Book: Восьмой грех



Восьмой грех

Филипп Ванденберг

Восьмой грех

Купить книгу "Восьмой грех" Ванденберг Филипп

Пролог

Дверь не отпирали, несмотря на продолжительные звонки. Не выдержав, он замахнулся и с силой ударил по обивке. Двое мужчин в черном, его свита, с недоумением переглянулись.

— Открывайте же! — раздраженно закричал он. — Мы хотим вас видеть. Откройте именем Господа всемогущего!

Из квартиры донесся испуганный женский голос:

— Я вас не знаю. Что вам нужно? Убирайтесь вон!

Вместо истерики, которой он ожидал, в голосе женщины чувствовалось недовольство. В любом другом случае дон Ансельмо ушел бы, но только не сейчас. Он знал точно (у него был сорокалетний опыт в решении таких вопросов), что для достижения цели есть множество способов. Но в этот раз все было иначе, совсем иначе. И дон Ансельмо долго боролся с собой, не зная, нужно ли совершать вторжение и пойти на столь ужасный поступок.

За все время своего служения Церкви дон Ансельмо тысячи раз, а может, и больше изгонял дьявола (в том числе злых демонов — инкубов, еноха, левиафана), освобождая людей от невыносимых душевных мук, что всегда стоило ему здоровья. Для этой процедуры требовалась не только физическая сила. Ему было тяжело от переживаний, которые надолго поселялись в его памяти. Демоны, как бы они ни назывались — баалы или форкасы, с тремя головами, сильные или хитрые, — не останавливались ни перед чем, пытаясь овладеть и им самим.

Однажды в него вселился демон крови Абу-Гош, который много лет жил в теле искалеченной девы из Перуджи, и после процедуры изгнания дон Ансельмо не фазу заметил, что злой дух одолел его. Церковник начал резать себе кожу, нанося увечья, а потом, взяв ножницы, хотел удалить бесполезный детородный орган. К счастью, братья вовремя остановили его. Они быстро приложили к телу Ансельмо мощи святой Маргариты Кортонской и изгнали демона. Упомянутая дева в молодости вела греховную жизнь, но позже, постоянно истязая себя, вернулась на путь истинный. Она резала себе бедра и живот.

Дон Ансельмо вновь постучал в дверь и нажал на кнопку звонка.

— Вы что, не помните, что мы договаривались?

— Договаривались? Я ни с кем ни о чем не договаривалась.

— Ну как же. На прошлой неделе. Неужели вы действительно не помните?

— На прошлой неделе меня здесь не было, — раздался голос из глубины квартиры.

— Я знаю, — ответил Ансельмо.

Это была чистая правда, и ему не хотелось давать женщине лишний повод для беспокойства.

— Как всегда, — пробормотал один из сопровождающих, тот, что постарше, лет пятидесяти, высокого роста, загорелый, с блестящей лысиной. — Мы, невропатологи, говорим о неврастенической шизофрении. Нередки случаи, когда пациент не помнит недавно происшедших событий.

— Чепуха, — раздраженно ответил дон Ансельмо. — Это демон Исаакарон. Он подавляет все здравые мысли и заставляет человека поддаваться соблазнам, действовать во имя наслаждения или, как сегодня говорят, секса.

Второй сопровождающий, полный розовощекий молодой человек с короткой стрижкой, потупил взгляд, делая вид, будто рассматривает свою начищенную до блеска обувь. При взгляде на него не возникало сомнений, что это студент духовной семинарии.

Перепуганный ученик обеими руками держал похожую на чемодан кожаную сумку с предметами, необходимыми для изгнания дьявола. В ней были две бутылки с различной водой, фиолетовая стола, толстые белые свечи, латунное распятие размером двадцать пять на пятьдесят сантиметров, автомобильные ремни безопасности и маленькая книжица в красном кожаном переплете с золотой тисненой надписью «Rituale Romanum Editio prima post Typicam».[1]

Шум привлек нежелательную свидетельницу, консьержку, которая подсматривала за ними с нижнего этажа, прячась за перилами. Когда студент заметил ее, он кивнул, указывая вниз, на лестничную клетку, и тем самым давая знать святому отцу.

Дон Ансельмо перегнулся через перила и глухим голосом прошипел:

— Уходите отсюда, это вас не касается!

В тот же миг женщина исчезла. Внизу щелкнул замок.

Вдруг совершенно неожиданно дверь открылась. Женщина, появившаяся в дверном проеме, была в тонком голубом халате. Ее бледное, без косметики лицо, а также небрежно собранные в пучок волосы делали ее вид непристойным.

«Какая роскошная женщина», — подумал дон Ансельмо, который раньше никогда такого не видел, но был предупрежден и знал, с кем предстоит иметь дело. Именно ему раньше других удалось сбросить оцепенение.

Пока оба его спутника ошеломленно смотрели на хозяйку, священник переступил порог квартиры. В комнате царила душная липкая теплота, что было странно для этого времени года. Квартира находилась на верхнем этаже, однако ночная прохлада, судя по всему, сюда не добралась.

Несмотря на жару, женщина плотнее запахнулась в халат — то ли от смущения, то ли из стыда перед тремя незнакомыми мужчинами.

— Вы из полиции? У вас есть ордер на обыск? — Она растерянно смотрела на гостей, хлопая ресницами, оттенявшими ее большие глаза.

Дон Ансельмо протянул лист почтовой бумаги.

— Мы не из полиции, синьора. Вы знаете, о чем идет речь!

Но синьора была слишком взволнованна, чтобы разобрать написанное на латыни. Она увидела только папский герб на шапке казенного письма и место отправки — Gitta del Vaticano. Ниже жирными буквами было выведено: «NORMA OBSERVANDA CIRCA EXORCIZANDAM А DAEMONIO».

Тех знаний латинского языка, которые она получила в школе, едва хватило, чтобы с горем попонам разобрать следующее: «Инструкция по изгнанию демонов».

Прекрасная синьора глубоко вздохнула. «Будут изгонять злых духов!» — пронеслось у нее в голове. Она слышала об этом, даже видела голливудский фильм «Изгоняющий дьявола», эту жуткую ерунду, в которую она никогда не верила. Немыслимо, что сегодня такое еще существует.

— Послушайте, вероятно, произошла какая-то ошибка! — громко произнесла она. — Вы действительно считаете, что я одержима дьяволом?

Дон Ансельмо улыбнулся, но его голос прозвучал серьезно:

— Сатана часто овладевает прекрасными созданиями, которых сотворил Господь.

Синьора зашлась громким деланным смехом. Она хохотала так, что в какой-то момент поперхнулась и закашлялась, едва не задохнувшись.

Святой отец многозначительно посмотрел на невропатолога, и доктор ответил ему чуть заметным кивком. Дон Ансельмо отстранил женщину рукой и прошел вперед, сказав:

— Мы не хотим поднимать шум.

За ним молча последовала свита. Застигнутая врасплох, синьора не успела помешать их вторжению.

— Меня зовут дон Ансельмо, — представился священник, осматривая обставленную со вкусом гостиную. — А это невропатолог, доктор… Впрочем, его имя не имеет значения. — Он повернулся к юноше и добавил: — Анджело, начинающий теолог, подающий надежды. Он будет помогать мне при очищении.

Анджело неуклюже поклонился, словно цирковой артист в начале представления, и протянул священнику сумку.

— Постойте, что все это значит? — Синьора, бросив взгляд на телефон, поднялась с дивана.

Пока святой отец раскладывал содержимое сумки на низком журнальном столике, женщина отчаянно искала способ, как выпутаться из этой неприятной ситуации.

— Я спрашиваю вас, что это за чепуха? — почти кричала она, испуганно глядя на вещи, которые достал дон Ансельмо. — Сейчас же убирайтесь из моей квартиры!

Увидев четыре ремня безопасности, которые священник аккуратно разложил на столике, женщина издала нескончаемый пронзительный крик. В этот момент полный студент зашел сзади и с чудовищной силой придавил ее к спинке дивана. В тот же миг рядом оказался доктор. Когда синьора увидела в его руке шприц, она начала биться, как невменяемая. Но любое сопротивление было бесполезно. Женщина почувствовала укол в правое бедро, потолок в комнате закачался, и вскоре ее охватило безразличие.

Она спокойно наблюдала, как студент связывает ей ноги, накладывает на запястья ремни. Когда он поднял ее и понес в спальню, женщина уже не могла защищаться. Пропустив ремни под кроватью, над которой высился легкий балдахин, студент плотно затянул их, связав друг с другом.

Приложив правую руку к горлу синьоры, доктор считал пульс.

— Пульс сорок шесть, — сказал он, удивленно подняв брови. — Тяжело подобрать нужную дозу, предварительно не осмотрев пациента.

— Это Исаакарон! Он завладел ее сознанием! — возбужденно закричал дон Ансельмо. — Но я изгоню его из тела этой прекрасной женщины. — Дьявольская улыбка промелькнула на лице экзорциста: он понял, что его час настал.

Священник набросил тяжелую фиолетовую столу. Потом открутил крышки у обеих бутылок с водой. Из одной дон Ансельмо налил себе в ладонь воды и побрызгал на синьору.

Та никак не отреагировала. Только когда он повторил процедуру, налив из второй бутылки, женщина стала качать головой вправо и влево. Ома слегка приподнялась и тихо произнесла:

— Что вы делаете со мной, свиньи? Развяжите меня! Трое против одной слабой женщины! Вам не стыдно?

Студент отпрянул и сторону, будто его поразил молнией Всевышний. Он закрыл глаза, почувствовав внезапную боль от этих слов. Доктор напряженно следил за священником, ожидая, как тот отреагирует. Но дон Ансельмо, казалось, ничего не замечал.

— Сам демон овладел ею и произносит эти слова, — прошептал он и обратился к невропатологу: — Вам, должно быть, интересно, зачем я поливаю ее водой из этих бутылок? Я хотел знать наверняка, что мы не имеем дело с истерией. В этом случае, дабы привлечь к себе интерес окружающих, многие люди ведут себя так, будто они не в себе. И тогда, доктор, синьора стала бы вашей пациенткой, а мне здесь нечего было бы делать. Итак, я начал с Exorzismus probativus. Сначала я окропил синьору обычной водой. Как вы видели, с ее стороны не последовало никакой реакции. Вода во второй бутылке — святая. Вы сами видели, как демон на нее отозвался.

— Дон Ансельмо… — перебил своего учителя студент. — Дон Ансельмо…

Святой отец поспешил к Анджело и, взяв в руки Rituale Romanum, уверенным движением открыл на нужной странице. Потом он взял в правую руку распятие, встал на колени перед дрожащей синьорой и начал обряд:

— Отче всемогущий, единый Бог, приди к человеку, которого ты создал по своему образу и подобию, спаси от гибели. Господь, обрушь гнев свой на тварь, что таится в твоем виноград нике. Господь всесильный, устраши его, изгони из тела дочери своей. Чтобы не владел он больше той, которую ты оберегаешь, которая создана по образу и подобию твоему.

Красавица дергала за ремни, которыми была привязана к кровати. Они затягивались все сильнее, оставляя на ее теле болезненные темно-красные следы. Потом женщина начала метаться, и ее безупречное тело обнажилось. Совершенно обессиленная, синьора хватала ртом воздух.

Находясь на грани обморока, студент расстегнул свой белый воротничок. После отлучения от материнской груди в возрасте полутора лет ему не приходилось видеть так близко обнаженное женское тело. Участвуя в этой возбуждающей, почти сексуальной сцене, студент укоризненно смотрел на дона Ансельмо.

Невропатолог, который был знаком с подобными симптомами истерии, не был особо удивлен, хотя и отметил, что процедура оказалась чрезмерно тяжелой как для психического, так и для физического состояния синьоры.

— Я рекомендовал бы вам немедленно прекратить обряд, — заявил он, пытаясь перекричать вой, скулеж и визг красавицы.

Но дон Ансельмо, казалось, пропустил его совет мимо ушей.

Святой отец еще раз окропил бушующую синьору святой водой из бутылки. Та продолжала истошно кричать, и экзорцисту пришлось повысить тон:

— Я приказываю тебе, кто бы ты ни был, нечистый дух, и всем твоим прислужникам, которые овладели этой дочерью господней, назвать имя свое и обозначить день и час своего ухода знаком. Ты будешь повиноваться мне. И не посмеешь причинить вред созданию этому или всем присутствующим!

Едва дон Ансельмо закончил читать свое заклинание, синьора закричала с такой силой, на которую только была способна:

— Помогите! Помогите! Слышит меня кто-нибудь? На помощь!

Крик был таким оглушительным, что священник подал знак студенту водрузить на голову синьоры подушку, чтобы на шум не сбежались все жильцы.

Прекратите, вы не имеете права! — Доктор попытался остановить юношу и вырвать у него из рук подушку.

Но с божьей помощью студент так отпихнул невропатолога в сторону, что тот споткнулся и рухнул на пол.

— Я этого так не оставлю! — зло крикнул доктор, поднялся и заковылял к двери. — Можете считать, что наша совместная работа прекращена, — с пеной у рта заявил он, удаляясь.

Потом хлопнула дверь.

Подушка приглушила крики красивой синьоры. Но женщина продолжала конвульсивно двигаться, пытаясь освободиться от ремней.

Вид ее обнаженного тела порождал в мозгу студента все новые и новые греховные мысли. «Как же выглядят ангелы на небе, если на земле у дьявола такое соблазнительное обличье?» — думал он.

У дона Ансельмо не было таких мыслей, он продолжал свою работу.

— Заклинаю тебя, старая змея, перед властителем живых и мертвых, выйди из этой девы, которая ищет защиту в лоне Церкви. Заклинаю тебя Отцом всемогущим, Сыном и Святым Духом. Заклинаю апостолом святым Павлом, кровью мучеников Господних. Заступничеством всех святых. Заклинаю силой веры христианской. Изыди же, искуситель, враг добродетели.

— Дон Ансельмо, дон Ансельмо! — завопил студент. — Посмотрите!

От страха он дрожал всем телом.



Глава 1

Альберто, шофер кардинала, вжал педаль газа в пол, и мотор маленького «фиата» взвыл, как раненый зверь.

Кардинал Гонзага сидел на заднем сиденье ровно, словно египетская статуя. Глухим голосом он просипел:

— Мы должны быть на месте до рассвета!

— Я знаю, ваше преосвященство! — Альберто взглянул на мерцавшую зеленым светом приборную панель: часы показывали двадцать два десять.

В этот момент заговорил попутчик, сидевший рядом с Альберто. С тех пор как они выехали на автостраду А-1 за Флоренцией и направились в сторону Болоньи, монсеньор Соффичи, личный секретарь кардинала, не проронил ни слова. Джанкарло Соффичи не слыл молчуном, но в этой ситуации, чтобы скрыть волнение, он молчал как рыба.

Сначала Соффичи откашлялся, а затем, не сводя глаз со стоп-сигналов движущейся впереди машины, сказал:

— Позвольте заметить, ваше преосвященство. Никому не пойдет на пользу, если мы свалимся в кювет, — ни вам, ни тем более святой Церкви!

— Чепуха! — недовольно прошипел Гонзага и вытер рукавом черного пиджака вспотевшую лысину. Он плохо переносил жару душной августовской ночи.

Альберто время от времени смотрел на него, поглядывая зеркало заднего вида.

Ваше преосвященство, напрасно вы решили воспользоваться моей машиной. Ведь в служебной машине есть кондиционер, и все было бы не так плохо.

— Не ваше дело об этом рассуждать, — заявил Гонзага, даже не глянув на шофера.

Тут вмешался монсеньор:

— Да, большой черный лимузин с номером Ватикана! А еще полицейский эскорт с мигалками и сообщения в прессе: «Сегодня ночью его преосвященство кардинал курии Филиппо Гонзага ехал по автостраде из Флоренции в Болонью»…

— Замолчите! — крикнул кардинал, прерывая речь своего секретаря. — Ни слова больше. Я не жалуюсь. Мы сами решили, что так будет безопаснее всего. Трое мужчин, едущих ночью из Рима в направлении Бреннера, не вызовут подозрений. Basta.

— Хорошо придумано, ваше преосвященство, — извиняющимся тоном произнес Альберто.

Потом в машине снова воцарилось гнетущее молчание.

Альберто постоянно ехал со скоростью сто шестьдесят километров в час. Кардинал с заднего сиденья упрямо смотрел в ночь через лобовое стекло, где шарившие лучи фар с трудом выискивали дорогу.

Соффичи, мускулистый мужчина сорока лет (короткая стрижка, очки в золотой оправе), что-то беззвучно шептал, как будто молился.

— Вы не могли бы молиться про себя? — нервно попросил кардинал, и монсеньор послушался, перестав шевелить губами.

За Моденой, где шоссе А-1 поворачивало на запад, к Милану, а А-22 уходило на север, под рев мотора прозвучала мелодия «Аллилуя». Она исходила из кармана пиджака Соффичи. Секретарь нервно нащупал мобильник и, взглянув на экран, повернулся в сторону заднего сиденья:

— Это вас, ваше преосвященство!

Гонзага, который в мыслях, казалось, находился где-то далеко, потянулся за телефоном, не взглянув на секретаря:

— Дайте сюда!

Наконец он приложил трубку к уху.

— Pronto![2] — Мгновение кардинал молчал, потом коротко ответил: — Я понял кодовое слово. Надеюсь, мы уложимся в срок. Я чувствую себя в роли египетской мумии, как этот… — Он запнулся.

— Тутанхамон! — подсказал с переднего сиденья Соффичи.

— Точно. Как Тутанхамон. Ну, с Богом. — Кардинал Гонзага вернул мобильник секретарю и глухо произнес: — Если ничего не выйдет, можете поставить другую мелодию.

Секретарь обернулся:

— Но что может пойти не так, ваше преосвященство?

Гонзага театрально воздел руки, будто хотел пропеть Теdeum,[3] но его слова прозвучали кощунственно:

— Немногим больше того, что сделал для нас Иисус. Не удивлюсь, если наш план провалится в самый последний момент.

Некоторое время в машине царило тягостное молчание. Наконец Гонзага прошептал, будто кто-то сейчас мог подслушать их разговор:

— Кодовое слово — «Апокалипсис 20:7». Альберто, вы меня поняли?

— «Апокалипсис 20:7», — повторил шофер и уверенно кивнул. — В котором часу нас ждут?

— В три тридцать. На всякий случай еще до рассвета.

— Madonna mia, как же я смогу это сделать?

— С Божьей помощью. Дави сильнее на газ!

Автобан тянулся бесконечной ровной лентой по долине вдоль реки По. Ночь и монотонный гул мотора навевали сон. Даже Альберто пришлось бороться с усталостью. Но затем он вспомнил о цели поездки. Абсурдная авантюра, в детали которой, кроме кардинала, были посвящены лишь он и монсеньор Соффичи.

После долгого молчания кардинал Гонзага вновь обратился к секретарю:

— Это кодовое слово очень символично. Вы знаете текст «Откровений»?

— Конечно, ваше преосвященство.

— И седьмой стих двадцатой главы?

Соффичи осекся:

— Как раз сейчас этот стих не приходит мне на ум, но все остальные я могу цитировать на память.

— Вот, Соффичи, теперь вы знаете, почему дослужились лишь до монсеньора и не выше.

— Позвольте сделать замечание, ваше преосвященство. Я очень рад и тому титулу, который мне положен по моей должности!

Гонзага привык подобным образом оскорблять своего секретаря, и Соффичи оставалось отвечать на такой вызов лишь мысленно.

Душный воздух в машине был пропитан запахом «Роит Monsieur» от Коко Шанель. Эту туалетную воду Гонзага покупал в превосходном бутике на ватиканском вокзале и натирал ею лысину, следуя совету одного церковного служки из Санта-Мария Маджоре. Как-то после очередной литургии тот под большим секретом поведал кардиналу, что это якобы должно вызвать рост волос.

Даже в темноте было видно, как секретарь в такт своим мыслям невольно покачивал головой.

— Я скажу вам, что написано в седьмом стихе двадцатой главы! — сказал кардинал.

— Не нужно, — перебил его Соффичи. — У меня этот стих лишь на секунду вылетел из головы. Он гласит: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей…»

— Браво, монсеньор, — сдержанно произнес Гонзага. — Но я все равно не вижу никакой связи с нашей миссией.

Альберто, с самого начала посвященный в тайную операцию, сдержал улыбку и постарался сосредоточить внимание на машине, которая вот уже тридцать километров неотрывно висела у них на хвосте. Каждый раз, когда он пытался ехать быстрее, этот неприятный попутчик тоже прибавлял газу. Если Альберто сбавлял скорость, так же поступал и водитель ехавшего позади них автомобиля.

Чтобы отвязаться от настырного преследователя, Альберто увеличил скорость.

Это случилось где-то между Мантуей и Вероной: взревел мотор, и преследователи пошли на обгон, настолько приблизившись к «фиату», что Альберто вынужден был затормозить. На этот рискованный маневр шофер ответил отборной бранью, на что секретарь лишь интеллигентно кашлянул. Вдруг из правого окна машины высунулась рука с красной мигалкой: полиция.

— Ну вот, только этого не хватало, — простонал Альберто.

Он неохотно подчинился указаниям полицейского, который махал рукой.

Маневр полицейских был тщательно продуман. В трехстах метрах как нельзя кстати нашлась неосвещенная парковка. Туда, следуя за полицейскими, должен был заехать маленький «фиат».

Едва автомобиль Альберто остановился, как из полицейской машины вышли трое мужчин с автоматическими пистолетами на изготовку.

Соффичи скрестил руки и, отчетливо произнося слова, начал читать молитву. Кардинал сидел молча, без движения, как будто был мертв. Шофер кардинала, несмотря на критическую ситуацию, сохранял спокойствие. Он молча опустил стекло, и в лицо ему ударил яркий свет фонаря.

— Выйти из машины!

Альберто нехотя, с подчеркнутой медлительностью подчинился грубому приказу. Но как только он вышел из автомобиля, карабинеры заставили его прижать руки к крыше машины.

Альберто, всегда отличавшийся умением сдерживать себя в любой ситуации, что было нехарактерно для настоящего итальянца, издал сдавленный стон. Однако он тут же успокоился, почувствовав дуло пистолета, уткнувшееся ему в спину.

— Послушайте! — закричал он после того, как полицейские обыскали его с ног до головы. — Я шофер его преосвященства кардинала курии Гонзаги.

— Ага, — ответил главный из полицейского трио, — а я — китайский император. Документы!

Альберто указал на багажник. Полицейский оставил шофера и направился к багажнику, по пути осветив салон машины.

— Он что, мертв? — испуганно спросил он у Альберто, указывая на заднее сиденье.

— Это кардинал Гонзага!

— Я уже слышал. Мы еще вернемся к этому. Я говорю о том, что ваш пассажир не подает признаков жизни.

— На это есть свои причины.

— Я просто внимательно вас слушаю, — внезапно донесся голос из «фиата». Кардинал, который слышал разговор полицейского и Альберто через открытую водительскую дверь, решил наконец вмешаться.

Полицейский обратился к двум своим товарищам:

— Я и вправду подумал, что мужчина мертв.

Когда он начал открывать багажник, остальные обступили его.

— Madonna! — закричал долговязый полицейский, который был выше двух других на целую голову. Судя по всему, он был главным в оперативной группе. Ног его знает, что он ожидал увидеть в багажнике старого «фиата», но никак не пурпурно-красную ленту, аккуратно выложенную на черной мантии с красной накладной вышивкой, и отдельно лежавшую пурпурную бархатную шапочку.

Из алой сафьяновой папки Альберто вынул паспорт с золотой надписью «Citta del Vatikano» и протянул его карабинеру.

Полицейский беспомощно взглянул на своих коллеги, увидев, что они все еще держат пистолеты наизготовку, что-то прошипел сквозь зубы. Те сразу же опустили оружие.

На фото в паспорте кардинал выглядел намного моложе (время не щадит даже кардиналов), по подлинность документа не вызывала ни малейшего сомнения. Имя: С. Е. Филиппо Гонзага, Cardinale di Curia; место жительства: Citta del Vaticano.

Полицейский оттолкнул коллег в сторону и, отдав честь, подошел к задней, пассажирской, двери салона, где все так же неподвижно сидел кардинал Гонзага.

— Простите, ваше преосвященство, — громко сказал полицейский, вглядываясь сквозь стекло закрытого окна. — Мы не знали, что ваше преосвященство решит отправиться в путь на старом «фиате». Но я всего лишь выполнял свои обязанности…

Гонзага бросил оценивающий взгляд на сокрушавшегося полицейского, потом чуть опустил стекло и высунул наружу левую руку.

Держа паспорт с золотой надписью кончиками пальцев, полицейский осторожно протянул его и резким кивком приказал своим подчиненным убираться.

— Все закончилось как нельзя лучше, — усмехнулся Альберто, вновь занимая водительское кресло.

Глава 2

В понедельник ночной поезд Мюнхен—Рим прибыл на станцию Термини с опозданием. Мальберг спал плохо, а завтрак, который принес проводник, был просто катастрофой.

Он уныло вынес чемодан на перрон и на безупречном итальянском сказал таксисту, куда ехать:

— Via Giulia 62. Hotel Cardinal, per favor.

Это оказалось роковой ошибкой: таксист стал рассказывать историю своей жизни, к которой Мальберг не проявлял ни малейшего интереса. В памяти у него осталось лишь то, что у таксиста было пять дочерей. Гостиница располагалась недалеко от Пьяцца Навона, в квартале бесчисленных антикварных магазинчиков. Он уже неоднократно здесь останавливался, и портье, стоящий за красной стойкой, поприветствовал его с порога.

В номере на втором этаже Мальберг печально распаковал чемодан (он ненавидел упаковывать и распаковывать вещи), потом снял трубку и набрал одиннадцатизначный номер мобильного телефона.

Прошла целая вечность, прежде чем в трубке прозвучал сонный женский голос:

— Алло-о-о?

— Марлена? — неуверенно спросил Мальберг.

— Лукас, ты? Куда ты пропал? Который час?

— Подожди, давай по порядку, — повеселел Мальберг. — Да, это действительно я. Я только что остановился в гостинице «Кардинал». И сейчас без, четверти одиннадцать. Гще вопросы будут?

Женщина рассмеялась:

— Лукас, ты остался таким же шутником!

— Мы с тобой договорились, помнишь?

— Я знаю, но утро теперь не мое время. Послушай, через час я заберу тебя возле гостиницы и мы вместе поедем к маркизе. До скорого.

Мальберг озадаченно повесил трубку: он ожидал услышать слова прощания, но Марлена закончила разговор раньше.

Собственно, он знал взрывной характер Марлены, ее привычку молниеносно менять род деятельности или полностью отдаваться какому-нибудь захватившему ее делу. Они сидели в школе за одной партой целых два года. А когда встретились на двадцатилетие выпуска, то Ленка, как он ее пренебрежительно называл, вызвала удивление и даже восторг. Из довольно простодушной девчонки получилась настоящая светская дама.

Решив стать учителем биологии, она вскоре после экзаменов забросила учебу. С какой целью она поехала в Рим, Марлена говорить не хотела. Она также не распространялась о том, на какие средства живет. В отличие от всех остальных одноклассниц она все еще не вышла замуж. И это удивляло.

У Лукаса Мальберга, обеспеченного антиквара из Мюнхена, Марлена вызвала довольно сильные эмоции. Когда он звонил ей на прошлой неделе, она упомянула в разговоре, что знает одну обедневшую маркизу, которая хочет продать коллекцию книг покойного мужа. В ней были ценные фолианты пятнадцатого столетия. Мальберг сразу заинтересовался. Но, разумеется, он ехал в Рим не только за книгами.

Он был завидным холостяком, Марлена — красивой женщиной, а Рим — отличной декорацией для потрясающего романа.

Конечно же, Марлена опоздала. Лукас ничего другого и не ожидал, ведь в Риме было сумасшедшее движение. Но когда часы показали половину первого, Мальберг снова взял телефон и набрал номер ее мобильного. Однако в трубке голос автоответчика произнес: «Этот номер временно недоступен».

Лукас попробовал дозвониться во второй раз, думая, что ошибся при наборе номера.

После третьей попытки Мальберг сдался и беспомощно посмотрел из окна на улицу.

Мальберг занервничал. Может быть, что-то случилось? Но тогда почему Марлена не дала об этом знать?

На бумажке с ее номером с обратной стороны был напи сан адрес: Виа Гора, 23. Выйдя из гостиницы, Мальберг поймал такси.


Дом в Трастевере, пятиэтажная коробка, ничем не отличающаяся от остальных, выглядел довольно запущенно. Он простоял уже добрую сотню лет, и помпезный вход с двумя колон нами по бокам уже не мог его украсить — требовался срочный ремонт.

Благодаря рассказам Марлены Мальберг знал, что она жила в пентхаусе с видом на Тибр, недалеко от трассы.

Пройдя мимо полной консьержки, которая сидела в своей комнате на первом этаже и с грустью смотрела на улицу через приоткрытую дверь, Мальберг успел прочитать фамилию на табличке: «Феллини». Улыбнувшись, он подошел к лифту, старому чудищу, сделанному из махагона и полированного стекла, которое издавало стонущие и фыркающие звуки. Пока лифт спускался, они разносились по всему парадному. Маль берг, от природы не любивший движение вверх, выбрал путь пешком.

На лестнице было душно. Пахло мастикой и чистящим средством. По мере того как он поднимался, ему встретились двое мужчин, сбегавших вниз.

— Не могли бы вы быть повнимательнее! — крикнул он им.

Дойдя до верхнего этажа, Мальберг вытер пот со лба.

На двустворчатой белой двери не оказалось именной таблички. К стене был прикреплен звонок из латуни. Мальберг позвонил.

Из квартиры не доносилось ни звука.

Через время Мальберг нажал кнопку звонка во второй раз, а когда не последовало никакого ответа, — ив третий, и в четвертый. Наконец он постучал в дверь и крикнул:

— Это я, Лукас! Почему ты не открываешь?

В этот момент дверь мягко подалась. Она была не заперта. Мальберг колебался. Помедлив, он все же вошел в квартиру.

— Марлена? Все в порядке? Марлена?

Лукас, остановившись, прислушался и снова позвал:

— Марлена?..

Ответа не было.

Мальберга охватил панический, почти парализующий страх. Он внезапно почувствовал ужас перед неизвестностью.

— Марлена?

Мальберг двигался осторожно, стараясь производить как можно меньше шума. В воздухе стоял терпкий запах, похожий на запах лилий. Скорее подсознательно он замечал позолоченные парчовые обои в коридоре, дорогую отделку и антикварную мебель.

Прихожая была обставлена роскошной, но громоздкой мягкой мебелью, на полу в беспорядке лежали американские ковры с длинным ворсом. Марлена насчет квартиры не преувеличивала: вид на Рим открывался потрясающий. Здесь можно жить.

Но еще до того как Мальберг погрузился в свои мечтания, его вернул к действительности телефон: он лежал на полу, а шнур был выдернут из розетки. Что-то явно было не так.

Мальберг нагнулся, чтобы поднять телефон, но вдруг заметил, что дверь в ванную открыта.

На черном плиточном полу блестела большая лужа воды. Мальберг подошел поближе. Теперь он понял, откуда доносился запах лилий. Дорогая пена для ванн. Когда он вошел в ванную комнату, его сердце бешено забилось.

Как зачарованный, Лукас уставился на роскошную белую джакузи. Марлена лежала в переполненной до краев ванне. Голова находилась под водой, но белки глаз, закатившихся под лоб, были хорошо видны. Лицо женщины исказилось в гримасе, словно она кричала в смертельной схватке. Длинные темные волосы струились в воде, будто водоросли. Хотя ее прекрасное загорелое тело было обнажено, от него исхо дил какой-то неведомый страх. Ноги и руки были вывернуты, и Марлена напоминала выброшенную прибоем мертвую птицу.



— Марлена, — произнес Мальберг, едва не плача. Он понимал, что ей уже ничем не поможешь. — Марлена…

Мальберг не знал, как долго он простоял в дверях ванной комнаты. Но когда на лестнице раздались голоса, в голове тут же мелькнула мысль, что ему нужно поскорее убираться из квартиры. Если его здесь застанут, он сразу же попадет под подозрение. Лукас не мог поверить, что Марлену убили: ее смерть казалась абсурдной.

Уходя, Мальберг еще раз окинул взглядом гостиную и внезапно заметил записную книжку, лежавшую на столике. Он решил забрать ее, подумав, что Марлена могла указать его имя, адрес и телефон. Сунув записную книжку в карман куртки, Мальберг ушел, не забыв тихонько прикрыть дверь.

Но как незаметно выбраться из этого дома? Он не настолько велик, чтобы незнакомый посетитель остался незамеченным.

Мальберг уже спустился на цыпочках на два этажа ниже, когда старый лифт пополз вверх. Сквозь сетку проволочного ограждения шахты он увидел женщину средних лет. Казалось, она его не заметила. Добравшись до первого этажа, он остановился.

Как и раньше, дверь в комнату консьержки была приоткрыта. Там громко играло радио. Мальберг все не решался идти. Если бы он прошел мимо, консьержка наверняка бы заметила его. Но тут ему помог случай.

Пушистая толстая кошка выскочила из за двери, держа что-то в зубах. Громко ругаясь, консьержка, полная женщина с короткой стрижкой и блестящими серьгами в ушах, преследовала животное вплоть до выхода из подъезда. Этим и воспользовался Мальберг, чтобы выскользнуть из дома.

Лукас неспешно шел по Виа Гора в направлении Тибра. Он сильно нервничал и чувствовал, как холодные капли пота стекают по спине. Он хотел убраться отсюда как можно скорее, но какой-то внутренний голос предостерегал его: бежать нельзя — это вызовет подозрение.

Странно, но Лукас чувствовал себя отчасти виновным в смерти Марлены. Он вспомнил, как еще утром она весело го ворила по телефону. Почему он так долго ждал? Почему не поторопился? Он пришел слишком поздно, и вот… Не в силах больше сдерживаться, Мальберг разрыдался. Он плакал так безутешно, что слезы ручьем потекли по его лицу.

Что же случилось на пятом этаже дома № 23 по Виа Гора? Еще три часа назад он разговаривал с Марленой по телефону. Теперь она мертва. Убита. Марлена!

Когда он свернул на оживленную Виа деи Трастевере, которая вела прямо к берегу Тибра, перед глазами все еще стояла картина убийства: плавающее в ванне тело Марлены. Он посмотрел на солнце, чтобы избавиться от этого видения. Мальберг шел по улице, ничего не видя перед собой. Только бы уйти подальше от этого ужасного места! Он попытался поймать такси, но все машины проезжали мимо.

Мальберг вышел на обочину дороги, чтобы быть заметнее. И тут он почувствовал удар чудовищной силы, от которого у него перехватило дыхание. Мгновение ему казалось, что он куда-то летит. Второй удар пришелся в голову, и в глазах Лукаса потемнело.

Глава 3

Когда Мальберг очнулся, он увидел перед собой строгое лицо медсестры. Рядом с ним раздавался нервный пикающий сигнал.

— Где я? — поинтересовался он у нее.

— В клинике «Святая Сицилия». С вами произошел несчастный случай.

Только теперь Мальберг почувствовал головную боль. Его тошнило, дышать было тяжело.

— Несчастный случай? Я не могу припомнить…

Мальберг попытался сконцентрироваться, но ничего не получалось.

— Неудивительно, ведь у вас сотрясение мозга, — сказала медсестра. — Но вам крупно повезло. И хотя вы получили травму головы, считайте, что легко отделались.

Мальберг ощупал лоб и почувствовал под пальцами повязку.

— Так вы говорите, это был несчастный случай?

— Да, на Виа деи Трастевере. Водитель скрылся.

В измученном мозгу Мальберга, в темных закоулках памяти не осталось и легкого воспоминания о несчастном случае. Но вдруг как будто кто-то включил свет и перед глазами возникла отчетливая картина: плавающий в ванне труп Марлены. Мальберг застонал.

— Вам не нужно волноваться, — предупредительно произнесла медсестра, — через неделю вас выпишут. Все, что вам сейчас нужно, — это покой.

Мальберг поднял брови и вопросительно посмотрел на медсестру.

— И все?

— Что вы имеете в виду?

— Со мной больше ничего не происходило?

Сестра покачала головой и спросила в свою очередь:

— Я могу вас оставить на минутку?

— Конечно, — ответил Мальберг.

Он остался в холодной белой палате один на один со своим страхом. Электрокардиограф, к которому он был подключен, нервно пищал. Сосредоточившись, Мальберг постарался упорядочить воспоминания: прибытие ночным поездом в Рим, регистрация в гостинице, звонок Марлене, а потом, будто кошмарный сон, мертвая Марлена, лежащая в джакузи.

При мысли об этом пиканье аппарата резко участилось. В тот же момент вошла медсестра вместе с доктором.

— Доктор Лиззани. — Врач протянул Мальбергу руку. — А как вас зовут? — деловито осведомился он.

— Лукас Мальберг.

— Вы немец?

— Да, доктор, но я не могу вспомнить, как произошел несчастный случай.

Лиззани многозначительно посмотрел на сестру. Затем неожиданно спросил:

— Сколько будет трижды девять?

— Доктор, — упорствовал Мальберг, — я в полном порядке. Вот только… Не могу вспомнить о каком бы то ни было несчастном случае!

— Трижды девять?.. — настойчиво повторил врач.

— Двадцать семь, — недовольно проворчал пациент. И страдальчески добавил: — Если я не ошибаюсь.

Но доктор Лиззани все не успокаивался:

— У вас есть родственники в Риме, которым мы могли бы сообщить о вас?

— Нет.

— Вы здесь в отпуске?

— Нет, я скорее по делу.

Беседа между доктором и пациентом закончилась заверением Лиззани:

— Мы вас пару дней понаблюдаем, синьор Мальберг. А что касается провала в памяти в связи с несчастным случаем, то вы не переживайте. Это абсолютно нормально. Рано или поздно вы все вспомните.

— А аппаратура? — Мальберг настороженно взглянул на провода, ведущие к прибору.

— Ее отключит медсестра.

После того как сестра освободила Мальберга из пут проводов и вышла из палаты, он огляделся.

Но кроме прибора ЭКГ, провода которого свисали, как щупальца, в комнате ничего не было. Только белые холодные стены и такая же белая мебель. А еще белоснежный стул, на котором висела одежда Лукаса.

На ночном столике лежали его бумажник и записная книжка, которую Мальберг нашел в квартире Марлены. От одного ее вида Лукасу стало плохо и его едва не стошнило.

Когда Мальберг начал листать записную книжку, он заметил, что у него дрожат руки. Корявый детский почерк не соответствовал внешности Марлены. Еще большее удивление вызвали записи в книжке: ни имен, ни адресов, только странные ключевые слова. Что могли значить все эти записи?

Laetare: Maleachi

Sexagesima: Jona

Reminiscere: Sacharja

Oculi: Nahum

Опасения Мальберга, что его имя может быть в записной книжке Марлены, не подтвердились. Там не было имен вообще. Чувствуя себя совершенно беспомощным, он отложил ее в сторону.

Марлена! У Лукаса перед глазами снова всплыла картина: голова — под водой, а распущенные волосы похожи на водоросли. Он знал, что этот момент не забудет никогда. Он все размышлял, правильно ли поступил, поддавшись панике, и не лучше ли было заявить в полицию.

Почему он сбежал? Разве своим бегством он не включил себя в список подозреваемых? А консьержка? Действительно ли она его не заметила? Узнает ли она его на опознании?

Калейдоскоп мыслей о возможных поворотах дела вертелся у него в мозгу и не давал ни минуты покоя. Всплывавшие картины делали его еще более беспомощным. Образ Марлены, ее лицо под водой, закатившиеся глаза — все это заставляло думать о том, как она, должно быть, страдала перед смертью.

Еще никогда в жизни Лукас не видел смерть так близко. Он наблюдал за ней со стороны, когда читал в газетах сообщения о том, что кто-то умер. Он просто отмечал про себя этот факт, по еще никогда смерть не касалась его лично. Смерть Марлены застала Мальберга врасплох. Только теперь он понял, что ехал в Рим с большими надеждами на роман со своей красивой школьной подругой.

Измученный тревожными предчувствиями, Лукас приподнялся на кровати. Он должен знать, что произошло с Марленой. Он не хотел, он просто не мог здесь больше оставаться. В тот момент Мальберг был еще слишком слаб. Но завтра, твердо решил Лукас, он уйдет из клиники.

Глава 4

Узкая дорога вела круто в гору. Соффичи, секретарь кардинала, сменил за рулем шофера после его долгой ночной работы. Теперь Альберто спал на соседнем сиденье, и даже тряска на глубоких колдобинах не могла разбудить его.

Соффичи вел «фиат» по узким поворотам дороги на первой передаче скоростей. Низко нависшие над дорогой ветви били по лобовому стеклу.

— Будем надеяться, что нам навстречу никто не будет ехать, — после долгого молчания сказал секретарь кардинала.

Его преосвященство по-прежнему сидел сзади. За всю дорогу он ни разу не сомкнул глаз.

После того как они съехали с автобана за Висбаденом, Гонзага стал показывать дорогу. Путь был начерчен на листе бумаги. Он проходил по правому берегу Рейна, устремляясь в сторону замка Лаенфельс. В Лорхе, городке с тысячелетней историей, проселочная дорога шла по долине Висперталь, окруженной обширными виноградниками, пока не уперлась в развилку.

Гонзага, не любивший носить очки, показал лист секретарю и хриплым голосом произнес:

— Теперь все время налево.

Начался дождь.

— Вы уверены, ваше преосвященство, что мы на правильном пути? — осторожно поинтересовался Соффичи.

Гонзага ничего не ответил. Он в очередной раз принялся изучать бумагу с описанием дороги. В конце концов кардинал просипел:

— Как я могу быть уверен, если еду сюда впервые? Но куда-то же эта проклятая дорога должна вести!

Секретарь вздрогнул, а шофер Альберто проснулся. Заметив неуверенность Соффичи, он предложил ему снова поменяться местами.

Секретарь остановил машину и заглушил мотор.

Шоссе было слишком узким и так заросло, что мужчины с трудом выбрались из машины, чтобы совершить рокировку.

Сюда не доносилось ни звука. Слышно было лишь, как капли падают с кустарника. Свежий, сырой воздух заполнил салон автомобиля. Гонзага жадно вдохнул. Где-то вдалеке залаяла собака.

— Поехали дальше! — приказал кардинал.

Альберто повернул ключ, но мотор почему-то не желал заводиться.

— Что это еще такое! — недовольно проворчал Гонзага.

— Ради Пресвятой Девы! — заклинал Альберто, чувствуя себя виноватым в неприятной ситуации. — Моя машина еще никогда не подводила меня. Это в первый раз, ваше преосвященство.

Кардинал недовольно махнул рукой. Потом похлопал по плечу Соффичи. Альберто вытащил из бардачка шапку и протянул секретарю.

— Дальше так продолжаться не может, — прокричал Гонзага Соффичи через опущенное стекло.

Вскоре секретарь исчез за ближайшим поворотом.

Монсеньор, несмотря на всю свою смиренность, проклинал кардинала. Недаром в курии его за глаза называли Гонзага-гиена. Никто не мог сказать точно, кто за ним стоял. В любом случае у второго человека после Папы в Ватикане врагов было не меньше, чем друзей.

И Соффичи нельзя было причислить к друзьям кардинала. Тем не менее монсеньор верно служил своему начальнику. Такой человек, как Соффичи, на первое место ставил служебный долг. Он без колебаний дал священную клятву, что унесет тайну с собой б могилу, когда Гонзага иод большим секретом посвятил его в свои планы.

Дорога все круче уходила в гору, идти становилось тяжелее. Соффичи с трудом дышал, хватая ртом воздух. Он не был любителем спорта. Мокрые ветви кустарника по обеим сторонам дороги хлестали его по лицу, вся одежда промокла насквозь, и это, разумеется, не вызывало положительных эмоций.

Вдруг после очередного крутого поворота, за густыми зарослями, Соффичи различил каменную ограду. Он остановился и, взглянув вверх, увидел за деревьями массивные каменные стены и башни громадного замка.

— Господи Иисусе, — прошептал он. Вид строения с зубцами и эркерами вызвал в нем беспокойство. Соффичи представлял замок Лаенфельс более дружелюбным.

Секретарь нерешительно направился к воротам замка. Приблизившись, он разглядел караульную будку, стоявшую возле решетчатой двери. В маленьком окошке горел свет, хотя было уже довольно светло. Все выглядело угрожающим и таинственным. Соффичи с трудом представлял, для каких целей был воздвигнут этот замок на высоком берегу Рейна и зачем он нужен Гонзаге.

Из замка не доносилось ни звука: ни голосов, ни шагов — ничего. Поднявшись на цыпочки, Соффичи попытался заглянуть в окно будки. Крошечное квадратное помещение больше походило на келью монаха-отшельника. Голые стены, грубо отесанный стол, перед ним стул, напротив окна — простая деревянная лежанка без подушек, на стене — старомодный телефон. На неудобной лежанке дремал охранник. Яркая лампочка без абажура, висевшая под потолком, мешала ему окончательно уснуть. Нарушал идиллию только автомат, в боевой готовности лежавший на стуле.

Соффичи хотел было постучать, по вдруг услышал звук мотора. Альберто все же удалось завести свой «фиат». С черепашьей скоростью автомобиль полз в гору.

Охранник в будке всполошился и, прихватив оружие, подошел к окну. Соффичи посмотрел на бледное тощее лицо.

— Кодовое слово! — требовательно произнес охранник.

— Кодовое слово… — Соффичи запнулся, увидев перед собой дуло автомата, — «Апокалипсис 20:7».

Охранник вяло кивнул и закрыл окно. Соффичи видел, как пи взял телефонную трубку и что-то в нее сказал. Через несколько секунд тяжелая стальная решетка со скрипом поднялась, будто вздымаемая демонами, и исчезла в верхней части ворот.

Тем временем Альберто остановил машину у ворот. Охранник вышел к ним и попросил прибывших следовать во двор замка. Их уже ждали. Из крытой галереи, ограждающей внутренний двор своим пятигранником, высыпали люди, одетые в черное. В мгновение ока они окружили машину.

Подошел Соффичи и помог кардиналу выйти из машины. Тот выглядел смущенным в виду такого количества народа.

Высокий узкоплечий человек в черном сюртуке и с черными же длинными волосами, зачесанными назад, обратился к Гонзаге с вопросом, даже не поприветствовав его:

— Все прошло хорошо?

Его звали Аницет.

Занимая пост государственного секретаря, Гонзага привык, что к нему обращаются почтительно. Положение обязывало его вести себя с большим достоинством, но как раз почестей ему почему-то не оказали.

— Доброе утро, господин кардинал! — поздоровался Гонзага, не отвечая на вопрос. — Ужасное место.

Оба кардинала были знакомы очень давно. И оба видели друг друга насквозь. Судьбоносным в этой ситуации было то, что кардинал Аницет не просто оказывал влияние на государственного секретаря, а держал его в кулаке. За это Гонзага его ненавидел. Аницет хвастливо называл себя магистром — это больше, чем полагалось христианину, а про кардинала уж и речи не могло быть.

— Что касается вашего вопроса, — после паузы сказал Гонзага, — то все прошло по плану.

Аницет уловил иронию в голосе кардинала, но вел себя так, будто не заметил этого. На его тощем лице появилось даже некое подобие вежливой улыбки, когда он сделал Гонзаге приглашающий жест рукой.

Замок Лаенфельс в середине девятнадцатого века построил по образцу средневековых укреплений один сумасбродный англичанин. Строительные работы так до конца и не были завершены, поскольку Джеймс Томас Балвер (так звали того англичанина) в одну страстную пятницу перевалился через перила башни и в результате падения с тридцатиметровой высоты расстался с жизнью.

Один прусский промышленник, который занимался производством пуговиц, купил недостроенное здание. Но и ему не посчастливилось увидеть замок во всей красе. Незадолго до окончания работ его из ревности пристрелила одна из любовниц — танцовщица берлинского кабаре.

С тех пор и пошел слух, что на замке Лаенфельс лежит проклятие. Здание это через несколько десятилетий превратилось в руины, потому что так и не нашлось покупателя, который был готов выложить за него помимо цены еще и миллионную сумму на реставрацию и окончательное восстановление.

Чиновники из муниципального совета города Лорх (замок на тот момент давно перешел во владение городской общины) были крайне удивлены, когда вдруг объявился некий итальянец по фамилии Тецина. Вид у него был презентабельный: дорогой костюм и темно-коричневый пятисотый «мерседес». Но на самом деле это оказалось единственным, что можно было сказать о нем.

Одни утверждали, что Тецина — адвокат, представляющий какой-то неизвестный орден, другие говорили, будто он связан с русской мафией. Однако же доказательств ни тому, ни другому не было. Тецина выписал чек на оплату наличными — цену за покупку и реставрацию. Правда, вскоре встал вопрос о происхождении этих денег.

Казалось, государственный секретарь догадывался о том, что таят стены старого замка. Он все время думал о том, что, возможно, происходит в Лаенфельсе, и эти мысли настолько волновали Гонзагу, что его даже тошнило, когда он в очередной раз вспоминал о братстве, обосновавшемся в замке. Он чувствовал себя униженным, оттого что Аницет приказал ему следовать за ним, но, тем не менее, семенил за магистром, как собака.

Их путь проходил по внешней каменной лестнице, которая вела на второй этаж замка. Лестница круто возносилась вверх, но на ней не было поручней, за которые можно было бы взяться. Гонзага устал. Силы покинули его. Боясь упасть, он с трудом управлялся со своей драгоценной мантией, в которую был облачен.

За кардиналом, подобно похоронной процессии, следовали люди в черном. Одни бормотали что-то невнятное, другие шли молча, полностью погрузившись в себя. Поднявшись наверх, кардинал увидел узкую кованую дверь, ведущую прямо в парадный зал. Над узкой комнатой вздымался громадный цилиндрический свод. В хорошо освещенном зале, кроме трапезного стола, не было никакой другой мебели.

Кардинал Гонзага осмотрелся в поисках своего секретаря. В зале находились около ста человек. Соффичи пробрался к Гонзаге и помог ему раздеться. Люди окружили кардинала, как гончие псы, настигшие зверя, когда увидели, что он достал из-под мантии. Будто по команде, они вытянули шеи.

Только Аницет мог противостоять той невидимой силе, которая исходила от кардинала Гонзаги. Он ждал. На лице отражались его чувства — смесь триумфа и любопытства. Он смотрел, как Соффичи разворачивает грубую ткань, которую кардинал намотал вокруг туловища в виде корсета.

Гонзага был обернут ею трижды, и Соффичи, смотав полотно, уложил его на середину стола. Люди, наблюдавшие за всей процедурой, не проронили ни слова.

— In nomine domini,[4] — самодовольно пробормотал Аницет и начал разворачивать полотно.

Сотни глаз внимательно следили за каждым движением магистра. Хотя все в зале знали, что им предстоит увидеть, атмосфера накалилась до предела.

Наконец Аницет развернул ткань, которая в длину достигала двух метров. Теперь кардинал подошел к другому концу, и вдвоем с магистром они развернули вдвое сложенную ткань.

— Это начало конца! — торжественно объявил Аницет. До этого момента магистр старался сдерживать эмоции. Но теперь, когда ткань была расправлена, он вздохнул и еще раз произнес: — Начало конца.

Люди за его спиной скептически переглядывались, некоторые казались обескураженными. Маленький лысый человек повернулся к соседу и уткнулся тому в грудь, будто не мог вынести этого зрелища. Другой качал головой, словно хотел сказать: «Нет, этого не может быть!» Третий, чья тонзура выдавала в нем монаха, хотя он не был одет в сутану, а всего лишь в темный костюм, бил себя в грудь, будто в экстазе.

Перед ними лежала ткань, в которую был завернут Иисус из Назарета после смерти на кресте. На негативном снимке ткани был виден туманный образ умершего человека. На фото отчетливо проступали очертания передней части тела и спины. И нужно было долго смотреть на то место, где находилось лицо, чтобы увидеть трехмерное изображение.

Государственный секретарь тяжело вздохнул. Он был так напряжен, что ненависть к Аницету смешалась с братским чувством.

Магистр подошел к Гонзаге. Не взглянув на драгоценную реликвию и словно прочитав мысли кардинала, он шепнул ему на ухо:

— Я могу вас понять, кардинал, если вы меня ненавидите. Но поверьте мне, другой возможности не было.

Глава 5

Спустя три дня Лукас Мальберг покинул клинику «Святая Сицилия». Это случилось против воли врачей, которые настоятельно рекомендовали Лукасу избегать перенапряжения и любых нервных потрясений и волнений.

Это было легче сказать, чем сделать. В своем душном номере, как раз на феррагосто,[5] Мальберг в очередной раз попытался проанализировать ситуацию. Невольная причастность к таинственной смерти Марлены пагубно сказалась на его рассудке и способности логически мыслить. И спустя некоторое время Мальберг всерьез начал сомневаться, действительно ли все это произошло с ним, не привиделось ли. Он задумчиво гладил обложку записной книжки Марлены и думал: «Нет, это был не сон. Я должен узнать, что произошло на самом деле».

Раздираемый сомнениями, Мальберг достал листок, на котором был записан телефон Марлены, и потянулся к телефону. Он набрал номер и, к своему удивлению, услышал длинный зуммер.

— Алло?

Мальберг до смерти испугался. Он не мог произнести ни слова.

Женский голос повторил вопрос, теперь уже более настойчиво:

— Алло? Кто это?

— Это Лукас Мальберг, — начал заикаться он. — Марлена, это ты?

— С вами говорит маркиза Лоренца Фальконьери. Так вы Мальберг? Антиквар из Мюнхена?

— Да, — тихо ответил Лукас и растерянно посмотрел на бумажку.

— Я должна вам сообщить трагическое известие, — нерешительно начала маркиза. — Марлена умерла.

— Умерла, — машинально повторил Мальберг.

— Да, полиция еще не знает, было ли это самоубийство или несчастный случай…

— Самоубийство? — возмущенно произнес Мальберг. — Никогда в жизни!

— Еще ничего не известно, — холодно сказала маркиза и продолжила: — Вы полагаете, что Марлена была из числа тех женщин, которые не могут совершить самоубийство? Может быть. Вероятно, я ее плохо знала. Впрочем, кто может сказать, что у другого человека на уме? Тогда, скорее всего, это был несчастный случай.

— Это не был несчастный случай! — выпалил Мальберг. И испугался собственных слов.

Маркиза на секунду замолчала.

— Откуда вы это знаете? — насторожившись, спросила она.

Мальберг потерянно молчал. У него появилось недоброе предчувствие, что он снова вляпался в историю, к которой не имел никакого отношения. В левой руке он держал бумажку с номером телефона Марлены. Внизу было написано слово «маркиза». От возбуждения он, очевидно, перепутал номера.

— Так вы интересуетесь моими книгами? — услышал он голос маркизы.

Ее вопрос был неожиданным и звучал по-деловому, как будто они и не говорили только что о смерти человека, которого знали лично.

— Я антиквар, — ответил Мальберг. — Я существую на то, что покупаю и перепродаю ценные книги.

— Я достаточно знаю о вашей профессии, синьор. Маркиз, упокой Господь его душу, покупал книги не только на аукционах, но и у антикваров в Германии. Он был одержим книгами.

Некоторые экземпляры стоят целое состояние. Дилетанты никогда не смогли бы оценить эти книги по достоинству. Поэтому я надеюсь на вашу порядочность, если мы будем иметь с нами дело. Когда вы сможете приехать?

— Когда вам будет удобно, маркиза?

— Если это будет около пяти?

— Мне удобно.

— Адрес у вас есть, синьор Мальберг.

— Я его записал.

— Ах, вот еще что: вы не пугайтесь, когда увидите мой дом. На первых четырех этажах никто не живет. Я живу на пятом. Виип giorno!

Дом стоял недалеко от Пьяцца Навона в маленькой боковой Виа деи Коронари, совсем рядом с гостиницей Мальберга. Он отправился пешком.

На улице стояла нестерпимая летняя жара. Большинство жителей Рима уехали из города. Несло пылью и выхлопными газами. Мальберг шел по затененной стороне улицы.

Хорошо, что маркиза предупредила его о состоянии дома, иначе он наверняка прошел бы мимо. Нет, здание не вызывало решительно никаких положительных эмоций и выглядело скорее убого для дома, в котором живет настоящая маркиза. Это строение видело времена и получше. Лепка в стиле барокко вокруг оконных рам кое-где отвалилась, с фасада осыпалась штукатурка, а входную дверь не красили уже лет сто.

Мальберг вошел внутрь. На темной лестнице ему в лицо ударил влажный прохладный воздух, и он невольно вспомнил дом Марлены.

Когда он поднялся на самую верхнюю площадку, в дверях его встретила изящная, одетая в черное женщина. Ее волосы были зачесаны назад, на лице — великолепный макияж. На ней были черные чулки и безупречные черные туфли-лодочки на высоком каблуке. Таким же строгим, как и одежда, было и выражение ее лица, когда она протянула Мальбергу руку и вежливо произнесла:

— Синьора!

Больше она ничего не сказала.

— Мальберг, Лукас Мальберг. Очень рад, что вы меня приняли, маркиза!

— О, какие манеры, — ответила маркиза и крепко пожала руку. У нее были темные заплаканные глаза.

Мальберг смутился. Ее тон вселил в него неуверенность. Может, она хочет над ним посмеяться?

— Следуйте за мной, синьор, — сказала хозяйка и прошла в квартиру.

Лукас Мальберг представлял себе маркизу совсем другой: не маленькой, не изящной и, конечно же, не такой привлекательной. Ей было около сорока пяти, может, даже пятьдесят лет. Но в любом случае была видна порода, которая не зависит от возраста.

Лоренца Фальконьери провела Мальберга в большую квадратную комнату. Он сразу отметил, что все четыре стены от пола до потолка, за исключением оконного и дверного проемов, были уставлены книжными полками. В центре комнаты, у большого круглого стола с львиными ножками, стояли потертый диван и гигантское кресло с подголовником.

— Хотите кофе? — спросила маркиза, когда Мальберг уселся.

— Охотно, если вас не затруднит.

Маркиза удалилась, а Мальберг воспользовался возможностью, чтобы ознакомиться с библиотекой. Корешки книг говорили о многом.

— Можете пока осмотреться, — донесся из кухни голос маркизы. — Вы же за книгами сюда пришли!

Мальберг, подстегиваемый любопытством, поспешил к полкам напротив окна и взял с одной из них коричневый фолиант в переплете из телячьей кожи. Он посмотрел первую и последнюю страницу и уважительно кивнул. Потом он взял с полки второй, похожий на первый, том и проделал такую же операцию, затем — третий и четвертый.

— Я думаю, вам известно, что у вас стоит на полках, — сказал Мальберг, когда маркиза внесла в комнату две чашечки кофе на серебряном подносе и поставила на стол.

Лоренца села на диван и стала наблюдать за восторженным Лукасом, который держал в руках фолианты.

— Честно говоря, нет, — ответила она. — Я лишь знаю, что маркиз выложил за них целое состояние. К сожалению, я ничего не смыслю в старинных книгах и вынуждена довериться такому эксперту, как вы.

Мальберг двумя руками поднял над головой тяжелый том, как трофей.

— Это четвертый том Кобергерской Библии, инкунабула от 1483 года, первоклассный раритет. Но самое поразительное, что остальные три тома тоже у вас есть. Такие книги — большая редкость и, конечно же, стоят немало. — Он открыл последние страницы фолианта и пальцем указал маркизе на абзац в самом конце: — Посмотрите, здесь выходные данные!

— Выходные данные?

— Запись печатника. В пятнадцатом веке, когда печатное искусство только зарождалось, печатник вносил в день готовности книги короткую запись на последней странице. Это все равно что подпись у художника. Вот здесь, взгляните: Explicit Biblia Anthonij Koberger anno salutis M. CCCC. LXXXIII. V. Decembris. Это значит, что данная Библия закончена Антоном Кобергером 5 декабря 1483 года от Рождества Христова.

— Интересно, — удивилась маркиза. — Я же говорю, что никогда не интересовалась старинными книгами мужа. Сказать по правде, я их даже ненавидела.

Мальберг подсел к ней за стол.

— Ненавидели? Как можно ненавидеть книги?

— О, я расскажу вам, синьор! — Глаза маркизы злобно заблестели. — Страсть к коллекционированию у моего мужа не совпадала с его финансовыми возможностями. И вот, чтобы предаваться одной страсти, мой муж отдался другой — он стал игроком. Казино Баден-Бадена, Монте-Карло и Вены стали для него родным домом. Иногда он выигрывал солидные суммы, но однажды признался, что проиграл все и мы теперь банкроты. Через три недели маркиз умер. Инфаркт.

— Мне очень жаль, маркиза.

— Все маркиза да маркиза! — возмутилась Лоренца. — Называйте меня синьора. Этот насмешливый титул мне в тягость, он для меня как ругательство. Вы же видите, в каком состоянии находится дом. Мне не хватает денег на реставрацию. Квартиросъемщики выехали. А на такой запущенный дом практически невозможно найти покупателей. Вот оно, печальное наследство маркиза. Так что зовите меня Лоренца.

— Очень приятно, — ответил Мальберг и замялся. — Меня зовут Лукас.

— Лукас? — У маркизы была привычка говорить таким тоном, будто она подшучивает над собеседником. Это смущало Мальберга. — Хорошо, Лукас. Сколько вы предложите за эту Библию?

— Трудно сказать…

— Сколько? — упорствовала маркиза.

— Понимаете, — начал Мальберг, — в книге не пронумерованы некоторые страницы. Я должен вначале проверить, все ли страницы в этих четырех томах. Если все в порядке, я предложу вам за нее двадцать тысяч евро.

Лоренца испытующе посмотрела на него.

— Это неплохая цена, — заверил ее Мальберг. — В будущем мне, конечно, будут интересны и другие ваши книги.

— Я верю вам. Марлена говорила, что я могу всецело положиться на вас. — Лицо маркизы внезапно помрачнело. — Как только такое могло случиться… Это ужасно.

Мальберг участливо кивнул и, не сдержавшись, спросил:

— Вы все еще думаете, что это был несчастный случай?

— А вы — нет? Почему вы так уверены? — Лоренца оценивающе посмотрела на Мальберга.

Лукас невольно протянул руку к нагрудному карману, в котором лежала записная книжка Марлены. Было бы глупо довериться совершенно незнакомой маркизе. Он пожал плечами и спросил:

— Как вы узнали о смерти Марлены?

— От полиции. Мой номер сохранился в ее телефоне. Комиссар полиции сказал, что ее нашли в ванной. И спросил, готова ли я дать показания. Я была готова, и комиссар задал мне пару безобидных вопросов. Я уж и не помню, что ответила. Он дал мне свой номер телефона — на тот случай, если я вспомню что-нибудь, что, возможно, прольет свет на это дело.

— И?.. Вы что-нибудь вспомнили?

Лоренца покачала головой. Потом она встала и подошла к окну. Ей не хотелось, чтобы Лукас видел ее слезы.

Мальберг неловко поерзал в кресле. Он готов был сказать что-нибудь утешительное, но не знал, стоит ли это делать. Наконец он встал.

— Могу я еще раз взглянуть на книги? — спросил он после паузы.

— Да, конечно, — ответила Лоренца и вышла из комнаты.

Вид бесценных книг, которые к тому же были в великолепном состоянии, заставил Мальберга на время забыть о смерти Марлены. Вскоре ему стало ясно, что цена всей коллекции намного превышает его финансовые возможности.

Одна только «Всемирная хроника», фолиант доктора и историка Хартмана Шеделя из Нюрнберга от 1493 года, стоила столько же, что и респектабельный автомобиль среднего класса. В книге было более тысячи ксилографических клише всех средневековых городов. Коллекционеры выложили бы за нее целое состояние.

В лихорадочное беспокойство повергла антиквара невзрачная книга в четверть листа. Мальбергу потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что перед ним было легендарное издание комедий Теренция, за которым уже полвека охотились коллекционеры и антиквары всего мира. В книге от 1519 года реформатор Филипп Меланхтон собственноручно ставил пометки для следующего издания. Со времен Меланхтона все данные о владельцах книги были задокументированы. За свою пятисотлетнюю историю книга перекочевала из Германии в Англию. Там на аукционе ее купил еврейский коллекционер и снова привез в Германию, уже в девятнадцатом веке. Убегая от нацистов, он контрабандой, спрятав книгу под одеждой, вывез ее в Нью-Йорк. Там из-за финансовых трудностей ему пришлось продать фолиант коллекционеру из Флориды. В свою очередь наследники американца выставили книгу на продажу. Но еще до того как библиофилы узнали об этом, книга обрела уже нового владельца. Ее купил какой-то европеец. Больше ничего не было известно.

Мальберг заметил, что у него дрожат руки. Сперва он хотел рассказать маркизе, какое сокровище он откопал. Но уже в следующий момент Лукас понял, что хочет во что бы то ни стало заполучить эту книгу. Конечно, не сказать об истинной ценности книги было в высшей степени аморально, но разве они все не живут в высшей степени аморальном мире? В мире, где хитрецы обманывают невежд?

Он был антикваром и жил за счет того, что выгодно покупал и продавал книги. Стоит ли делать предложение маркизе относительно сборника комедий Теренция? Какую цену дать? Десять тысяч евро? Двадцать тысяч? Наверняка она согласится на сделку. Он мог бы выписать чек. Это была бы первоклассная сделка. Сделка всей его жизни.

— Еще кофе?

Мальберг вздрогнул. Он был настолько погружен в свои мысли, что не заметил, как вошла Лоренца.

— Простите, я вижу, вы целиком отдались делу.

Мальберг выдавил из себя улыбку, наблюдая, как маркиза доливает кофе.

— Действительно, очень впечатляющая коллекция, — заметил он и добавил: — Очень впечатляющая.

Пронзительный звонок в дверь помог Мальбергу выйти из неловкого положения.

— Простите, я на минутку. — Лоренца поднялась и вышла из комнаты.

Мальберг краем уха слышал оживленный разговор. Какой-то мужчина говорил фальцетом. Но Лукаса мало интересовало, о чем они говорили. Преодолевая оцепенение, он поставил бесценную книгу на место. Как же ему теперь быть?

Он задумчиво посмотрел на дверь, по бокам и сверху обставленную книжными полками. По левую сторону был вход в еще одну комнату. Не задумываясь, Мальберг открыл дверь, пока Лоренца была занята неизвестным гостем.

Там он обнаружил отвратительно обставленный будуар, обтянутое золотой парчой кресло с высокой спинкой и полированный комод, покрытый лаком, с зеркалом цвета яичной скорлупы. Все это было не в его вкусе.

Он уже собирался уйти, как вдруг заметил несколько больших фотографий, которые висели над кроватью. На них был один и тот же человек — Марлена: Марлена обнаженная, Марлена в нижнем белье.

Мальберг, словно зачарованный, смотрел на дивную фотогалерею. Его мозг, казалось, отключился, и Лукас не мог сделать какой-либо логический вывод. Он был поражен. В любой момент могла вернуться маркиза. Мальберг поторопился выйти из комнаты.

Едва он успел закрыть за собой дверь в будуар, как в библиотеку вошла Лоренца. Не вдаваясь в подробности, она вежливо извинилась за временное отсутствие и добавила:

— Но я уверена, что вы тут без меня не скучали.

Мальберг кивнул ей и улыбнулся. Осмотр будуара маркизы расставил все по своим местам. Открытие в спальне Лоренцы вдруг все изменило.

Под равнодушным взглядом маркизы Мальберг продолжал рассматривать фолианты, делая заинтересованное лицо, и одновременно пытался понять, почему над кроватью Лоренцы висят откровенные фотографии ее подруги.

Конечно, он мог только догадываться.

Мальберг не имел ничего против, когда женщины любили женщин. Но в связи со смертью Марлены эта тесная связь двух женщин наводила на определенные мысли. Не в силах сосредоточиться на ценных фолиантах, он поставил их обратно на полку.

Когда хозяйка вопросительно посмотрела на него, Мальберг растерянно сообщил, что не хочет больше задерживать маркизу и обратится к ней с конкретным предложением в ближайшие дни.

Глава 6

Уже начало смеркаться, когда Мальберг вышел на улицу. На Виа деи Коронари машин было мало. Ничего странного: многие жители Рима уехали из города к морю или на отдых в деревню. Но зато туристов в тратториях[6] на Пьяцца Навона и в районе Трастевере по другую сторону реки было хоть отбавляй.

Лукас направился в гостиницу. Рубашка прилипла к спине, будто пленка. Но его бросало в пот не только от вечерней жары. Мысль о том, что убийство Марлены могло произойти на почве ревности, ужасала его.

Еще раз прокрутив в памяти встречу с маркизой, он вспомнил ее лицо с заплаканными глазами, когда она вышла на лестницу. Но потом все очень быстро стало на свои места. Мальберг вдруг подумал, что она слишком резко реагировала на высказанное им предположение об убийстве. Но почему она утверждала, что плохо знала Марлену, в то время как над кроватью висели откровенные фото подруги? Что-то здесь было не так. И Мальберг все время задавался вопросом, что именно его тревожит.

Лукас зашел в номер, снял легкие хлопковые брюки и спортивную рубашку и влез под холодный душ.

Позже, спустившись вниз, Мальберг спросил у портье, нет ли здесь поблизости рыбного ресторанчика, но в ответ тот указал ему на молодую особу, которая ждала его во внутреннем дворике гостиницы.

— Меня зовут Катерина Лима, — представилась красивая девушка, подойдя к Мальбергу. — Я пишу статьи для журнала новостей «Guardiano».

Лукас не мог скрыть удивления.

— И чем я могу вам помочь, синьора? Мне кажется, мы раньше не встречались. Такая замечательная встреча запомнилась бы на всю жизнь.

Катерина самоуверенно улыбнулась. Такие комплименты ей говорили часто.

— Маркиза Фальконьери сообщила мне, что вы дружите с Марленой Аммер… Извините, я хотела сказать «дружили». И еще она говорила, что я смогу найти вас в этой гостинице.

— Что значит «дружил»? — Тон Мальберга резко изменился. — Мы учились два года в одном классе и потом потеряли друг друга из виду. И только недавно мы снова встретились… — Он на мгновение замолчал. — Но зачем вам все это?

— Понимаете ли… Дело в том, — начала журналистка, — что я, как работник прессы, зарабатываю на жизнь, устанавливая контакты с важными людьми…

— Об этом деле мне ничего не известно, синьора, — поспешил заверить ее Лукас.

— Так вот, — продолжала девушка, не обратив никакого внимания на последние слова своего собеседника. — Один из таких людей намекнул мне, что я должна разобраться со смер тью некоей Марлены Аммер. Я могу рассчитывать на ваше молчание, синьор Мальберг?

Лукас забеспокоился и жестом предложил журналистке выйти во внутренний дворик.

— И маркиза посоветовала вам обратиться ко мне? — поинтересовался Мальберг, когда они уселись на плетеные стулья.

— Да, — ответила Катерина. — Мне не следовало этого делать?

Мальберг молча пожал плечами.

— Мой осведомитель из полицейского управления объяснил мне, что расследование по делу Марлены Аммер прекращено по приказу, поступившему из высших инстанций. Хотя… — она наклонилась к Мальбергу и многозначительно посмотрела ему в глаза, — хотя все факты свидетельствуют об убийстве. На данный момент вердикт расследования таков: смерть в результате несчастного случая. Падение в ванну.

— По указанию сверху?

— Именно так.

Мальберг на мгновение замолчал. Все это выглядело очень странно. Он взглянул на журналистку.

— Вы ведь и сами сомневаетесь?

Катерина кивнула:

— Мой осведомитель был крайне серьезен!

Лукас горько усмехнулся:

— Понимаете, убийство это или несчастный случай со смертельным исходом — меня дело синьоры Аммер не касается. По правде говоря, я еще никогда не сталкивался с полицией. Какой прок человеку из полицейского управления возобновлять следствие по делу, о котором уже было заявлено, что это несчастный случай?

— О, есть много причин. Может быть, он лично знал Марлену Аммер.

— Согласен, но это маловероятно.

— Либо соперничество в самом управлении…

— Да, весьма возможно.

— Нельзя также исключать месть мафии. В убийстве может быть замешан государственный секретарь в нынешнем министерстве или даже министр…

— Я думаю, — перебил журналистку Лукас, — вы переоцениваете значение Ленки!

— Ленки?

— Так я называл ее в детстве.

— Ленка! Звучит смешно. О, простите мои глупые комментарии, синьор. Могу я задать вам несколько вопросов?

Мальберг кивнул, хотя в душе был недоволен. И зачем только маркиза навязала ему эту журналистку? Может, она знает о нем больше, чем он думает?

— Что за человек была Марлена? — осторожно поинтересовалась журналистка.

— Человеком, у которого еще было чем заняться в этой жизни, а не топиться в ванне. — Голос Мальберга звучал раздраженно. — Когда мы с ней последний раз встречались, она отнюдь не производила впечатления женщины, которая может упасть в ванну.

— Если я вас правильно понимаю, вы тоже считаете, что это было убийство. Почему? Есть у вас какие-нибудь улики?

Мальберг испугался. Конечно, он с самого начала думал, что Марлену убили. Вдруг он вспомнил двух мужчин, которые бежали ему навстречу по лестнице. Но этого, конечно, нельзя говорить журналистке. Он молча взглянул на девушку.

Только теперь он увидел, какой красивой была Катерина Лима. Небрежный, даже неряшливый стиль одежды внес в ее облик свою лепту, именно поэтому Лукас не сразу заметил, насколько она привлекательна. На ней были розовые застиранные джинсы, блуза непонятного цвета, на которой лишь вверху сохранились три пуговицы, так что грудь смотрелась особенно притягательно. Катерина была высокой. Мальберг любил высоких женщин. Целые длинные волосы были собраны на затылке в хвост (у него возникло подозрение, что волосы крашеные). В любом случае по был неестественный цвет, потому что брови и волосы на голове, как правило, одного цвета. У Катерины был маленький нос и пухлые губки, как у молодой Софии Лорен. При взгляде на них Лукас даже забывал, о чем она говорила. К тому же ее речь казалась ему очень быстрой, как у всех жителей северной Италии. Несмотря на то что Мальберг хорошо говорил по-итальянски, он едва успевал вникать в смысл ее слов.

Катерина не замечала оценивающего взгляда Мальберга, но в какой-то момент вдруг сказала:

— Простите меня за неряшливый внешний вид. Когда я выходила из дому, я еще не знала, что у меня будет встреча с вами.

Мальберг почувствовал, что его поймали на горячем, и попытался выкрутиться из щекотливой ситуации, со всей серьезностью ответив на ее вопрос:

— Да, я думаю, что это убийство.

— Понимаю. — Журналистка покачала головой. После небольшой паузы она продолжила беседу: — Простите за нескромный вопрос, в каких отношениях вы состояли с синьорой Аммер?

— Вы хотите знать, была ли у нас связь? — Лукас выдавил из себя улыбку. — Ответ отрицательный. Она была моей старой школьной подругой. Больше ничего.

— А синьора не была замужем?

— Насколько я знаю, нет.

— Удивительно. Она, вероятно, была очень привлекательной.

— Да, верно. С ней произошли удивительные перемены. Она превратилась из гадкого утенка в лебедя. Пока мы с ней учились, ее нельзя было назвать красавицей. Но потом, когда я увидел ее через много лет, это был, конечно, сюрприз! Из неприметной Ленки получилась очень красивая Марлена.

— У Марлены Аммер были родственники?

— По-моему, нет. Мне известно, что ее мать умерла два года назад. Отец погиб еще раньше в автокатастрофе. Нет, у нее никого не осталось.

Мальберг с трудом следил за четкостью своих мыслей. В вечернюю жару надоедливые вопросы журналистки едва ли могли прояснить ситуацию, в которой он оказался.

— Послушайте, синьора Лима, когда люди встречаются после двадцати лет разлуки, им есть что рассказать друг другу. Вещи, о которых вы спрашиваете, уходят на задний план.

— Я понимаю, — извиняющимся тоном произнесла Катерина. Но уже в следующую секунду задала новый вопрос: — Как вы узнали о смерти синьоры?

Мальберг невольно вздрогнул. Он не был уверен, заметила ли его реакцию журналистка. Пытаясь скрыть волнение, он ответил:

— Мне обо всем рассказала маркиза. Разве она не говорила вам?

— Насколько я помню, нет! — Катерина коснулась указательным пальцем правой руки своих пухлых губ, как будто задумалась.

Мальберг был не так прост, чтобы его загнала в угол какая-то журналистка. К тому же для этого не было причин. Но постепенно разговор превратился в допрос. Мальберг, чувствуя, что его вынуждают защищаться, заявил:

— Сожалею, если я ничем не смог помочь. Все, что мне было известно о Марлене, я вам рассказал. А сейчас прошу прощения. У меня еще есть дела.

— Что вы, синьор! Вы мне очень помогли. Простите, если вопросы были слишком прямолинейны. Я ведь только начинающая журналистка. Могу ли я вам оставить визитку на тот случай, если вы вспомните что-нибудь важное?

Мальберг ответил больше из вежливости:

— Конечно, я еще пару дней пробуду в Риме. Вы знаете, где меня найти.

Он рассеянно сунул визитку Катерины в нагрудный карман спортивной рубашки.

Глава 7

Крупные капли дождя барабанили по стеклам круглых окон замка Лаенфельс. Деревянная кровать с простым шерстяным одеялом не располагала ко сну. Соффичи, секретарь кардинала, уставился в потолок, разглядывая толстые балки.

Альберто, который тоже спал в этой крошечной комнате, ворочался на своей койке. Человек в черном привел их в комнату для ночлега — квадратное помещение с высокими потолками, площадью едва ли не в десять квадратных метров. Там стояли две деревянные лежанки, стул для вещей, в углу — умывальник с протекающим краном.

— Вы тоже не спите, монсеньор? — донесся из полумрака шепот Альберто.

— Инквизиция, наверное, с вероотступниками и то помягче обращалась, — саркастически ответил Соффичи, зевая.

— А где кардинал? Он куда-то пропал.

— Не знаю. Честно сказать, мне сейчас абсолютно все равно. Как Гонзага мог дойти до такого? Зачем он втянул нас в эту историю?

— Если я не ошибаюсь, — ответил Альберто, — Церковь сама придумала целибат. Иисус, Господь наш, ничего подобного не говорил.

— Браво! Все считают, что вы не обычный шофер, а состоите на службе у государственного секретаря.

— Монсеньор, — рассердился Альберто, — вы забываете, что я три семестра учил теологию в Григорианской академии, прежде чем встретил Элизабетту.

— Я знаю Альберто, знаю.

— В любом случае, — после паузы продолжил Альберто, — я чувствую себя здесь в роли заключенного. Что это за люди, которые взяли нас под стражу? Нет, даже не люди, а нелюди — вот подходящее слово!

— Тише! — зашипел секретарь. — Вы же знаете, что нам запрещено говорить о тайной акции и этих людях. Не забывайте, что и у стен бывают уши.

— Вы думаете, за нами следят и подслушивают?

Соффичи не ответил.

Альберто встал и, на ощупь пройдя к умывальнику, открыл кран.

— Это еще зачем? — поинтересовался монсеньор, когда Альберто снова растянулся на лежанке.

— Нужно почаще смотреть триллеры, монсеньор, — ответил шофер, — тогда бы вы знали, как обезопасить себя от прослушки.

— Ага.

— Да-да. Шум воды заглушает разговор. Микрофоны улавливают сейчас только громкий звук, поэтому мы можем с вами тихо беседовать. Вы думаете, нам удастся выбраться отсюда невредимыми?

— Могу вас успокоить, Альберто. Эти люди слишком хитры, чтобы убить в своих подземельях кардинала, секретаря и шофера. Это привлекло бы к ним излишнее внимание. Если эти Fideles Fidei Flagrantes чего-то и боятся, то только общественности.

— Fideles Fidei Flagrantes! — Альберто улыбнулся. — Не смешите меня.

— Вы знаете, что значит это название?

— Если меня не подводят с таким усердием добытые знания в латыни, то это значит «Преданные слуги, пылающие за веру».

— Совершенно верно. Звучит цинично и жутко, если взглянуть на то, что скрывается за рядами темных фигур: у них могут поучиться даже мафиози.

За круглыми окнами начало светать. Альберто подошел к умывальнику и побрызгал на лицо водой. Потом он сел на край лежанки и пробормотал:

— Если 6 только знать, что они замышляют. Как вы думаете, монсеньор? Зачем эти самозваные защитники веры посягнули на плащаницу нашего Господа Иисуса?

— Еще неизвестно, подлинная она или нет. Может, это всего лишь средневековая подделка. Поверьте мне, Альберто, я не могу спокойно спать с тех пор, как Гонзага втравил меня в это дело.

Подперев голову рукой, Альберто смотрел в окно. Он чертовски испугался, когда услышал, как кто-то снаружи взялся за дверную ручку.

В тот же миг в комнату вошел человек в черном. В одной руке у него был поднос с завтраком, в другой — свеча. Мерцающий свет отбрасывал гротескные тени на его лицо. Он безмолвно прикрыл за собой дверь и поставил поднос на стул. Развернувшись, незнакомец хотел покинуть комнату, но неожиданно остановился.

— Должно быть, вам показалось все это странным, — запинаясь, прошептал он. — Дело в том, что магистр не терпит электрического света. За исключением нескольких помещений, ни в одной личной комнате замка нет электрического света. Господь Бог меняет день и ночь по своему усмотрению и может в мгновение ока превратить ночь в день и день в ночь, если только пожелает. Электрический свет, как говорит магистр, — это выдумка дьявола.

Соффичи первым отреагировал на слова незнакомца.

— Но ведь это мнение явно противоречит вашим действиям, — заявил монсеньор. — В замке ведутся исследования, проведение которых было бы невозможно без электричества.

Человек в черном одеянии нервно размял руки.

— К сожалению, это не единственное противоречие, с которым приходится мириться Fideles Fidei Flagrantes…

Соффичи испытующе посмотрел на монаха. Тот был среднего роста, и ему наверняка уже исполнилось тридцать. Но в его поведении чувствовалась какая-то неуверенность, будто он был послушником.

— Звучит так, словно все вы здесь не в восторге от братства.

Брат нервно сглотнул и с горечью в голосе произнес:

— Вы правы…

— Но вы ведь добровольно вступили в него. Или вас вынудили?

— Конечно нет. Но меня привлекли обещаниями, которые в реальности превратились в полную противоположность. Обещанное Царство Небесное оказалось на деле чистилищем, если не сказать адом. Если вы понимаете, о чем я говорю.

— Тут и понимать нечего, — ответил Соффичи. Он был удивлен, что молодой человек безоглядно доверился ему — Л почему вы просто не уйдете из братства?

— Отсюда нет дороги назад. По крайней мере для меня!

Монсеньор вскочил:

— Что это значит?

— Значит, что у замка Лаенфельс есть вход, но нет выхода. Во всяком случае для тех, кто вступил некогда в братство, Кто сюда приходит, должен забыть прошлую жизнь. Происхождение, образование, положение, даже имя забывается день ото дня все больше и больше. И ни для кого нет исключений. Меня зовут здесь Циферинус.

— Циферинус?

— Это имя принадлежит святому, которого уже не почитают и которого вычеркнул из календаря Второй Ватиканский Собор за то, что он скорее был легендарной личностью и не прошел исторической проверки.

— Я не знал об этом, брат во Христе. Но почему «пылающие» вспомнили это старое имя?

— Протест против либеральных тенденций папства. В этих стенах происходят такие вещи, которых никто не понимает, за исключением нескольких человек. И эти люди сохранили свои мирские имена. К сожалению, я не в их числе.

— Почему же вас тогда приняли?

— Почему? Я принес в братство неплохое состояние, которое получил в наследство. Признаться, я рассчитывал на спокойную жизнь.

Циферинус протянул обоим гостям по старомодной чашке и куску черствого хлеба. Соффичи и Альберто не отказались бы от обильного завтрака, ведь они не ели уже больше двенадцати часов. Но мужчины были рады и сухому хлебу.

— У вас нет предположений о том, что здесь происходит в настоящий момент? — стараясь говорить тихо, поинтересовался Соффичи.

— Вы имеете в виду затею магистра с плащаницей?

— Именно это!

— Знаете ли, в замке Лаенфельс происходит много странных вещей, но тут не принято задавать вопросы. — Циферинус осекся, услышав шум в коридоре, и взволнованно прошептал: — Я прошу вас, закройте кран.

Альберто быстро выполнил его просьбу. Все трое заметно напряглись. Но шаги стихли, и через пару минут Альберто вновь пустил воду.

— Почему вы это делаете? — спросил Циферинус. Дрожащее пламя свечи освещало его лицо.

— У нас есть свои причины, — уклончиво ответил Альберто, который, несмотря на искренность монаха, не доверял ему. — Расскажите-ка лучше, что с кардиналом? — спросил он и поставил пустую чашку обратно на поднос. — Где Гонзага?

— Не беспокойтесь, он ночевал через две комнаты от вас. Он еще храпел, когда я принес ему завтрак.

— Очень интересно, — задумчиво произнес монсеньор. — Значит, у «пылающих» есть невообразимые богатства, счета в Лихтенштейне и доходы от недвижимости?

На бледном лице Циферинуса появилась горькая улыбка.

— Не только это, — сказал он. — Под замком находится старое подземелье, которое хорошо охраняется. Там лежат кучи золотых слитков. Такой капитал составил бы честь центральному европейскому банку.

— И вы лично видели это золото? — осведомился Альберто.

Циферинус отрицательно покачал головой.

— Я — нет. Никто из нас не спускался в подвал. Все только говорят об этом.

Соффичи, пожав плечами, констатировал:

— Не первое и не последнее братство, которое под маской веры служит дьяволу. Но я не хотел вас обидеть! — тут же добавил он.

— Ничего страшного, — ответил брат. — «Пылающие» интерпретируют текст по своему усмотрению. Они читают «Апокалипсис» Иоанна,[7] где сказано: «Советую тебе купить у меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться».

Монсеньор удивился:

— Значит, «Откровение» Иоанна играет большую роль, по мнению «пылающих»?

— И я скажу вам почему, — сказал монах. — В тексте «Апокалипсиса» зашифровано много загадок, которые можно толковать по-разному. А сейчас простите. Я думаю, что и так уже наговорил слишком много. Да поможет вам Бог!

Циферинус исчез так же молча, как и появился, прихватив с собой поднос с посудой.

Альберто открыл окно и вдохнул прохладный утренний воздух. В первых отблесках дня он увидел грунтовую дорогу, но которой они приехали. От Рейна до замка протянулась пелена тумана, накрывшая деревья и кусты. Пахло влажной листвой. На противоположном берегу реки слышался шум проходящего скорого поезда.

Совершенно неожиданно в комнату вошел кардинал Гонзага. За его спиной стоял незнакомый брат.

— Мы уезжаем, — тихо сообщил Гонзага. Он казался испуганным.

После этой новости у Соффичи и Альберто будто камень с души свалился. Не задавая лишних вопросов, они быстро пошли за братом.

Во внутреннем дворе их ждал старый «фиат». Альберто любил свою машину, как это бывает со всеми мужчинами. Но еще никогда ему так не терпелось поскорее сесть за руль. Он завел мотор. Соффичи сел на переднее сиденье, Гонзага — на заднее.

Вокруг никого не было видно. Ворота были открыты. Альберто нажал на газ — раздался спасительный звук мотора.

Сильный ночной дождь оставил на грунтовой дороге глубокие промоины. Альберто медленно съезжал с горы.

За первым поворотом им навстречу выскочил человек и, растопырив руки, попытался загородить дорогу.

— Это Циферинус! — растерянно вскрикнул монсеньор. — Откуда он тут взялся?

В изорванной одежде, с широко разведенными руками, Циферинус больше походил на огородное пугало, чем на человека.

— Кто это? Откуда вы знаете его имя? — недовольно рыкнул кардинал.

Но прежде чем Соффичи успел ответить, Циферинус подбежал к водительской двери. Альберто опустил стекло.

— Я прошу вас, — задыхаясь, произнес брат, — возьмите меня с собой!

— Как вы сюда попали? — поинтересовался шофер.

Циферинус показал наверх, и Альберто высунул голову из автомобиля. Из окна замка свисал канат.

— Вы?..

— Да, — почти беззвучно прошептал Циферинус.

С заднего сиденья раздался нетерпеливый голос Гонзаги:

— Чего хочет этот человек? Поехали дальше!

— Я прошу вас во имя Господа, — умолял брат.

— Мы должны ехать! — раздраженно закричал Гонзага.

Альберто бросил на монсеньора вопросительный взгляд. Но тот никак не отреагировал. Альберто понимал, что будет с Циферинусом, если они оставят его здесь.

— Поехали! — снова крикнул кардинал.

Альберто поднял стекло, продолжая смотреть на испуганное лицо монаха. Внезапно прозвучал выстрел. Кровь брызнула на стекло. Циферинус молча упал на землю.

Прошли секунды, которые показались вечностью, пока все не осознали, что произошло. Когда Соффичи увидел кровь, которая потекла по стеклу, его вывернуло наизнанку. Он высунул голову из машины, его рвало.

Гонзага, негодуя, повторил:

— Поехали, Альберто!

Шофер медленно отпустил тормоз и дал газу.

Глава 8

Назойливый трезвон телефона разбудил Мальберга.

Сквозь щель между шторами в номер пробивался тонкий солнечный луч. Часы над кроватью показывали без десяти девять. Мальберг ненавидел, когда звонили до десяти утра.

— Мальберг! — угрюмо буркнул он в трубку.

— Говорит Лоренца Фальконьери, — услышал он голос маркизы на другом конце провода.

— Вы? — пробормотал Лукас, чувствуя, что еще полностью не проснулся. — Чем обязан в столь ранний час?

— Надеюсь, что не разбудила вас. Сама я всю ночь не могла глаз сомкнуть. Эта жара! Я все время думала…

— И к какому же выводу вы пришли?

Мальберг ожидал, что маркиза начнет рассказывать что-нибудь о Марлене.

— Я готова отдать вам всю коллекцию за двести пятьдесят тысяч евро. Но при условии, что сделка состоится в течение ближайших двух недель. Иначе я помещу объявление о продаже коллекции в специализированном журнале.

— Двести пятьдесят тысяч евро! — У Мальберга сразу же прояснилось в голове, а сон как рукой сняло. После осмотра фолиантов он предполагал, что коллекция стоит в три, а то и в четыре раза дороже. Но было одно «но»: где за две недели достать двести пятьдесят тысяч евро?

Мальберг неплохо зарабатывал. У него был магазин эксклюзивного антиквариата в Мюнхене на Людвигштрассе. Но его расточительный образ жизни и арендная плата за помещение магазина на большой улице, огромная квартира в престижном районе Мюнхена и зарплата служащим — все это входило в перечень издержек — обходились ему в тридцать тысяч евро в месяц. И в некоторые месяцы затраты превышали доход.

— Мальберг! Вы все еще на проводе?

— Да, да, — запинаясь, отозвался Лукас. — Я думаю, где можно быстро раздобыть четверть миллиона. Двести пятьдесят тысяч евро — это, согласитесь, нешуточная сумма.

Я понимаю вас, — ответила маркиза. — Но мы ведь оба знаем, что эти книги стоят дороже. В общем, подумайте над моим предложением. У вас есть две недели. Две недели, считая с сегодняшнего дня, и не больше.

— Хорошо.

Лоренца Фальконьери быстро попрощалась, оставив Лукаса в растерянности.

Мальберг был в ссоре со своим банкиром Харальдом Яником из HVB. Каждый раз, когда Мальберг хотел купить какую-нибудь дорогую вещь, банкир находил тысячу отговорок, чтобы не дать ему кредит, и заверял, что если он выдаст такую большую сумму без каких-либо гарантий, то лишится работы. Макулатуру с печатями, как выражался банкир, гарантией считать нельзя.

Мальберг должен был действовать быстро. И он действовал.

По телефону Лукас забронировал билет на рейс Рим—Мюнхен. Самолет вылетал в тринадцать часов и в четырнадцать пятьдесят пять делал посадку в Германии. Мальберг поехал к маркизе на такси, сделал пару снимков коллекции и через два часа сел в самолет.

По прибытии в Мюнхен он первым делом поехал на Променаденплац, где находилось центральное управление банка НVB. В роскошном здании пахло деньгами, как и во всех больших банковских учреждениях. Еще в самолете Мальберг разработал стратегию поведения во время встречи с банкиром. Для этого ему пришлось распечатать в аэропорту сделанные утром фотографии размером тридцать на сорок.

К удивлению Лукаса, Харальд Яник сопротивлялся меньше, чем он ожидал. Широкоформатные снимки, похоже, заинтересовали его. Вначале Мальберг не мог понять причину такой доброжелательности, хотя… Он ведь еще не назвал сумму, которая ему была срочно нужна.

— Какова общая цена? — спросил Яник.

Мальберг нервно сглотнул.

— Вы спрашиваете о рыночной цене или о сумме, которая мне необходима для покупки?

— Как банкира и как кредитора, меня интересует и то, и другое.

— Реальная рыночная цена коллекции — два-три миллиона.

Харальд Яник присвистнул:

— За сколько же намерены купить ее вы?

— Двести пятьдесят тысяч евро.

— И вы хотите взять такой кредит.

— Да, именно.

— Подождите минуточку! — Банкир поднялся из-за своего сверкающего письменного стола и удалился.

Мальберг обдумывал, как ему поступить в случае отказа. Но прежде чем он успел прийти к какому-либо решению, Яник вернулся.

— Я знаю вас как серьезного бизнесмена, — начал банкир с необычной для него приветливостью. — И хотя в данный момент мы не можем подтвердить услышанную от вас информацию, я верю вам на слово. Посовещавшись, правление решило дать вам кредит в двести пятьдесят тысяч евро на двенадцать месяцев с ежедневным процентом от полученной ссуды. Но при одном условии!

— Ив чем оно заключается?

— Вы продадите лучшие экземпляры приобретенной вами коллекции нашему банку. Разумеется, по льготной цене.

Мальберг не знал, как ему поступить. Он испытующе посмотрел на Яника, проверяя, насколько тот серьезен.

Банкир, заметив пристальный взгляд Лукаса, сказал:

— Вы, должно быть, удивлены моей щедростью.

— Честно говоря, да.

— Понимаете ли, банк HVB занимается вложением средств в антиквариат и предметы искусства. Времена, когда резко росли цены на недвижимость, уже давно прошли. Самые значительные произведения искусства сейчас принадлежат либо государству, либо банкам. И помимо вложения денег немаловажную роль для нас играет имидж. Как вы хотите получить четверть миллиона — чеком или наличными?

— Чеком, — все еще пребывая в раздумье, ответил Мальберг. Он и не предполагал, что ему столь легко удастся раздобыть такую сумму. Вспоминая, как неохотно Яник выписывал ему кредиты, он не мог поверить своему счастью.

Спустя полчаса Лукас Мальберг вышел из банка с чеком на четверть миллиона евро в кармане.

Но прежде чем снова вылететь в Рим, он заглянул в магазин на Людвигштрассе, чтобы забрать свою помощницу. Пожилая библиотекарша, которой недолго осталось до пенсии, фрейлейн Кляйнляйн была правой рукой Мальберга. Она вела его дела вот уже десять лет. Ее внешность не привлекала покупателей, зато она была непревзойденным экспертом-профессионалом. Она легко определяла всех печатников пятнадцатого века по шрифтам и знала все тома, изданные в течение первых пятидесяти лет книгопечатания. А их было около двух тысяч.

Когда Мальберг зашел в магазин, у фрейлейн Кляйнляйн (она настаивала, чтобы ее называли именно так, по-старомодному) как раз находился клиент, который интересовался иллюминированным миссалом шестнадцатого века. Мальберг за три или четыре года до этого приобрел его на аукционе в Голландии и, как ни странно, до сих пор не смог найти покупателя.

Пока фрейлейн Кляйнляйн сладкоречиво рассказывала посетителю о раскрашенной медной гравюре и тексте, Мальберг проверил баланс. В августе, как обычно, прибыль резко падала: музейные работники и коллекционеры отправлялись в отпуск. Спроса практически не было. Лукас краем уха слушал разговор, и ему показалось, что клиента оттолкнула цена на раритет — четыре тысячи евро.

— Простите, что я вмешиваюсь. — Мальберг вышел из-за конторки. — Но в этом случае речь идет о прекрасно сохранившейся вещи — миссале в оригинальном переплете. Посмотрите на эту роскошную гравюру. Колорирование сохранилось со времени издания. Мы ее проверяли с помощью кварцевой лампы А что касается цены, то я охотно пойду вам навстречу и предложу, скажем, три с половиной!

Осторожно, страницу за страницей, Мальберг листал драгоценный фолиант. Скорее подсознательно он отмечал для себя даты евангелий: Sexagesima, Oculi, Laetare. Не отдавая себе отчета, он вдруг остановился и, помедлив, вытащил из кармана пиджака записную книжку Марлены. Фрейлейн Кляйнляйн вопросительно посмотрела на шефа. Посетитель, похоже, созрел для покупки, но Мальберг уже утратил интерес к сделке.

Как же он сразу не догадался! Странными записями в книжке были зашифрованы определенные календарные даты. Мальберг быстро захлопнул записную книжку и, не говоря ни слова, вернулся за конторку. Сев за потертый бидермейеровский секретер, который служил письменным столом, и подперев голову руками, Лукас внимательно рассматривал записи в книжке Марлены.

Какая тайна скрывалась за странными зашифрованными записями? Вдруг Мальберг подумал, что этот почерк вообще не принадлежит Марлене. То, что он нашел книжку в ее квартире, еще не означало, что эти записи сделаны ее рукой. Мальберг вздохнул. Ему лучше бы вовсе забыть об инциденте в Риме, в котором он не играл первую скрипку. Но Лукасу казалось, что его преследовал дух Марлены.

Продав гравюру, фрейлейн подошла к конторке и положила семь пятисотенных купюр на стол. Она была слишком сдержанной, чтобы спрашивать Мальберга о причинах его странного поведения.

— Фрейлейн Кляйнляйн, — наконец заговорил Мальберг, не отрывая глаз от записей, — вы хорошо разбираетесь в Библии, во всяком случае в Ветхом Завете вы сильнее меня. Что вы можете сказать об этих записях?

Кляйнляйн, не привыкшая к похвалам, покраснела. Пожилая фрейлейн легко смущалась. Она водрузила большие очки в роговой оправе на нос и начала листать записную книжку.

При этом, прежде чем перевернуть страницу, она каждый раз слюнила указательный палец.

Мальберг не сводил с нее глаз, наблюдая, как она, просматривая страницу за страницей, едва заметно качала головой. Наконец библиотекарша спросила:

— Что это такое? У Мартина Лютера я ничего подобного не встречала.

— Конечно нет, — возмутился Лукас. — . Меня интересует только содержание.

— Мне кажется, апокриф очень странный. Laetare, Sexagesima, Reminiscere, Oculi — это даты христианского церковного календаря. И все это воскресенья.

— А имена? Там указаны какие-нибудь имена?

— Несомненно. Если я не ошибаюсь… — Фрейлейн Кляйнляйн взяла с полки истрепанный библейский словарь и начала быстро листать. — Память меня не подвела, — с победоносным видом произнесла она и сдвинула очки на кончик носа. — По еврейским канонам, — начала она читать, — от исторических произведений Иисуса Навина и до второй книги Царей эти книги называются ранними пророками. В противоположность им появилась группа поздних пророков, которых делят на «больших» и «малых». «Большие» пророки — это Исайя, Иеремия, Иезекииль и Даниил. Двенадцать «малых» пророков — Осия, Иоиль, Авдий, Иона, Амос, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария, Малахия.

— Наум, Захария, Малахия… — тихо пробормотал Мальберг. — Имена, которые встречаются и в записной книжке.

— Именно так. И если позволите, замечу: смысла в этом никакого нет. Вот только…

— Что?

— Не обращайте внимания, эта идея абсурдна. Нет, забудьте об этом!

Мальберг не хотел давить на фрейлейн Кляйнляйн. Он боялся, что она может задать ненужные вопросы, но в то же время надеялся, что в будущем ему удастся выяснить, о чем хотела сказать его помощница.

Глава 9

Они ехали вверх вдоль Рейна в гнетущем молчании: ни кардинал Гонзага, ни монсеньор Соффичи не проронили ни слова. Альберто тоже молчал. Он просто смотрел на дорогу.

События последних суток глубоко взволновали троих мужчин. Они не любовались романтическим рейнским ландшафтом, обласканным лучами августовского солнца.

На перекрестке у Висбадена Альберто свернул на шоссе А-3, ведущее в аэропорт. Ему пришлось сбавить скорость: люди ехали на работу в город. С северо-запада приземлялись и взлетали самолеты; они шли так низко, что Альберто невольно втягивал голову в плечи.

Обычно Соффичи не переносил молчания, но теперь оно длилось уже более часа. Он думал о том, почему они все словно языки проглотили. Был ли это стыд, который они таили в душе, или на них повлияли непонятные события.

Соффичи облегченно вздохнул, когда Альберто остановил «фиат» на узкой парковочной площадке у зала ожидания. Гонзага молча вышел из машины. Даже когда Альберто открыл багажник и подал ему небольшую дорожную сумку, кардинал просто кивнул и исчез за стеклянными дверями зала. Альберто и Соффичи продолжили путешествие на машине.

У Гонзаги было два билета в один конец. Один на имя доктора Фабрици, другой на имя господина Гонзаги. Первый был на рейс из Франкфурта до Милана, а второй — из Милана в Рим. Гонзага действительно все продумал. Стюардесса «Алиталии»[8] торопила пассажиров. На табло замигала зеленая надпись «Вoarding».[9] Гонзага спешил. Он не мог опоздать на рейс. В последнюю минуту он добрался до посадочных ворот № 36 и прошел в бизнес-класс «Боинга-737».

Оставшиеся до взлета минуты тянулись невыносимо медленно. Наконец наполовину заполненный самолет тронулся с места. Когда машина поднялась в воздух, Гонзага облегченно вздохнул. Напряжение последних дней заметно ослабло. Кошмар, похоже, закончился.

Набрав высоту, «боинт» взял курс на юг. Гонзага равнодушно смотрел в иллюминатор. Над его креслом шипел кондиционер. Теперь ремни можно было отстегнуть. Кардинал задремал. После того как с его плеч спал груз последних дней, он смог заснуть.

— Простите, что я к вам обращаюсь, — сквозь дремоту услышал он слова человека с соседнего кресла. Гонзага не обратил на него внимания, потому что кресло при взлете оставалось свободным. Взглянув на мужчину, он ужаснулся. На незнакомце была шляпа, на лице — красные пятна от ожогов. Ресниц и бровей не было.

— Я хочу предложить вам сделку, — тихо произнес человек с обезображенным лицом.

— Сделку? — Гонзага удивленно поднял брови. — Нет, спасибо, я не…

— Если вы хотите, — перебил его незнакомец, — спасти Церковь от хаоса, вам необходимо выслушать меня, господин кардинал.

— Я не знаю, чего вы от меня хотите и почему так странно обращаетесь ко мне: «господин кардинал». Оставьте меня в покое, пожалуйста!

Но краснолицый лишь покачал головой, будто не понимал, о чем ему говорят. Он взмахнул чем-то, что Гонзага чуть раньше принял за кусок синтетической пленки.

— Давайте не будем обманывать друг друга, господин кардинал. Фланелевый костюм от Черутти не может скрыть личность государственного секретаря. — Он нахально оскалился.

За доли секунды Гонзага попытался провести параллели между событиями прошлой ночи и человеком в соседнем кресле. Но попытка не удалась.

— Кто вы такой и чего вы хотите? — обреченно спросил кардинал.

— Мое имя здесь ни при чем. Я всего лишь хочу предложить вам сделку.

— Ну хорошо. Я слушаю.

— Вот крошечный кусочек плащаницы Господа нашего.

Через тело Гонзаги будто пропустили ток. Теперь он увидел, что в целлофановом пакете, который держал незнакомец, находится крошечный, не больше почтовой марки, кусочек материи, запаянный между двух пленок. Охряный цвет и переплетение нитей были такими же, как и у Туринской плащаницы, которую кардинал отвез в замок Лаенфельс.

Учитывая ситуацию, Гонзага с трудом сдерживал эмоции.

— Предположим, это действительно образец ткани со святой плащаницы Господа, — волнуясь, произнес он. — Но тогда возникает вопрос: для чего она мне?

— А это, кардинал Гонзага, на ваше усмотрение. Вы можете положить ее в тайный архив Ватикана, в сейф «Альфа», а можете просто уничтожить, что было бы, наверное, лучше всего.

Гонзага почувствовал, как его охватывает беспокойство. Человеку с обожженным лицом была хорошо известна не только его наружность, — вероятно, он знал что-то об акции «Апокалипсис 20:7». Иначе как могла состояться эта встреча в самолете?

Но больше всего кардинала поразило то, что незнакомец был прекрасно осведомлен о тайных архивах Ватикана. Откуда ему известно, что архивы содержатся в сейфах, которые названы литерами греческого алфавита? Откуда у него информация о том, что в сейфе под литерой «Альфа» хранятся величайшие секреты христианской церкви — документы, которых официально не существовало, как, например, и результатов вскрытия Иоанна Павла I, которого нашли мертвым в своей постели через тридцать три дня после избрания на папский престол? Или подделанный в средние века документ Constitutum Constantini,[10] по которому Церковь стала богатейшим землевладельцем Западной Европы?

— Нужно еще провести исследование на подлинность объекта, — заметил кардинал. — Это, вероятно, вас удивит, но в Туринской плащанице не хватало нескольких небольших кусочков ткани, которые потом восполнили искусные монашки.

— Господин кардинал, вы не открыли мне ничего нового. Этот кусочек тем и отличается от всех предыдущих, что на нем есть следы крови. И будет излишним объяснять вам, что это значит.

Словно завороженный, Гонзага неотрывно смотрел на трапециевидный кусочек материи. На нем отчетливо выделялось желто-коричневое пятно. Да, он хорошо помнил, как восстанавливали недостающую часть плащаницы, имевшую трапециевидную форму. «Бог мой, как этот увечный завладел такой реликвией?»

Кардинал не осмелился задать свой вопрос незнакомцу. Он был уверен, что тот соврет или вовсе не ответит. Растерявшись, Гонзага искал связь между всеми событиями последних дней и появлением незнакомца. Но, загнанный в тупик, кардинал никак не мог найти этому хоть какое-то объяснение. К тому же он был слишком взволнован, чтобы делать логические выводы из запутанных событий.

— Но вы так и не спросили о цене, — сказал незнакомец, вернув Гонзагу к действительности.

Тот бросил на него вопросительный взгляд.

— Ну да, — продолжил мужчина, — у этой своеобразной реликвии, конечно же, нет рыночной цены, как и у картин Тициана или Караваджо. Но о цене вышеназванного предмета мы уж с вами договоримся. Как вы думаете?

Гонзага не имел ни малейшего понятия, сколько стоят картины Тициана или Караваджо. Он не мог об этом думать. Как можно сравнивать каплю крови Господа с картинами, написанными людьми?

— И все же, — продолжил незнакомец, — я мог бы продать реликвию и «пылающим», но я хочу быть справедливым и предложить ее вначале Ватикану. Я думаю, что для Церкви этот кусочек материи намного ценнее, чем для кого бы то ни было.

Что ж, он был хороню осведомлен. Гонзагу бросало то в жар, то в холод. Разумеется, все это могло быть простым блефом. Но для обычного мошенника незнакомец был явно посвящен в детали. С тем, кто знал обозначения сейфов в Ватикане, шутить не стоило.

— Я вас не знаю, — угрюмо начал Гонзага. — Вы думаете, я тут же выпишу вам чек?

— Господин кардинал, — разозлился незнакомец, — вы должны со всей серьезностью рассмотреть наше предложение!

— Наше? Если я вас правильно понимаю, вы не одиноки и за вами стоит криминальная организация?

Незнакомец рассердился и, чтобы успокоиться и выйти из затруднительного положения, провел рукой по прозрачному пакету. Какое-то время он просто молчал.

— Назовите же свою цену! — холодно произнес кардинал.

— Сделайте нам предложение и сразу умножьте сумму на два!

Гонзага закашлялся от переполнившего его возмущения. Мужчина был совершенно уверен в успехе своего дела. После довольно продолжительной паузы он поднялся, поклонился Гонзаге, отчего его появление показалось еще более угрожающим, и бросил на прощание:

— Вы можете обстоятельнее обдумать мое предложение. Я позвоню вам через несколько дней.

С этими словами обезображенный мужчина исчез за серебристой занавеской, отделявшей бизнес-класс от эконом-класса.

Гонзага отстраненно посмотрел в иллюминатор. Его как будто парализовало. В пяти тысячах метров под ним раскинулась цепь швейцарских Альп. Самые высокие вершины были покрыты снегом. Гонзага понял, что его втянули в опасную игру, чертовски опасную игру.

Глава 10

Когда Лукас Мальберг на следующий день приехал в Рим, ему в отеле вручили срочное сообщение от Катерины Лимы: «Пожалуйста, перезвоните. В деле Марлены Аммер открылись новые обстоятельства».

Расшифровку загадок записной книжки Марлены Лукас решил отложить. Он хотел осуществить свою самую грандиозную сделку еще сегодня. Мальберг специально разработал договор, по которому при передаче банковского чека от UVB на четверть миллиона евро вся коллекция книг маркизы Фальконьери переходила в его собственность.

Существенной проблемой, которую еще предстояло решить, являлась дорогостоящая перевозка бесценных книг из Рима в Мюнхен.

Как только Мальберг вошел в свой номер, он тут же поднял трубку и набрал номер Лимы.

Катерина была крайне возбуждена, что, в общем-то, характерно для всех репортеров. Она предложила встретиться в ресторане «Colline Emiliane». Поскольку Катерина обладала известным шармом, а это для Мальберга играло не последнюю роль, он без колебаний согласился и отправился на встречу.

Ресторанчик на Виа дельи Авиньонези, маленькой тихой улочке, был неплохим заведением с первоклассной кухней Эмилии Романьи.[11] Мальберга уже ждали.

В его памяти Катерина осталась небрежно одетой (если не сказать неряшливой) девушкой, с хвостом на макушке и абсолютно без макияжа. Неожиданно она предстала перед ним в мини-юбке и белой блузе с вызывающим вырезом «кармен». Полосы были распущены, на губах — неброская помада.

И в отличие от первой встречи, когда поток слов Катерины просто невозможно было остановить, сейчас она вела себя скромно. Она говорила нарочито медленно, вдумчиво и очень тихо, то и дело осматривая полупустой зал и проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь их беседу. Во всяком случае, Мальберг еще не видел ее такой.

— В деле Марлены что-то нечисто, — негромко произнесла Катерина. — Я бы даже сказала, очень нечисто. — Оглянувшись, она через стол протянула Мальбергу фотокопию.

— Что это?

— Это результаты вскрытия в Институте судебной медицины при Римском университете. Компетентный патологоанатом, доктор Мартино Вебер, обнаружил на затылке женщины гематому. Кроме того, перелом носовой кости, вырванные волосы и остатки седативного препарата в крови. Под ногтями Вебер нашел частички кожи, что является свидетельством со противления жертвы.

Мальберг молча кивнул. Пока Катерина говорила, у него перед глазами снова всплыл образ Марлены, ее обнаженное тело под водой. Он глубоко вздохнул, будто хотел разом все объяснить. По крайней мере это совпадало с тем, что он видел собственными глазами. Но он предпочел смолчать.

— И несмотря на это, следствие было прекращено! — возмущенно воскликнула Катерина. — Вы можете себе такое представить, синьор?

Мальберг и журналистка заказали пасту и бутылку «Vino della Casa». Катерина ждала ответа. Но Лукас молчал. «Двое мужчин на лестнице!» — пронеслось у пего в голове. То, что между маркизой и Марленой произошла ссора, Мальберг теперь исключал. Но то, что между ними была какая-то особая связь, — нет.

От Лоренцы Фальконьери веяло холодом, который привлекал как мужчин, так и женщин. Марлену он не видел целую вечность. Что он знал о ней? За эти годы она стала другой.

Однако что мешает детективам расследовать убийство? Почему следствие было прекращено?

Безрадостно ковыряя пасту, Мальберг вдруг понял, что журналистка наблюдает за ним. Он просто чувствовал ее взгляд. Лукас был уверен, что Катерина Лима рассказала не все, что ей было известно. Сомнений не оставалось: она ему не доверяет.

Мальберг хотел открыться ей и уже собрался сказать, что именно он первым обнаружил убитую Марлену, но Катерина Лима опередила его:

— Я не знаю, что мне об этом и думать. Мы с вами, возможно, больше не увидимся.

— Почему? Я думал, что вы расследуете дело Марлены.

— Да. До недавнего времени. Но вчера меня грубо отстранили от этого дела. Вчера в одиннадцать, после редакционного совещания, меня вызвал главный редактор Бруно Бафиль и сообщил, что отбирает у меня рубрику. Я теперь веду не криминальную хронику, а занимаюсь «общественной жизнью». История «Марлена Аммер» умерла.

— Умерла?

— Так говорят у нас в журнале, когда частное журналистское расследование прекращают.

— Я не могу этого понять.

— Я тоже, синьор.

— У вас так принято?

— Да, конечно. Если в ходе расследования выясняется, что убийство вовсе не убийство, а несчастный случай, каких сотни, тогда расследование прекращают и ищут другое подходящее дело.

— Но ведь произошел не несчастный случай, а убийство!

— Это вы так думаете, — сказала Катерина. — Впрочем, то же самое думаю и я. Тем загадочнее мой перевод в другую рубрику. У меня создается впечатление, что меня просто убрали с дороги, чтобы я не была помехой. И это, согласитесь, делает случай с вашей бывшей одноклассницей еще более интересным.

— И что же вы теперь намерены предпринять?

— Я буду продолжать расследование. Неофициально, разумеется. Когда я вела рубрику криминальной хроники, у меня завязались неплохие контакты, и было бы глупо сдаваться. Статьи, которые пишут в рубрике «Общественная жизнь», меня действительно не интересуют. Ну что интересного может быть в том, например, что Джина Лоллобриджида завела себе любовника, который младше ее на тридцать лет, или что у Марио Андретти десять внебрачных дочерей? Я хочу окунуться в водоворот человеческой жизни. На следующей неделе я ищу себе новую работу. Basta.

Прямолинейность Катерины поразила Мальберга. Очевидно, этот случай задел ее за живое. У нее явно было предчувствие, что это большое дело. Оно, вероятно, было даже больше, чем она предполагала.

— И кого вы подозреваете в убийстве Марлены Аммер? — осторожно поинтересовался Мальберг.

— Может, это связано с мафией? — сказала Катерина и засмеялась. — А может, здесь даже замешаны КГБ или ЦРУ! Если честно, у обычных преступлений чаще всего эмоциональный мотив. Большинство убийств совершаются на почве различных чувств: любви, ревности, ненависти, зависти, мести… И это именно то, что больше всего привлекает меня в моей профессии. Хм… Наверное, лучше сказать привлекало.

Мальберг кивнул и сделал вид, будто бы его заинтересовала фотокопия. На самом деле он искал ответ на вопрос, почему журналистку так захватил случай с Марленой. В вечном городе Риме, где всегда был высокий уровень криминалитета, убийства происходят каждый день. И пока Мальберг краем уха слушал, что говорит Катерина, у него появилось странное чувство.

Когда он смотрел на девушку, ему было трудно поверить, что она, возможно, ведет двойную игру. Он с большей охотой отвешивал бы ей комплименты. Она выглядела просто потрясающе. Но между ними как будто стоял образ Марлены. Катерина замолчала.

— И что вы теперь собираетесь делать? — поторопился спросить Мальберг.

— Мы должны побольше узнать о жизни Марлены Аммер. Это единственная возможность пролить свет на столь запутанное дело.

Мальберг подсознательно отметил, что журналистка говорит «мы». Значит, она не сомневается, что втянет его в расследование.

— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

— Само собой разумеется. Для меня самого очень важно понять, почему Марлена должна была умереть.

Катерина пригубила вино.

— Ваша знакомая дружила с маркизой, — задумчиво произнесла она. — Я думаю, Фальконьери сейчас единственная, кто может нам помочь. Вы хорошо знаете маркизу?

— Ну что значит «хорошо»? — Мальберг пожал плечами. — Я с ней встречался только один раз. Она произвела на меня приятное впечатление. Хотя, вероятно, ее лучшие дни уже позади. Меня, откровенно говоря, очень заинтересовала коллекция книг ее супруга, и я уже сделал маркизе предложение о покупке, на которое она согласилась.

— Выгодная сделка?

— Конечно. Я же антиквар. Такие люди, как я, живут на то, что покупают коллекции целиком, а потом продают книги в розницу и на этом зарабатывают деньги.

Журналистка улыбнулась.

— И что здесь смешного? — спросил Мальберг.

— Простите меня, синьор. Я представляла себе антикваров совсем по-другому.

— Неужели? И как же?

— Ну, такими своенравными, сухими и немного пыльными, как старые книги.

Мальберг усмехнулся.

— Я надеюсь, что теперь ваше мнение изменится!

— Если честно, этот образ вам совсем не подходит.

Как и любому мужчине, Мальбергу очень нравилась лесть.

Он был довольно привлекательным мужчиной: высокий, спортивного телосложения (хотя спортом он и не занимался), с густыми черными волосами. Как говорила одна из его бывших подружек, Лукас походил на Джорджа Клуни.

— Вы не могли бы вместе со мной навестить маркизу? — спросила Катерина.

— Я все равно хотел к ней зайти.


Спустя полчаса они отправились в путь.

Ночью гнетущая жара прошлых недель сменилась приятной прохладой. Уже чувствовалось далекое дыхание осени.

Такси свернуло с Виа деи Коронари в узкую боковую улочку, где стоял дом маркизы. Катерина забеспокоилась.

— Притормозите, — попросила она водителя, указав на противоположную сторону улицы: у входа в дом маркизы была припаркована полицейская машина. У подъезда, широко расставив ноги, стоял один из полицейских.

Мальберг вопросительно посмотрел на журналистку:

— Что бы это значило?

Катерина пожала плечами и сказала:

— Подождите меня в машине!

Она вылезла из такси, подошла к полицейскому и после короткого разговора быстро вернулась назад.

— Он говорит, что сейчас проходит полицейская операция. Он не стал распространяться, что там и как, поэтому мне не удалось выяснить подробности. Один момент!

Пока Мальберг расплачивался с таксистом, Катерина отошла в сторону и выудила из заплечной сумки мобильник. Она говорила по телефону, сопровождая свою речь театральными жестами, что присуще всем итальянцам. Но вдруг девушка удивленно замолчала.

Когда она вернулась, вид у нее был растерянный.

— Маркизу арестовали, — задумчиво произнесла она.

— Все-таки арестовали! — вырвалось у Мальберга.

— Что значит «все-таки»?

— Маркиза убила Марлену. Боже мой!

Катерина закричала, отчаянно жестикулируя:

— Синьор, о чем вы говорите? Мой осведомитель в полиции минуту назад сообщил о неоспоримых доказательствах того, что Лоренца Фальконьери после смерти мужа возглавляла международную организацию, которая занималась укрывательством и торговлей краденого: инкунабул и древних рукописей.

— Маркиза?.. — Мальберга, казалось, это сообщение больше развеселило, чем удивило. — Маркиза уверяла меня, что абсолютно ничего не смыслит в старинных книгах. И при этом сложилось впечатление, что она действительно говорит правду.

— Так ведут себя профессиональные мошенники. Но не убийцы. А вот укрывателям краденого, да еще тем, которые заключают миллионные сделки, выгоднее всего играть роль простофили. Сразу видно, что вы не вращались в этих кругах.

Пока они разговаривали, из подъезда вышла маркиза. Ее сопровождали двое полицейских. Она была в босоножках на высоком каблуке и светлом льняном костюме с короткими рукавами. Увидев Мальберга, Лоренца остановилась, склонила голову набок и пожала плечами, будто хотела сказать: «Очень жаль. Теперь наша сделка не состоится». Она спокойно прошла к полицейской машине и села в нее.

— Один коллекционер из Монте-Карло заключил с ней сделку, — сказала Катерина, глядя на уезжающую полицейскую машину. — Маркиза продала ему древний фолиант с подписью реформатора Меланхтона за полмиллиона. Но она не знала, что эту же книгу у него украли два года назад. Фокус не удался.

Мальберг рассмеялся. Он хохотал так громко и неестественно, будто хотел избавиться от кошмара. Когда Лукас заметил вопросительный взгляд Катерины, он полез во внутренний карман пиджака и вытащил банковский чек, чтобы показать журналистке.

— Четверть миллиона? Не слишком ли… — пробормотала Катерина.

— Слишком. И я рассчитывал, что мне удастся заключить сделку всей моей жизни. По странному стечению обстоятельств я, похоже, избежал краха.

— Тогда вас можно поздравить с тем, что сделка не состоялась.

— Да, можно. — Мальберг невесело покачал головой. — Я сам себя не понимаю. Меня должно было насторожить, что маркиза собирается продать коллекцию всего за четверть миллиона. Но перспектива прибыли затуманила мне разум. Слава богу, что все обошлось.

Мальберг погрузился в свои мысли, но Катерина отвлекла его, задав неожиданный вопрос:

— Вы можете себе представить, что между убийством Марлены Аммер и темными делами маркизы существует какая-то связь? Они ведь были хорошо знакомы.

— На самом деле, — произнес Мальберг, — это не единственное убийство из-за драгоценной книги.

Глава 11

Девушка казалась невесомой, как перышко, когда летела вдоль набережной Рейна в Кельне. На ней была легкая одежда для пробежки; длинные волосы, стянутые в хвост, прыгали из стороны в сторону. От реки, по глади которой скользили солнечные зайчики, веяло прият ной прохладой.

Девушка время от времени останавливалась и звала:

— Шекспир! Шекспир!

Потом из ниоткуда выныривал белый клубочек, вестхайлендский терьер, и присоединялся к своей хозяйке. Почему девушка назвала собаку именем великого драматурга, никто сказать не мог — причины этого были настолько непонятны и загадочны, как само «Откровение» Иоанна.

У причала, где обычно стоит экскурсионный пароход, совершающий рейсы по Рейну из Кельна в Дюссельдорф, Шекспир начал истерически лаять, будто за ним гналась дюжина ротвейлеров. Окрики хозяйки не успокоили пса, и когда она подошла к нему, то обнаружила страшную находку.

Ночью течением прибило к берегу обнаженный труп. Он зацепился за плавающие сходни и покачивался на волнах, раскинув руки.

Обнаруженный труп (именно о нем шла речь) поставил перед полицейскими Кельна трудную задачу. О несчастном случае не могло быть и речи, потому что сорокалетний мужчина погиб в результате пулевого ранения в голову: левую половину черепа практически снесло, и за этим последовала мгновенная смерть.

Но состоянию тела, а также учитывая скорость течения реки, в полиции пришли к выводу, что мужчину, возможно, убили где-то между Бингеном и Нойвидом. Вскрытие, которое было проведено двумя днями позже, подтвердило это предположение: мужчину застрелили с большого расстояния, выстрел был произведен из крупнокалиберного оружия, скорее всего из автомата российского производства. Было извлечено две пули. Следов сажи не обнаружили.

Патологоанатомы университетской клиники Кельна отметили также повреждения на правом бедре, не связанные с убийством. Но поскольку они были старые, никаких предположений по поводу их возникновения сделать не удалось. Эксперты внесли все это в протокол, и на основании их обследования, с вероятностью в восемьдесят процентов, можно было утверждать, что с момента убийства до сброса тела в реку прошло не менее двенадцати часов. Поскольку в легких не оказалось следов речной воды, было решено, что мужчину убили до того, как он оказался в реке. Анализ крови не подтвердил наличия алкогольных и наркотических веществ.

Прокурор присвоил делу номер К-0103-2174.

На следующий день на первой полосе газеты «Кельн экспресс» появилась фотография убитого. Над ней был большой заголовок:

Загадочное убийство.

Помогите опознать мужчину.

Глава 12

Было раннее утро, но государственный секретарь Гонзага уже сидел перед двумя аккуратно сложенными стопками бумаг. Его кабинет располагался в Апостолическом дворце, непосредственно под приватными комнатами Папы. Из кабинета открывался вид на площадь Святого Петра. Через открытое наполовину окно доносились голоса болтливых францисканских священников, которые пришли из Палаццо дель Трибунале к исповедальням собора Святого Петра. Гонзага машинально расписывался на документах. Казалось, он совершенно не думал о работе и задумчиво смотрел в окно, а куча бумаг на столе абсолютно его не касалась. Наконец он отложил в сторону перьевую ручку, откинулся на спинку стула и развязал красный пояс своей мантии.

В комнату без стука вошел секретарь кардинала.

— Доброе утро, ваше преосвященство! Утренняя почта.

— Что-нибудь важное? — хриплым голосом спросил Гонзага, начав просматривать письма.

— Насколько я могу судить, ваше преосвященство, нет. Только вот…

— Да?

Соффичи вынул лист из стопки.

— Довольно глупо, вы не находите?

— Идея была не моя, а сестры Юдифи из ордена Franciscan Sisters of the Eucharist,[12] которая возглавляет интернет-отдел. Они дали компьютерам имена архангелов Михаила, Рафаила и Гавриила.

Гонзага устало улыбнулся. Смех был чужд ему. Смех, как он говорил, — это маска дьявола.

За семь лег пребывания в должности государственного секретаря Гонзага понял, что такую работу можно выполнять только с изрядной долей цинизма. Но вдруг он замер. Текст на распечатке гласил:

«Ваше преосвященство! Был очень счастлив и получил огромное удовольствие, общаясь с Вами так близко к Небу. Что касается моего предложения по поводу продажи вам капли крови Господа нашего, то мне кажется уместной цена в сто тысяч долларов. В ближайшие дни обращусь к Вам для уточнения условий. Обожженное лицо».

Еще больше, чем нескромное содержание письма, кардинала шокировала подпись.

— Какой-то сумасшедший, — отметил Соффичи. — Ежедневно на ваше имя приходят такие письма. Единственное, что отличает данное послание от остальных, — особое искусство формулировок. Что бы это могло значить— «…общаясь с Вами так близко к Небу»?

Гонзага поднялся, сцепил руки за спиной и беспокойно заходил по кабинету. Затем он закрыл окно, будто боялся, что их разговор могут подслушать, и сказал:

— Соффичи, вы мой преданный секретарь, и у меня не было повода жаловаться на вашу работу. Я необдуманно втянул вас в историю со святой плащаницей.

— Я не понимаю. К чему вы клоните, ваше преосвященство? У вас есть повод обвинить меня в излишней болтливости? — спросил Соффичи, предчувствуя плохие новости.

— Нет. Конечно нет. Я только хотел в очередной раз обратить ваше внимание, насколько опасна эта ситуация. Итак, я прошу вас: ни слова, ни одного замечания при посторонних! В этом случае посторонними можно считать даже кардиналов из курии.

Соффичи молча кивнул.

— Когда я летел из Франкфурта в Милан, — тихо начал Гонзага, — ко мне подсел незнакомец и показал запаянный в целлофан трапециевидный кусочек материи, размером не больше почтовой марки.

— Господи, смилуйся над нами. Я предчувствую самое страшное. Это недостающий кусочек материи из плащаницы!

— Предчувствие вас не обмануло, Соффичи. Но дело намного серьезнее, чем вы думаете. На этом кусочке ткани отчетливо видна капля крови…

— О нет! А я-то думал, что о нашем визите в замок Лаенфельс уже можно забыть.

— Я тоже так думал.

— У вас есть предположения, кто этот таинственный про давец?

— Незнакомец не назвал имени. А если бы он и представил ся, то наверняка бы солгал. Но у него есть особые приметы. У этого мужчины страшно обожженное лицо, которое он пытался скрыть под шляпой с широкими полями.

— И что же вы теперь намерены делать, ваше преосвящен ство? Вы же не собираетесь выполнить его требования? Я имею в виду, что сто тысяч долларов — это колоссальная сумма за такой кусочек материи, о котором нельзя даже сказать, настоящий ли он. Хотя с другой стороны…

Гонзага не ответил. Наконец, запинаясь, кардинал произнес:

— Что такое сто тысяч долларов по сравнению с теми бедами, которые может принести эта реликвия? Вы понимаете, о чем я говорю?

— Я знаю! — Соффичи уверенно кивнул. — Но в данном случае это чистой воды шантаж…

Не успел произнести Соффичи это слово, как на письменном столе кардинала зазвонил телефон. Секретарь поднял трубку, послушал и передал ее Гонзаге:

— Это вас!

— Вы получили мое сообщение? — прозвучал голос, который кардинал узнал сразу.

— Да, — тихо ответил Гонзага.

— Хорошо. Я буду ждать вас. Положите всю сумму в целлофановый пакет. Завтра с наступлением темноты, в девять часов.

— Но где?

— На Пьяцца дель Пополо. Я думаю, вы, как всегда, приедете на машине вашего шофера и будете сидеть на заднем сиденье справа. Шофер должен выбрать крайний ряд и ездить по кольцевому движению вокруг обелиска до тех пор, пока я не помигаю фонариком. Я буду описывать фонариком крест. Тогда ваш шофер должен остановиться. И через десять секунд сделка состоится.

— Но…

— Никаких «но». Деньги — за товар. Доверие — за доверие. Второй встречи не будет.

Незнакомец повесил трубку.

— Ваше преосвященство! — Соффичи озабоченно смотрел на кардинала. — Вы же не согласились?

— Согласился, Соффичи, согласился!

— Сто тысяч…

— …долларов.

— Но где вы раздобудете такую сумму, ваше преосвященство?

— Это уже мои проблемы. На этот случай есть секретный фонд. Так что вам не нужно лишний раз ломать голову.

Соффичи покорно склонился. Он знал, что существует тайный фонд для особых нужд Церкви. В курии вращались фантастические суммы, которые вносились на тайные счета и использовались при особых случаях. Говорили, что эти деньги поступали как пожертвования, благодаря которым высокопоставленные личности получали право на признание их браков недействительными. Фонд существовал без бухгалтерского учета, и доступ к нему имел только государственный секретарь, кардинал Гонзага.

— Ситуация небезопасная, — серьезно заметил монсеньор. — Кто стоит за этим незнакомцем? Судя по всему, он посвящен в подробности. Как объяснить, что звонок поступил прямо на ваш телефон? Монахини на телефонной станции никогда бы не пропустили анонимный звонок.

Гонзага бросил на Соффичи внимательный взгляд.

— То есть вы полагаете, что у кого-то из Ватикана есть связи с преступным миром? — спросил он и вынул большой платок, чтобы вытереть пот с лысины.

Лицо монсеньора Соффичи приобрело скорбное выражение. Рассматривая ноготь мизинца на правой руке, он ответил вопросом на вопрос:

— Кому это нужно, ваше преосвященство?

Глава 13

На следующий день Мальберг отправился к дому Марлены на Виа Гора, 23. Арест маркизы выбил его из колеи. Он попрощался с журналисткой, в ближайшей винной лавке купил бутылку «Барбареско» и отправился в гостиницу. Благодаря крепкому красному вину Мальберг погрузился в пучину грез на целых десять часов.

Грезы были неясными и путаными, как и вся ситуация, в которой он очутился не по своей воле. Но внутренний голос говорил ему, что он должен начать свое расследование там, откуда все началось.

Мальберг удивился, когда обнаружил, что парадная дверь была заперта. Но ему повезло. Хорошо одетая синьора как раз выходила из подъезда и оставила перед ним открытую дверь.

На лестнице пахло свежей краской. Стояла мертвая тишина. Хотя Лукас собирался поговорить с консьержкой и узнать что-нибудь о посетителях Марлены, его сразу потянуло на пятый этаж.

Как и в предыдущий раз, Мальберг не захотел воспользоваться лифтом и предпочел подняться по лестнице. Пока он неторопливо шел по ступенькам, перед глазами стояла картина: плавающее в ванне тело Марлены. Казалось, что это был снимок, навсегда отпечатавшийся у него в памяти.

Внезапно Лукас остановился. Сначала ои подумал, что ошибся этажом. Но потом заметил, что лестница закончилась. Он вспомнил двустворчатую белую дверь и утопленную в стену кнопку звонка. Вместо этого перед Мальбергом оказалась сплошная белая стена. Слева, по другую сторону площадки, была маленькая стальная дверь, которая вела на чердачный этаж, забитый всякой рухлядью.

В этот момент лифт стал подниматься, и снизу раздались жалобный стон и поскрипывание, которые были знакомы ему по прошлому разу.

«Все это для тебя чересчур, — подумал Мальберг. — Очевидно, ты уже не в состоянии отличить мираж от действительности». Он покачал головой, не веря своим глазам. Может, память сыграла с ним злую шутку? Его еще с детства пугали лестницы. Может, эта фобия привела его к такому замешательству, что он перепутал этаж?

Мальберг спустился на пару пролетов ниже. На четвертом этаже было две квартиры, слева и справа. Двери тоже были окрашены в белый цвет, но они выглядели иначе, чем дверь в квартиру Марлены. Мальберг позвонил в одну квартиру. Ни чего. Потом позвонил в другую — там лаем отозвалась собака. Раздались шаги. Открыл пожилой мужчина с растрепан ными волосами. Он с трудом усмирил лающего дога. А когда увидел Мальберга, то тут же захлопнул дверь, прежде чем тот успел сказать хоть слово.

Лукас в оцепенении отправился вниз. Он остановился у двери консьержки и прислушался. По радио за дверью играла классическая музыка. Звонка не было. Он постучал.

Мальберг ожидал увидеть консьержку с короткой стриж кой. Поэтому, когда дверь открылась, он остолбенел. Перед ним стояла пожилая монахиня с унылым строгим лицом, в ко ричневом платье с черной накидкой.

— Вы что-то хотели? — спросила женщина низким хриплым голосом. Очевидно, она устала приветливо общаться с посетителями.

Не в силах что-либо ответить, Мальберг смотрел мимо нее на обстановку комнаты. Насколько он мог заметить, в комнате все было тщательно прибрано.

— Я хотел бы поговорить с консьержкой, — запинаясь, произнес Лукас.

— Консьержкой? Здесь нет никакой консьержки! — ответила женщина и снисходительно добавила: — Сын мой.

Напрасно Мальберг искал на двери табличку с именем.

— Но когда я заходил сюда в последний раз, здесь жила консьержка, полная женщина лет сорока с короткой стрижкой!

Донна сунула руки в рукава платья, что придало ей независимый вид. Прищурив глаза и оглядев незнакомца с головы до ног, она поинтересовалась:

— Когда это было?

— Не так давно, — ответил Лукас и уточнил: — Неделю назад, не больше.

— Вы, должно быть, ошиблись. — Монахиня сдержанно улыбнулась. От нее веяло цинизмом, будто она хотела сказать: «Бедный заплутавший путник».

— А квартира на пятом этаже? Тут я тоже ошибся? — разозлился Мальберг.

Лицо женщины омрачилось, и она сурово ответила:

— Я не знаю, о чем вы говорите, синьор. На пятом этаже этого дома находится чердак. И ничего больше. Вы себя хорошо чувствуете?

Понимая, что над ним издеваются, Мальберг вдруг подумал, что с удовольствием заехал бы этой монахине и сказал бы: «Тупая коза, я видел эту квартиру собственными глазами. Там жила женщина по имени Марлена Аммер. И какая-то сволочь ее убила. А все, что здесь происходит, — просто жалкая инсценировка, организованная для того, чтобы замять дело».

Но он сумел взять себя в руки. Возможно, это всего лишь западня. Возможно, кто-то хочет вывести его из себя, чтобы проверить, насколько он осведомлен. А если за ним следят и в полиции уже знают, что он видел Марлену убитой?

У него не было алиби, да и не могло быть, потому что он зашел в квартиру Марлены сразу после убийства. Мальберг все больше осознавал, в каком опасном положении он находился.

Будто откуда-то издалека послышался голос монахини.

— Вы себя хорошо чувствуете? — повторила она.

— Да, конечно, — ответил Лукас. — Простите за беспокойство. По всей вероятности, я ошибся домом.

Монахиня понимающе кивнула. Мальберг быстро попрощался с ней и исчез.

Добрую четверть часа он ходил взад и вперед по противоположной стороне улицы. При этом он не выпускал из виду подъезд дома № 23 по Виа Гора. Лукас и сам не мог сказать, чего ожидал. Просто он не знал, что делать дальше. В конце концов он решил отправиться обратно в гостиницу.

Когда он переходил Тибр по Понте Систо, зазвонил мобильник.

— Это Катерина. Хорошо, что я до вас дозвонилась. У меня новости!

— У меня тоже! — Мальберг остановился и взглянул с моста на коричнево-зеленую воду.

— Тогда рассказывайте! — нетерпеливо закричала журналистка.

— Я заходил в дом, где жила Марлена.

— И что? Ну говорите же!

— И ничего. Вообще ничего.

— Что, черт возьми, это значит?

— Это значит, что квартиры, в которой жила Марлена, больше нет. Ее как будто никогда и не было, как будто Марлена в этом доме не жила.

— Может, вы ошиблись с адресом? Похоже, этот случай выбил вас из колеи, вы переволновались и поэтому допустили ошибку. Такое вполне могло произойти. Тем более что дома в большинстве районов Рима похожи друг на друга как две капли воды.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, но я узнал этот дом. Я знаю квартиру, где жила Марлена. Я ее видел собственными глазами!

— Когда?

— В день, когда Марлену убили…

После этого наступила бесконечная, как показалось Лукасу, пауза. Наконец Катерина серьезно произнесла:

— Вы имеете в виду, что..

— Да, я видел Марлену. Она лежала мертвая в ванне.

— Это неправда.

— Правда.

— Почему вы об этом ничего не сказали мне?

Мальберг колебался.

— Вы хотите, чтобы я был честен с вами?

— Конечно, — ответила Катерина и, не услышав ответа, спросила: — Вы еще на связи?

— Да. Я не знал, можно ли вам доверять. Извините.

Через секунду Катерина сказала:

— Я понимаю. А что вас заставило изменить свое мнение? — В ее голосе слышалось разочарование.

— Мне кажется, сейчас неподходящее время для признаний. Но как хотите… Я прошу у вас прощения.

— Это необязательно, — оживившись, ответила Катерина, а затем сообщила: — Прокурор разрешил похороны. Я случайно узнала, что они состоятся сегодня в два часа на кладбище Кампо Верано.

— Все происходит на удивление быстро, вы не находите?

— Слишком быстро. Я в любом случае буду там, понаблюдаю издали.

— Вы что, серьезно считаете, что можете увидеть на кладбище убийцу Марлены?

— Нет! Конечно нет! Просто мне интересно, как все будет происходить. Кстати, на похоронах можно познакомиться с интересными людьми.

Лукас уловил в словах Катерины иронию.

— Я бы тоже охотно поприсутствовал, — после паузы сказал Мальберг. Он взглянул на часы. Было около часа дня. — Так где, вы говорите, состоятся похороны?

— На Кампо Верано, у базилики Святого Лаврентия, за городской стеной. Но тогда вам нужно немедленно выезжать. Я буду ждать вас недалеко от главного входа.

Мальбергу пришлось ехать на такси через весь центр, мимо вокзала Стационе Термини, где образовалась пробка. До места он добрался за час.

У кладбища было много народа. Похороны начинались через полчаса. Катерина заметно нервничала. Мальберг не мог понять почему.

— Я хочу вам кое-что показать. — Катерина взяла Мальберга под руку и подвела к табличке, висевшей у главного входа. На ней было написано, где и когда состоятся погребения. — Вы видите? — спросила Катерина, пока Мальберг пытался отыскать имя Марлены в списке.

Мальберг кивнул.

— Вы уверены, что похороны будут именно здесь?

Указательным пальцем журналистка ткнула в надпись:

«14.00, неизвестный, 312 Е».

— Неизвестный? — Мальберг вопросительно взглянул на Катерину. — Почему неизвестный?

— Значит, кто-то заинтересован в том, чтобы похоронить Марлену Аммер тайно. Пойдемте!

Квадрат 312 Е находился в дальнем конце кладбища. Пройдя мимо роскошных фамильных склепов богатых римских семей и мимо множества памятников, они нашли нужное место.

Катерина крепко схватила Мальберга за рукав.

— Вон там!

Метрах в пятидесяти они увидели более десятка одетых в черное людей, собравшихся у открытой могилы. Святой отец в стихаре, в сопровождении двух причетников, куривших ладан, произносил елейную речь. Издалека трудно было разобрать слова.

До Лукаса и Катерины, стоявших за памятником, долетали отдельные фразы:

— Она не была плохим человеком, даже если ее облик говорил обратное… Разве Мария Магдалена, грешница, не была верным спутником Господа нашего?.. Кто из вас без греха, пусть первым бросит камень…

Краем глаза Мальберг заметил, как Катерина достала из сумки фотоаппарат и вставила карту памяти. Потом она навела объектив и, установив корреспондентскую съемку, сделала несколько десятков фотографий.

— Не спрашивайте меня, зачем я это делаю, — прошептала она, предвосхитив вопрос Мальберга.

Лукас внимательно разглядывал людей, провожавших Марлену в последний путь. И вдруг он занервничал. Двое из похоронной процессии бросились ему в глаза.

— Я не пойму, — сказал Лукас. — Я такого еще никогда не видел.

— Будет лучше, если мы уйдем отсюда, прежде чем нас заметят.

Катерина обернулась и оцепенела: перед ней стоял долговязый молодой человек в темном костюме с треугольным лицом. Он угрожающе смотрел на них.

Катерина молниеносно спрятала фотоаппарат за спину.

— Я хочу, чтобы вы немедленно прекратили снимать, — сказал мужчина высоким голосом, который совсем не соответствовал его внешности.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответила Катерина, справившись с волнением.

— Это сугубо личное мероприятие, — настаивал незнакомец, — и я не хочу, чтобы вы здесь фотографировали. Дайте немедленно карту памяти!

Катерина не спешила. Но, взглянув на Мальберга, который утвердительно кивнул, она не торопясь открыла камеру и передала чип мужчине. Тот зажал его большим и указательным пальцами и раздавил, а остатки положил в карман пиджака. Потом он скрестил руки на груди и заявил:

— А сейчас убирайтесь отсюда, пока я лично не позаботился об этом!

Мальберг и Катерина подчинились приказанию, тем более что участники похоронной процессии уже обратили на них внимание.

Уходя, они услышали, как незнакомец прошипел им вслед:

— И запомните раз и навсегда: иногда правду лучше похоронить вместе с человеком!

— Как вам это нравится? — спросил Мальберг, когда они покинули кладбище и вышли на улицу.

Со стороны Катерины не последовало никакой реакции. Но спустя какое-то время она сказала, покачав головой:

— Меня не покидает чувство, что это репортаж всей моей жизни.

Глава 14

Лаборатории замка Лаенфельс были оборудованы различными приборами и инструментами так, что любой университет мог бы позавидовать: высокоскоростная вычислительная машина размером с платяной шкаф, электронный микроскоп и центрифуги, компьютерный томограф последнего поколения, термолюминесцентная опытная установка и дюжина мониторов с высоким разрешением во всех комнатах, соединенных между собой. Лаборатории плавно переходили одна в другую и занимали весь верхний этаж неприступного замка.

В это утро все было не так, как обычно: никакой спешки, никакой работы — только покой и тишина, царившие повсюду.

В средней лаборатории перед монитором компьютера сидел профессор молекулярной биологии Ричард Мьюрат, возле которого собрались все остальные: цитолог Дулацек, занимающийся генеалогией Джо Вилленборг, токсиколог профессор Мазик, химик Эрик ван де Беек и гематолог Ульф Груна.

Войдя в лабораторию, Аницет бросил взгляд на Мьюрата, потом быстро, не говоря ни слова, уселся за свой компьютер. Никто, казалось, не заметил его появления. Как завороженные, мужчины продолжали смотреть на экран.

Плотно сжатые губы выдавали напряжение Мьюрата. Профессор пытался сопоставить два почти бесконечных ряда штрихкодов. И каждый раз, терпя неудачу, он мотал головой. Все видели, что Мьюрат был в отчаянии, потому что новые попытки не приносили результата. Наконец он отодвинул мышку в сторону и повернулся в хромированном кресле.

— А вы уверены, что это не мошенничество? — тихо спросил он, обращаясь к Аницету.

Впалые щеки магистра вмиг покраснели. Казалось, он вот-вот лопнет от злости. Аницет глубоко вздохнул. Но прежде чем он успел ответить, специалист по генеалогии Джо Видденборг положил руку на его запястье и спокойно произнес:

— Не поймите вопрос Мьюрата превратно. Профессор — один из тех ученых, которые оценивают свою специальность выше, чем реальность. Я уверен, что он смог бы доказать вам родство ежа с зайцем или наоборот, если бы только нашел для этого молекулярную гипотезу.

Доктор Дулацек, исследователь клеток, громко рассмеялся. Все как но команде посмотрели на него.

— Наука, — сказал Дулацек, — становится интересной и начинается там, где она для большинства людей заканчивается.

А Мазик, токсиколог, которому была адресована фраза и который держал в памяти тысячи смертоносных формул и мог даже хлебные крошки превратить в смертоносное оружие, добавил:

— Где заканчивается наука, начинается вера, и это, как известно, самая большая проблема человечества.

С этими словами Мазика согласились все присутствующие. Только Аницет оставался безучастным и по-прежнему смотрел на монитор. Каждый из ученых знал, что молчание Аницета опасно. Значит, в любой момент он может разразиться припадком бешенства. Этим и был знаменит магистр.

Аницет был единственным из «пылающих», о котором здесь знали достаточно много. Будучи кардиналом и одним из кандидатов на папский престол, он в последний раз проиграл, ибо выбор был сделан в пользу консервативного кандидата. Аницет не мог простить этого и поклялся отомстить Церкви.

Впрочем, о других жителях замка Лаенфельс можно было сказать то же самое: каждый из них, несмотря на высочайшие достижения в своем деле, оказался непризнанным и разочарованным. Все они потерпели неудачу в карьере и теперь были готовы посчитаться с человечеством по-своему.

Самый суровый закон, а в замке Лаенфельс были невероятно строгие законы, обязывал всех «пылающих» держать в абсолютной тайне свое прошлое.

О Мьюрате, которому дали прозвище Мозг, было известно, что он затаил обиду вследствие того, что его не наградили Нобелевской премией. Оставив университетскую карьеру, он по непонятной причине бросил жену и сбежал, присоединившись к братству. Однако во всех газетах писали о революционном открытии в исследовании генов, открытии, которое превзошло самые смелые предположения, но было проигнорировано Нобелевским комитетом.

Несмотря на то что Аницет и Мьюрат были разными, как белое и черное, они подружились. Жажда науки спаяла их, как два куска раскаленного металла, хотя у них были разные мотивы. По этой причине Аницет всегда отвечал на вопросы Мьюрата сдержанно, даже миролюбиво.

— Да, я уверен, что у нас в руках оригинал плащаницы Иисуса из Назарета, а не подделка. Перед началом проекта я тщательно, всеми доступными средствами отследил историю плащаницы. Будьте спокойны, профессор, я был тогда кардиналом курии и главой тайного архива Ватикана и мог использовать такие средства и возможности, о которых другие только мечтают.

— Кто бы сомневался, — с неприкрытой иронией заметил химик Ван де Беек. Он был самым старшим, и его острого языка побаивались.

Аницет пропустил мимо ушей реплику химика и продолжил:

— Когда в пятидесятых-шестидесятых годах двадцатого века молекулярная генетика праздновала первые победы, в Римскую курию пришло письмо от профессора из Гарварда, Джона Тайсона. Он был фанатично верующим человеком и писал, что его наука может причинить вред Церкви. При этом он упомянул Туринскую плащаницу и описал страшный сценарий будущего Церкви. Я не хочу вдаваться в подробности. Профессор заверял, что будет лучше, если все самые значительные реликвии Церкви признают подделками.

— Довольно абсурдно, — отозвался генеалог Вилленборг. — Но могу себе представить зачем!

— Я тоже, — присоединился Ульф Груна, гематолог.

— Это нам всем хорошо известно, — перебил гематолога Аницет.

Дулацек кивнул.

Но Ульф Груна не унимался и, повернувшись к Аницету, спросил:

— Почему вы так уверены, что кардинал Гонзага нас не обманул?

Вопрос ученого вывел Аницета из себя.

— Я не знаю! — рыкнул он. — Я и не предполагал, что вы будете преследовать меня своими нападками. До этого мне казалось, что мы все в одной упряжке. Может, вам все-таки стоит вспомнить, что кардинал Гонзага — государственный секретарь!

— Точно! Ведь у государственного секретаря есть все возможности, чтобы изготовить фальшивку!

Аницет надменно улыбнулся.

— Господь спасет пас от обмана. Мне не нужно объяснять вам, что это значит для карьеры Гонзаги. Один только факт, что он привез нам плащаницу лично, опровергает все ваши абсурдные домыслы. А впрочем, я знал эту плащаницу как свои пять пальцев еще в то время, когда она хранилась в тайном архиве Ватикана…

— Вы хотите сказать, — перебил его Вилленборг, — что вам знаком объект, который вы считаете оригиналом, и что вы досконально изучили его? — Доктор сделал паузу и, посмотрев на своих коллег, продолжил: — Тогда почему у вас до сих пор нет доказательств, что это оригинал, а не копия, выполненная по заказу Ватикана?

Аницет чувствовал, что все взгляды обращены на него. Подергивающиеся уголки рта выдавали его неуверенность. Он промолчал.

— Все знают, — добавил Мьюрат, — что под Санкт-Петербургом есть склады, где хранятся невероятные вещи, мумии времен Иисуса. На основе их тканей с помощью натрия хлорида любой одаренный мошенник сможет сделать правдоподобную копию. Так же, очевидно, был изготовлен и этот предмет. — Он пренебрежительно посмотрел на экран монитора, где все еще оставались два длинных штрихкода.

Аницет высморкался. Подняв вверх указательный палец, который заметно дрожал, он возразил профессору:

— Предлагаю вам вначале поискать ошибки у себя, они могут быть и в ваших методах исследования. У вас есть самые современные и самые дорогие приборы, но вы не в состоянии сделать каких-либо выводов относительно этой плащаницы. Если вы сомневаетесь в подлинности реликвии, тогда я потребую ответа и с вас. Но пока вы не предъявите доказательств, мы будем считать, что именно в эту плащаницу было завернуто тело Иисуса из Назарета. Я понятно выражаюсь?

Мьюрат недовольно пробурчал:

— Что ж, тогда повторим все сначала. — А потом громко и отчетливо произнес: — Следуя нашему плану, нам придется вернуться на много недель назад. Я надеюсь, вы это понимаете?

Аницет поднял руки.

— Мы должны брать пример с курии. В Ватикане вопросы решают не за день, не за неделю и даже не за месяц. И я думаю, если бы господа кардиналы оперировали другими величинами, то они не справились бы и за годы. Какое значение имеет для нас пара лишних недель!

Доктор Дулацек, привыкший дискутировать с Мьюратом, так как их науки соприкасались в особо спорных моментах, в ту же секунду задал провокационный вопрос:

— А кто-нибудь уже думал над тем, насколько вообще верна теория Мьюрата? Я хочу сказать, не ищем ли мы решение проблемы, для которой нет предпосылок, а это, собственно, и есть проблема?

Мьюрат, гордый, как павлин, тяжело вздохнул и снова посмотрел на монитор. Но прежде чем он подобрал нужные слова, Дулацек продолжил:

— Поймите меня правильно, я очень уважаю своих коллег. Но Мьюрат не первый, у кого важная научная гипотеза ведет себя подобно атому расщепленного ядра.

— А как, позвольте спросить, ведет себя атом при расщеплении ядра? — поинтересовался Аницет.

— Он разваливается. И ничего больше.

Мьюрат мгновенно вскочил и набросился на Дулацека.

— Жалкий цитолог, убогий! — в гневе закричал он и вцепился в горло Дулацеку.

Ни Дулацек, ни окружающие не успели помешать профессору, и тот, повалив противника на пол, начал душить его. Вскоре лицо Дулацека приобрело темно-красный оттенок, он задыхался. Токсикологу, профессору Мазику, довольно крепкому мужчине, удалось их разнять в последнюю секунду и тем самым спасти Дулацека от разбушевавшегося молекулярного исследователя.

Глава 15

Уже два дня от Катерины ничего не было слышно. Мальберг догадывался почему. Своим молчанием она его наказывала. Катерина считала, что Лукас обманул ее доверие: не сказал о том, что он был в квартире Марлены после убийства. Мальберг вынужден был признать, что допустил ошибку. Он не мог винить Катерину, которая, очевидно, связывала его с тем, что произошло в доме на Виа Гора.

Домашнего адреса журналистки он не знал. Лукас не нашел ее имени и в телефонной книге Рима. Мальберг решил поискать Катерину в редакции «Guardiano» на Виа дель Корсо.

Вход в роскошный дом в стиле барокко охраняли два швейцара, одетые в черное. Они внимательно осматривали каждого посетителя. Портье, ухоженная женщина средних лет, дружелюбно кивнула Мальбергу и вежливо осведомилась:

— Чем могу помочь, синьор?

— Я бы хотел поговорить с синьорой Лимой.

— Вы записаны, синьор?

— Нет. То есть… — Мальберг запнулся. — Я по личному делу. Но, собственно…

Портье повела бровью.

— Присаживайтесь! — сказала она тоном, не допускающим возражений, и указала на серые стулья. — Как вас представить?

— Моя фамилия Мальберг.

Некоторое время Лукас наблюдал за людьми, которые заходят в парадный холл, и не заметил, как перед ним появилась Катерина. Она, казалось, очень волновалась. По ее испуганно му взгляду Мальберг понял, что явился сюда некстати.

— Мужайтесь, — тихо произнесла девушка, прежде чем Лукас успел что-то сказать. Он растерянно посмотрел на нее. — Прокурор сегодня утром подписал постановление о вашем аресте.

Мальберг истерически засмеялся, но Катерина прикрыла ему рот рукой.

— Тише, ради бога. Это действительно серьезно. Вы под подозрением, это связано с убийством Марлены Аммер.

— Я?..

— Во время расследования полиция нашла письмо с вашим именем, в котором вы сообщаете дату вашего приезда в Рим, а это день убийства. Как вы знаете, в Италии очень строгий закон о даче свидетельских показаний. Полиция узнала из опроса свидетелей, что вы в день убийства прибыли в Рим и остановились утром в гостинице «Cardinal» и незадолго до убийства выходили в город.

— Но откуда вы все это знаете?

— Как я вам уже говорила, у репортера криминальной хроники, пардон, бывшего репортера, есть хорошие связи в полиции.

— Значит, убийца я, — цинично констатировал Мальберг.

— Но это еще не все! Вы ведь взяли кредит в банке на четверть миллиона евро и ездите с чеком в кармане. Это совсем нехорошо для вас, Лукас.

Мальберг отсутствующе смотрел сквозь Катерину. Ему тяжело было осознавать свое теперешнее положение.

— И вы считаете, что обвинение справедливо? — глухо спросил он.

Катерина склонила голову набок, будто хотела сказать: «А что бы вы думали на моем месте?» Наконец она ответила:

— Должна признаться, до сегодняшнего утра, пока я не узнала об обвинении, у меня были подозрения, что именно вы убили Марлену Аммер. Образованному, опытному мужчине не составило бы труда выдумать историю, обеспечивающую ему алиби. Я сознаюсь, что даже злилась на себя, что так слепо доверилась вам. Однако эта невероятная история заинтересовала меня. А теперь еще случилось нечто странное. — Она пристально посмотрела на Мальберга.

— Нечто странное? — тихо повторил Лукас и побледнел.

В этот момент Мальберг выглядел так беспомощно, что казалось, он вот-вот произнесет: «Да, это был я. Я убил Марлену Аммер».

Катерина осмотрелась по сторонам и, убедившись, что их никто не подслушивает, серьезно сказала:

— Когда мне сегодня утром положили на стол газету…

Она не успела договорить, потому что откуда-то из громкоговорителя раздался голос: «Катерина Лима, срочно подойдите в кабинет сорок семь. Катерина Лима, срочно подойдите в кабинет сорок семь».

— Простите, я на минутку. — Девушка кинулась к телефонному аппарату и набрала 4730. После короткого разговора она вернулась.

— Мой шеф, — пояснила она извиняющимся тоном. — Если вы не против, давайте пообедаем где-нибудь в городе, только подальше отсюда. Скажем, на остановке такси возле вокзала Термини около часа дня. И еще: будет лучше, если вы не вернетесь в гостиницу.

Мальберг молча смотрел, как Катерина вошла в лифт.


В начале второго Катерина появилась в назначенном месте. Мальберг с облегчением устремился ей навстречу. Он уже сомневался, придет ли она вообще. Но то, что она ему второпях рассказала в редакции, совсем не вызывало доверия. По дороге на вокзал он долго ломал голову, что же прочитала в газете Катерина.

Сидя в углу ресторанчика на Виа Ковур, они заказали пасту. Мальберг без настроения ковырял вилкой лингуине, пока Катерина доставала из сумочки утреннюю почту. Она развернула газету и указала на страницу. Там была статья в две колонки и фотография, под которой было написано: «Несчастный случай с государственным секретарем кардиналом Филиппо Гонзагой».

Катерина тихо прочитала сообщение: «На Пьяцца дель Пополо произошла авария, в которой легко пострадал государственный секретарь. Кардинал Гонзага ехал вместе со своим водителем в его личном автомобиле. Водитель резко остановился без видимой причины. Ехавшая сзади машина экспресс-почты не успела вовремя затормозить и врезалась в автомобиль кардинала. При этом Гонзага, который не был пристегнут ремнем безопасности, вылетел с заднего сиденья вперед и потерял сознание. Кардинал и водитель были доставлены в клинику „Гимелли“. При эвакуации автомобиля был найден пластиковый пакет, в котором находились сто тысяч долларов США. О цели поездки и о происхождении денег пока ничего не известно. На вопрос, почему государственный секретарь ехал не на служебной машине, Ватикан не дал разъяснений. Кардинал и его водитель уже выписаны из клиники».

Мальберг, ничего не понимая, смотрел на Катерину.

— В сложившейся ситуации, — рассерженно сказал он, — меня, честно говоря, мало интересуют подобные новости.

— Это все меняет, — холодно ответила Катерина и молча положила на стол фотографию, на которой были запечатлены похороны Марлены. Девушка указала на дюжину людей в черном и вопросительно посмотрела на Лукаса.

— Я думал, вы отдали карту памяти тому долговязому типу на кладбище.

Катерина хитро улыбнулась:

— Ах, знаете ли, репортеры умеют пользоваться некоторыми маленькими трюками. Журналист сразу учится прятать чипы с важными снимками в сумке, а на их место ставить в фотоаппарат другие.

— Но я все равно не вижу связи между фото и газетной статьей.

— А теперь? — В одну руку Катерина взяла снимок, а в другую — увеличенную газетную вырезку.

— Это, — Мальберг начал заикаться, — это же…

— …государственный секретарь, кардинал Гонзага!

— Но что понадобилось кардиналу на похоронах Марлены?

— Я бы тоже не прочь узнать об этом.

Мальберг отодвинул тарелку с пастой в сторону и закрыл руками лицо. Потом он взглянул на довольное лицо Катерины. Девушка смотрела на него так же, как карточный игрок, который неожиданно выложил козырь.

— Присутствие кардинала на похоронах — это не случайность! — воскликнула она.

— Конечно нет. Между Марленой и кардиналом наверняка была какая-то тайная связь.

— Ну, если вы меня спросите…

— Естественно, я вас спрошу!

— У этой женщины тайная связь могла быть не только с государственным секретарем. Приглядитесь к людям, одетым в черное. — Катерина протянула Мальбергу другое фото.

— Вы считаете, что этих людей с восковыми лицами можно скорее представить в сутанах, чем в постели с женщиной? — спросил Лукас.

— Именно так я и думаю.

— Но какие дела могли быть у Марлены в Ватикане, если такие высокопоставленные чиновники пришли к ней на похороны?

— Это как раз тот вопрос, которым нам с вами предстоит заняться.

Мальберг долго смотрел на Катерину, потом наконец произнес:

— Судя по вашим словам, недоверия ко мне больше нет?

— Ну, можно и так сказать. — Она рассмеялась, но потом серьезно добавила: — Не забывайте, что приказ о вашем аресте еще не отменен.

— Но ведь у нас теперь есть доказательства, что Марлена была замешана в каких-то махинациях!

— Каких-то махинациях? — Катерина усмехнулась. — То, что на ее похоронах присутствовала половина курии, еще ничего не доказывает. Это косвенная улика, которую следствие вряд ли будет учитывать. С другой стороны, очень странно, что Марлену Аммер похоронили без указания фамилии и имени.

Что это вообще значит — «похороны неизвестного»?! Все эти странные обстоятельства, а также связь между ними вызывают подозрения.

— Кстати… — Мальберг полез в карман и вытащил записную книжку Марлены. — Взгляните-ка.

Катерина вопросительно посмотрела на Лукаса:

— Что это?

— Записная книжка Марлены. Я нашел ее в квартире на Виа Гора.

Катерина с интересом перелистывала страницы.

— Тут какие-то странные имена. Что бы это значило?

— Я вам скажу. Вначале я подумал, что это даты церковного календаря, например, Oculi — первое воскресенье летнего поста.

Катерина внимательно слушала его.

— А что означают имена? — спросила она.

— Это пророки Ветхого Завета.

— Другими словами, — начала Катерина, которая сразу же обнаружила связь.

— …лица, с которыми встречалась Марлена, очевидно, как-то связаны с Церковью, — закончил фразу Мальберг.

— Тогда, по всей вероятности, мы не ошиблись в наших предположениях, — сказала девушка и на мгновение замолчала. — Боюсь, нам одним не справиться с расследованием.

— Вы боитесь, Катерина?

— Конечно. Только идиоты бесстрашно идут напролом.

— Что же мне делать? Пойти в полицию и сказать: «Да, я там был, в этой самой квартире, но к убийству не имею никакого отношения»?

— Едва ли это поможет. Вас наверняка тут же арестуют, не оставив ни малейшего шанса доказать невиновность. А тюрьмы Рима пользуются дурной репутацией. Я предлагаю поступить иначе: на первое время вам нужно укрыться у меня. Там немного тесно, но пока, к сожалению, я не вижу другого выхода.

— Вы готовы ради меня на такое?

— У вас есть предложение получше? — Катерина усмехнулась. — Я уверена, что более безопасного места вам сейчас не найти. Пойдемте со мной!

Катерина Лима жила в районе Трастевере, на Виа Паскара, недалеко от вокзала. Здесь все дома выглядели одинаково: высокие пяти- и шестиэтажные здания позапрошлого века. А некоторые были постарше, с красивыми, чего не скажешь об их лестницах, окнами.

Что же касается жителей Трастевере, то нигде в Риме нельзя было найти такого разношерстного населения, как здесь. Богатство и бедность, шик и упадок, молодежь и старики — все здесь смешалось. Изначально в этом районе жили неимущие, но потом, в пятидесятых годах, Трастевере постепенно превратился в популярный спальный район. Пентхаус с видом на излучину Тибра у базилики Святой Сицилии стоил баснословные деньги. Однако наряду с шикарными квартирами и дорогими ресторанами здесь по-прежнему располагались жилища тех, кто каждое лето праздновали Festa de Noantri.[13]

По дороге в Трастевере, куда они ехали на такси, Катерина рассказывала Мальбергу об этом районе, но он слушал ее вполуха. Лукас, мысленно планируя свои дальнейшие действия, прекрасно понимал, что сейчас он полностью зависит от Катерины. Новый поворот событий превратил его, охотника на убийц Марлены, в беспомощного, загнанного зверя. Еще недавно он не мог смириться с мыслью, что Марлены больше нет, и только теперь осознал, что ему во что бы то ни стало необходимо пролить свет на это темное дело.

— Мы на месте! — голос Катерины испугал его, и он невольно вздрогнул.

Судя по ее рассказам, Мальберг готов был увидеть более страшное место и даже был несколько разочарован видом дома неопределенного цвета, в котором жила Катерина.

— Второй этаж! — сказала она, поднимаясь по лестнице, обложенной белым кафелем. К его удивлению, она постучала в дверь. Открыл молодой темноволосый человек атлетического телосложения.

Катерина поцеловала его в щеку.

— Это Паоло, — представила она Мальбергу молодого человека. — А это синьор Мальберг из Мюнхена. Он поживет у нас некоторое время.

Паоло протянул Лукасу руку, как будто в том, что Катерина привела в дом незнакомого мужчину, не было ничего необычного.

«Как глупо было надеяться, — подумал Мальберг, — что такая красивая девушка живет одна».

Глава 16

Соффичи бежал по лестнице на третий этаж Апостолического дворца, держа под мышкой пачку газет. Чтобы не споткнуться, он приподнимал сутану правой рукой и перепрыгивал сразу через две ступеньки.

Достигнув цели, монсеньор остановился и перевел дух, а затем с подчеркнутой медлительностью прошел по длинному коридору до кабинета государственного секретаря. Бесшумно, никем не замеченный, он скрылся за массивной дубовой дверью с табличкой:

Кардинал Филиппо Гонзага государственный секретарь

Соффичи бросил газеты на стол, рывком снял очки и вытер лицо платком, будто хотел удалить из памяти увиденное. Потом он стал раскрывать одну газету за другой и вырезать ножницами статьи, в которых описывалось таинственное происшествие с государственным секретарем Гонзагой.

В том, что в курию доставлялись газеты на рецензирование, не было ничего удивительного. Зачастую вырезки ограничивались откровенными фотографиями, на которых были видны вторичные половые признаки (первичные — само собой разумеется), а также фотографиями красивых юношей — бог его знает почему.

Соффичи еще не закончил работу, когда в дверях кабинета появился сам государственный секретарь.

— Я не ждал вас так рано, ваше преосвященство! — волнуясь, сказал монсеньор. — Как ваше самочувствие?

Гонзага был одет в сутану с красным поясом, пелериной, капюшоном и темно-серым жабо, над которым лысая голова выглядела, как шампиньон. Окутанный ароматом «Pour Monsieur», кардинал заметил, как Соффичи в спешке спрятал вырезки из газет под стопку документов.

— Не утруждайтесь, монсеньор, — сказал он, не ответив на вопрос своего секретаря. — Какой-то внимательный член курии уже положил мне на стол утреннюю почту. Я надеюсь, это не вам я обязан столь тонким намеком?

— Ваше преосвященство, ради Пресвятой Девы Марии и всех святых…

— Ну ладно. Я полагаю, вы не способны на такую низость. — Гонзага сцепил руки за спиной и взглянул на кессонный потолок — такие потолки были во всех комнатах третьего этажа. Потом снова повернулся к Соффичи и сказал: — В идиотскую историю мы вляпались. Даже молитва Святому Духу не помогла мне придумать убедительное объяснение тому, что случилось. Может, вам что-нибудь придет на ум, Соффичи?

— Вы имеете в виду, почему государственный секретарь в вечернее время ехал в машине своего шофера и внезапно остановился на участке с круговым движением?

— И это тоже. Но еще больше необходимо объяснение, для чего мне понадобились сто тысяч долларов в пакете. Если бы я только перевозил деньги в кейсе! Я себя выставил каким-то неаполитанским мафиози.

— А куда подевались деньги?

— Не переживайте, монсеньор, комиссариат вернул всю сумму до последнего цента по квитанции. Но не в этом дело. Речь сейчас о том, при каких обстоятельствах произошел этот несчастный случай. Как бы то ни было, я не удивлюсь, если газеты раздуют из этого большой скандал.

Соффичи мрачно читал газеты, разложенные на письменном столе. Он молчал.

Гонзага покачал головой и после недолгой паузы вновь заговорил:

— Только безбожное отродье может распространять такие сплетни. Бог накажет их за высокомерие. «За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда!»

— Евангелие от Матфея, 12:36.

— Кто?

— Евангелист Матфей!

— Не важно. «Тогда-то и будет плач и скрежет зубовный»!

«Евангелие от Матфея, 13:50», — подумал Соффичи, но не стал произносить это вслух, зная вспыльчивость своего начальника. То, что Гонзага говорил фразами из Нового Завета, было известно всем.

В этот момент в кабинет ворвался Джон Дука. Задыхаясь от гнева и размахивая газетой, будто знаменем, он крикнул:

— Ваше преосвященство, мне кажется, вы должны нам все объяснить!

Соффичи испуганно взглянул на Гонзагу. Было в высшей степени необычно, что к государственному секретарю врывались столь нахально. Джон Дука, профессор канонического права и, кроме того, почетный доктор университетов Болоньи, Женевы и Эдинбурга, возглавлял IOR, Institute per le Opere Religiоse.[14] Учреждение с таким благородным названием было не чем иным, как банком Ватикана, где вращались миллиардные средства. Он находился за стенами замка, который, будто любовница, прижался к Апостолическому дворцу. Если смотреть на здание сверху, оно напоминало букву D, что означало Diablo — дьявол.

Джон Дука, одетый в скромный фланелевый костюм с серебристо-серым галстуком, считался профессиональным банкиром. В отличие от своего предшественника, он приобрел славу очень серьезного человека — репутацию, несвойственную его профессии. При этом он никогда не учился на банкира и у него даже не было опыта. Он просто вступил в должность и за год сделал государство Ватикан, у которого ежегодно насчитывалось до тринадцати с половиной миллионов евро убытков, одним из самых доходных предприятий. С тех пор Джон Дука слыл чудотворцем и первым претендентом на канонизацию.

— Поймите меня правильно, — сказал Дука, подходя к государственному секретарю, — я беспокоюсь не о сумме, которую вы взяли для своих тайных дел. Для этого вы найдете какое-нибудь объяснение. Я беспокоюсь о том, чтобы ваши дела не вызвали негативной реакции у общественности.

Гонзага отвернулся. Со своим жабо он теперь походил на деревянную скульптуру.

— Вы думаете, что я нарочно так сделал? — вспылил кардинал. — Может, тут вмешалось божественное провидение! — закричал он с пеной у рта.

Джон Дука наморщил лоб. Весь его вид свидетельствовал о том, что он не собирается уступать.

— Ваше преосвященство, — снова обратился он к Гонзаге, — нам потребовалось более десяти лет изрядных усилий, чтобы люди забыли о темной финансовой деятельности Римской курии. Может, мне стоит напомнить вам, что я вынужден был ради этого сделать?

Государственный секретарь с презрением взглянул на банкира, будто хотел сказать: «Вы? Что такого могли сделать вы?»

Дуку, естественно, возмутил этот взгляд, и он запальчиво продолжил:

— Или вы уже забыли, какую кашу заварил несчастный монсеньор Пол Марцинкус из Чикаго, откуда родом сам Аль Капоне? Или мафиози Микеле Сидона из Пасти, что близ Мессины? А Папа Павел VI, который ненавидел золото как страшный грех и доверил отмывание такого количества денег нью-йоркскому клану Гамбино, что на них можно было разобрать и снова построить собор Святого Петра?

— Молчите, я не желаю больше вас слушать! — Гонзага нервно провел рукой по лысине, и в кабинете появился легкий запах нота.

— Вы хотите помешать мне сказать правду? — громко спросил Дука. — Ни для кого не секрет, что в Ватикане никогда не умели обращаться с деньгами. А те, кто это понимал, всегда выбирали негодных советчиков. После того как в семидесятых годах прошлого века Пол Марцинкус перестал сотрудничать с Микеле Сидоной, он доверил деньги курии не меньшему преступнику — Роберто Кальви, который возглавлял «Банко Амброзиано» в Милане и получил от Церкви один миллиард четыреста миллионов долларов инвестиций. Мы с вами прекрасно знаем, чем все это закончилось. Кальви нашли повешенным на лондонском мосту «Черные братья». Микеле Сидона почил после вкусного обеда в тюрьме городка Вагера, где его пасту приправили крысиным ядом. А монсеньор Пол Марцинкус? Его выдвигали в кардиналы. Но он так и не смог пощеголять в пурпурной мантии за стенами Ватикана, потому что на территории Италии его бы тут же арестовала полиция.

— Да, — согласился Гонзага, — это было смутное время, за которое я не несу ответственности. Но почему вы мне все это рассказываете?

Соффичи, с невозмутимым видом-слушавший банкира, энергично закивал.

— Потому что эта история, — Дука похлопал рукой по газете, — может воскресить в памяти события минувших дней! Вы помните, чем все закончилось? Помните, сколько людей отвернулось от Церкви? К тому же все это негативно сказалось на нашем финансовом положении.

Кардинал, не удостоив Дуку даже взглядом, обратился к секретарю:

— Монсеньор, составьте опровержение и разошлите его во все газеты, которые напечатали эту статью!

— Ради Бога, ваше преосвященство! — закричал Джон Дука. — Это только усугубит ситуацию.

— Усугубит? Каким образом? Газеты обязаны печатать все опровержения независимо от хода истинных событий, разве не так?

Соффичи подошел к Гонзаге и прошептал:

— Это значит, что вы будете отрицать все факты? Ваше преосвященство, есть свидетели, которые видели аварию и пакет с деньгами! Опровержению просто никто не поверит. Кроме того… это ведь грех по аподиктическим законам — нельзя давать ложных показаний.

— Избавьте меня от своей болтовни, монсеньор. Богословская теория морали принесла Церкви уже достаточно вреда. Напомню вам о смуте Мартина Лютера. Сам Петр не исполнил заповедей, когда трижды отрекся от Христа, прежде чем два раза пропел петух.

— Евангелие от Марка, 14, — не отдавая себе отчета, прошептал усердный Соффичи.

А Гонзага продолжил:

— И несмотря на это, Господь избрал его своим наместником на земле.

Джон Дука снова вмешался:

— Что это значит, ваше преосвященство? Насколько мне известно, в Святом Писании нет такого места, где бы поощрялась ложь наместников Господа на земле.

— Конечно нет. Я хотел только сказать, что слабый человек иногда попадает в такие ситуации, в которых он вынужден солгать. В первую очередь это касается моего случая, когда с помощью лжи можно избежать большого вреда для святой Церкви.

Банкир покачал головой. Затем, в бешенстве бросив газету на стол, он вышел из кабинета. Громко хлопнула дверь.

— Тсс! — прошипел в негодовании государственный секретарь. Потом он повернулся к Соффичи и пробормотал: — Он недостоин такой должности. Вы не находите, монсеньор?

Глава 17

Целые сутки Мальберг не мог понять, в каких отношениях состояла Катерина с этим Паоло. На следующее утро, за скромным завтраком, между Катериной и Паоло, как это принято в Италии, разгорелась жестокая перебранка.

Спор шел из-за денег. Паоло, по профессии автослесарь, из-за каких-то махинаций потерял место. Но парень не соглашался с этим и объяснял свое увольнение тяжелым финансовым положением фирмы. В пылу спора, за которым молча наблюдал Мальберг, Катерина бросило Паоло в лицо:

— Я бы тебя уже давно вышвырнула, если бы ты не был моим братом!

Сперва Мальбергу показалось, что он ослышался, хотя четко разобрал слово «fratello». Наконец он решил вмешаться в спор и спросил:

— Я вас правильно понял? Вы брат и сестра?

— Да, — резко ответила Катерина, — разве я вам не говорила?

— Я такого не припоминаю.

В один момент настроение Катерины поменялось, и она с улыбкой сказала:

— Принимая во внимание вашу ситуацию, это ведь несущественно? Не правда ли?

Мальберг кротко кивнул, а Паоло поднялся из-за стола и вышел из кухни. Через минуту они услышали, как захлопнулась входная дверь.

Словно желая извиниться за поведение брата, Катерина пожала плечами.

— Знаете, мои отношения с Паоло всегда были напряженными. Мы держимся за один канат, по тянем его в разные сто роны. Я — журналист криминальной хроники, правда, бывший, а Паоло… ну, скажем, мелкий жулик. Но он неплохой человек, можете мне поверить. Он только общается с дурной компанией.

Было видно, что Катерина переживает за парня.

— Вы не должны извиняться за своего брата, — примирительно произнес Мальберг. — Я надеюсь, что не доставлю вам больших хлопот.

— Не переживайте, — улыбнулась Катерина. — О своем пропитании вы будете заботиться сами. Здесь, на углу, есть замечательная пиццерия. Вот, держите ключ от квартиры. А сейчас извините. Я вернусь домой около шестнадцати. Это единственный плюс при моей новой должности. Теперь у меня строго нормированное рабочее время и я должна быть всегда на посту. Ну, до скорого!

Мальберг предпочел провести этот день в квартире Катерины. Не потому что ему было страшно выходить из дому, нет! Лукас чувствовал себя достаточно уверенно, поскольку ему казалось, что он не оставил улик, которые могли бы вывести полицию на его след.

У Катерины была двухкомнатная квартира с кухней и старомодной ванной, где в стенной нише помещался такой же старомодный душ. Окна зала и спальни Катерины выходили на улицу. А окна кухни и ванной — во двор, где до обеда сплетничали матроны, а после обеда играли шумные дети.

Обстановка квартиры словно была взята из каталога «Товары почтой», за исключением черного секретера девятнадцатого века. Все это никак не могло поднять его скверное настроение, и Мальберг, сев за секретер, подпер голову руками и стал думать.

Теперь, в полном спокойствии, он еще раз вспомнил все события, которые произошли после смерти Марлены. Мальберг родился под знаком Девы при восходящем созвездии Льва, поэтому ему было свойственно детально анализировать все происходящее и действовать соответственно выводам. Но как он ни старался найти ключ к разгадке — деталь, которая прояснила бы события последних дней, — все его мысли заходили в тупик. У Мальберга было ощущение, что он заблудился и ходит по кругу.

Какую роль играл государственный секретарь Филиппо Гонзага в жизни Марлены? Или, лучше сказать, в ее смерти? Почему похороны проходили анонимно? Почему замуровали квартиру Марлены? Кому мешало ее прошлое и почему его решили стереть, не оставив следов?

Почему? Почему? Почему?..

Неожиданно для себя Мальберг начал рисовать на листке бумаги план квартиры Марлены по памяти. Неверными линиями он обозначил лестничную клетку, большую дверь в квартиру, ванную, в которой он нашел труп Марлены, дверь, ведущую на чердак. Внезапно Лукас остановился.

Хотя его чертеж был весьма приблизительным, у него возник вопрос: нет ли между гостиной Марлены и чердаком еще одной комнаты или коридора? Конечно, во время второго визита Лукаса мало интересовала планировка квартиры. И когда он осматривал дом и заглядывал на чердак, среди всей рухляди, которая там находилась, ему запомнился ужасный платяной шкаф времен Виттория Эманнуэля.

Целый день Мальберг думал о том, не обыскать ли ему дом, в котором еще недавно была квартира Марлены Аммер, а теперь она как сквозь землю провалилась. Замуровав квартиру Марлены и уволив консьержку, кто-то пытался убрать все следы Марлены — и Мальберг это прекрасно понимал.

Но он так и не нашел ответа на вопрос, как ему незаметно пробраться в дом, а потом и на чердак. Лукас понимал, что не может рисковать, что его не должны увидеть ни при каких обстоятельствах.

Катерина опаздывала, а поскольку Мальберг не хотел оставаться наедине с Паоло, который вот-вот должен был прийти, он вышел на улицу, купил газету и присел в маленьком кафе под навесом. Лукас молча листал газету с обзором дневных новостей и пил кампари. В какой-то момент ему начало казаться, что за ним следят. И действительно, через несколько минут Мальберг заметил мужчину, который, прищурив глаза, наблюдал за ним. Средних лет, с загорелым лицом и коротко стриженными седыми волосами, он имел слегка потрепанный вид и пил один макиато за другим. Незнакомец не вызывал раздражения, но навел Мальберга на вполне определенные мысли. Принимая во внимание события последних дней, нервы у Лукаса, безусловно, начали сдавать. Кроме того, он понимал, что его разыскивает полиция. С нарочитой медлительностью отложив газету в сторону, Мальберг оплатил счет и уже хотел уйти, но тут незнакомец встал и подошел к нему.

— Scusi, Signore,[15] — сказал мужчина и сел напротив Лукаса. — Не хочу быть навязчивым…

— Мы знакомы? — перебил его Мальберг с наигранным безразличием.

Незнакомец протянул через стол руку:

— Меня зовут Джакопо Барбьери. Вы немец?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Вы хорошо говорите по-итальянски. Вы уже давно здесь живете?

Мальберг отрицательно покачал головой:

— Я здесь по делу.

— Понимаю.

— Но почему это вас интересует?

— Вы правы, мне бы стоило вначале немного рассказать о себе. Итак, я детектив, мальчик на побегушках или девочка по вызову. Называйте, как вам будет угодно. Еще год назад я работал в полиции, платили так себе. Но потом я допустил ошибку. Или, лучше сказать, позволил себя застукать. Моя вина. Меня уволили на следующий же день. Теперь перебиваюсь непостоянными заработками. А вы?

— Я приехал сюда, чтобы купить старинные книги. Знаете, Рим во время войны пострадал намного меньше, чем большие города Германии, в которых сгорело две трети всех книг. И это произошло в стране, где зародилось книгопечатание! А в Риме, где столько церквей и монастырей, больше книг и библиотек, чем в любом другом городе.

— Но ведь книги, за которыми вы сюда приехали, продаются не на блошином рынке? — улыбнувшись, заметил незнакомец.

— Понимаете ли, на самом деле у каждого специалиста есть, так сказать, свои налаженные контакты. В моей профессии хорошие контакты — это главное. Но почему вы этим интересуетесь?

— Потому что мне это весьма любопытно. Возможно, я даже смогу вам помочь, синьор Мальберг.

Лукас испугался. Он не помнил, называл ли он незнакомцу свое имя, и поэтому не торопился продолжить разговор. Наконец, стараясь скрыть волнение, Лукас спросил:

— Чем же вы хотите мне помочь?

— Мне кажется, у вас возникли серьезные трудности.

— Трудности? Что вы имеете в виду?

Незнакомец пожал плечами и опустил глаза.

— На что вы намекаете? — настаивал Мальберг. — Откуда вам известно мое имя?

Собеседник широко улыбнулся, и Лукас занервничал еще больше. Ответ мужчины прозвучал загадочно:

— Я великий незнакомец.

Мальберг с недоумением посмотрел на него, и тогда мужчина вкрадчивым голосом произнес:

— Как вы думаете, откуда Катерина Лима получает информацию? — Он сделал паузу, как бы давая Лукасу время на раздумье. — Да, я уволен из полиции, но для меня еще открыты двери всех инстанций. Я знаю, что вы в розыске.

Лицо Мальберга окаменело. Может, Катерина приказала следить за ним? Какую роль играла эта девушка в деле об убийстве Марлены? Была ли их встреча действительно случайной? А теперь еще этот Джакопо Барбьери… Можно ли ему доверять? Кому он вообще мог еще довериться?

— Вы за мной давно наблюдаете? — поинтересовался Мальберг после безуспешных размышлений.

Барбьери поморщился.

— Я ожидал этого вопроса. Нет! Катерина попросила присмотреть за вами. Она боялась, что вы можете наломать дров и все пойдет прахом. Это звучит странно, но поверьте, синьор Мальберг, Катерина права.

— Наломать дров — что это значит?

— Прежде всего вам нужно избежать ареста.

— Вы считаете, что мне можно выходить на улицу только ночью и то в маскарадном костюме?

— Чепуха. Рим — гигантский город. Даже если вас объявили в розыск, но при этом вы соблюдаете определенные правила, вам едва ли стоит бояться. Прежде всего вам нужно постараться не оставлять следов для оперативников.

— Вы не могли бы выражаться точнее?

— Конечно. Например, вам ни в коем случае нельзя возвращаться в гостиницу.

— Это понятно. Что дальше?

— Я надеюсь, что последние два дня вы никому не звонили со своего мобильного телефона.

— Нет. Только из гостиницы. Почему это так важно?

— Для полиции не составит труда определить ваше местоположение с точностью до двадцати метров.

— Я этого не знал!

— Поэтому я вам и говорю. Вам также нельзя получать по вашей кредитке деньги в автоматах. Все автоматы оснащены камерами. И они снимают каждого, кто получает деньги. В магазине расплачиваться кредиткой можете без проблем. Кроме того, вам лучше не ездить на красный свет и избегать мест в городе, которые могут быть связаны с вашим делом.

— С моим делом! — возмутился Мальберг. — Дела Мальберга нет. Есть дело об убийстве Марлены Аммер, а также причины, по которым это дело замяли.

— Вы, конечно, правы, — заметил Барбьери. — Но в данный момент вам это не поможет. Вы должны следовать всем моим советам. Кроме того, вам необходимо помнить, что в ходе следствия могила и дом синьоры Аммер находятся под наблюдением. То же самое касается и дома маркизы.

«Без сомнения, — думал Мальберг, — этот Барбьери посвящен во все детали».

— Тогда вы, наверное, знаете, — медленно начал Лукас, — что на похоронах Марлены присутствовал государственный секретарь Гонзага.

— Вот что я вам сейчас скажу, — ответил Барбьери, качая головой. — Я почти двадцать лет проработал в полиции, но мне еще ни разу не попадалось такое запутанное дело. Судя по всему, существуют взаимосвязи, о которых мы с вами даже не догадываемся. События, происшедшие после смерти Марлены Аммер, позволяют предположить, что за этим убийством скрывается еще большее преступление.

«И именно мне суждено было впутаться в это дело», — подумал Мальберг. Он вдруг снова увидел лицо Марлены, какой она была на их последней встрече одноклассников: темные глаза, пухлые губы и высокие скулы. Он слышал ее низкий бархатный голос, который так изменился со времен школьной скамьи. Перед его глазами возникли узкие переулки баварского городка, каменная лестница возле ратуши и старая иезуитская школа с гулкими коридорами, река, которая делила город на две части. Мальберг вспомнил все это, как будто видел только вчера. Он спрашивал себя, как судьба Марлены могла выбросить ее из этой идиллии в смертельный хаос, где она и нашла свой конец.

Во время последней встречи они долго общались, но теперь Лукас понимал, что тогда он намного больше рассказывал о себе, чем Марлена. Как часто бывает после долгих лет разлуки, разговор касался в основном анекдотичных случаев и воспоминаний. Сейчас Лукас корил себя за это.

После сиесты, которая в Травестере была намного продолжительнее, чем в любом другом районе Рима, на улицы вновь возвращалась жизнь: шумные дети, открывающиеся ролеты в маленьких магазинчиках, громкие голоса на верхних этажах.

Наконец Мальберг нарушил долгое молчание и снова обратился к Барбьери:

— Даже если вы сочтете это слишком рискованным, я решил еще раз пойти в дом Марлены. Ее квартиру попросту замуровали. Кто-то позаботился о том, чтобы у всех сложилось впечатление, будто она там вовсе не жила. На это должны быть причины. Может, мне удастся найти какую-нибудь зацепку…

— Вы говорите, квартиру замуровали? Вероятно, вы хотите пойти туда с отбойным молотком? И что вы ожидаете увидеть в пустой квартире? Я вас прошу! Не следует подвергать себя излишнему риску!

Барбьери взял у Мальберга газету и нацарапал на ней номер телефона, пояснив:

— На тот случай, если я вам понадоблюсь.

Глава 18

Никто не заметил, как около полуночи в замке Лаенфельс приоткрылось окно. Из щели показался стальной наконечник стрелы. Она была направлена на соседнее здание. Стрела просвистела почти беззвучно, тускло блеснув в бледном лунном свете. Через долю секунды она попала в какое-то маленькое существо, сидевшее на вершине водосточной трубы. Оно издало предсмертный писк и упало на булыжную мостовую, пролетев три этажа. После этого вновь наступила тишина.

Спустя десять минут гематолог Ульф Груна и исследователь клеток доктор Дулацек вышли во двор замка через узкую стрельчатую дверь. У Дулацека была темная продолговатая ботанизирка тридцати сантиметров в длину и десяти в поперечнике.

— Я и не предполагал, что вы так хорошо стреляете из лука, — пробормотал Дулацек, всматриваясь в темноту двора.

— Еще пару лет назад, — шепотом ответил Груна, — когда я учился в Англии, я был членом спортивного клуба. Мы тренировались два раза в неделю. С тех пор я никогда не переставал заниматься стрельбой.

— Стрела — опасная штука!

— Конечно. В большей степени все зависит не от стрелы, а от лука. С помощью точного лука с хорошо натянутой тетивой можно убить человека с расстояния в двести метров.

— И абсолютно бесшумно!

— Конечно, если сравнивать с огнестрельным оружием, — тихо произнес Груна и указал рукой в угол двора. — Там!

Стрела Груны попала в голубя, который ночевал в водосточном желобе.

Дулацек вынул из коробки обернутую в белое полотенце стеклянную пипетку и скальпель и передал пустую ботанизирку Груне. Тот поднял стрелу с голубем и бросил птицу в коробку.

— Нам нужно торопиться, — прошептал Ульф Груна, который оставался на удивление спокойным.

Дулацек кивнул.

Освещая путь фонариком, они поднялись по винтовой лестнице в лабораторию. Во второй комнате находился гематологический кабинет. Груна все подготовил. Он затемнил единственное окно, которое выходило во двор замка, и включил свет. На короткое время яркий неоновый свет ослепил его. Доктор Дулацек отрезал голову голубя скальпелем. Потом Груна набрал в пипетку сочившуюся кровь. Едва пипетка наполнилась кровью, как кровотечение остановилось.

— Нам этого должно хватить, — довольно сказал Груна и снова бросил голову и тело голубя в ботанизирку. Потом он погасил свет и убрал светомаскировку.

Дулацек схватил Груну за руку:

— Кажется, я слышал шаги.

— В это время?

— Вы же знаете, что Эрик ван де Беек и Аницет работают по ночам. Но я никогда не видел, чтобы в это время горел свет.

Оба напряглись, вслушиваясь в темноту. Через какое-то время Дулацек покачал головой и сказал:

— Пойдемте, у нас все равно мало времени.

Пляшущий луч фонарика указывал им дорогу к лаборатории профессора Мьюрата. Эта комната была больше, чем все остальные, и располагалась в конце ряда лабораторий. Тут было три окна, из которых, в отличие от других лабораторий, открывался прекрасный вид на долину Рейна.

Груна закрыл за собой дверь и включил свет.

На длинном белом столе, накрытом матовым стеклом, стояли приборы для опытов, с помощью которых ученый хотел «перевернуть мир». Так сам Мьюрат говорил о своем открытии, которое подвигло братство Fideles Fidei Flagrantes на охоту за предполагаемым оригиналом Туринской плащаницы.

Четыре дня назад первые результаты исследования Мьюрата оказались провальными, поэтому братство раскололось на две части, что происходило уже не в первый раз. Одни за глаза называли его авантюристом, жаждущим денег, в то время как другие были убеждены, что Мьюрат — главный в проекте и ему просто необходимо время, чтобы получить окончательное подтверждение своей гипотезы.

Чтобы не оставлять следов, Дулацек надел резиновые перчатки. Затем он осторожно вынул пипетку с кровью, закрывая верхний конец стеклянной трубки указательным пальцем.

— Едва ли вы сможете этим помешать нашему Мозгу, — тихо сказал Груна, задумчиво наблюдая за каждым движением Дулацека.

— Давайте не спорить! — Исследователь клеток бросил беглый взгляд на Ульфа. — Я ни во что не ставлю ученых, которые ведут себя, как Господь Бог. И я говорю это как приверженец агностицизма!

— Если я вас правильно понял, вы считаете теорию Мьюрата мистификацией?

— Мистификацией? Нет, напротив. Я боюсь, что теория Мьюрата найдет подтверждение. Он одержим ею и не прекратит исследований, пока не отыщет доказательство. А потом… Помилуй нас Бог.

— Бог?

— Да, если хотите. Не важно, как называть: Бог или абсолют, добро или дух, разум или свет. Все равно.

Груна наблюдал, как профессор снимает стеклянные крышки с плоских прозрачных чашечек размером с ладонь, и, не удержавшись, сказал:

— А я-то думал, что вы естествоиспытатель, но никак не философ!

— Да? — без намека на иронию переспросил Дулацек. — Может, просто ваша наука, гематология, не пересекается с философией, как моя. Что касается цитологии и молекулярной биологии, то ученые почти каждый день сталкиваются с проблемами религиозной философии. — Дулацек бросил пронзительный взгляд на Ульфа. — Я не знаю, наблюдали ли вы за Мьюратом раньше.

— Наблюдал? Зачем? То, что профессор — странная незаурядная личность, видно невооруженным глазом. И для этого не нужно пристально наблюдать за ним. Это и так известно всем «пылающим» в замке Лаенфельс.

— Я не это имел в виду. Вы не пытались свести его специфические странности в систему, то есть упорядочить их?

Ульф Груна недоуменно посмотрел на профессора.

— По правде говоря, — сказал гематолог, — до теперешнего времени Мьюрат, как личность, меня практически не интересовал. Единственное, что меня привлекало, это его исследования.

Дулацек пинцетом вынул из прозрачной чашки лоскуток материи длиной в два сантиметра. Держа пипетку в правой руке, а лоскуток в левой, он выпустил едва заметную каплю крови голубя на ткань. Точно так же он поступил с маленьким катышком материи и крошечным кусочком льна, не больше ногтя, которые лежали в двух других чашках.

— Но почему все-таки кровь голубя? — спросил Дулацек, хотя и не ожидал услышать ответ.

Груна промолчал, но после короткой паузы все же ответил:

— Дело в том, что кровь голубя быстрее всего окисляется кислородом. Так что потом невозможно установить возраст кровяной пробы. Как я уже говорил, этому пока не нашли объяснения.

Дулацек широко улыбнулся. Это была хамская ухмылка. Наконец он сказал:

— Я надеюсь, Мьюрат вынужден будет прекратить исследование после очередного провала. Вы видели его лицо, когда он сидел перед монитором и оправдывался перед всей командой за неудавшееся исследование?

— Да, конечно. Мне кажется, все получили от этого моральное удовлетворение. Как ученый, он, конечно, светило, но как человек — сволочь.

— Кстати, такое сочетание встречается не так уж редко, — заметил Дулацек.

— Но вы говорили о странностях Мьюрата, за которыми скрывается система.

— Ну да, у каждого в замке Лаенфельс есть свои странности. Иначе нас бы здесь не было. Мы все в какой-то мере страдаем от себя самих. Но к Мьюрату это относится больше, чем к кому бы то ни было. Если вам интересно, я считаю профессора психопатом. Я не знаю, может, вы и не обратили внимания, но он избегает солнечного света. Мьюрат не любит мясо, вино, отказывается от всех видов собственности и физического труда, как манихей или катар.

— Так же, как и Аницет!

Дулацек кивнул.

— В этом, возможно, и кроется причина, почему они так хорошо понимают друг друга. Вот только… — Профессор на миг замолчал, будто хотел собраться с мыслями. — Все это не имеет ничего общего с их темными планами. Потому что эти планы вынашивают агностики, которые ни во что, кроме себя, не верят…

Груна поднял обе руки, словно защищаясь:

— Постойте, для меня это слишком! С этими вашими манихеями… Вы не могли бы гематологу-недоучке объяснить все по подробнее? Я думал, что мы все — члены братства Fideles Fidei Flagrantes. И правила здесь достаточно строгие. Иногда не очень приятно подстраивать жизнь под требования братства.

Дулацек подготовил все, что хотел, стянул резиновые перчатки и сказал:

— Что касается манихеев, то это невежественная религиозная секта раннего средневековья. Катары пришли из юго-восточной Европы в двенадцатом веке. Они себя называли «чистыми» или «хорошими людьми» и нашли здесь, в долине Рейна, много последователей. Это течение получило распространение и в Англии, и в Южной Франции, и в Северной Италии. Церковь их преследовала как еретиков, потому что они не признавали Ветхий Завет и католическую иерархию. Но самое плохое, что они утверждали, будто у Иисуса не было земного тела, потому что все земное есть зло.

— Могу представить, как все это не нравилось Папе в Риме. А манихеи?

— Манихеизм возник еще в ранний христианский период. Началось все с некоего Манихея из Вавилона, который в третьем веке сделался просветленным. — Его так же, как Иисуса, распяли. Он создал новую религию из смеси христианства и буддизма, в которой царь тьмы, своего рода дьявол, играл немаловажную роль. Его радикальное смешение Востока и Запада привело к тому, что он даже ставил воздержание выше, чем продолжение рода. Иисус для манихеев был только посланником повелителя света. Такие еретические настроения тоже не понравились Церкви, и она в средние века запретила это религиозное течение. Однако, несмотря ни на что, последователи манихеизма возникали снова и снова. Эти организации были тайными, как и «Откровение».

— От них и пошел Богослов!

— Я знаю, — не скрывая иронии, заметил Дулацек. — Я хочу рассказать вам одну тайну: прежде чем стать исследователем клеток, я был монахом бенедиктинского ордена.

— Вы ходили в сутане и с тонзурой?

Дулацек наклонил голову, и Груна увидел седоватые волосы, а на макушке — нежный отросший пушок в форме круга.

— Это остается на всю жизнь, — тихо пробормотал Дулацек.

— Но почему?..

— Вы спрашиваете, почему я снял сутану?

Груна кивнул и внимательно посмотрел на Дулацека.

— Дело в том, что после полугодичного пребывания в ордене бенедиктинских монахов я понял, что избрал неверный путь. Монастырь был подобен громадному магазину с испорченными продуктами, в котором каждый в той или иной степени пытается решить свои психические проблемы. У большинства ничего не выходит. Следуя установленному распорядку дня, ч должен был много времени уделять религиозной философии. И чем больше я занимался этим предметом, тем больше понимал, что христианская вера — это утопия. Религия с псевдонаучной подоплекой, которая не выдерживает проверки. Вот по этому пути я и пришел в естествознание. Моя докторская степень — это не doctor rerum naturalium, все более просто — doctor theologiae. Но об этом здесь никто не догадывается. Вы меня не выдадите?

— Конечно нет! — негодующе воскликнул Груна.

Освещая дорогу фонариком, они спускались вниз по винтовой лестнице. На площадке второго этажа их пути разошлись: комнаты Дулацека и Груны находились в разных концах замка. Груна остановился и шепотом спросил у Дулацека:

— Простите меня за любопытство, какую цель вы преследуете, саботируя исследования Мьюрата? Вы знаете, что я на вашей стороне. Вы можете мне открыть всю правду.

— Правду? — Дулацек ухмыльнулся. — Все очень просто. Я не хочу, чтобы Мьюрат добился успеха. — Голос Дулацека звучал твердо и неумолимо.

Глава 19

Последующие дни Лукас Мальберг провел в квартире Катерины. И тут начали возникать первые проблемы совместного проживания. Было не просто ужиться в такой маленькой квартире. К тому же Мальберг с трудом мирился с тем хаосом, который оставлял после себя Паоло.

Ситуация осложнялась еще и тем, что, едва за Катериной закрывалась дверь, к Паоло приходили друзья и с самого утра начинались попойки. К нему являлись безработные актеры, автомеханики, которые мнили себя автогонщиками, типы с золотыми перстнями на пальцах… Мальберг даже не осмеливался подумать, чем они зарабатывают себе на жизнь. Незадолго до возвращения Катерины весь этот сброд выметался из квартиры, оставив после себя пелену сигаретного дыма и гору немытой посуды.

У Мальберга эти люди едва ли вызывали доверие, хотя среди них была симпатичная девушка — актриса дубляжа. Пораз мыслив, он решил, что нужно искать новое жилье.

Когда Катерина узнала о его намерениях, она вначале не поняла, в чем причина.

— Хорошо, ситуация непростая, — сказала она, — но, принимая во внимание все обстоятельства, это, вероятно, един ственная возможность оставаться незамеченным. Я знаю, что вы привыкли к лучшим условиям, но большего я вам предложить не могу.

— Ерунда, — ответил Лукас, пытаясь успокоить Катерину. — Мне вполне хватает маленькой комнаты. Просто сейчас я хотел бы пожить в более спокойной обстановке. Поэтому, как мне кажется, нам нужно разъехаться, прежде чем мы не выцарапали друг другу глаза. Не сомневайтесь, это разумное решение.

Катерина обиженно пожала плечами:

— Что ж, если вы так хотите…

Паоло, который смотрел телевизор и, казалось, совершенно не слушал их разговор, неожиданно вмешался:

— Я думаю, что смогу помочь.

— Ты? — удивилась Катерина, которая никогда не принимала брата всерьез. — Синьору Мальбергу нужна комната или квартира, в которой он мог бы не беспокоиться о конфиденциальности.

— Вот именно, — кивнул Паоло, — одну секунду. — Он снял трубку и после короткого разговора сказал Мальбергу: — Всего в двух кварталах отсюда синьора Папперитц сдает комнаты художникам и писателям…

— Да, но и всяким подозрительным типам тоже, — перебила его Катерина. — Мне кажется, это плохая идея.

Мальберг не мог отделаться от впечатления, что Паоло был рад от него избавиться.

— Синьора Папперитц? — переспросил он. — Она немка?

— О нет, она уроженка Рима, — ответил Паоло. — Впрочем, она дочка какого-то немецкого художника, который переехал в Рим сто пятьдесят лет назад. — И, лукаво подмигнув, парень пояснил: — По крайней мере, она так говорит. Вы сможете посмотреть комнату утром. Скажете, что ей передает привет Паоло. Адрес: Виа Лука, 22.


Вечером, еще до того как Мальберг выехал из квартиры Лимы, случилось нечто странное. И произошло это совершенно неожиданно, во всяком случае, Лукас на это уж точно не рассчитывал.

Как всегда, Паоло непонятно где провел полночи. Мальберг и Катерина немного выпили. Не так, чтобы алкоголь затуманил рассудок, но его вполне хватило, чтобы оба расслабились. Завязался оживленный разговор.

Мальберг едва ли что-нибудь знал о Катерине, зато она сумела его разговорить. Было это намеренно или случайно, но возникла раскрепощенная атмосфера, которая предшествует магии сексуального притяжения.

До этого между ними проходила незримая граница отстраненной вежливости, поскольку для недоверия, которое возникло первоначально, были вполне определенные причины. Постепенно Лукас и Катерина сблизились, тем не менее, несмотря на то что они преследовали одну цель, им пока не удавалось подобрать ключи к внутреннему миру друг друга.

На прямолинейные вопросы девушки Мальберг отвечал охотно. С женщинами он научился обращаться с юных лет. Шикарная парикмахерша, крашеная блондинка из салона, расположенного напротив их дома, была вдвое старше Лукаса, которому тогда исполнилось шестнадцать. Он уже не помнил, то ли она его соблазнила, то ли он ее. Любовью там и не пахло. Скорее пахло сексом. Но они встретились не больше пяти раз. Ее звали Эльвира.

Когда Мальберг изучал филологию в первом семестре, он познакомился со Зденкой — интеллигентной брюнеткой с темными глазами. Она была дочерью югославского эмигранта. Лукасу казалось, что он нашел настоящую любовь. Им было но двадцать два года, когда они сыграли свадьбу. Брак оказался бездетным, молодые люди прожили вместе три с половиной года. С тех пор женщины у Лукаса менялись одна за другой. Дольше всего — пять лет — Лукас встречался с одной женщиной, о которой у него остались только хорошие воспоминания.

Во всех неудачах он винил самого себя. Он часто слышал упреки в свой адрес: мол, женился на своих книгах, способен только на морганатический брак.[16] Пока Мальберг рассказывал о своей жизни, Катерина серьезно смотрела на него. Наконец она огорченно сказала:

— Вы в какой-то мере меня даже обидели.

После непродолжительной паузы Лукас спросил:

— И чем же я вас обидел?

— Вы всегда владеете своими чувствами?

— Конечно. Но это, я думаю, никак не могло вас обидеть.

Он самоуверенно посмотрел на Катерину. В ее глазах читаюсь меланхолия. Но уже в следующую секунду в них сверкнула необузданная страсть. В один момент все изменилось. Его чувства мгновенно смешались, когда Катерина неожиданно сказала:

— Лукас, хотите со мной переспать?

Мальбергу показалось, что он ослышался. Теперь он уже не понимал, происходит ли это во сне или наяву. Он не знал, как ему ответить на такой необычный вопрос. «Есть вопросы, — подумал он, — которые просто не задают, поскольку они совершенно неприличные». И этот был как раз одним из них. На него нельзя было ответить «нет» или «да». С его стороны было бы невежливо, например, сказать: «Я совершенно свободен» или «Ну, если вы хотите…»

Прежде чем Мальберг успел придумать, как ответить, Катерина его опередила. Она встала, подняла вверх мини-юбку и села на него. Когда их взгляды встретились, девушка начала расстегивать его брюки. Лукас закрыл глаза и отдался чувствам.

Ее смех, полные губы и кокетливый взгляд вызывали в нем беспокойство с первой встречи. И хотя Мальберг не был застенчивым, он подавлял все фантазии, которые осознанно или неосознанно возникали у него, когда он думал о Катерине. Они вместе хотели раскрыть опасное дело. Секс был бы в этом только помехой.

Но эти мысли быстро исчезли, когда Лукас почувствовал нетерпеливый язык Катерины во рту. Они целовались долго и страстно. Ее теплая рука нашла путь сквозь все складки одежды. Мальберг застонал и схватил Катерину за волосы.

В какой-то момент она отстранилась от него, раздвинула ноги и произнесла только одно слово:

— Давай!

Мальберг стремительно притянул ее к себе и вошел.

Легкий стон возбудил Лукаса до предела. У Мальберга, как ему показалось, никогда не было такого хорошего секса. Возникло ли это чувство от того, что он давно не занимался любовью, или, возможно, всему виной была неожиданность происшедшего. Во всяком случае, в тот момент Лукас не мог объяснить причину этого.

Уставшие, они повалились на пол, жадно хватая ртом воздух. Катерина перевернулась и, опершись на локти, снова заговорила.

— Надеюсь, тебе было приятно? — спросила она, убирая прядь волос с его лица.

Лукас взглянул на нее, потом снова закрыл глаза. На его губах появилась улыбка. Он так ничего и не сказал.

Глава 20

Когда Лукас Мальберг проснулся на следующее утро, ему было тяжело сориентироваться. Он лежал на кушетке, которая служила ему постелью вот уже несколько дней. Как обычно, Паоло ночью не появился, а Катерина уже ушла на работу.

«Что за женщина», — подумал Мальберг и протер глаза. Он тут же увидел записку в своем правом ботинке. Лукас поднял ее и прочитал: «Я надеюсь, что не слишком спутала твои жизненные планы. Чмоки, Катерина».

Он не мог не улыбнуться.


Несмотря на все, что произошло, Мальберг решил строго придерживаться своего плана и отправился к синьоре Папперитц.

Дом на Виа Лука отличался от всех остальных прежде всего тем, что у него был подозрительно ухоженный виц. Даже лестницы, которые во всех домах в Трастевере наводили ужас, здесь, с первого взгляда, выглядели вполне прилично.

На двери второго этажа висела табличка пансиона:

Комнаты у Папперитц

Мальберг нажал на кнопку звонка.

Открылась дверь, в сумраке прихожей появился силуэт пол ной женщины, которой было около шестидесяти. Яркий макияж, очевидно, должен был отвлечь внимание от двойного подбородка. И хотя был сентябрьский четверг и никакого праздника по григорианскому календарю не намечалось, синьора была одета в дорогой темным костюм, как будто собралась на воскресную службу. Она недоверчиво смотрела на незнакомца и молчала. Не дождавшись ни приветствия, ни вопроса, Мальберг заговорил первым:

— Меня зовут Лукас Мальберг, я ищу комнату на пару недель. Меня направил к вам Паоло Лима.

— Ах вот как! Паоло Лима, этот простодушный лентяй? — Лицо синьоры прояснилось в одно мгновение. — Входите!

Хозяйка прошла внутрь, Лукас последовал за ней но темному коридору. Стены были обтянуты красной материей с узорами и увешаны большими картинами в рамах. В просторной гостиной было три гигантских окна, выходивших на улицу. Тут пахло мастикой для полов и старой мебелью. Тяжелые шторы, аккуратно подвязанные по бокам окон, защищали от солнца. Бледные утренние лучи, которые проникали в комнату, падали на восточный ковер размером пять на шесть метров.

Завершали картину четыре стола. Все темные, они были выполнены в разных стилях: два круглых и два квадратных. Здесь также стояли черный сервант и комод. Вся обстановка наводила на мысль, что эта комната служила столовой для постояльцев пансиона.

Тяжело дыша, синьора Папперитц опустилась на один из стульев и, не предложив Мальбергу присесть, спросила:

— Вы сможете заплатить за четыре недели вперед?

Мальберг обалдело кивнул и выпалил:

— Конечно.

— Хорошо, — ответила синьора. — Вы должны меня понять, я вас совершенно не знаю. И я уже изрядно натерпелась от тех людей, которых присылает сюда Паоло.

— Конечно, — повторил Мальберг. Он не был уверен, что сможет дольше выдержать пребывание в этой слегка запыленной комнате.

— Не могу не рассказать вам, кто жил в моих комнатах, — начала домовладелица, при этом ее бесцветные глаза заблестели. Мальберг ожидал услышать имена Лукино Висконти, Клаудии Кардинале или Клауса Кипски. Но она назвала совершенно незнакомые Лукасу имена, о которых он никогда не слышал и о которых, вероятно, не слышали даже коренные жители Рима. — С регистрацией, — продолжила она, — сто пятьдесят в неделю, без регистрации — двести. Если вас прислал Паоло Лима, могу предположить, что вас ищет полиция.

— Да… Но позвольте вам объяснить…

— Ах, оставьте ваши объяснения при себе, синьор. Так как, говорите, вас зовут?

— Мальберг. Лукас Мальберг из Монако ди Бавьера.[17]

— Хорошо, синьор Лукас. Этим и ограничимся. Считайте, что я уже забыла ваше имя. Если хотите, я покажу вам комнату. Она единственная, которая подходит мужчине с вашими потребностями. Пойдемте со мной.

Повелительный тон синьоры и криминальный налет пансиона не нравились Мальбергу, и он уже придумывал, как вежливо отказаться. Но тут неожиданно он увидел убранную комнату с дорогой антикварной мебелью и отдельной ванной. Два ее окна выходили на маленькую квадратную площадь с фонтаном посередине. Комнату освещало приятное утреннее солнце. Мальберг даже и не мечтал увидеть такое.

— Вы принимаете чеки? — деловито осведомился Лукас.

— Почему нет, если, конечно, чек покрыт, — ответила синьора Папперитц, строго посмотрев на него. — Посещение дам только до двадцати двух часов! — добавила она. — А теперь самое важное.

— Самое важное? — Мальберг задумался, что же она еще не успела сказать.

Синьора указала на настенную лампу над дверью.

— Если она мигает, это означает «опасность». Как вы знаете, у нас очень строгие законы о свидетельских показаниях, и нередко здесь бывают проверки без предупреждения. Если придут проверяющие, я подам с входа сигнал.

— И что потом? Я же не могу раствориться в воздухе.

Впервые на лице, покрытом толстым слоем косметики, появилось подобие улыбки, чего Лукас уже и не ожидал от старой дамы.

Синьора Папперитц подошла к шкафу в стиле барокко, который стоял у стены и сразу поразил Мальберга. Прекрасный образец изысканного римского барокко с витыми толстыми ножками и инкрустацией на обеих дверцах.

Лукасу казалось, что шкаф предоставлен в его распоряжение, но когда синьора Папперитц открыла правую дверцу, он увидел, что он забит ее вещами. Папперитц, должно быть, не носила их уже много лет. Одним уверенным движением руки домовладелица отодвинула в сторону поношенные куртки, юбки и костюмы. Мальберг обомлел: за вещами оказалась дверь, запертая на старую задвижку. Синьора отперла дверь. За ней была маленькая комната, в которую, очевидно, не было другого хода.

— Пойдемте, — сказала синьора и, пригнувшись, прошла сквозь шкаф.

В комнате три на шесть метров было узкое окно, в два раза уже, чем все остальные окна пансиона. Стены были выкрашены в белый цвет, скудная меблировка состояла из стола, пары стульев, потертой лежанки и старого шкафа в метр шириной.

— В экстренном случае здесь вы будете в безопасности. Только не забудьте запереть за собой шкаф и дверь в эту комнату, а также повесить на место одежду.

Мальберг был удивлен смекалкой хитрой синьоры.

— Вы наверняка слышали о Лоренцо Лоренцони, — сухо заметила она, подняв вверх брови.

— Вы имеете в виду крестного отца, тело которого выловили пару лет назад в Тибре?

Синьора демонстративно кивнула в сторону потертой лежанки.

— Нет! — возмущенно вскрикнул Мальберг.

— Да. Он три месяца гостил у меня. За последний месяц он все еще должен мне. Однажды он сказал, что хочет подышать свежим воздухом. Но потом так и не вернулся. Утром его тело нашли в Тибре.

Мальберг почувствовал себя неуютно. Стоило ли ему останавливаться в мафиозном пансионе? Он уже хотел попрощаться, как вдруг осознал, что ему ничего другого не остается, как поселиться у синьоры Папперитц. Ведь его разыскивали по подозрению в убийстве. Даже если он откажется от поисков настоящего убийцы Марлены, ему все равно некуда деваться. Он должен был учитывать, что в любую минуту его могли арестовать. Здесь же он мог чувствовать себя в относительной безопасности.

Хотя комнату, должно быть, давно не проветривали, Мальберг глубоко вздохнул, а затем вынул из внутреннего кармана пиджака чековую книжку, черкнул пару цифр и быстро расписался. Потом Лукас протянул его синьоре.

Папперитц внимательно рассмотрела чек и поцеловала его — так у нее было заведено. Она целовала и банкноты, которые ей давали, что с точки зрения гигиены было чудовищным фактом. Но тем самым она проявляла пылкие чувства к чеку. Наконец она исчезла, напоследок крикнув из глубины шкафа:

— Телефон, естественно, оплачивается сверх этого!

После того как Лукас покинул потайную комнату и закрыл шкаф, он огляделся в своем новом убежище. Конечно, антиквар Мальберг привык к более комфортным условиям, но, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, он готов был смириться с тем, что предложила ему синьора Папперитц. Мальберг с наслаждением улегся на диван, забросил руки за голову и задумался.

После ночи с Катериной Марлена ушла на второй план. Снова и снова он мысленно возвращался к переживаниям прошлой ночи. Прежде всего его интересовал вопрос, как быть дальше? Он понимал, что в любом случае ему предстоит что-то делать. Чувства, которые он испытывал к Катерине, были сильнее, чем мимолетное увлечение.

Так продолжалось до обеда, и Мальберг начал считать часы, когда Катерина вернется домой. Странно, он обнаружил, что спал с двенадцатью женщинами, хотя, конечно, точных подсчетов у него не было — Лукас не вел дневник. Но теперь, когда он встретил Катерину, у него появилась неуверенность в себе, которую, видимо, порождали две вещи. Во-первых, необычные обстоятельства, которые их свели. Во-вторых, он совсем не знал эту девушку.

Пока Мальберг размышлял о своих чувствах, он неотрывно смотрел на платяной шкаф с потайным ходом. Вдруг на его губах появилась улыбка. Во что он только ввязался! Странный пансион с не менее странной хозяйкой. Шкаф с потайной дверью и таинственной комнатой за ней. Мальберг вдруг понял.

У него появился новый план.

Глава 21

Под видом порядочного бизнесмена Аницет приземлился в римском аэропорту «Фиумичипо». Таксист тунисец привез его в отель «Хасслер» на Пьяцца Ринита деи Монти, который живописно расположился над Испанской лестницей. Там был забронирован номер с фантастическим видом.

После того как Аницет освежился и насладился панорамой из окна, он решил пешком пройтись до кафе «Араньо» близ Пьяцца Колонна. Там, при соблюдении высочайшей секретности, ему была назначена встреча.

В «Араньо» Аницета уже ждали. Джон Дука, глава банка Ватикана, был, как всегда, одет в серый фланелевый костюм. Они холодно поздоровались. И неудивительно: эти двое никогда не были друзьями. Единственное, что их сближало, общий враг. Но этого было вполне достаточно.

— Что будете пить? — вежливо поинтересовался Дука.

— Кофе, — коротко отозвался Аницет.

Заказав кофе, Дука продолжил:

— Могу я называть вас Аницет?

Кардинал угрюмо кивнул.

— Да, конечно. Так меня стали называть после того, как я снял митру, — сказал он и поспешил добавить: — А теперь к делу.

— Вы по телефону делали намеки, — напомнил Дука.

— Совершенно верно. Дело касается Туринской плащаницы.

— Как интересно!

Замечание Дуки разозлило Аницета.

— Оставьте вашу иронию при себе, — прошипел он. — Дело обстоит кот как: несколько дней тому назад члены моего братства думали, что заполучили плащаницу Иисуса из Назарета.

— Неужели? — язвительно произнес банкир. — К сожалению, мне придется разочаровать вас, Аницет. Насколько я знаю, плащаница хранится в тайном архиве Ватикана. Это было сделано по инициативе кардинала Моро во избежание подделок, а значит, копня хранится в Турине, а оригинал — в Ватикане.

— Это вы так думаете! — со всей серьезностью заявил Аницет.

— Что вы хотите этим сказать?

— Сейф в Ватикане, в котором находился запечатанный пакет с плащаницей, пуст.

— Простите, Аницет, но откуда вам это известно?

— Туринская плащаница передана во владение братству Fideles Fidei Flagrantes.

— Я уверен, что это невозможно.

Аницет надменно рассмеялся.

— Думайте как хотите. Но государственный секретарь лично доставил нам плащаницу, так сказать, на дом.

— Гонзага?

— Да, так зовут его преосвященство.

— Погодите! — перебил собеседника Джон Дука. — Мы боремся с общим врагом. Мне кажется, нам лучше сражаться с открытым забралом и не обманывать друг друга. Так вы утверждаете, что Гонзага привез плащаницу вам, то есть вашему братству? Это полный абсурд!

— Я не собираюсь вас переубеждать! Но должен заметить, что еще абсурднее тот факт, что плащаница, которая хранилась в тайном архиве Ватикана, не оригинал, а всего лишь чертовски хорошая копия.

— Но это значит, что плащаница, которая хранится в Турине, все же оригинал!

— Нет, это один из вариантов.

— А другой?

Аницет криво улыбнулся:

— Я хотел бы узнать об этом от вас!

— Вы думаете, что на самом деле речь идет о еще одной копии?

— Это, дорогой мой Джон, было бы крайне глупо. Потому что риск обнаружения фальшивки возрастает до ста процентов. Нет, я думаю, Гонзага не настолько глуп. Мне кажется, в любом логическом объяснении есть нечто, противоречащее логике.

Джои Дука растерянно помешивал кофе. После недолгого молчания он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. У него и раньше бывали подобные встречи. Особо щекотливые финансовые дела никогда не обсуждались в дорогих ресторанах или в Ватикане, где за всем следили тысячи глаз и даже у стен были уши. В подобных случаях, где третий всегда лишний, нужно было смешаться с толпой.

— Насколько я понял, — снова заговорил Дука, — это не реликвия нашего Господа?

— Вы правильно поняли.

— Тогда позвольте спросить, почему вам обязательно нужен оригинал? Оригинал ведь нельзя продать. Как можно обозначить цену духовного объекта?

Аницет молчал, задумчиво глядя куда-то в сторону.

— Тогда я вынужден задать другой вопрос, — продолжил банкир. — Что вы конкретно хотите от меня? Или вы думаете, что я как-то замешан в этой истории?

— Ради бога! Конечно нет! — Аницет воздел руки, но его жест выглядел не очень убедительно.

— Не нужно постоянно демонстрировать, что я вам несимпатичен, — едва сдерживая раздражение, попросил Дука. — Итак, чего вы хотите?

— Информация, просто информация.

— И какая же?

— Назовите мне имя и адрес человека, который так мастерски подделал плащаницу.

Джон Дука угрюмо смотрел на Аницета.

— Этот человек, — продолжил Аницет, — гений, мастер высокого класса, археолог, алхимик и естествоиспытатель — все в одном лице. Но мне кажется, у него еще есть и теологическое образование. Если бы меня попросили сравнить его с кем-то из великих, я бы назвал Леонардо да Винчи. Но он уже пятьсот лет как почил, и с тех пор не было пи одного, кто бы достиг его высот.

Джон Дука ответил несколько высокомерно:

— Дорогой друг, зачем мне выдавать вам имя гения? — Помедлив, банкир добавил: — И вообще, с чего вы взяли, что я его знаю?

Аницет отбросил длинные волосы назад, что было знаком беспокойства и напряжения, и запальчиво воскликнул:

— Теперь ваша очередь открыть карты! Мне кажется, вы переоцениваете свои и недооцениваете мои возможности. Но если вы будете вести себя неразумно, мы можем поработать на коротком поводке. Скажу только одно название — «Ордо JP». — Аницет самодовольно улыбнулся и, заметив, как у Дуки дрогнул уголок рта, продолжил: — Конечно, вы сейчас можете спросить: «Что такое это „Ордо JP“?» Klo прежде чем вы это сделаете, хочу вам кое-что показать.

Аницет не спеша вытащил из кармана пиджака сложенные листы и протянул их Дуке.

— Откуда у вас это? — взволнованно спросил банкир.

Не ответив на его вопрос, Аницет стал пояснять:

— «Ордо JP» — это четко прописанный план убийства Папы Иоанна Павла I,[18] в котором были замешаны многие члены Римской курии. И в их числе, — он сунул под нос Дуке лист, — мелькает имя, которое должно вас заинтересовать, — Джон Дука. Здесь все подробно описано с 8 по 28 сентября 1978 года, а также день, когда Папа лег в постель и больше не проснулся…

— Прекратите, — сдавленным голосом прошипел Джон Дука и отодвинул бумаги, которые положил перед ним Аницет.

Какое-то время мужчины молча смотрели друг на друга, потом Дука сказал:

— Должен признать, что вас превосходно информировали, хотя уже тогда вы перешли в другой лагерь. Вероятно, вам известно, чем все это закончилось. Когда Иоанна Павла избрали Папой, он пригрозил покончить с финансовыми махинациями, в которых погряз Институт по делам религии, и тем самым подписал себе приговор. У многих в курии и за ее пределами рыльце было в пушку. Они боялись за свою карьеру и состояние, за вклады, которые хранились на счетах в банках Швейцарии, Лихтенштейна и Сан-Марино. Чтобы город-государство не стал банкротом, было принято только одно верное решение: Иоанн Павел, честный и смиренный человек, должен ныл замолчать. Гонзага разработал план «Ордо JP». Сегодня мне кажется, что Гонзага использовал намерения Иоанна Павла как предлог для достижения иных целей. Я уверен, что Гонзага, так же как и вы, надеялся стать Папой. Только этим можно объяснить его озлобленность.

— Кто знал о заговоре?

— Очень важные люди курии и большинство кардиналов, но не все. Почему выбрали никому не известного поляка Войтылу? Он был родом из страны с коммунистическим строем и понятия не имел о каких-либо денежных аферах. В той ситуации он был самой подходящей кандидатурой. Но зачем я вам все это рассказываю?

— Может быть, потому что вас мучает совесть, — невозмутимо ответил Аницет.

Джон Дука пожал плечами и продолжил:

— Я лишь достал коварный яд, сульфат никотина, одной капли которого достаточно, чтобы убить человека. Гонзага знал, что Папа каждый вечер перед сном выпивает стакан воды. Потом все получилось само собой. И поскольку тела понтификов после смерти из благих побуждений никогда не вскрывали, риск, что убийство обнаружат, был минимален.

— Замечательно, — подытожил Аницет с дьявольской улыбкой на лице, — воистину замечательно. Теперь я понимаю, почему главой Института по делам религии выбрали вас, неопыт ного бенедиктинца.

Джон Дука опустил голову и посмотрел на Аницета исподлобья.

— Я надеюсь, — негромко произнес он, — что вы будете молчать. Но даже если вы завтра опубликуете эту информацию в газетах, я буду все отрицать и обвиню вас во лжи.

— Вы идиот, Джон! — Аницет достал из кармана пиджака топкий белый провод с маленьким шариком не больше вишни. На другом конце кабеля болтался небольшой, размером со спичечный коробок, диктофон.

Дука понял, что попал в западню, и тут же вскочил, бросился через стол, пытаясь вырвать у Аницета ненавистный прибор. Впопыхах он задел свою чашку с кофе, и та упала на пол, разлетевшись на осколки. Однако магистр был готов к подобной выходке. Он схватил руку Дуки и заломил ее назад, так что банкир взвыл от боли.

В кафе были заняты только три столика. За двумя сидели английские туристы, третий занимал пожилой бородатый мужчина, который, казалось, не обращал внимания на возникшую потасовку. Судя по его блаженному виду, ему не было абсолютно никакого дела до окружающего мира.

— Вы — свинья, — прошипел Дука после того, как Аницет ослабил хватку.

— А вы? — задал встречный вопрос Аницет, запихивая диктофон в карман брюк. — Не нужно так волноваться. Возможно, у меня и не будет надобности использовать эту запись.

— Что значит «возможно»? — Банкир с ненавистью взглянул на Аницета.

Магистр подождал, пока прислуга уберет осколки чашки, и, как только девушка ушла, ответил:

— Я хочу услышать от вас имя мастера, изготовившего подделку плащаницы. Как зовут гения, который создал этот шедевр? А в том, что это шедевр, нет сомнения.

V Джона Дуки будто камень с души свалился, ведь он ожидал совсем других требований. Но в этом деле было одно «но».

Я боюсь, что вы мне не поверите, — сказал Дука, едва не всхлипывая, — однако я действительно не знаю имени. Я никогда не занимался этим вопросом. Подобные вопросы были в компетенции Моро. Поверьте мне!

Аницет подпер подбородок левой рукой. Правой рукой он непроизвольно вытер мраморную столешницу.

— Копия плащаницы наверняка стоила бешеных денег. И не думаю, чтобы кардинал Моро заплатил за нее из своего кармана.

— Конечно нет.

— Я также сомневаюсь, что копия стоила пару тысяч евро.

А это значит, что в вашей бухгалтерии должен быть счет или банковский перевод на очень крупную сумму. Каждый год Ватикан выделяет на реставрацию миллионы, так что перевод для одного фальсификатора наверняка бросится в глаза. Как писали газеты, Римская курия легкомысленно разбрасывает ся деньгами.

— Вы имеете в виду тот несчастный случай с Гонзагой на Пьяцца дель Пополо?

— Я бы сказал так: для многих было полной неожиданностью, что государственный секретарь ездит ночью с пакетом, в котором лежат сто тысяч долларов. Вы, вероятно, знаете об пом больше меня.

— Должен вас разочаровать. Это одно из тех дел, которые Гонзага ведет лично.

— Само собой, — осклабился Аницет, — на благо святой матери Церкви!

Банкир задумался. После короткой паузы он сказал:

— Дайте мне три дня. Я постараюсь отыскать этого специалиста.

— Но почему три дня? — Магистр усмехнулся. — Бог управился за семь дней, создавая землю, а вам нужно три дня, чтобы узнать адрес?

— Но это не так просто…

— Я буду ждать вашего звонка завтра в десять часов. Я оста новился в отеле «Хасслер». И не забудьте о сом, что лежит в моем кармане…


Около десяти часов в дверь постучали. Аницет впустил официанта, который принес завтрак. Магистр сделал глоток капучино и как раз хотел попробовать рогалик, когда зазвонил телефон.

Дука, даже не поздоровавшись, сразу спросил:

— У вас есть чем записать?

— Я слушаю, — коротко ответил Аницет и взял карандаш.

— Эрнест де Конинк, Антверпен, Луизенштраат, 84.

— Бельгиец? — настороженно переспросил Аницет. — Вы уверены?

Джон Дука долго не отвечал. Казалось, он наслаждался напряженностью момента. После бесконечной паузы он медленно произнес:

— За короткий промежуток времени я наткнулся на два перечисления денег от кардинала Моро, каждое по двести пятьдесят тысяч евро. Трансакции проводились с перерывом в шесть месяцев, деньги перечислены на один и тот же счет в голландском банке в Антверпене. Получатель — Эрнест де Конинк.

— Это еще ни о чем не говорит, — перебил банкира Аницет.

— Погодите! Сейчас вы сами убедитесь. Моро дважды бронировал билеты на самолет у компании «Алиталия», вначале один, через шесть месяцев другой. В первый раз — на имя Гонзаги, рейс Рим—Брюссель—Рим, во второй — на имя Конинка, рейс Брюссель—Рим—Брюссель.

— Вот это уже интересно! — оживившись воскликнул ма гистр. Он решил, что Моро, очевидно, передавал оригинал плащаницы в Антверпен, а мастер потом доставил в Рим копию и оригинал. — Надеюсь, каши предположения верны. Иначе — помоги вам Бог!

Аницет повесил трубку и уехал в тот же день.

Глава 22

Несмотря на всю строгость синьоры Папперитц, жизнь в пансионе имела свои преимущества. Мальберг жил там абсолютно анонимно, потому что остальные жильцы, трое мужчин и одна симпатичная, но чересчур надменная барышня лет сорока, покидали пансион довольно рано, еще до того как Лукас выходил завтракать. Вечером постояльцы незаметно разбегались по своим комнатам, так что встречались друг с другом крайне редко.

К тому же синьора Папперитц почти всегда уходила из пансиона около пяти дня и возвращалась в семь, и у Лукаса появлялась отличная возможность провести время с Катериной.

Первая встреча с Катериной в незнакомом окружении прошла немного нервно, особенно для Мальберга. Стресс последних дней, прежде всего неожиданное любовное приключение, раздергало его нервы окончательно — раньше он держал себя в руках, строго загоняя свои чувства в рамки здравого смысла.

Впрочем, Катерина тоже не могла скрыть волнения.

— Если ты хочешь, — сказала она, наклонив голову набок, — мы можем просто забыть о том, что произошло вчера.

— Забыть? — Мальберг вскочил, сунул руки в карманы и заходил по комнате. Затем он остановился и резко спросил: — Ты это серьезно?

Катерина пожала плечами.

— Мне показалось, что ты воспринял все… слишком болезненно, — сказала она. — В конце концов, это было всего один раз. Отнесись к этому как к несчастному случаю. Прости, я несу непонятно что.

— Ерунда! — Мальберг провел рукой по волосам. — Мы просто мало знаем друг друга. А обстоятельства, при которых мы познакомились, не были идеальными для влюбленности.

— Между нами стоит Марлена. Я правильно понимаю?

— Что ты говоришь! Марлена убита. Марлены нет!

— Но ты же был тайно влюблен в нее. Правда?

Мальберг пронзительно посмотрел на Катерину, но ничего не сказал.

Тогда девушка бросилась к нему. Уткнувшись лицом в шею Мальберга, она чуть слышно прошептала:

— Я так и знала.

— Нет, нет, это не так, — тихо произнес Лукас и нежно погладил ее по голове. — Без сомнения, Марлена была симпатичной женщиной, но я знал многих женщин. И потом, она была не такой, как ты. Это все таинственная сила, которая толкает меня, заставляя разобраться в причинах ее смерти. Я никогда не забуду, как она лежала в ванне. И я никогда не успокоюсь, пока не выясню все обстоятельства и не найду убийцу.

— Тогда для меня остается хоть какая-то надежда?

Мальберг засмеялся.

— Глупышка. Я все себя спрашивал, захочешь ли ты меня, — сказал он и поцеловал Катерину в лоб. Потом в губы.

— Ну, хватит целоваться. — Катерина высвободилась из его объятий. — Что ты собираешься делать?

— Мне нужно попасть в замурованную квартиру Марлены. У того, кто это сделал, были, вероятно, веские причины. Вопрос только в том…

— …как пробраться в квартиру, вход в которую заложен.

— Может быть, есть второй вход, как и здесь. — Мальберг указал на старинный шкаф. — На чердаке дома, в котором жила Марлена, стоит такое же страшилище. Я уверен, что за ним имеется потайной вход в квартиру. Только вот как нам проникнуть в дом?

— Паоло, — сухо произнесла Катерина. — Нет такого замка, который бы он ни открыл. — И, увидев скептический взгляд Мальберга, добавила: — Ты можешь ему доверять, Лукас. Ты нравишься парню.


Они договорились встретиться в десять часов вечера на Виа Гора у киоска. Оттуда хорошо просматривался дом под номером 23.

Когда Мальберг подошел к месту встречи, Паоло и Катерина уже ждали его. На них были джинсы и кроссовки, а Лукас вырядился в светлый льняной костюм: он не мог вернуться в гостиницу и до сих пор не нашел время, чтобы купить новую одежду.

В отличие от оживленных улиц Грастевере, где тратторий и ресторанов было в избытке, Виа Гора напоминала сонное царство. Фонари на стенах домов тускло освещали узкий переулок. В бледном свете фасады домов казались необычайно красивыми.

Мальберг осмотрел дом № 23. Он вдруг вытянул руку и указал на окна пятого этажа.

— Посмотрите-ка, в квартире Марлены горит свет, — взволнованно сказал он. — Этого не может быть!

— На пятом этаже? — уточнила Катерина, а Паоло приложил руку козырьком, чтобы лучше видеть. — Ты же говорил, что квартира замурована.

Брат и сестра с изумлением посмотрели на Лукаса. Мальберг чувствовал себя идиотом. Обуреваемый сомнениями, он закрыл лицо руками и простонал:

— Я же не сошел с ума!

Катерина снова посмотрела на Лукаса.

— Ты уверен? — спросила она. — Я хочу сказать, что иногда от волнения можно увидеть такое…

— Я знаю, что я видел! — раздраженно прошипел Мальберг.

Катерина растерялась: Лукас еще никогда не разговаривал с ней в таком тоне.

— Тогда нам нужно вначале выяснить, что там, наверху, на самом деле! — вмешался Паоло. — Подождите здесь.

Будто прогуливаясь, Паоло прошелся по Виа Гора. Перед домом он еще раз огляделся по сторонам, потом вынул что-то из кармана джинсов и подошел к двери.

Не прошло и десяти секунд, как Паоло обернулся и тихо свистнул, сунув два пальца в рог. Мальберг и Катерина поспешили к нему.

На темной лестнице Паоло протянул Лукасу фонарик. Внутри стоял запах мастики и моющего средства. Прыгающий луч фонарика освещал путь наверх.

— Вот! — прошептал Мальберг, когда они поднялись. Он осветил стену. Сейчас на ней проступали чуть заметные контуры расплывчатого прямоугольника. — Именно здесь была дверь в квартиру Марлены.

Паоло тем временем левой рукой нащупал огнеупорную дверь, которая вела на чердак.

Лукас посветил на замок.

— Плевое дело, — прошептал Паоло и махнул рукой. Через несколько секунд парень взломал замок и все трое беззвучно исчезли за тяжелой стальной дверью.

Чердак был в длину минимум двадцать метров и в ширину метров десять. Дальний его конец терялся в темноте. Внутри было гри каминные трубы, с которых обсыпалась штукатурка. Под потолком проходили поперечные балки, так что пришлось пригибаться.

На чердаке хранилась старая мебель, которая оказала бы честь любому блошиному рынку, а также с полдюжины велосипедов, детские коляски (самой старой было, наверное, лет сто), ящики из-под боеприпасов времен войны, порванные мешки с поношенной одеждой, лестница, прислоненная к каминной трубе, швейная машинка с ножным приводом и аппарат, созданный на заре телевидения… Вся эта таинственная свалка напоминала о фильмах Хичкока. На чердаке стоял едкий запах ныли.

Мальберг осветил фонариком резной шкаф справа от входной двери. Паоло думал, что шкаф заперт. Но когда он занялся замком, дверцы тотчас же распахнулись сами собой. Мальберг посветил внутрь. Он, конечно, не был на сто процентов уверен, что они обнаружат в шкафу потайную дверь, по явно разочаровался после того, как, простучав внутреннюю стенку, ничего не нашел.

— Мы должны попробовать отодвинуть его от стены, — произнес Лукас, вытирая пот со лба. И обратился к Паоло: — Давай, берись!

Катерина держала фонарик, пока Лукас и Паоло отодвигали шкаф. Процедура осложнялась тем, что им приходилось действовать максимально тихо. Мужчины уже практически достигли цели, когда тяжелая полка с посудой обрушилась на пол.

Мальберг, Катерина и Паоло застыли от неожиданности. Звон бьющейся посуды мог перебудить весь дом.

— Делаем ноги! — прошипел Паоло Катерина схватила брата за руку.

Мальберг приложил палец к губам и прислушался.

Все было тихо. Казалось, что на лестнице вот-вот послышатся звуки открывающихся дверей и приближающиеся шаги жильцов, которым и предстоит обнаружить взломщиков.

Но ничего не произошло. Как и прежде, вокруг стояла мертвая тишина. Неужели никто ничего не услышал? С минуту они не двигались и, затаив дыхание, напряженно вслушивались. Мальберг направил фонарь на дверь. Первым заговорил Паоло.

— Не могу поверить! — повторял он снова и снова. — Кто-то же должен был услышать шум.

Теперь шкаф стоял достаточно далеко от стены, чтобы можно было за пего заглянуть. Однако там тоже ничего не оказалось.

— Надо же, — разочарованно произнес Мальберг. — Никакой двери и в помине…

Паоло постучал пальцем по стене и покачал головой. Затем он взял у Лукаса фонарик и начал обследовать все стены и углы чердака. Мальберг стоял в темноте. Он уже потерял надежду.

Вдруг он почувствовал на правом плече руку Катерины и, вздохнув, тихо сказал:

— Ты с самого начала не верила мне.

— Забудь!

— Думаешь, я все это придумал и нет никакой замурованной двери? Может, я и смерть Марлены тоже выдумал? — В его словах чувствовалась горечь.

— А как же похороны? Таинственная записная книжка? А постановление о твоем аресте?

Мальберг опустил голову.

— Я уж и сам не знаю, во что мне верить.

— Эй! — приглушенно вскрикнул Паоло. Он энергично делал им знаки. На стене, в четырех метрах от пола, прыгал луч фонаря. Нужно было умудриться, чтобы заметить дверь в обветшалой стене.

— Лестницу! — скомандовал Паоло.

Мальберг подставил лестницу и осторожно взобрался по ней.

У двери не было ручки, только замочная скважина. Без ключа или специального приспособления ее вряд ли можно было открыть.

— Позвольте мне, — нетерпеливо сказал Паоло, который уже приготовил простую велосипедную спицу.

Одно движение — и дверь была открыта. Изнутри на запыленные балки чердака упал слабый луч света.

— Что ты видишь? — спросила снизу Катерина, стараясь говорить потише.

Не проронив ни слова, Паоло спустился и только тогда сказал:

— Там галерея с лежанкой, роскошный секретер и стул со спинкой. Все выглядит достаточно опрятно. — Он показал наверх. — Я не удивлюсь, если сейчас оттуда высунется голова.

Мальберг и Катерина переглянулись.

— И что теперь? — нетерпеливо спросил Паоло.

Мальберг молча поднялся по лестнице и исчез в дверном проеме. Он понятия не имел, что его там ждет. Лукас лишь жаждал увидеть то, за чем гонялся несколько недель.

— Эй, — позвал осторожно Мальберг, — есть тут кто-нибудь?

Из галереи, по бокам которой шли деревянные поручни, он заглянул в уже знакомую, тускло освещенную гостиную. Почему здесь горел свет, если никого не было?

— Эй! — снова позвал Лукас, но и на этот раз никто не ото звался.

Лестница с деревянными ступенями в противоположном углу галереи вела вниз. Стараясь идти как можно тише, Мальберг начал медленно спускаться. Преодолевая одну ступеньку та другой, он насчитал их четырнадцать. В квартире, как и во всем доме, стояла мертвая тишина.

Оказавшись в гостиной, Лукас огляделся. Будто парализованный, он неловко повернулся вокруг своей оси. Его взгляд невольно остановился на двери в ванную комнату. Он тяжело дышал и чувствовал, как в ушах шумит от прилива крови. Хотя Мальберг был уверен в безрассудности своей мысли, он смотрел на дверь и ждал появления Марлены. Казалось, она выйдет сейчас из ванной в своем белом халате, с полотенцем на голове и скажет: «Почему ты пришел только сейчас? Я тебя заждалась. Мы же договорились». А Мальберг ответит: «Да, конечно. Но мне привиделся дурной сон. Я не хочу об этом говорить. Главное, что мы нашли друг друга. Все, что было, мы должны забыть как можно скорее». Он подошел бы к ней, обнял и прошептал на ухо: «Теперь все будет хорошо».

Внезапно Мальберг услышал, что его зовут, и очнулся.

— Лукас! Лукас!

Он почувствовал, как кто-то схватил его обеими руками и начал трясти. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, кто перед ним стоит. Женщина в его объятиях была не Марлена. Это была Катерина, которая тихо подошла к нему.

— Где Паоло? — взволнованно спросил он, с трудом возвращаясь к реальности.

Катерина все еще крепко держала его.

— Не беспокойся, — ответила она, — Паоло сторожит внизу, возле двери.

Мальберг резко высвободился из объятий Катерины и показал на дверь в ванную.

— Это было там! — воскликнул он дрожащим голосом. От тягостных воспоминаний у него перехватило дыхание, в горле застрял комок. Он не мог больше произнести ни слова.

Катерина кивнула и подошла к двери, затем повернулась, будто хотела спросить: «Стоит ли мне это делать?» Но Лукас молчал, и она взялась за ручку двери, включила свет и исчезла в ванной комнате. Мальберг нерешительно последовал за ней.

Комната с белой плиткой и латунными кранами была вычищена до блеска. Своей стерильной чистотой ванная напоминала операционную. Это впечатление усиливалось еще и отто го, что тут Tie было ни полотенца, ни мыла, ни зубной щетки, ни шампуня — ничего. Никаких признаков того, что здесь было совершено убийство.

Выйдя из ванной комнаты, Мальберг обратил внимание на место, где, как он помнил, дожжен быть вход в квартиру. Он подал Катерине знак. Прежде чем повернуть ручку двустворчатой двери, Лукас на секунду замер. Потом он открыл дверь.

За ней была глухая кирпичная кладка.

Катерина, не веря своим глазам, покачала головой. На лице Мальберга просияла улыбка победителя.

— Ну, теперь ты мне веришь? — спросил он, не ожидая ответа. После этого Лукас закрыл дверь, которая вела в никуда.

Гостиная представляла собой уютно обставленную комнату. Левая стена напротив ванной была заставлена книжными полками от пола до потолка, посередине стены — дверь в спальню.

Дверь была приоткрыта, словно кто-то в спешке покидал комнату. Мальберг колебался, он боялся так просто входить в спальню Марлены. Но потом он сделал шаг и распахнул дверь. Правой рукой Лукас нащупал выключатель, и два светильника, с тремя лампами каждый, залили комнату мягким светом. Большая кровать занимала почти всю противоположную стену.

Мальберг насторожился. Над кроватью висели такие же откровенные фотографии, которые он видел в спальне маркизы Фальконьери.

— Это она? — поинтересовалась Катерина, подходя поближе, чтобы рассмотреть фото.

— Угу, — ответил Лукас с наигранным безразличием.

Она была необычайно красивой женщиной, — сказала Катерина, разглядывая снимки с искорками ревности в глазах.

Мальберг, словно не слыша слов Катерины, подошел к платяному шкафу у левой стены. В нем было полно одежды: платья, костюмы и юбки всевозможных фасонов. Без сомнения, Марлена жила на широкую ногу.

Вернувшись в гостиную, Мальберг принялся искать улики, благодаря которым можно было приподнять завесу, скрывающую истинные причины смерти Марлены. Между тремя арками, ведущими на террасу, висело множество фотографий в рамках самых разных размеров. На одной — фотография с выпускного, Мальберг даже нашел себя, он стоял в ряду позади Марлены. Как она изменилась!

На других фотографиях Марлена, очевидно, была запечатлена во время отпуска: одна у Эйфелевой башни, на верблюде в пустыне, на борту круизного корабля в Карибском море. Лукас обратил внимание на фотографии, на которых она была в сопровождении мужчины: в гондоле в Венеции, на Эмпайр-Стейт-Билдинг в Нью-Йорке и перед Бранденбургскими воротами в Берлине.

Кто этот человек? — спросила Катерина, которая тоже рассматривала фото.

— Не имею понятия, — честно ответил Лукас.

Мужчина был явно старше Марлены. Высокий, с редкими седыми волосами, он при ближайшем рассмотрении выглядел не очень симпатичным. Количество фотографий, на которых он встречался, позволяло предположить, что это была не случайная встреча и не короткий роман. При Лукасе Марлена никогда о нем не говорила. У Мальберга сложилось впечатление, что она гордится своим одиночеством и ничего не хочет слышать о мужчинах. Нет, фотографии на стенах ничем не помогут ему, понял Лукас, они только пробудили первые сомнения в том, что он слишком одержим поисками улик в квартире Марлены. Необычный порядок и стерильная чистота свидетельствовали о том, что те, кто нес ответственность за смерть Марлены, уничтожили все следы, которые хоть немного могли пролить свет на это дело.

Мальберг разочарованно открыл старый секретер в стиле барокко, который стоял у входа в ванную комнату. Здесь был тот же безупречный порядок, что и везде: бумага для писем и конверты аккуратно сложены, скрепки в прозрачной пластиковой коробочке, липкая лента, канцелярский нож и ножницы. Ни одного личного письма, ни одной записки, ни одного рисунка — ничего.

Мальберг открыл маленький ящичек посередине. Он немного заедал. Лукас потряс ручку, и ящик открылся с тихим металлическим стуком. Он был пуст. Но когда Мальберг хотел закрыть его, он почувствовал, что что-то мешает. Лукас пригляделся и увидел цепочку с простым медальоном. Подошла Катерина и осмотрела находку.

— Что это за странный символ на медальоне?

Мальберг пожал плечами и ответил:

— Кажется, какие-то руны.

Подумав немного, он положил медальон в карман.

Затем Мальберг повернулся к незаметному сейфу, встроенному в стену на уровне глаз. Дверца размером пятьдесят сантиметров на тридцать с кодовым цифровым замком была не заперта. Когда он ее открыл, в нос ударил резкий запах чистящего средства. Как и ожидал Лукас, сейф тоже был пуст.

— Они сделали свое дело, — тихо сказал Лукас. — Здесь работали профессионалы, которые ничего не упустили из виду.

Катерина кивнула и, скользнув взглядом по книжным полкам, задумчиво произнесла:

— И это придает делу еще больше загадочности.

Книги, а их здесь насчитывалось более тысячи, не были достаточно старыми, чтобы пробудить в Мальберге интерес антиквара. В основном это была научная литература, а также книги по искусству и путеводители, составлявшие большую часть библиотеки. Ни одной художественной.

Невольно взгляд Мальберга упал на маленькую книгу с красным кожаным корешком. Он сразу узнал ее. Этот школьный плутовской роман под названием «Feuerzangenbowle» Лукас подарил Марлене на встрече одноклассников. С самого детства это была его любимая книга.

Он взял ее с полки и открыл на первой странице. Лукас сделал тогда дарственную надпись: «На память о нашей первой встрече одноклассников и нашем общем школьном прошлом. Лукас».

Мальберг задумчиво перелистывал страницы книги и вдруг остановился. Между сто шестидесятой и сто шестьдесят первой страницами лежала квитанция «Люфтганзы».[19] Лукас отложил книгу в сторону и взял листочек.

— Что это? — заинтересовалась Катерина, заметив в руках Мальберга квитанцию.

— Рейс во Франкфурт, билет на имя Марлены Аммер. — Мальберг сделал паузу. — Но дата, дата! — невольно вскрикнул он.

Катерина взяла квитанцию и вопросительно посмотрела на Лукаса:

— Двадцать шестое августа?

— В день, когда Марлена должна была лететь во Франкфурт, ее убили. И хотя мы собирались вместе провести пару дней в Риме, она и словом не обмолвилась о своих планах.

— Тогда я ничего не понимаю, — сказала Катерина, внимательно разглядывая квитанцию на свет. — Может, она перекомпостировала билет на другом день?

— Да, наверное, так и было, — покорно согласился Лукас. С минуту он молча смотрел в пустоту. А если Марлена просто хотела сбежать? Мальберг с горечью отметил, что совсем не знал женщину, которая совершенно негаданно стала для него такой важной.

Квитанция была единственной уликой, которая ускользнула от глаз полиции, или преследователей Марлены, или того, кто стоял за всем этим делом. Может, она намеренно спрятала квитанцию в его книгу, чтобы оставить хоть какую-то наводку? Шанс, что он обнаружит квитанцию, был один к тысяче. «Но если она хотела о чем-то сообщить мне, то почему таким стран иым образом? — думал Мальберг. — Почему она не оставила прямых указаний? Что значит весь этот спектакль?»

Мальберг усиленно думал. Но чем больше он ломал голову, тем яснее ему становилось, что квитанция в книге оказалась случайно. Скорее всего, Марлена в это время читала книгу. Тут позвонили в дверь и, чтобы никто не догадался о ее планах, она сунула квитанцию в книгу и поставила ее на полку. Лукас потер виски и вздохнул.

Катерина вернула ему квитанцию. Ей стало жалко Мальберга, который сейчас выглядел беспомощным и каким-то ноте рянным. Катерина, хотя и обладала аналитическим складом ума, не знала, что делать дальше. Она чувствовала себя неуютно в чужой квартире, в которой скрывалась мрачная тайна.

— Паоло, — позвала она брата, стараясь говорить почти шепотом. — Ты еще там?

— Не переживай, — послышался в ответ такой же шепот. — Но я был бы вам благодарен, если бы мы поскорее убрались отсюда. Мы торчим тут уже четыре часа, и батарейки в фонаре вот-вот сядут. Кроме того, я чертовски устал. Года дают о себе знать.

Проигнорировав шутку Паоло, Мальберг сказал:

— Парень прав. Давай закругляться. — Он снова взял книгу и, вложив в нее квитанцию, спрятал ее в карман. — Нам действительно лучше уйти отсюда.

Катерина с облегчением кивнула. Она была рада, что они наконец-то покинут эту странную квартиру.

— Оставь свет включенным! — шепнула она, когда Лукас проходил по галерее.

Глава 23

Под картиной святого Карло Борромео, которого в шестнадцатом столетии назначил государственным секретарем его дядя, Папа Пий IV, встретились шестеро мужчин в черном. Все они имели довольно решительный вид. Монументальная картина в приемной префекта конгрегации была единственным настенным украшением скудно обставленной комнаты. В торце комнаты громоздился письменный стол гигантских размеров. Посередине — трапезный стол с четырьмя угловатыми стульями по бокам. Один стул стоял во главе стола, прямо напротив распятия, висевшего на стене.

Вначале встреча проходила в молчании. Мужчины, входя в комнату, приветствовали друг друга важным кивком.

Выглядело это собрание вполне обычно, потому что кардинал Бруно Моро, глава Святой Палаты, ненавидел праздные речи. Необычным было время встречи. Светящиеся стрелки «ролекса», который кардиналу подарило епископство на семидесятилетие, показывали двадцать три часа. В это время в Ватикане обычно уже царили мир и согласие.

Пока Моро все еще сидел за письменным столом, увлеченно просматривая документы, в комнату друг за другом входили мужчины. Они усаживались за пустой трапезный стол и так же, по очереди, складывали руки на столе: левую — снизу, правую — сверху, будто в ожидании Страшного суда. Слева, напротив высокого окна, сидели монсеньор Джованни Саччи — личный секретарь последнего Папы, бритый наголо, в дешевых никелевых очках. У Саччи было такое выражение лица, словно он ожидал, что его в эту ночь высекут розгами. (Ходили слухи, что Саччи якобы желает провести самобичевание, подражая святому Доминику.) Во власти Саччи — он был также главой архива Ватикана — находился тайный архив его свет лости. Он хранил документы, которые нельзя было увидеть простому христианину. Это были бумаги о тайных монастырях, где воспитывались дети священников и епископов; рукописи о святых, которые при жизни совсем не были святы ми, но которых в таком виде преподнесла верующим Церковь; секретные документы об аннулировании браков высокопоставленных лиц и записки с их сомнительными оправданиями.

Рядом с монсеньором сидел седой Франтишек Завацки. Он так согнулся, будто нес на своих узких плечах все грехи мира. Ему было за пятьдесят. Он был префектом по делам Церкви с общественностью. Завацки состоял на неблагодарной должности, поскольку в его обязанности входило оглашение решений его светлости народу. Он ловко задушил в зародыше дискуссию о крайней плоти Иисуса и вопрос, вознесся ли Спаситель вместе с ней или она осталась на земле и ее нужно чтить, как и многие другие реликвии.

Далеко от такого рода мыслей, но рядом с ним сидел Арчибальд Зальцманн и морщил нос от едкого запаха средства для полировки, который исходил от темной поверхности стола. Зальцманн пришел в Римскую курию со стороны, что заставило поволноваться всех клерикальных завистников. В юном возрасте, а в Ватикане это около шестидесяти, он стал просекретарем но образованию и заведовал всеми церковными университета ми и другими учебными заведениями. Не раз завистники порицали его за то, что у него нет церковного образования.

Напротив Зальцманна, спиной к окну, сидел глава Института по делам религии Джон Дука, как всегда, в сером фланелевом костюме. Он явно скучал, на лице застыла чуть заметная ироничная улыбка, которая отличала его от всех присутствующих.

В глубокой печали, но правую руку от Дуки, сидел профессор Джек Тайсон, сын легендарного гарвардского профессора Джона Тайсоиа, который предложил Ватикану заменить оригинал Туринской плащаницы фальшивкой. Пытаясь скоротать время, он тихо барабанил по столешнице пальцами правой руки. Если прислушаться, можно было понять, что он выстукивает «Марш гладиаторов».

Это вызывало недовольство монсеньора Абата, личного секретаря кардинала Бруно Моро, который уселся возле Тайсона с карандашом и пачкой чистых листов. Он собирался все запротоколировать: кардинал был уверен, что только написанное, но не произнесенное слово имеет значение. Абат негодующе посмотрел на Тайсона, но это не подействовало. Тогда монсеньор сделал знак, и профессор, извинившись, прекратил барабанить по столу.

Кроме Тайсона, который прилетел на встречу специально из Массачусетса и впервые оказался в стенах Ватикана, всех печальных присутствующих здесь людей объединяло одно — они были ярыми противниками государственного секретаря, кардинала Филипно Гонзаги.

— Я пригласил вас всех сюда в столь поздний час, — разорвал напряженную тишину хриплый голос кардинала Моро, который поднялся из-за письменного стола и пересел во главу трапезного, — потому что здесь, в этих стенах, было совершено страшное преступление.

Кардинал сделал приглашающий жест начальнику тайного архива Папы.

И без того угрюмое лицо Саччи помрачнело еще больше, п он, не взглянув на монсеньора, сказал:

— Плащаница Господа нашего Иисуса, предположительно оригинал, исчезла из сейфа тайного архива.

Франтишек Завацки взволнованно вскочил с места.

— Что значит «исчезла», брат во Христе? Вы не могли бы выражаться яснее? — потребовал он.

— Исчезла — это значит, что ее там больше нет! — Архивариус поднял глаза.

— Погодите, — вмешался Арчибальд Зальцманн, — насколько мне известно, тайный архив Ватикана защищен не хуже государственного банка Англии. И на этой планете есть только три человека, которые беспрепятственно могли туда попасть. Это его святейшество, государственный секретарь Гонзага, и вы, монсеньор, глава тайного архива. И это весьма ограничивает круг подозреваемых. Разве не так?

Саччи кивнул и беспомощно оглядел собравшихся. При этом его никелевые очки блестели так, будто хотели защитить хозяина от враждебных взглядов.

— Для меня остается загадкой, как такое могло произойти, — тихо ответил он.

— А когда вам стало известно о пропаже, ваше высокопреосвященство? — поинтересовался Джон Дука, повернувшись к кардиналу.

— Вот уже три недели, — ответил Моро и нервно стиснул подлокотники стула. — Прежде чем рассказать вам о катастрофе, я хотел бы предоставить возможность монсеньору Саччи разъяснить дело.

— Кто об этом знал до сих пор? — Арчибальд Зальцманн, просекретарь по вопросам образования, заерзал на стуле.

Саччи хотел было ответить, но кардинал опередил его:

— Когда мне сказал об этом монсеньор, я попросил ничего пока не сообщать его святейшеству. Он сейчас как раз проводит отпуск в Кастель Гандольфо. А когда Саччи призвал к ответу государственного секретаря Гонзагу, того обуял приступ ярости, который чужд христианину, и это навело подозрение на самого архивариуса.

Личный секретарь кардинала, не отвлекаясь, стенографировал.

— Ради Пресвятой Девы и всех святых! — Зальцманн хлопнул ладонью по столу. — В конце концов, есть только два подозреваемых: монсеньор Саччи и государственный секретарь Гонзага!

— Если позволите… — Моро сложил руки, будто хотел об ратиться в усердной молитве, и продолжил: — Мы все, собравшиеся здесь, отнюдь не являемся друзьями Гонзаги, да простит нас Бог. Ведь нигде не сказано, что мы должны любить зло…

— Ваше высокопреосвященство, говорите то, что думаете, — перебил кардинала Франтишек Завацки. — Гонзага подвергает курию риску. Он должен уйти.

Монсеньор Абат вопросительно посмотрел на кардинала Моро, словно хотел сказать: «Стоит ли записывать эти слова?» Но префект указал пальцем на протокол, и Абат беспрекословно повиновался.

— Если я правильно понимаю, — тихо заметил Арчибальд Зальцманн, — вы намекаете на отстранение Гонзаги от должности? В последний раз это случилось в средние века и то только с помощью грубой силы!

Кардинал Моро пожал плечами и промолчал.

Джон Дука нерешительно вмешался в разговор, что ему было несвойственно:

— Если позволите сделать замечание, я хотел бы напомнить, что курии в последнее время очень не везло с кардиналами…

— Вы намекаете на экс-кардинала Тецину? — спросил просекретарь Зальцманн.

— Именно.

— Это дела минувших дней! Он, кажется, переехал в какой-то замок на Рейне. Наверняка он до сих пор не забыл обиду и злится, что его не избрали Папой.

— Тецина? — переспросил Завацки.

— Теперь он называет себя по-другому, произносит свое имя наоборот, — добавил Дука.

— Что это значит? — заинтересовался Завацки.

— Бывший кардинал произносит свое имя не слева направо, как подобает благочестивому христианину, а справа налево, как те, кто противостоит нашей вере.

— А-н-и-ц-е-т, — вполголоса произнес по буквам монсеньор Абат.

Кардинал Моро инстинктивно перекрестился.

Арчибальд Зальцманн посчитал нужным уточнить:

— Это имя демона, антихриста и воплощения зла.

Прищурив глаза, кардинал внимательно посмотрел на Джона Дуку и спросил:

— Откуда вам это известно?

— Я думаю, — начал Джон Дука, — что мне следует вам кое-что рассказать.

— А вот это уже любопытно! — не скрывая раздражения, воскликнул кардинал Моро.

Дука кивнул и продолжил:

— Если быть кратким, несколько дней назад я тайно встречался с экс-кардиналом, которого теперь зовут Аницет…

В комнате повисла гнетущая тишина. Через несколько секунд раздались голоса:

— Изменник!

— Этого не может быть!

— И что же дальше?

Дука поднял руки вверх.

— Вы не будете осуждать меня, если узнаете подробности. К сожалению, должен констатировать: сейчас Аницет держит всю курию в кулаке. Он предъявил мне списки «Ордо JP» и угрожал опубликовать их, если я не выполню его требования. Мне не нужно лишний раз напоминать, чьи фамилии стоят в этом списке.

В тот же миг все умолкли.

Моро покачал головой и сказал:

— Бывший кардинал превратился в шантажиста! О чем вы говорили с ним?

— О плащанице Господа нашего Иисуса!

Все за столом уставились на Джона Дуку, будто он пригрозил им вечными муками в аду.

— Откуда, — пробормотал Моро хриплым голосом, — откуда ему известны подробности о плащанице? Есть только несколько посвященных людей, в том числе и профессор Джон Тайсон. Но тот дал священную клятву и унес ее с собой в могилу. Так ведь? — Моро бросил пронзительный взгляд на Тайсона-младшего.

Джек, ожесточенно жестикулируя, ответил:

— Господин кардинал, отец рассказал мне все это только перед смертью. И будьте уверены, что я ни при каких обстоятельствах не раскрою тайну и буду нем как рыба.

Моро оглядел мужчин, сидевших по обе стороны стола. Наконец он остановил взгляд на Джоне Дуке.

— И что же было нужно Тецине, или Аницету, или как он там сейчас называет себя?

— Он утверждал, что плащаница находится у его братства.

— Это невозможно!

Я тоже так думал. Но Аницет настаивал на своем, сказав, что якобы один человек лично привез реликвию в замок братства Fideles Fidei Flagrantes.

— Ничего больше не говорите! — перебил банкира кардинал Моро. — Этот человек — Филиппо Гонзага!

Джованни Саччи быстро записывал, как будто ему в спину упиралось острие кинжала.

— Гонзага, государственный секретарь, — простонал он и покачал головой.

— Но здесь есть одна тонкость, — продолжил Джон Дука, — и и этом кроется причина, почему он обратился ко мне. Одаренный ученый, один из членов братства, утверждает, что Гонзага передал не оригинал плащаницы, а фальшивку, которая была изготовлена по заказу курии.

— Неправда! — зло выпалил кардинал. Его лицо налилось кровью. — Это значило бы, что оригинал находится в Турине. Но все обнародованные исследования утверждают обратное. Нет, это полный абсурд!

— Я так и сказал. Но Аницет считает, что этому есть простое объяснение. Мастер изготовил не одну, а две копии!

Монсеньор Завацки согнулся так, что его подбородок едва не касался стола.

— Но с точки зрения фальсификатора, это означало бы двойную выгоду!

— Братья во Христе, — произнес Арчибальд Зальцманн, — предположим, ваши догадки верны, но тогда возникает вопрос: где находится оригинал плащаницы Иисуса? — Он окинул всех вопросительным взглядом. — Кто стоит за этим преступлением?

— У меня есть только одно предположение, — ответил кардинал Моро.

Саччи согласился с кардиналом, как, впрочем, и монсеньор Завацки.

— Государственный секретарь Филиппо Гонзага, — сказал Джон Дука. Он повел плечами и вздрогнул, как будто эти ело ва причинили ему боль.

— Гонзага, Гонзага, Гонзага! — раздраженно закричал кар динал Моро. — Иногда мне кажется, что Бог послал нам дьявола в облике этого человека, чтобы проверить нас!

Секретарь Абат опустил голову и сложил руки в молитве Он уже давно перестал записывать, Опыт подсказывал Абату, что эти записи могут стать страшным оружием в руках противника. Повернувшись к Дуке, кардинал Моро спросил:

— Брат во Христе, вы можете нам рассказать, для чего предназначались сто тысяч долларов, которые нашли у Гонзаги во время несчастного случая?

— К сожалению, нет. Мы знаем, что у государственного секретаря есть средства для особых случаев. Они находятся на отдельном счету, который не включен в баланс банка Ватикана Насколько мне известно, они хранятся в одном из семи сейфов тайного архива, где была и плащаница.

Тогда все взоры обратились на Джованни Саччи, главу тайного архива.

Но монсеньор только отрицательно покачал головой:

— Нет, нет, нет! Упаси меня Господь от этого. Вступая в эту должность, я дал священную клятву Богу, что буду соблюдать все законы Церкви. К этому относится и хранение тайн. Когда же настанет мой час, я унесу эти тайны в могилу.

— Даже если на кону стоит судьба святой Церкви?

— Церковный закон не знает исключений. И вам, ваше высокопреосвященство, не нужно этого объяснять. Я думаю, что не возьму грех на душу, если скажу вам, что я знаю, где Гонзага хранит данные о счете.

По комнате прокатился глухой рокот, а затем вновь вег умолкли.

Монсеньор Завацки удивленно посмотрел по сторонам и, не обращая внимания на архивариуса, в гнетущей тишине произнес:

— Но кто, собственно, сказал, что Гонзага тратил эти деньги на плащаницу нашего Господа? Принимая во внимание значение предмета, сто тысяч долларов — это просто богохульство. А Гонзага не тот человек, который может продать плащаницу за такую смехотворную сумму.

— Может быть, — вмешался Арчибальд Зальцманн, — мы все думаем об одном и том же?

— Награда за молчание! — воскликнул кардинал.

— Гонзага с помощью этих денег хотел заставить замолчать соучастника, — поспешил вставить Зальцманн.

Джон Дука кивнул и продолжил:

— Нужно установить слежку за государственным секретарем. Его частые поездки, его сомнительные встречи вне курии — все это вызывает подозрения.

Бруно Моро уныло произнес:

— Как вы себе это представляете, братья во Христе? Гонзага, в силу своих служебных обязанностей, поддерживает контакты курни с внешним миром. Он не только министр иностранных дел города-государства, но и глава правительства в стенах Ватикана. Как вы намереваетесь следить за ним и при лом оставаться незамеченными?

— Позвольте сказать, — вмешался монсеньор Абат. — Нужно попытаться привлечь на свою сторону секретаря Гонзаги, Джанкарло Соффичи.

Предложение вызвало неоднозначные отклики. Завацки и Зальцманн посчитали, что это весьма рискованно. В качестве аргумента монсеньор Завацки предложил подумать, что будет, если Гонзага подойдет к монсеньору Абату и попросит шпионить за кардиналом Моро. Разумеется, Абат все расскажет высокопреосвященству.

Джон Дука, напротив, считал Соффичи человеком, страдающим от высокомерия и властолюбия государственного секретаря: несмотря на выгодную должность и возраст, помощник кардинала еще ни разу не избирался панским капелланом.

— Могу себе представить… — продолжил Дука.

— Кардинал Гонзага мог бы предложить Соффичи должность папского капеллана, — будто прочитав мысли Дуки, ска зал Моро.

— Ваше высокопреосвященство, — откликнулся тот, — вы серьезно считаете, что его святейшество откажет вам в продвижении по службе Соффичи? Причина найдется всегда. Для кардинала Гонзаги это было бы сродни позору. А Соффичи, я в этом уверен, просто будет готов на все от благодарности. Таким образом, мы сможем насолить Гонзаге.

— Неплохая мысль! — На лице Моро впервые за весь вечер появилась улыбка, хотя и сдержанная.

Тут вскочил монсеньор Саччи и взволнованно закричал:

— Братья во Христе, разве вы еще не поняли, что мы поощряем зло? Мы, люди Церкви, последователи святого Петра, ведем себя подобно фарисеям. Наши интересы сейчас касаются греха и преступления, а не веры и избавления. Ради власти и влияния апостолической иерархии уже не останавливаются перед убийством. Как говорит пророк Иеремия? «Воистину, вы надеетесь на обманчивые слова, которые не принесут вам пользы. И потом приходите и становитесь пред лицом Моим в доме сем, над которым наречено имя Мое, и говорите: „Мы спасены, чтобы впредь делать все эти мерзости. Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое?“»

Монсеньор снял очки и протер стекла белым платком. Потом он снова уселся на стул.

Кардинал Моро долго смотрел на Саччи испытующим взглядом. Он не ожидал такой вспышки гнева от обычно сдержанного архивариуса. Когда их взгляды пересеклись, префект угрожающим тоном тихо сказал:

— Монсеньор, ваше благородство и вера в законы красят вас, но факт остается фактом: в наших стенах появился дьявол. И как учит нас история Церкви, дьявола в особых случаях нужно изгонять огнем и мечом. Скажите мне, брат во Христе, как мы можем освободиться от цепей, в которых при скверных обстоятельствах оказалась наша Церковь? — Моро заговорил громче: — Я спрашиваю вас: как? Отвечайте, монсеньор!

Саччи молча смотрел в пустоту.

Речь Моро становилась все экспрессивнее.

— Разве вы не понимаете, что речь идет о вас, обо мне, о на шем существовании? — вопрошал он. — Но речь не только о нас — вопрос стоит о дальнейшем существовании Церкви. И ключевая фигура здесь — Филиппо Гонзага.

— А что, собственно, мешает провести отстранение его от должности? — осторожно поинтересовался Джованни Саччи. — Вы, ваше высокопреосвященство, принадлежите, по-моему, к двадцати пяти членам правления.

— Ах, брат во Христе, это было бы самое непростое решение пашей проблемы. Sacra Romana Rota[20] состоит из представителей различных групп и течений в Ватикане: консервативных и прогрессивных, элитарных и популистских. Большинство голосов получить крайне сложно. К тому же этот процесс проходит под надзором нескольких апостолических инстанций. Приговора суда можно ждать годы, если не десятилетия. К тому времени дьявол уже наверняка завершит свое дело. Нет, мы должны найти другое решение. Теперь вернемся к вам, профессор Тайсон! Причина, по которой мы вас сюда пригласили… — Кардинал Моро запнулся и посмотрел на дверь. Он узнал звук опускающейся дверной ручки. Теперь насторожились и все остальные. В следующую секунду в дверном проеме показалась лысая голова Гонзаги.

— Я увидел, что у вас горит свет, — произнес государственный секретарь. — А что это Святая Палата[21] заседает так поздно?

Когда он вошел и закрыл за собой дверь, в комнате распространился терпкий запах дорогого мужского парфюма. Но в данной ситуации он ассоциировался у собравшихся здесь людей с запахом дьявола.

Глава 24

Постепенно у Мальберга закончились деньги. Он знал, что, пользуясь своей кредитной карточкой, оставляет следы. Поэтому Лукасу нужны были наличные. Конечно, он мог бы позвонить своей правой руке, фрейлейн Кляйнляйн, чтобы та перечислила деньги на счет Катерины. По и это было рискованно. Поэтому Лукас решил поехать в Германию на старом «ниссане» Катерины. Он обещал, что вернется на следующий вечер.

Приехав в Мюнхен, Мальберг даже не стал заходить в квартиру и прямиком отправился в свой антикварный магазин на Людвигштрассе. Было около четырех часов дня. Он осмотрелся и, убедившись, что за магазином никто не наблюдает, незамеченным вошел внутрь.

Лукас едва не столкнулся с высоким, хорошо одетым муж чиной, который выходил из магазина с пакетом в руках. Обернувшись, Мальберг увидел, как тот сел в стоявший на площади лимузин и уехал в сторону центра.

— О, господин Мальберг! — приветствовала его фрейлейн Кляйнляйн. — Вы не поверите, что здесь было. Уже дважды приходила полиция!

— Я знаю, знаю, — попытался успокоить разволновавшуюся женщину Лукас и провел ее за конторку. 'Гам он в двух словах объяснил, что произошло, и заверил свою помощницу, что никакого отношения к смерти Марлены не имеет. Затем Лукас добавил, что сделка с маркизой не состоялась.

— Мне нужны деньги, — произнес он, закончив рассказ.

— Нет проблем, — ответила Кляйнляйн. — Я только что продала «Хроники» Шеделя за сорок шесть тысяч евро. — Она открыла зеленую стальную кассу на письменном столе, в которой обычно хранилась дневная выручка.

— Русский или украинец, — пояснила она. — Разбирается в старинных книгах. Вначале не хотел брать, по потом заплатил наличными.

Мальберг с удовольствием посмотрел на перевязанную пачку банкнот в пятьсот евро. Проверив подлинность купюр, он сказал:

— Запишите десять тысяч евро для производственных нужд, остальные отнесите в банк. И вот еще что! — Мальберг вытащил из кармана книгу, ту самую, что стояла на полке в квартире Марлены, и вынул из нее банковский чек, который он носил с собой все это время: — Пожалуйста, верните этот чек обратно в банк. Только будьте осторожны. Если вы его потеряете, катастрофы не избежать. Вы же знаете, что любой может его обналичить.

Фрейлейн Кляйнляйн обиженно кивнула. То, что Мальберг объяснял ей важность чека, было для нее оскорбительно.

— И как быть дальше? Я хочу сказать, что вы теперь намерены делать? — осторожно поинтересовалась она. — Вы собираетесь пойти в полицию?

— Вот еще! — выпалил Лукас. — Прежде чем они сообразят, что я в Германии, мне нужно снова исчезнуть. Я должен вернуться в Рим. Только там я смогу понять, что произошло на самом деле. Думаю, вы продержитесь еще пару недель без меня. Я надеюсь, вы будете мне звонить и держать меня в курсе событий. Конечно, звоните не с этого номера и не с мобильного. Я уверен, что эти телефоны прослушиваются. У вас есть кто-нибудь, кому вы доверяете, кому я смог бы передать для вас сообщение?

— Моя сестра Марго, — ответила Кляйнляйн. Она взяла блок бумаги для записей и записала номер телефона для Мальберга. — Вам необходимо просмотреть почту. — Она указала на стопку писем. — Мне кажется, среди них есть пара личных. — После этого фрейлейн Кляйнляйн взяла все деньги, кроме десяти тысяч евро, положила к ним банковский чек и, сунув все в свою сумку, повесила ее через плечо.

— Поторопитесь, банки скоро закрываются, — сказал Мальберг ей вслед и закрыл дверь магазина, повесив табличку «CLOSED».

В конторе было только одно зарешеченное окно, которое выходило во внутренний двор. Даже летом сюда не проникал солнечный свет. Хотя на улице было еще светло, Мальберг включил настольную лампу с желтым абажуром — безвкусное страшилище тридцатых годов прошлого века.

После этого Лукас взял канцелярский нож и начал вскрывать конверты. В мыслях он был где-то далеко, как вдруг его взгляд упал на блок бумаги для записей, из которого несколько минут назад фрейлейн Кляйнляйн оторвала листочек. Еще ребенком он забавлялся тем, что переносил изображение монеты на кальку. Теперь же после нескольких штрихов карандашом Лукас увидел проступивший телефонный номер, который написала перед этим его помощница.

Он задумался, взял книгу, которую привез с собой, и раскрыл ее. Там все еще лежала квитанция Марлены. Еще в первый раз, когда он пришел в квартиру Марлены, эта книга бросилась ему в глаза. Возможно, Марлена подкладывала книгу, чтобы что-то записать?

Мальберг осторожно начал водить карандашом, пока постепенно не проявился рисунок. Это было рискованно, и если бы он чересчур надавил, то мог бы все испортить.

Уже после нескольких штрихов стало ясно, что на книге остался отпечаток записки Марлены — две короткие строчки и номер телефона:

тел — нкфу — на На — айзер — ц

+4969215-02

Мальберг затаил дыхание. Была ли это нить, которую он так долго искал?

Код страны 0049 указывал на то, что это Германия, 069 — Франкфурт-на-Майне, остальные цифры могли означать какую-то фирму и добавочный помер отдела. В другой ситуации Мальберг тут же сел бы за телефон и набрал номер. Но сейчас что было слишком опасно.

Лукас с облегчением вздохнул, когда фрейлейн Кляйнляйн наконец вернулась и передала ему квитанцию об обналичивании чека.

— Мне нужно уезжать, — скороговоркой пробормотал Лукас и схватил со стола книгу и квитанцию Марлены. Так же быстро он забрал деньги и листок с телефонным номером сестры фрейлейн Кляйнляйн. — Будьте здоровы!

Будто прощаясь со своими драгоценными книгами, Мальберг обернулся вокруг своей оси и осмотрел магазин. Фрейлейн Кляйнляйн, заметив это странное движение, сдержанно спросила:

— И когда вы снова вернетесь?

— Я не знаю, — ответил Лукас. — Я действительно не знаю. Мне еще нужно многое успеть. Ну, удачных вам сделок!

Он смертельно устал и решил переночевать в отеле на южной окраине города. Отель с высокопарным названием «Дипломат» был известен своей хорошей репутацией, к тому же на первом этаже здесь был ресторан с греческой кухней, в котором подавали лучших кальмаров в городе.

Поскольку законы в Германии были не такие суровые, как в Италии, ни один портье не попросил Лукаса предъявить паспорт. Он снял номер под именем Андреаса Вальтера на втором этаже с баром и автоматом для чистки обуви в коридоре.

Тихо вздохнув, Мальберг плюхнулся в единственное кресло, открыл книгу, содержание которой теперь играло второстепенную роль, и взялся за телефон. Дрожащей рукой он набрал номер, который отпечатался на странице.

Лукас был словно в трансе. Он не знал, кто отзовется на том конце провода, и даже не предполагал, что будет говорить. Он лишь догадывался, что этот номер как-то связан с Марленой Аммер.

Когда он услышал длинный гудок, у него замерло сердце. На другом конце женский голос приветливо произнес:

— Отель «Франкфуртер Хоф». Добрый день.

Лукас насторожился. Пытаясь проанализировать услышанное, он растерянно посмотрел на отпечаток в книге. Первую строчку он с легкостью расшифровал — «Франкфуртер Хоф». Этим приемом можно было расшифровать и вторую строчку — «на Кайзерплац».

Тем временем он услышал нетерпеливый голос:

— Алло? Отзовитесь же. Алло! — Немного подождав, девушка повесила трубку.

Лукас был разочарован. Он рассчитывал на большее. Го, что Марлена собиралась ехать во Франкфурт; ему и так было понятно. И то, что она забронировала номер в отеле, не казалось удивительным. Снова тупик. Снова повод для отчаяния.

Глава 25

Когда Аницет вышел из такси у дома под номером 84 по Луизенстраат в Антверпене, на улице начало моросить. Дом стоял между городской ратушей и рыночной площадью. Здания на этой улице были узкие, в четыре этажа.

Аницет прибыл без предупреждения. Во-первых, у Эрнеста де Конинка не было телефона, а значит, его имя вряд ли можно было найти в телефонной книге. Во-вторых, Аницет должен был учитывать то, что фальсификатор, скорее всего, отказался бы от встречи, если бы заранее узнал о намерениях незваного гостя.

Возле звонка у двери не было таблички с именем. Аницет долго звонил, но ему никто не открывал. Только после того как он нажал на кнопку что есть силы, на третьем этаже открылось окно и из него высунулась шишковатая голова с редкими волосами и длинной белой вьющейся бородой. Аницету показалось, что он уже где-то видел этого бородача.

— Господин де Конинк? — крикнул Аницет, задрав голову.

— Здесь нет никакого Конинка, — резко ответил ему старик и захлопнул окно.

Аницет ладонью вытер с лица капли дождя и оглянулся. В этот момент из дома напротив, с первого этажа, до него донесся женский голос:

— Спросите лучше мастера или Леонардо. Иначе де Конинк не отзовется. Он немного чудной, знаете ли.

Прежде чем Аницет успел задать вопрос, пожилая женщина исчезла за гардиной.

Все это показалось магистру странным, но он не собирался отступать и принялся звонить снова.

Когда бородач высунулся из окна во второй раз, Аницет прокричал:

— Мастер Леонардо, на пару слов, пожалуйста! Мне бы очень хотелось поговорить с вами о вашем искусстве.

В ту же секунду — Аницет едва успел отскочить в сторону — мимо него пролетел с жужжащим звуком какой-то металлический предмет. Приглядевшись, магистр увидел болтающийся на шнурке ключ длиной с ладонь. Аницет воспринял это как приглашение войти. Едва он успел отпереть дверь, как ключ рванулся у него из рук и с таким же жужжанием быстро улетел наверх.

В прихожей было темно. В дальней части пустой комнаты, которая скудно освещалась бра, Аницет заметил лестницу. Она круто уходила вверх и была похожа на куриный насест. Когда Аницет шагнул на первую ступеньку, раздался неимоверный скрип, который по мере продвижения становился все громче и громче.

Наверху к нему вышел тощий старик в красных колготках и средневековом камзоле. Только сейчас Аницет понял, поче му старик показался ему знакомым. Эрнест де Конинк выглядел, как Леонардо да Винчи. По крайней мере, магистру так показалось.

— Приветствую вас, метр Леонардо, — произнес Аницет серьезным тоном, без намека на издевку. — Меня зовут Аницет.

— Вы священник, если я не ошибаюсь! — раздраженно закричал Леонардо. — Я ненавижу вас всех!

— Я не священник, можете мне поверить! — не менее резко ответил Аницет. Под макинтошем на нем был серый костюм и галстук с зеленым узором. Он был удивлен, что старик сделал такой вывод. Конечно, у людей Церкви есть характерные черты, которые выдают род их деятельности — розоватые щеки, полное лицо и фальшивый одухотворенный взгляд. Но Аницет думал, что избавился от этого уже много лет назад. Очевидно, он ошибался.

Чтобы не продолжать спор, Аницет спокойно произнес:

— Хорошо, я готов сказать вам правду. Я был кардиналом Римской курии, но это уже в далеком прошлом.

— Вот видите, у меня глаз наметан, — прогнусавил Леонардо и коротко спросил: — Чего надо?

— Речь идет о плащанице Господа нашего Иисуса из Назарета.

— Ничего не знаю.

— Метр Леонардо! Давайте не будем обманывать друг друга. Мы же оба знаем, о чем идет речь.

Старик, который до этого разговаривал с ним на расстоянии, подошел поближе, и Аницет увидел, как у него подрагивает борода и блестят глаза.

— Вам известно, кто я такой? — осведомился бородач сдавленным голосом.

— Конечно. Вы Леонардо, гений.

Старик застенчиво улыбнулся и разгладил волнистую бороду. В мгновение ока выражение его лица изменилось, и он быстро спросил:

— Кто вы такой? Кто вас послал?

— Как я уже сказал, я был членом курии, меня даже хотели избрать Папой, прежде чем я стал жертвой интриг в Ватикане. Тогда я решился снять сутану и основал братство Fideles Fidei Flagrantes — собрал вместе гениев, разочарованных жизнью. Любой из них — корифей в своем деле. Сейчас эти люди живут в замке на берегу Рейна.

В глазах Леонардо появилась заинтересованность.

— И чего вы хотите от меня?

— Улучшить мир, — кротко ответил магистр.

— Какие высокопарные слова! — В голосе старика зазвучали насмешливые нотки.

Нисколько не смутившись, Аницет пояснил:

— Идея в том, чтобы убрать с этой планеты глупость.

Леонардо подошел к нему почти вплотную, и магистру пришлось отступить на шаг. Он буквально чувствовал, как в го лове старика кипят мысли.

— И какую роль в этом деле должна сыграть плащаница Господа нашего Иисуса?

— Решающую роль. Конечно, только оригинал! — твердо заявил Аницет.

— Что это значит? — Леонардо вдруг начал нервничать. Большим и указательным пальцами он крутил бороду. — На что вы намекаете?

— По заказу курии вы сделали копию Туринской плащаницы.

— Это правда. И что?

— К сожалению, копия настолько хороша, что ее не могут отличить от оригинала.

— Кому вы это говорите! — Леонардо усмехнулся. — Но что привело вас сюда?

— Именно это. Мне нужно знать, как отличить копню от оригинала.

В глазах Леонардо появился лукавый блеск.

— Ну так я вам навру сейчас с три короба.

Аницет оценивающе посмотрел на старика. Потом сказал:

— Я восхищаюсь вашим искусством, метр Леонардо. До этого ни одному человеку не удавалось сотворить такую прекрасную копию плащаницы. Вы первый и единственный. И наверняка останетесь им.

Комплимент польстил старику.

— Хоть один оценил мою работу по достоинству, — пробормотал он.

— Вы… — нерешительно произнес Аницет, — вы самоучка? — Он спросил об этом лишь для того, чтобы поддержать беседу.

— Самоучка? — Леонардо ухмыльнулся. — Вы действительно считаете, что человек может сам осилить такой объем знаний? — Старик сделал широкий жест рукой, указывая на картины и скульптуры, заполнявшие студию на втором этаже.

Аницет бегло осмотрелся. Громадные потолочные балки, казалось, давили на голову. На стенах висели многочисленные полотна: картины святого Иеронима, незаконченный холст «Поклонение волхвов», «Мадонна в гроте», «Портрет музыканта» — их оригиналы соответственно находились в Ватиканском музее, в Уффици, в Лондонской Национальной галерее, в Амброзиане и Милане. Здесь же были глиняные копии различных скульптур, планы и рисунки оптических и механических приборов. А еще десятки листов с зеркальной печатью. Все это находилось в безобразном беспорядке.

— Нет, — снова заговорил Леонардо, — мой учитель не кто иной, как Андреа дель Вероккио. — Вероятно, старик заметил скептический взгляд Аницета и добавил: — Вы же мне верите?

— Почему я должен усомниться в том, что вы мне говорите, метр Леонардо? — ответил Аницет. Он даже не подозревал, что своей ложью обманет доверие Леонардо.

— Люди здесь считают меня сумасшедшим, — продолжил старик и скривился, как будто даже упоминание об этом вызывало у него боль. — Вы же не хотите признать, что я и есть Леонардо, человек из деревни Винчи близ Эмполи, который умер 2 мая 1519 года в замке Клу близ Амбуаза и похоронен в церкви Святого Флорентина? Вы же не верите в реинкарнацию?

— Я не последователь орфизма и не пифагориец, но когда я смотрю на ваши работы, мое представление о трансмиграции души меняется. Мне кажется, в вас воскрес Леонардо да Винчи.

Эти слова пролили бальзам на душу старика.

— Меня считают фальсификатором или копировщиком, когда я иногда продаю картины. При этом я ни разу в жизни не был в Лувре, а Уффици не видел даже издалека, не говоря уже о Ватикане и Риме. Копии или подделки! Не смешите меня! Как я могу сам себя скопировать или подделать? Вот у этой, — горячился Леонардо, показывая на «Мадонну в гроте», — вот у этой картины есть уже три версии: одна висит в Лондоне, в Национальной галерее, вторая — в Париже, в Лувре, а вчера я закончил третью. Так неужели я фальсификатор?

— Конечно нет, метр Леонардо!

Старик подступил к Аницету и прикрыл рукой рот, будто хотел поведать какую-то тайну.

— Большинство людей — глупцы. А во главе глупцов стоят клоуны, которые называют себя докторами и профессора ми, — заявил он. — Все они думают, что могут судить об искусстве, хотя сами никогда в жизни не брали в руки кисть. Об искусстве литья уж и говорить не приходится. Они признали мою «Мону Лизу» самым значительным произведением искусства в мире. При этом я написал портрет госпожи Джоконды из Флоренции за три дня, потому что даме нужен был подарок на день рождения мужа, господина Франческо. Самое значительное произведение искусства! Не смешите меня!

— С вашего позволения, метр Леонардо, смею утверждать, что это действительно величайшая картина.

— Ну да, конечно. Сегодня я бы написал ее намного лучите. Хотя…

— Хотя?..

— Знаете, в последние годы у меня все больше пропадает охота рисовать. Будущее не принадлежит искусству, оно принадлежит науке. Архитектура, механика, химия и оптика изменят мир больше, чем это сможет сделать искусство.

Пока Леонардо проводил экскурс в историю искусств, Аницет думал, как вернуть разговор в нужное ему русло, к теме плащаницы, не рассердив при этом старика, который возомнил себя воскресшим Леонардо да Винчи.

Но Конинк неожиданно сам сменил тему.

— Теперь вы меня, вероятно, спросите, почему я взялся за такую работу, как подделка Туринской плащаницы, — сказал он. — Я хотел бы ответить вопросом на вопрос.

Аницет с интересом посмотрел на Леонардо.

Тот усмехнулся и после, казалось, бесконечной паузы спросил:

— Вы бы выбросили полмиллиона евро на ветер?

— Полмиллиона?

— Да, полмиллиона! — запальчиво воскликнул Леонардо. — Да еще из церковной кассы! Вообще-то, меня привлекает вызов — сделать невозможное.

— Я понимаю, о чем вы говорите. Речь идет о копии плаща ницы, которая могла бы пройти научное исследование.

— Да, хотя бы поверхностное. Детальный анализ она бы, естественно, не прошла. Таким было задание кардинала Моро. М не понадобилось много времени, пока я не сообразил, что происходит на самом деле. Мне стало ясно, что для руководства Ватикана копия играет намного большую роль, чем оригинал.

Аницет уверенно кивнул.

— А вам известна причина, почему Моро и курия ценят ко пию больше, чем оригинал?

— Скажем так: у меня есть некоторые предположения. Виа чале я ничего не понимал. Я думал, что святошам нужна копия для выставочных целей или для чего-нибудь подобного. Может, они опасались, что оригинал украдут или сделают предметом вымогательства. Люди хотят верить в Иисуса из Назарета, хотят верить, что он сын Бога, поэтому плащаница и является бесценной реликвией.

Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза, словно оценивая, насколько каждый из них может доверять другому. Первым усомнился Аницет: стоит ли ему принимать разглагольствования старика за чистую монету? В конце концов, у бородача были явные признаки параноидальной шизофрении. Это заболевание нередко встречается у одаренных людей.

А Леонардо непонятно почему все же доверял чужаку. Может, у него возникло ощущение, что его слова воспринимаются всерьез.

— Мне было бы очень интересно узнать, — осторожно начал Аницет, — как вам удалось сделать копию предмета, о котором все эксперты говорят, что его подделать нельзя. Это невозможно сделать, потому что еще никто не смог объяснить, каким образом на плащанице проявляется отпечаток. Я изучил много литературы, но все теории кажутся мне крайне неубедительными. И что еще осложняет попытку объяснить столь загадочное явление, так это факт, что изображение Иисуса из Назарета проявляется на негативе фотографий плащаницы и на рентгеновских снимках тоже.

— Кому вы это говорите! — Леонардо с пониманием улыбнулся. — Изображение человека на плащанице мир увидел только в 1898, когда полотно впервые сфотографировали на пластиночный фотоаппарат. На негативе вдруг проявилось изображение человека с надприродными возможностями.

— Надприродными возможностями? Метр Леонардо, объясните мне это поподробнее.

— Для начала давайте вспомним, что речь идет не просто о мертвом человеке, который был завернут в плащаницу, а о Спасителе и Боге, которого ждали тысячелетия. Именно поэтому я не сомневаюсь, что этот человек, или Бог, или кто там еще об ладал надприродными возможностями. Я думаю даже, что См нею исходило своего рода свечение, которое и вызвало затем пения на плащанице.

— Смелая теория, метр Леонардо! Но у вас ведь есть и другие смелые теории. Если я не ошибаюсь, вы еще пятьсот лет назад изобрели парашют и подводную лодку…

— Да, и люди объявили меня сумасшедшим. Тогда при дворе герцога Миланского у меня было самое продуктивное время. Одновременно с этим мне пришлось пережить наиболее жестокие нападки Церкви. В конечном счете у меня не осталось другого выхода, как делать свои записи зеркальным шрифтом, чтобы не попасться первому встречному монаху-доминиканцу. А зеркала в то время были редким и дорогим предметом, обычным людям из-за тщеславия было даже запрещено пользоваться этой дьявольской штукой. Из ностальгии, да и потому, что мне трудно переучиваться, я до сих пор пользуюсь этим приемом.

— Вы говорили о сиянии, которое оставило следы на плащанице.

— Совершенно верно. Сегодня я даже уверен в том, что это единственное возможное объяснение. К тому же химические анализы показывают, что это не краска. Следов красящих пигментов обнаружить не удалось. Были попытки завернуть в подобное полотно человека, предварительно намазав его соединениями битума. Результат был однозначный: отпечаток получался искаженным и даже близко не походил на изображение на плащанице. Если смотреть на оригинал, может сложиться впечатление, что видишь черты лица умершего.

— Тем больше я восхищаюсь вашей смелостью — взяться за копирование плащаницы. Вы меня заинтриговали. Вы не хотите раскрыть свою тайну или хотя бы намекнуть, как вы это сделали?

Старик энергично замотал головой, и его борода стала подрагивать в такт интенсивным движениям.

— Я подписал договор, по которому, кроме вечного проклятия, возлагается обязательство вернуть Церкви полмиллиона евро, если я хоть словом обмолвлюсь кому-нибудь об этом.

— Так уж случилось, что вы все-таки нарушили этот договор, метр Леонардо. Но вы можете полностью доверять мне. По возвращении в замок Лаенфельс я никогда больше не вспомню о сегодняшней встрече.

Леонардо колебался несколько секунд, потом кивнул Аницету и сказал:

— Идите за мной!

Наверх вела еще одна лестница. Леонардо перепрыгивал через ступеньки и при этом демонстрировал такую ловкость, что Аницет засомневался в возрасте старика Магистр едва успевал за ним.

Наверху располагалась такая же, почти пустая, комната В ней было только самое необходимое для лаборатории. Вдоль стен выстроились стеклянные шкафы, перед окнами, которые выходили на улицу, стоял стол для экспериментов. Прожекторы под потолком напоминали те, что обычно используются в фотостудиях. Пол и высокие стены были выложены белой плиткой. Как и мастерская, лаборатория занимала весь этаж.

В глаза бросался большой черный куб справа у стены: примерно два с половиной метра в длину и столько же в ширину.

Леонардо несколько секунд наслаждался растерянностью Аницета, потом улыбнулся и как бы между делом бросил:

— Камера-обскура, я изобрел ее еще пятьсот лет назад. Возможно, вы об этом слышали. Простое и в то же время удивительное чудо природы. Это, конечно, несколько громоздкий экземпляр, но для моих целей — в самый раз. Я хочу вам кое-что показать.

Он открыл едва заметную узкую дверь в куб и пригласил Аницета:

— Вам не нужно бояться. Но если вы действительно хотите знать, как я изготовил копию плащаницы, тогда вам нужно пройти эту процедуру.

Едва Аницет вошел в камеру-обскуру, Леонардо захлопнул дверь.

Внутри царила абсолютная тишина. Будто откуда-то издалека Аницет слышал, как Леонардо включил прожектор на потолке, но ничего не увидел. Старик тем временем снял одежду, по том вытащил из передней стенки камеры пробку, которая находилась точно посередине, и, совершенно голый, стал у белой степы, прикрывая срам правой рукой. Левой рукой он взялся за правое запястье. Ноги стояли параллельно, как у мумии.

С минуту Леонардо стоял с закрытыми глазами абсолютно неподвижно. Он знал, что в это время происходило в темной камере.

Пораженный, просто шокированный, что случалось с ним нечасто, Аницет смотрел на изображение, появившееся слева от пего. Луч света, проходивший сквозь отверстие, проецировал на белой льняной ткани блеклую картинку. И чем дольше он смотрел на голову человека на проекции, тем больше понимал, что этот образ полностью совпадает с тем, который был на плащанице.

Будто парализованный, Аницет вывалился из камеры. Не обращая внимания на наготу Леонардо, он взволнованно закричал:

— Вы волшебник, метр Леонардо! Вы маг и чародей! Да вы просто великолепный!

Пока старик одевался, Аницет все качал головой, словно не мог поверить своим глазам. Наконец он спросил:

— Но как вам удалось перенести свое изображение на ткань?

Леонардо усмехнулся. И после паузы с улыбкой сказал:

— О, это было самой трудной частью моего предприятия. Но я смутно припомнил запись, которую я сделал пятьсот лет назад и которая сегодня утрачена. Благодаря ей я нашел решение, как удержать изображение из камеры-обскуры и перенести его на ткань. Вы не могли бы проследовать за мной?

— Ну конечно! — с готовностью произнес Апицет.

— Я знал, — продолжал Леонардо, — что при этом нужно использовать серебро или золото. Я проводил эксперименты с этими металлами и через несколько недель получил поразительные результаты: при растворении золота и серебра в серной кислоте получается сульфат меди Ag2SO4. Если пропитать ткань этим раствором, то она при высыхании становится светочувствительной, правда, слегка, как и пленка для фотоаппарата.

— И вы сами стали моделью для изображения Иисуса из Назарета.

— Ради бога, не напоминайте мне об этом! Мне пришлось неподвижно стоять шестнадцать часов под палящими прожекторами. И в конце концов все оказалось напрасно: лампы находились слишком близко, и на расплывчатом негативе изображение получилось светлее, чем на оригинале.

— То есть все нужно было начинать с нуля!

— Было бы неплохо. Но материя, которую мне привез Моро, была в единственном экземпляре. Полотно было соткано в четырнадцатом веке, с таким же переплетением нитей, как на Туринской плащанице — рисунок в елочку, выполненный техникой «три к одному». Это значит, что при переплетении уток вначале проходит под тремя нитями основы, потом — над одной нитью основы и так далее. Обычный вид ткани, которому несколько тысяч лет. Одному Богу известно, откуда у Моро оказалась эта материя.

— И как же вам удалось увеличить контрастность картинки? Насколько мне известно, никто из экспертов, которые видели плащаницу, не выразил сомнений в подлинности предмета, хотя это была выполненная вами копия.

Леонардо повернул руки ладонями вверх и ответил:

— В жизни часто бывает, когда кажется, что все кончено, и тогда на помощь приходит случай. В то время я как раз писал автопортрет. Как вы знаете, в живописи важную роль играют яйца. Ранние итальянские мастера смешивали краски пополам с желтком. Белок, так называемая альбуминовая основа, долгие годы служил грунтовкой. А крепко взбитый белок использовался как основа при золочении. Из любопытства я решил написать автопортрет, используя вареные яйца. Я, должно быть, извел их около сотни. Но все попытки сделать цвет более телесным (я рисовал себя нагишом) провалились. Разочаровавшись, я съел добрую дюжину яиц, приправив их солью и перцем, а еще дюжину расшвырял по стенам. И одно из них случайно упало на светлую копию плащаницы.

— Боже! Вы наверняка испортили драгоценную копию!

— Испортил? Нисколько. Место, на которое попало яйцо, через три дня приобрело такой же оттенок, как и оригинал. Феномен заключается в образовании тонкого поверхностного слоя сульфата серебра и сульфида диводорода.

— Гениально, метр Леонардо, действительно гениально! Но ведь была еще проблема с созданием прожженных мест и следов крови.

— Вот еще! — снисходительно произнес старик. — Как раз это беспокоило меня меньше всего. Чтобы воссоздать обгоревшие следы от 1532 года, когда плащаница побывала в пожаре в капелле замка Шамбери, я воспользовался простым старым утюгом на углях. Остальное доделал натрия полисульфид, который окрасил ткань, доведя желтый цвет до коричневого. А что касается капель крови, тут был только один выход: кровь голубя, которая под действием кислоты стареет быстрее, чем муха-однодневка.

Аницет надолго задумался. Наконец, сделав глубокий вдох, спросил:

— Метр Леонардо, можно ли допустить, что оригинал Туринской плащаницы возник таким же способом?

Лицо старика скривилось в гримасе, от злости на лбу появилась глубокая морщина.

— Послушайте, — веско произнес он, — если кто-то и есть на земле, кто может подтвердить подлинность плащаницы, так это я. И я вам говорю, что в эту ткань примерно две тысячи лет назад был завернут человек, который обладал надприродными способностями. А то, был ли этот человек жив, мертв или казался мертвым, был ли он сыном Бога или бродячим проповедником, которых в то время встречалось немало, — это уже другой вопрос. Вопрос веры. Мое дело — искусство, но не вера. Факт остается фактом: ткань, которая служила мне образцом, такая же подлинная, как моя «Мона Лиза» в Лувре. Тот Иисус не был получен с помощью камеры-обскуры. Я ее изобрел лишь спустя полтора тысячелетия. И только с помощью этого изобретения можно изготовить правдоподобную копию, которая выдержит любую проверку.

— Простите, что я сомневался, — примирительно сказал Аницет, — но меня привел к вам именно вопрос подлинности.

Леонардо беспокойно заходил по комнате взад-вперед. Напрасно Аницет старался понять, что творится в голове у старика. Вдруг в дверь позвонили. Леонардо бросил на Аницета вопросительный взгляд.

— Вы ждете гостей? — осторожно поинтересовался Аницет.

Леонардо отрицательно покачал головой.

— Пойдемте, я выведу вас наружу. Будет лучше, если вас здесь никто не увидит! — С этими словами он прошел к лестнице и жестом велел Аницету поторапливаться.

Едва они спустились по двум лестницам, как колокольчик зазвонил снова. Достигнув первого этажа, Леонардо открыл узкую деревянную дверь. Она вела на задний двор.

— Идите направо, — шепнул старик, — там вы увидите узкий переулок, который выходит на Луизенстраат.

Еще раз зазвонил дверной колокольчик, теперь уже нетерпеливее.

— Можете прийти завтра, — тихо сказал Леонардо. — Я готов рассказать вам кое-что важное. Заходите с черного хода! — предупредил он напоследок и запер дверь во двор.

Когда Аницет вышел на улицу, он заметил черный лимузин, которого раньше не было. Ему сразу бросился в глаза необычный автомобильный знак: CV-5. Машина из Римской курии.

Глава 26

Дождь прекратился, когда Аницет направился к берегу Шельды. На Йорденскааи царило оживленное движение. Люди, которых здесь было огромное количество, шли ему навстречу, разговаривая по мобильным телефонам. Среди них он заметил евреев-ортодоксов — все в черном, с завитыми пейсами. Аницету вдруг стало тяжело ориентироваться.

Эрнест де Конинк, который называл себя Леонардо, показал Аницету другой мир, и теперь магистр удивлялся, как он мог так слепо и без возражений следовать за этим человеком, совершенно забыв о своих требованиях. Конечно, он узнал достаточно много, но задал слишком мало вопросов.

Спрятав руки в карманы макинтоша, Аницет неспешным шагом брел вдоль реки. Погруженный в мысли, он смотрел на многочисленные лодки, которые проплывали мимо него, стуча мотором. В конце набережной Плантин он поймал такси.

Молчаливый водитель, индонезиец с молочно-белым лицом, остановился после двадцатиминутной поездки у отеля «Фиреан» на Карел Оомстраат. Маленький отель, расположенный вдали от шумных улиц, выделялся фасадом, который был оформлен в молодежном стиле, и чугунным навесом над входом.

Незаметно наступил вечер. На улице завывал порывистый ветер, и Аницет решил в тот день больше не покидать отель. В полуподвальном помещении, справа от входа, был ресторанчик с не очень разнообразным, но неплохим меню. После превосходного рыбного блюда магистр вернулся в свой номер на втором этаже.

Аницет лежал на постели, закинув руки за голову, и рассматривал картину на стене. На ней был изображен старый Антверпен — копия одного из фламандских художников, когда-то работавших в городе.

«Этот Леонардо, — думал Аницет, — без сомнения, гений, который владеет искусством живописи, как сам Леонардо да Винчи. И он настолько ушел от реальности, погрузившись в свой мир, что стал отождествлять себя с великим предшественником». Аницет не понимал, с какой целью этот странный старик так себя ведет. Может, он действительно сумасшедший? Или играет роль сумасшедшего, веселя тем самым окружающих?

Одно было совершенно точно: Эрнест де Конинк, он же Леонардо, — личность незаурядная. Он словно создан для братства Fideles Fidei Flagrantes. Аницет, преследуя свои цели, должен был предпринять все возможное, чтобы заполучить его. Для этого магистр разработал настоящую стратегию. Гении честолюбивы — он убедился в этом, наблюдая за обитателями замка Лаенфельс…

С этими мыслями Аницет заснул. С первым ударом колокола на ближайшей церкви он открыл глаза. Пока магистр, еще сонный, брился в ванной, мысли его пришли в порядок. Затем он позавтракал, оплатил гостиничный счет и отправился на встречу с Леонардо.

Последнюю часть пути до Луизенстраат Аницет прошел пешком. Погода немного наладилась, и свежий утренний воздух обострил его ощущения.

Леонардо посоветовал ему воспользоваться черным ходом. Аницет вошел в узкий переулок, ведущий во двор. Брусчатка с утра была еще мокрой. Он прошел мимо мусорных баков на заднем дворе прямо к узкой двери, из которой вчера его выпустил Леонардо. Звонка не было, и Аницет постучал кулаком.

Никто не ответил.

Аницет нажал на ручку двери. Она оказалась не заперта.

— Метр Леонардо! — позвал Аницет, войдя в дом. — Метр Леонардо!

В подвале, как и за день до этого, горел свет. Аницет подошел к крутой лестнице в противоположном конце прихожей, которая вела наверх, и осмотрелся. Затем он начал медленно подниматься по ступенькам в надежде, что старик услышит громкий скрип.

— Метр Леонардо! — прокричал он еще раз. — Метр Ле…

Аницет так и не смог договорить. Под потолком мастерской на веревке болталось тело Леонардо. Из открытого рта вывалился язык, побелевший, будто кусок гнилого мяса. Раскрытые глаза смотрели в пустоту. Голова свесилась набок, так что была видна тыльная сторона подбородка.

На Леонардо был средневековый камзол и красные колготки — все так же, как и вчера. Левая рука висела плетью, а правая была слегка согнута, словно прикрывала срам — прямо как на его величайшем шедевре, копии Туринской плащаницы. Совпадение? Или последнее послание?

Вдруг тело Леонардо начало медленно поворачиваться вокруг своей оси. Аницет от ужаса застонал. Но потом вдруг ощутил поток воздуха, который, видимо, и заставил труп кружиться в смертельном танце.

От неожиданности у Аницета пропали все мысли разом. И только спустя какое-то время он начал приходить в себя Что же здесь произошло? Еще вчера вечером Леонардо был полон сил и не выглядел так, будто ему наскучила жизнь.

Аницет огляделся. В помещении царил все тот же беспорядок, что и накануне. Картины висели на своих местах, насколько мог помнить Аницет. Ему бросилась в глаза лишь большая двухметровая стремянка, которая стояла справа от входа. Аницет наморщил лоб, вспоминая, видел ли он ее вчера.

И вдруг до него дошло. Леонардо висел в полутора метрах от пола, и было очевидно, что старик вряд ли смог бы закрепить веревку на балке. В комнате не было стула, да и его высоты все равно не хватило бы. Оставалась только стремянка. Но она стояла у стены.

Постепенно Аницет осознал, что это не самоубийство. Одновременно с этим он понял, что ему нужно убираться из этого дома как можно скорее.

Глава 27

Всю дорогу до Санта-Маддалены, женской тюрьмы в Риме, Катерина думала, как маркиза Фальконьери могла так низко опуститься. Вот уже две недели Лоренца Фальконьери числилась среди арестанток. Конечно, обедневшая аристократия — это скорее правило для Италии, нежели исключение. Но чтобы дойти до преступления… такое случалось нечасто.

Еще будучи репортером криминальной хроники, Катерина получила неоценимый опыт и хорошо знала, как выхлопотать разрешение на посещение тюрьмы. Она была уверена, что ей необходимо поговорить с маркизой. В конце концов, Лоренца хорошо знала Марлену, и она, возможно, согласится рассказать о некоторых подробностях жизни подруги, что, в свою очередь, поможет разгадать причину смерти последней.

Пока таксист преодолевал утренние пробки, Катерину не покидала одна мысль: «Лоренца Фальконьери, вероятнее всего, замешана в убийстве Марлены. Она как минимум соучастница. Но какой у нее мог быть мотив?»

На парковке у мрачного здания из обожженного кирпича, строгая архитектура которого уже сама по себе внушала страх, ветер носил облака пыли. Вход в тюрьму казался непропорционально маленьким по сравнению со всем комплексом зданий. Но таков был замысел зодчих. Катерина почувствовала себя неуютно, едва за ней закрылась дверь.

В приемной она увидела только одно задвижное окошко из пуленепробиваемого стекла. Под вырезанным овалом посередине была надпись: «Говорить сюда». Катерина выказала желание встретиться с маркизой Фальконьери.

Очкастая матрона с короткой стрижкой и в униформе отрывисто спросила:

— Родственница?

Катерина, ожидавшая этот вопрос, так же коротко ответила:

— Родственница, во втором поколении.

Матрона сердито посмотрела через пуленепробиваемое стекло.

— Моя мать и сестра маркизы из одной семьи, — уточнила журналистка.

Дама в униформе немного подумала (по крайней мере, так это выглядело), просунула через овальное отверстие формуляр и вдруг вежливо сказала:

— Заполните это, пожалуйста. И передайте ваш паспорт.

После того как девушка выполнила требования, на двери слева зажужжал электрический замок и через пару секунд путь был свободен.

В следующей комнате, без окон, выложенной белым кафелем и ярко освещенной неоном, ее уже ждала другая женщина в униформе, которая стояла за столом. Она потребовала у Катерины сумочку для досмотра. Потом она взяла в руки пищавший инструмент, похожий на теннисную ракетку, и обыскала саму Катерину. Наконец женщина провела ее по длинному коридору, где уже ждала конвоир. Сопровождающая неожиданно приветливо кивнула Катерине и попросила следовать за ней.

Комната для встреч находилась в глубине первого этажа. Свет сюда проникал через встроенные в потолке небольшие стеклянные блоки. Комната была меблирована квадратным столом и тремя стульями, один из которых стоял у двери. Журналистка заметила, что на двери не было ручки.

Катерина села за стол.

Прошло какое-то время, прежде чем привели маркизу.

— Вы? — удивилась она. — Признаться, вас я ожидала увидеть здесь в последнюю очередь!

На маркизе была грубая синяя юбка и такая же блуза, от одежды несло средством для дезинфекции. Волосы были собраны в узел. Вид у нее был явно подавленный.

— Я здесь из-за Марлены Аммер, — без обиняков сказала Катерина.

— Тогда вы пришли напрасно! — неохотно ответила маркиза и уже собралась встать и выйти из комнаты.

Катерина положила руку на запястье синьоры:

— Маркиза, я прошу вас!

— Я не хочу иметь каких бы то ни было дел с журналистами, — озлобленно произнесла Лоренца Фальконьери. — От общения с ними у меня остались только плохие впечатления. Вы меня понимаете?

— Маркиза, я пришла сюда не как журналистка — я здесь по личному делу. Пожалуйста, поверьте мне! — Голос Катерины звучал искренне, и Лоренца немного успокоилась.

— Что значит по личному делу?

— Вы помните Лукаса Мальберга?

— Антиквара из Германии? — Маркиза вызывающе усмехнулась. — Как я могу его не помнить? Именно из-за него я и попала в это дерьмо!

Катерина нахмурилась. Она не ожидала от аристократки такого вульгарного тона.

— Вы ошибаетесь, — с пылкостью возразила Катерина, — Мальберг здесь совершенно ни при чем. Кашу заварил коллекционер книг Жан Эндерс. Он заявил, что вы предложили ему купить книги, которые раньше были в его коллекции. Они пропали шесть или семь лет назад во время ограбления. Он смог доказать это с помощью фотоэкспертизы.

— Жан Эндерс! — Маркиза в изумлении покачала головой. — Кто бы мог подумать! Он пришел ко мне по рекомендации, положил глаз на самые дорогие тома и вел себя так, будто они уже принадлежат ему. Он не спрашивал об их происхождении. Когда я назвала ему цену, он сказал, что ему нужно все хорошенько обдумать. Как можно быть такой идиоткой! — Маркиза хлопнула себя ладонью по лбу.

— Вот видите, это был не Мальберг, — продолжала говорить Катерина. — Он не выдавал вас полиции. Мальберг был всего лишь последним покупателем!

Лоренца Фальконьери поставила локти на стол и, подперев голову руками, смотрела в противоположную стену. В ее позе читалось отчаяние. Наверняка она уже давно раскаивалась, что под давлением мужа стала заниматься мошенничеством.

— И что вам от меня нужно? — поинтересовалась маркиза после недолгого молчания.

— В смерти Марлены Аммер столько загадок… И Лукас Мальберг не может просто так все бросить и уехать. Он считает, что должен разобраться в этом деле, и не хочет делать вид, будто ничего не случилось.

— Неудивительно. Мальберг приехал сюда из-за Марлены. — Маркиза сухо засмеялась.

Катерина пожала плечами, будто хотела сказать: «Может, Мальберг и был увлечен красоткой Марленой, но сейчас это не обсуждается».

— Речь не об этом! — вздохнув, решительно заявила Катерина. Она изо всех сил старалась избавиться от приступа ревности. — Синьору Марлену убили. И как только кто-то пытается приподнять завесу над таинственными обстоятельствами этой смерти, тут же наталкивается на глухую стену молчания. Прокуратура и полиция, Ватикан и даже мой журнал пытаются замять убийство синьоры Аммер. А у вас, маркиза, были основания вести себя так, будто ничего не произошло?

— Вы хотите обвинить меня в соучастии? — рассерженно спросила маркиза.

— Ни в коем случае, — не менее резко ответила Катерина. — Но если вы не замешаны в этом деле, тогда почему вы отказываетесь говорить? Меня не оставляют сомнения, что Марлена Аммер вела двойную жизнь и в конце концов ввязалась в такую игру, которая стоила ей жизни.

— А какое вам до этого дело? — вызывающе спросила Лоренца. — Вы же говорили, что пришли сюда по личному вопросу, разве не так?

— Вы правы, маркиза. Поначалу я занималась расследованием, но теперь… речь идет о безопасности Лукаса Мальберга. — Катерина покраснела.

— Ах вот оно что…

— Да, именно.

— Вы и Мальберг…

— Да.

Лоренца Фальконьери снова замолчала и уставилась в степу. Казалось, внутри нее разгорелась борьба противоположных чувств. Наконец она выпалила:

— Все мужчины — сволочи. И этот Мальберг не исключение. Но, вероятно, вы еще слишком молоды, чтобы понять это.

Катерина чувствовала, как в ней закипает неукротимая злость. Она с удовольствием вцепилась бы в горло этой язвительной стерве, но внутренний голос убеждал ее быть благоразумной. Теперь же этот голос говорил: «У тебя нет ни единого шанса вытащить из маркизы хоть какую-то информацию».

— Вы очень любили Марлену, не правда ли? — неожиданно сменила тему Катерина.

Маркиза наморщила лоб и плотно сжала губы, будто не желая отвечать на вопрос. Но через несколько секунд самообладание вернулось к ней.

— Мы просто нравились друг другу, — холодно сказала Лоренца. — Нас объединяла общая судьба: нам обеим не везло с мужчинами. Все мужчины…

— Вы уже говорили это, — перебила ее Катерина. — Маркиза, как вы думаете, может ли смерть Марлены Аммер быть связана с каким-то неудачным романом?

Лоренца Фальконьери молчала. Она снова смотрела в пустоту.

Катерина продолжала настаивать:

— Может такое быть? Отвечайте же!

— Не думаю, — после довольно продолжительной паузы ответила Лоренца, но как-то неуверенно.

— И все-таки?.. — упорствовала журналистка. — Послушайте, Марлена Аммер убита! Если вы так трепетно относились к этой женщине, как вы утверждаете, тогда она заслуживает того, чтобы вы помогли пролить свет на это преступление. Вам так не кажется?

Лоренца слегка наклонила голову и хладнокровно произнесла:

— Я не знаю, поможет ли это. Ни вы, ни этот Мальберг никогда не поймете, что произошло на самом деле. А даже если и поймете, едва ли вам это будет полезно, уж поверьте мне. Для меня жизнь ничего больше не значит, но мне крупно повезло, что я сижу сейчас в камере предварительного заключения. Здесь, во всяком случае, я чувствую себя в относительной безопасности. А сейчас простите.

Она поднялась, подошла к двери и постучала. Катерина услышала приближающиеся шаги. Прежде чем дверь открылась, маркиза еще раз обернулась. Коварно улыбнувшись, словно то, что она оставляет Катерину в неведении, доставляет ей чертовское наслаждение, она сказала:

— Вы никогда не узнаете правду…

— Почему нет? Я умоляю вас!

— Вы читали «Откровение» Иоанна?

Катерина покачала головой.

— Я так и думала, — усмехнулась Лоренца. — Прочитайте главу 20, стих 7.

Ее смех заставил Катерину содрогнуться.

Дверь открыли, и маркиза Фальконьери исчезла.

Глава 28

Вернувшись из Мюнхена, Мальберг взял такси до Борзо Витторио Эмануэле и прошел пешком до Виа деи Бауллари в направлении Кампо деи Фиорд.

Здесь в предобеденное время шла оживленная торговля, и на все это взирал отлитый в бронзе доминиканец Джордано Бруно. Никто не удостаивал своенравного философа, возвышавшегося на высоком постаменте, даже беглого взгляда. Но это, надо сказать, было почти невозможно: обзор закрывали бесчисленные рыночные палатки. Правда, при жизни он тоже не получил признания. Философ сгорел на костре четыреста лет назад на месте, где сейчас стоит памятник. Это случилось спустя семь лет после того, как Святая инквизиция признала его еретиком.

Мальберг хорошо знал литературу и историю и предложил Катерине встретиться здесь по приезде, но не для того чтобы оплакивать судьбу Джордано. По телефону он объяснил, что многолюдный рынок подходит для встречи лучше любого другого места.

Девушка вот уже восьмой раз обходила памятник, кляня полуденную жару. Вдруг кто-то обнял ее за талию. Она обернулась и оказалась в объятиях Лукаса.

— Я так рада, что ты вернулся, — сказала Катерина, немного стесняясь, и высвободилась из объятий Мальберга.

— И я тоже, — ответил Лукас. — Это так действует на нервы, когда не с кем поговорить о проблеме, которая не даст тебе покоя.

— Ты что-нибудь нашел? Мне показалось, ты по телефону на что-то намекал.

Тыльной стороной руки Мальберг вытер пот со лба.

— Знаешь, что больше всего удручает меня? С каждой новой ниточкой, о которой ты думаешь, что она вот-вот куда-нибудь выведет тебя, возникают новые и новые вопросы. Но да вай пока оставим это в покое. Я проголодался с дороги.

Катерина огляделась по сторонам, потом подняла указатель ный палец и спросила:

— Ты ел filetti di baccala?

— Filetti что?

— Di baccala.

— Звучит экзотично. Но это, надеюсь, съедобно?

— Филе трески! Тут недалеко, на Ларго деи Либраи, есть небольшое кафе, где подают лучшее filetti di baccala в городе!

— Так чего же мы ждем? — Лукас взял Катерину под руку, и они отправились в кафе, лавируя между прилавками, на которых возвышались горы из помидоров, цукини, сушеных грибов, артишоков и всяческих маринованных закусок, от которых текли слюнки.

Торговцы предлагали свой товар в это время дня по бросовой цене — близилась сиеста.

Среди шумной рыночной неразберихи Мальберг спросил Катерину:

— А что нашла ты?

— К сожалению, мне не так повезло, как тебе, — ответила Катерина. — Я навестила маркизу в тюрьме в надежде что-нибудь выяснить о двойной жизни Марлены. Но кроме туманных намеков, которые нам вряд ли помогут, я ничего от нее не добилась. Мне показалось, что маркиза не в своем уме. Ты читал «Откровение» Иоанна?

— Апокалипсис?

— Да!

— А почему именно Апокалипсис?

— Сначала Лоренца сказала, что это дело слишком опасное, потом она безумно рассмеялась и добавила, что я должна прочитать «Откровение» Иоанна, определенную главу. Погоди… — Катерина вынула из выреза платья бумажку и прочитала: — Глава 20, стих 7. Тебе это о чем-то говорит?

Но Мальберг слушал Катерину вполуха. Он остановился как вкопанный, когда в гуле рынка различил голос торговки:

— Прекрасный шпинат, всего за полцены! Только для вас, синьора Феллини!

Но Мальберга привлекла не потрясающая цена на шпинат, а совершенно другое — редкая итальянская фамилия Феллини. Именно она была указана на табличке консьержки в доме Марлены!

Мальберг решил посмотреть на эту женщину вблизи. Она его не узнала, но он ее запомнил, несмотря на то что видел мельком, когда, обнаружив труп в ванной, в спешке уходил из дома Марлены. Это была, несомненно, она: полная фигура, модная короткая стрижка и блестящие серьги. И все же сейчас женщина выглядела совсем по-другому.

Теперь бросался в глаза ухоженный вид синьоры Феллини. К тому же она была одета в элегантное платье, которое запутало Мальберга окончательно. Он мог бы поклясться, что на Марлене во время встречи одноклассников было такое же зеленое платье от Феррагамо.[22] Мальберг не разбирался в моде, но помнил, что тогда отвесил комплимент по поводу ошеломляющего выреза этого платья.

— Лукас? — Катерина притянула Мальберга к себе. Она уже давно заметила его пристальный взгляд. — Господи, Лукас, чего ты вылупился на эту женщину, она не такая уж красивая.

Мальберг отмахнулся, будто хотел сказать: «Не об этом сейчас речь». Затем он тихо сказал:

— Ты не поверишь, но это консьержка из дома Марлены!

— Та, которой там никогда не было и вместо которой теперь живет монашка?

— Да, та самая.

Катерина недоверчиво посмотрела на Мальберга.

— Ты это серьезно? Или просто зубы заговариваешь? Можешь не стесняться и смело признаться, если запал на нее. У мужчин иногда такое случается. Я считаю, что это обычное дело. А платье ей вообще не идет, тем более что оно слишком узкое.

— Да, все может быть. — Мальберг усмехнулся, несмотря на волнение. — Но поверь мне, это действительно синьора Феллини, исчезнувшая из дома на Виа Гора.

Катерина, прищурив глаза, смерила женщину взглядом.

— А ты не ошибаешься? Поверь, это, конечно, не упрек, но, учитывая, что на тебя навалилось слишком много в последнее время… Вполне естественно, если в таком состоянии человек видит призраков.

— Ты только посмотри на это платье!

— Дорогая шмотка! Кто знает, откуда она раздобыла столько денег. Да и сумочка у нее от «Гермеса»!

Мальберг, не спуская глаз с синьоры, наклонился к Катерине и прошептал:

— На ней платье Марлены. Я уверен, что это платье было на Марлене, когда я видел ее в последний раз живой.

На лице Катерины отразилось изумление.

Тем временем синьора отошла от прилавка и снова смешалась с толпой.

— Пойдем, — поторопил девушку Лукас, — посмотрим, что она будет делать.

— Что она может делать на Кампо деи Фиорд? Покупать что-нибудь: finocchio, cipolle, pomodori! — Катерина явно не хотела верить в историю Мальберга.

Пристроившись за синьорой Феллини, они тихо переговаривались.

— Платье Марлены свидетельствует о том, что эта особа была в ее квартире, — сказала Катерина.

Мальберг пожал плечами:

— То, что Феллини здесь разгуливает, вырядившись респектабельной дамой, наводит на мысль, что она получила хорошие деньги за молчание.

— Ты думаешь, ей известны подробности смерти Марлены?

— Вполне вероятно.

Синьора Феллини слонялась по рынку без дела — это было очевидно. Она ничего не покупала, поворачивала то налево, то направо. В конце концов она вернулась на то место, где Мальберг ее увидел. Можно было подумать, что она хочет отделаться от вероятной слежки.

Внезапно синьора посмотрела на часы, ускорила шаг, вышла из Кампо деи Фиорд и направилась в сторону Пьяцца Фарнезе. Миновав фонтаны, которые украшали площадь, она приблизилась к большому зданию, в котором располагалось посольство Франции.

В тени величественного строения она ходила взад-вперед, будто ждала кого-то.

Лукас и Катерина стояли чуть поодаль, за фонтаном, и наблюдали.

После десяти минут ожидания синьора явно начала нервничать. Но тут к ней подъехал мужчина на мотороллере «веспа». На нем были джинсы, футболка и черный шлем с забралом из плексигласа.

Он явно не торопился и поставил мотороллер на подножку. Затем он подошел к синьоре, на ходу расстегивая шлем. Она заговорила, очевидно упрекая его за то, что он опоздал. Наконец, оглядевшись по сторонам, она вынула из сумочки конверт и протянула мужчине.

— Странно, — сказал Мальберг, не глядя на Катерину, — тебе не кажется?..

— И правда, — ответила она, не поворачиваясь.

Мужчина открыл конверт. Казалось, он пересчитывал купюры. Судя по всему, сумма его не удовлетворила: он сердито смял конверт и засунул в правый карман джинсов. Потом он сорвал шлем и возбужденно заговорил с женщиной.

— Лууукас? — голос Катерины прозвучал растерянно. — Лукас! Скажи мне, что это неправда. — Она с такой силой сжала руку Мальберга, что ему стало больно.

— Это Паоло! — возмущенно закричал Мальберг. — Паоло, твой брат!

Катерина приникла к Лукасу, уткнувшись лицом в его плечо.

— Мне кажется, что ты должна это как-то объяснить, — сердито сказал Мальберг.

Катерина округлившимися глазами посмотрела на Лукаса и пробормотала:

— Я так же удивлена, как и ты. Ты думаешь…

— Только не надо говорить, что ты ничего не знала о двойной игре своего брата! — в ярости произнес Мальберг.

Катерина вздрогнула.

— Ради Мадонны и всего, что для меня свято! — воскликнула девушка. — Нет, я не знала, что Паоло и эта женщина заодно. Я сама не понимаю, что все это значит. Паоло — жулик, но не преступник!

Катерина отвернулась. В ее глазах стояли слезы.

Но Мальберг был непоколебим.

— Ты знаешь, что это значит, — жестко сказал он. — Кто бы ни стоял за этим преступлением, ему известен каждый мой шаг. А безопасная квартира в пансионе Папперитц — это всего лишь уловка. Может, там есть даже прослушка. А как Паоло изображал, что ничего не знает, когда мы искали второй вход в квартиру Марлены! Просто потрясающий спектакль! Тебя можно поздравить с таким способным братцем!

— Ты несправедлив! — Катерина нервно сжала кулаки. — Пожалуйста, не обвиняй меня в том, что мой брат докатился до такого.

— Да уж, твой брат, которому я нравлюсь… Не ты ли это говорила? — Мальберг был вне себя. Мысль, что Катерина вела двойную игру, привела его в бешенство. — Ты живешь с братом в одной квартире, вы как семейная пара, и ты хочешь сказать, что ничего не знала об этом? Я не верю! Это уже чересчур.

— Лукас, поверь мне!

— Я бы с удовольствием, да не могу. Я в тебе разочаровался. Жаль, у меня были честные намерения.

«У меня тоже», — хотела сказать Катерина, но было уже поздно. Лукас Мальберг развернулся и быстро двинулся в сторону Кампо деи Фиорд.

От страха Мальберг даже перешел на бег. В голове у него был полный беспорядок, и чем дальше он уходил от Пьяцца Фарнезе, тем отчаяннее были его мысли. Он шарахался от прохожих, каждые пятьдесят метров переходил на другую сторону улицы, останавливался, оглядывался по сторонам, опасаясь слежки, и все время то ускорял, то снова замедлял шаг. «Что теперь делать?» — стучала в голове одна мысль. «И где ты остановишься? — будто издалека услышал Мальберг робкий, неуверенный голос. — Где ты остановишься?»

Нет, он не убивал Марлену! Но как ему это доказать? И вообще, дадут ли ему возможность это сделать? Наверное, в квартире Марлены осталась куча его отпечатков. К тому же в полиции знают, что она хотела встретиться с ним. А он, испугавшись, не позвонил в полицейский участок, когда обнаружил труп. Мальберг почувствовал, как по телу побежали мурашки. Что было известно людям, которые убили Марлену?

В панике он бежал по маленьким переулкам и не заметил, как вдруг оказался на Виа Лука. Он увидел пансион Папперитц. Отдышавшись, Лукас понял, чего он хочет. В обеденное время в пансионе было тихо. Мальберг быстро поднялся по лестнице. Перед дверью остановился и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Потом он нажал на кнопку звонка.

Ему открыла горничная и вежливо поздоровалась. Мальберг так же мило ответил ей. К счастью, синьоры Папперитц не было. Он медленно прошел по длинному коридору. Оказавшись в комнате, быстро сгреб все свое добро (благо вещей у него было мало) и запихал его в дорожную парусиновую сумку. Еще раз осмотревшись, Лукас вышел из пансиона, никем не замеченный.

Никогда прежде Мальберг не чувствовал себя таким беспомощным и совершенно не понимал, что ему теперь предпринять. Кому он мог довериться? На чью помощь он мог рассчитывать? Не осознавая, что он делает, Лукас брел некоторое время по Лунготевере деи Тибальди вдоль Тибра. Перешел через буро-зеленую реку по мосту Понте Систо и направился, сам того не замечая, на юг, в сторону квартала Трастевере.

В бутербродной со стеклянными столиками Мальберг купил сэндвич — не потому что он был голоден, а чтобы немного успокоить желудок. Затем выпил кофе-латте.

Неожиданно Мальберг увидел человека, который смотрел на него в зеркало. Незнакомец буквально таращился на него своими глубоко посаженными глазами. Спутанные волосы спадали на лицо, изрезанное глубокими морщинами. Мужчина выглядел нездоровым, затравленным и бледным. «Чего вылупился?» — хотелось крикнуть Мальбергу. Прошло несколько секунд, прежде чем Лукас понял, что человек в зеркале — это он сам. Казалось, против него сговорился весь мир. Его, совершенно невинного человека, выбросили за борт жизни.

— Я хочу вернуть жизнь, которая принадлежала мне, — в отчаянии пробормотал Лукас. Эта фраза прозвучала как молитва.

Вентилятор под потолком бутербродной приятно холодил потное лицо Мальберга. Он вытер мокрую шею платком, и при этом из его кармана выпал листок, который он уже много дней носил с собой. На нем было написано: «Джакопо Барбьери», а рядом — семизначный номер.

— От вас можно позвонить? — спросил Лука лысого fornaio[23] и положил монету на стойку. Потом набрал номер.

Барбьери отозвался обычным «Pronto!».[24]

— Это Мальберг. Это Мальберг. Вы, кажется, знаете меня, не так ли?

— Да, синьор Мальберг. Я как раз хотел с вами связаться. Чем могу помочь?

— Позвольте задать вопрос… — Лукас сделал паузу. — В каких отношениях вы находитесь с Катериной Лимой?

— Я вас не понимаю, синьор.

— Я хочу спросить, вы тесно дружите с Катериной Лимой или у вас перед ней есть какие-нибудь обязательства?

— Понятия не имею, — без колебаний ответил Барбьери. Но почему вы спрашиваете?

— Дело обстоит так. У меня есть небезосновательные подо зрения, что Катерина Лима ведет двойную игру. В любом случае ее брат Паоло получает деньги от людей, которые связаны с убийством Марлены Аммер.

— Этого не может быть!

— Может. Я и Катерина видели, как ему передавали деньги. Катерина говорит, что ничего об этом не знает, но я не верю, что она ни о чем таком не подозревала.

Барбьери немного помолчал. Наконец он заговорил:

— Вы уверены? Я знаю Катерину только по работе, но, честное слово, только с хорошей стороны. И она всегда болезненно переживала махинации брата. Но то, о чем вы говорите, мошенничеством назвать нельзя. Когда она попросила меня присмотреть за вами, это было сделано скорее для вашей защиты…

— Послушайте, я не могу рисковать! — перебил его Лукас. — Вы готовы мне помочь?

— В любое время.

— При одном условии! Катерина не должна об этом знать.

— Я даю вам слово, синьор Мальберг.

— Вам наверняка известно, что по совету Паоло я переехал в пансион на Виа Лука.

— Этого я не знал.

— Я съехал оттуда, потому что у меня были подозрения, что о моем местонахождении знают теперь… многие.

Барбьери громко вздохнул.

— В любом случае вы приняли правильное решение.

— Сейчас я ищу новое пристанище. Без полицейских осведомителей, вы понимаете?!

— Хм… — Барбьери задумался. — Это непросто сделать, не приобретя новых единомышленников. — Он помолчал не много. — Но если вы не против пожить в моей квартире, я мог бы предложить вам падежное убежище на первое время.

Еще бы Лукас был против!

Через час Мальберг уже звонил в дверь с табличкой «Дж. Барбьери». Дом стоял на маленькой улочке за протестантским кладбищем, между Монте Тестаччо и пирамидой Цестиуса. Как и другие здания в этом квартале, дом видел времена и получше. Но надежность Лукас ценил в этот момент больше, чем комфорт.

— Надеюсь, вы звонили мне не со своего мобильного телефона? — с порога спросил его Джакопо Барбьери.

— Не беспокойтесь, — ответил Мальберг, — я хорошо запомнил ваши слова: «…никаких отелей, чеков, кредитных карточек и мобильных телефонов».

— Хорошо, — сказал Барбьери и впустил Лукаса в квартиру. — Вам также следует избегать мест, которые каким-нибудь образом связаны с расследованием вашего дела.

Мальберг кивнул, хотя ему это было не совсем понятно.

На первый взгляд квартира Барбьери казалась эталоном холостяцкого жилища. В кухне стояла гора грязной посуды пятидневной давности. Барбьери поймал взгляд Лукаса и пояснил:

— Вы должны меня простить, поскольку я не был готов к визиту гостей. Иногда здесь все идет кувырком. Конец моей карьеры криминалиста означал и крах моего брака. Честно сказать, я об этом ни разу не пожалел. А вы, кстати, женаты?

— Я — нет. Я женился один раз в двадцать два, а в двадцать пять был снова свободен. С тех пор я стал, как говорят, закоренелым холостяком. Но, если честно, моя жизнь одиночки — это скорее результат упущенных возможностей, чем сознательное отшельничество.

— И потом «в моей жизни появилась Марлена Аммер и зацепила до глубины души», я прав?

— Как вы догадались?

— Работа такая, — коротко ответил Барбьери.

Мальберг запоздало улыбнулся.

— Я добавлю, что у меня к Марлене были достаточно сильные чувства. Да, я ехал в Рим, чтобы купить коллекцию книг, по не только для этого. Вы можете представить, что происходило в моей душе, когда я увидел Марлену мертвой в ванне?

Барбьери молча кивнул.


Комната, которую Джакопо предложил Лукасу, была похожа на чулан с узкими высокими окнами, которые выходили в парк. Через них сюда проникала приятная прохлада. Внутри стояли оттоманка и платяной шкаф шестидесятых годов. И хотя жилище едва ли можно было назвать комфортабельным, Мальберг чувствовал себя здесь уютно.

Ситуация выглядела довольно комичной, когда Мальберг и Барбьери взялись мыть посуду, накопившуюся за несколько дней. Лукас, вытирая тарелку, будто заправская домохозяйка, спросил:

— У вас ведь были результаты вскрытия тела Марлены Аммер. Какое у вас сложилось впечатление?

— Честно говоря… — начал Барбьери и замолчал.

— Я прошу!

— Ну хорошо. С самого начала у меня закралось подозрение, что есть два документа с данными осмотра и вскрытия трупа. Один — истинный, второй — фальшивый. Такое можно было сделать только с помощью приличной взятки.

— И в вашей практике это встречалось часто? — Мальберг с нетерпением смотрел на собеседника.

— Нечасто, — ответил Барбьери, — на моей памяти было всего два случая…

— Вы можете рассказать поподробнее?

Бывший полицейский отвел глаза. Казалось, ему не очень-то хотелось говорить об этом. Однако Джакопо откашлялся и ответил:

— В обоих случаях за этим стояла мафия.

— Мафия?

— Можете представить себе, как происходило дело!

— Нет, не представляю.

— Прокурор, который раскритиковал фальшивый отчет о вскрытии, был отстранен от должности и исчез где-то в пьемонтской провинции. Больше о нем никто ничего не слышал.

— Но вы же не думаете, что за убийством Марлены Аммер стоит мафия!

— Есть предположение, что она как-то связана с курией. Но не нужно обманывать себя. Закулисные руководители мафии — очень талантливые люди, им нет равных в инсценировке, казалось бы, невозможных взаимосвязей. Я помню дело одного уважаемого медика из лаборатории. Профессор возглавлял институт в Остии, в котором спортсмены сдавали анализ на допинг. Никто не мог заподозрить авторитетного ученого в недобросовестности. Но у профессора была тайная страсть — игра в рулетку. И эта страсть ввергла его в бесчисленные долги. Однажды незнакомец предложил профессору расплатиться с его долгами, но за это одолжение ученому нужно было подменить результаты анализов мочи после скачек. Долгие годы все сходило с рук, и ни у кого не возникало подозрений. Ни разу. Представьте: на скачках побеждали даже хромые клячи. Но профессора выдала жена. Из мести. Он изменял ей.

Мальберг покачал головой. Прошлое научило его, что в жизни случаются безумные истории. Но то, что Марлена была связана с мафией, казалось ему слишком абсурдным.

— Как мне рассказывала Катерина, — продолжил Барбьери, — вы видели на тайных похоронах синьоры Аммер группу людей, одетых в черное…

— Среди которых блестел своей лысиной государственный секретарь Филиппо Гонзага, — перебил его Мальберг. — Это точно.

— Ну хорошо, — сказал Барбьери, — но это, кстати, еще не значит, что все остальные не были членами какого-нибудь общества. Поймите меня правильно, я не утверждаю, что синьора была посвящена в дела мафии. Я всего лишь хочу сказать, что такую возможность нельзя исключать.

— И что это значит? — нерешительно поинтересовался Мальберг.

Барбьери пожал плечами.

— Мы должны объединиться и для начала изложить на бумаге всю информацию, которая у вас есть по этому делу. Я уверен, что до сих пор вы все держали в голове: имена людей, места действия, высказывания свидетелей и другие результаты поисков. Но человеческий мозг и ваша память, извините, это не компьютер. Как вы можете все запомнить? По своему опыту криминалиста я знаю, что в решении дела самую важную роль играют мелочи. Мелочи, которые человеческая память отфильтровывает, и поэтому они постепенно забываются.

Мальберг одобрительно кивнул.

— Самое трудное в этом деле — обнаружить логическую связь всех событий.

Глава 29

Стоя перед женской тюрьмой Санта-Маддалена, маркиза мрачно взглянула на утреннее солнце. Она избавилась от тюремной униформы, но ее светлый льняной костюм болтался на ней, а юбка так помялась, что была похожа на рабочую одежду фермера. Она подобрала волосы в хвост, однако от былого шарма осталась лишь бледная тень.

По совету адвоката Лоренца Фальконьери сделала исчерпывающее признание: она знала о махинациях мужа и после его смерти пыталась сбыть драгоценные фолианты.

На втором заседании суда защитнику удалось убедить судей, что подследственная не сбежит. При этом Лоренца дала на суде обещание каждую неделю являться в местный полицейский участок добровольно.

Теперь она стояла с дорожной сумкой в руках и ждала такси, которое заказало для нее управление тюрьмы. Лоренца чувствовала себя не в своей тарелке. У нее было ощущение, будто она по-прежнему несвободна и все еще заключена в своем сомнительном прошлом. И хотя ее выпустили из тюрьмы, по крайней мере временно, маркиза словно бы все еще смотрела сквозь решетки тюремной камеры.

Когда такси подъехало, шофер нахально улыбнулся. Лоренца назвала адрес: Виа деи Коронари. Маленькую улицу, на который стоял ее дом, все равно не знал ни один таксист в Риме.

Первые несколько минут шофер молчал. Маркиза пожалела о том, что села на переднее сиденье, потому что парень непрерывно поглядывал в ее сторону.

— Смотрите лучше на дорогу, — сказала маркиза.

— Конечно, синьора, — ответил таксист с подчеркнутой вежливостью. И все же через какое-то время он отважился задать вопрос: — Сколько? — При этом на его лице вновь появилась провокационная улыбка.

— Что значит «сколько»?

Водитель большим пальцем ткнул себе за спину и пояснил:

— Я говорю, сколько сидели в Санта-Маддалене?

— Это не ваше дело! — резко ответила маркиза. — Почему вы, собственно, интересуетесь?

Шофер пожал плечами.

— Да так! Я как-то вез одну синьору средних лет. Она, кстати, неплохо выглядела. Я ее спрашиваю: «Куда ехать?» А она отвечает: «Мне все равно. Я пятнадцать лет ничего, кроме стен, не видела». Пятнадцать лет, представляете! Она прокатала вместе со мной почти все деньги, которые заработала там. Когда она вышла, был уже вечер. Вот я и не удержался от вопроса. Знаете почему? Та моя пассажирка застрелила свою соперницу и сказала, что сделала бы это снова. Я был счастлив, когда ее высадил.

— В моем случае вам не следует этого бояться, — сухо сказала Лоренца Фальконьери. — Я имела удовольствие пробыть там две недели и никого не убивала.

— Всего две недели? — Таксист был явно разочарован. — По всей вероятности, у вас был чертовски хороший адвокат.

Маркиза нехотя кивнула. У нее не было желания поддерживать беседу.

— Вас кто-нибудь ждет? — спросил таксист после долгого молчания.

Лоренца не ответила, продолжая безучастно смотреть сквозь ветровое стекло.

— Так я чего спрашиваю. От самой Санта-Маддалены за нами едет какой-то черный «мерседес». Может, конечно, совпадение, но…

— Я тоже так думаю, — нервно сказала маркиза. Кто мог ждать ее или преследовать, если она сама только утром узнала о своем освобождении?

Когда такси повернуло на Виа деи Коронари, маркиза вынула из сумочки банкноту в двадцать евро и протянула водителю.

— Сдачу можете оставить себе. Не могли бы вы меня высадить там, на углу…

Лоренца вышла из машины и побрела по узкой улочке с обшарпанными домами. В полуденное время с той стороны улицы, где стоял ее дом, была еще тень. И маркиза Фальконьери наслаждалась приятной прохладой. По пути она открыла дорожную сумку и стала рыться в поисках ключа от квартиры. В этот момент раздался пронзительный звук клаксона.

Она обернулась и заметила яркую вспышку в боковом сжне темного лимузина. Но звука выстрела маркиза не услышала. Она лишь ощутила мощный удар с левой стороны груди. Удар был такой силы, что женщина даже не могла вдохнуть. Она хватала ртом воздух, но все было напрасно. Оттуда, где билось сердце, хлынула кровь и быстро пропитала ткань ее светлого костюма.

Только теперь, спустя несколько секунд, когда черная машина скрылась, маркиза поняла, что в нее стреляли. Она не чувствовала боли. Бытует мнение, что во время шока люди не ощущают боль.

«Неужели я сейчас умру? Выстрел в область сердца должен быть смертельным», — мелькнуло у нее в голове. Смерть — она всегда так думала — должна быть болезненной. Почему же нет боли?

Вместо боли наступило оцепенение. Исчезли все звуки, остались только свистящие хрипы, которые она издавала при дыхании. Лоренца Фальконьери почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. И вот она уже ползет по тротуару на четвереньках, как собака. Она думала о мелочах. Оплатила ли она телефонный счет? Чистое ли на ней белье? И кто снимет с двери табличку с ее именем?

Через пару минут она завалилась на бок и осталась лежать с подогнутыми ногами. Изо рта текла кровь.

Маркиза смотрела в небо.

— Вы слышите меня? — Над ней склонилось незнакомое лицо.

«Да», — хотела ответить маркиза, но не смогла.

— Вы слышите меня? — снова и снова повторял кто-то. — Вы слышите меня?

Потом голос начал отдаляться, стал совсем тихим, едва различимым. И вдруг наступила тишина. Тишина, которой она еще никогда не слышала.

Глава 30

Pronto! — сонно произнесла Катерина, схватив трубку. Журналисты не ранние пташки, и телефонный звонок в восемь считается просто оскорблением. После размолвки с Мальбергом она всю ночь не сомкнула глаз.

— Меня зовут Мезомед, доктор Ахилл Мезомед. Я служу в прокуратуре города Рима.

— И вы звоните в такую рань, чтобы сообщить мне это? — раздраженно ответила Катерина.

— Простите, синьора Лима, я могу перезвонить попозже.

— Нет, давайте уж! Что вы хотели?

— Я по поводу Марлены Аммер.

У Катерины сон как рукой сняло.

— И что вы от меня хотите?

— Я еще раз пересмотрел документы, — продолжил прокурор, — и должен вам сказать, что есть ряд нестыковок. Я бы даже сказал, что документы вызывают больше вопросов, чем дают ответов. Кроме того, я прочитал статью-расследование в журнале, которая подписана вашим именем. Мне бы очень хотелось с вами поговорить. Я планирую заново возбудить дело, и мне важна любая информация по этому вопросу.

— Вы храбрый человек, доктор Мезомед! Насколько мне известно, несмотря на все вопросы и нестыковки в документах, дело Марлены Аммер закрыто. Я подозреваю, что дано указание с самого верха. Вы думаете, что у вас что-нибудь выйдет?

— Я думаю о возможности, синьора Лима, и это мое первое дело, которое я веду в качестве прокурора!

— Надеюсь, оно не станет для вас последним, — не отдавая себе отчета, сказала Катерина.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете… — Катерина сделала тузу, поскольку ей нужно было обдумать каждое слово. — Все, кто хоть что-то знал об этом деле, либо за решеткой, либо под пристальным вниманием. Либо.

— Либо?

— Ну… им заплатили деньги, чтобы они прекратили расследование.

— А вы?

— Нет, денег мне не предлагали. Но меня перевели в другой отдел. И тем самым отстранили от дела.

— Интересно! — воскликнул Мезомед. — Действительно интересно.

— Называйте это как хотите. Я бы сказала, что все очень странно. Весьма странно!

Внезапно у Катерины мелькнула мысль, что прокурор, во можно, просто хочет выведать у нее что-нибудь о Мальберге. Она не успела додумать эту мысль до конца, как Мезомед спросил:

— Вы же знакомы с антикваром Мальбергом из Мюнхена, который в розыске? Вы не знаете, где он скрывается?

Катерина запнулась. Что известно прокурору Мезомеду? А если это ловушка? Хотя если она и захочет, то все равно не скажет, где сейчас скрывается Мальберг. Когда после ссоры она попыталась дозвониться ему в пансион, его уже там не было. Да и Паоло не появлялся.

— Синьора Лима, вы слышите меня? — Голос прокурора звучал холодно и требовательно. — Я спросил, известно ли вам место, где скрывается Лукас Мальберг?

— Мальберг? Нет. А как вы о нем узнали?

— Вы упомянули его в своей статье.

— Да, припоминаю. — Катерина сделала вид, будто ничего не знает. — А почему, собственно, вы разыскиваете именно его?

— По моим данным, Мальберг, возможно, был последним, кто видел Марлей у Аммер живой. В любом случае незадолго до ее смерти он разговаривал с ней но телефону. Это выяснилось в ходе расследования.

— Ах вот оно что! Вы думаете, что он — убийца?

— Правильнее было бы сказать, что Мальберг находится иод подозрением. Один только факт, что он скрывается, наводит на соответствующие мысли.

— Вы действительно уверены, что он где-то скрывается? Может, он и не догадывается, что его разыскивает полиция. Может, он в командировке за границей, в Англии или США, — покупает книги.

— Конечно, такое возможно, но маловероятно. Расследование в Германии показало, что даже сотрудники его фирмы не знают, где он находится. У меня есть подозрение, что он еще здесь, в Риме. — Прокурор на мгновение замолчал и после короткой паузы спросил: — Вы не могли бы со мной встретиться?

— По повестке?

— Ни в коем случае. Поэтому я и позвонил вам.

— Не возражаю. Где и когда мы встретимся?

— Как вам удобно, синьора?

— Сегодня, по окончании рабочего дня, в восемнадцать часов.

— Хорошо. Где?

— Вы знаете кафе на Виа Марсала, напротив бокового выхода из вокзала Термини?

— Нет, но я найду. Итак, в восемнадцать часов. Спасибо, синьора.

Мезомед уже ждал ее, когда Катерина по дороге из редакции зашла в кафе. Он выглядел молодо, даже чересчур молодо для должности прокурора. Свое положение он старался подчеркнуть корректной прической, серым двубортным костюмом и начищенными туфлями на шнурках. Он был не в ее вкусе — она никогда бы не вышла за такого замуж.

— Я скажу вам правду, — заговорил Мезомед, после того как Катерина присела за столик. — Я здесь по собственной воле, поскольку, как вы правильно заметили, дело Марлены Аммер официально закрыто. Но чтобы сделать карьеру, молодому прокурору нужно заниматься сенсационными делами. Да, у меня есть одна мечта — сделать карьеру. Но добиться этой цели нормальным образом крайне сложно. Вот у меня и появилась идея — заново раскрутить закрытое скандальное дело. А дело Марлены Аммер как раз для этого подходит.

— Ах вот оно что, — удивилась Катерина. Откровенность прокурора сделала свое дело, и он почти понравился ей. А готовность помочь у Катерины зависела в основном от ее симпатий. В данном случае у Катерины был припасен один козырь. — Чем я могу вам помочь? — наконец спросила она.

Мезомед открыл свой черный старомодный кейс для бумаг, который он судорожно сжимал ногами под столом, и взволнованно начал копаться в пачке документов. Когда прокурор наконец нашел то, что искал, он произнес:

— Читая вашу статью в журнале, я не мог отделаться от мысли, что вы знаете об этом деле намного больше, чем напечатано.

— Вы правы, доктор! — холодно ответила Катерина.

— Там есть один след, который, как я успел убедиться, уводит совсем в другом направлении. Давайте не будем притворяться: мы ведь оба не верим, что Марлена Аммер захлебнулась в ванне. А то, что антиквар Мальберг убил синьору, — это скорее предположение, которое основывается на том, что он исчез вскоре после ее смерти. Для хорошего адвоката не составило бы труда заставить полицию отменить розыск. У полиции просто недостаточно доказательств.

— Почему вы сами не отмените постановление о розыске? Тогда Мальбергу нечего было бы бояться и он, возможно, помог бы в расследовании этого дела.

Мезомед глубоко вздохнул.

— Понимаете, синьора, наши органы правосудия — это старая медлительная дама, малоподвижная и взыскательная, которую нужно всегда просить, а подчас и требовать с нее. Издать постановление об аресте довольно просто, а вот отменить его — хлопотная процедура.

— При этом вы говорите, что верите в справедливость?

— Праведники должны много страдать. Это еще в псалмах написано. Но давайте перейдем к делу! — Мезомед выложил на стол кучу листов формата А-4. — Это копия результатов вскрытия тела Марлены Аммер. Вы знаете, что патолог Maртино Вебер пришел к вполне определенному выводу: Марлена Аммер умерла, захлебнувшись в ванне. Предположим. Такое случается довольно часто, особенно под воздействием алкоголя. Но об этом нет ни слова в отчете Института судебной медицины. В отчете речь идет о гематомах в области груди и плеч, и это, в общем-то, подтверждает версию, что синьору топили в ванне. Но самое интересное, что на халате синьоры обнаружены следы ладана, бензоя, эфирного масла, бальзамного дерева толу и коры коричного дерева.

— Кора коричного дерева, так-так, — цинично повторила Катерина.

Молодого прокурора это не смутило, и он продолжил:

— Мне эти ингредиенты были незнакомы так же, как и вам, синьора. И мне пришлось схитрить в Институте криминалистики. Результаты потрясающие: ладан, бензой, эфирное масло и кора коричного дерева — это составляющие смол, то есть высохший сок дерева, который используют при изготовлении благовоний.

— Благовоний? — удивилась Катерина.

— Но это еще не все, — продолжил Мезомед. — Смола бензоя и бальзам дерева толу — очень редкие ингредиенты и весьма дорогостоящие. Сиамский и суматранский бензой состоят в основном из бензойных сложных эфиров кониферилалкоголя. В малых количествах в них содержится известный всем ванилин. Эти вещества также используются для производства эксклюзивных духов. Еще дороже бальзам дерева толу. Эту смолу добавляют при изготовлении восточных духов. По крайней мере, просто так сжигать благовония было бы очень расточительно. Во всем мире есть только один производитель, который продает эти благовония. Один грамм стоит пять сотен евро. Производятся благовония в Ломбардии, а покупатель один — Ватикан.

Катерина глубоко вздохнула. Тысяча мыслей пронеслась у нее в голове за одно мгновение. Ей вдруг захотелось схватить сумочку и убежать. Но волнение длилось несколько секунд, и вскоре самообладание вернулось к ней.

— Ну что ж, я могу вам тоже кое-что сказать, — произнесла она с нарочитым спокойствием. — Хотя…

— Вы от этого не пострадаете, синьора, — поспешил заверить ее Мезомед, заметив нерешительность Катерины. — Если я правильно понял, для вас большое значение имеет постановление об аресте Мальберга.

— Как вы об этом догадались?

— Послушайте, все замечать — это моя работа. Я был бы плохим прокурором, если бы не умел делать выводы из незначительных деталей.

Снова разволновавшись, Катерина заерзала на стуле. И конечно, это тоже не ускользнуло от Мезомеда, внимательно наблюдавшего за ней.

— Я не буду вам ничего обещать, — продолжил он, — но если это дело примет иной оборот, я вам гарантирую, что аннулирую постановление об аресте Мальберга.

— Ловлю вас на слове, — ответила Катерина, испытующе глядя на прокурора. Несколько секунд она колебалась, не поменять ли ей свое решение. Потом она полезла в сумочку, вытащила конверт и протянула Мезомеду.

Тот вопросительно посмотрел на журналистку.

Катерина молчала. Она сделала знак, чтобы прокурор открыл конверт.

Мезомед вынул четыре фото форматом тринадцать на шестнадцать сантиметров и копию газетной вырезки и с недоумением на лице разложил содержимое конверта. В газетной вырезке сообщалось о несчастном случае с кардиналом Гонзагой и прилагалась его фотография.

— А эти снимки? Что они значат? — Мезомед удивленно покачал головой.

— Это фотографии, которые я сделала на похоронах Марлены Аммер. Может быть, вы узнали лысого господина в черном костюме? Обычно он носит пурпурную мантию.

— Гонзага! — изумленно вскрикнул прокурор.

— Тут, тут и вот здесь! — Катерина указала на фотографии. — Государственный секретарь Филиппо Гонзага.

Мезомед внимательно смотрел на снимки. Наконец он сказал:

— Вы правы, синьора Лима. Но вы уверены, что эти фото с похорон Марлены Аммер?

— Абсолютно уверена.

— В документах по делу странным образом нет никаких указаний на погребение.

— Меня это тоже очень удивило.

— Но откуда вы узнали…

— У журналистов есть доступ к источникам информации, о которых прокуроры могут только мечтать. И вам, конечно, известно, что, согласно закону о прессе, вы не можете меня заставить выдать этих людей.

— Я знаю, синьора. И я знаю, что вы это знаете.

Катерина самоуверенно улыбнулась.

— Кстати, если еще нужно какое-нибудь доказательство, я вам вот что скажу. После того как я сделала эти снимки, ко мне подошел мужчина. Он потребовал карту памяти из моего фотоаппарата. При этом он действовал настолько уверенно, что у меня не осталось выбора — мне в любом случае пришлось бы расстаться с этим чипом или добровольно, или принудительно. Я открыла камеру, но вместо карты памяти отдала ему программный чип. Старый репортерский трюк.

Мезомед выпятил нижнюю губу, выражая таким образом свое восхищение Катериной.

— Это дополняет общую картину таинственного случая, — констатировал прокурор. — И теперь, глядя на отчет о несчастном случае с Гонзагой, я вижу его в несколько ином свете. Почему государственный секретарь едет в личной машине своего шофера по ночному Риму, имея при себе сто тысяч долларов? Конечно, не для того чтобы раздать эти деньги страждущим.

— Да, мне в это тоже с трудом верится. — Катерина кивнула в знак согласия.

— А Мальберга нет на этих снимках?

— Мальберга? Почему именно его?

— Ну, вероятно, есть какая-то связь между Мальбергом и курией…

Катерина испугалась.

— Этого не может быть, — задумчиво пробормотала она. — Из чего вы сделали такой вывод, доктор Мезомед? Я думаю, что Мальберг — приличный человек, который оказался замешанным в это дело вследствие рокового стечения обстоятельств. Отвечу на ваш вопрос: нет, Мальберга нет на этих фотографиях.

— Однако это еще не значит, что он не наблюдал за происходящим, затаившись где-нибудь поблизости.

У Катерины побежали мурашки по спине. Она не знала, что собой представляет этот молодой Ахилл Мезомед. Он не был столь хитер, каким казался на первый взгляд, но и не был так наивен, как пытался преподнести себя. Тем не менее у него был инстинкт хорошего прокурора. По крайней мере, Катерине казалось, что он пытается загнать ее в угол. «Может, он знает гораздо больше? Может, за мной уже давно ведется слежка?» — думала девушка.

Подперев голову руками, Мезомед смотрел на фотографии, разложенные на столе. Не отрывая взгляда от снимков, он произнес:

— Теперь можно объяснить следы благовоний на одежде синьоры Марлены Аммер. И они ведут в Ватикан, что, честно говоря, немного странно. В любом случае при расследовании некоторых обстоятельств этого дела возникнет ряд юридических сложностей. С точки зрения закона, Ватикан — полноправное государство в государстве с территорией в сорок четыре гектара и оно не подлежит юрисдикции Италии. Хотя раньше финансовые махинации расследовались по итальянским законам. Такое нечасто встречается, знаете ли.

— Особенно если речь идет о кардинале!

— Если мне не изменяет память, в последний раз нечто подобное произошло в эпоху Ренессанса, хотя тогда Италии не существовало как таковой, по крайней мере не в нынешней государственной форме. Вообще-то, след преступления, который ведет в Ватикан, необязательно должен закапчиваться в кабинете кардинала.

Катерина одобрительно кивнула, хотя и думала о своем. Этот разговор все больше и больше не правился Лиме, и она лихорадочно думала о том, как бы достойно завершить навязанную ей встречу.

Прокурор посмотрел на нее. Казалось, он прочитал мысли Катерины. Девушка смутилась, когда Мезомед сказал:

— У вас, наверное, был трудный день. Я не хочу вас задерживать. Вы уже слышали о трагической гибели маркизы Фальконьери? Вы ведь упоминали о ней в своей статье.

— Маркиза…

— Да. Мертва! Вскоре после того, как ее отпустили из-под стражи, в нее стреляли.

— Но это невозможно!

— В этой стране возможно все, синьора Лима.

Катерина нервно сглотнула.

— И кто убийца?

— Коллега из прокуратуры сейчас ведет следствие, — ответил Мезомед.

— Когда это произошло?

— Сегодня около обеда. Перед ее домом. Явно прослеживается почерк мафии. Свидетели утверждают, что стреляли из движущейся машины. Полиция нашла тело маркизы в луже крови. Такой стиль характерен для Неаполя.

— Но это значит, что в убийстве Марлены Аммер замешана мафия! Ни для кого не секрет, что маркиза дружила с синьорой Аммер.

— Я думаю, это маловероятно. Скорее, тут нужно искать мотив в грандиозных мошеннических операциях маркизы. С мафией лучше не шутить.

Прокурор говорил так, будто уже раскрыл это дело. Он высказывался предвзято и явно не хотел связать два преступления вместе.

У Катерины снова зародились сомнения по поводу намерений Мезомеда. Если у него действительно была цель раскрыть убийство Марлены, он не должен был просто так списать смерть маркизы на мафию и тут же забыть о ней. Большинство убийств, совершенных мафией, так и оставались нераскрытыми. Катерине вспомнился последний разговор с маркизой Фальконьери. Прежде всего ее таинственный намек на Апокалипсис.

— Вы сильны в Библии, доктор Мезомед? — прервала долгое молчание Катерина.

— В Библии? Как понимать ваш вопрос?

— Вы знаете «Откровение» Иоанна?

Мезомед слегка улыбнулся:

— Почему вы спрашиваете меня об этом?

— Да так. — Катерина благоразумно умолчала о своем визите в тюрьму. У нее не было ни малейшего желания, чтобы ее имя появилось в документах расследования.

Прокурор деловито взглянул на часы.

— Я уже достаточно вас задержал. Но вы мне очень помогли. Я бы охотно забрал эти фото с собой. Могу я вам еще позвонить, если у меня возникнут вопросы?

— Конечно, — ответила Катерина и встала. Она была рада, что прокурор наконец-то ее отпустил.

Глава 31

Как всегда, в каждый первый четверг месяца, в девять часов тридцать минут государственный секретарь Филиппо Гонзага выезжал из Ватикана, сидя на заднем сиденье своего служебного темно-синего «Мерседеса-500S».

И как всегда, путь его лимузина лежал через ворота Кортиде деи Сан Домазо. Целью его поездки был дворец Квиринал — резиденция президента Италии.

Обычно за рулем сидел Альберто, водитель кардинала, но сегодня тем же маршрутом Гонзагу вез его секретарь Соффичи. Они проехали по мосту Понте Витторио Эмануэле, потом свернули на одноименную набережную и помчались в восточном направлении.

Встреча с президентом была обычным мероприятием, на котором обговаривалось и согласовывалось государственное планирование. Как правило, диалог между государственным секретарем и президентом проходил, по сути, без неожиданной и новой для них информации. Такова была дань традиции.

Через час беседы государственный секретарь вышел к входному порталу дворца, где Соффичи припарковал тяжелый «мерседес». Гонзага предложил секретарю поехать в объезд по Ринита деи Монти — церкви над Испанской лестницей (никто и не догадывался, что ее построили французы). Предложение сделать крюк не было неожиданным. Такой маршрут иногда случался и не привлекал внимания, потому что государственный секретарь во время ознакомительных туров сидел за тонированными стеклами автомобиля.

Когда машина притормозила в нескольких метрах от церкви Сан Джакомо, на узкой Виа Канова, дорогу перегородили два мотоциклиста. В зеркало заднего вида Соффичи заметил еще двоих. Но прежде чем он успел среагировать и заблокировать двери, мужчины в черных кожаных куртках спрыгнули с задних сидений мотоциклов. Один резко распахнул водительскую дверь, другой — заднюю, пассажирскую. Как загипнотизированный, Соффичи смотрел на иглу в руке одного из «кожаных». Затем он почувствовал сильный удар в шею и в то же мгновение потерял сознание.

Кардинал попытался защититься, когда понял, что его ждет та же участь. Но второй «кожаный» оказался быстрее и ударил Гонзагу иглой в то место, где шея переходит в затылок. Кардиналу показалось, что его тело за секунду превратилось в кусок льда. Это неведомое ранее ощущение затмило собой боль, и он потерял способность четко мыслить. Все вокруг стало холодным и пустым, как Вселенная.

Ни один из прохожих не заметил нападения. «Кожаный», который обездвижил водителя, бросил его на пассажирское место, а сам сел за руль. Второй отодвинул кардинала и уселся рядом. Потом темно-синий «мерседес» резко рванул с места и поехал на север. Оба других мотоциклиста исчезли в противоположном направлении.

Сознание возвращалось к Гонзаге ледяными волнами. Он то приходил в себя, то снова отключался. Кардинал замерз, его руки болели, словно он тысячу раз отслужил Dominus vobiscum. Одновременно он чувствовал, что его сильно трясет. Прошло некоторое время, прежде чем он понял почему. Больше, чем тремор, его взволновало место, в котором он находился. Филиппо Гонзага висел со связанными руками на крюке для мяса, с трудом доставая ногами до цементного пола. Слева и справа от него болтались на таких же крюках разделанные свиные туши. Пахло запекшейся кровью. Холод в помещении стоял такой, что изо рта шел пар. Неоновые лампы беспощадным холодным светом озаряли мясо, тоннами свисавшее с низкого потолка.

Гонзага беспомощно дернулся на крюке. Маневр был болезненный: пластиковые жгуты, которыми он был связан, еще глубже врезались в тело.

Дрожа от холода, кардинал попытался оценить ситуацию, но не мог сосредоточиться. Включился рефрижератор, и по огромному помещению прокатилась новая волна холода. Гонзагу затрясло еще сильнее. Кардинал не знал, как долго он находился в холодильнике. У него начала болеть голова. Рук он уже не чувствовал. Холод медленно полз вверх по его ногам, будто скользкие щупальца каракатицы.

У Гонзаги в голове было только две мысли. Первая: «Кто стоит за этим нападением?» И вторая: «Они тебя не убьют — слишком много возни, чтобы доставить жертву сюда».

В громкоговорителе, где-то под потолком холодильной камеры, раздался щелчок и послышался незнакомый мужской голос:

— Надеюсь, вы уже обдумали ваше положение, Гонзага? Температура там у вас минус четыре. В последующие полтора часа температура упадет до минус восемнадцати. Боюсь, что ваш черный костюм — неподходящее убранство для таких погодных условий.

— Послушайте, — ответил кардинал, голос которого звучал так, будто он говорил в пустое ведро, — я не знаю, кто вы и какие у вас намерения, но уверен, что вы не хотите меня убивать.

— Я бы не стал этого утверждать, — раздался голос из громкоговорителя. Теперь Гонзаге показалось, что интонации говорившего были ему знакомы. Но где он слышал этот голос?

— После тридцати минут при минус восемнадцати, — продолжал голос, — работа сердца замедляется настолько, что вы потеряете сознание. Еще через двадцать минут наступит остановка сердца. Через две-три недели ваше тело перевезут вместе со свиными тушами на мясокомбинат в Чивитавеккью для дальнейшей переработки. Советую вам подумать, стоит ли изображать из себя героя.

— Что вам нужно? — спросил Гонзага дрожащим голосом. — Говорите уже!

— Пла-ща-ни-ца из Ту-ри-на! — мужской голос делал ударение на каждом слоге.

— Это невозможно.

— Как это невозможно?

— Плащаницы Господа в Ватикане уже нет.

— Послушайте, Гонзага! — в голосе появились более резкие нотки. — Речь сейчас идет не о копии! Я говорю об оригинале.

— Оригинал находится в Германии.

— А вот и нет, Гонзага! А вот и нет!

Холод не позволял думать четко, но кардинал пришел к мысли, что за похищением могло стоять только братство Fideles Fidei Flagrantes. Он попытался вспомнить голос Аницета, но попытка не удалась. Наконец он сказал:

— Как вы можете быть настолько уверены?

— Гонзага, вам не следует задавать вопросы — вам нужно отвечать. Мне кажется, что, облачившись в пурпурную мантию, вы совершенно ушли от реальности. У вас еще осталось восемьдесят минут, не больше и не меньше. Восемьдесят минут, которые решат исход всей вашей жизни. Честно говоря, мне с трудом верится, что вы попадете в Martyrologium Romanum.[25]

Гонзага вздрогнул. Был ли это голос Аницета? Во всяком случае, его собеседник упомянул теологический термин. Мартирологиум, в котором приводились имена всех почитаемых Церковью святых и их дни, был впервые издан в конце шестнадцатого века.

— Свежезамороженный мученик — это что-то новое! — усмехнувшись, добавил незнакомец.

— Прекратите! — Гонзага сказал это настолько громко, насколько позволяли обстоятельства. — Если вы хотите убить меня, сделайте это… Или, может, вы хотите денег? Назовите свои требования. И я их выполню.

— Вы считаете, что весь мир можно купить? У вас очень скверный характер, господин кардинал.

— А у вас нет? — Хотя ситуация к этому не располагала, Гонзага проявлял удивительную собранность. Вдруг он спросил: — Вы работаете на Аницета, бывшего кардинала Тецину?

Вопрос был явно неожиданным и вызвал удивление. Прошло несколько секунд, прежде чем громкоговоритель ответил:

— Я бы сказал, что Аницет работает на меня!

Гонзага не мог взять этого в толк. Постепенно он стал замечать, что незнакомец явно занервничал.

— Сколько у меня еще минут? — провоцируя своего мучителя, поинтересовался Гонзага.

— Семьдесят пять, если вы не ответите на мой вопрос. Если ответите, вас тут же развяжут и отведут в тепло. Температура в камере минус девять. Температура на улице — двадцать восемь. С плюсом, разумеется!

Точные температурные данные повергли Гонзагу в шок. Дрожь переросла в постоянную тряску. У кардинала появились сомнения, что он сможет провисеть еще семьдесят пять минут.

— Итак, — требовательным тоном произнес мучитель, — где же находится Туринская плащаница? Оригинал!

— В замке Лаенфельс — ответил Гонзага. — Я ее сам туда отвез. Поверьте мне, ибо это правда! — Казалось, он больше не сможет произнести ни слова. На его губах образовались кристаллики льда. Ему хотелось вытереть их о плечо, но он не мог повернуть шею из-за связанных и высоко поднятых рук.

— Я же сказал, оригинал! — прорычал голос из громкоговорителя. — Оригинал!

— Ради Святой Девы и всех святых! Это и есть оригинал, — повторил Гонзага, — я лично передал его братству Fideles Fidei Flagrantes. И, как вам известно, сделал это добровольно.

— Не будем вдаваться в подробности. Мое сочувствие имеет предел.

— Я отвез оригинал в Германию, и это факт.

— Ну хорошо, если вы не хотите… Я спрошу вас еще раз через пятнадцать минут. Возможно, к тому времени память к вам вернется и вы скажете, где находится настоящая Туринская плащаница.

Гонзага услышал отчетливый щелчок. Потом наступила тишина. Только мотор холодильной установки зловеще завывал. В голове кардинала проносились бессвязные мысли и картинки: ярко-зеленая трава и ветер на лугах вокруг Кастель Гандольфо, где он летом навещал понтификат; поездка в замок Лаенфельс с плащаницей; лучи вечернего солнца в высоких окнах Апостолического дворца, похожие на желтые ленты, разбросанные по полу, как на картинах рафаэлитов. Перед глазами кардинала появилось изображение Мадонны — с черными волосами, карими глазами и открытым корсажем, подчеркивающим красоту ее роскошной груди.

Внезапно ему стало страшно. Гонзага боялся потерять сознание до того, как снова объявится незнакомец. В панике он надрывно закричал и почувствовал, что холод почти полностью сковал голосовые связки:

— Эй, ты, трус! Есть там кто-нибудь, кто меня слышит?

Кардинал отрывисто дышал, наблюдая, как пар изо рта исчезает среди свиных туш. Ответа не было. Никакого щелчка в громкоговорителе. Не шевеля губами, Гонзага начал читать по латыни молитву Credo. До сегодняшнего дня тысячи раз или даже чаще он повторял свои признания в вере машинально, как автомат. Но теперь, находясь в этой чудовищной камере, когда все его конечности сводило от холода, он всерьез задумывался над каждым словом: Credo in unum deum, patrem omnipotentem, factorem coeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium. Et in unum dominum Jesum Christurn, filium dei unigenitum. Et expatre natum ante omnia saecula…[26]

— Вы слышите меня? — незнакомец из громкоговорителя прервал благочестивые мысли Гонзаги. — Еще пару минут — и у нас будет идеальная температура: минус восемнадцать градусов.

Гонзага хотел ответить, но у него не получилось. Кардинал испугался, что, если он откроет рот, нижняя челюсть может сломаться, и прекратил попытки. Он стал похож на мраморную статую Микеланджело. Один удар молотком — и он рассыплется на тысячи осколков. Отдельные куски, руки, ноги, пальцы — все разлетится вдребезги и упадет на пол.

— Гонзага, вы меня слышите? — снова прозвучал голос.

Кардинал молчал.

— Проклятие, он потерял сознание! — словно сквозь пелену донеслось до Гонзаги. — Поднимите температуру. Мертвый кардинал нам не нужен. От трупа его преосвященства одни лишь проблемы.

Это было последнее, что услышал Филиппо Гонзага. Потом он погрузился в темноту.

Глава 32

Ночью начался дождь. Это был первый дождь за последние два с половиной месяца сухого жаркого лета.

Хотя Барбьери предупреждал Мальберга, чтобы тот не посещал места, связанные с делом об убийстве Марлены, Лукас с утра направился на Кампо Верано, где ее похоронили. На вопрос, что он там забыл и почему пренебрег всеми предостережениями, Лукас не ответил бы и сам. Он просто испытывал непреодолимую тягу.

Он до сих пор болезненно переживал разочарование в брате Катерины, Паоло. Но еще сильнее он переживал по поводу предательства самой Катерины. После их ссоры на Кампо деи Фиорд о ней ничего не было слышно. Для Мальберга это было лучшее доказательство ее лицемерия. Может, ревность к Марлене вынудила Катерину предать его? Мальберг пожал плечами. Теперь он дошел до такого состояния, когда жить становилось все сложнее. К тому же у него с собой была бутылка «Аверны», которую он купил в магазинчике по дороге сюда. Сладкое пойло заменило ему утренний кофе.

Крупные капли дождя падали на лицо, когда Лукас шел на кладбище. Мокрая одежда прилипла к телу, как вторая кожа. Он стал похож на одного из бездомных, которые шатались по вокзалу Термин и.

Мальберг был уверен, что запомнил место, где находилась могила Марлены. Но в тот день, взволнованный и отчаявшийся, он не отметил деталей, и теперь ему понадобилось некоторое время, чтобы сориентироваться на длинном кладбище среди мавзолеев, фигурок безвкусных ангелов и помпезных памятников со слезливыми эпитафиями.

Хотя было еще раннее утро, на кладбище царил дух деловитости, как на римском рынке. Каждый был занят своей скорбью и старался по-своему справиться с ней. Перед неприметной, но украшенной могилой сидела под зонтиком старая женщина и громко читала газету — вероятно, так же она делала много лет по утрам у себя дома. У другого надгробия громоздились плюшевые медведи, цветы из шелка и красные пряники в виде сердечек — все это походило на призы в ярмарочном тире. Издалека доносилась елейная надгробная речь, после смерти превращавшая любого человека, независимо от его достоинств, в пример для подражания: «Он всегда был для нас образцом…»

После долгих блужданий Мальберг наконец вышел в квадрат 312 Е. Но вместо могилы Марлены он увидел надгробие из черного мрамора, на котором были выгравированы слова, которые вызвали у Лукаса недоумение:

Иезавель,[27]

Не страшись того, что тебе придется пострадать

Иезавель? Мальберг огляделся по сторонам. Он был абсолютно уверен, что это могила Марлены. Что бы могла означать эта странная эпитафия?

После всего, что произошло с ним за последнее время, Лукас уже не удивлялся этой дьявольской путанице. В такие моменты он ощущал могущество своего противника.

Пока он думал над смыслом надписи и именем, сзади послышался рокочущий звук мотора. Мальберг обернулся и увидел узкий экскаватор, который двигался прямо на него. «Времена, когда могилы копали лопатами, — подумал Мальберг, — давно прошли. О гробокопателях теперь не может быть и речи. Скорее гробоэкскаваторщики».

Он отвернулся от экскаватора, глотнул из бутылки и закрыл глаза, чтобы попытаться поговорить с Марленой, которая, он шал, лежала на глубине двух с половиной метров под землей.

Попытка не удалась. Экскаваторщик остановился через ряд могил от него и заглушил мотор. Гидравлика машины отреагировала на это громким шипением. Водитель открыл боковую дверь.

Лукас с удивлением наблюдал, как из кабины вылез маленький коренастый человек, о котором нельзя было сказать наверняка, мужчина это или женщина. У него — или у нее — было подвижное лицо, а черные волосы так коротко подстрижены, что через них просвечивала кожа головы. Его — или ее — маленький рост компенсировался глазами. Мальберг еще никогда не видел таких больших глаз.

Когда маленький человек направился к нему, Лукас, наблюдая за его походкой, понял, что перед ним все-таки мужчина. Конечно, всем известно, что гробокопатели по природе своей люди необычные, но тот, что подошел к Лукасу и приветливо кивнул, был, без сомнения, самым необычным из всех.

Он делал странные движения руками и при этом не говорил ни слова, во всяком случае их не было слышно. Он шевелил губами, будто произносил какие-то звуки. Постепенно Мальберг понял, что экскаваторщик был глухонемым. Указательным пальцем он поочередно тыкал то на Лукаса, то на могилу Марлены. Мальберг расценил это как вопрос: есть ли между ним и покойной какая-то связь?

Лукас согласно кивнул.

Тогда мужчина с подвижным лицом положил правую руку на сердце и посмотрел на Мальберга большими глазами.

Мальберг снова кивнул. Да, он ее любил. Лукас удивился, как этот человек может изъясняться без слов. Подумав, Мальберг вынул из кармана бутылку, отвинтил крышку и протянул незнакомцу.

Тот сделал отрицательное движение рукой — отказался. Только после того как Мальберг приложился к бутылке, мужчина согласился отпить. При этом он поперхнулся и сильно закашлялся, но затем жестом показал, что «Аверна» ему понравилась, и улыбнулся.

— Ты вырыл эту могилу? — поинтересовался Мальберг, отчетливо произнося слова. Он догадался, что коротышка читает по губам.

«Да», — ответил тот, махнув рукой в сторону экскаватора. Но потом случилось нечто неожиданное. Коротышка указал на могилу Марлены и приложил указательный палец к губам, словно хотел сказать: «Мне нельзя об этом говорить».

— Что это значит? Тебе запретили об этом говорить?

Мальберг удивленно следил за движениями экскаваторщика, а тот делал вид, что перекладывает деньги из одной руки в другую.

— Тебе дали денег за то, чтобы ты молчал?

— «Да».

— Кто?

На этот вопрос Мальберг получил четкий отказ. Видимо, коротышка чего-то боялся.

Но когда Лукас вытащил из кармана банкноту в пятьдесят евро, коротышка кивнул в знак согласия и сложил руки в молитве. Потом экскаваторщик замахал руками и указал на небо.

— Тебя подкупил благочестивый человек и сказал, чтобы ты молчал?

— «Да».

Мужчина руками изобразил головной убор. Он показывал все с такой точностью, что у Лукаса не осталось сомнений.

— Епископ или кардинал из Ватикана?

— «Да».

Выразительные глаза экскаваторщика радостно светились. Он был доволен, что ему так доходчиво удавалось общаться без слов.

— Ты знаешь этого человека?

— «Да».

— Это случайно не государственный секретарь Филиппо Гонзага?

— «Именно он». — Гробокопатель дотронулся указательным пальцем до левой ладони.

— А надпись на надгробии? Иезавель. Ты знаешь, что это значит?

Коротышка энергично покачал головой, но у Мальберга возникло подозрение, что его собеседник знает больше, чем выдает. Может, ему стоило еще раз полезть в карман, чтобы заставить его «говорить»? Человек, разъезжающий с пакетом, в котором сто тысяч долларов, вряд ли заплатил за молчание всего пятьдесят евро.

Думая о сумме, которую следует дать экскаваторщику, Лукас еще раз хлебнул из бутылки. Он не заметил, что за ним уже некоторое время наблюдают. Когда он снова хотел засунуть бутылку в карман, к нему кто-то подошел сзади и попытался отнять ее. Мальберг обернулся.

Катерина. Она с упреком посмотрела на него, но не сказала ни слова.

— Что это значит? — запоздало спросил Мальберг. — Откуда ты узнала, что я здесь?

Гробокопатель сделал беспомощный жест, залез в экскаватор и уехал.

— Я не знала, — ответила Катерина, — но у меня было предчувствие, что ты когда-нибудь здесь появишься.

— Вот как, предчувствие! — Мальберг горько улыбнулся и еще раз отхлебнул из бутылки. — К сожалению, я ничего не подозревал и доверился тебе. Сколько тебе предложили за информацию, которую ты собрала обо мне? Поздравляю, ты хорошо сыграла свою роль, заслуживаешь «Оскара»! Никогда бы не подумал, что имею дело с актрисой. Секс с тобой — высший класс! А то, как ты изобразила любовь и страсть, просто великолепно! Где ты этому научилась? Наверное, у продажных девушек с Трастевере?

Катерина размахнулась и заехала правой рукой Лукасу по лицу.

— Ты пьян, — сказала она, — и несправедлив ко мне. Не осуждай меня. Я клянусь, что ничего не знала о махинациях Паоло.

Конечно, Паоло не тот человек, которому можно смело доверять, но он мой брат. И до этого он мне говорил только правду, если я интересовалась его мелким мошенничеством, которым он зарабатывает себе на жизнь. Я пустила его жить в свою квартиру, чтобы мне было легче его контролировать. Паоло слабохарактерный: если он видит деньги, его уже не удержать. За деньги он сделает все, даже то, обо что обычный человек не захочет марать руки. Поверь, я тоже очень разочаровалась в Паоло.

Мальберг потер щеку и, не удержавшись, съязвил:

— У меня на глаза просто слезы наворачиваются. Ты, надеюсь, не думаешь, что я по-прежнему доверяю тебе?

Катерина пронзительно посмотрела на него, будто хотела сказать: «Что мне сделать, чтобы вернуть твое доверие?», но вслух произнесла:

— В любом случае ты должен знать, что я выгнала Паоло. Я выставила его вещи за дверь, благо их было не так много, и поменяла замок. Я больше не хочу иметь с ним дело. Он даже не пытался со мной спорить. Уходя, он плакал, как ребенок, и говорил, что хочет все исправить.

— Ты можешь рассказывать что угодно, — настаивал на своем Мальберг.

— Поверь, Лукас, прошу тебя! Прямо сейчас, когда все складывается так, что вместе мы сможем продвинуться в расследовании дела Марлены Аммер.

На мгновение Мальберг прислушался.

— Мне звонил молодой прокурор, — продолжала Катерина, — некий Ахилл Мезомед. Он хочет заново возбудить дело.

— Не смеши меня! — фыркнул Мальберг. — И это сейчас, когда дело закрыто по указанию сверху? Он пришел именно к тебе? Может, это очередная из твоих историй?

— Прокурор спрашивал о тебе, — продолжала Катерина, не обращая внимания на издевку в голосе Лукаса. — Я сказала, что ничего не знаю о том, где ты скрываешься.

— Ну, тут мне опять повезло, — цинично прокомментировал Мальберг.

— Каким же отвратительным ты можешь быть! — воскликнула Катерина и рассерженно посмотрела на него. — Тем не менее я хочу сообщить тебе еще одну новость.

Лукас сделал вид, будто слова Катерины вовсе не интересуют его. Он безучастно уставился на черное надгробие с именем Иезавель. «Иезавель? Не упоминалось ли это имя в Ветхом Завете? Дочь царя Ефваала, которая вышла замуж за израильского царя Ахава…» — думал он. В отличие от своей помощницы фрейлейн Кляйнляйн, Мальберг не настолько хорошо знал Библию. Но он был уверен: Иезавель — женщина, которая, как говорится в «Откровении» Иоанна, склоняла слуг к распутству.

Пока Лукас думал над значением фразы «Не страшись того, что тебе придется пострадать», он словно издалека слышал голос Катерины.

— Маркиза мертва.

Мальберг в ужасе посмотрел на девушку.

— Повтори, что ты сказала!

— Маркиза мертва. Ее застрелили из машины почти сразу после освобождения из-под стражи. Как ты знаешь, я говорила с ней за день до этого в тюрьме, надеясь узнать что-нибудь об их отношениях с Марленой Аммер.

— И у тебя ничего не вышло.

Катерина отрицательно покачала головой.

— Если говорить честно, ничего или почти ничего.

— Что значит «почти ничего»? — вскинулся Лукас.

— Ничего такого, что помогло бы тебе или мне продвинуться дальше. Она говорила только общие фразы о мужчинах. Например, Лоренца заявила, что все мужчины…

— Сволочи!

— Именно так она и выразилась.

— Любимая фраза разочарованных женщин. Хотя, может быть, и вполне заслуженная. И это все, что тебе удалось выяснить?

— Мне показалось, что она уже попрощалась с жизнью.

— Как это?

— Я не знаю. Лоренца сказала, что еще жива только благодаря тому, что находится в тюрьме, поскольку там по меньшей мере она в безопасности. Вероятно, маркиза предчувствовала, что ее ждет. Я не смогла понять тогда значения этих слов. Ни один нормальный человек не смог бы сделать из этой фразы вывод, что за ней охотятся мафиози.

Мальберг растерянно вытер рукавом мокрое от дождя лицо.

— О том, что маркиза убита, — продолжала Катерина, — мне сказал прокурор Мезомед. Иначе я бы об этом не узнала. Случай с Фальконьери очень похож на смерть Марлены Аммер. Хотя речь идет об убийстве, ни одна газета не сообщила о нем.

Мальберг задумчиво кивнул.

— А когда я попрощалась, Лоренца Фальконьери сказала, что мы никогда не узнаем о взаимосвязях, — произнесла Катерина.

— Ты уже говорила это на Кампо деи Фиори.

— Да, но на прощание маркиза задала вопрос, над которым я до сих пор ломаю голову. Она спросила, знаю ли я «Откро вение» Иоанна. Я же не монашка и со школьной скамьи не читала Ветхий Завет, поэтому ответила, что пет. А потом маркиза посоветовала мне прочитать двадцатую главу, стих седьмой. При этом она странно ухмыльнулась. Это было ужасно.

— Так подробно я Апокалипсис тоже не знаю! — Мальберг вымученно улыбнулся.

— Тебе и не нужно. Я уже все прочитала.

— И каковы результаты?

— Этот стих гласит: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей». У тебя есть какие-нибудь предположения, как это все может быть связано со смертью маркизы и Марлены Аммер?

Ответить Мальберг уже не успел, потому что еще до того, как она договорила, Лукас бросился бежать, будто за ним гнался сам нечистый, и исчез в лабиринте памятников.

Глава 33

Когда церковный служка из Сан Себастьяно незадолго до шести утра хотел войти через боковую дверь в церковь на Виа Аппиа Антика, он испугался. За более чем тридцатилетнюю службу у него еще не было случая, чтобы oh забыл закрыть узкую дверь ризницы. Но в это утро ключ отказывался поворачиваться, потому что дверь была не заперта.

Сальватор, так звали старого служку, своей кустистой бори дой напоминал пророка из Ветхого Завета. Объяснив случившееся возрастной забывчивостью, он начал готовить в ризнице литургическое одеяние. Тем временем появилась утренняя смена уборщиц, которые разбрелись выполнять свои обязанности в церкви.

В тот момент, когда служка закончил свои приготовления, из-за двери, ведущей в алтарное помещение, донесся пронзительный крик. Сальватор выскочил наружу. С хоров он увидел уборщиц, которые сбежались в конец нефа, к исповедальне.

Насколько позволяли старые ноги, Сальватор поспешил туда, чтобы посмотреть, что произошло.

— Лючия хотела прибрать в исповедальне, — закричала одна из уборщиц, — и обнаружила его!

— Кого?

Уборщица показала на открытую дверь исповедальни. Сальватор перекрестился. На скамейке в неестественной позе сидел лысый человек с закрытыми глазами. Он был мертв.

— Пресвятая Дева! — выпалил служка, и его борода задрожала как осиновый лист. — Если я не ошибаюсь, это его преосвященство Гонзага, государственный секретарь!

Самая старшая из женщин упала на колени и сложила руки в молитве. Некоторые начали причитать над покойником, как это было принято на юге, другие закрыли лицо руками.

Сальватор подошел к безжизненному телу кардинала. Мертвенно-бледное лицо Гонзаги походило на маску, глаза запали. Только через несколько минут служка заметил, что правый висок кардинала едва заметно подрагивает.

— Он живой! — взволнованно закричал Сальватор. — «Скорую», быстро!

Кто-то из женщин бросился к телефону в ризнице. Прошло всего две минуты, а уже откуда-то издалека донесся вой сирены. Сальватор успел открыть главный вход, когда машина «скорой помощи» с бешено вращающимися мигалками подкатила к церкви.

Почти бегом молодой мускулистый врач лет тридцати и сопровождающие его санитары с носилками прошли к исповедальне.

— Это государственный секретарь, — встретив их, пояснил служка и оттолкнул в сторону уборщиц. — Поторопитесь!

Врач приложил ухо к груди кардинала, потом приподнял его веки и проверил рефлекс зрачков. Когда врач хотел проверить пульс, он вздрогнул: в кулаке кардинал сжимал коробку из-под ампул с надписью «Dormicum 5x2».

Санитар вопросительно посмотрел на врача, вид у того был растерянный.

— Анастетик! — глухо сказал он.

— Это значит, что кардинала усыпили, сделав укол, а потом принесли сюда?

Врач кивнул и осмотрел сначала правую, затем левую руку Гонзаги.

— Вот. — Он указал на след от двух уколов. — Пульс максимум сорок. Мы дадим аленксад, два кубика.

Санитар достал из чемоданчика два одноразовых шприца и нужные ампулы. Недрогнувшей рукой врач сделал укол.

Через несколько секунд кардинал открыл глаза: сначала левый, потом правый. Испуганные уборщицы, словно стайка шумных кур, разлетелись кто куда. По нефу разнеслись истерические крики: «Un miracolo, un miracolo — чудо!»

Врач низко склонился над кардиналом, вглядываясь в его лицо:

— Вы меня слышите, ваше преосвященство?

— Я же не глухой! — громко ответил Гонзага с юмором висельника. — Где я?

— В Сан Себастьяно, на Виа Аппиа. Вы знаете, как попали сюда? — осторожно поинтересовался врач неотложки.

Гонзагу затрясло.

— Мне холодно, — ответил он и потер руки. — Неудивительно, при минус восемнадцати в холодильной камере бойни…

— Вас обнаружили уборщицы, — вмешался в разговор служка, чтобы скрасить неловкую фразу кардинала. — Черный ход был не заперт, хотя я могу поклясться Мадонной, что при вчерашнем вечернем обходе лично его закрывал.

Врач озабоченно осмотрел государственного секретаря и сказал:

— Мы должны сообщить в полицию. Очевидно, вас усыпили инъекцией и принесли сюда против вашей воли.

— Никакой полиции! — заявил Гонзага глухим голосом. — Я не хочу никакой полиции и прошу вас никому об этом не докладывать. Я говорю сейчас как государственный секретарь Ватикана. Вы меня поняли?

— Как хотите, ваше преосвященство! — ответил врач. — Хотя я считаю, что вас необходимо отправить в клинику «Гимелли» на обследование. Я не знаю, долго ли продлится ваша эйфория и нет ли у вас каких-нибудь травм. Я бы настоятельно советовал…

— О пребывании в больнице не может быть и речи! — Кардинал в ярости замахал руками. — Я хочу избежать скандала. — Надеюсь, мы понимаем друг друга?

С большим трудом Гонзаге удалось встать с исповедального стула в стиле барокко. Когда санитар хотел взять его под руку, кардинал оттолкнул его с такой силой, что тот чуть не упал.

— Если мне понадобится помощь, я дам вам знать, — злобно прошипел Гонзага. А когда он увидел у главного входа в церковь машину «скорой помощи» с включенными мигалками, то изо всех оставшихся у него сил крикнул: — И выключите наконец эту чертову цветомузыку! Что подумают благочестивые христиане, когда увидят неотложку возле Сан Себастьяно?

— Может, вас хотя бы отвезти обратно в Ватикан? — озабоченно спросил врач. — То, что сделали с вами, ваше преосвященство, меня не касается. У вас свои причины скрывать это преступление от общественности. Но, как врач, я обязан сказать вам, что есть определенный риск для вашего здоровья.

— Ваше упорство льстит вам, доктор, — ответил Гонзага, — однако ваши опасения беспочвенны. Дайте мне пару минут прийти в себя.

— Как хотите, ваше преосвященство… — Судя по тону, каким ответил врач, он был абсолютно не согласен с государственным секретарем.

Санитары взяли носилки и вышли из церкви, а врач сел на последнюю лавку в зале и достал рабочий журнал, в котором записывались все вызовы. Он оценивающе поглядывал на Гонзагу.

Кардинал глубоко вдохнул и с шумом выдохнул. В церкви было душно, и пребывание здесь явно не шло Гонзаге на пользу.

— Не лучше ли вам выйти на свежий воздух? — услышал он голос врача.

Гонзага не отреагировал. Он был погружен в свои мысли, которые в одночасье нахлынули на него: «Почему меня привезли именно сюда, в базилику Сан Себастьяно? Случайность?.. Или за этим скрывается какое-то намерение?»

Под церковью были километровые ходы, так называемые катакомбы. Базилика и катакомбы были хорошо известны кардиналу. Подземные захоронения Сан Себастьяно ежегодно становились целью для тысяч паломников. Они были не такие обширные, как катакомбы Калликста, что всего в нескольких кварталах отсюда. Там ходы располагались в четыре уровня друг над другом и соединялись двадцатью километрами подземных ходов, поэтому люди, попавшие туда, чувствовали себя, как в лабиринте.

Подземные ходы Сан Себастьяно назывались просто ad catacumbas — так древние римляне в поздней античности обозначали таинственное место, над которым уже при цезаре Константине возвели церковь. Еще до строительства собора Святого Петра здесь были похоронены апостолы Петр и Павел, после того как приняли мученическую смерть. Только потом церковь и катакомбы назвали в честь Себастьяна, который погиб здесь страшной смертью. Палачи стреляли в беззащитного человека из луков, а потом, когда он все еще подавал признаки жизни, забили его до смерти палками.

Над этим Гонзаге стоило задуматься. Он смотрел в пустоту. И вдруг ему опять вспомнился голос из громкоговорителя в холодильной камере: «Не думаю, что вы попадете в Martyrologium Komanum… Свежезамороженный мученик — это что-то новое!»

«Это не могло быть случайностью», — пронеслось в голове кардинала. Его начал бить озноб, хотя в церкви стояла ужасающая духота. «У организаторов похищения явно теологическое образование. Судя по высказываниям, они изучали древнюю филологию или историю. Или даже оба предмета сразу…»

Врач заметил, что кардинал весь дрожит. Откуда-то вынырнул служка из Сан Себастьяно.

— Вам нужно на свежий воздух! — твердо заявил врач.

Доктор и служка, заботливо поддерживая Гонзагу, вывели его наружу, и там он присел на каменный выступ.

— Все в порядке, — отозвался кардинал, быстро придя в себя. — Я просто вспомнил ужасную вещь. — И повернувшись к врачу, добавил: — Можно я воспользуюсь вашим мобильным телефоном?

Врач передал ему трубку. Гонзага набрал номер и прислушался.

— Ради всего святого, отзовитесь уже! — негодовал кардинал. Когда государственный секретарь уловил неодобрительный взгляд врача, он заговорил с подчеркнутой сдержанностью: — Соффичи, брат во Христе, отзовитесь же!

В трубке раздалось сообщение оператора:

— Абонент временно недоступен.

Глава 34

Бреясь, Мальберг угрюмо смотрел на себя в зеркало. Он уже просто не узнавал своего лица. И неудивительно: обстоятельства не способствовали тому, чтобы Лукас выглядел молодым и здоровым.

Пока Мальберг занимался утренним туалетом в тесной ванной комнате Барбьери, он размышлял над тем, почему маркизу убили, а он все еще жив-здоров. «Возможно, я слишком незначительная фигура в деле Марлены, — думал Лукас. — Или же еще могу кому-то пригодиться».

До поздней ночи он и Барбьери сидели вместе, пытаясь восстановить малейшие детали. Они договорились до полусмерти, чему способствовали две бутылки вина «Кастелли». Лукас Мальберг предложил Джакопо Барбьери называть друг друга на «ты». Около половины второго они наконец легли спать, условившись на следующий день разработать стратегию дальнейших действий.

Во время общего завтрака, который скорее походил на трапезу в монастыре траппистов, Мальберг хрипло сказал:

— Вчера вечером я кое-что утаил, и это не идет у меня из головы.

Барбьери заинтересованно взглянул на него.

— Вчера на кладбище, на могиле Марлены, — продолжил Лукас, — у меня состоялась странная встреча. Я не был уверен, привиделось ли мне это. Пока Катерина под проливным дождем разговаривала со мной и цитировала строчки из «Откровения» о сатане, который выйдет из темницы, за могильным камнем я вдруг увидел темный силуэт. Там стоял мужчина в черном плаще. Он словно вырос из-под земли и смотрел на нас.

— Ты же не будешь сейчас утверждать, что это был нечистый, — перебил его Барбьери.

— Могу поклясться, что это был кардинал Гонзага.

— И что? — взволнованно спросил Барбьери.

— И ничего. У меня сдали нервы, и я убежал, — сказал Лукас.

— Ты думаешь, он тебя преследует?

— После истории с Паоло я этого не исключаю.

Легким движением руки Барбьери отодвинул посуду в сторону, потом взял блок бумаги для записей, положил перед собой и записал: «Маркиза Лоренца Фальконьери». Возле имени он поставил крест.

Когда Мальберг вопросительно посмотрел на него, Джакопо пояснил:

— Я думаю, что в этом деле ключевой фигурой является маркиза. Если нам удастся узнать некоторые подробности ее жизни, мы непременно выйдем на ее убийц. А если мы будем знать ее убийц, мы нападем на след убийц Марлены Аммер.

— Звучит слишком просто! — насмешливо произнес Лукас. — Ты действительно думаешь, что маркизу и Марлену убили одни и те же люди? Это же смешно!

— Разве я это говорил? Я сказал только, что если нам удастся раскрыть убийство маркизы, то, скорее всего, мы получим сведения об убийстве Марлены.

— И как ты собираешься узнать что-нибудь о жизни маркизы? Она мертва, и это убийство тоже замнут, как и дело Марлены. Слишком все запутано.

Приподняв брови, Барбьери с высокомерием сказал:

— Тот, кто любит простые случаи, не должен идти в криминалистику.

Мальберг одобрительно кивнул.

— И как ты себе представляешь дальнейшее расследование?

— Мы начнем с очевидного.

— С чего именно?

— Мы будем круглые сутки следить за домом маркизы и увидим, что…

— А что может там произойти? — запальчиво перебил его Лукас. — Ничего!

— Возможно, ты и прав.

— Тогда зачем тратить время?

— В таких откровенно безнадежных случаях нужно хвататься за каждую ниточку. Запомни это!

Лукас поморщился:

— Ну, если ты так считаешь.

— Мне кажется, тебе просто не терпится взяться за работу!

— Прости, но я не понимаю всех твоих замыслов.

— У тебя есть идея получше?

Мальберг смолчал.

— Итак, я делаю тебе предложение. Мы установим слежку за домом на три дня. Если за это время мы ничего не обнаружим, то прекращаем наблюдение и ищем другую возможность. Думай о том, что маркиза нас интересует во вторую очередь — на первом плане у нас Марлена Аммер.

Мальберг рассеянно кивнул. У него в голове роилось множество самых разных мыслей. «Между маркизой и Марленой должна быть какая-то связь, выходящая за рамки их личных отношений», — думал он.

— Ты знаешь, — осторожно начал Лукас, откашлявшись, — что Марлена интересовала маркизу как женщина?

— Что это значит?

— Я имею в виду сексуально!

— Маркиза — лесбиянка? С чего ты взял?

— Ну, когда я был у маркизы, чтобы оценить коллекцию книг, которые, к слову, оказались крадеными, я случайно заглянул в ее спальню. Над кроватью висели откровенные фото…

— …Марлены!

— Да, именно. На этих фото Марлена в обольстительных позах, в корсаже, подвязках и черных чулках.

Барбьери тихо присвистнул сквозь зубы.

— А как же Марлена Аммер? Она тоже была лесбиянкой?

— Я с трудом представляю это. К тому же в квартире Map лены я обнаружил снимки, где она с незнакомым мужчиной!

— Это еще ни о чем не говорит, — решительно возразил Джакопо. — Да будет известно немецкому антиквару, что на свете есть женщины, которые любят в равной степени как мужчин, так и женщин.

Мальберг не понял шутки.

— В Италии, — продолжил Барбьери, — гомосексуальность вообще воспринимают с меньшей толерантностью, чем в Германии.

— Но это же не может стать мотивом убийства!

Барбьери пожал плечами.

— Ненормальных хватает везде. Я вполне допускаю, что сейчас где-нибудь поблизости по улицам бродит именно такой.

Глава 35

Кардинал Моро покачал головой и пробасил:

— Гонзага, снова Гонзага! Только лишь Бог всемогущий знает, какое он ниспослал испытание, дав нам такого государственного секретаря! — Мужчина богатырскою телосложения с рыжими кудрявыми волосами в ярости поднялся с кресла.

Несколько часов назад Моро, глава Святой Палаты, совещался по поводу дальнейших действий с Зальцманном, просекретарем по вопросам образования, префектом совета Церкви по делам с общественностью. Нужно было сохранить в абсолютной секретности факт исчезновения государственного секретаря Филиппо Гонзаги и монсеньора Соффичи, которых похитили после беседы с президентом.

Франтишек Завацки настаивал на том, чтобы подключить к этому делу полицию, но кардинал Моро и Арчибальд Зальцманн отклонили его предложение. Больше всего Моро боялся скандала: если общественность узнает, что Гонзага опять предпринимал свои одиночные вылазки, его было не избежать.

Тот факт, что Гонзага поехал вместе со своим секретарем Соффичи, а не с личным шофером, уже наводил на подозрения. Но потом выяснилось, что Альберто заболел гриппом и не смог отвезти кардинала на встречу с президентом.

Под картиной святого Борромео кардинал Моро после трехчасовых дебатов решил еще подождать — до шести часов утра. Если Гонзага и его секретарь до этого времени не дадут о себе знать, нужно будет подключать полицию и объявлять всеобщий розыск.

Когда совещание подошло к концу, в комнату вошел монсеньор Абат, секретарь Моро, и хотел что-то прошептать кардиналу на ухо.

— Вы можете спокойно сказать это при всех, монсеньор! — раздраженно воскликнул Моро. — В отличие от остальных членов курии, у меня нет тайн.

Секретарь, чуть заметно пожав плечами, сообщил:

— Ваше высокопреосвященство, в приемной ждет прокурор. Он сказал, что хотел бы поговорить с самым старшим членом курии.

Моро, Завацки и Зальцманн выглядели озадаченно. Хотя у каждого в голове были свои предположения, все они подумали об одном: ничего хорошего это не сулит.

— Пригласите прокурора войти! — обратился Моро к секретарю, при этом сделав благосклонный жест рукой.

— Меня зовут Ахилл Мезомед, я из прокуратуры Рима, — представился молодой человек.

В ответ Моро, Завацки и Зальцманн тоже представились и назвали свои должности в курии.

— Что вас к нам привело? — осведомился кардинал, хотя в глубине души догадывался, что речь пойдет об исчезновении государственного секретаря.

Мезомед молча вынул из кейса конверт и достал дюжину крупноформатных фотографий. Он разложил их на столе перед присутствующими.

— Эти снимки были сделаны на похоронах на кладбище Кампо Верано, — объяснил прокурор. — Я думаю, некоторые из присутствующих там лиц вам небезызвестны.

Зальцманн внимательно рассмотрел фотографии и сказал:

— Это государственный секретарь Филиппо Гонзага.

Моро взял фотографию у Зальцманна из рук и пробормотал:

— Я не понимаю, что все это значит.

— Вы узнаете человека на снимке? — с нажимом спросил прокурор.

— Что все это значит? — повторил свой вопрос кардинал. — Я думал, вы нам принесете новости о местонахождении государственного секретаря Филиппе Гонзаги. — Моро отдал фотографию Мезомеду и требовательно посмотрел на него.

На лице прокурора появилось недоумение.

— Я вас не понимаю, ваше высокопреосвященство, — вежливо произнес он. — Я провожу дознание для повторного возбуждения уголовного дела, которое было преждевременно закрыто. Речь идет о смерти некой Марлены Аммер, которую обнаружили мертвой в ванне. Вскрытие показало, что женщина захлебнулась, приняв барбитураты.

— Простите, — перебил прокурора кардинал, — и чтобы сообщить об этом, вы специально пришли сюда?

— Не только для этого, — возразил Мезомед. — Мне бы еще хотелось узнать, что делали государственный секретарь Филиппо Гонзага и другие члены курии на похоронах простой смертной. Кроме того, я ищу объяснение тому, каким образом на халате убитой появились следы определенных ароматических веществ.

— Молодой человек, — перебил его Моро, усмехнувшись. — Вы же не хотите призвать к ответу члена курии за парфюм некой сомнительной дамы!

— Нет, господин кардинал, о парфюме речь не идет. Я говорю о благовониях!

— О благовониях? — Моро в испуге осекся.

— Даже о конкретных благовониях! — добавил Мезомед. — Олибано № 7 используется только в Ватикане.

— Так речь идет не об исчезновении государственного секретаря?

— Государственный секретарь Гонзага пропал? — вопросом на вопрос ответил прокурор.

Монсеньор Завацки тут же подтвердил:

— Уже два дня, после визита к президенту Италии.

Кардинал Бруно Моро первым осознал свою ошибку и, сразу же поняв это, с нарочитой небрежностью пояснил:

— Понимаете ли, Гонзага — очень занятой человек и к тому же весьма своеобразный. Иногда он ездит один и как ему заблагорассудится…

Мезомед понимающе кивнул:

— Да, я припоминаю некоторые газетные статьи…

— Вы намекаете на происшествие с его преосвященством на Пьяцца дель Пополо и пакет с деньгами?

— Именно!

— Это недоразумение. Главное, что Бог всемогущий уберег его преосвященство от увечий и сохранил ему жизнь.

Моро снова взял снимок у прокурора и еще раз внимательно посмотрел. Потом вернул и сказал:

— Вообще-то, я практически уверен, что на этой фотографии не государственный секретарь.

— А это? — Мезомед указал на другого человека на том же снимке.

Моро наморщил лоб, делая вид, будто пытается получше приглядеться. Наконец он покачал головой.

— Странно, — заметил Мезомед. — Когда я зашел в комнату и увидел вас, ваше высокопреосвященство, я мог бы поклясться, что второй человек на этой фотографии — именно вы.

— Не смешите меня! — Кардинал вынул из сутаны носовой платок и громко высморкался, хотя явно не нуждался в этом. Тем не менее благодаря наступившей паузе, столь необходимой ему в этот момент, глава Святой Палаты успел обдумать ситуацию. Когда Моро окончил процедуру и сунул платок обратно, он заговорил совсем другим тоном: — Это допрос? Я не слышал, чтобы прокуратура Рима просила курию о помощи. Вы выглядите таким неопытным для вашей должности. В любом случае на земле Ватикана у вас нет ни малейших прав. Поэтому забирайте свои сомнительные фотографии и убирайтесь, синьор…

— Мезомед! — невозмутимо напомнил молодой прокурор, которого, судя по всему, не так-то просто было запугать. — Что касается вашего замечания по поводу моей неопытности, ваше высокопреосвященство, может, вы и правы. Но это не допрос. Скорее дача свидетельских показаний. Я надеялся, что вы прольете свет на это дело.

— И этот свет вы решили искать именно в Ватикане? Кто вам вообще разрешил заново возбуждать это уголовное дело?

— Теперь, ваше высокопреосвященство, я укажу вам на вашу юридическую неопытность. Дело, о котором идет речь, расследуется по итальянским законам и подлежит юрисдикции Италии. Что касается меня, то я, будучи членом прокуратуры Рима, не нуждаюсь в дополнительных разрешениях, дабы вести расследование. Особенно если речь идет об убийстве.

— Убийстве? — Монсеньор Завацки сложил руки в молитвенном жесте и, театрально закинув голову, уставился в потолок — Пятая заповедь'

— Пятая заповедь, — глухо повторил прокурор.

На столе кардинала зазвонил телефон.

Абат, личный секретарь Моро, наблюдавший за происходящим со стороны, снял трубку.

— Это господин государственный секретарь! — возбужденно закричал он.

Моро бросился к аппарату и вырвал трубку у Абата.

— Брат во Христе! Мы все очень взволнованы вашим отсутствием! Конечно, вы не должны передо мной отчитываться… Что значит «лицемерно»? Мы все сидим в одной лодке — в лодке святого Петра… До свидания, брат во Христе.

Он положил трубку и сказал:

— Гонзага снова объявился. Господь к нам милостив.

Мезомед вежливо поклонился и молча вышел из кабинета.

Он достаточно услышал.

«Здесь нечисто и воняет до небес, — подумал он. — Именно в этом месте».

Глава 36

Два дня наблюдения за домом маркизы не принесло никаких результатов. После смерти Лоренцы Фальконьери в старом доме почти никто не жил.

Мальберга и Барбьери, которые менялись каждые три часа, одолевала скука. В первый день Мальберг ходил по улице взад-вперед, думая о загадочной смерти обеих женщин. На второй день он начал считать шаги от начала улицы и до ее конца, у Виа деи Коронари. У него так и не вышло точного количества, потому что, как оказалось, длина его шага менялась в зависимости от времени дня. Утром шаг был длиннее, а в обед становился заметно короче.

В конце концов Лукас пришел к выводу, что наблюдение за домом ничего не дает. К тому же становилось все труднее ходить мимо дома маркизы и не попадаться никому на глаза.

Вечером второго дня на улицу завернул какой-то мужчина. Он целенаправленно шел к дому маркизы. Нажав на кнопку звонка, незнакомец немного подождал, потом отошел в сторону и посмотрел на верхние этажи.

Мальберг подумал было, не заговорить ли ему с незнакомцем, но потом отбросил эту мысль и последовал за ним.

У мужчины, лицо которого представляло собой сплошной ожог, не оставивший ни бровей, ни ресниц, был ужасный вид. Люди, шедшие навстречу, шарахались от него или переходили на другую сторону улицы. Мальберг уныло брел за ним и видел это.

Поглощенный преследованием, Лукас не обращал внимания на проезжую часть и, перебегая через улицу, чуть не попал под колеса. Аварии не случилось лишь благодаря реакции водителя. Но пока Лукас извинялся перед водителем, краснолицый, за которым он шел буквально по пятам, затерялся в толпе.

— Мои наблюдения за домом ни к чему не привели, но я видел, как человек с обожженным лицом звонил в дом маркизы, — сказал Мальберг, вернувшись в квартиру Барбьери. — К сожалению, я упустил его из виду.

— Человек с обожженным лицом, говоришь? Среднего возраста, высокий лоб, проплешина, рост метр девяносто, худой? — Когда Джакопо описывал людей, в нем явно чувствовался криминалист.

— Ты его знаешь? — взволнованно спросил Мальберг.

— Сказать, что знаю, было бы неправильно. Но этого человека я видел после обеда в первый день. Если честно, мне показалось, что он тоже наблюдал за мной. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. Он около часа бродил по Виа деи Коронари и со скучающим видом постоянно смотрел на меня. Перед ним на тротуаре лежало минимум десять окурков.

— Я просто вне себя, оттого что упустил его. В противном случае мы бы уже знали, действительно ли ему нужна маркиза.

— Ты говорил, что он позвонил в дверь.

— Да, именно так и было.

— Значит, он не знает, что Лоренца Фальконьери убита!

— Откуда ему знать? Ведь ни одна газета не сообщила об убийстве.

— Тогда он наверняка придет еще раз.

Мальберг сделал глубокий вдох и с шумом выдохнул через сжатые губы.

— Я предчувствую самое страшное. Ты считаешь, нам нужно продолжить наблюдение за домом?

— Лукас… — Барбьери взял Мальберга за плечо, — это наша единственная надежда. Поверь, человек с обожженным лицом придет и в третий раз. Тот, кто часами может стоять, наблюдая за домом, просто так не сдается.

— Звучит убедительно, — ответил Мальберг.

В течение двух следующих дней ничего необычного не проис ходило. Даже Барбьери поддался унынию. У мужчин появились разногласия, потому что Мальберг со своей стороны настаивал, что незнакомец, которого он упустил, был единственным, кто мог ему помочь.

После этого они уже хотели прекратить наблюдение. Но когда начало смеркаться, Мальберг вышел из дому, чтобы в очередной раз отправиться на улицу, где жила маркиза. Он и сам не знал, почему его туда тянуло.

Некоторые жители этой улицы уже узнавали его в лицо. Под покровом темноты Мальберг затаился в парадном, как раз напротив дома маркизы, и стал ждать. Прошло минуты две, прежде чем за его спиной распахнулась дверь. Лукас даже не успел обернуться, как почувствовал, что ему в спину уперлось холодное дуло. Не в силах произнести и слова, Мальберг поднял руки.

— Что вам нужно? Почему вы меня преследуете? — услышал он сдавленный, высокий, как у кастрата, голос.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, — ответил Лукас, запинаясь. Его будто парализовало от страха, и он не чувствовал ни рук, ни ног. Мальберг вдруг вспомнил о маркизе, которую хладнокровно застрелили в нескольких метрах отсюда, на противоположной стороне улицы.

Скрытый темнотой, мужчина не отступал.

— Я уже несколько дней наблюдаю за вами, — услышал Лукас. Пистолет еще сильнее уперся ему в спину. — Итак, чего вы хотите?

— Ничего, — тихо произнес Мальберг, — правда ничего.

Как только Мальберг ответил, мужчина сильно ударил его по затылку. «Он в меня выстрелил!» — подумал Лукас и запаниковал. Почувствовав ужасную боль, он протянул руку, пытаясь нащупать рану от пули. По шее стекала кровь, но он сразу понял, что незнакомец только нанес удар пистолетом.

— Ну же! — снова прозвучал требовательный голос незнакомца.

Тело Мальберга содрогалось, как будто сквозь него пропустили ток. У Лукаса не было никакого желания геройствовать.

— Речь идет о маркизе Фальконьери…

— Я так и думал. Зачем еще наблюдать за этим чертовым домом? Вы знаете маркизу?

— Не совсем. Мы встречались всего один раз. Я хотел купить коллекцию книг ее мужа.

— Ах вот оно что. И какую цену она вам назначила?

— Четверть миллиона.

— И вы бы заплатили?

— Да, конечно. Коллекция стоит во много раз больше. Но, к сожалению, выяснилось, что эти драгоценные книги краденые. Наверное, вы и сами об этом знаете.

— Я ничего не знаю! — закричал незнакомец. Затем он схватил Мальберга за плечи и развернул лицом к себе.

Сначала Лукас взглянул на глушитель — десятисантиметровую трубку с синеватым отливом и толщиной с большой палец, — который был привинчен к дулу пистолета. Потом он увидел обожженное лицо без бровей и ресниц. Мальберг так и предполагал. Он видел это лицо издали. Но теперь, когда мужчина стоял почти вплотную к нему, его лицо показалось Лукасу еще ужаснее.

Обожженный как будто наслаждался реакцией Мальберга. Прошло несколько бесконечных секунд, однако незнакомец так и не сказал ни слова.

«Почему он молчит? — подумал Мальберг. — Может, он хочет нагнать на меня еще больше страху? Что ж, тогда ему это, бесспорно, удалось. Такое неожиданное нападение!» Зло и в то же время растерянно Мальберг произнес дрожащим голосом:

— Уберите наконец свою дурацкую пушку. Можно ведь и испугаться!

Слова возымели действие. Мальберг и предположить не мог, что обожженный выполнит его требование и уберет оружие. Но это все же произошло. С каждым мгновением Лукас стало вился все смелее. Он пристально смотрел на мужчину, будто своим взглядом мог держать его за горло.

«Должно быть, именно он, — решил Лукас, — застрелил маркизу». Эта мысль совсем не ободрила его.

— Мне кажется, — сказал он, — мы встретились, имея разные намерения. Меня зовут Мальберг, Лукас Мальберг, антиквар из Мюнхена.

Он ждал, что обожженный назовет свое имя, но тот по-прежнему молчал.

— Вы, конечно, можете не называть мне свое имя, — провоцируя, произнес Лукас.

— Имя — пустой звук, — ответил наконец мужчина. — Зовите меня просто Обожженный. Так зовут меня друзья. — Он нахально осклабился.

Слово «друзья» из уст этого человека прозвучало странно. Лукас даже не представлял, как у такого типа могут быть друзья. Он скорее походил на одиночку, идущего по трупам.

В следующее мгновение в голове Лукаса промелькнула ужасная мысль. Украдкой посмотрев на Обожженного, он отметил, что в его чертах было что-то беспощадное, свидетельствующее о том, что такой человек способен на все. И на убийство Марлены тоже?..

— Откуда вы знаете Марлену Аммер? — неожиданно спросил Мальберг, и сам удивился, откуда у него взялась смелость задать этот вопрос. Он напряженно наблюдал за реакцией незнакомца.

— Марлена Аммер? Кто это? — На долю секунды в поведении Обожженного появилась нерешительность. Такой реакции Мальберг совсем от него не ожидал. — Я должен знать эту даму?

— Она была подругой маркизы Фальконьери.

— Почему вы говорите «была»?

— Потому что маркиза мертва.

— Я в курсе. Я только хотел проверить, знаете ли это вы. Для антиквара из Мюнхена, который занимается толстыми книжками, вы отнюдь не дурак. Вы хотите принять участие в нашей с маркизой сделке?

— Мое решение зависит от того, о чем пойдет речь. Если о старинных книгах, то я уже потерял интерес.

— Вы говорите, что были готовы отдать двести пятьдесят тысяч евро за книги?

— Не раздумывая. Если бы книги из коллекции маркизы не оказались ворованными.

Лицо Обожженного стало непроницаемым.

— Я хочу предложить вам сделку с меньшими для вас затратами, но с большей прибылью. Вам это интересно?

— Почему нет? — ответил Мальберг, по только для виду. В действительности же к сомнительному предложению незнакомца у него не было ни малейшего интереса. Лукасу было ясно, что этот человек — профессиональный мошенник, какие сотнями рыскали на окраинах Рима. Но он должен был продолжать разговор. По меньшей мере до тех пор, пока не выяснит все о его взаимоотношениях с маркизой или даже с Марленой.

— У вас есть свободные сто тысяч долларов? — поинтересовался Обожженный.

— Что вы имеете в виду? Я, вообще-то, не ношу с собой такие суммы.

— Я на это и не рассчитывал. Просто хотелось бы знать, когда вы сможете достать такую сумму? При условии, если наша сделка состоится.

— Послушайте, Обожженный, вы сейчас говорите о каких-то подозрительных переводах средств. Забудьте об этом. Я не дам согласия на сделку, пока не узнаю о том, что покупаю. Все это кажется мне в высшей степени несерьезным. Вы не хотите сказать, о чем идет речь?

Обожженный говорил уклончиво и вел себя подобно змее, извивающейся во время линьки. Казалось, человек, до смерти напугавший Лукаса, был загнан в угол.

— Я не могу объяснить суть своего предложения в двух словах, — заявил он. — В этом деле замешан Ватикан. Речь идет о предмете, за который курия, при соответствующем ведении дела, может заплатить во много раз большую сумму, чем я хочу от вас.

— Ерунда! — возмутился Мальберг. — Вы же не думаете, что я пойду у вас на поводу. Если так и есть, тогда возникает вопрос: почему вы не провернете это дело самостоятельно?

Обожженный неторопливо спрятал пистолет под пиджак. У Мальберга появилось ощущение, будто этим движением незнакомец хочет выиграть время на размышление.

— Я пытался, — наконец ответил он. — Но попытка не удалась. Понимаете, я человек для грубых и решительных дел. Конкретный заказ — один выстрел, максимум два — и дело сделано. Или взлом, то есть конкретная цель, требующая три дня наблюдений и планирование, — и через пятнадцать-двадцать минут все готово. Но сделка на сто тысяч долларов с кардиналом курии — это нелегкая для меня задача. Вы меня понимаете?

Пока Обожженный говорил, Мальберг начал догадываться, что этот тип как-то связан с аварией, в которую попал государственный секретарь Филиппо Гонзага. «Предназначались ли те сто тысяч долларов в пакете, которые вез Гонзага, для этого человека?» — подумал он.

Мальберг интуитивно чувствовал, что доверять Обожженному нельзя. К тому же у Лукаса не было ни малейшего желания участвовать в темных делишках. Однако он все еще помнил холодное дуло пистолета, приставленное к его спине, и боялся.

Тем не менее Мальберг сделал вид, что заинтересовался предложением.

— Понимаете, — продолжал Обожженный, — для такого человека, как я, с которым судьба обошлась жестоко, на свете есть только одно святое слово — деньги. Для меня не имеет значения, как вы выглядите, если ваш кошелек полон. Весь мир можно купить. А поговорка «Деньги не главное» — просто ерунда. Тогда бы все бедняки были счастливы.

Мальберг отсутствующе кивнул.

— Так вы мне, наконец, скажете, о чем идет речь? — спросил Лукас.

Обожженный покачал головой и твердо заявил:

— Не здесь и не сегодня!

— Конечно нет, — согласился Мальберг и выдвинул встречное предложение: — Вы должны меня понять: я бы беспокоился только о деньгах, если бы мы играли в открытую.

— Я ничего другого и не ожидал, — ответил Обожженный. — Нельзя быть чрезмерно осторожным. Хотя в мире много мошенников. Я предлагаю встретиться завтра в десять.

— Договорились. Где?

— У «Пьеты» Микеланджело в соборе Святого Петра, справа от входа.

— Где, простите?

— Вы меня правильно поняли.

Еще до того как Мальберг успел выразить удивление, Обожженный вышел из парадного и направился в сторону Виа деи Коронари.

Глава 37

Когда Мальберг вернулся в квартиру Барбьери, его ожидал сюрприз. Джакопо принимал гостей.

На Катерине была белая блузка и до неприличия короткая юбка. С распущенными волосами и скромно накрашенными губами девушка выглядела так же, как во время их второй встречи в Коллине Эмилианце на Виа дельи Авиньонези. Однажды она этим видом его уже сразила.

— Все не так, как ты думаешь, — сказала она, заметив укоризненный взгляд Мальберга.

Барбьери тут же поспешил вставить:

— Она ждала меня под дверью, когда я пришел домой.

— Ладно. Не буду вам мешать, — прорычал Лукас и развернулся на каблуках.

Но прежде чем он дошел до двери, Катерина остановила его, встав на пути.

— Ты идиот! — зло воскликнула девушка. Затем она положила руки ему на плечи и поставила ногу между его ног. — Как мне тебя убедить, что Паоло и меня обманывал?

Мальберг чувствовал тепло ее тела, вдыхал аромат ее волос и хотел прижать Катерину к себе. Но он все еще не доверял ей, хотя крайне нуждался в человеке, на которого можно было бы положиться. В темных глазах Катерины Лукас видел желание. «Бог мой, — подумал он, — если и есть женщина, которая способна отвлечь меня от тягостных мыслей, то это она». Только рядом с ней он забывал о Марлене.

Мальбергу не хотелось уходить. Тем не менее он отвернулся и попытался высвободиться из объятий Катерины.

— Просто послушай, что она тебе скажет, — прозвучал у него за спиной ровный голос Барбьери.

Лукас, впервые подумавший о том, что он был не прав, неохотно присел за кухонный стол напротив Джакопо. Катерина молча протянула ему бумажку, на которой было написано: «Лунготевере Марцио, между мостами Понто Кавур и Понто Умберто, по левому берегу Тибра».

— Что это? — спросил Мальберг с наигранным спокойствием.

— Новый адрес синьоры Феллини, — ответила Катерина. — От Паоло, — нерешительно добавила она. — Он сказал, что ему жаль, что так вышло, и он хочет все исправить. Он действительно хочет тебе помочь!

— Ну да, он уже один раз помог, — язвительно произнес Лукас.

— Я знаю. Он мне рассказал, как все произошло. После того как мы побывали в замурованной квартире Марлены, Паоло узнал от соседки синьоры Феллини, которая живет через два дома, что какой-то незнакомец заплатил консьержке за молчание. Она якобы следила за какой-то квартирой на Виа Гора и об этом не должна была никому говорить. Догадываюсь, что сумма была весьма приличная, так как синьора Феллини сразу сменила старое жилье на весьма респектабельную квартиру и перестала работать консьержкой чуть ли не на следующий день. Паоло удалось выяснить, уж не знаю как, новый адрес синьоры. При этом он обнаружил странную взаимосвязь, следы, которые вели в Ватикан. Паоло узнал нечто, чего ему не следовало знать. Информация оказалась очень важной, и он выставил со своей стороны требования. Но ему дали смехотворную сумму Во время передачи денег, в которой участвовала синьора Феллини, разразился скандал. Ну, это мы видели собственными глазами.

Мальберг молчал.

— И где теперь Паоло? — поинтересовался Барбьери.

— Я не знаю, — ответила Катерина. — Мы общаемся только по телефону. Он говорит, что за ним следят и ему приходится скрываться. Лукас, он хочет срочно с тобой поговорить. Я понимаю, тебе будет сложно решиться на это, но ты должен его простить!

Слова Катерины привели Мальберга в бешенство.

— Нет! — взорвался он. — Так просто ты своего братца не вы городишь! Обычного извинения тут недостаточно… Спасибо, но я сам как-нибудь управлюсь. Без помощи этого мелкого мошенника.

Мальберг скомкал бумажку и бросил ее в угол. У него, похоже, окончательно сдали нервы. Внезапно Лукас вспомнил ужас ное лицо Обожженного. Все это было для него чересчур.

— Ты с ума сошел! — рассердился Барбьери и поднял бумажку. — Может, Паоло нам действительно сможет помочь. — Повернувшись к Катерине, он сказал: — Как нам найти твоего брата?

Катерина отрицательно покачала головой.

— Паоло даже не намекнул, где он скрывается сейчас. Я думаю, боится. Но в ближайшие дни он должен со мной связаться.

Джакопо укоризненно посмотрел на Лукаса.

— Если ты отказываешься поговорить с Паоло, это сделаю я.

— Пожалуйста, я не буду тебе мешать, — огрызнулся Мальберг. Он поднялся и с грохотом задвинул стул под стол, как в дешевой пивнушке. — Не забудь прихватить с собой приличную сумму денег. Без этого, как известно, Паоло говорить не станет. А сейчас простите. Мне нужно срочно подышать свежим воздухом.

На улице Лукас сделал несколько глубоких вдохов, наполнив легкие прохладным ночным воздухом. Его слегка знобило, и он поднял воротник пиджака. Он без дела тащился вдоль Виа Каио Кестио в сторону Порта Сан-Паоло. Громоздкие здания времен античности казались мрачными в бледном свете прожекторов. В баре на углу Лукас заказал двойную граппу и залпом выпил. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Перепалка с Катериной подействовала на него угнетающе. Он и сам теперь понимал, что Катерина ничего не знала о махинациях Паоло, но был слишком горд, чтобы признаться в этом.

Глава 38

Мальберг пришел в собор Святого Петра за десять минут до условленного срока. В тусклом свете «Пьета» Микеланджело выглядела невзрачно. У боковой капеллы толпились туристы, алчущие впечатлений.

С благоговейным трепетом женщина-экскурсовод, неопределенного возраста, в очках и темно-сером костюме, рассказывала о Микеланджело.

— В двадцать один год, — вещала она, — он переехал из Флоренции, где жизнь била ключом, в провинциальный город Рим. Заказ на скульптуру поступил молодому художнику от французского кардинала. Тот рассчитывал залучить самое красивое произведение искусства в Риме. Три года Микеланджело работал над куском мрамора…

Мальберг почувствовал, как его ущипнули за бок. Он обернулся и увидел Обожженного. У того был помятый вид, будто он ночевал на лавочке в парке.

Только Лукас хотел заговорить, как Обожженный приложил палец к губам и кивнул в сторону «Пьеты». Мальберг, очевидно, должен был прислушаться к рассказу экскурсовода.

— Микеланджело, — продолжала та, — необычайно гордился своей работой, и когда скульптура была готова, он выгравировал на плаще Мадонны свое имя. Это единственная подпись Микеланджело, которую он сделал на своем творении. Молодой художник выгравировал ее ночью, тайно. Когда заказчик заметил «повреждение», было уже слишком поздно.

Мальберг слушал краем уха и украдкой наблюдал за Обожженным.

«Ах вот оно что», — рассерженно подумал Мальберг. В тол пе людей Лукас чувствовал себя намного увереннее, несмотря на опасения, что незнакомец может заманить его в ловушку.

— Дискуссии, — говорила тем временем экскурсовод, — о скульптуре Богоматери продолжаются вот уже пять сотен лет. Мадонна выглядит молодой, красивой и благородной, как возлюбленная, но не как мать. Микеланджело объяснял это тем, что целомудренные девы выглядят намного моложе тех, у кого душа поражена порочной страстью.

— Перейдем к делу, — нетерпеливо прошептал Мальберг. — Зачем вы меня сюда притащили?

Обожженный подошел к Лукасу поближе.

— Пару лет назад, — начал он шепотом, — мне поступил самый странный заказ, который я до сих пор выполнял. Представитель курии, который, естественно, скрыл свое имя, предлагал мне пятьдесят миллионов лир (на теперешние деньги — двадцать пять тысяч евро) за взлом собора в Турине. Сначала я думал, что какой-то кардинал страстно хочет завладеть произведением искусства. Нет проблем! Они тысячами ежегодно исчезают из соборов и церквей, причем безвозвратно. При всей моей скромности скажу вам, что нет такой системы сигнализации, которая мне бы помешала! Но в данном случае предполагался не просто взлом. Я должен был подменить подлинник Туринской плащаницы чертовски хорошей копией. При этом мне нужно было поджечь капеллу, в которой хранилась плащаница. Трудно себе представить!

— Невероятная история, — прошептал Мальберг, — но к чему вы мне все это рассказываете?

— Сейчас вы все поймете.

Обожженный отвел Лукаса в сторону и за колонной продолжил разговор. Некоторые экскурсанты неодобрительно посмотрели на них.

— Пятьдесят миллионов лир — это не пустяки, — говорил Обожженный. — Я принял заказ, раздобыл план Туринского собора, целыми днями следил за храмом, записывал все передвижения, выискивал возможные тайники и разрабатывал предстоящую операцию. Одним воскресным вечером я отпра вился в собор с копией плащаницы и взялся за работу.

Мальберг все еще не понял, к чему клонит Обожженный.

— Очень увлекательная история, — заметил Лукас с иронией скептика. — Да и звучит вполне правдоподобно. Но в чем же заключается ваше предложение?

— Терпение! Терпение решает успех дела, — ответил Обожженный. — Все прошло по плану. Специальным инструментом я вскрыл сундук, в котором хранилась плащаница, и заменил оригинал копией. Меня охватило странное чувство, когда я взял в руки полотно, в которое был завернут Иисус из Назарета. Я вообще не набожный человек, но такое происходит не каждый день.

— Вы абсолютно правы. Однако…

Обожженный предостерегающе поднял руку.

— Именно в тот момент, — продолжил он, — у меня появилась идея — вырезать маленький кусочек из полотна. Плащаница была повреждена во многих местах. Я подумал, что никто даже не заметит этого, и ножом отрезал кусочек полотна, не больше почтовой марки.

Обожженный полез во внутренний карман пиджака и вытащил целлофановый пакетик с выцветшим кусочком ткани. Затем, оглянувшись, он сунул свой трофей чуть ли не в лицо Мальбергу.

Только теперь Лукас начал понимать, о чем идет речь. Секунду он молча смотрел на целлофановый пакетик. История казалась просто фантастической, и в нее трудно было поверить.

С другой стороны, она была столь обычна, что едва ли ее могли выдумать.

— Прежде всего, — продолжал Обожженный, — я перенес оригинал плащаницы в безопасное место, к боковому алтарю. Потом я выполнил пожелание моего заказчика — поджег с помощью зажигательной смеси покров алтаря под сундуком. Вы не представляете, как хорошо горит покров алтаря! Но все произошло слишком быстро. Не успел я и глазом моргнуть, как верхняя половина моего туловища уже горела. От боли я верещал подобно свинье, оказавшейся под ножом мясника, и катался по полу. С горем пополам мне удалось потушить одежду. Я спрятался за боковым алтарем, куда до этого положил оригинал плащаницы, и подождал, пока пожар заметят и вызовут пожарных. В поднявшейся суете я со своей добычей спокойно покинул собор незамеченным. Теперь-то вы понимаете, что заказ был не без риска? И что пятьдесят миллионов лир, которые заплатил мне заказчик, — ничтожная сумма? Жаль, что я понял это только спустя какое-то время.

— А что случилось с копией плащаницы? Она сгорела?

Обожженный деланно засмеялся.

— Почти. Да и невелика потеря, если бы сгорел сундук, в котором лежало полотно. Нет, плащаница лишь обуглилась в местах, где были складки. На верхней и нижней стороне остались следы копоти. Но это придало подделке еще более убедительный вид и, очевидно, входило в планы моего заказчика.

— А оригинал?

— Оригинал остался неповрежденным. Я доставил его на следующий день в назначенное время и получил деньги. Догадываетесь, где состоялась встреча? — Обожженный обернулся и кивнул в сторону «Пьеты» Микеланджело.

Экскурсовод с группой к тому времени уже ушла дальше. На мгновение в зале воцарилась тишина. Мальберг думал. Он не знал, как себя вести с Обожженным. На первый взгляд тот не вызывал доверия и вряд ли с ним можно было заключать сделки. И все же по необъяснимой причине Мальберга влекло к нему. К тому же Лукаса не оставляла мысль, что встреча с Обожженным далеко не случайна. Предлагая ему эту странную сделку, грабитель явно преследовал какую-то цель.

— Вы позволите, — вежливо сказал Мальберг и протянул руку, чтобы взять целлофановый пакетик.

Но Обожженный резко отступил назад.

— Нет, не позволю, — с твердостью в голосе ответил он. — Вы должны понять меня.

В определенной мере Лукас понимал причины подобной осторожности. Без сомнения, недоверие было у обоих. Мальберг притворился, что предмет ему неинтересен.

— А кто может гарантировать подлинность этого кусочка материи? Поймите и вы меня: я не хочу выглядеть аферистом. Кроме того, мы друг друга совсем не знаем!

Обожженный кивнул, как исповедник, который выслушивает грешника, и, сунув пакетик в правый внутренний карман пиджака, достал из левого конверт.

В конверте, который он дал Мальбергу, находились три рентгеновских снимка форматом тринадцать на восемнадцать сантиметров. На одном были передняя и задняя части плащаницы, на втором четко выделялось место с вырезанным кусочком, который сейчас был у Обожженного. На третьем снимке Лукас увидел полномасштабное изображение того самого кусочка, который грабитель предлагал ему купить. Мальберг отметил про себя, насколько хорошо была видна структура полотна.

— Если вы совместите эти два негатива вместе, — гордо произнес Обожженный, — то убедитесь, что этот крошечный кусочек как раз вписывается в общую структуру плащаницы.

Мальберг совместил оба негатива и взглянул на свет, который шел через купол собора. Действительно, замысловатый узор полотна полностью совпадал с узором вырезанного кусочка. Обожженный, несомненно, все продумал.

— Ну что? — спросил он.

— Что? — переспросил Мальберг, хотя прекрасно знал, о чем тот спрашивает его.

— Вас это интересует? Сто тысяч долларов крупными купюрами! — Он поочередно щелкнул пальцами обеих рук.

— Да-а, — протянул Лукас. — В принципе…

В этой странной ситуации он чувствовал себя беспомощным. К тому же у него не было никаких идей, которые помогли бы ему не потерять Обожженного из поля зрения.

— Скажем, через неделю? На том же месте в тот же час.

— Согласен.

Глава 39

Когда прокурор Ахилл Мезомед вошел в то утро в свое бюро во Дворце юстиции, секретарша, смущенно посмотревшая на него из-за ширмы, сообщила:

— О вас спрашивал Буркьелло. Похоже, он сердит. Вы должны немедленно зайти к нему!

Мезомед поставил кейс на письменный стол и отправился в кабинет старшего прокурора. Его уже ждали.

Джордано Буркьелло, полный седой юрист, считался главным борцом с мафией. Он возглавлял прокуратуру Рима и руководил дюжиной молодых прокуроров, среди которых был и Ахилл Мезомед.

— Доктор Мезомед, — начал он, делая ударение на слове «доктор», как будто издевался над собеседником. Сам он так и не получил академической степени. — Доктор Мезомед, я решил пригласить вас, как только до меня дошли слухи, что вы по своей инициативе возобновили расследование закрытого дела.

— Это правда, господин старший прокурор. Я не думаю, что это неприемлемо или противозаконно.

Буркьелло снял очки в черной оправе и швырнул их на стол, который по своим размерам мог соперничать с теннисным. Потом он скрестил руки на животе и сказал:

— По законам этой страны у прокуроров, в отличие от судей, нет такой привилегии, как деловая и личная независимость. Кроме того, вы обязаны соблюдать субординацию. Только тот, кто возглавляет прокуратуру, а это, к слову, я, имеет право на подобное решение. Я, к сожалению, не припоминаю, чтобы давал вам указание заново возбудить дело о смерти Марлены Аммер.

— Не буду спорить, господин старший прокурор, — покорно ответил Мезомед. — Но, если позволите заметить, я не возбудил заново дело. Я просто занимался просмотром материалов с обучающей целью и при этом натолкнулся на ряд странностей и нестыковок, которые вызвали у меня подозрение…

— Значит, вы сомневаетесь в серьезности моей работы? — прервал Буркьело речь молодого прокурора.

— Нисколько!

— Но я остановил следствие, и на документах стоит моя подпись! Женщина захлебнулась в ванне. На этом дело закрыто. Вы говорили о каких-то странностях?

— Ну да, — подтвердил Мезомед. — Вот хотя бы результаты вскрытия. С вашего позволения, вскрытие проведено очень небрежно.

— Квалификация доктора Вебера не подлежит сомнению!

— Я этого и не утверждал! Но даже высокая квалификация не гарантирует, что у человека был хороший день. Мне кажется, что этот документ появился вообще без вскрытия. В нем описаны только этапы, из которых нельзя сделать никаких выводов. А самая необычная улика вообще осталась без внимания.

— Что вы имеете в виду, доктор Мезомед?

— Следы ароматических веществ на халате синьоры Аммер — смесь драгоценных древесных смол, таких, к примеру, как олибанум и бальзам дерева толу, из которых делают самые дорогие благовония в мире. Благовония, использующиеся только в Ватикане.

Буркьелло откашлялся, словно от дыма благовоний у него запершило в горле.

— Интересно, — сказал он, осклабившись, — и какой вывод вы сделали? Надеюсь, вам не пришло в голову, что в этом деле замешано папство? — Старший прокурор рассмеялся и снова кашлянул. — Хорошенькая история! История действительно хороша! — повторил он несколько раз.

Когда он наконец успокоился и вытер пот с порозовевшего лица, Мезомед невозмутимо продолжил:

— Папство — нет. Но, возможно, курия?..

— Я вас не понимаю, — озадаченно произнес старший прокурор.

У Мезомеда был припасен еще один козырь. И он тут же его выложил.

— В журнале «Guardiano», — начал он с ходу, — появилось интересное журналистское расследование этого случая. Статья была написана репортером криминальной хроники Катериной Лимой.

— Боже мой, это имя мне известно! — Буркьелло умоляюще воздел руки. — Я ни во что не ставлю такой вид журналистики.

— Как бы там ни было, в статье были приведены факты, которые требовали проверки и которые нигде, кроме этой статьи, не встречались. Я связался с журналисткой. При встрече она показала мне фотографии, сделанные ею на похоронах Марлены Аммер.

— И что? К чему вы клоните, доктор Мезомед? Все похороны выглядят одинаково.

— Я готов опровергнуть ваше утверждение. Есть пышные похороны и не очень, с церковным богослужением и без него, но эти показались мне в высшей степени необычными. На похоронах Марлены Аммер присутствовали как минимум два кардинала курни, а может, и больше. На снимках запечатлены государственный секретарь Ватикана Филиппо Гонзага и глава Святой Палаты Бруно Моро.

Буркьелло вскочил с места и, сцепив руки за спиной, стал ходить вдоль своего стола. Затем он остановился, уставился в пол и тихо пробормотал:

— Я так не думаю.

— Эти фото не оставляют сомнений, — настаивал на своем Мезомед. — По крайней мере, относительно этих двух вышеназванных личностей. Я не доверяю высокопоставленным лицам Ватикана, но на снимках можно узнать и других членов курии.

— Ну и?.. — Старший прокурор пронзительно посмотрел на Мезомеда. — Что это значит?

— Я бы сказал, что это само по себе уже необычно. Я не представляю, чтобы члены курии — хотя бы один! — появились у меня на похоронах. И вообще, откуда достопочтенным синьорам было известно, что тело Марлены Аммер выдали для захоронения? Почему эту женщину похоронили анонимно? И почему на кладбище один из участников похоронной процессии велел журналистке Лиме достать из фотоаппарата карту памяти и отдать ему? Это лишь несколько вопросов, которые сейчас приходят мне на ум. Также нельзя отбрасывать предположение, что у курии есть определенные связи с римскими правоохранительными органами.

— Смешно! — Буркьелло недовольно покачал головой. Потом ои подошел вплотную к Мезомеду и почти шепотом произнес: — Вы решили совсем загубить свою карьеру? Я дам вам хороший совет. Если уж вы попали в это болото, хотя бы не шевелитесь. Я, конечно, могу вас понять. Я тоже когда-то был молод и честолюбив.

«Могу себе представить», — вертелось у Мезомеда на языке, но он смолчал и вместо этого вежливо возразил:

— Речь идет не о честолюбии, синьор старший прокурор, а исключительно о законе и справедливости.

Буркьелло бесстыдно усмехнулся.

— Праведники должны много страдать. Так написано в псалмах.

— В псалмах случайно не написано, что право должно оставаться нравом?

— А вы упрямец, доктор Мезомед. Остается только надеяться, что упрямство не приведет вас к гибели. — В голосе старшего прокурора появились угрожающие нотки.

Мезомед почувствовал себя героем американского гангстерского фильма, в котором прокуроры всегда продажны и бессовестны.

Тут зазвонил телефон.

Буркьелло снял трубку:

— Pronto!

Мезомеду показалось, что его начальник отчитывается перед своим собеседником.

— Нет, — с подобострастием говорил старший прокурор, — это просто ошибка… Конечно, я об этом позабочусь и лично проконтролирую… Простите за беспокойство… Передайте поклон его высокопреосвященству!

Он повесил трубку и, повернувшись к Мезомеду, сказал:

— Вот так. Мы, надеюсь, поняли друг друга.

Глава 40

Двое суток государственный секретарь Филиппо Гонзага провел в Апостолическом дворце, в своих личных апартаментах с затемненными окнами. Он отказывался от пищи и никого к себе не пускал, даже личного врача понтифика, которого позвал на помощь кардинал Моро. Гонзаге хотелось побыть одному.

Ему трудно было вернуться к реальности. К тому же время от времени у кардинала начинались приступы сильного озноба; от дрожи сводило руки и ноги, как будто его тело находилось под высоким напряжением.

Как только тряска прекращалась, Гонзага вновь пытался собраться с мыслями. «Кто стоял за похищением?» — эта мысль не давала ему покоя. Врагов у него было достаточно, но лишь немногие интересовались Туринской плащаницей.

Он вспоминал искаженный громкоговорителем голос и какие-то обрывки разговора; на ум приходил тот факт, что у похитителя наверняка было теологическое образование. Именно этот факт и беспощадность происходившего указывала в первую очередь на Аницета — главу братства Fideles Fidei Flagrantes.

Если кто и знал о подлинности плащаницы, то, скорее всего, магистр. Гонзага лично вручил ему плащаницу, когда приезжал в замок Лаенфельс. И при этом речь тогда шла об оригинале, а не о копии. В этом Гонзага был уверен. По крайней мере, именно это полотно хранилось в Ватикане. Он собственноручно вынул плащаницу из сейфа и обернул ее вокруг туловища.

«Нет, — подумав, решил государственный секретарь, — Аницет исключается». Насколько Гонзага помнил, он задавал незнакомцу вопрос, работает ли он на Аницета. И после долгих коле баний получил ответ: наоборот, Аницет работает на него.

Так кому же принадлежал голос?

На утро третьего дня добровольной изоляции Гонзага ощутил чудовищный приступ голода. До этого воспоминание о свиных тушах, среди которых он сам болтался, как кусок мяса, напрочь отбивало аппетит. Теперь же он снял трубку телефона и велел принести завтрак. Он заранее предупредил монахинь, которые готовили еду кардиналам курии и самому понтифику, чтобы ему подали завтрак без колбасы и ветчины.

Немногим позже в дверь постучали: с подносом вошел монсеньор Абат — личный секретарь кардинала Бруно Моро. Он принес желанный завтрак из блюд «Messagero» и «Osservatote Romano».

— Доброе утро, ваше преосвященство, во имя Господа, — произнес Абат. Он был свежевыбрит и одет в безупречно выглаженную сутану.

На Гонзаге был лишь пурпурный халат от Гаммарелли — папского кутюрье с Виа деи Санта-Кьяра.

— Где Соффичи? — прорычал он, увидев секретаря своего извечного врага.

Тот пожал плечами.

— Он до сих пор не объявился. Кардинал Моро хочет подключить полицию.

Гонзага поднялся с кресла, в котором сидел последние двое суток, погрузившись в свои мысли. Потом он подошел к среднему окну, раздвинул закрытые жалюзи и посмотрел на площадь Святого Петра. Большая площадь, окруженная колоннадой Бернини, в этот ранний час была еще тихой и пустынной.

Гонзага обернулся:

— Скажите кардиналу Моро, что я не хочу, чтобы он подключал к поискам Соффичи полицию. Соффичи появится точно так же, как и я. Возможно, он сидит сейчас на исповедальном стуле в базилике Сан Джованни в Латерано, или в Сан Пьетро-ин-Винколи, или в Санта Мария Маджоре.

Монсеньор удивленно посмотрел на Гонзагу.

— Ваше преосвященство, почему вы говорите именно об этих домах Господа? — спросил он.

Государственный секретарь, разозлившись, шумно задышал.

— Я не говорил, что Соффичи обязательно найдется в одном из этих храмов. Я лишь высказал предположение, что секретаря, возможно, найдут так же, как и меня. Разве это трудно понять?

— Нет, ваше преосвященство, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Меня-то подбросили в храм… — Гонзага осекся и беспокойно, почти со страхом осмотрел поднос с завтраком, который Абат поставил на стол-приставку.

— Я же заказывал завтрак без колбасы и ветчины! — закричал кардинал. — А вы что мне принесли, монсеньор? Это же ветчина!

— По сегодня не пятница и вообще не день, когда по церковному календарю нужно воздерживаться от мяса. Монахини решили, что вам нужно снова набраться сил, ваше преосвященство!

— Так-так. Значит, монахини. — Кардинал взял со стола конверт с гербовым знаком и прямо рукой переложил в него ветчину с тарелки. Затем Гонзага лизнул край конверта и заклеил, передав его озадаченному монсеньору со словами: — Пожилые дамы тоже должны следить за своим здоровьем. Не забудьте передать им это!

Абат театрально поклонился, будто ему протянули требник для утренней мессы, а не конверт с ветчиной. Потом он молча исчез, как и появился.

За свою клерикальную карьеру Филиппо Гонзага не мог припомнить, чтобы ему доводилось собственноручно открывать ставни окон в своем кабинете. Этим, как и уборкой, в Апостолическом дворце занимались монахини. Потом он набросился на завтрак, который, несмотря на отсутствие ветчины, был довольно обильным: яичница-болтунья из четырех яиц в серебряной посуде, три сорта сыра, мед, два вида варенья, две булочки, а также белый и черный хлеб, мисочка с манной кашей, приправленной изюмом и орехами, большая кружка про стокваши и чайник английского чая для завтрака.

Обычно завтрак кардинала проходил за изучением утренней прессы и занимал около сорока пяти минут. Но в это утро процесс внезапно прервался через двадцать минут, так что Гонзага не успел даже притронуться к манной каше.

В разделе местной хроники газеты «Messagero» кардинал прочитал следующее сообщение:

Неопознанный труп в фонтане ди Треви Рим. Во время обхода фонтана ди Треви, который ежедневно привлекает тысячи туристов, работник Карло ди Стефано вчера, около шести часов утра, обнаружил в воде труп мужчины пятидесяти лет. Труп плавал лицом вниз, раскинув руки. Следствие утверждает, что мужчина умер между двумя и шестью часами утра. Пока не удалось установить, был ли этот человек в состоянии опьянения, упал в фонтан и захлебнулся или же имеет место факт преступления. Тело доставили в Институт судебной медицины для вскрытия. Полиция ищет улики.

Гонзага вскочил и бросился к телефону:

— Альберто? Подайте мне машину. Мне нужно срочно в Институт судебной медицины. Только скорее.

Через пятнадцать минут кардинал уже ехал в патологоанатомическое отделение. Как всегда, Гонзага сидел на заднем сиденье и, как всегда, предпочитал молчать. Государственный секретарь ненавидел поездки на автомобилях, как многие ненавидят перелеты. Движение в Риме он называл не иначе, как дьявольским вертепом, который бросал его в пот даже в холодные январские дни. Авария на Пьяцца дель Пополо и похищение лишь подтверждали его высказывание. Но, к сожалению, он не мог избежать этого вида транспорта.

Из машины Гонзага поговорил по телефону с заведующим патологоанатомическим отделением — доктором Мартином Вебером. Кардинал сказал, что, скорее всего, сможет помочь в опознании трупа. Несколько дней назад бесследно исчез его личный секретарь Джанкарло Соффичи.

Когда Гонзага приехал, его уже ждали. Патолог провел кардинала в полуподвал. Гонзаге было трудно обуздать свои мысли. Он, несомненно, не любил Соффичи: если быть честным, умник-секретарь часто его нервировал и знал Библию как никто другой. Но Соффичи был недотепой, вечным неудачником, и таких у Церкви всегда хватало. Со времен Адама и до Петра в Библии насчитывалось множество неудачников такого рода.

В комнате, выложенной белым кафелем (здесь почти все помещения были выложены белым кафелем), доктор Вебер открыл дверь, которая была не больше, чем дверца холодильника. Взявшись за ручку, доктор вытащил носилки с трупом, покрытые белой простыней, и молча сдернул ее.

Гонзага оцепенел. Он хотел было что-то сказать, но у него ничего не получилось. Кардинал с силой сжал зубы, чувствуя, что не может пошевелить челюстью. Если бы он мог говорить, то наверняка бы сказал: «Это не мой секретарь Соффичи. Но я знаю этого человека. Мне неизвестно, как его зовут и где он живет, но я запомнил его по ожогу на лице. Мы с ним встречались в самолете, когда летели из Франкфурта в Милан. Он предложил мне невероятную сделку — сто тысяч долларов за крошечный кусочек материи, не больше почтовой марки. Но потом…»

— Вы узнаете этого человека? — голос доктора Вебера смешал мысли Гонзаги.

Кардинал испугался.

— Знаю ли я этого человека? Нет. Это не мой секретарь. Мне жаль, что не смог вам помочь.

Ответ кардинала показался доктору несколько странным. После паузы Гонзага спросил:

— А как умер этот несчастный?

Патолог с привычной холодностью (ведь он каждый день имел дело со смертью) объяснил:

— Направленный удар в шею ребром ладони. Быстрая смерть. Место смерти и место обнаружения трупа не совпадают.

— Ну, такие подробности меня не интересуют! — Холодности в голосе Гонзаги было не меньше, чем у патолога.

Глава 41

Как и у большинства римлян, у Катерины Лимы не было гаража. Ей несказанно повезло, когда она нашла место для парковки на Виа Паскара, где она жила. В большинстве случаев ей приходилось оставлять машину за два-три квартала от дома. Иногда Катерина даже забывала, где она за день до этого оставила свой маленький «ниссан». Так было и в эту пятницу, когда она запланировала большую программу.

То, что Мальберг отстранился от нее, очень угнетало Катерину. Ситуация была крайне запутанная. У Лукаса, казалось, окончательно сдали нервы. Страдая от мании преследования, он стал озлобленным и подозрительным. Несмотря на это, девушка решила не сдаваться.

Уже много дней Катерина плохо спала по ночам, у нее пропал аппетит. Ее мысли вертелись только вокруг одной темы. К счастью, в редакции «Guardiano» ей дали новое задание, которое требовало много времени для поиска необходимого материала.

Уже смеркалось, когда Катерина обнаружила свою машину на боковой улочке. В руках у журналистки был букет белых лилий и записка с адресом синьоры Феллини, которую Лукас так небрежно бросил на пол. Бывшая консьержка была, очевидно, единственным человеком, который мог хоть что-нибудь рассказать о связи Марлены Аммер с высокопоставленными мужами из Ватикана. Катерина так и не поняла, знает ли Паоло какие-то подробности или нет. Ясно было одно: ее брат знает больше, чем она и Мальберг.

Катерина не сомневалась, что их с Лукасом совместное будущее зависит от того, раскроют ли они причины смерти синьоры Аммер. В противном случае между ними так и будет стоять Марлена.

В силу своей профессии Катерина умела заставить человека говорить и поэтому заранее разработала конкретный план. Она должна вести себя правильно. Синьора Феллини не знала ее, зато Катерина знала синьору. Это преимущество нельзя было недооценивать. К тому же девушке удалось выяснить некоторые факты, которые не вязались с новым образом жизни бывшей консьержки. Конечно, Катерина не собиралась обнародовать источник информации и сообщать синьоре, что она сестра Паоло. По мнению журналистки, так было лучше, ибо Феллини наверняка будет чувствовать себя неуверенно, а неуверенные люди, убаюканные спокойствием, охотнее начинают говорить.

Погруженная в свои мысли, Катерина направила «ниссан» в северную часть города, вверх по течению Тибра, к Лунготевере Марцио, в один из лучших районов города. Ни для кого не было секретом, что некоторые доходные дома, принадлежащие якобы крупной буржуазии, находились во владении Ватикана. Именно сюда и переехала синьора Феллини из своей комнаты консьержки на Виа Гора.

«Неплохой обмен», — думала Катерина, рассматривая роскошные здания на другой стороне улицы. Отсюда, вероятно, открывался чудесный вид на реку и противоположный берег, а также Энгельсбург.

Три ступени вели к помпезному порталу. С левой стороны, за стеклянным тонированным диском величиной с ладонь, помещалась видеокамера. Под ней было пять кнопок с цифрами I, II, III, IV и V. Тот, кто здесь жил, вероятно, не придавал значения именам.

Конечно, Катерина могла позвонить: в записке Паоло был точно указан адрес Феллини: Лунготевере Марцио, 3-II. Но тогда бы она услышала лишь щелчок в громкоговорителе. В лучшем случае — угрюмое «pronto». Но как только Катерина сообщила бы о цели своего визита, разговор тут же прекратился бы, так и не начавшись. Поэтому Катерина предпочла подождать, пока кто-нибудь из жильцов не войдет в дом или не выйдет из него.

Долго ждать не пришлось. У подъезда остановилось такси, из которого вышел пожилой мужчина приличного вида.

— Вам к кому? — вежливо поинтересовался он, когда Катерина выжидательно посмотрела на него.

— К синьоре Феллини, — честно ответила девушка.

— Я такой не знаю. Здесь не живет синьора Феллини. Видимо, вы ошиблись домом, синьорина. Это номер три!

— Да, номер три, я знаю. Я не ошиблась домом. Синьора живет здесь с недавнего времени.

— Как, вы сказали, ее зовут?

— Синьора Феллини, второй этаж!

Пожилой мужчина смерил Катерину долгим взглядом, в котором определенно читалось недоверие. Но когда девушка дружелюбно улыбнулась ему, он достал ключ и, открыв дверь, спросил:

— А вы уже позвонили?

— Нет, я хочу удивить синьору Феллини. — Катерина помахала букетом цветов.

— Ну тогда проходите, — сказал пожилой мужчина и распахнул входную дверь. — Половину пути нам предстоит преодолеть вместе, я живу на четвертом этаже.

Стены парадного были обложены зеленым мрамором, лифт, находящийся посередине, излучал богатство и ухоженность. Его двери из красного дерева и полированного стекла открылись почти бесшумно.

— После вас, — сказал мужчина, пропуская Катерину вперед. Потом он нажал кнопку II и кнопку IV и, взглянув на букет, поинтересовался: — Особый повод?

Катерина покачала головой:

— Нет, без особого повода. Просто так.

Лифт мягко остановился на втором этаже. Катерина учтиво попрощалась с пожилым мужчиной. Лифт поехал дальше.

Из-за двустворчатой двери доносилась громкая музыка, что не очень соответствовало тому благосостоянию, которое царило в этом доме. Катерина напрасно искала табличку с именем: в стене был утопленный звонок — и больше ничего.

Катерина позвонила.

Громкая музыка внезапно прекратилась. Девушка слышала, как кто-то ходил в глубине квартиры. Наконец она различила приближающиеся шаги. Дверь приоткрылась.

— Синьора Феллини? — спросила Катерина, хотя она уже давно знала, как выглядит бывшая консьержка. На хозяйке была розовая комбинация и безбожно дорогие туфли на высоком каблуке из «Prada». Между пальцев правой руки у нее торчала сигарета, женщина немного покачивалась. Она, без сомнения, была пьяна.

— Что вам надо? — спросила она охрипшим голосом и перевела взгляд на букет.

— Я хочу передать вам цветы, — ответила Катерина. — Они от господина Гонзаги.

Не успела Катерина произнести последнее слово, как дверь захлопнулась у нее перед носом. Свою встречу с Феллини журналистка представляла по-другому. Теперь же она чувствовала себя пристыженной. На такую реакцию она явно не рассчитывала и сердилась на себя. Она уже хотела развернуться и уйти, как дверь снова открылась.

— Проходите, — сказала синьора Феллини, успевшая за это время накинуть купальный халат.

Катерина была так ошеломлена, что поначалу стояла как вкопанная. Только когда Феллини, прищурив глаза, приглашающе кивнула, Катерина последовала за ней.

— Вы должны меня понять, — сразу затараторила синьора, пока они шли через темную прихожую, — я здесь недавно, а вокруг столько слухов об ограблениях. Становишься недоверчивым.

— Да, осторожность никогда не помешает, — с пониманием ответила Катерина, — хотя, признаться, я никогда бы не подумала, что меня можно принять за грабителя.

— Я даже не могу объяснить, почему у меня возникли подозрения. Простите.

— Да ничего.

В тускло освещенной гостиной Катерина вручила синьоре букет. Она специально выбрала лилии — именно эти цветы, вернее, их запах ассоциировался у нее с церковниками. Ни один цветок не изображали так часто в христианской иконописи, как этот. Поскольку мякоть его стебля пахнет молоком, лилию считают символом непорочного зачатия, а сам цветок означает «невинность».

— Так от кого, вы говорите, цветы? — спросила Феллини с плохо скрываемым безразличием.

— От господина Гонзаги, — ответила Катерина. — Я ведь уже сказала!

— Ах, Гонзага. Нуда, конечно! — Поведение женщины свидетельствовало о том, что ей очень редко дарили цветы.

— Я не хочу занимать ваше драгоценное время, — вежливо произнесла Катерина и сделала вид, будто собирается уходить. Ее план сработал.

— У меня достаточно времени, — ответила хозяйка. — Понимаете, я в этой большой квартире одна как перст. К тому же этот дом находится в респектабельном районе, а я только недавно сюда переехала и совершенно ничего здесь не знаю. По будням я хожу по рынкам города. Это помогает мне отвлечься. Раньше, когда я работала консьержкой, было веселее, всегда что-нибудь случалось.

— Консьержкой? — Катерина изобразила удивление. Она обвела взглядом огромную комнату, в которой терялись несколько безвкусных предметов мебели, и сказала: — Наследство? Вас можно поздравить!

Синьора Феллини кивнула.

— Нет, материальных проблем у меня нет. Но… — Женщина была в явном замешательстве. — Как же имя дарителя букета?

— Господин Гонзага, государственный секретарь! — Катерина заметила волнение Феллини.

Та была сильно смущена и, как плохая актриса, пыталась скрыть свою неуверенность:

— Да, вероятно, эти цветы действительно от государственного секретаря Гонзаги. Но разве такое может быть?

— Почему нет, вы же знаете государственного секретаря лично?

— В общем-то, пет… Это было лишь мимолетное знакомство. Нет, я его совсем не знаю.

— Должно быть, он отвратительный человек, жестокий, если речь идет об интересах курии.

— Да, вы правы.

— Значит, Филиппо Гонзага все-таки вам знаком.

Синьора бросила взгляд на букет, который она положила на старое потертое кресло.

— Конечно, я знаю Гонзагу, — вдруг сказала она, — я его знаю даже слишком хорошо! — Едва Феллини произнесла эти слова, как сама испугалась своей болтливости. — Ах, забудьте! — воскликнула она. — Я слишком много говорю. Мне не хотелось бы нагружать вас своими проблемами.

— Проблемами? Простите меня, синьора, вы живете в роскошной квартире, в лучшем районе Рима. Я действительно вам завидую! Из вашего окна открывается прекрасный вид на Энгельсбург и Ватикан! И вы говорите о каких-то проблемах? Кстати, меня зовут Маргарита Моргутта. — Катерина протянула хозяйке руку.

— Красивое имя. — Синьора Феллини ответила вялым рукопожатием.

— Я тоже так считаю, — сказала Катерина, а сама подумала: «Принимая во внимание тот факт, что имя придумано на скорую руку, звучит оно действительно неплохо».

— Вам, наверное, трудно будет поверить, но вид Ватикана скорее угнетает меня, чем приносит радость. — Феллини нахмурилась.

— Честно говоря, при всем желании я не могу согласиться с вашими словами. Собор Святого Петра — один из самых известных и самых величественных во всей Италии, — возразила гостья.

— Возможно, вы правы, — ответила синьора Феллини, — но это еще не значит, что дела за этими стенами творятся такие же величественные. Вы не хотите глоточек?

Не дожидаясь ответа, Феллини подошла к столику, на котором стояла бутылка красного вина, взяла бокал и налила чуть ли не до краев. Феллини подала Катерине бокал с поразительной уверенностью и предложила присесть на затертый диван.

— Я всего чуть-чуть, — извинилась Катерина и пригубила вино из переполненного бокала. Потом она села на диван и с удовольствием смотрела на то, как синьора сделала три больших глотка из своего бокала, тоже до краев наполненного.

— Вы сомневаетесь в порядочности мужей из Римской курии? — откровенно спросила Катерина.

Феллини сделала жест рукой, будто хотела сказать: «Ах, если бы вы только знали!»

У Катерины в голове проносились разные мысли. Как разговорить синьору Феллини? Без особых усилий (видно, она пришла в подходящий момент) ей, похоже, удалось завоевать доверие хозяйки. Теперь главное — не сказать чего-нибудь лишнего. Или же все будет напрасно. Катерина просто дрожала от волнения, но внешне оставалась спокойной. Сделав вид, что пьет вино, она сочувствующе произнесла:

— Вам, должно быть, пришлось через многое пройти, синьора!

Феллини потупила взгляд и поджала губы.

— Мне бы не хотелось вспоминать об этом, — горько сказала она.

— Я не смею настаивать, синьора, — ответила Катерина и поднялась, будто хотела уйти.

— Пожалуйста, останьтесь! — попросила Феллини. Она еще раз хорошо приложилась к бокалу, а затем посмотрела на букет в кресле.

Как львица, которая подкрадывается к добыче, женщина подошла к креслу, схватила букет и с размаху хлестнула чашечками цветов о стол, так что лепестки разлетелись по всей комнате.

— Пусть Гонзага засунет эти цветы себе в зад! — закричала она в ярости и стала бить букетом по креслу, пока у нее в руках не остались одни стебли.

Катерина растерянно смотрела на нее. Волосы Феллини растрепались, по щекам потекла черная тушь, халат наполовину распахнулся. Однако истеричку не беспокоил ее внешний вид. Она взяла бокал и заглянула в него, как в зеркало. Потом допила вино и с размаху разбила его о стол.

Слегка переборщила, — сказала она, не глядя на гостью.

— Ну, если вам от этого лучше… — с пониманием произнесла Катерина, — такой приступ гнева очищает душу.

Синьора вытерла лицо рукавом халата. Но вид у нее от этого не улучшился, скорее наоборот.

— Вы ненавидите Гонзагу, — осторожно заметила Катерина.

Феллини подошла к окну и посмотрела в темноту. В ленивых водах Тибра отражался свет фонарей, стоявших на противоположном берегу.

— Гонзага — дьявол, — пробормотала она, — поверьте мне.

— Но разве не он подарил вам теперешнюю жизнь?

— Да это не протест. — Она повернулась к Катерине. Ее измученные глаза и уставшее лицо пугали. — Когда я работала на Виа Горa, я была намного счастливее. Здесь я ощущаю себя одинокой, никому не нужной. Сижу, словно в золотой клетке. Мне нельзя поддерживать связь с моей прошлой жизнью, к тому же я не должна никому ничего говорить. Один только разговор с вами повергает меня в панику. Мне строго-настрого запретили общаться с кем бы то ни было и рассказывать о недавних событиях, которые произошли на Виа Гора.

Катерина едва заметно покачала головой. Какие мрачные тайны скрывает эта женщина?

— Иногда, — продолжала Феллини, — я даже вижу призраков. Мне кажется, что за мной следят, когда я иду по городу и петляю, как трусливый заяц. Меня это доводит до сумасшествия. К тому же я знаю, что мои опасения небеспочвенны. Казалось, у нее вот-вот сорвется голос, когда она резко закричала: — Я боюсь, боюсь, боюсь!

Синьора тяжело опустилась в кресло и уставилась перед собой.

— Может, меня это не касается, — заметила Катерина, чтобы разрядить обстановку, — но за вашим страхом стоит Гонзага, не правда ли?

— Добропорядочный муж, кардинал курии Филиппо Гонзага! — Синьора цинично ухмыльнулась. — Ни один человек мне не поверит, если я обращусь к общественности.

«Черт побери, ну говори уже!» — хотелось крикнуть Катерине, но она сдержалась и сказала:

— Вам нужно съездить в отпуск на пару дней! На Сицилии в это время года тепло.

— Отпуск! Будучи простой консьержкой, я не могла позволить себе отпуск. Кто исполнял бы мои обязанности? А сегодня, когда ничто мне не мешает отправиться на отдых и у меня есть масса свободного времени, я не могу этого сделать. Мне запрещено покидать Рим. Тогда бы я вышла из-под контроля Гонзаги.

— И вы никогда не пытались бежать из вашей комфортабельной тюрьмы?

Синьора всплеснула руками.

— Вы недооцениваете власть Гонзаги! Я бы далеко не убежала. У него везде свои люди.

— А какие вообще у вас отношения с государственным секретарем Гонзагой? — осторожно поинтересовалась Катерина.

— Ха, что вы обо мне думаете? — возмутилась синьора Феллини. — Неужели вы решили, что между мной и этим лысым чудовищем что-то было? Слава богу, нет. Понятное дело, у кардинала есть свои потребности, независимо от того, принимал он целибат или нет. Но наверняка он смог бы найти кого-нибудь поинтереснее консьержки, лучшие годы которой уже позади.

— Извините, я не подумала, — немного смутившись, произнесла Катерина. — Я не хотела вас обидеть.

— Ну хорошо, хорошо. — Язык синьоры все больше заплетался, и Катерина с трудом поняла, когда Феллини сказала: — У консьержек свои обязанности, знаете ли. Иногда они не всем по душе. У меня ведь не из любопытства целый день дверь открыта… И я не просто так смотрю, кто входит и выходит. Конечно же, мне запомнился одетый в серо-черное мужчина, лысый. Он регулярно приходил по воскресеньям, и за ним тянулся едкий шлейф парфюма. Он проходил мимо меня с высоко поднятой головой, совершенно не обращая внимания на какую-то там консьержку. Так делает старая римская аристократия. Даже когда я высовывала голову в дверь, он никогда не видел меня, а о «Buona sera, signora» я уж и не говорю. Нет, он не обладал манерами, хотя выглядел очень солидно и излучал определенную независимость. Для меня с самого начала было ясно, что этот лысый — какой-то священник. А о том, что он кардинал и даже государственный секретарь, я узнала только потом, после тех ужасных событий.

Катерина сделала вид, будто ей ничего не известно:

— И что же привело кардинала к вам на Виа Гора? — спросила она.

Синьора вылила остатки вина в бокал, сделала глоток и, усмехнувшись, продолжила:

— На пятом этаже дома, за который я отвечала, жила одна милая дама. Не то, что вы подумали, синьорина, а просто настоящая дама! Она была то ли из Швеции, то ли из Германии, в общем, откуда-то с севера. Мне казалось, что она человек с высшим образованием, но на какие средства существует, я не знала. Да она и не подходила для работы. Ее звали Аммер.

Дрожащими руками Катерина взяла свой все еще полный бокал. Ем было трудно побороть волнение.

И именно к этой женщине приходил кардинал? Как интересно. — Катерина сделала вид, что ее весьма впечатлило услышанное.

— Кардинал приходил регулярно, как дьяк в церковь.

— Может, он приходил к ней с научными вопросами? Или, может, она ему родственница?

— Не смешите меня! Свежевыбритый, надушенный, с букетом в руке? Хорошенькие научные вопросы они выясняли!

На лице Катерины появилось недоуменное выражение.

— Но вы же минуту назад сказали, что Марлена Аммер пе была похожа на путану!

— Похотливый кардинал не будет связываться с потаскухой! — ответила Феллини, схватив пустую бутылку. Вдруг она замерла и взглянула на Катерину широко раскрытыми глазами: — Вы сказали Марлена Аммер? — Хриплый голос хозяйки прозвучал тихо и угрожающе.

— Да, Марлена Аммер, — повторила Катерина.

— Откуда вы знаете ее имя?

Лучше бы Катерина в этот момент проглотила язык. Как она могла так сглупить!

— Так вы же сами назвали ее имя! — наконец ответила она.

— Я-а-а-а? Что за ерунда! Вы думаете, перед вами сидит вдрызг пьяная женщина, которой можно навешать лапшу на уши? Кто вы такая, чего вы хотите?

— Я всего лишь передала цветы, ничего больше! — У Катерины по спине побежали мурашки. Она так хорошо все продумала и вот теперь по невнимательности допустила грубую ошибку.

Казалось, Феллини трезвела с каждой секундой.

— Какая ерунда! — громко повторила она, и при этом ее лицо исказилось в гримасе. — Гонзага никогда не дарил мне цветы и никогда бы этого не сделал. Как я могла клюнуть на такой дешевый трюк?!

Синьора угрожающе склонилась над Катериной.

Испугавшись, девушка посмотрела на дверь.

— Послушайте, — нерешительно сказала она, — я должна вам все объяснить.

— Ваши объяснения меня не интересуют! — прошипела синьора. — Единственное, что я хочу знать, — кто вы и что вам надо?

— Ну хорошо, меня зовут не Маргарита Маргутта. Я Катерина Лима, журналистка.

— Все вранье! Я не верю ни единому вашему слову. Кто вас послал, чтобы вы все у меня выпытали? — Ловким движением Феллини схватила бутылку за горлышко и ударила ею о край стола. Бутылка разлетелась вдребезги.

Один из осколков попал Катерине в лицо. Через секунду она почувствовала, как по щеке стекает теплая струйка крови. Защищаясь, журналистка подняла обе руки. Она вскочила и оглянулась по сторонам в поисках пути к отступлению.

Разъярившись, Феллини угрожала Катерине «розочкой» разбитой бутылки.

— Я хочу знать, кто вас послал! — вновь потребовала она, четко произнося каждое слово.

— Никто меня не посылал. Успокойтесь же! — Выставив руки вперед, Катерина пятилась к двери.

В тяжелом взгляде синьоры читалась решительность. Без сомнения, алкоголь ударил ей в голову и она готова была идти до конца. Катерина лихорадочно соображала, как ей отразить атаку. Феллини вот-вот бросится на нее с «розочкой», и тогда не будет ни малейшего шанса.

Женщины смотрели друг другу в глаза и передвигались по комнате, как хищник и добыча. Сохраняя расстояние около двух метров, Катерина отрывисто, едва слышно дышала. Осторожно, словно канатоходец, она двигалась к выходу маленькими шажками. Когда Катерина дошла до двери, которая вела в коридор, Феллини внезапно остановилась, будто что-то обдумывая.

Затем она повернулась и, тяжело ступая по осколкам бутылки и ошметкам лилий, направилась к своему затертому креслу. Со вздохом опустилась на подушки. Ее глаза горели ненавистью. Феллини сказала:

— А сейчас исчезни, ты, маленькая дура, и забудь все, что услышала. Иначе ты меня узнаешь! Вон!

Катерина без колебаний выполнила требование хозяйки.

— Я оставлю визитку, — сказала она на прощание, — вдруг я вам понадоблюсь.

Она боялась, что лифт может застрять, поэтому припустила вниз по мраморной лестнице. Катерина глубоко вздохнула, когда выбежала на Лунготевере Марцио. Прохладный ночной воздух действовал успокаивающе.

То, что ей довелось увидеть, подтвердило самые худшие подозрения: спившаяся синьора, которая получила баснословные деньги за молчание, похоже, дошла до ручки. И потом эта Марлена! «Приличная дама», у которой были греховные отношения с дьявольским кардиналом. Неожиданное признание Феллини действительно многое прояснило. И хотя дело все равно было полно загадок, теперь хотя бы можно было говорить о мотиве убийства Марлены: отношения «приличной дамы» с кардиналом курии, закончившиеся ужасной расправой. «Но почему, — думала Катерина, — почему же члены курии присутствовали у нее на похоронах?»

Глава 42

Аэропорт Франкфурта, ворота № 26. Здание 456В — обычный образец архитектуры из стекла и стали. На входе голубая вывеска «FedEx».[28] Сорокалетний тощий мужчина, припарковавший темно-синий «мерседес» у входа, явно спешил. Под фотохромными стеклами очков беспокойно мерцали глаза. Он выглядел уставшим, будто провел бессонную ночь. Мятый костюм придавал ему неряшливый вид. В левой руке у него был маленький пакет (десять на двадцать сантиметров), запечатанный скотчем.

Мужчина уверенно вошел в здание, сориентировался по указателю и приблизился к окошку. За стеклом сидела ухоженная блондинка, вежливо пожелавшая ему доброго утра. Она задала традиционный вопрос:

— Чем могу вам помочь?

— Ценная посылка, — ответил ранний клиент с деловитым спокойствием и передал пакет через стойку.

Блондинка из FedEx взяла пакет и удивилась его легкости. Потом она положила его на электронные весы, которые издали писк и выплюнули чек на клейкой лепте. Девушка прочитала адрес:

Джанкарло Соффичи отель «Крона»,

Райнуферштрассе, 10

65385 Ассманнсхаузен

В гостинице Соффичи снял многокомнатный номер.

— А отправитель? — не глядя на него, спросила девушка.

— Тоже Джанкарло Соффичи!

— Адрес отправителя?

Клиент на мгновение запнулся, потом сказал:

— Читта дель Ватикано, 1073, Рим.

Блондинка взглянула на мужчину и, наморщив лоб, записала данные.

— Со страховой суммой? — уточнила она.

— Сто тысяч евро.

Блондинка нервозно заполняла какие-то бумаги за стойкой. Потом она огляделась в поисках помощи. Но вокруг не было никого, кто мог бы ей помочь.

— Вы должны предъявить документы! — сказала она, после того как к ней вернулось самообладание.

Клиент достал паспорт и просунул его в окошко. Блондинка беззвучно прошептала имя и фамилию: Джанкарло Соффичи. Наконец она вернула документ.

— Так вы говорите, сто тысяч евро?

— Да, — последовал ответ.

— Тогда вы должны задекларировать содержимое посылки.

— Пишите: научный образец!

— Это будет недешево, — предупредила она, вводя данные в компьютер.

Соффичи вытащил бумажник и протянул блондинке кредитную карточку.

— Когда мне ожидать посылку? — спокойно спросил он.

Блондинка бросила на клиента долгий взгляд, потом ответила:

— Завтра в десять. Но если хотите, доставку можно ускорить…

— Нет-нет, я не тороплюсь. Завтра в десять.

После того как Соффичи расписался и получил назад кредитку и квитанцию, он сразу ушел, стараясь не привлекать внимания. Через две минуты он уехал на своем темно синем «мерседесе» в сторону Висбадена по шоссе А-3.

В такую рань на автобане машин было совсем мало. Соффичи мог спокойно подумать. Он был уверен, что Гонзага все еще не догадывается о том, что происходит. Кардинал наверняка по-прежнему считает Соффичи преданным секретарем, о которого можно вытирать ноги, как о половую тряпку. Его преосвященство до сих пор видит в нем человека, рассматривающего должность монсеньора как вершину клерикальной карьеры и трижды в день на коленях благодарящего Бога за эту милость. Хотя, возможно, кардинал думает, что его секретарь погиб после похищения неделю назад.

Соффичи представил кардинала, который наверняка уже приступил к работе. Он знал, что Гонзага готов идти по трупам. Чем больше была обида, тем сильнее Соффичи ее чувствовал. Кардинал недооценивал его. Он никогда в жизни не догадался бы, что именно Соффичи организовал дело вместе с Обожженным.

Правда, это была не его идея. Обожженный сам пришел к нему и предложил убедить Гонзагу поучаствовать в сделке. Соффичи сначала не хотел верить в то, что говорил Обожженный. По именно он, помощник кардинала, решил взять пробу с Туринской плащаницы, намереваясь продать святыню. Сбыть за очень большие деньги.

На самом деле деньги для него значили мало. Намного важнее для Соффичи была возможность посчитаться с Гонзагой. Слишком часто и слишком глубоко Гонзага обижал секретаря, обращаясь с ним как с собакой и часто выставляя его на посмешище. Теперь он хотел ответить Гонзаге тем же.

По просьбе Обожженного Соффичи организовал с помощью поддельного факса встречу на Пьяцца дель Пополо. Соффичи покачал головой: «Кто бы мог подумать, что Гонзага попадет в аварию?»

По своим темным каналам Обожженный узнал, что Гонзагу шантажирует Аницет и государственный секретарь везет в замок Лаенфельс копию, а не оригинал плащаницы. Научные исследования это подтвердили. И Обожженный предложил новую, еще большую сделку: с бандой профессиональных преступников он организовал похищение. «Конечно, я знал об этом, — самодовольно думал Соффичи. — Иначе меня самого мог разбить удар».

К сожалению, похищение не увенчалось успехом. Гонзага даже под пытками, которые угрожали его жизни, утверждал, что отвез в замок Лаенфельс оригинал плащаницы.

Несомненно, кусочек, вырезанный Обожженным из оригинала плащаницы, становился после этого еще дороже. С его помощью можно было доказать, что плащаница в замке Лаенфельс была все же оригиналом, а не подделкой.

«Я знаком с Аницетом и его подозрительным братством. Я был вместе с Гонзагой, когда тот отвозил плащаницу Иисуса из Назарета. И поэтому я предложу Аницету драгоценный кусочек материи», — думал Соффичи.

Но Обожженный вел двойную игру: он предложил свой трофей антиквару Мальбергу, который каким-то образом оказался втянут в это дело. Когда Соффичи следил за Обожженным, он видел, как тот в соборе Святого Петра предлагал немцу купить кусочек плащаницы. Соффичи этого не мог простить.

Обожженного не любили в преступном мире. Он был одиночкой, а таких людей не очень-то ценят, поскольку они непредсказуемы и опасны. Люди, которые помогали Обожженному в похищении кардинала, его же и убили. «Я не хотел этого. Я просто сделал заказ — отобрать у него целлофановый пакетик с материей. Об убийстве не было и речи. Пусть Господь помилует его душу».

Так думал монсеньор Джанкарло Соффичи, сидя за рулем темно-синего «мерседеса». Он не любовался сказочным рейн ским ландшафтом между Эльтвилле и Ассманнсхаузеном, который был особенно красив осенью, когда переливался красными и золотыми оттенками виноградников. Холмы и горы по правую сторону прибрежной дороги подернулись дымкой, подсвеченной лучами утреннего солнца. Через наполовину открытое боковое окно в салон проникал легкий гнилостный запах реки. За последние дни, после дождей, Рейн окрасился в коричневый цвет.

В Лорхе Соффичи свернул направо и поехал по узкой грунтовой дороге, которую хорошо помнил. Добравшись до ворот, преграждавших путь в замок Лаенфельс всем незваным гостям, Соффичи немного постоял, не выключая мотора. Он специально не предупреждал о своем визите.

Любопытный охранник высунулся из крошечного окна караульной будки и мрачно посмотрел на Соффичи.

— Апокалипсис 20:7! — прокричал Соффичи. — Доложите обо мне Аницету. Меня зовут Соффичи, мы знаем друг друга.

Подействовал скорее пароль, а пе последние слова секретаря. Ухмыляющаяся физиономия охранника исчезла из окошка, и вскоре решетка автоматически поднялась.

Соффичи нажал на газ. Мощеная дорога круто шла вверх, к замку. Мотор служебного лимузина бешено завывал на первой скорости. Достигнув вершины, Соффичи заглушил двигатель и вышел.

Во внутреннем дворе замка царила тишина. От сырых стен шестиэтажных зданий, расположенных на берегу Рейна, исходил запах плесени. Все окна на первом этаже, кроме одного справа, были закрыты. В нем промелькнуло бледное лицо Аницета. Длинные волосы были зачесаны назад, как у актера Бернхарда Минетти незадолго до смерти. Аницет окинул Соффичи оценивающим взглядом. Ему не нужно было ничего произносить — отталкивающее выражение на его лице говорило само за себя.

— Не припоминаю, чтобы я вас приглашал, — заявил Аницет. — Откуда вы вообще здесь взялись? Кто вас послал?

В отличие от своего первого визита, секретарь вел себя отнюдь не застенчиво. Напротив, Соффичи уверенно улыбался. Однако проявление чувств было чуждо Fideles Fidei Flagrantes.

— Вначале я сердечно поздороваюсь с вами, — ответил помощник кардинала Гонзаги. — Кстати, я не хотел бы начинать наш разговор у порога. Может статься, что у стен вырастут уши, и информация, достаточно неприятная для вас, попадет в Ватикан. Будет лучше, если мы побеседуем без случайных свидетелей.

Аницет с шумом захлопнул окно. Через мгновение он уже стоял в проеме стрельчатой двери. На нем был серый сюртук, застегнутый до самого подбородка, как у учителя в девятнадцатом веке. Впрочем, весь его вид не соответствовал времени. Но Соффичи привык к этому в Ватикане.

— Мне действительно интересно, что просил передать Гонзага, — сказал Аницет, выходя навстречу секретарю, но не подавая ему руки.

— Гонзага? — Соффичи усмехнулся. — Я здесь не по приказу государственного секретаря. Я приехал сюда по собственной воле и личной инициативе. Дело касается Туринской плащаницы.

Лицо Аницета исказилось в гримасе. Он побагровел и угрожающе произнес:

— Гонзага обманул нас. Но я отплачу ему за это, так и передайте!

— Позвольте мне заметить, — напористо произнес Соффичи, — что кардинал Гонзага доставил вам все же оригинал плащаницы Господа нашего Иисуса. Он бы не рискнул обмануть вас. Гонзага боится потерять место государственного секретаря. И вообще, он еще не потерял надежды стать в будущем понтификом. Карьеристов хватает и за стенами Ватикана.

Аницет окинул взглядом двор, проверив, не подслушивает ли кто их разговор. Потом он провел Соффичи через узкую стрельчатую дверь и указал рукой на крутую лестницу:

— Проходите!

Лестница вела прямо в кабинет Аницета. Дневной свет едва проникал сюда сквозь круглое окно. Обстановка была спартанской. Широкий, грубо струганный стол, который в монастырях использовался как трапезный, стоял у стены напротив окна. Остальные стены были увешаны полками, на которых громоздились сотни книг и папок. Глядя на этот хаос, Соффичи подумал: «Как здесь можно что-нибудь отыскать?»

— Итак, что вам нужно? — резко спросил Аницет и жестом предложил гостю сесть на неудобный стул с ребристой спинкой.

— У меня, — начал Соффичи, присев, — есть небольшой предмет, с помощью которого можно подтвердить подлинность Туринской плащаницы, то есть того полотна, что находится в замке Лаенфельс.

— Вы имеете в виду тот кусочек, вырезанный преступником? — Глаза Аницета зло сверкнули, и он, склонившись над столом, простонал: — Ах, этот Гонзага! Дьявол в пурпурной мантии.

— Гонзага здесь абсолютно ни при чем, — холодно заметил Соффичи. — Он даже не знает, что я сейчас здесь. Официально я считаюсь пропавшим в результате похищения.

— А ваш роскошный лимузин?

— Это служебная машина государственного секретаря! Людям из определенных кругов поменять номера на автомобиле — сущая безделица.

Аницет в раздумье покачал головой. Похоже, он недооценивал этого Соффичи.

— Значит, вы со всей серьезностью утверждаете, что у вас есть проба ткани Туринской плащаницы?

— Именно так, — подтвердил Соффичи.

Аницет осклабился.

— Слишком глупо, Обожженный говорил мне то же самое.

— Обожженный мертв. Его труп плавает в фонтане ди Треви.

Аницет сглотнул. Было видно, что он напряженно думает.

Бывший кардинал провел по лицу рукой, как будто хотел удалить из памяти неприятные воспоминания.

— Это правда? — неуверенно спросил он.

Соффичи был готов к этому вопросу. Он вытащил из куртки газетную вырезку и протянул ее главе братства.

Аницет прочитал и кивнул.

— Одним преступником на земле стало меньше, — цинично заметил он. — Вот уж о ком жалеть не стоит. — От его слов в комнате стало еще холоднее.

— Надеюсь, теперь вы мне верите, — сказал Соффичи. — Обожженный был бандитом. Он вел переговоры о продаже образца одновременно с несколькими людьми. Он и меня хотел обвести вокруг пальца. И это после того, что я провел всю подготовительную работу. Как видно, это не сошло ему с рук.

Аницет долго молчал, что ему было несвойственно. Наконец он вымолвил:

— Это вы... Обожженного…

— Нет, что вы! — перебил его Соффичи. — Просто… несчастный случай на производстве, так сказать.

Аницет пожал плечами. Эта фраза не тронула его. Но вдруг он вызывающе взглянул на секретаря и с волнением в голосе спросил:

— У вас этот предмет с собой?

На лице монсеньора просияла надменная улыбка. Он ждал этого момента и сейчас наслаждался каждой секундой. Теперь он вел себя высокомерно, а его собеседник по другую сторону стола, казалось, уменьшался на глазах.

— Разумеется, нет! — наконец ответил он. — Я хорошо подготовился ко всем непредвиденным случайностям.

— Я вас не понимаю. Что это значит?

— Вы серьезно думаете, что я могу носить столь драгоценный предмет в кармане? Мы уже с вами увидели на примере Обожженного, к чему это может привести.

— Я понимаю. — Аницет все больше удивлялся монсеньору, которого раньше недооценивал. Не сводя пристального взгляда с помощника Гонзаги, он задал еще один вопрос: — И где сейчас находится этот предмет?

— Вы, конечно, можете спрашивать об этом, но не ждите, что я отвечу. Позвольте мне, в свою очередь, поинтересоваться: почему этот кусочек ткани так важен для вас, ведь он составляет всего лишь крошечную часть плащаницы, которая находится в вашем замке?

Лицо Аницета перекосилось, словно этот вопрос доставлял ему боль.

— Этого, монсеньор, я сказать не могу. Ответ повергнет вас, Церковь и миллионы ее приверженцев в отчаяние и сомнения. Предназначение братства и состоит в том, чтобы знать вещи, о которых мир даже не догадывается. Вы меня понимаете?

Некоторое время оба сидели молча, поглядывая друг на друга. Соффичи размышлял над фразой Аницета. А тот напряженно думал о том, как подступиться к подлецу монсеньору.

— Скажите, а у вас есть доказательство того, что предмет аутентичен? Вы ведь не можете мне ничего предъявить. Я собственными глазами видел, как подделывают подобные вещи.

С подчеркнутой медлительностью Соффичи вытащил из кармана конверт с рентгеновскими снимками и протянул Аницету. Магистр слишком долго занимался плащаницей и мог с ходу распознать оригинал. Он снова и снова смотрел негативы на свет, скудно пробивавшийся в комнату, потом наложил снимки друг на друга и еще раз взглянул, прищурив глаза.

— Поздравляю, — наконец сказал он, — великолепная работа!

— Если быть честным, — ответил монсеньор, — это работа Обожженного.

Казалось, Аницет не расслышал. По крайней мере, сделал вид. После долгой паузы, которую он потратил на раздумья, магистр церемонно откашлялся и проговорил:

— Вы все еще не хотите сказать мне, где вы прячете драгоценный предмет?

— Нет, я этого не сделаю, — ответил Соффичи с негодованием. — Это и мое предназначение — знать вещи, о которых мир не догадывается. Вы меня понимаете?

С виду Аницет был спокоен, но на самом деле кипел от ярости. Никто из братства, никто, даже профессор Мьюрат, не имел права так с ним говорить! «Нужно будет убить этого выскочку, — пронеслось у него в голове, — столкнуть его с самой высокой башни Лаенфельса». Но мысль, что драгоценный кусочек ткани может быть навсегда утерян, сдерживала злость.

— Хорошо, монсеньор, поговорим о деньгах. Мне кажется, в этом кроется причина вашей несговорчивости.

— Да, — откровенно ответил Соффичи. — Вы должны понимать: я не вернусь в Ватикан. Я решил сменить сутану на костюм от Кардена.

— Ах вот оно что!

— Да, именно так. Я уже наладил кое-какие контакты в Юж пой Америке. В Чили и Аргентине есть роскошные сообщества для тех, кто решил повесить на гвоздь мантию или сутану К сожалению, жизнь в этих гостиницах для людей, порвавших с прошлым, очень дорого стоит. Но кому я это рассказываю!

— Хорошо. — Аницет поморщился и продолжил: — Сколько?

— Скажем… — Соффичи посмотрел на потолок, будто там было зловещее предзнаменование, как на пиру у вавилонского царя Валтасара, — полмиллиона!

— Аргентинских песо?

— Американских долларов!

— Это невозможно. Вы с ума сошли, Соффичи.

— В принципе, можно поторговаться.

— Я предлагаю вам половину. Наличными. Мелкими купюрами, бандеролью.

Соффичи в беспокойстве заерзал на неудобном стуле. Он знал, что едва ли сможет найти другого покупателя на эту реликвию, который будет готов выложить четверть миллиона долларов за крошечный кусочек материи.

— Хорошо, — сказал монсеньор и протянул Аницету через стол руку, — четверть миллиона долларов США.

Аницет проигнорировал рукопожатие.

— Когда вы сможете привезти его? — спросил он. Похоже, Аницет снова обрел уверенность.

— Если хотите, завтра утром, в одиннадцать. Товар — деньги. Но без фокусов!

— Это дело чести, — ответил Аницет, хотя у него на этот счет было особое мнение.

Глава 43

Отель «Крона» стоял прямо на берегу Рейна. Это было многоэтажное здание в виде замка, с эркерами и башенками. В забронированном номере со встроенной белой мебелью и изысканным секретером в стиле бидермейер у окна царил приятный уют. Из номера открывался вид на реку. Грузовые баржи бороздили ленивые воды Рейна. Но Соффичи не было дела до этой романтики.

Он по привычке рано лег спать. Однако сон все не приходил. Во-первых, по обеим сторонам реки беспрестанно стучали по рельсам поезда. Во-вторых, его терзали мысли о том, получится ли все, как он задумал. Соффичи не был крепким орешком, каким выставлял себя перед Аницетом. Он боялся, что в последний момент все пойдет не так, как было запланировано, и этот страх держал его за горло.

Около трех часов ночи его наконец сморил сон. Когда секретарь проснулся, на часах было восемь тридцать. Он заказал в номер обильный завтрак и еще раз мысленно прокрутил события предстоящего дня. Все должно было получиться.

Незадолго до десяти Соффичи спустился в холл. Явно скучая, он присел на диван, откуда наблюдал за входом в отель.

Прошло около двадцати минут, и у отеля остановилась машина FedЕx. Курьер быстро взбежал по ступенькам парадного входа. Кто уже ждали.

— Меня зовут Джанкарло Соффичи, — выходя ему навстречу, представился постоялец отеля.

Курьер недоверчиво посмотрел на него:

— Не могли бы вы предъявить документы?

— Да, конечно. — Соффичи протянул курьеру паспорт.

Курьер внимательно посмотрел на фотографию, потом сличил ее с лицом владельца.

— Все в порядке, — сказал он, — распишитесь в получении посылки.

Соффичи вздохнул, поставил подпись и взял посылку.

— Приятного дня! — безразличным голосом бросил курьер и ушел.

— Хорошо бы, — пробормотал Соффичи.

Он повернулся и хотел пойти в номер, но внезапно застыл, словно превратился в соляной столб, как жена Дота при виде Содома. Перед ним стоял кардинал Бруно Моро. Из-за его спины выглядывал монсеньор Абат. Оба были одеты в цивильные темно-серые фланелевые костюмы. Абат потупил взгляд, словно эта встреча была ему неприятна. На лице Моро играла циничная улыбка.

— Вам к лицу перемены, — отметил кардинал короткую стрижку Соффичи.

— Как вы меня нашли? — почти беззвучно пробормотал монсеньор на комплимент Моро.

— Мы получили данные из полиции, что вы сбежали в Германию. Но давайте лучше обговорим это в вашем номере!

Соффичи растерянно огляделся.

— Я не знаю, что мы с вами можем обсуждать, — стараясь взять себя в руки, заявил помощник Гонзаги. — И вообще, у меня назначена встреча. Простите, господин кардинал…

Соффичи направился к выходу, но Моро преградил ему путь.

— Вы же не хотите скандала, — сказал он. — Пожалуйста! — Кардинал рукой указал на лестницу.

— Что значит «скандала»? — закричал Соффичи.

— Я вам все объясню, монсеньор! Вы сами инсценировали свое похищение и организовали похищение государственного секретаря. У Гонзаги тяжелый стресс-синдром, он проходит психиатрическое лечение. Вы украли служебную машину государственного секретаря и с поддельными номерами выехали на ней из страны. Соффичи, как низко вы пали.

— Вы бы помолчали! — Соффичи с ненавистью посмотрел на кардинала. — Разве не вы решили сделать копию Туринской плащаницы, чтобы не дать ученым возможность доказать, что Иисус из Назарета был обычным человеком? — Соффичи осекся.

Моро и Абат многозначительно переглянулись.

— Господин кардинал! — запинаясь, произнес секретарь.

Моро покачал головой и мрачно произнес:

— Я это подозревал. Оригинал в руках братства злополучного кардинала Тецины, который теперь зовет себя Аницетом — именем одного из семи дьяволов.

Соффичи, ошеломленный словами Моро, оглянулся, проверив, не подслушивает ли их кто-нибудь. Теперь он и сам хотел продолжить разговор в номере.

— Пойдемте! — кивнув, сказал он.

В номере еще не было убрано. Моро и его секретарь расположились на диване, Соффичи уселся в кресло напротив.

— Я прав? — спросил кардинал Моро монсеньора.

Соффичи не ответил.

— Значит, прав.

— Я не имею к этому отношения, — ответил Соффичи.

— Тогда почему вы здесь? Насколько я знаю, этот отель всего в нескольких километрах от замка Лаенфельс, резиденции изменника. Вы решили примкнуть к элитарному клубу изгоев? Соффичи, я боюсь, вам это не по зубам.

— Думайте что хотите. В Ватикан я больше не вернусь.

Моро самодовольно улыбнулся:

— Мне кажется, что обе стороны только выиграют от этого.

Уже долгое время кардинал Моро наблюдал, как Соффичи крепко сжимает в руках маленький пакет. Сначала он не придал этому значения.

— Это ведь Гонзага привез сюда оригинал? — спросил он.

Соффичи молча кивнул.

— Зачем он это сделал? Он хотел причинить вред Церкви?

— Он не мог иначе.

— Что значит «не мог иначе»? — зло воскликнул Моро. Может, его вынудили шантажом?

— Вы абсолютно правы.

— Из-за этой бабы?

Монсеньор Абат, сидевший на диване со скрещенными на Животе руками, смущенно отвернулся.

— Это прелюбодеяние! — в бешенстве закричал Моро. Он вскочил и беспокойно заходил по комнате. Абат со страхом наблюдал за происходящим. — Как можно так легко предаваться соблазну дьявола!

Соффичи покачал головой и произнес:

— Каждый год тысячи наших ближних сознаются в том, что нe могут устоять перед грехом. Секс — удачная попытка природы побороть разум.

— От государственного секретаря я ожидал большей стойкости.

— Даже у государственного секретаря есть потребности.

— Соффичи! — закричал разъяренный Моро. — Вы окончательно потеряли рассудок? Разве вы забыли слова апостола Павла?

— Отчего же, — ответил Соффичи, — вы говорите о первом послании к коринфянам, в котором апостол учит, что лучше быть таким, как он, чем такими, как вы.

Абат, не отдавая себе отчета, одобрительно кивнул, а Соффичи продолжил:

— У Павла сказано так: «Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться». Это относится и к государственному секретарю. Но брак запрещен по энциклике Sacerdotalis Coelibatus…

Моро и Абат молчали. Спорить с Соффичи по поводу цитат из Библии было бессмысленно: Новый и Ветхий Завет монсеньор знал наизусть, как «Отче наш».

Моро заметил, что Соффичи нервно смотрит на часы.

— То, что вы, как секретарь Гонзаги, все же защищаете его, делает вам честь, — сказал Моро, немного успокоившись. — Но это не меняет дела. Государственный секретарь — изменник в делах Церкви. Господь накажет его.

— Кто не без греха, говорит наш Господь, пусть первый бросит камень!

— Ну хорошо! — попытался унять Соффичи кардинал. — И как вы представляете себе ваше новое будущее?

Монсеньор, смутившись, закусил нижнюю губу. При этом его взгляд упал на рентгеновские снимки, которые он по неосторожности оставил на подносе для завтрака.

— Обо мне, — ответил Соффичи, — можете не беспокоиться. Я буду жить в полной уверенности, что Церковь мне не поможет.

— Даже не сомневайтесь! Как вы могли… Неужели вы не знаете, что корову, которая дает молоко, не убивают.

— Я и не собирался убивать корову. Я хочу без шума исчезнуть. В этом вся разница.

Моро протестующе взмахнул рукой.

— Тот, кто не со мной, тот против меня, говорит Господь. Но вы так и не ответили на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— О том, что вас привело сюда, в замок Лаенфельс? Вы теперь на стороне мятежного кардинала? Так сказать, вошь в шерсти курии?

— Думайте что хотите, господин кардинал. А сейчас уходите, я вас прошу!

Моро и секретарь последовали просьбе беспрекословно, а Соффичи лихорадочно стал упаковывать вещи.

Глава 44

С тех пор как Мальберг отказался помириться с Катериной, у них с Барбьери сложились натянутые отношения. Барбьери называл его упрямым и эгоистичным, в высшей степени глупым, потому что Мальберг не хотел осознавать, что Катерина на самом деле его любит. За отвратительный характер своего брата, говорил Джакопо, девушка не может быть в ответе.

И без того скверное настроение омрачалось еще и погодой: в это утро четверга к серому туману, который висел над городом уже несколько дней, добавился мелкий моросящий дождь. А на улице, за протестантским кладбищем, все казалось еще более унылым, чем в прошлые дни.

Барбьери угрюмо посмотрел в окно. По плану у него на сегодня было наблюдение. Подобные заказы приносили Барбьери основной доход. На этот раз ему предстояло следить за чиновником из министерства юстиции по просьбе его жены. Барбьери должен был выяснить, верен ли ей муж. Одного фото и записки с необходимыми данными должно было хватить, чтобы сесть чиновнику на хвост.

Необходимые для доказательства фотографии Барбьери делал с помощью цифрового фотоаппарата «Nikon D80» с хорошим объективом. Он был основным и притом самым дорогим рабочим инструментом сыщика, поэтому Барбьери тщательно следил за ценным прибором. Он кисточкой удалил с объектива видимые частички пыли, потом навел объектив и беспорядочно сделал несколько снимков из окна.

— Тебе придется прямо на дом доставить доказательства? — пошутил Лукас.

— Идиот, — язвительно ответил Джакопо и упаковал камеру в наплечную сумку из парусины. — На твоем месте я бы посмотрел в окно. Такой вид иногда может очень позитивно повлиять на настроение.

Мальберг не понял, что имел в виду Барбьери, но слова товарища заинтриговали его. Он встал из-за кухонного стола, за которым они завтракали, и подошел к окну.

Дождь все никак не стихал, и это совершенно не поднимало настроение. Но тут на противоположной стороне улицы, у подъезда дома, Лукас увидел молодую женщину. На ней было короткое пальто с капюшоном. Мальберг сразу узнал ее. Катерина!

В первое мгновение Лукас обрадовался, но потом снова вспомнил о ее брате Паоло.

— Это Катерина, — тихо сказал он, пытаясь подавить эмоции. — Кого она ждет? — Его вопрос прозвучал скорее риторически. Едва он произнес эту фразу, как сам понял, насколько глупо выглядит.

— Кого же она ждет? — передразнил его Барбьери. — Может, Леонардо ди Каприо или Брэда Пита? Мне кажется, ты несправедливо к ней относишься. С ее внешностью и умом синьорина могла бы подобрать себе кого-нибудь получше. Но нет ведь, влюбилась в противного, злопамятного немца! Я тебе вот что скажу: лично я не отталкивал бы ее. Только не я! Если когда-нибудь эта девушка поймет, какой ты кретин, я охотно ее утешу.

Слова Барбьери привели Мальберга в бешенство. Разъяренный Лукас бросился на Джакопо и ударил его кулаком. Удар пришелся по носу, и в ту же секунду кровь хлынула по губам и подбородку Барбьери.

— Я тебя предупреждаю! Руки прочь от Катерины! — прошипел Мальберг.

— Ух, — ответил Барбьери, вытирая рукавом кровь, — кто это такой ревнивый? Оказывается, на самом деле ты любишь Катерину. Иначе тебе было бы все равно, с кем она трахается. Или я не прав?

«Он прав», — подумал Мальберг. Ему было стыдно, что он ударил Барбьери. В первый раз у Лукаса появилась мысль, что он может потерять Катерину. И это ему совсем не понравилось.

— Прости, — сказал Лукас и протянул Джакопо платок. — Как только я представил, что Катерина может уйти к другому, тут же запаниковал.

— Ну так чего ты ждешь? Иди вниз и скажи ей то, о чем только что сказал мне! Иначе будет слишком поздно!

Мальберг еще секунду колебался. Ему было трудно признаться, что он совершил ошибку. Недоверие и разочарование ослепили его. На самом деле Лукас уже давно понимал, что его упрямая уверенность в «измене» не обоснована. Кроме того, именно в этот момент он осознал нечто важное для себя: Катерина стала частью его жизни.

— Ты прав, Джакопо! — пробормотал Лукас, накинул куртку и выбежал из квартиры.

Когда Катерина увидела Мальберга, она бросилась через дорогу, не обращая внимания на машины.

Лукас смущенно остановился. Да, он стыдился своего недавнего поведения.

— Лукас! — Не задумываясь над тем, как тот отреагирует, Катерина кинулась к нему в объятия.

Мальберг крепко прижал ее к себе, будто больше никогда не хотел отпускать.

— Мне очень жаль, — хрипло произнес он. — Мне очень жаль.

Оба даже не заметили, что стоят по щиколотку в грязной луже, и не слышали гудков проезжающих авто. Они целовались под дождем, целовались, пока не перехватило дыхание.

У Лукаса было ощущение, что вся его одежда промокла насквозь. Но ему было все равно приятно. Влага смешалась с теплом, которое исходило от Катерины. Впервые за несколько недель Мальберг почувствовал, что все становится на круги своя.

Катерина испытывала то же самое. Когда девушка наконец оторвалась от губ Лукаса, чтобы глотнуть воздуха, она, задыхаясь, сказала:

— Я без ума от тебя! — Лукас не ответил, и она, смутившись, спросила: — Ты слышал, что я сказала? Я без ума от тебя.

Лукас кивнул. От счастья ему не хватало слов.

— Каким идиотом я был, — после паузы ответил он. — Мне нужно было просто поверить тебе, а не смотреть на обстоятельства. Но у меня в голове не укладывалось, что ты могла ничего не знать о предательстве Паоло.

— А теперь? Теперь ты мне веришь?

Мальберг кивнул и снова притянул ее к себе.

— Пойдем! Есть места посуше, чтобы обсудить наши дела Лукас затащил Катерину в подъезд, а затем за руку привел в квартиру Барбьери. Джакопо уже давно ушел по своим делам. Мальберг помог Катерине освободиться от насквозь промокшего пальто и начал вытирать ее полотенцем.

— Ты долго стояла внизу? — спросил он, нежно промокая лицо Катерины.

— Хм. — Девушка пожала плечами. — Может, часа два-три.

— Ты с ума сошла! — возмутился Лукас.

— Разве я тебе этого не говорила?

— Но ты же не знала наверняка, захочу ли я тебя видеть!

Катерина топнула ногой.

— Я была уверена, очень даже уверена, — сказала она и, подмигнув, добавила: — У меня есть веская причина, чтобы обязательно поговорить с тобой.

— Ты меня заинтриговала. Что-то неприятное?

— Скорее разочаровывающее. Для тебя во всяком случае. — Катерина взяла у Лукаса полотенце и повесила себе на шею.

— Ну говори же, — требовательно произнес Мальберг, следя за каждым ее движением.

— Я была у синьоры Феллини. Я надеюсь, ты не сочтешь нахальством мое решение самостоятельно продолжить расследование дела Марлены? После того как ты небрежно выбросил листок с адресом…

Мальберг сглотнул. Реальность сложившейся ситуации вновь напомнила о себе.

— Бывшая консьержка. — осторожно продолжила Катерина, — живет теперь в роскошных апартаментах на Лунготевере Марцио. Без платы за съем, разумеется. В доме, который принадлежит Церкви.

— После всего, что мы узнали, меня это не очень-то удив тяет! — Мальберг горько усмехнулся. — И дом на Виа Гора, где она работала консьержкой, тоже принадлежит Церкви?

Катерина кивнула.

— В силу своих прежних обязанностей синьора Феллини, естественно, знала все, что происходило в доме. Между прочим, и то, что Марлена Аммер спала с высокопоставленным членом Римской курии… И это несмотря на целибат.

— Гонзага! — невольно вскрикнул Мальберг. Он покраснел и не проронил больше ни слова.

— Да, этого нельзя отрицать. У Гонзаги с Марленой была связь.

Лукас долго смотрел на Катерину. Его мозг отказывался понимать услышанное. Катерина догадывалась, что за его упрямым взглядом скрываются злоба и боль.

— Гонзага и Марлена, — глухо пробормотал он. — Тогда, скорее всего, именно Гонзага в ее записной книжке был зашифрован под именами пророков.

С минуту оба стояли молча, глядя друг на друга. Катерине стало в какой-то степени легче, по она не получила морального удовлетворения, оттого что открыла Мальбергу глаза. Она остерегалась делать какие-либо критические замечания. Отвернувшись, девушка расстегнула мокрую блузку, которая прилипла к телу, и начала вытираться насухо.

— Ты простудишься, — сказал Мальберг. — Не хочешь ли пойти со мной в душ?

Лукас взял ее за бедра и начал терзать мокрую юбку, пока та не сползла на пол. В мгновение ока он сбросил с себя одежду и затолкал Катерину в маленькую ванную комнату, в которой ничего не помещалось, кроме умывальника и душа.

Они наслаждались потоками горячей воды из старомодного агрегата. Катерина повернулась к Лукасу и прижалась к нему. Она заметила, как в ней закипает страсть. Пока он ласкал ее грудь, Катерина почувствовала упругий член. Лукас жадно хотел ее. Шум воды заглушал ее тихие стоны. Катерина слегка наклонилась вперед. Она была удивлена тем, как легко он вошел в нее.

— Ты должен ее забыть, пообещай мне это, — сказала она, немного приподнявшись и все больше сопротивляясь его резким движениям. Ощущения под щекочущими струями воды затмили ее разум. Это было пи с чем не сравнимое наслаждение. В голове в этот миг была лишь одна мысль: ей больше никогда не отделаться от испорченного типа по имени Лукас.

Мальберг чувствовал то же самое. Ничто так сильно не заводит мужчину, как возбужденная женщина. В какой-то момент он вспомнил о Марлене и удивился тому, как быстро прошло разочарование. А потом Лукас вообще ни о чем не думал. Непрекращающийся оргазм чудовищной силы одновременно у обоих заставил забыть обо всем на свете.

Крепко обнявшись, они опустились на пол душевой кабины. Мальберг выключил воду. Он ощущал на лице горячее дыхание Катерины. Ее глаза были закрыты, будто Катерина не решалась осознать, что божественная игра подошла к концу. Уже давно она чувствовала боль в согнутых из-за тесноты душа ногах. Но это была приятная боль. Боль, переходящая в наслаждение.

По узкому окну все еще барабанил дождь. Катерина сдержала смех, когда ей пришло в голову, что она должна быть благодарна за лучший в своей жизни секс этому чертовому бесконечному дождю.

Лукас наконец освободился от объятий, потом помог Катерине подняться на ноги и отнес ее в комнату. Он не смог найти подходящей одежды и набросил ей на плечи скатерть. Мокрую одежду он развесил сохнуть на кухонных стульях.

В раздумье он вернулся к Катерине. Она сидела, сжавшись в комочек. Вид у нее был жалкий.

Мальберг убрал растрепанные волосы с ее лица и сел рядом.

— Одного понять не могу… — задумчиво начал он, глядя прямо перед собой. — Если у кардинала Гонзаги была связь с Марленой…

— Ты расстроен, — перебила его Катерина. — Я долго думала, говорить тебе это или нет. Но если мы и дальше собираемся вместе вести расследование, тебе это просто необходимо знать.

Лукас одобрительно кивнул и повторил:

— Если у Гонзаги была связь с Марленой, тогда я даже не могу себе представить, что кардинал — соучастник убийства.

— Ты считаешь абсурдным, что любовник может убить любовницу? И несмотря на это, присутствовать на ее похоронах? Каждый день случаются подобные преступления: из ревности, ненависти, зависти.

— Наверное, ты права, — нерешительно произнес Мальберг. — Но какой же извращенный мотив должен быть у государственного секретаря, чтобы решиться на такое?..

— Возможно, кардинал жутко боялся, что их отношения откроются. И я даже не хочу говорить, что значило бы это для государственного секретаря Ватикана. Можно также предположить, что Марлена шантажировала Гонзагу.

— Марлена никогда бы этого не сделала! — возмутился Мальберг.

— Кто знает? До сегодняшнего дня ты считал невероятным, что Марлена спала с кардиналом курии.

Лукас покачал головой. Он все еще сомневался в том, что у Марлены была связь с Гонзагой. Он просто должен был заставить себя поверить в это.

Будто издалека Мальберг услышал, как в замке поворачивается ключ. Он не видел в этом особого повода для паники. Только когда Лукас взглянул на Катерину, закутанную в скатерть, он выскочил с полотенцем на бедрах навстречу Барбьери.

Тот не смог сдержать улыбки. И когда Мальберг начал объяснять, что они до нитки вымокли под дождем и что их одежда сохнет, Джакопо ответил, что Лукасу нечего извиняться, и лукаво подмигнул.

Что касается Катерины, то она не сказала ни слова и лишь приветливо махнула Барбьери рукой. Джакопо растерянно взглянул на скатерть, которую использовали явно не по назначению.

— Я думаю, — сказал он после небольшой паузы, — что вы нашли прекрасное применение моему приданому.

Слова Барбьери разрядили пикантную ситуацию.

— Я не хочу вам мешать, — сказал Барбьери и вытащил из своей парусиновой сумки свернутую газету. — Я просто думал, что вас это заинтересует.

Лукас и Катерина переглянулись, пока Джакопо разворачивал газету. Он протянул ее Мальбергу со словами:

— В фонтане Треви вчера утром выловили труп мужчины.

— И что я должен делать? — спросил Лукас, не взглянув на газету.

— Его имя — Фредерико Гарра!

— Я такого не знаю. Очень жаль.

Барбьери понемногу начинал злиться:

— Разве ты не говорил, что возле дома маркизы тебе угрожал мужчина со следами сильного ожога на лице?

— Да, говорил.

— Может, тогда ты соизволишь взглянуть на фото в газете?

Мальберг пробежал глазами статью. Под заголовком «Труп в фонтане Треви» сообщалось о смерти пятидесятилетнего мужчины, тело которого обнаружили в одном из известнейших фонтанов мира. Его опознали как Фредерико Гарру. При вскрытии обнаружились старые ножевые и огнестрельные раны. Также было установлено, что Гарра, известный в криминальных кругах под, кличкой Обожженный, был задушен.

Мальберг смотрел на фотографию широко раскрытыми глазами. Сомнений не было: это был тот самый человек, с которым он договаривался встретиться у «Пьеты» Микеланджело.

— Что там? Говори же! — осаждала Катерина Мальберга.

Но он только покачал головой.

Глава 45

Приблизительно в то же время Соффичи ехал по разбитой грунтовой дороге на темно-синем «мерседесе». Из-за неприятной встречи с Моро и Абатом он опаздывал. Соффичи нервно поглядывал в зеркало заднего вида, проверяя, нет ли хвоста. Он опасался, что кардинал и его секретарь просто так не уберутся.

У монсеньора были смутные сомнения насчет Аницета. Даже если Соффичи и старался выглядеть самоуверенным во время их встречи, это была лишь бравада. Секретарь знал, что бывший кардинал действовал решительно и грубо, когда дело касалось его интересов.

В прошлый раз Соффичи хорошо подготовился к разговору с Аницетом и даже записал на бумажке предполагаемые фразы собеседника. Но вопреки его ожиданиям они быстро сошлись на двухстах пятидесяти тысячах долларов. Может, это ловушка?

Пока Соффичи, вцепившись в баранку, следил за тем, чтобы машина не съехала с узкой дороги, у него возникали все новые и новые сомнения, дорос ли он до Аницета, справится ли? Он, мелкий невзрачный помощник государственного секретаря, который всю жизнь только и делал, что исполнял приказы вышестоящих чинов, осмелился на такое…

На заднем сиденье, все еще запечатанный, лежал пакет с пресловутым содержимым. А рядом — конверт с рентгеновскими снимками. И за это — двести пятьдесят тысяч долларов?! Где хранит братство плащаницу Иисуса из Назарета?

«Что-то не так, — думал Соффичи, — что-то в этой ситуации не складывается». Они доставили плащаницу братству, так сказать, на дом, и при этом их жестоко шантажировали. Но все же непонятно, почему за клочок материи размером с почтовую марку эти люди готовы выложить такие деньги.

Кроме того, очень символичным представлялся Соффичи тот факт, что на узкой дороге, поднимавшейся к замку круто вверх, нельзя было ни разъехаться со встречной машиной, ни развернуться. Обрывистые откосы по краям дороги не позволяли сделать этого. Если бы у него была возможность, Соффичи, наверное, повернул бы назад и еще раз хорошенько все обдумал. Но тут было одностороннее движение, а значит, и единственный путь — наверх. Нет, убеждал себя Соффичи, все должно получиться!

Скорее но привычке, чем из глубокой веры, секретарь трижды перекрестился. Он все продумал до мельчайших деталей. На имя Фредерико Гарра им был забронирован билет на девятнадцать часов двадцать минут на ночной рейс из Франкфурта до Буэнос-Айреса. Во внутреннем кармане пиджака лежал паспорт на то же имя. Он принадлежал Обожженному, который в миру звался Фредерико Гарра. Фото на паспорте было вклеено еще до ожога, к тому же Соффичи пришлось подстричься почти «под ноль» у парикмахера из верхней Италии. Когда же он снял свои очки в золотой оправе, то Джанкарло Соффичи стал похож на Фредерико Гарру.

Двести пятьдесят тысяч долларов! Большие деньги! Но деньги никогда не имели для него определяющего значения. Наверное, потому что у него их никогда не было. Соффичи еще хорошо помнил трудности клерикального карьерного роста. Тот, кто решил сойти с церковной стези, чувствовал себя в мире подобно беспомощному ребенку: у него не было ни сбережений, ни социальных достижений, ни перспектив. Суммы в двести пятьдесят тысяч долларов должно было хватить на то, чтобы начать новую жизнь в Южной Америке.

Подъехав к воротам замка, Соффичи остановил машину. Последний участок дороги казался особенно крутым, поэтому он поставил машину на ручник. Странный звук заставил Соффичи насторожиться. Будто лопнула струна щипкового инструмента: «плинь!». И в тот же миг «мерседес» начал ка титься назад.

Соффичи инстинктивно нажал на тормоза. На долю секунды движение прекратилось, но потом педаль поддалась и уперлась в пол. Вытаращив глаза, Соффичи видел, как мимо него все быстрее и быстрее проносятся кусты по обеим сторонам дороги, пока его взгляд не вперился в небо, потому что машина перевернулась набок и поползла под откос. Это было последнее, что помнил монсеньор Джанкарло Соффичи.

На первом же повороте машина задом врезалась в обрывистый склон. С громким треском лопнули заднее и лобовое стекла, покрывшись сетью трещин. Последнее, будто параплан, полетело в сторону леса. Автомобиль встал на дыбы, как пришпоренный жеребец, и перевернулся несколько раз, пока не ударился крышей о ствол могучего дуба. Как боксер после нокаута, измятый корпус машины сполз на землю. Взорвавшийся карбюратор издавал легкое шипение. Потом вдруг все стихло — наступила полная тишина.

Взволнованно жестикулируя, со стороны замка Лаенфельс приближались трое мужчин. Крутой спуск мешал им идти быстро. К гнилостному запаху лиственного леса примешивалась вонь от разлившегося бензина и масла.

Когда машина, кувыркаясь, летела вниз, она проделала большую просеку, и теперь ее обломки валялись в радиусе тридцати метров.

Мужчины выглядели спокойными, когда подошли к месту аварии. Один из них был Аницет. Пока двое, что были помоложе, осторожно приближались к машине, будто боялись, что она взорвется, Аницет подбадривал их:

— Не бойтесь, мальчики, разбитые автомобили взрываются только в кино, в жизни они просто сгорают!

Аницет осторожно заглянул в кабину «мерседеса», вернее, в то, что от нее осталось. Машина, словно каракатица, обнимала ствол дерева. Аницет подошел к левому боковому стеклу, которое осталось целым за исключением одной поперечной трещины.

— Здесь больше нечего делать! — холодно сказал магистр, когда увидел Соффичи. Голова монсеньора, неестественно вывернутая, лежала на подушке безопасности. Изо рта и носа текла темная кровь. — Бедолага, — прокомментировал Аницет увиденное. Звучало так, будто он действительно сочувствовал.

— Мы должны позвонить в полицию, — сказал один из молодых и вытащил из кармана мобильный телефон.

— Это не к спеху, — возразил Аницет, — помогите мне вытащить его из машины.

Совместными усилиями мужчины попытались открыть заклинившую дверь «мерседеса». Но как они ни старались, ничего не вышло. Наконец Аницет наполовину залез в машину и через труп Соффичи продвинулся вперед, к пассажирскому сиденью. Там, на помятом полу, лежало то, что он искал, — пакет и рентгеновские снимки.

Выбраться из машины оказалось не менее трудно. Когда ему наконец удалось вылезти, Аницет с отвращением осмотрелся. Он весь перепачкался кровью.

Словно драгоценное сокровище, магистр сжимал в руках пакет. Губы Аницета растянулись в довольной улыбке. Пот и кровь, стекавшие по лицу, делали его похожим на дьявола.

— Хорошая работа, — пробормотал он и признательно посмотрел на двух молодых людей, сопровождавших его.

Те развернулись и уже хотели идти обратно в замок.

— Одну минуту! — окликнул их Аницет и вытащил из кармана коробок спичек. Он зажег спичку и бросил в разбитый мотор, из которого капал бензин. В тот же миг машина вспыхнула.

Потом магистр повернулся к помощникам и сказал:

— Ну, теперь пойдемте!

Отойдя на пару шагов, он обернулся. Языки пламени поднимались на пять-шесть метров, вздымая к небу черный столб дыма.

— Монсеньор думал, — тихо произнес Аницет, — что я заплачу ему четверть миллиона долларов. — Он помахал над головой пакетом. — За такой маленький пакет! Знал бы он, насколько дорог нам этот кусочек материи.

— Мне и сейчас не звонить в полицию? — поинтересовался один из сопровождающих.

Аницет пожал плечами и ответил:

— Да ради бога.

Глава 46

Новость от прокурора Ахилла Мезомеда пришла совершенно неожиданно. Это случилось утром, около девяти. Катерина как раз принимала душ, вспоминая приятный день, и тут зазвонил телефон. Прокурор сообщил, что постановление об аресте Мальберга аннулировано и расследование дела Марлены Аммер возобновлено.

Катерина была удивлена. У нее как будто камень с души свалился.

— Это действительно хорошая новость, — ответила Катерина. Вода капала с ее волос. — Хотя однажды я уже просила вас не звонить мне в такую рань. Вы меня вытащили прямо из душа.

Мезомед засмеялся.

— Прошу прощения, синьорина, за звонок в столь неподходящее время. Я и забыл, что мой распорядок дня кардинально отличается от вашего. Простите. Но, как говорится, кто рано встает, тому Бог дает. Это, я думаю, в первую очередь относится к незначительным, никому не известным прокурорам. Что касается вашего заверения по поводу Мальберга, что вы якобы видели его всего один раз и что он, вероятно, за границей… Надеюсь, вы не думаете, что я полный идиот и поверил в это? У меня есть сведения, что Мальберг находится в Риме. Но я всего лишь хотел рассказать вам о последних новостях.

— Хорошо, — ответила Катерина, думая о том, как бы не выдать своего волнения. — А вы продвинулись уже в расследовании дела Марлены Аммер? — словно бы невзначай осведомилась она.

Катерина отчетливо услышала, как Мезомед вздохнул:

— Я должен говорить тише, — признался он. — Случай становится все загадочнее. Сам факт, что старший прокурор Буркьелло настоятельно отговаривал меня заново открывать дело, свидетельствует об этом. А ведь я, кроме всего прочего, еще и предъявил новые факты, которые требуют тщательного расследования.

— Вы имеете в виду фотографии, сделанные мною на похоронах Марлены?

— И их тоже. Когда Буркьелло закрывал дело, у него их не было. Но другие факты, приведенные в документах, он тоже не принял во внимание: странные следы ароматических веществ на халате синьоры, гематома на верхней части туловища. И когда я указал Буркьелло на это, он назвал их мелочами. А еще он обвинил меня в честолюбии и посоветовал прекратить расследование. Есть опасность, что моя карьера пойдет под откос.

— И вы подчинились его приказу?

— Конечно нет. Меня не покидает предчувствие, что речь идет не только о смерти Марлены Аммер. За убийством синьоры скрывается другая таинственная история. Возможно, речь идет даже о «несчастном случае на производстве».

— Простите. Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Катерина, хотя и догадывалась, что имел в виду Мезомед.

— Я предполагаю, что в деле замешан кардинал Римской курии…

— Вы считаете, что у синьоры Аммер была связь с высокопоставленной особой из курии?

— Ваши фото наталкивают на такого рода догадки.

— Не только мои фото, — заметила Катерина и в двух словах рассказала Мезомеду о встрече с синьорой Феллини и о том, что она от нее узнала.

Мезомед, казалось, был удивлен.

— Мое почтение. Мы бы могли объединить усилия. Вы очень умная девушка. Могу предположить, что перед вами открываются даже те двери, которые для мужчины остались бы запертыми. Но с другой стороны, у меня есть такие источники информации, к которым даже у такой журналистки, как вы, нет доступа.

«Неплохо, — подумала Катерина. — Вероятно, это поможет наконец-то узнать подробности о причинах смерти Марлены». Тем не менее она все еще сомневалась. Что-то Мезамед недоговаривал, и это вызывало подозрение.

Прежде чем принять решение, ей нужно было выиграть время и все обговорить с Мальбергом.

— Ваше предложение, — сказала Катерина, — весьма заманчиво. Но ответьте, пожалуйста, на один вопрос: не слишком ли это рискованно для вас — действовать вопреки приказам старшего прокурора? Почему вы это делаете?

Катерина услышала в трубке циничный смешок.

— Почему я это делаю? Я вам скажу. Поведение старшего прокурора наводит на мысль, что он сам замешан в этом деле. И вывести такого человека на чистую воду — мечта любого целеустремленного прокурора. Вы помните дело «Уотергейт»?[29]

— Позвольте, доктор Мезомед, но там не было речи ни о каком прокуроре! Двое журналистов раскрыли шпионский заговор!

— Я знаю, но в ходе расследования они вышли на самого президента США и стали всемирно известными.

— Это правда, — задумчиво ответила Катерина. Мезомед действительно очень честолюбив, она сразу подметила это еще во время их первой встречи. Похоже, он серьезно взялся за дело Марлены Аммер и не отступит ни при каких обстоятельствах.

Без сомнения, этот человек мог быть ей полезен. Кроме того, Мезомед прав: такой заговор одному не раскрыть.

— И как вы намерены действовать теперь? — осторожно поинтересовалась Катерина.

— Я бы хотел осмотреть квартиру Марлены Аммер, — ответил Мезомед. — В имеющихся в наличии документах не указано, какие жилищные условия были у синьоры, поскольку не был произведен осмотр квартиры. Именно по этой причине полицейские не составили ни одного акта. Честно говоря, я с трудом могу представить такое. Остается только предполагать, что результаты расследования были уничтожены.

— Но почему, доктор Мезомед?

— Если бы я узнал это, мы бы продвинулись далеко вперед. В любом случае я уверен, что какие-то факты пытаются скрыть или кого-то выгородить. Когда старший прокурор Буркьелло убеждал меня, что повторное возбуждение дела крайне нежелательно, я стал невольным свидетелем его телефонного разговора, из которого понял, что Буркьелло получил приказ. Он вел себя как лакей и говорил о его преосвященстве.

— Его преосвященстве?

— Да, именно о нем. Я узнал, к кому могут так обращаться: при Папе Пие XI так стали обращаться ко всем епископам и главенствующим прелатам курии, до того — только к патриархам и апостолическим нунциям. Сегодня это обращение характерно все еще для послов и для государственного секретаря в Ватикане.

Услышав комментарии прокурора, Катерина надолго замолчала.

— Синьора, вы еще на линии? — нарушил Мезомед мучительную тишину.

После всего, что Катерина слышала о Гонзаге, ее уже вряд ли можно было чем-нибудь удивить. Но то, что у государственного секретаря были связи и в прокуратуре Рима, вызвало у нее тревогу.

— Да, я слушаю вас, — ответила она. — Я просто подумала сейчас о том, чему раньше не придавала значения.

— Если я вам могу чем-нибудь помочь… — произнес Мезомед.

— Хорошо, — закончила разговор Катерина. Она не могла избавиться от ощущения, что Мезомед заинтересовался ею не меньше, чем делом Марлены Аммер.

Глава 47

Странно, но Мальберг не обрадовался, когда узнал от Катерины, что постановление об аресте аннулировано. Напротив, у него тут же возникла мысль, что это, скорее всего, какой-то очередной трюк.

Катерина сладкоречиво убеждала Мальберга, что теперь он свободный человек. Но события последних недель изменили Лукаса. Он стал подозрительным, ему все время казалось, что его преследуют. В душе он понимал, что должен перебороть свое недоверие и отбросить мысли, которые порождали новые сомнения. Для начала ему нужно было вернуться к нормальной жизни. На предложение Катерины продолжить заниматься антиквариатом Мальберг вначале ответил отказом, мотивируя это тем, что он не сможет жить как прежде, пока убийство Марлены не будет рас крыто. Однако после долгих споров Катерина все-таки убедила его, и Мальберг согласился вылететь в Мюнхен, чтобы навести порядок в своих делах. Правда, он заявил, что через два дня обязательно вернется в Рим.

Теперь он мог взять билет на свое имя и расплатиться кредитной карточкой. Фрейлейн Кляйнляйн — Лукас предупредил помощницу о своем приезде по телефону — чуть не подпрыгнула от счастья, узнав, что ее шеф возвращается. Не получая от него известий в течение нескольких недель, она уже думала о самом худшем.

По пути в аэропорт «Фиумичино» таксист ловко объезжал пробки, чтобы быстрее добраться до цели. Мальберг же заметил, что по-прежнему продолжает искать возможных преследователей, — так на нем отразились события последних недель. Несмотря на оживленное утреннее движение, он приехал в аэропорт за сорок минут до вылета.

Спешка таксиста оказалась напрасной. Рейс самолета AZ 0432 компании «Алиталия», который вылетал в девять сорок пять, а прибывал в Мюнхен в одиннадцать двадцать пять, откладывали. На табло в большом зале аэропорта напротив рейса замигала зеленая надпись «Delayed».[30] Рыженькая стюардесса из «Алиталии» извинялась за задержку рейса почти на час из-за смены покрышек на региональном пассажирском лайнере «Эмбраер» и раздавала бесплатные талоны на завтрак в местном бистро.

Завтрак Мальбергу не помешал бы: он выскочил из квартиры Барбьери, даже не выпив чашку кофе. Поэтому от яичницы с ветчиной или чего-нибудь подобного он не отказался бы. «Через два дня я вернусь, съеду с квартиры Барбьери и подыщу себе какой-нибудь приличный отель», — решил Лукас.

В середине вынужденного безделья, между яичницей с беконом и булочкой с малиновым желе, ему на мобильник позвонила Катерина, чтобы сообщить о том, что она его очень любит. С утра пораньше это всегда приятно слышать.

Пока она говорила о всякой чепухе, Мальберг наблюдал за оживленным движением в зале аэропорта. При этом он заметил пилота в элегантной униформе, который шагал в сопровождении четырех стюардесс. Когда тот подошел поближе, их взгляды встретились. Мальберг наморщил лоб, словно что-то припоминая.

Пилот остановился.

— Лукас? — спросил он.

— Макс? — Мальберг не верил своим глазам и быстро закончил телефонный разговор. Он запомнил Макса Сидова на последней встрече одноклассников совсем другим. К всеобщему неудовольствию приверженцев костюмов тот явился в джинсах и кожаной куртке. Теперь же на нем была безупречно сидящая униформа с лампасами и белая рубашка с темно-синим галстуком.

— Как тесен мир! — закричал Сидов, когда они обнялись. — Что ты делаешь в Риме?

— О, это долгая история.

— Зададим вопрос иначе, некорректно. Чем такой культурный человек, как ты, занимался в Риме? — Сидов взглянул на часы, потом повернулся к стюардессам и велел им идти вперед, пояснив, что он придет через пять минут.

— Я пролетом в Каир, — сообщил Макс. — Мой аэробус А320 как раз сейчас прогревает двигатели. А ты снова летишь в Мюнхен?

Мальберг кивнул.

— Я ненадолго, только проверить, как идут дела. Послезавтра планирую опять вернуться в Рим.

— Ты тут живешь?.. Завидую. А я так и остался во Франкфурте.

— Да нет, — возразил Мальберг. — Если можно так сказать, я тут завис из-за определенных обстоятельств.

— Понимаю, Лукас Мальберг, одиночка, предпочитавший раньше общаться с книгами, а не с женщинами, влюбился в знойную итальянку. Поздравляю, я с ней знаком?

Мальберг улыбнулся. Макс остался таким же напористым типом. Это касалось и его отношений с женщинами.

— Катерина, — ответил Лукас, — ее зовут Катерина, она журналистка. И если увижу, что ты к ней подкатываешь, немедленно съезжу тебе по зубам.

Оба задорно рассмеялись.

— Но если серьезно, — снова сказал Мальберг, — Катерина не единственная причина моего пребывания в Риме. Я здесь уже два с половиной месяца… из-за Марлены.

— Марлены Аммер? Дружище, неужели она запала тебе в сердце? Вы только посмотрите! От тебя меньше всего можно было ожидать, что ты будешь встречаться с двумя женщинами одновременно. Должен признаться, Марлена сейчас шикарно выглядит. Вспомни только школу! Эти чудовищные самодельные свитера, в которых она ходила…

— Макс! — попытался остановить школьного друга Лукас. — Марлена умерла.

— Что за чепуха? — Сидов растерянно уставился на Мальберга. — Этого не может быть, — тихо добавил он. — Несчастный случай?

— Марлену нашли мертвой в ванне.

— Инфаркт?

Мальберг отрицательно покачал головой.

— Есть доказательства, что ее убили.

Сидов нервно взглянул на часы. Он уже опаздывал. Несмотря на это, он присел за столик Лукаса.

— Это ужасно, — произнес он. — Убийцу поймали?

— Нет. Его особо и не старались найти.

— Что это значит?

— Следствие было остановлено Очень темная история Марлену похоронили тайно. И пе иод своим именем, а как безымянный труп. На надгробном памятнике стоит странное имя Иезавель и цитата из «Откровения» Иоанна: «Не страшисъ того, что тебе придется пострадать».

— Звучит жутко!

— Но и это еще не все. На тайных похоронах присутствовала делегация от Римском курии и минимум два кардинала. Вход в квартиру Марлены на Виа Гора замуровали. В комнате бывшей консьержки живет теперь какая-то монахиня, которая никогда даже не слышала о Марлене Аммер. Лучшая подруга Марлены, маркиза Фальконьери, была застрелена среди бела дня у своего дома.

— Лукас, ты пытаешься навешать мне лапшу на уши? — Сидов недоверчиво взглянул на приятеля.

— Хотел бы я, чтобы все так и было. Нет, Макс, это правда. Даже если все это звучит как сюжет для триллера. К сожалению, я был последним, кто звонил Марлене, и в результате оказался под подозрением. С тех пор за мной охотилась полиция. Несколько дней назад постановление о моем аресте аннулировали. Теперь ты, наверное, поймешь, почему я сам решил расследовать это дело.

— Ты уже далеко продвинулся?

— Да что ты! Чем больше я углубляюсь в таинственную историю о смерти Марлены, тем больше меня самого затягивает это дело. Иногда я чувствую себя в роли Ричарда Кимбела из фильма «Беглец».

— И у тебя есть какие-нибудь догадки?

Мальберг махнул рукой.

— Все, что произошло за последнее время, — это чересчур для простого антиквара. Но вот что еще осложняет дело: хотя мы с Марленой два года сидели за одной партой, я, как оказалось, совершенно не знал ее.

— Но ведь на встрече одноклассников, — перебил его Сидов, — каждый рассказывает о себе по заранее спланированному сценарию: мой дом, мой бизнес, моя машина, моя любовница.

— Так и есть. И только один человек умолчал о своей жизни — Марлена.

— Да, теперь, когда такое произошло… Ты, вероятно, прав. О Марлене никто ничего не знает толком. Ты, например, знаешь, что у нее есть симпатичная младшая сестра, на пару лет моложе ее? Она, кстати, работает стюардессой в «Люфтганзе». Ее зовут Лиана.

— Нет, впервые слышу.

— Однажды ее имя, Лиана Аммер, стояло у меня в списке экипажа. Я ее спросил: «Вы случайно не родственница Марлены Аммер?» Ну, фамилия не так часто встречается. Она ответила, что сестра Марлены. Но позже Лиана призналась, что они друг друга недолюбливают. Таких сестер нечасто встретишь.

— У тебя есть адрес этой Лианы? — встрепенулся Лукас.

— Нет. Знаю только, что она живет во Франкфурте. Но давай вернемся к Марлене и ее таинственной жизни. Я тебе должен еще кое-что рассказать. Это было сразу после нашей встречи одноклассников. В небольшом перерыве между полетами я был в Риме. Чтобы убить время, я разглядывал телефонную книгу и нашел номер телефона Марлены. Я позвонил ей и пригласил поужинать в ресторан на ее выбор. В конце концов, она ведь лучше знает город, чем я. Она пришла. Но с собой притащила очень странного типа.

— Странного типа? Нельзя ли поподробнее?

— Проклятие, он был намного старше ее и совсем не походил на мужчину, о котором мечтает женщина. Понимаешь, что я имею в виду? Кроме того, у меня сложилось впечатление, будто он следит за каждым словом, которое произносит Марлена. А когда я спрашивал о чем-нибудь, он перебивал меня и менял тему разговора. Кстати, он оказался левшой, как Альберт Эйнштейн, Билл Клинтон… и я, и это единственное, что мне в нем понравилось, — сказал Сидов и не без иронии добавил: — Надеюсь, тебе не надо напоминать, что все левши от природы обладают особо развитым интеллектом…

— Я знаю, Макс, знаю, — перебил его Мальберг. — Ты это доказал еще в школе. С этой точки зрения, я тоже от природы очень одаренный правша. Расскажи лучше о кавалере Марлены. О чем вы говорили?

— Да ни о чем. Это был довольно скучный вечер.

— Но кем был этот тип? Он же должен был как-то представиться!

— Да, конечно. Но этот парень мне так не понравился, что я забыл его имя уже через десять минут. — Сидов снова посмотрел на часы: — Ну, мне пора. Рад был встрече. Мне кажется, за все время в школе мы так много не разговаривали. Я буду тебе благодарен, если не откажешься держать меня в курсе событий по делу Марлены.

Мальберг клятвенно обещал. После того как они обменялись номерами телефонов, Макс Сидов исчез в воротах терминала для пилотов и членов экипажа.

Тем временем завтрак Мальберга совсем остыл.

Из громкоговорителя раздался голос:

— «Алиталия» сообщает о посадке на самолет AZ 0432, вылетающего в Мюнхен. Просим пассажиров подойти к посадочному трапу 33.

Мальберг задумчиво поднялся. У него из головы не выходил рассказ Сидова о его встрече с Марленой и таинственным незнакомцем. I

Глава 48

После загадочного похищения государственный секретарь Филиппо Гонзага стал очень замкнутым. Он роптал и на Бога, и на весь мир. Из-за подорванного здоровья кардинал отказывался служить утреннюю мессу в Сикстинской капелле, хотя за последние годы это стало для него привычным делом.

В это утро он, как всегда, сидел за своим письменным столом в окружении многочисленных бумаг, которые накопились за последнее время. Только когда Соффичи исчез, Гонзага осознал, что для него значил этот человек. В такие моменты он почти раскаивался, что иногда скверно обходился с монсеньором.

На столе зазвонил телефон. Гонзага поднял трубку и угрюмо произнес:

— Да?

— Это кабинет государственного секретаря? — спросил энергичный женский голос.

— Кто говорит?

— Вас беспокоит секретарь начальника полиции.

— В чем дело?

— Начальник полиции хотел бы договориться о встрече с государственным секретарем. Дело срочное.

— С вами лично говорит государственный секретарь!

Женщина была явно удивлена, что попала на государственного секретаря напрямую.

— Ваше преосвященство, возможно ли назначить встречу начальнику полиции на сегодня? Речь идет о вашем секретаре Джанкарло Соффичи.

— Пусть приезжает! — рявкнул Гонзага в трубку. — Лучше всего сразу после молитвы к Пресвятой Богородице!

Хотя секретарь начальника полиции и получила аттестат зрелости, но клерикальных обозначений времени, которыми пользовались в курии, она не знала. Однако женщина постеснялась спрашивать государственного секретаря о том, когда состоится встреча по общепринятому времени, надеясь, что начальник полиции Рима наверняка сам разберется.

Сразу после одиннадцати к входу во двор Сан-Дамазо подъехала темная «лянчия» в сопровождении двух мотоциклистов. Два солдата швейцарской гвардии проводили посетителя до кабинета Гонзаги во дворце Ватикана. Антонио Конелла, начальник полиции, важный упитанный чиновник высшего ранга, носил черный костюм. Он едва поспевал за гвардейцами, тяжело ступая по бесконечной мраморной лестнице, ведущей на тре тий этаж. В правой руке он нес черный кейс с документами.

Гвардейцы стали по обеим сторонам от двери. Как предписывала инструкция, стоя на посту, они смотрели строго вперед. Конелла постучал в дверь, но, не получив ответа, вошел в приемную.

Дверь в кабинет Гонзаги была не заперта, кардинала там будто и не было вовсе. Начальник полиции громко откашлялся, и тут же в дверном проеме беззвучно появился Гонзага. Кардинал так же молча протянул руку Конелле. Начальник полиции, который был на голову ниже государственного секретаря, не придумал ничего лучше, как поцеловать перстень кардинала.

Конелла был известен своим критическим отношением к курии и считал целование абсолютной глупостью. Но коль скоро он оказался в Ватикане с официальным визитом, то должен был придерживаться определенных правил. Сделав широкий жест рукой, Конелла спросил:

— В этой приемной и работал Джанкарло Соффичи, ваш секретарь?

— Что с Соффичи? У вас есть новости от него? — раздраженно спросил государственный секретарь.

Конелла состроил озадаченное лицо, как актер, плохо играющий свою роль, и ответил:

— Монсеньор Соффичи погиб. Мне очень жаль, ваше преосвященство.

При этом он поклонился с нескрываемым неудовольствием.

— Его убили, — прошипел Гонзага. В его голосе чувствовалась скорее ярость, чем скорбь. — Где его нашли?

— Ответ вас, возможно, удивит, ваше преосвященство. Но я уверен, вы сможете найти этому объяснение. Монсеньор Соффичи погиб в автокатастрофе в Германии… — Конелла открыл кейс и вынул факс. — Вблизи замка на Рейне. Замок называется Лаенфельс!

Гонзага бессильно опустился на стул и указал Конелле пальцем на другой. Начальник полиции с любопытством наблюдал за кардиналом. От него не укрылось, как мучительно тот думает. Гонзага, казалось, был удивлен, но не потрясен. Даже место гибели Соффичи не вызвало у него вопросов.

— Вы можете объяснить, что делал монсеньор возле замка… — Конелла прочитал название с факса, который держал в руке, — замка Лаенфельс?

Гонзага, почувствовав неуверенность, ответил не сразу.

— Монсеньор Соффичи ездил по поручению, — наконец сказал он.

— В замок на Рейне?

— А что вас смущает? — резко оборвал его Гонзага. — В замке Лаенфельс находится представительство христианского братства, которое поддерживает курия. Братья во Христе ведут научные исследования по заказу Церкви, — соврал он.

Конелла кивнул, словно ответ кардинала его удовлетворил.

— Тогда вы, ваше преосвященство, наверняка сможете объяснить, почему он поехал на вашей служебной машине?

— На служебной машине? Автомобиль уже несколько дней как пропал! — Гонзага осекся. Он понял, что сболтнул лишнее и тем самым отрезал пути к отступлению, но тут же попытался исправить ошибку: — А, теперь я припоминаю, что секретарь просил у меня машину. Да, конечно, я это точно помню!

В действительности Гонзага с трудом пытался понять, как мог Соффичи попасть в аварию на исчезнувшем после похищения «мерседесе», да еще возле замка Лаенфельс.

Увидев вопросительный взгляд Конеллы, государственный секретарь поспешил добавить:

— Понимаете, у нас с ним были не лучшие отношения. Джанкарло, будучи человеком своенравным, иногда поступал… действуя по собственному усмотрению. Другими словами, правая рука не знала, что делает левая.

— Я понимаю, — ответил Конелла, хотя на самом деле слабо понимал, что происходит. — Ну, тогда вы, конечно же, найдете объяснение и тому, что на вашем «мерседесе» были фальшивые номера.

— Фальшивые номера? Это невозможно!

— Ваше преосвященство, вы считаете, что наши немецкие коллеги выдумали эту историю, чтобы обратить на себя внимание? — Лицо Конеллы побагровело. Он раздраженно порылся в кейсе и вынул прозрачный пакетик с остатками паспорта. — И вы, по всей вероятности, не знаете, почему ваш секретарь носил с собой этот паспорт? Он выдан на имя Фредерико Гарры, того самого Гарры, которого несколько дней назад нашли в фон тане Треви. Ваше преосвященство, вы должны снять информационную блокаду и рассказать правду!

Государственный секретарь вскипел от злости:

— Я что, страж своему секретарю? — «Соффичи, — подумал Гонзага, — сейчас сказал бы: „Первая книга Моисея, глава четвертая“».

Но Гонзага еще больше был потрясен, когда начальник полиции продолжил цитату:

— «Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли!» Кардинал уже собрался похвалить Конеллу за знание Библии, но тут вдумался в смысл цитаты, и ему расхотелось это делать.

— То есть вы считаете, — осторожно поинтересовался Гонзага, — что Соффичи погиб насильственной смертью? Вам известны подробности?

Конелла так ничего и не ответил, он углубился в чтение очередного документа из своего кейса.

— Одну минуту, — сказал он, заметив нетерпение Гонзаги, и после паузы продолжил: — В отчете наших немецких коллег о происшествии есть два свидетельства. Первое — высказывание одного из членов братства, который живет в замке. С башни замка мужчина видел, как машина остановилась на крутом подъеме и вдруг покатилась вниз, перевернулась, загорелась и врезалась в дерево. С другой стороны, криминалисты провели исследование и выяснили, что у машины были неисправны тормоза. Были ли они выведены из строя умышленно, до сих пор непонятно. Машина полностью сгорела.

Не успел Конелла договорить, как на столе у Гонзаги зазвонил телефон. В трубке прозвучал голос Беата Келлера, начальника безопасности Ватикана и гвардейской стражи, которая охраняет покой Ватикана со времен Юлия Второго.

Келлер был крепким мужчиной двухметрового роста с черными блестящими волосами. Он выглядел как Арнольд Шварценеггер. Казалось, ничто на свете не могло заставить его волноваться. Но сегодня он явно был обеспокоен.

— Ваше преосвященство, — начал он без обиняков, — мне нужно срочно с вами поговорить. Пожалуйста!

Еще никогда за все семь лет совместной работы Гонзага не слышал таких интонаций в голосе Келлера.

— Вы не хотите сейчас же сказать мне, в чем дело? — раздраженно спросил государственный секретарь.

— Речь идет о том человеке с обожженным лицом, которого нашли мертвым в фонтане Треви, — ответил начальник безопасности. — Вы наверняка видели его фото в газете. Его имя… — Беат Келлер запнулся.

— Фредерико Гарра, — пришел на помощь Гонзага.

— Да, кажется, так его и звали. Мы его засекли на одной из наших камер наблюдения.

— Этот увечный с обожженным лицом?.. Госполип Келлер, айдите ко мне немедленно! — Гонзага положил трубку.

— Простите меня за то, что невольно подслушал разговор, — вмешался Конелла, — вы сказали Фредерико Гappa? Тот Гарра, который…

— Да, именно тот! Мой начальник безопасности сообщает, что его засняла одна из наших скрытых камер. Келлер уже в пути.

Начальник полиции спрятал документы в кейс. Помолчав, он сказал:

— Ваше преосвященство, вы мне позволите взглянуть на снимки? Возможно, это будет полезно для полиции Рима.

— Я ничего не имею против, — ответил кардинал с коварной улыбкой. — Скажем так: рука руку моет.

В тот же момент появился начальник безопасности. У Келлера под мышкой торчал ноутбук. Начальник полиции встречался с Келлером на совещаниях. Там они выступали как чиновники одного ранга: Конелла — начальник полиции Рима, а Келлер — начальник безопасности Ватикана. Присутствие шефа полиции было для Келлера как нельзя кстати.

После посягательств на «Пьету» Микеланджело, чтобы обеспечить неприкосновенность бесценных произведений искусства, в девяностых годах в ватиканских музеях и соборе Святого Петра были приняты такие меры безопасности, как видеонаблюдение.

Система была оснащена по последнему слову техники: восемнадцать камер с различных ракурсов делали снимки каждые десять секунд, информация записывалась на DVD. Сколько таких камер было по всему Ватикану, знали лишь те немногие, кто отвечал за безопасность Ватикана. Среди них были Гонзага и Келлер.

Без особых объяснений Келлер включил ноутбук. На экране появилась «Пьета». Перед ней стояла группа туристов с экскурсоводом.

Гонзага и Конелла пристально наблюдали за сменяющимися кадрами.

— Вот! — неожиданно вскрикнул Келлер и указал на картинку. В правом углу была видна фигура. Бросалось в глаза обезображенное лицо. Сомнений не было: это Фредерико Гappa, Обожженный. Келлер продолжил просмотр.

Обожженный все время оглядывался, проверяя, не следят ли за ним. Потом он подошел к незнакомцу, с которым, наверное, договорился встретиться здесь.

— Синьоры, вам знаком этот мужчина?

— Нет, — в один голос ответили Гонзага и Конелла.

— Но человек с обожженным лицом, — продолжил Келлер, — это и есть Фредерико Гарра, труп которого нашли в фонтане Треви.

— Одну минуту, — перебил Конелла и достал из кейса обгоревший паспорт. Он приставил паспорт к экрану ноутбука и сличил: — Возможно, вы и правы… Но у меня все равно есть сомнения. И если позволите, я задам вопрос: почему вы с такой уверенностью утверждаете, что это Фредерико Гарра, если даже не знаете его.

— Конечно нет, — ответил Гонзага. — Живым я этого человека никогда не видел…

— Вы говорите с какой-то непонятной интонацией!

— Ну… — Государственный секретарь, смутившись, откашлялся. — В этом месте я должен сделать небольшое пояснение. Когда газеты сообщили о неопознанном трупе в фонтане Треви, я сначала подумал, что это Джанкарло Соффичи. Он к тому времени уже несколько дней числился пропавшим. Просто как сквозь землю провалился. Боясь самого страшного, я поехал в патологоанатомическое отделение университетской клиники. Но труп, который мне показали, был не Соффичи, а именно этот человек! — Гонзага постучал пальцем по монитору.

— И откуда вам известно его имя? — Конелла посмотрел на кардинала.

— Его имя? Я разве назвал его имя? — Гонзага начал заикаться.

— Вы сказали «Фредерико Гарра» или что-то похожее.

— Ах да, припоминаю. Через пару дней после первого сообщения в газете «Messagero» писали, что труп опознали. Это был известный преступник по имени Фредерико Гарра. Да, что-то в этом роде.

Начальник безопасности с интересом слушал разговор и молчал. То, о чем говорил Гонзага, он слышал впервые. Почему государственный секретарь не сообщил о пропаже монсеньора?

— Можно я покажу другую запись? — спросил Келлер.

— Есть еще?

— Конечно, ваше преосвященство. И она кажется мне в определенном смысле загадочной. Съемка велась другой камерой, с другого ракурса.

— Ну-ка, покажите нам! — взволнованно закричал Конелла.

По щелчку появился кадр, на котором были видны эти же два человека в среднем нефе собора Святого Петра, только сняты они были сверху и немного сбоку, так что их лица и даже мимика были хорошо видны. Мужчины оживленно о чем-то беседовали. При этом Обожженный не переставал оглядываться по сторонам.

Опершись о стол, Гонзага и Конелла просматривали видеозапись, как вдруг кардинал замер как громом пораженный.

Конелла недоверчиво посмотрел на Гонзагу и невольно пожал плечами: сам он не смог бы объяснить увиденное. Государственный секретарь застывшим взглядом следил за сменяющими друг друга кадрами. Вот Обожженный достает из кармана пиджака целлофановый пакетик и сует под нос незнакомцу. Незнакомец хочет взять его в руки, но Гарра молниеносно прячет вещь в карман.

Келлер остановил запись.

У Гонзаги не было сомнений насчет того, что он увидел. Он хорошо помнил рейс из Франкфурта в Милан, когда какой-то пассажир подсел к нему и предложил купить такой же целлофановый пакетик, в котором якобы был кусочек плащаницы Иисуса из Назарета. Обожженный знал цену этому предмету. А кардинал, в свою очередь, прекрасно понимал, насколько важен был этот кусочек ткани для Церкви.

Но кто же стоит рядом с Обожженным? Это был привлекательный мужчина в расцвете сил. Но связан ли он с криминальным миром или является членом братства Fedeles Fidei Flagrantes, сказать было трудно. Если же незнакомец не связан ни с тем, ни с другим, то почему тогда он заинтересовался маленьким кусочком ткани?

— Ваше преосвященство, что вы думаете? Ваше преосвя щенство?.. — Будто откуда-то издалека Гонзага услышал голос начальника швейцарской гвардии: — У вас нет предположений по поводу поведения этих мужчин?

Кардинал смущенно залепетал, как будто Келлер застиг его за нарушением шестой заповеди:

— Разве не наш Господь Иисус выгнал торговцев из храма? Это просто позор. Теперь дилеры не останавливаются даже перед собором Святого Петра.

— Вы считаете, — произнес Конелла, — что камера зафиксировала сделку по продаже героина или что-то подобное? Можно предположить такое или нет?

Начальник безопасности скептически посмотрел на государственного секретаря и промолчал.

— Это дает повод задуматься, что дьявол бесчинствует даже под сводами собора Святого Петра, — продолжил Конелла и лаконично отметил: — Данная запись будет полезна для отдела борьбы с наркотиками. — Затем, не скрывая иронии, начальник полиции добавил: — Даже стенам Ватикана не удалось остановить волну торговли наркотиками.

— Это мерзкое посягательство на чистоту Церкви и Ватикана! С вашей стороны было бы нахальством делать заявления о том, что дьявол бесчинствует в высших государственных учреждениях. Будьте любезны, запомните раз и навсегда: в Ватикане нет наркотиков. Всевышний хранит нас от этой дьявольщины! — Голос государственного секретаря охрип. Гонзага посмотрел на Келлера, как будто прося поддержки: «Ну подтвердите же наконец мои слова!»

Но Келлер молчал.

Вместо этого он еще раз включил просмотр записи.

— Вот здесь, — произнес Келлер и ткнул пальцем в снимок. — Это второй, не менее загадочный эпизод. Обожженный показывает незнакомцу три фотографии. Я долго смотрел на них и пришел к выводу, что это негативы рентгеновских снимков. Видите, как незнакомец накладывает один снимок на другой и смотрит на свет?

— Вы правы! — взволнованно вскрикнул Конелла. И тут же пошутил: — Если вы решите найти новую работу, непременно позвоните мне!

— Договорились, — легкомысленно откликнулся Келлер и продолжил: — Но и это еще не все. Вот здесь Обожженный показывает собеседнику руки с растопыренными пальцами, будто называет цифру. А дальше мы снова видим Обожженного, и его пальцы все так же растопырены. Кстати, этот жест был записан через десять секунд после первого.

Гонзага был в замешательстве.

— Что вы хотите этим сказать, Келлер? — недоумевая, спросил он.

Начальник безопасности остановил просмотр и сказал:

— Понаблюдайте за секундной стрелкой ваших наручных часов.

Кардинал и начальник полиции беспомощно переглянулись, но, тем не менее, сделали так, как просил Келлер. А тот, в свою очередь, растопырил пальцы на руках и сделал десять движений руками, будто хотел замедлить ход приближающегося автомобиля.

— Как долго это длилось? — спросил он.

Конелла сказал то, чего ждал начальник безопасности.

— Как раз десять секунд.

— Да, именно десять секунд отделяют эти два снимка. Если сделать такое движение десять раз, то получится сто. А теперь следите за губами Обожженного!

— Губы у него плотно сжаты, словно он хочет что-то скрыть, — вмешался Гонзага.

— Возможно, но маловероятно, когда оба о чем-то разговаривают.

— Mille — тысяча! — вмешался Конелла в спор. — Мужчина произнес слово «mille». Соотнеся все это с жестами Обожженного, можно сделать вывод, что он просит за пакетик сто тысяч!

— Долларов? — взволнованно вскричал государственный секретарь.

Конелла отмахнулся:

— Долларов или евро, сейчас неважно. Сумма все равно значительная. Возникает вопрос, кто готов выложить такие деньги, если не торговец наркотиками, который играет по-крупному?

Келлер сделал вид, что не заметил нервных движений государственного секретаря и того, что правая рука Гонзаги дрожит. Будучи начальником безопасности, он знал, что у Ватикана особый статус, но все же это государство, как и все другие: здесь есть хорошее и плохое, а значит, приверженцы первого и второго. Келлер не раз сталкивался со случаями своенравного поведения государственного секретаря, и это ставило его в беспомощное положение. В конце концов, государственный секретарь был его высшим начальником, если не принимать во внимание самого наместника Бога на земле, который, правда, никогда не вникал в темные дела службы безопасности Ватикана. Келлер придерживался мнения, что Господь убережет папство от бед. Однако яды, кинжалы, даже безоружные руки преступников часто прерывали жизнь понтификов.

Но что увидел Гонзага на этих снимках? Что его так взволновало?

Странное поведение государственного секретаря не скрылось и от глаз Конеллы. Начальник полиции увидел его как бы со стороны и спросил:

— Господин кардинал, может ли такое быть, что вы о чем то умолчали?

— Или вы догадываетесь о том, что происходило в соборе и что именно засняли камеры? — перебил его Келлер.

Гонзага вытер потный лоб и глубоко вздохнул. Но уже в следующее мгновение гневно закричал, ударив рукой по столу:

— Это что, допрос?

— Ваше преосвященство, — ответил Келлер, — простите меня за подозрения. Но случай настолько серьезный и загадочный, что любая информация, даже самая незначительная, может оказаться крайне важной. Вы сами знаете, что в такое неспокойное время нельзя отбрасывать возможность теракта. Поэтому я повторю вопрос: у вас есть какие-нибудь догадки?..

— Нееет! — заорал Гонзага. — Я видел этого обожженного только на столе патологоанатома, а второго вообще никогда не видел! А теперь оставьте меня в покое! — Кардинал помассировал виски кончиками пальцев. Он чувствовал, что от волнения к лицу прилила кровь. — Нервы, нервы, мои нервы! — простонал красный как рак Гонзага.

Келлер закрыл ноутбук и сунул его под мышку. Конелла слегка поклонился и вышел, на ходу успев сказать:

— Приношу свои соболезнования в связи со смертью вашего секретаря Соффичи!

Келлер тоже неуклюже поклонился, и они оба вышли из кабинета государственного секретаря.

В эту ночь Филиппо Гонзага не мог уснуть. Он все время вставал, подходил к окну и смотрел на ярко освещенную площадь. В голове у него была одна мысль: своим молчанием он вызвал подозрение у начальника полиции. Было еще темно, когда кардинал наконец прикорнул. Он увидел непристойный сои.

Гонзаге снилось, что он голышом бежит по бесконечно длинному коридору, а со стен и потолка свисают половины свиных туш. При ближайшем рассмотрении свиные туши оказались освежеванными женскими телами с обнаженной грудью и лобком. Все попытки перекреститься и таким образом избавиться от дьявольского видения потерпели крах, потому что его руки свисали вниз неподъемными свинцовыми плетьми. А когда он оглянулся, то увидел толпу епископов и кардиналов, монахинь и монсеньоров в живописных одеяниях. Они были вооружены мечами, как ангелы мести. И они подходили к нему все ближе и ближе. И уже первый обнажил свой клинок и замахнулся, чтобы разрубить Гонзагу пополам. Но тут государственный секретарь проснулся. Его прошибло потом, тело сотрясалось от горячечной дрожи.

Глава 49

Региональный пассажирский лайнер «Эмбраер» приземлился в аэропорту Мюнхена с опозданием на полтора I часа. Рейс «Алиталия AZ 0432» прошел спокойно. Мальберг оглядел всех пассажиров, насколько позволял обзор, а затем, убедившись в своей безопасности, задремал. Ничего удивительного в том, что он до сих пор страдал манией преследования, не было. Ведь должен же он постепенно привыкнуть к тому, что постановление об аресте аннулировано.

Под бесконечно моросящим дождем и порывами ветра, гнавшего по тротуару мокрые осенние листья, Мальберг поймал такси у терминала прибытия № 1. В своей мюнхенской квартире Лукас не был больше двух месяцев, но, несмотря на это, он решил в первую очередь заглянуть в антикварную лавку на Людвигштрассе. Еще никогда за все время ведения дел он так долго не отсутствовал. К счастью, он мог доверять фрейлейн Кляйнляйн.

Все опасения Мальберга оказались беспочвенны. Прибыль последних двух месяцев была достаточно высокой, даже с учетом падения спроса в летние месяцы. Фрейлейн Кляйнляйн жалела о том, что Мальберг не сделал никаких новых покупок. С рынка старинных книг и первопечатных изданий вымели все, поскольку спекулянты начали вкладывать деньги в «макулатуру», как они в шутку называли предмет своего нового бизнеса. Предложения, конечно, поступали, по в основном низкой категории, реже средней, причем в таком состоянии, что максимальную цену едва ли можно было дать.

Мальберг как раз изучал конторские книги, когда его застал звонок из Рима.

— Лукас, это ты? — услышал он голос Барбьери.

— Ну конечно, было бы настоящим чудом, если бы ты мне не звонил хотя бы пару дней, — пробурчал Мальберг в трубку. — Что там еще случилось?

— Сложилась новая ситуация. Действительно идиотская история!

— О чем ты говоришь? Ты не мог бы выражаться яснее?

В трубке наступила тишина. Лукас слышал, как сопит Джакопо, — похоже, он был в ярости.

Наконец Барбьери сказал:

— Почему ты не сообщил мне, что встречался с этим человеком? Ну, с тем, труп которого нашли в фонтане Треви через два дня после вашей с ним встречи?

— Я думал, что это уже не играет никакой роли. Этот парень оказался мертв еще до того, как мы с ним успели встретиться во второй раз. А что случилось?

— В полиции есть фотографии, на которых ты мило, тет-а-тет беседуешь с Обожженным!

— Не говори ерунды! Что это значит?

— Сейчас я тебе объясню. С твоей стороны было безумством встречаться с известным преступником. Но то, что ты с ним встречался в соборе Святого Петра, вдвойне глупо. Ни для кого не секрет, что в каждом уголке этого собора установлены камеры наблюдения. А службу безопасности Ватикана нельзя недооценивать. Эти снимки были переданы в полицию. К сожалению, на этой видеозаписи можно также узнать небезызвестного антиквара Лукаса Мальберга…

Мальберга едва не хватил удар. После продолжительной паузы он умоляюще произнес:

— Скажи мне, что это неправда!

— Это правда!

— А откуда тебе все известно?

— У меня сохранились хорошие связи в полиции. Эти фотографии я видел собственными глазами. Ты на них очень хорошо получился.

— После таких шуток у меня мороз по коже!

— Нет. Это не шутки. Я не удивлюсь, если рано или поздно тебя заподозрят в убийстве Обожженного.

— Но это же сумасшествие!

— Вся жизнь — сплошное сумасшествие. Тебе, конечно, пока нечего волноваться, поскольку в полиции только строят догадки в отношении сообщников.

— Для меня это слабое утешение, — ответил Мальберг.

Барбьери успокаивающе сказал:

— Я хотел тебя всего лишь предупредить. Будь осторожен. Когда ты вернешься в Рим? Ты же вернешься обратно?

— Да, конечно. У меня билет на послезавтра. Рейс «Алиталия AZ 0433». Прибытие в девятнадцать часов двадцать пять минут. Может, найдется какой-нибудь верный человек, который меня встретит? И еще: что ты, собственно, хотел сказать, говоря «будь осторожен»?

— Не задерживайся долго у камер слежения в аэропорту и на открытых местах. Не езди на красный свет и не превышай скорость. Видеозапись частенько разочаровывает тех, кто уже чувствует себя в безопасности. А что касается верного человека, то она стоит возле меня.

Мальберг был рад слышать голос Катерины. Он благоговейно слушал ее, не вникая в смысл сказанного. Он представлял ее перед собой, ее темные глаза и мысленно скользил руками по ее телу.

— Все непременно разъяснится, — услышал он после долгой паузы. — Ты вообще меня слушаешь?

— Да, да, — запоздало ответил Мальберг, запнувшись. — Я молчу, потому что на меня нахлынули воспоминания.

Катерина сообразила, о чем хотел сказать Мальберг, и шутливым тоном спросила:

— Ты что, ни о чем другом думать не можешь?

— Нет, — мгновенно ответил Лукас. — Мне больше ничего и не нужно. — Он глубоко вздохнул, словно боролся с собой, не желая возвращаться к реальности. — Ты же слышала, что сказал Барбьери.

— Да.

— У меня для тебя есть новости, — произнес Лукас.

— Не томи, говори скорее!

— У Марлены была сестра. Ее зовут Лиана, она работает стюардессой и живет во Франкфурте. Возможно, она знает больше о загадочной жизни сестры. Я, разумеется, не питаю особых надежд. Марлена никогда не говорила, что у нее есть младшая сестра. Мне кажется, они не очень тесно общались.

— А откуда ты все это узнал?

— В аэропорту «Фиумичино» я встретил Макса Сидова, школьного друга. Он летчик и знает Лиану Аммер.

— Почему ты ей просто не позвонишь? Может, она и в самом деле знает что-нибудь. Или знает людей, которые смогут нам помочь.

— Да, наверное.

— Ну хорошо. Увидимся послезавтра. И не делай глупостей. Чмоки.

Еще до того как Мальберг успел ответить, Катерина повесила трубку.

— Все в порядке? — спросила фрейлейн Кляйнляйн, подходя к Лукасу. Из торгового зала она наблюдала, как Мальберг несколько минут отрешенно смотрел перед собой.

— Я просто думал о сложившейся ситуации. И если вы хотите сделать мне приятное, отыщите один телефонный номер. — Мальберг вытащил лист бумаги и нацарапал на нем: «Лиана Аммер, Франкфурт-на-Майне». — Позвоните в справочное бюро или поищите в Интернете.

— Будет сделано, шеф, — с иронией в голосе ответила фрейлейн Кляйнляйн. Она не любила, когда Мальберг общался с ней в приказном тоне.

Пока Мальберг просматривал накопившуюся почту, ему не давала покоя мысль, что полиция может заподозрить его в убийстве Обожженного. И чем больше он об этом думал, тем отчетливее понимал, как непросто будет продолжать расследование и нигде не засветиться, не выдав своей цели. Какой риск это влекло за собой, Лукас осознал за последние несколько недель. Несомненно, Барбьери был прав, когда советовал ему стараться быть незаметным.

Фрейлейн Кляйнляйн молча положила на стол лист, кото рый три минуты назад дал ей Лукас.

— Как вам удалось так быстро отыскать номер? — осведомился Мальберг больше из вежливости, чем из интереса.

— Я пошла по пути, который доступен каждому телефонному абоненту за небольшую плату, позвонила в справочную, — весело ответила она.

Мальберг взял в руки лист и уставился на номер. Он не знал ни Лианы Аммер, ни того, какие отношения были между сестрами. В любом случае он не хотел, чтобы Лиана сразу отказа лась разговаривать и отвечать на какие-либо вопросы. Но как избежать этого? Знала ли она вообще о смерти Марлены?

Он задумчиво повертел в руках листок, потом снял трубку и набрал номер. После череды длинных гудков в трубке что-то щелкнуло и на автоответчике раздался женский голос: «Вы позвонили к Лиане Аммер. К сожалению, я сейчас не могу подойти к телефону, потому что лечу либо в Мадрид, либо в Рим, либо I в Афины, либо в Каир. Если вы хотите мне сообщить что-то важное, обратитесь к моему оплаченному наличными автоответчику. Или молчите вовеки. Пожалуйста, говорите после сигнала».

Мальберг остолбенело прослушал сигнал. Он не готов был что-то говорить на автоответчик прямо сейчас. «Как мне себя вести с ней? — пронеслось у него в голове. — Может, положить трубку? Если я назову причину своего звонка, Лиана наверняка сообразит, что разговор пойдет о сестре. На тот случай, — подумал Мальберг, — если она еще не знает о смерти сестры, мне нужно будет как-то на это намекнуть».

— Я школьный друг вашей сестры Марлены. Вы, вероятно, уже знаете, что с ней произошло, и я буду вам благодарен, если вы со мной свяжетесь. Я позволю себе еще раз вам позвонить.

Он с облегчением повесил трубку.

Было уже темно, когда Мальберг вышел из антикварного магазина на Людвигштрассе и направился в южный пригород Мюнхена, Грюнвальд, где находились шикарные виллы и квартиры.

Десять лет назад, еще в то время, когда цены на жилье были относительно умеренными, Мальберг купил здесь квартиру.

С отвращением, которого Лукас не мог объяснить, он вошел в парадное. Когда открыл дверь, ему стало еще противнее от душного, застоявшегося воздуха, который ударил в нос. Десять летних недель его квартира, заставленная антикварной мебелью, была заброшена. А теперь наступила осень с ее неласковой погодой.

Мальберг распахнул окна. Потом сбросил пиджак, повесил его в гардероб, уселся на диван (страшилище, обтянутое красно-коричневой английской кожей) и закинул руки за голову.

Он думал, и при этом у него возникали все новые и новые сомнения. Правильно ли он поступил, позвонив сестре Марлены? Может, стоило с ней лично договориться о встрече, причем заранее? В этом случае она едва ли смогла бы отказать ему. И тут зазвонил его мобильный телефон.

Мальберг ждал звонка Катерины, но в ответ на дружелюбное «алло» он услышал низкий холодный голос:

— Мальберг, это вы?

— Да, — растерянно ответил Лукас. — А вы кто?

— Это не имеет значения, — прозвучало в ответ.

— Послушайте, если вы не считаете нужным представиться, — возмутившись, начал Мальберг, но не успел закончить предложение.

— Марлена мертва, — перебил его незнакомец. — Зачем вам нужно что-то знать о ее личной жизни? Оставьте Лиану в покое!

— Но Марлена была убита! Кто вы, мистер незнакомец? Если вам так дорога Марлена или ее сестра, вы должны быть заинтересованы в раскрытии этого преступления!

В трубке наступила тишина, которая, казалось, продолжалась вечно.

— Алло? — Лукас прижал трубку к уху, но уловил лишь далекое шуршание. Он уже хотел выключить телефон, как тот же голос сказал:

— Мальберг, это первое предупреждение! Второго не будет. Вы становитесь слишком назойливым. Подумайте о Джанкарло Соффичи — секретаре кардинала Гонзаги!

Затем последовал щелчок. Связь оборвалась.

Мальберг поднялся. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Неожиданный звонок поставил перед ним новые загадки. Кто звонил? Откуда этот человек узнал номер его мобильного телефона и его имя? Откуда незнакомцу известно, что Лукас оставил сообщение Лиане Аммер? Что значит фраза о секретаре Гонзаги?

Было холодно, и Мальберг вскоре замерз. В задумчивости закрыв окно, Лукас стал смотреть через залитое дождем стекло на мокрую улицу.

Чтобы хоть как-то охладить голову, в которой, словно искры, вспыхивали мысли, Лукас прислонился к влажному стеклу и закрыл глаза. Казалось, ему чуть-чуть полегчало. Темнота обычно способствовала течению мысли. Но в тот вечер все его усилия были напрасны.

У дома остановился автомобиль. Лукас открыл глаза и быстро отступил от окна. Свет фонаря бил вверх, прямо в его окно. Из машины вышел мужчина и скрылся в доме напротив. Вскоре после этого на втором этаже, напротив квартиры Мальберга, засветились окна.

Мальберг в испуге бросился выключать свет. Потом он снова подошел к окну. В квартире напротив тоже погас свет. Сердце Лукаса билось так сильно, будто он пробежал тысячу метров. Он в оцепенении смотрел на фасад соседнего здания и даже не отваживался опустить жалюзи.

Почему он не завязал с незнакомцем разговор? Почему он вел себя, как застенчивый школьник?

Вскоре из дома напротив вышел тот же мужчина, сел в машину и уехал. «В ситуациях, которые требуют большого умственного напряжения, — подумал Мальберг, — можно из мухи сделать слона». Он вздохнул. И тут от мрачных раздумий его отвлек сигнал мобильного телефона.

Сначала он не хотел брать трубку. Но телефон все звонил и звонил. Лукас осторожно, не называя своего имени, произнес:

— Да?

— Проклятие, где ты ходишь? — чуть ли не кричала Катерина. Ее голос для Лукаса прозвучал как спасение.

— Слава Богу! — тихо сказал он.

— Слава Богу? — переспросила Катерина. — Я же еще ничего не сказала. С тобой все в порядке?

Мальберг начал заикаться:

— Да… То есть нет… Только что был странный звонок.

— Кто звонил?

— Я и сам не знаю. У мужчины был низкий холодный голос Я спросил, как его имя, но он так и не представился.

— И чего он хотел?

— Чтобы я прекратил копаться в личной жизни Марлены Аммер. И прежде всего оставил в покое ее сестру. А потом он добавил нечто странное: я, дескать, должен подумать о секретаре кардинала Гонзаги. Вот только я забыл, как зовут этого секретаря.

— Монсеньор Джанкарло Соффичи.

— Да, именно так.

Наступила долгая пауза.

Мальберг снова заговорил:

— Катерина, почему ты молчишь? Что случилось?

— Я за тебя боюсь, — наконец ответила она.

— Боишься? — Мальберг с трудом сохранял спокойствие. — Чего ты боишься?

— Ты не читаешь газет?

— К сожалению, у меня нет на это времени.

— В итальянских газетах напечатано сообщение о трагической гибели секретаря кардинала Гонзаги.

— Что в ней такого трагического?

— С ним произошел несчастный случай на горной дороге, которая вела к замку Лаенфельс на Рейне. Ты знаешь этот замок?

— Никогда о нем не слышал. На Рейне стоит много старых замков.

— Случай очень загадочный. Соффичи сгорел не в обычной машине, а в служебном «мерседесе» государственного секретаря Филиппо Гонзаги. Машина незадолго до этого пропала в Риме. Во время аварии на ней были фальшивые немецкие номера.

— Странно, — заметил Лукас. — Действительно странно!

Он старался говорить спокойно, чтобы не волновать Катерину еще больше. На самом деле у него в голове постоянно вертелись угрозы незнакомца: «Подумайте о Соффичи!» Теперь Лукасу стало ясно, что тот хотел сказать. «Подумайте о Соффичи», — наверняка ему грозили смертью. И именно этот факт служил доказательством, что смерть монсеньора Соффичи вовсе не несчастный случай, а убийство.

— В одном из сообщений о таинственной гибели Соффичи, — продолжала Катерина, — я обнаружила фото этого замка на Рейне. И теперь я понимаю: снимок содержит указание на смерть Марлены Аммер.

— Звучит странно.

— Действительно. В этом замке обосновалось подозрительное братство, которое обладает значительными средствами и еще более весомыми знаниями.

— Но при чем тут Марлена?

К