрав жизнь в роскошном и опасном Палатии, и понимала, что надо продолжать идти к своей цели.

Обычно служанки рассказывали ей все новости Палатия. Штат возлюбленной кесаря теперь значительно расширился, однако, пока положение Светорады не упрочилось, среди ее приближенных не было женщин из знатных родов. Поэтому она и велела вызвать к себе из фемы Оптиматы соседку Ипатия, Прокопию. Будучи родом с Руси, эта женщина не могла особо рассчитывать на возвышение, поэтому, призванная ко двору своей соотечественницей, она просто лучилась благодарностью. Тем не менее, несмотря на приказ Светорады приехать вместе с юной Грацианой, Прокопия все же предпочла не привозить в Палатий свою дочь. Когда Светорада спросила ее о Грациане, Прокопия уклончиво ответила, что та слишком скромна и стыдлива, чтобы поменять тихое существование на бурную жизнь среди дворцовых интриг. Даже то, что тут она могла бы наконец встретиться со своей тайной мечтой, Вардой, не прельстило ее. Прокопия сказала лишь, что Грациана верит в предсказание, что именно в Оптиматах Варда найдет свое счастье, вот и ждет его. Ну, пусть ждет, рассердилась Светорада. Что– то она не замечала, чтобы Варда проявлял желание отправиться в их поместье на побережье. Да и Ипатий его вряд ли туда позовет.

Присутствие веселой и живой Прокопии разряжало обстановку в Дафне. Бойкая женщина сразу же стала одной из первых приближенных Светорады, потеснив даже ее верную Дорофею. Приехав, она сразу справилась о Евстафии Агире. То, что после смерти бедной Анимаисы прошло лишь немногим больше месяца, Прокопию не волновало, да и сам Агир вскоре вышел на бойкую вдовушку. От его внимания Прокопия всегда была в приподнятом настроении, шутила, а то вдруг удивила Светораду, когда стала петь веселые русские частушки.

– Я их никогда не забывала, – заявила она удивленной княжне. – Только раньше они никому не были нужны.

Однажды, пробудившись утром, Светорада, как когда– то в детстве, зажмурилась от яркого белесого света, бившего в окна. Оказалось, что ночью выпал снег. Он укрыл весь Константинополь, лежал на куполе Святой Софии, на крышах особняков, на перилах балюстрад, на каменных переходах террас Палатия. Приоткрыв большое окно, Светорада вдыхала сырой прохладный воздух, наблюдала, как на перила балкона, сбив целую шапку снега, сел черный ворон. Вечнозеленые сады внизу тоже белели под светлым покровом – это было так красиво! Немудрено, что немало придворных, кутаясь в теплые накидки и меховые оплечья, вышли на прогулку в сады, несмотря на то что день был серый, сырой и промозглый.

Светорада тоже велела поскорее одеть себя и отправилась в сад. Брала в руки мокрый тяжелый снег, сжимала в комочек. Он таял, холодил пальцы. А она вдруг пожалела, что рядом нет Александра. С его ребячливой душой кесарь обязательно придумал бы что– нибудь забавное. Светораду переполняла радость при виде снега, словно она встретила старого друга. Но поделиться своим чувством было не с кем. Дорофея, жалуясь на холод, прятала свой длинный нос в мягкую муфту, а Прокопия еще с утра отправилась гулять по снежному саду с облаченным в траур по супруге Агиром.

Спускаясь по одной из мокрых лестниц, Светорада заметила под заснеженными деревьями Зою. Карбонопсина вышла на прогулку с маленьким сыном Константином. Она ставила малыша на снег, смеялась, наблюдая, как он забавно топает ножкой по белоснежному покрову, как озадаченно изучает оставшиеся следы. Светорада, укрывшись за каким– то изваянием, украдкой наблюдала за ними. Константин, которому недавно исполнилось полтора года, был обычным ребенком, толстеньким, неуклюжим в своих меховых одеждах, умильным. Светорада ранее видела его несколько раз, но лишь мельком: этого ребенка с детства окружал некий ореол таинственности и преклонения. Сейчас же он был просто забавным карапузом, впервые увидевшим снег. Да и Зоя в этот момент была просто счастливой молодой матерью. Светорада даже улыбалась, наблюдая, как та, подхватив Константина на руки, смеялась и кружилась с ним. Зоя была в пышном оплечье из чернобурок с большим капюшоном, полы ее алой накидки ярко смотрелись на фоне белого снега. Она была такая радостная и веселая, такая нежная со своим малышом… Неужели эта женщина способна решиться на убийство? Хотя, если учесть, как долго она живет в неопределенности, выслушивая оскорбления и обвинения в грехе прелюбодеяния… Тут кто хочет затаит злобу и страх.

Однако сейчас Зоя радовалась, общаясь с маленьким сыном. И, наблюдая за ее играми с малышом, Светорада решилась переговорить с ней.

Но едва княжна вышла из укрытия и приблизилась, едва Зоя увидела Светораду, как ее еще минуту назад радостное лицо помрачнело. Все еще держа сына на руках, она хотела уйти, даже сказала спутникам оградить ее от этой встречи, но Светорада, резко отстранив преградивших ей путь евнухов, учтиво поклонилась и стала просить выслушать ее.

– Я знаю, что не вызываю у вас расположения, сиятельная госпожа, знаю, что наши отношения и с натяжкой нельзя назвать терпимыми, однако, поверьте, мне есть что вам сказать. И это важно.

Черные волосы Зои при свете дня отливали синевой. Даже пушистый мех чернобурки подле ее уложенных вдоль лица кос казался светлым. А еще при ближайшем рассмотрении княжна отметила, что над маленьким пухлым ртом Зои пробивается темный пушок. И все равно это была красивая женщина, высокая, статная, величественная. Чем не достойная августа для державы ромеев?

– Не гневайтесь на меня за дерзость, – заговорила княжна, когда няньки забрали у Зои малыша и они вдвоем пошли по аллее среди укрытых снегом статуй. Охрана женщин держалась на некотором отдалении от них, и они могли говорить, не опасаясь подслушивания.

Светорада начала с того, что сейчас они обе оказались в относительно равном положении: обе жили с правителями ромеев невенчанными и считались прелюбодейками. Но если насчет только недавно принявшей христианство Янтарной этому еще можно найти объяснение, учитывая, что ее возлюбленный все еще связан узами брака, то для Зои Карбонопсины, женщины знатного рода, родственницы флотоводца Имерия, такое положение и впрямь выглядит оскорбительным. Конечно, женщин правителей охраняет высокое положение их мужчин, однако людям не закроешь рты, и любая венчанная ромейская жена имеет право считать себя более честной и достойной, чем они. И если церковники до сих пор не могут определиться в вопросе брака императора и матери его наследника, то на что надеяться Ксантии? Александр слишком мягок и беспечен, чтобы настаивать, он привычно занял место за братом, и пока не состоится брак Льва и Зои, их с Александром брачный вопрос вряд ли будет рассмотрен.

– Для меня было полнейшей неожиданностью, когда Николай Мистик отказал Александру посодействовать в расторжении союза с Софьей Дукой, – впервые поддержала беседу Зоя. – Он всегда и во всем потакал кесарю, а тут, когда никто не сомневался в его благоволении, патриарх вдруг занял непримиримую позицию.

– Ну, о милости патриарха к кесарю мне не рассказывал только ленивый, – засмеялась Светорада. – Однако странно, что он защищает Софью именно сейчас, во время бунта ее отца.

– Надоела мне эта тема, – резко прервала Светораду Зоя. – Я поняла, что вы, как и я, заинтересованы в решении вопроса в нашу пользу, но что изменится, если мы посочувствуем друг другу?

«Она сказала „мы“, – отметила про себя Светорада. – Похоже, ее неприязнь не так уж глубока, как я думала. И возможно, попытки избавиться от меня предприняты не по ее приказу».

Вслух же сказала совсем другое:

– Ответьте мне, новообращенной и еще не вникнувшей во все тонкости христианских обрядов: неужели без соизволения патриарха вас с императором не может обвенчать иной священник?

Зоя остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену. Смотрела перед собой огромными черными глазами. И вдруг рассмеялась.

– Как все просто! Воистину, насколько надо было патриарху заморочить нам с императором голову, чтобы столь простое решение не пришло на ум никому из нас.

Однако уже в следующий миг ее лицо омрачилось.

– Но Николай Мистик – глава Церкви. Мало кто из священнослужителей захочет противостоять его решению, опасаясь быть расстриженным.

– Да ну? Разве значительная плата не убедит кого– либо из менее ретивых служителей отказаться от доли жить в сутане ради безбедной жизни в миру?

Теперь Зоя внимательно смотрела на Светораду.

– Вы действительно желаете помочь нам?

– Я желаю, чтобы вы стали императрицей. И помогли потом нам с кесарем.

И опять Зоя пристально смотрела на нее. Какие глаза! Светорада с трудом выдержала взгляд ее глубоких темных очей.

– А вы так хотите соединить свою судьбу с кесарем? – спросила Зоя в свою очередь.

Светорада мило улыбнулась.

– Думаю, половина женщин Константинополя будет рыдать в подушки от зависти, когда я стану кесариной. Госпожа, я понимаю, что вы почитаете и любите светлейшего Льва Мудрого, у вас от него сын, но неужели вы никогда не замечали, что Александр моложе и красивее его? Да, я люблю кесаря и хочу стать его женой. К тому же вы умная женщина и наверняка догадались, с какой целью привел меня перед светлейшие очи базилевса Николай Мистик. Но подле императора был Александр. И это решило мою участь. Я выбрала из двух августейших братьев младшего, отнюдь не задумываясь о пурпуре власти!

Похоже, Зоя ей поверила. Не могла не поверить, ибо в этот миг Светорада действительно любила кесаря, любила свою мечту, свое счастье, он был таким дерзким, таким необузданным, таким влюбленным в нее… От княжны, казалось, исходил нежный свет ее убежденности в том, что она может вновь любить и быть любимой.

В тот же вечер императора и Зою обвенчал один из палатийных священников. Потом был созван весь двор, и во дворце Августия, освещенном множеством свечей, царедворцы наблюдали, как Лев венчал свою жену на царство. Светорада стояла в толпе приглашенных, наблюдая за торжественной церемонией. Без церемоний двор не мог. И недолюбливавший патриарха Самона уж постарался, чтобы все выглядело как должно. Играл орган, величественно звучал хор, когда Лев сам накинул на плечи Зои пурпурную хламиду и короновал ее диадемой августы. Затем весь двор в церемонном величии двинулся в церковь Святого Стефана, где прошла торжественная литургия.

На другой день весть о случившемся разнеслась по Константинополю. Было самое преддверие Рождества, люди готовились к великому празднику, однако весь город только и говорил о том, что Зоя наконец– то стала императрицей. Кто– то считал, что эта история пришла к должному завершению, иные уверяли, что подобными действиями император оскорбил Церковь, и все спорили, ругались, доходило даже до драк. И конечно же, обо всем узнал патриарх. Наверняка он был оскорблен, но уже ничего не мог изменить. Зоя стала законной женой императора, хотел Николай этого или нет, и все, что он мог, это лишить сана венчавшего ее священника. Вряд ли тот сильно скорбел по поводу своего расстрижения, ибо Палатий он покидал небедным человеком.

Александр прибыл в Палатий через день и был ошеломлен новостью.

– Как все просто разрешилось, – дивился он. – Однако не думаю, что Николай будет теперь добрее к нам. Если раньше мы еще могли надеяться, что он пойдет нам навстречу, то теперь обозленный патриарх вряд ли согласится дать мне развод. Константин Дука по приезде сразу отправился во дворец патриарха, чтобы вызнать вести.

– Или ходатайствовать за свою сестру, – добавила княжна. – Как ты не поймешь, Александр, что он сделает все, чтобы она осталась кесариной. Хотя… разве только забота о сестре вынуждает твоего дражайшего Константина столько времени проводить подле патриарха?

Александр посмотрел на нее с удивлением.

– А ты, как я погляжу, входишь во вкус интриг, моя нежная наяда.

Светорада видела, что он недоволен. И все же она не могла не отметить, что кесарь соскучился по ней. Он был ласковым, внимательным, ночью они опять предавались страсти со всевозможными ухищрениями, и Светораде вновь стало казаться, что она готова принять его таким, каков он есть. По крайней мере, ей не пришлось, как еще недавно, притворяться, будто ей хорошо с ним.

Настало Рождество. С раннего утра весь двор собрался для выхода на службу в собор Святой Софии. Шли целой процессией: несли хоругви и золотые кресты; диаконы кадили, звякали цепи и крышки кадильниц, плыл ароматный ладан, хор распевал Пасхальный канон. Выпавший недавно снег уже растаял, было серо, грязно и ветрено, однако нарядное и торжественное шествие являло собой яркое и прекрасное зрелище.

Светорада шла рядом с первыми людьми империи. В новой роскошной диадеме, обвитая лором, как знатная патрикия, она находилась среди жен членов синклита и смотрела туда, где во главе процессии шествовали император с императрицей. За ними следовал в богатом венце кесарь Александр. Софья Дука, тоже в царственном пурпуре, двигалась, немного поотстав, но сопровождал ее не муж, а брат. Княжна услышала, как сзади кто– то сказал:

– Наш кесарь дает понять, что, несмотря на его дружбу с Константином, он уже не сойдется с его сестрой.

Светорада не смогла сдержать довольной, торжествующей улыбки. Ей нравилось это Рождество.

Но тут, когда императорская чета поднялась к широко раскрытым воротам храма, на пороге неожиданно возник патриарх Николай. Шагнув навстречу и раскинув руки, он словно хотел преградить им путь.

– Анафема! Изыди, автократор ромейский! – воскликнул он. – За нарушение законов нашей святой Матери Церкви тебе возбраняется переступать пределы храма и присутствовать на литургии!

Повисла напряженная тишина. Площадь перед Святой Софией была заполнена народом, но гомон мгновенно стих, так что стал слышен даже отдаленный крик чаек над морем.

– Я не нарушал законов Церкви! – после паузы ответил Лев и хотел пройти мимо патриарха в храм, но Николай опять преградил ему путь.

Светорада какое– то время наблюдала за происходящим с не меньшим удивлением и испугом, чем иные собравшиеся. Император и патриарх несколько минут просто препирались, Лев даже пытался оттолкнуть Николая, но тот не уступал. Из храма уже лились звуки литургии, а патриарх заявлял, что с согласия митрополитов и епископов он отлучает своевольного Льва от причастия и присутствия на богослужении.

– Если же ныне ты войдешь в храм насильственно, то я и все священнослужители развернутся и уйдут, а твой народ не получит святости в этот день.

И тогда Лев заплакал. Все видели, как он опустился на колени перед Николаем, лобзал его руки, молил снять наказание хотя бы ради праздника. Патриарх упорствовал, и плач императора вскоре перешел в громкие рыдания. Это была тягостная картина. Только когда Александр, выйдя вперед, поднял сотрясающегося от плача брата с колен и что– то сказал патриарху, тот немного смилостивился. Обратившись к рыдающему базилевсу, Николай сурово произнес:

– Пусть твоя царственность в соответствии с обычаем пройдет правой стороной. Ты сможешь следить за всем происходящим в церкви из митатория.

Только когда Лев с Зоей послушно направились в расположенный с правой стороны Святой Софии митаторий, остальным было разрешено продолжить шествие. Но в течение всей службы присутствующие слышали громкие рыдания Льва, доносившиеся из– за занавесок митатория.

Праздник был испорчен. Даже происходивший в дворцовом зале Двенадцати лож пир, куда явились с поздравлениями и приготовленными заранее подарками представители политических партий, прошел тише обычного и рано закончился. Может, в самом городе люди и радовались Рождеству, но Священный Палатий притих.

Ночью Александр сказал Светораде:

– Все– таки моему Константину Дуке удалось уговорить Николая, чтобы тот снял наказание к празднику Богоявления.[116] Сейчас Константин особо в чести у Николая, но… нам с тобой вряд ли стоит поднимать вопрос о разводе. Ныне род Дук как никогда пользуется поддержкой Церкви.

«С какой это стати? – лежа подле притихшего Александра, думала Светорада. – Патриарх что– то уж больно почитает их. И это в тот момент, когда народ на улицах кричит, что оскорбивший Церковь Лев недостоин трона. Опять все говорят о приходе прославленного Андроника. Хотя… Может, именно на это и рассчитывает Николай? Лев проявил полную непокорность Церкви, что сразу дало Андронику повод приблизиться к престолу».

Княжна снова вспомнила свой первый визит к патриарху, когда она услышала, как он отправляет гонца к мятежному Дуке. «Нашему дражайшему сыну Андронику», – сказал тогда Николай на болгарском языке, не ведая, что славянские наречия очень близки и что «девочка» Ксантия могла его понять.

Светорада взглянула на заснувшего подле нее Александра. Нет, ее прекрасный возлюбленный не настолько надежен, чтобы она решилась доверить ему свои подозрения насчет связи патриарха с мятежным Дукой. Александр скорее поверит Константину Дуке, нежели ей, да и не нравится кесарю, что она вмешивается в политику.

Тем не менее в народе все больше говорили о прославленном Андронике, а не об отстраненном от Церкви императоре. Когда Светорада на другой день отправилась поздравить Глеба с Рождеством, понесла ему подарки, Ипатий в беседе с ней заметил:

– Я не удивлюсь, если сейчас флот Андроника подойдет к Константинополю и жители сами поспешат открыть ему ворота столицы.

Но море штормило. Даже самый отчаянный флотоводец вряд ли решился бы искушать судьбу, когда морская пучина столь опасна. Оставалось надеяться, что в день Богоявления патриарх уже не будет так суров к ослушавшемуся его Льву Философу.

Тщетные надежды. Тягостная сцена с рыданиями и мольбами у входа в храм повторилась вновь. Николай заявил, что он уже не властен что– либо изменить: отцы Церкви, все как один, отказываются простить непослушного базилевса.

Обстановка становилась взрывоопасной. Императоров в Константинополе устраняли от власти и за меньшие прегрешения, чем разрыв с всемогущей Церковью. Но чем менее почитаем становился Лев, тем больше людей стремились выказать свою преданность Александру. Никогда еще кесаря не одаривали с такой щедростью, как в эти дни, спеша к нему на поклон во дворец Дафны. Даже Софья Дука вышла из своего укромного гинекея и присоединилась к нему. И впервые за все время она словно заметила подле мужа его возлюбленную.

– А что, спрашивается, делает тут эта особа?

Светорада сжалась, увидев, каким растерянным стало лицо кесаря. Он мог быть дерзким и смелым, чувствуя свою защищенность. Но сейчас, когда его всемогущий брат был в стороне, а Александру приходилось решать, подняться ли до вершин, предав Льва и положившись на помощь Дук, или остаться верным брату и возлюбленной, но отказаться от власти, он попросту терялся. Хорошо еще, что из– за свойственной ему нерешительности кесарь не взялся устроить переворот. Даже чужая среди ромеев русская княжна понимала, насколько сейчас он мог преуспеть в этом вопросе.

И еще Светорада осознала, что ее положение стало шатким, как никогда ранее. Поэтому, воспользовавшись тем, что через Прокопию она часто виделась с Евстафием Агиром, княжна попросила проэдра добиться для нее встречи с августой.

Агир был удивлен.

– Вам лучше обратиться к Феофилакту Заутца, – заметил он. – Он назначает аудиенции к Зое Карбонопсине.

– Вряд ли это удачная мысль, магистр, – грустно усмехнулась Светорада. – Ведь Феофилакт всегда недолюбливал моего прежнего жениха Ипатия, и эта неприязнь отчасти коснулась и меня.

Агир какое– то время размышлял. Сказал, что сейчас, когда император с женой так обеспокоены происходящим, им не до приемов. Однако подле него сидела Прокопия и, положив свою ладошку на локоть этого одетого в траур вельможи, стала просить его не отказывать в просьбе милой госпоже Ксантии. Агир, хоть и был уже мужчиной в летах, начинал светиться, как юнец, от ласкового голоса Прокопии. Он не мог ей отказать.

Уже поздним вечером следующего дня к Светораде явился протоспафарий Феофилакт Заутца, не так давно назначенный смотрителем покоев августы, хотя обычно эту должность занимали только евнухи. Для Феофилакта же было сделано редкое исключение. Люди поговаривали, что Лев возвышает Феофилакта из– за родства того с бывшей женой Льва, которая была из рода Заутца. Но Светорада подозревала, что продвижению Феофилакта как– то способствует патриарх Николай, которому был необходим в окружении императора свой человек. То, что Феофилакт шпион патриарха, она знала давно. Не забыла еще, что именно этот человек свел ее с Николаем Мистиком. Но ведал ли император о связи Феофилакта с патриархом? И как это можно использовать? Феофилакт относился к Янтарной недружелюбно с тех самых пор, как она сошлась с Александром, не оправдав их с Николаем надежд. Но Светорада все же чувствовала себя в какой– то степени обязанной Феофилакту, так как помнила, что именно он забрал ее из лепрозория.

Она думала об этом, пока протоспафарий августы вел ее мимо многочисленных разноцветных колоннад, мимо застывших стражей– эскувиторов с огромными, каплевидной формы щитами. Они спускались и поднимались по полированным лестницам, проходили через залы, где в навощенных до глянца полах отражалось пламя настенных светильников с горевшей нафтой.[117]

Когда же они приблизились к вестибюлю дворца Камил, где был расположен гинекей Зои, Феофилакт вдруг с такой силой схватил княжну за руку, что она невольно ахнула.

– Думай, тварь, что станешь говорить при Карбонопсине! – почти зашипел он ей в лицо сквозь сжатые зубы. – Одно лишнее слово… и я отправлю тебя туда, куда давно следовало отправить такую блудливую язычницу.

После того как он отпустил ее, Светорада, потирая болевшее запястье, подумала, что к тем, кто мог пытаться убить ее, прибавился еще и Феофилакт. Зря она испытывала к нему благодарность…

В гинекее Зои важные дамы расступались, давая Янтарной проход. Открылась золоченая, украшенная цветными эмалями дверь. Зоя приняла княжну в своем личном покое. Правда, сказать, что приняла, значило бы погрешить против столь любимых тут церемоний. Зоя ходила по комнате, ломая руки, ее иссиня– черные волосы рассыпались по спине, она была в простом светлом платье, только на плечи была накинута опушенная соболем пурпурная пелерина.

Зоя лишь кивнула в ответ на поклон Светорады, продолжала метаться по покою, то приближаясь к большому камину, в котором жарко горел огонь, то удаляясь в тень, к висевшим в углу иконам. Она молчала, поэтому молчала и княжна, окидывая взором немыслимую роскошь опочивальни августы: золотые звезды на лазурном, как небо, потолке, нарисованный на полу павлин с дивно расходящимися перьями, алые стены с фигурами застывших в мозаичном исполнении великих людей империи. Неожиданно Светорада заметила, как одна из фигур зашевелилась и вперед вышел высокий смуглый мужчина в белых одеждах, с длинными, зачесанными назад волосами. Светорада даже вздрогнула от неожиданности, потом поняла, что перед ней всемогущий евнух Самона – сподвижник Зои, но враг Николая. Придя в себя, княжна поклонилась.

– Базилиса Зоя поведала мне о том, как вы помогли ей, – высоким, но вполне мелодичным голосом заговорил Самона, беря Светораду за кончики пальцев и подводя к обитому алым шелком креслу. Усадил, сам налил ей вина в бокал. – Это было благое деяние, госпожа Янтарная, однако, как оказалось, оно повлекло за собой неожиданные и опасные последствия.

– Да, да! – взволнованно вскричала Зоя. – Я действовала, не подумав. И теперь Лев день и ночь льет слезы, ибо наше положение стало шатким, мы можем лишиться всего! Эти черноризцы оскорбляют нас, они возмущают государство и Церковь! Они уличают моего супруга в желании следовать указанию Папы, а не решению православного Собора. Они говорят о Дуке…

– Кто, интересно, говорит? – невинно спросила Светорада и усмехнулась, пригубив бокал.

– Да все! – Зоя была на грани истерики. – Лев выходил к ним с сыном на руках, умолял простить нас, говорил, что нам необходимо было сделать Константина законным царевичем. Эти лицемеры умиляются при виде Константина, некоторые даже говорят о своем сочувствии, но едва они уходят, как опять все начинают твердить об анафеме и хвалят Дуку.

– Значит, вы хотите сказать, что влияния патриарха для них достаточно, чтобы стать изменниками?

Зоя только махнула рукой. Села на небольшой табурет перед камином, обхватила себя за плечи, словно озябла, и стала смотреть на огонь, чуть раскачиваясь. Она не уловила намека. Но тут был Самона, и Светорада заметила в его глазах интерес.

– Насколько я знаю, вы не так давно вошли в лоно нашей святой Матери Церкви. У вас иное мышление, отличное от нашего. Вы дали Зое дельный и неожиданный совет. Может, и сейчас, раз вы добились аудиенции, вам есть что сказать. Если, конечно… – тут его лицо стало отчужденным, – если вы не пришли требовать награды за услугу.

– Тогда я выбрала не самый подходящий момент, – мило улыбнулась княжна, сама дивясь собственному самообладанию. – А пришла я к вам, чтобы спросить: разве положение Николая Мистика так уж незыблемо? Разве не бывало случаев, когда лишали сана патриарха и более достойных людей?

Зоя быстро оглянулась, Самона картинно прижал руки к щекам. Потом сказал:

– Вы и впрямь думаете иначе, чем мы. Однако Николай Мистик – крестный брат базилевса, и он…

– Ведет себя отнюдь не по– родственному, – закончила Светорада. И, чтобы не дать им опомниться, спросила: – Есть ли в империи священнослужитель, которого почитают не менее, чем Николая Мистика? Есть ли такой, с кем считается император, чьим мнением он дорожит, к кому прислушивается? Не может быть, чтобы среди такого количества епископов, митрополитов и игуменов не было никого, кто бы не был достоин заменить Николая как главу православной церкви.

– Соперником Николая долгое время считали архиепископа Арефу Капподакийского, – задумчиво произнесла Зоя. – Но он сейчас поддерживает патриарха. Есть еще игумен Псамафийского монастыря, но он такой святоша…

– Он святой человек! – неожиданно прервал ее Самона. Глаза его вспыхнули: – Игумен Псамафийский как раз тот человек, который нам нужен! Он известен своей святостью, к нему прислушиваются. Да и Лев доверяет ему. До того как император сделал Николая патриархом, именно Евфимий был его духовником, да и сейчас базилевс часто о нем вспоминает, жалеет, что игумен Евфимий совсем отошел от светской жизни, посвятив всего себя служению Господу.

– И этот святой человек захочет соперничать за патриарший престол со столь коварным интриганом, как Николай? – Зоя иронично скривила яркий ротик.

– А если возникнут иные причины лишить Николая сана? – вкрадчивым голосом спросила княжна. – Если место патриарха окажется свободным, примут ли церковники своим главой почтенного и святого Евфимия?

Самона усмехнулся.

– Похоже, вам опять есть что сказать.

И княжна сказала. Сообщила, что если все отцы Церкви так единодушны в борьбе против Льва и Зои, то это можно списать на власть и влияние на них патриарха. Сказала, что если в городе есть люди, которые организуют процессии, требующие возвращения Андроника Дуки, то ведь кто– то ими руководит. И этот руководитель, несомненно, человек влиятельный и богатый, способный оплатить подобные сборища. Этот же могущественный человек вполне может вбить в головы своих прихожан мысли о спасителе империи извне, когда четвероженец Лев отлучен от Церкви. И еще: разве всегда столь снисходительный к просьбам кесаря Николай не отказал ему, когда речь зашла о разводе Александра с дочерью изменника Дуки? И разве Константин Дука не заручился прежде всего поддержкой патриарха, перед тем как явиться к автократору? Константин мог бы стать великолепным заложником в противостоянии с его отцом Андроником, но Николай представил его ко двору как преданного сторонника, ищущего убежища, и Лев принял его, лишив себя возможности влиять на отца через сына.

– Это все только домыслы, – задумчиво подытожил Самона. – Об этом стоит подумать, но доказательств у нас нет.

И тогда Светорада поведала, как при ней Николай Мистик отправлял послание своему «дражайшему сыну Андронику». Андроник всего лишь имя, но много ли у патриарха таких Андроников, коих он называет «дражайшими» и с коими ведет тайную переписку?

От ее слов Зоя едва не взвизгнула, вскочила, уже схватила золоченый молоточек, чтобы ударить в диск, но Самона удержал ее руку. Пояснил, что слов одной женщины, пусть и известной красавицы Янтарной, недостаточно, чтобы сбросить такую глыбу, как Николай Мистик. Но они могут начать расследование, заслать шпионов…

– Один шпион патриарха и так находится подле вас, – заметила Светорада, невозмутимо любуясь игрой пламени на своих перстнях. Мельком подумала, что она так и не рассталась с обручальным кольцом Ипатия, украшенным желтоватым топазом. Нехорошо, надо будет отдать его. И эта сторонняя мысль немного успокоила ее, подарила мгновение, чтобы собраться с духом перед тем, как она отдаст человека на пытки и муки.

Они слушали ее внимательно. Самона согласно кивнул, когда княжна напомнила, как некогда был раскрыт заговор родственников прежней императрицы, раскрыт при пособничестве араба– евнуха Самоны, после чего и началось его возвышение. Поведала, что Феофилакт Заутца был отправлен стратигом в Херсонес – не самую суровую ссылку, если учесть, как поплатились за измену иные из рода Заутца. Но в Херсонесе Феофилакт проявил себя так, что его ждала только тюрьма, однако вместо этого он получил иную должность, а затем постоянно возвышался, что свидетельствует о существовании сильного покровителя. И вот, наконец, он появился в Палатии, где стал сперва спальником, а потом и препозитом покоев августы – и это несмотря на то, что подобные должности обычно достаются только евнухам.

– Льву было приятно видеть в своем окружении родственника его почившей в бозе любимой жены, – заметила Зоя и, немного подумав, добавила: – А ведь за Феофилакта Заутца просил именно Николай!

Зоя и Самона переглянулись, стали о чем– то догадываться. Когда же Светорада, выразительно взглянув на Карбонопсину, сказала, что ее свел с патриархом именно Феофилакт – и благородная Зоя знает, с какой целью, – августа напряглась. Значит, теперь этот человек состоит при ее особе в качестве поверенного. Но он поверенный и Николая Мистика.

Самона в конце концов перестал сомневаться.

– Ударь в диск, вызови стражу, – позволил он августе.

Светораду дивило, какое влияние этот евнух имеет на облаченную в пурпур базилису. И она предпочла размышлять о дворцовых интригах, чтобы отбросить мысли о том, на что она обрекла несчастного Феофилакта. Да, она избавилась от врага, но вместе с тем ей становилось не по себе от мысли, что предстоит пережить последнему из рода Заутца. Там, куда его отведут под стражей, вызнают все. И не стоило сомневаться, что ему будет о чем поведать. Под рукой палача…

Глава 10

Зима в Константинополе была короткой и мягкой. Реки и ручьи не замерзали, лужи лишь под утро покрывались ледком, да и тот быстро таял. Порой с востока налетал порывистый ветер, трепал деревья, раздувал пламя в жаровнях, а потом опять наступала тишина.

В один из таких тихих вечеров Светорада, набросив соболью накидку, стояла на террасе, смотрела на зеленые сады Палатия. Надо же, на Руси этот месяц называют лютым,[118] а тут зимняя стылость – лишь повод покрасоваться в мехах. Тем более что ныне, особенно после разгрома колонии русских купцов, меха как никогда в цене.

Светорада сняла светлые замшевые перчатки и положила руки на холодный мрамор балюстрады. День был тихим и серым, однако она чувствовала себя превосходно. Маленькая русская княжна с берегов далекого Днепра стала входить во вкус интриг в Палатии. И она была несказанно горда собой. Надо же, сколько всего произошло по ее воле!

Она вспомнила, как после признаний Феофилакта весть об измене Николая Мистика сообщили Льву и тот сперва не желал в это верить. Но на день великомученика Трифона,[119] во время дворцового пира в честь памяти святого, Лев, переступив через гордость, все же решился пригласить патриарха во дворец. Тот явился – важный, непреклонный, в окружении многочисленных отцов Церкви. На императора смотрел со снисходительным пренебрежением. И Лев опять принялся плакать и просить снять епитимью. И вдруг, когда патриарх, устав выслушивать мольбы автократора, встал, чтобы уйти, Лев неожиданно переменился в лице и преградил ему дорогу.

– Уж не думаешь ли ты, что мятежник Дука скоро вернется сюда из Сирии, чтобы поблагодарить тебя за все, что ты сделал против меня? – спросил император.

Такого выпада Николай не ожидал. Он изменился в лице, отшатнулся, потом вдруг подхватил полы своей рясы и кинулся бежать. Но бежать ему было некуда. Все переходы охранялись веститорами, солдатами имперской гвардии, которые схватили патриарха и перед всем собранием бросили к ногам императора.

Лев даже ростом казался выше, когда, глядя сверху вниз на поверженного главу Церкви, произнес:

– Данной нам Богом властью мы обвиняем тебя, Николай, в оскорблении нашего императорского величия, в измене, поддержке наших врагов и подстрекательстве наших подданных. Твои приспешники во всем сознались, и сегодня же судьям будет выдана твоя переписка с мятежником Андроником Дукой. Увести его!

Уже на другой день свергнутого и осужденного главу Церкви свели по ступеням гавани Вуколеон и, несмотря на бурное море, посадили в малое суденышко, чтобы переправить в Иераю. Оттуда Николай с трудом добрался до Галакрийской обители, где ему отныне надлежало замаливать свои грехи. Рассказывали, что патриарх чуть не погиб в дороге, ибо у него не было ни теплой одежды, ни пищи, а идти пришлось по открытой заснеженной местности.

Император же, казалось, и думать о нем забыл. Явившись на другой день на заседание синклита, Лев обратился к присутствующим с речью:

– Святейшие наши владыки, честные отцы и уважаемые граждане! Вам, без сомнения, известно, что я обращался к досточтимым иерархам и настоятелям святых обителей с вопросом относительно того, чтобы мы разрешили наши споры с Церковью и привели наш мир к согласию. И вот теперь, когда мы избавились от главного разжигателя смуты, я прошу вас избрать на пост главы нашей Церкви того, кто давно достоин этого, кто проявил себя как поборник веры и святой человек. Внемлите же мне! А я выдвигаю на ваш суд, о боголюбезное собрание, имя того, кто достоин стать во главе нашего христианского мира и благостно пасти его, аки пастырь.

Имя настоятеля Псамафийского ни у кого не вызвало серьезных нареканий, и уже через несколько дней новый патриарх Евфимий проводил службу в великом храме Святой Софии.

Патриарх Евфимий, сухой, лысый, длиннобородый старик с косматыми бровями, носил черную монашескую скуфью с расширенным кверху плоским дном и черную рясу из грубой шерсти. Даже зимой от патриарха исходил запах немытого тела. Он слыл праведником. Поговаривали, что Льву пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить его занять освободившееся место патриарха. Ну да базилевсу уже было не привыкать к мольбам перед церковниками. Главное, что Евфимий согласился признать законность четвертого брака императора, хотя, правда, позже настоял, чтобы Лев издал закон, что отныне даже третий брак иных граждан не будет считаться праведным.

Все эти новости, конечно, волновали империю, однако Светораде сейчас они уже не казались столь важными. Она толкнула камешек, с которого началась эта лавина, по ее инициативе новый патриарх занял свое место, он же благосклонно выслушал речи Льва о разводе кесаря с Софьей Дукой. Более того, Софью услали из Палатия, заточив в один из столичных монастырей. К удивлению Светорады, об этом лично позаботилась императрица Зоя.

– Вы оказали нам немалую услугу, подданная наша, и я должна вас как– то отблагодарить. Ибо я не хочу, чтобы теперь с вами что– то случилось. А благочестивая Софья… – Зоя чуть скривила свои маленькие пунцовые губки, – эта святоша вряд ли оставила бы свои попытки избавиться от вас.

Светорада так вздрогнула, что звякнули ее украшения.

– Уж не связано ли ваше благодеяние с прежними попытками покушений на мою жизнь?

Зоя милостиво улыбнулась.

– Вы догадливы, Янтарная. Так что я не только поспособствовала разводу кесаря с Софьей Дукой, но и избавила вас от опасной соперницы. И теперь эта гнусная святоша больше не будет угрожать вам. Однако, – тут густые брови августы сошлись к переносице, – не рассчитывайте, что я и в дальнейшем буду проявлять к вам благоволение. Вы чужая в Палатии, и вы слишком хитры, чтобы я считала себя вашей постоянной покровительницей.

Да, наладить отношения с Зоей Светорада не могла. Ту слишком задевало, что в Палатии многие подражали именно Янтарной, а не признанной красавице базилисе. Это оскорбляло Зою. Она вообще была очень странной и вела себя непримиримо. Светорада узнала, что даже всегда помогавший Зое Самона теперь в немилости у нее. И если раньше они были союзниками в борьбе против Николая Мистика, то теперь оба видели друг в друге соперников по влиянию на императора. Они сошлись еще только раз, когда в один голос потребовали удалить из Палатия Константина Дуку. Сын мятежника отныне был заключен под стражу в удаленном от Священного Палатия Влахернском дворце. И хотя пленника содержали там с роскошью, он не имел права покидать место своего заключения, дабы не потворствовать заговорам в пользу своего отца Андроника.

Сама же Светорада могла торжествовать. Делу о ее браке с кесарем дали ход, враги были повержены, а строгий Евфимий велел Александру избавиться от своего беспутного окружения. По сути, сейчас с кесарем остался только Варда, да и то больше как начальник охраны при Дафне, а не придворный. Но возможно, именно потому что его ущемили в желании иметь свой собственный штат из любимцев, Александр проводил слишком много времени с Вардой. Со Светорадой же он был печален и удручен. Как– то, навестив княжну ночью, он просто лег и, разняв ее нежные руки, угрюмо произнес, глядя в мозаичный потолок:

– Супружеское ложе. Какая скука!

У Светорады болезненно сжалось сердце.

– Ну, оно, замечу, никакое не супружеское. Нам еще надо постараться, чтобы стать мужем и женой.

После довольно продолжительной паузы Александр ответил:

– Пока патриархом был Николай, я еще мог на что– то надеяться. А вот недолюбливающий меня Евфимий… Да этот святоша скорее предаст меня анафеме, чем благословит наш союз.

Теперь Александр пребывал в постоянной печали. Только в обществе Варды он несколько оживал. Все время зазывал его в покои, они говорили о войсках, о скачках, о соревнованиях. Вот и сегодня, едва установилась тихая ясная погода, Александр вместе с Вардой отправились на воинские учения. Наверное, пробудут там до вечера. Светорада не ведала, навестит ли ее сегодня кесарь или опять она будет ночевать одна. Это было единственное, что тревожило ее. Она уже поняла, что кесарю претит спокойная жизнь. Пока были препятствия, пока он видел в ней дикую наяду, а не покорную любящую женщину и возможную благочестивую супругу, она его волновала. Даже их ссоры разжигали в нем вожделение. Теперь он словно потерял интерес к их любви.

Александр и впрямь не вспоминал о княжне, пока они с Вардой занимались воинскими тренировками на плацу. Кесарь почти с любовью смотрел, как, пустив коня рысью, Варда проносится мимо мишеней, как натягивает длинный лук, как метко пускает стрелы в мишень.

– Стреляешь, как сам Парис! – заметил кесарь.

– Просто я, в отличие от вашей августейшей особы, могу сосредоточиться, – заметил Варда, сдерживая скакуна и легко соскакивая на землю. – Вы же все время нервничаете, злитесь, вам не хватает спокойной наблюдательности и хладнокровия, так необходимых воину.

– Да? А как же тогда стихи: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»?

– Это всего лишь стихи. Как и эти: «На горе мужчинам посланы женщины в мир – причастницы дел нехороших».

– Оставь Ксантию в покое, – сказал кесарь и бросил на Варду хмурый взгляд из– под неправдоподобно длинных ресниц. – Она под моим покровительством.

– Она – змея!

– То– то ты так защищал ее, когда Константин предлагал мне разыграть Ксантию между нами в кости.

– Кесарь, – Варда серьезно посмотрел на него, – одно дело, когда Ксантия интригует и строит заговоры за вашей спиной. Другое, когда на вашу невесту зарится другой мужчина. Это удар по вашей чести.

Александр молчал, смотрел, как слуга уводит скакуна, ласково похлопывая ладонью по его атласному крупу.

– Покажи тот захват, каким победил меня в прошлый раз в единоборстве, – предложил он после паузы.

Они начали бороться. Это была известная еще со времен древних эллинов борьба, когда мужчины борются в обхват, когда силу побеждает сила. Противники были почти равны: оба худощавые, мускулистые, жилистые. Варда немало упражнялся в воинском искусстве, пока служил в фемах, Александра обучали самые опытные наставники. Они обхватили друг друга поперек тела и тужились, стараясь оторвать противника от земли или, наоборот, осадить вниз. И вдруг, когда Варда уже несколько раз почти поднял Александра, кесарь изловчился и сделал быструю подсечку. Варда не ожидал подобного, охнув, он потерял равновесие и рухнул на песок площадки. Александр сперва оказался сверху, но и он, вдохновленный победой, на миг ослабил хватку. Варда тут же воспользовался моментом и перехватил его руку, сжал. Александр почти смеялся, разжимая хватку.

– Ну, признаешь себя побежденным?

– Нет!

Обоих веселила эта возня, Александр любил неуступчивых, ему нравилось добиваться своего, а Варда считал себя хорошим воином, чтобы сдаваться даже в угоду кесарю. И все же сегодня был не его день, а может, он просто не ожидал, что Александр опять применит хитрость. Неожиданную хитрость, ибо, когда Варда был весь в запале боя, кесарь быстро наклонился и поцеловал его. Варда снова охнул, руки его дрогнули, и он оказался распластанным на земле под навалившимся сверху Александром, который захлебывался от хохота.

Постепенно смех кесаря стих, он смотрел на Варду серьезно и внимательно, а в серых глазах Варды появилась паника. Оттолкнувшись длинными ногами, он вырвался из– под прижимающего его к земле кесаря, резко встал. Александр глядел на него снизу верх, насмешливо и игриво, потом протянул руку, и Варда помог кесарю подняться, не осмеливаясь при этом смотреть тому в глаза.

– Я солдат, мой кесарь, не требуйте от меня большего, – сухо сказал он.

Александр отряхнул кудри, потом провел пальцем по тонкой полоске бороды Варды, очерчивающей его сильный подбородок.

– Себе, что ли, такую отпустить?

– Это вам надо обсуждать с госпожой Ксантией, не со мной.

Александр усмехнулся какой– то своей мысли, но через миг, словно что– то вспомнив, внимательно взглянул на Варду.

– А на что ты намекал, говоря о ее интригах за моей спиной?

Варда скупо улыбнулся, и в его глазах замерцал мстительный огонек.

Позже кесарь разыскивал свою Янтарную по всему Палатию. В последнее время у нее, похоже, пропало желание сидеть во дворце Дафны, как какой– нибудь добропорядочной матроне, и Александр находил ее то следящей за укладыванием мозаики в церкви Святой Ирины, то гуляющей в саду, а один раз обнаружил княжну в зверинце под ипподромом. Она расспрашивала смотрителей зверей о повадках безобразных краснозадых обезьян, похожих на собак, которые очень забавляли ее своим видом. Обычно непоседливость и любопытство Ксантии импонировали кесарю, в душе которого все еще оставалась некая ребячливость, но в этот раз он даже накричал на бедную Дорофею, когда та толком не смогла объяснить, где ее госпожа. Ушла вроде бы с Агиром и Прокопией в сады. Однако эту парочку престарелых любовников Александр встретил довольно скоро возле большого бассейна– чаши с замершим на зиму водометом. А Ксантия…

В конце концов он догадался, где может разыскать ее. Было в садах Палатия одно место, которое Светорада особо отличала: росшие здесь вдоль стены темно– зеленые пихты отчего– то напоминали ей еловые леса под Смоленском, как однажды призналась она Александру. Светорада любила приходить сюда, бродить под мрачными тенями пихт или подниматься на стену и оттуда смотреть на бескрайнее бурное море. Идя по дорожке парка, Александр сразу увидел ее там, нахмурил брови. Он не мог понять ее тоски по родине: княжна достигла высочайшего положения, живет в самом роскошном месте, какое только может создать человеческий гений, а ей все леса под Смоленском грезятся. Даже суровая погода ее не пугает. Здесь, внизу, было тихо, только ветви пихт раскачивались под порывами ветра, а там, на стене, где стояла Янтарная, с моря дул столь свирепый ветер, что полы ее плаща разлетались, как крылья птицы. На какой– то миг Александр залюбовался своей избранницей, ее осанкой, ее гордо вскинутой на высокой шее головкой, легким, бьющимся на ветру покрывалом. Нет, в ней все еще было нечто подобное стихии, непокорное, своевольное, что так нравилось Александру. Но потом он вспомнил, о чем ему рассказал Варда, и снова насупился. Оказывается, его вольная наяда стала такой же любительницей интриг, как и все в Палатии. Гнев охватил кесаря с новой силой.

– Опять смотришь в сторону своей дикой Скифии? – громко произнес он, взбегая на стену.

Это была самая восточная оконечность стен Палатия. С трех сторон выступ полуострова был окружен морем. Когда– то Александр сам впервые привел сюда Светораду, и она попросила его указать, в какой стороне ее Русь. И вот она снова здесь.

Княжна медленно повернулась на его голос. Она видела, что кесарь рассержен, видела, как ветер прибивает к его бровям завитки темных волос. А глаза, светлые, ясные, полны плескавшейся в глубине ярости.

– Ты хоть понимаешь, что натворила? – почти кричал он ей сквозь порывы ветра. – Понимаешь, что наделала, выступив против Николая? Он был почти членом моей семьи, он любил меня и рано или поздно пошел бы мне на уступку. И если бы Льва из– за его упорства церковники лишили власти, именно я стал бы тогда императором, а ты… ты могла бы стать императрицей. Но ты вмешалась со своими кознями, ты погубила моего друга и духовника. Ты, дикарка, свалила святого человека! Ты затеяла интриги за моей спиной, втайне от меня!

Светорада молчала. Но в ее блестящих янтарных глазах Александру почудилась насмешка. И это обозлило его еще больше.

– Ты считаешь, что выиграла, Ксантия? Но теперь у нас патриархом Евфимий, который никогда не даст разрешения на наш союз. Он ненавидит меня.

– Но ведь Софью Дуку уже услали, – спокойно заметила Светорада. – Твой духовник Николай плел интриги ради Дуки, до тебя ему не было дела. И вот теперь, когда заговор Николая Мистика раскрыт, надо возблагодарить Бога за то, что тебя из– за твоей дружбы с прежним патриархом и Константином Дукой не причислили к заговорщикам.

Какой спокойный у нее голос! Казалось, ее больше волнует то, как удержать у горла раздуваемый ветром плащ, чем каяться перед кесарем. И она еще намекает, что и его, брата базилевса, могли в чем– то обвинить!

– Мне ничего не грозит, – сухо отрезал Александр. – А вот ты… Я уже не знаю, хочется ли мне сочетаться браком с такой интриганкой, как ты. И вообще…

Он приблизился почти вплотную и выдохнул ей прямо в лицо:

– Видеть тебя не желаю!

Княжна сохраняла спокойствие и с достоинством смотрела на него. Александру хотелось, чтобы Светорада кинулась к нему, чтобы умоляла, но она молчала. И это злило его. Где та светозарная молодая женщина, которая, словно преданная собака, заглядывала ему в глаза и так радовалась их встречам?

– Ты слишком высокого мнения о себе, Янтарная моя. Но ты еще не поняла, насколько зависишь от меня. Знай же, что я сегодня же покину Палатий, перееду со своими людьми во Влахернский дворец, но тебя с собой не позову!

Он резко повернулся и пошел прочь. Светорада смотрела ему вслед. Ей было только грустно. А ведь она еще недавно так любила его! Но они все более удалялись друг от друга, и она не знала, что теперь с ней будет.

То, что Александр покинул свою возлюбленную, очень скоро стало известно в Палатии. И княжна ощутила, как сразу изменилось отношение к ней. Ее больше не вызывали на приемы, ей отказывали в оплате слуг, ее штат стал распадаться. То один, то другой из ее китонитов отказывался от службы, а однажды и Прокопия сообщила, что уезжает. Стараясь не глядеть в глаза Янтарной, она объяснила, что тот факт, что она покидает госпожу именно сейчас, простое совпадение. И тут же оговорилась, сообщив о недовольстве Агира, которому неприятно, что Прокопия находится в услужении у женщины с неопределенным положением. Он купил для Прокопии небольшое имение вблизи столицы, и она переберется туда, а когда пройдет срок траура проэдра, они поженятся. Ведь дети Агира уже взрослые, а после смерти супруги он так одинок…

Но одинокой чувствовала себя прежде всего Светорада. И беззащитной. Ранее она думала, что за оказанные услуги ее наградят, но вместо этого княжну даже попросили освободить покои в Дафне. Самона лично пришел сообщить ей об этом, заявив, что он давно имеет виды на это помещение и теперь, когда Лев так доволен его услугами, а кесарь перебрался во Влахернский дворец, паракимомену позволено обосноваться в Дафне.

– А как же я? – испуганно спросила Светорада.

– О, я дам вам время до начала марта, чтобы вы решили, куда переедете. Если хотите, можете получить положенную ругу и жить в Священном Дворце, правда, вам надлежит определить, кому вы станете служить.

Светорада какое– то время размышляла.

– У меня есть достаточно драгоценностей, так что я могу их продать и купить себе дом в столице.

Лицо Самоны стало отчужденным.

– Если вы имеете в виду подарки кесаря, то знайте: пока вы не стали его женой, они являются имуществом казны.

У нее остались только подарки Ипатия. Их бы вполне хватило, чтобы внести взнос в какой– либо из монастырей, но Светорада ни за что не хотела вести жизнь затворницы. Тогда она решилась добиться аудиенции у августы. Ей это позволили, но Зоя считала, что уже достаточно помогла Ксантии, избавив ее от Софьи Дуки, и все, что она может сделать для нее, это пристроить Янтарную в услужение какой– нибудь знатной матроне. При этом глаза Зои довольно поблескивали.

Княжна совсем пала духом. Еще недавно царедворцы расступались перед ней и кланялись, стоило ей выйти в Онопод,[120] а сейчас на нее смотрели с откровенным злорадством, к ней поворачивались спиной, а один раз она услышала, как мужчины обсуждали, кто теперь возьмет ее на содержание как любовницу.

Как– то ее остановил по дороге из церкви молодой Иоанн Куркуас.

– Кесарь зовет меня в свое окружение во Влахернский дворец, – сообщил этот учтивый патрикий, так любивший читать ей ранее античные стихи. – Думаю, я переберусь туда, ибо в Палатии стало совсем невыносимо из– за нового патриарха. Он всех судит, он запретил увеселения, словно уже настало время поста. Он не желает слышать о пирах и музыке, велел разогнать всех шутов и комедианток. Скоро наш веселый Палатий вообще уподобится монастырю. Вот я и подумал… Знаете, милая Ксантия, может, я смогу перед отъездом что– нибудь сделать для вас?

Это были добрые слова, если бы при этом глаза молодого царедворца не поблескивали так маслянисто, а на его устах не появилась двусмысленная улыбка. Помедлив, он протянул руку и слегка поиграл ее длинной янтарной сережкой. Светорада отвела его руку, но он только негромко засмеялся.

– О, не стоит дичиться меня. Я вам друг и хочу помочь. Если мы договоримся… – Он снова сделал паузу и посмотрел на нее с плотоядной усмешкой. – Ведь вам сейчас как никогда нужен покровитель.

Светорада чуть вскинула подбородок.

– Отправляйтесь– ка во Влахерны, друг мой. Возможно, и я скоро туда приеду. А при встрече с кесарем я не забуду упомянуть о том, как вы были добры ко мне.

Лицо Иоанна сразу посерьезнело. Он отвесил поклон и быстро удалился. Светорада подумала, что, может, еще и впрямь не все потеряно в ее отношениях с Александром? Но сама она пока не чувствовала желания кидаться в его объятия.

Тем вечером в ее покое было совсем тихо. Слуг почти не осталось, большую часть мебели тоже вынесли. Весна была на подходе, и в Дафне уже вовсю хозяйничали китониты всесильного Самоны.

Подле Светорады осталась одна Дорофея. Расчесывая перед сном ее волосы, она сказала со вздохом:

– Я вызнала, что Ипатий с Глебом почти безвыездно живут в Мартинакийской обители, наш дом пустует, вот и подумала податься туда. Я ведь родственница Ипатия Малеила и имею право там жить. И вас, деточка, могу поселить с собой на какое– то время. Ипатий добр, он не откажет. А там, возможно, вы тоже захотите принять постриг в какой– нибудь из уважаемых обителей Константинополя. Вам ведь теперь ничего больше не остается.

– А если я… – Светорада судорожно сглотнула. – Если я паду в ноги Ипатию и попрошу прощения?

– Не знаю, не знаю, – вздохнула Дорофея. – Но лучше поговорите обо всем с Зеноном. Он чаще общается с Ипатием.

Зенона Светорада встретила на другой день по дороге в церковь. Как– то в свою бытность возлюбленной кесаря она почти перестала замечать этого тучного делового человека, привыкнув к нему как к рачительному исполнителю, но не более. Теперь же княжна робко затронула евнуха, мало веря в его снисхождение, однако была приятно удивлена, когда важный препозит двора уделил ей внимание. Зенон пригласил Светораду в один из отдаленных покоев, велел принести им подогретого вина с пряностями.

Они довольно долго разговаривали. Зенон сказал, что Ипатий ни за что не простит ее и не примет назад, однако посоветовал, чтобы она постаралась вернуть себе благосклонность Александра.

– Вы не знали, что он за человек, когда согласились стать его наложницей. Теперь знаете. Пусть у Александра немало недостатков, но он стоит выше молвы и пересудов, он кесарь империи. К вам же он и впрямь испытывал чувства, я его всю жизнь знаю и могу это утверждать. Александр всегда заботился о вас и защищал. Поэтому лучшее, что вы можете сделать, это вернуться к нему.

«Если Александр примет меня назад, Зенон будет иметь в моем лице должницу, так как был сейчас добр ко мне», – цинично подумала Светорада, уже понимавшая, что в Палатии ничего не делается просто так. И она решилась расспросить его об Александре поподробнее.

– Весь двор знает, каков он, – начал Зенон. – Когда– то Лев сам поощрял младшего брата на всевозможные проделки, но в этом была не столько выгода для него, сколько желание баловать красивого юношу. Однако базилевс не учел одного – Александр пристрастился к такой жизни, его окружили греховодники всех мастей, а занятый своими делами Лев предпочел не вмешиваться. Когда же император опомнился, было уже поздно. Александр погряз в разврате. Его любовницы и любовники сменялись чередой, он…

– Погодите, Зенон.

Светорада неожиданно сжала его запястье. Евнух взглянул на княжну и увидел на ее лице невыразимую муку.

– Что вы сказали, благородный господин? У кесаря были не только женщины, но… и мужчины?

– Странно, что вы не заметили этого ранее. Похоже, кесарь действительно любил вас, если щадил от подобного.

Светораде было больно и плохо. Ее едва не стошнило. Она вспомнила Александра, когда он вывел ее из волн моря, – прекрасного, похожего на античного бога. Вспомнила его светлые прозрачные глаза, столько раз с нежностью взиравшие на нее. А еще вспомнила, как он ласкал кудри прильнувшего к нему Василицы, его шутки– полунамеки в адрес Константина, его странный поцелуй Варды. Она горько всхлипнула и закусила губу, опасаясь зарыдать в голос.

Живя в Византии, княжна слышала о подобном, дивилась, это вызывало у нее отвращение. Если об этом упоминалось, то все крестились и на лицах появлялось выражение гадливости. Это почиталось страшным грехом, почти уродством. И вот ее прекрасный кесарь, оказывается, был таким уродом…

Как ни старалась Светорада, из ее глаз потекли медленные горькие слезы. Зенон участливо смотрел на нее, пытался утешить. Сказал, что власть имущим прощается то, что не прощается иным смертным, что высшая доля позволяет им куда больше, чем всем остальным, что к подобным слабостям надо относиться снисходительно. И если Ксантия вернется к Александру, ей придется с этим смириться. Смирилась же с подобным в свое время Софья Дука.

Светорада вспомнила, как однажды кесарь сказал о прежней жене: «Она мне не мешает». Ее стали душить рыдания.

– Поплачьте, дитя мое, – говорил Зенон, успокаивающе похлопывая ее по руке. – Слезы принесут облегчение. Однако я по– прежнему советую вам вернуться к Александру. Даже наш августейший император отметил, что с вами его брат не был столь разнузданным, как раньше. Вы ведь понравились самому Льву, все это видели, но он отказался от вас, поняв, что у него появилась надежда на спасение брата. Никогда и никем Александр не был так увлечен, как вами, никогда не решался ради женщины воспротивиться желаниям брата-автократора. Я знаю, что кесарь и сейчас справляется о вас, несмотря на то что проводит время в оргиях и пирушках во Влахернах. И если вы вновь сойдетесь с ним… Во всяком случае тем самым вы выполните волю императора. Ибо наш Лев отчаянно хочет, чтобы нашлась женщина, которая станет женой кесаря, не столь равнодушной и коварной, как Софья, но любящей его, заботящейся о нем.

Зенон еще долго говорил, увещевал, давал советы. Светорада постепенно перестала плакать, смирилась. Что ж, кто знает, может, ей и удастся… Раз Александр так и не раскрылся, каков он на самом деле, она действительно что– то значит для него. Да и выхода у нее нет. А уйти в монахини… Она еще не так сильно уверовала в Бога христиан, не настолько полюбила его, чтобы решиться на отказ от свободы и стать добровольной затворницей ради него. Хотя она не раз слышала, что людей насильно постригали в монахи, что эта честь порой тут была как бы наказанием. И княжна заставила себя поверить, что только подле Александра она будет под защитой.


На другой день Светорада собиралась переехать во Влахернский дворец. Помогавшей ей Дорофее она сказала:

– Тебя не зову. Тебе и впрямь будет спокойнее под кровом Ипатия Малеила.

Однако пожилая армянка неожиданно отказалась оставить ее.

– Понимаю ведь, как вам придется во Влахернах. И хотя, как вы говорите, Зенон позаботился, чтобы о вашем приезде сообщили Александру, еще неизвестно, что вас там ждет.

Светорада благодарно обняла свою добрую наставницу.

Путь из Священного Дворца во Влахерны, расположенный у стены Феодосия, пролегал по Месе через весь город. Погода была ясная, солнечная. До наступления весны оставалось несколько дней, но об этом невольно забывалось среди солнечного света, тепла и оживленной толчеи на улицах. Многотысячный Константинополь жил своей обыденной жизнью, его форумы и улицы заполняли толпы людей, занятых своими привычными делами: одни продавали, покупали, торговали вразнос, другие прогуливались, любезничали, ели. По улицам ходили одетые в чешуйчатую броню равдухи, смиренно опустив очи, шли монахи в темных куколях, кривлялись на папертях церквей юродивые, а раскрашенные девицы легкого поведения забирались на каменные тумбы подле домов и заигрывали с проезжавшими мимо всадниками.

Светорада возлежала в богатых носилках и, откинув занавеску, рассматривала всю эту толчею, пока не услышала, как кто– то крикнул, указав на нее:

– Вон поехала шлюха кесаря!

– Уже не его шлюха. С ним теперь красивый арапчонок, какого кесарь прикупил на рынке Ставриона.

Светорада откинулась на подушки и закрыла глаза, пока Дорофея торопливо опускала занавески носилок.

– Еще и арапчонок, – побелевшими губами произнесла Светорада.

Для свидания с кесарем она принарядилась: ее голову венчала подаренная Александром богатая диадема, вдоль лица покачивались богатые колты с мерцающим янтарем. Нарядная узорчатая стола облегала тело княжны, она была надушена и укутана в широкую легкую вуаль. Когда Светорада, нарядная, благоухающая и величественная, сошла с носилок у Влахернских ворот, предупрежденный о ее приезде евнух– управляющий едва не пал ей в ноги.

Он вел ее по окружавшим дворец аллеям, скороговоркой объяснял, что кесарь, пользуясь хорошей погодой, проводит время в циканистре, развлекаясь конной игрой в мяч. Значит, не ждет ее… Но все же не отказался принять… Княжна, скрывая беспокойство, держалась с надменным достоинством, не столько слушая словоизлияния евнуха, сколько рассматривая прекрасное здание. Дворец соседствовал с одной из самых прославленных церквей Константинополя, храмом Влахернской Богородицы, давшим название всей окрестной местности, а также самому дворцу, который представлял многокорпусную красивую постройку из светлого шлифованного камня, чередующегося с полосами красного кирпича. Столь же ярким кирпичом были отделаны наличники многочисленных полукруглых окон и навесные балконы с рядами красноватых колонн.

Когда они прошли через залитый солнечным светом вестибюль с монументальной лестницей и рядами мраморных колонн, евнух открыл расписные двери в боковой переход и вывел ее к циканистру – обширной овальной арене, где около дюжины верховых всадников гоняли длинными деревянными битами свалянный из шерсти мяч.

Светорада замерла на трибуне, заметив среди них Александра. В специальных кожаных доспехах и кожаном шлеме, он лихо правил темно– гнедым конем, стараясь обогнать остальных соперников, чтобы добраться до мяча. Светорада увидела тут всех приятелей кесаря: Константина Дуку, которому возбранялось покидать дворец, но который сейчас, азартно поддевая битой мяч, отнюдь не смотрелся узником; не так давно заигрывавшего с ней Иоанна Куркуаса; обскакавшего столпившихся у мяча всадников Варду; что– то рьяно орущего возничего Гаврилопула. Даже кудрявого Василицу рассмотрела на противоположной трибуне и почувствовала легкое удовольствие, увидев, как вытянулось лицо этого куртизана при ее появлении.

Александр сперва как будто не замечал ее, но вот он ударил длинной битой по мячу, развернул коня и резко натянул поводья. Сильный разгоряченный жеребец так и взвился под ним, но уже в следующее мгновение покорно упал на четыре ноги, повинуясь умелому наезднику. Крепко ухватившись одной рукой за поводья, Александр сдерживал его, а другой заслонялся от солнца, чтобы разглядеть княжну.

Светорада в знак приветствия подняла руку, почувствовала, как сильно забилось сердце. Была ли она рада их встрече? Опасалась ли ее? Она не знала. Поэтому, когда Александр, гарцуя, поехал в ее сторону вдоль ограждения циканистра, улыбка княжны выглядела едва ли не вымученной.

Приблизившись, кесарь посмотрел на нее снизу вверх.

– Ты все– таки пришла…

– Мне было плохо без тебя.

– Знаю.

Он вдруг ловко встал ногами на спину коня, ухватился руками за перила, подтянулся и ловко запрыгнул на трибуну. Теперь он стоял совсем рядом.

– Я ведь не изменился, Ксантия. Я остался все тем же. И если ты хочешь жить со мной, тебе придется принять меня таким, каков я есть.

– Я готова.

– И ты не будешь интриговать у меня за спиной? Ты примешь мое окружение, каким я хочу его видеть?

– Я скучала по тебе, – только и сказала княжна, дивясь, как трудно ей дались эти слова. Правда, когда Александр обнял ее, она ощутила что– то похожее на успокоение.

Однако рассчитывать на спокойную жизнь во Влахернах она не могла. Княжна поняла это в первый же вечер, когда отдыхала, расположившись в отведенных ей богатых покоях. Дворец был полон шума, громкой музыки и взрывов хохота. Мимо ее покоев то и дело кто– то пробегал, откуда– то доносился пронзительный визг, лаяли собаки, кричали мартышки, нестройно и навязчиво звучал орган, как будто какой– то подвыпивший музыкант пытался сыграть на нем плясовую. Испуганная Дорофея закрылась в молельне и не вставала с колен перед иконой, Светорада же сидела мрачная и решительная, ожидая Александра. Правда, в первый вечер он не стал ее беспокоить.

На другой день он велел ей выйти, сказав, что по старинному, еще римскому, обычаю они предпочитают вкушать пищу, лежа на кушетках, и даже указал на место подле себя. Угощая Светораду кусочками сушеной дыни, ловя и целуя ее запястья, он объяснял:

– Здесь у нас все, как в великом Риме – еда, развлечения, игры. А вот, погляди, мое новое приобретение – Хассе. Он арап, но какой миленький, не правда ли?

Светорада посмотрела на стоявшего за ложем Александра юного темнокожего раба, почти мальчика. Он был в одной набедренной повязке, с золотыми браслетами на тонких руках и держал огромное опахало из розовых страусовых перьев, которым мерно овевал голову кесаря.

– Действительно мил, – заметила Светорада. – Только какой– то сонный.

Александр засмеялся, откидываясь на подушки.

– Было бы удивительно, если бы он не был сонным после того, каким спросом пользовался прошлой ночью. Правда, Константин? Признаюсь тебе, Ксантия, наш Константин Дука просто без памяти влюблен в Хассе.

Таким бесстыдно откровенным Александр еще никогда с ней не был. Она заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Я ждала тебя этой ночью.

Он поймал и прижал к своей небритой щеке ее ладонь.

– Я исправлюсь, обещаю. – И повернулся к Константину: – Не правда ли, она у меня настоящая красавица!

Константин осклабился, но все же поцеловал кончики своих пальцев, причмокнул губами.

– Она манит, как свежий плод.

И он любезно протянул княжне очищенный апельсин.

Да, Светораде пришлось привыкать к этой необычной для нее жизни. Фантазии Александра по поводу устройства развлечений не имели границ. То он приглашал актеров и мимов, и они являли гостям почти забытое в Византии искусство театра, то вызывал прямо в зал дрессировщика со львом, и гости испуганно лезли на тумбы и карнизы, когда с хищника снимали ошейник. Порой Александр устраивал пир с переодеваниями, на который являлся в костюме митрополита, Константина наряжал матроной, а Василицу заставлял разгуливать в набедренной повязке и с крылышками за спиной. Светорада стала подыгрывать ему в этом: созвав во дворец плясуний, она обрядила их в печенежских женщин и выучила с ними степняцкие танцы с повизгиванием, иных одела в шаровары, и они соблазняли гостей кесаря восточными танцами, демонстрируя открытые животы и бренча множеством подвесок. А один раз даже выучила с этими девками русский пляс с притопыванием, в который они увлекли почти всех гостей Александра и так, длинным хороводом, разбрелись по залам и террасам, чтобы затем разбиться на парочки. Девушки жаловались Александру, что госпожа Ксантия даже бьет их, когда они не могут ей угодить или не справляются с ее заданием.

Александр и впрямь заметил, что в его обычно ласковой с людьми Янтарной появилось что– то злое, раздраженное. Однажды, когда они были с ней в термах и к ним в бассейн со шкодливой улыбкой вдруг прыгнул Василица, она едва не утопила его, бросившись в драку. Светорада схватила юношу за шею и с силой погружала его в воду. Она была такой злой и сильной, что Александр еле отнял у нее перепуганного куртизана. В другой раз, когда грубый Гаврилопул, сидя недалеко от Светорады, вдруг поднял ногу и издал неприличный звук, княжна схватила со стола двузубую вилку и вонзила ее в бедро возничего. Гаврилопул орал как резаный, жаловался на нее кесарю, однако Александру княжна нравилась такой бешеной. На ложе, когда они удалялись подальше от разудалого веселья дворца, она уже не была столь покладистой, порой наотрез отказывалась исполнить ту или иную фантазию кесаря, даже иногда боролась с ним. А один раз просто вырвалась из его объятий и, завернувшись в покрывало, убежала из опочивальни в коридор. Но там попала в объятия проходившего (или подслушивавшего под дверью) Иоанна Куркуаса. Когда совершенно нагой Александр выбежал следом, он увидел, что Куркуас жадно целует его невесту. Кесарь так и набросился на него, свалил, стал избивать. Хохочущая Светорада еле оттащила его от молодого перепуганного патрикия.

Но бывали случаи, когда княжна вдруг категорически не хотела принимать участие в увеселении. Например, она не пожелала участвовать в придуманной Александром «охоте», когда мужчины разделись донага и должны были изображать охотников, а разбегавшиеся по дворцу нагие девушки играли роль добычи. Как– то Светорада не пришла на вечеринку, где кроме нее были одни мужчины. В другой раз ей, правда, не удалось избежать подобной оргии. Но она была злая, плеснула в лицо Константину вином, когда он полез ей под юбку, опять же оттаскала за волосы Василицу, увидев, что тот стал целоваться с Александром.

Однажды кесарь решил устроить особое развлечение с участием княжны. Его послушный молчаливый арап Хассе принес и поставил перед гостями кальян. Светорада знала, как им пользоваться, и вместе со всеми стала прикладываться к дымящейся трубочке кальяна.

Рядом Иоанн Куркуас цитировал стихи:

«Эрос вновь меня мучит истомчивый,

Горько– сладостный, необоримый змий…»

Светорада пыталась слушать, но суть стихов все время ускользала от нее. И уж неизвестно, что добавил в зелье кальяна Хассе, но она вскоре ощутила необычное возбуждение, голова сделалась пустой и легкой, тело же, наоборот, слабым, размягченным. Она почти не сопротивлялась, когда Александр стал целовать ее, стянул с нее одежду и овладел на глазах у присутствующих. Княжна была так же безразлична, когда на нее, после Александра, навалился хищно улыбающийся Константин Дука, когда словно сквозь дрему она увидела над собой сопящую рожу Гаврилопула, стонущего Куркуаса… В какой– то миг ее тело пронзило острое вожделение и она забилась в сладостных содроганиях. Приподняв ресницы, Светорада увидела над собой внимательное лицо Варды и самозабвенно стала целовать его. Она почти не осознавала, что происходит, все вокруг казалось каким– то нереальным, зыбким, уплывающим… Лежала расслабленная, мокрая и нагая. Но все же какой– то шум и крики привлекли ее внимание, и, повернувшись, она увидела, как приятели Александра привязали голого извивающегося Варду лицом вниз к столу, распяли его и по очереди стали овладевать им. Светорада застонала и, натянув на голову покрывало, провалилась в тяжелый полубредовый сон.

Когда княжна пришла в себя… будто ничего и не было. Она лежала в своей светлой чистой опочивальне, возле кровати в богатой напольной вазе стоял букет из павлиньих перьев, в полукруглое большое окно вливались потоки солнечного света. Светорада чувствовала прикосновение чистых шелковых покрывал, свежесть вымытого тела. Ее волосы еще не успели высохнуть, от чистой сорочки слегка пахло лавандой. Было такое ощущение, что она и не переживала прошлого кошмара, словно все ей приснилось.

Светорада приподнялась, взглянула на сладко спавшего рядом Александра. Он был прекрасен во сне: спокойный рот, тихое дыхание, свежее расслабленное тело. Сон снял с этого красивого лица налет столь часто проступавшей порочности, черты его разгладились, он выглядел умиротворенным, спокойным. Голова была повернута набок, черные ресницы длинным веером ложились на щеки, сильная рука была откинута за голову, на ключице поблескивал сбившийся в сторону маленький крестик.

Светорада смотрела на него, пока образ этого отдыхающего божества не растворился в пелене выступивших на глаза слез. Она оплакивала свое грехопадение, свой разврат, но больше всего горевала о прошедшей любви, оттого что ее надеждам на счастье не суждено было сбыться. Она опять казалась себе одинокой и неприкаянной, ее душа металась и никак не могла найти себе пристанище, в ней поселились пустота и боль…

Светорада так разрыдалась, что разбудила Александра. Еще ничего не понимая, он привлек ее к себе, но она вырвалась.

– Тебе не противно прикасаться ко мне? Я вся в скверне!

Он сонно потер глаза. Сказал совсем буднично:

– Да нет же, нас вымыли. Все в порядке.

Но Светорада не могла успокоиться, постоянно твердила, как он мог подбить ее на такое, как он мог отдать ее этим…

– Дикие печенеги и то лучше ромеев!.. – в сердцах воскликнула она.

Эти слова возмутили кесаря. Он откинулся на подушки, стал сухо говорить, что Ксантия не имеет права сравнивать их с варварами, что здесь это не грех, а особое утонченное развлечение, какое возможно только для высших, свободных от предрассудков существ, которым позволено куда больше, чем простым смертным. Надо просто избавиться от ханжества. Ибо те, о ком молится целая империя, не подвластны греху.

Светораду поразило его мнение. Александр и впрямь считал себя божеством. Но он же был человеком!..

– Александр, разве ты не понимаешь… Я – и все эти мерзкие мужчины… Если Господь внемлет нашим с тобой мольбам и у меня появится ребенок, мы даже не будем знать, чей он!..

Ей хотелось уязвить его, заставить усомниться в своей правоте сверхчеловека. Но Александр только хмыкнул. Откинулся на подушки и захохотал. Смеялся долго и как– то зло. А потом вдруг процитировал из Экклезиаста:

– «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Приподнявшись на локте, кесарь с усмешкой посмотрел на нее.

– А кто тебе сказал, что для меня так важно, от кого будет ребенок? Главное, что он будет нашим наследником. И чтобы ты не слишком огорчалась, я скажу то, что известно всей нашей семье: мой брат, божественный автократор ромеев Лев Мудрый, тоже не от Василия Македонянина.

Александр поведал, что когда– то красивый македонец Василий был выдвинут Михаилом Пьяницей в фавориты и вместе с императором принимал участие в весьма очаровательных оргиях. Они развлекались не только с самим Михаилом, но и с его любовницей Евдокией Ингериной и сестрой Михаила Феклой. Позже, когда Евдокия оказалась беременной, Михаил не стал выяснять, от кого она понесла, а просто велел Василию жениться на ней. Когда же родился ребенок…

– Он слишком походил на Михаила, чтобы кто– либо сомневался, чей он сын. Тем не менее Василий признал его своим. И этому бастарду даже досталась власть!.. – закончил кесарь, почти задыхаясь от злобы, исказившей его лицо.

Светорада подумала об императоре Льве, действительно мудром и трудолюбивом правителе, справедливом человеке, умевшем любить и прощать, а также защищать перед Церковью тех, кто ему дорог. Она почти пропустила мимо ушей дальнейший рассказ Александра о том, что и сам Лев не сомневается, кто его родитель, ведь недаром Василий I так не любил своего наследника и старался, чтобы власть в обход ублюдка Михаила Пьяницы досталась его сыну Александру. Причем использовал любой повод, чтобы устранить старшего сына Евдокии Ингерины от власти. И если бы к тому моменту, когда Василия ранили на охоте, Александр был постарше, именно он, а не Лев стал императором ромейской державы.

«Вряд ли бы ты справился с таким бременем», – с усмешкой подумала княжна. Но опустила голову, чтобы за волосами скрыть проступившее на лице презрение. Однако Александр превратно истолковал поведение княжны, приписав все ее стыду и печали. Вновь стал обнимать и утешать ее, говорил, что если Евфимий, даже начав бракоразводный процесс с Софьей Дукой, готов обвенчать кесаря с любовницей только в том случае, если она будет беременна, то, может, у них теперь получится наполнить ее лоно. Вот так, всем скопом. Светораду передернуло от подобной мысли. И еще она подумала, что Александр не ее винит, что у них нет детей, а скорее себя… Надеется на помощь приятелей.

Александра же скорее умилило ее горе, он считал, что она корит себя в невольной измене своему возлюбленному. Это наполнило кесаря нежностью. К тому же она нравилась ему такой горестной, кающейся, растрепанной. Ему хотелось утешить Светораду, он даже почувствовал, что опять желает ее, и притянул княжну к себе.

– Не надо, Александр, – взмолилась она, убирая его руку, скользнувшую между ее бедер. – Я не могу сейчас…

– Сможешь! О, моя Янтарная наяда, расслабься и позволь мне… Увидишь, тебе сразу же станет легче. Обещаю.

Светорада продолжала плакать и поддалась. Она уже ничем не владела, даже собственным телом, собственной душой. А он устраивался между ее ног, осушал поцелуями ее слезы и все твердил:

– Вот увидишь… увидишь… Я помогу тебе.

Но он уже не мог ей помочь. То светлое чувство любви, какое он некогда возродил в ней, было разбито на мелкие осколки, изранившие ей душу. И когда он сладострастно застонал, изливаясь в нее, она почувствовала себя еще более одинокой.

И все же надо было как– то жить. Светорада оделась, стараясь избегать сочувственного взгляда Дорофеи. Она сидела за обеденным столом в триклинии, даже немного поела, но не могла видеть ни лукаво подмигивавшего ей Константина, ни плотоядно улыбающегося Гаврилопула. Только Варда на какое– то время привлек ее внимание. Он один не смотрел на нее, был словно углублен в себя, и подобная отрешенность и пустота в глазах воина Варды придавала ему нечто трагическое. Даже Александр не осмеливался затрагивать его своими шутками и время от времени с беспокойством поглядывал на комита.

«А ведь мне было сладко с Вардой», – с неожиданным удивлением вспомнила Светорада свои полубредовые ощущения. Но потом она подумала, что Варда ее враг, что он презирает и ненавидит ее… а она отдалась ему… Ее передернуло от отвращения.

Княжна услышала, как кесарь сказал кому– то негромко:

– Ничего. К подобному быстро привыкают.

Она не знала, о ком он это сказал – о ней или о Варде.

И все же Варда остался верен своему долгу комита охраны. Светорада видела, как он обходит посты во Влахернском дворце, как меняет стражу. Княжна смотрела на него сверху, с балкона своей опочивальни, и от нее не укрылось, что, выполняя свой долг, Варда ведет себя как– то странно. Он действовал, как заведенная кукла: движения были привычными, но механическими, лицо превратилось в маску, он поворачивался и что– то говорил, но она даже не различила интонаций его обычно сильного и звучного голоса. А потом он застыл на аллее, стоял, как будто увидел перед собой нечто ужасное, лицо его исказилось в болезненной гримасе. Светорада наблюдала, как он медленно, словно сложившись пополам, стал на колени и упал лицом на утрамбованный песок.

Он был скрыт за зарослями подстриженного лавра, его никто не мог видеть, кроме Светорады, находившейся на возвышении. А она вдруг почувствовала жалость. Варда был ее врагом, но порой, выполняя долг охранника, он выручал ее. И еще она вспомнила, с какой жадностью и обожанием он смотрел на нее в тот миг… как она сама потянулась к нему… Ей захотелось утешить его.

Когда она спустилась в сад, Варды там уже не было. Отчего– то Светораде стало неспокойно. Княжна прошла в его покой. Евнух китонит, увидев, как она решительно взялась за кольцо двери, попытался преградить ей путь, но княжна властно оттолкнула его. Она боялась, что дверь окажется заперта, но та поддалась. Кто бы осмелился врываться без доклада в покои комита стражи? Светорада осмелилась. И как раз вовремя. Варды не оказалось в первой комнате, и она обнаружила его в отдаленной опочивальне. Сын Ипатия Малеила извивался в петле.

Светорада пронзительно вскрикнула, кинулась к нему.

– Держи его, поднимай! – приказала перепуганному евнуху.

Она быстро подняла опрокинутую Вардой скамейку, выхватила из ножен ромфей,[121] висевший у него на поясе, и стала стремительно перерезать веревку.

Евнух, прислужник Варды, был достаточно сильным, чтобы помочь ей. И когда Варда рухнул на пол, они вместе вытащили его из петли. Он был в сознании, задыхался и кашлял.

– Принеси воды! – велела Светорада китониту. – А еще молока с медом. И запомни… Никому ни слова!

Позже, когда она помассировала горло Варды и молодой человек смог глотнуть щедро сдобренного медом молока, он слабо выдохнул:

– Зачем?..

– Ты ведь христианин, Варда, а самоубийство – тяжкий грех.

– Грех уже то, как я живу, – сипло произнес он, склоняя голову. Его короткие волосы были мокрыми от пота, по щекам текли тяжелые крупные слезы. Но все же Варда заговорил… Он стал рассказывать, как некогда был рад, что его отметил сам кесарь, как мечтал о том, что невообразимо возвысится, служа в Палатии. Конечно, он быстро понял, чего ждет от него Александр, но всячески давал понять, что это невозможно, что его преданность самбазилевсу не заходит так далеко. И вот теперь…

«Хорошо, что он высказался, хотя голос его ужасен», – мелькнуло в голове княжны.

А Варда вдруг признался:

– Моя мать сказала, чтобы я был подобрее к вам. Она очень каялась и говорила, что вы многое перенесли в жизни и следует не вредить, а помочь вам. Но вышло так, что это вы помогли мне.

«Святые люди, святые», – с усмешкой подумала Светорада. Но когда Варда взял руку княжны в свои и пожал, она не вырвала ее. А еще у нее появилась одна мысль.

– Варда, твоим страданиям поможет только исповедь и отпущение грехов. Но грехи эти столь тяжкие… Мой добрый совет: пади в ноги самому патриарху. Говорят, он святой человек, он не откажет тебе в исповеди и утешении.

Все же ромеи странные люди, думала Светорада, когда вечером провожала Варду к воротам Влахернского дворца. Она видела, что у молодого человека появилась надежда, что он готов был поверить в то, что отпущение грехов снимет с него скверну, что патриарх помолится за него. Вот если бы и она могла так утешиться… Но сейчас Светорада больше надеялась на другое: исповедуясь столь суровому и строгому человеку, как Евфимий, Варда не сможет не открыть, что творится во Влахернах. И если до Влахернской церкви иногда и долетал шум из дворца, то требовалось только вмешательство патриарха, чтобы прекратить эти бесчинства. Особенно если учесть, что настало время Великого Поста.

Потом Светорада пошла к себе, опустила засов, они с Дорофеей даже придвинули тяжелый сундук к двери, забаррикадировавшись, дабы дверь выдержала натиск.

– Бог не оставит нас, – шептала потом Дорофея, когда среди ночи дверь ходила ходуном от ударов, а Александр, Константин и Гаврилопул едва ли не хором требовали отворить им.

Может, под влиянием Дорофеи, но Светорада все же решила сходить во Влахернскую церковь к заутрене. Было еще темно, когда обе женщины, укутавшись в темные покрывала, вошли в ее ворота. Там еще было мало прихожан, но Светораде от этого стало даже легче. Двигаясь под полукруглыми сводами мимо горящих пучков тонких свечей, она прошла туда, где хранилась чудотворная икона Богородицы, написанная, по преданию, самим евангелистом Лукой.

Светорада опустилась перед иконой на колени и поглядела на лик Богородицы едва ли не с упреком. Как великая Мария может спокойно взирать на то, что творят смертные, да еще, как уверяли княжну, молить за них сына? Но потом Светорада как будто успокоилась. Смотрела на чудотворный лик, на скорбные глаза Богородицы и стала просить, чтобы та свершила чудо, чтобы дала ее измученной, опустошенной душе смысл жить. Родила бы она, в самом деле… теперь уже не важно от кого. Глеба она потеряла, но Глеб никогда и не был ее ребенком. А вот познать счастье материнства – это бы наполнило ее жизнь новым смыслом.

Негромко потрескивали свечи, доносилось монотонное бормотание молитв, пахло ладаном. Светорада не заметила, как в какой– то миг отрешилась от всего, застыла. Словно во сне перед ней проносились далекие воспоминания: вот она девочкой в Смоленске со смехом разглядывает прибывших невесть откуда миссионеров христиан, дивясь их строгости и длиннополым темным одеждам; вот она равнодушно проходит мимо христианских храмов хазарской столицы, не обращая внимания на стройные звуки монашеских песнопений, доносящихся изнутри. Об Иисусе Христе ей многое рассказывала жена кагана Мариам, но эта женщина отнюдь не обладала святостью, и отношение к христианству у Светорады тогда осталось таким же двояким – интересно, но особой веры нет. Да и в Византии она не сразу решилась войти в купель. Просто попался священник, которого не пугали вопросы Светорады о вере и который добился ее доверия. Ну и занять достойное место в ромейском обществе княжне тоже хотелось. Да, маленькая Светорада выросла, стала практичной, научилась изыскивать выгоду и защищать себя, вот только в душе ее оставалось все меньше того светлого чувства, благодаря которому она могла еще искренне верить и ждать чуда.

И Светорада неожиданно взмолилась перед иконой:

– Сделай меня прежней! Верни мне веру в добро. Пусть же и в моей жизни случится прекрасное светлое чудо!

Она смахнула слезы, подняла глаза на золотистый лик… У нее вдруг перехватило дыхание, ибо показалось, что Богородица внимательно и изучающе разглядывает ее, словно видит насквозь… На княжну смотрели участливые глаза, в которых отражалась вселенская мудрость мира. От этого даже оторопь взяла. Миг… И все исчезло. Опять доносились звуки хора, пахло ладаном, слышалось бормотание молитв, а по иконе пробегали тени от колеблющихся огоньков свечей.

И все же Светорада не могла отделаться от ощущения, что прикоснулась к чему– то иному, непостижимому и великому. Поэтому она была так тиха и задумчива, когда покидала церковь, даже невнимательно слушала Дорофею, которая на выходе встретила каких– то знакомых и теперь делилась с ней новостями. Светораду немного утомляла разговорчивость наставницы, она все еще была под впечатлением чего– то иного, что потрясло и обнадежило. И все же она не могла не очнуться от грез, когда Дорофея неожиданно схватила ее за руку и воскликнула:

– Вы только поглядите, что творится!

Замерев, обе женщины смотрели, как из широко распахнутых ворот Влахернского дворца с криками и плачем суетливо выбегает толпа раскрашенных мимов, карликов и шутов. Спешивший мимо Василица смотрелся не лучше всей этой перепуганной братии. Даже Иоанн Куркуас промчался не останавливаясь, лишь мельком взглянул на Светораду, на ходу пожал плечами и понесся далее.

– Никогда не видела, чтобы патрикий так боялся монахов, – удивилась Дорофея.

Ибо все это развеселое окружение кесаря выгоняли из дворца облаченные в темные одежды монахи и послушники. При этом церковники размахивали кадилами, пели гимны, словно они объявили войну некой нечистой силе.

Оказалось, что во Влахерны прибыл с немалым числом стражи и священников сам патриарх Евфимий. Светорада догадалась, что неожиданному визиту Евфимия, как она и рассчитывала, предшествовала недавняя исповедь Варды Солунского. Она ощутила явное облегчение, но лишь на миг, ибо у нее сложилось впечатление, что этот высший священнослужитель православной церкви явился сюда как карающий архангел, внушающий всем страх и трепет. Раньше она и не подозревала, какой сильный и зычный голос у этого старика. Сейчас же он шел по дворцу, широко раскинув руки, полы его черной рясы развевались, украшенный крестами эпигонатион[122] сбился в сторону.

– Изыди, сатана! Изыди, дьявольское наваждение и блуд! Я повелеваю, прочь, скверна!

Он двигался по вестибюлю прямо на них, обе женщины сжались, стали отступать, а когда Евфимий остановился перед ними, обе невольно опустились на колени. Грозно сверкая очами, Евфимий уже поднял руку, словно собираясь проклясть, как вдруг обратил внимание на их приличествующие скорее походу в церковь, нежели блуду темные одеяния, уловил даже запах ладана, каким пропитались их одежды в церкви. И его поднятая с двумя сжатыми перстами рука медленно опустилась.

– Госпожа Ксантия? Следуйте за мной.

Светорада, придерживая на голове широкое покрывало, почти бежала за широко шагавшим Евфимием, пока тот шел по одной из аллей сада. У нее было ощущение, что патриарх все еще находится в неком священном трансе, – такая непонятная энергия исходила от него. И только когда Евфимий едва не налетел на кладку стены, он замер, растерянно огляделся и, переведя дух, устало опустился на каменную скамью перед небольшим, облицованным мрамором бассейном.

– Ох, горько мне! Горько видеть, как эти подобия божьи превращаются во всякую мерзость и скверну. Ох, тяжело…

Он потупился, склонил голову, будто его высокая скуфья с расширенным верхом стала ему непомерно тяжела. Долго сидел молча.

– Владыко?.. – осмелилась напомнить о себе Светорада.

Не поднимая головы, он сказал:

– О многом неподобающем поведал мне несчастный Варда Солунский…

«За тем его и посылала», – с потаенным злорадством подумала княжна, довольная, что все правильно рассчитала. Но ей тут же стало стыдно за свои мысли, когда Евстафий поднял на нее глаза – больные, страдающие, мудрые. Они были рыжими в крапинку. «Как перепелиное яйцо», – подумала Светорада, чтобы отделаться от ощущения жалости к этому человеку, который свой сан получил отчасти с ее помощью.

– Вам известно, женщина, какие надежды относительно самбазилевса возлагал на вас император Лев?

Княжна медленно кивнула. Но сказала, что у нее нет сил, что она слишком слаба и ничтожна, чтобы справиться со всеми друзьями и приспешниками Александра. Она устала… она сама стала жертвой.

– Я понял, – вздохнул патриарх. – Вы не защищены ни правами супруги, ни достойным положением, ни помощью родни. Вы – бедная сирота, на которую взвалили непосильную ношу.

У Светорады вдруг на глаза стали набегать слезы. Она отвернулась, чтобы украдкой смахнуть их.

Патриарх же продолжал. Сказал, что, несмотря на всю ее слабость, она прекрасна и мудра, с ней считаются императрица Зоя и евнух Самона, о ней высокого мнения Лев Философ. Да и кесарь никогда не был так долго увлечен одной женщиной. Поэтому, видимо, ей на роду написано стать спасительницей души заблудшего брата императора.

Княжна попыталась было возразить, но Евфимий поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Данной мне властью я постараюсь помочь вам. Я займусь разводом кесаря и Софьи Дуки, потребую аннулировать его как давно недействующий и сообщу об этом нашему духовенству. И тогда вы по праву будете считаться невестой самбазилевса. Вас наделят соответствующими регалиями и положением, вы не будете зависеть только от воли Александра, но за это вы должны стать ему доброй супругой и советчицей. А пока вы будете оставаться ему невестой, чистой и непорочной. Сейчас наступило время Великого Поста, и я запретил кесарю вступать в плотскую связь. У вас же я сам приму исповедь и отпущу грехи. И когда, спустя время, вы снова сможете быть вместе, я лично соединю ваши руки перед алтарем под ангельское пение.

Светорада удивленно смотрела на Евфимия, понимая, что сейчас он открывает дорогу всем ее недавним чаяниям и надеждам. Казалось бы, она должна ликовать. Но не получалось. Что– то уже сломалось и умерло в ее душе, она не могла радоваться. Но что ей оставалось теперь? Смириться и понять, что она все же будет защищена