Book: Чудеса за третьим перевалом



1

Я думал, земля давно прибрала несчастного, но чуть не столкнулся с ним в толпе возле автовокзала. Он нагловато путался среди мокрых сапог и ботинок - коренастый обрубок, пристёгнутый к тележке на шарикоподшипниках. Из-за распахнутого ворота рубашки торчала синтетическая трубка, к которой время от времени он прикладывал дымящую сигарету. Этот калека, имевший когда-то красивое тело, всё так же яростно вытравливал из него жизнь, а жизнь ещё цеплялась за жалкий обрубок - своё последнее пристанище.

На коротких культях лежала замусоленная шапка с несколькими медяками. Всё та же лобастая голова на короткой шее, тяжёлая как ступка нижняя челюсть. Последний раз мы виделись, когда я был тощим старшеклассником. Но, поймав из-за чужих спин отравленный алкоголем взгляд, я понял, что узнан вопреки всем законам природы, и шагнул вперёд, как приговорённый к палачу.

В карманах была мелочь, какую стыдно подавать даже возле церкви. Глубоко посаженные глаза буравили, тяжёлая челюсть выстукивала какое-то требование. Я снял исландский шарф. Он подхватил его, развернув тележку и, размахивая белым пушистым комом, как знаменем, помчался вниз по заплёванной улице. Весело громыхали подшипники...

Опять был сон: скрежет тормозов, застопоренные колёса, размазывающие оплавленный металл по рельсам. Я оторвал голову от подушки... Утро.

...В кабинет вошли двое. Переступили порог робко. Смущались. С виду им лет по пятнадцать. Позавчера поженились - значит по восемнадцать. Он - несуразный, как кузнечик длинноногий, и прыщавый. Она - бесформенная толстушка с поросячьей мордочкой.

Всё ясно!

Кузнечик вытер розовой ладошкой пот со лба, опасливо покосился на муляж женского живота в углу кабинета. Я загадал, что первой заговорит она, - ошибся. Заговорил он. Она же, глядя в одну точку, оттопырила мизинчик, потянулась к лицу и резко отдёрнула руку...

 - Позавчера вот зарегистрировались... Свадьба была. И никак... Это самое... И сегодня тоже...

Мне захотелось выскочить из-за стола, выбить лбом дверь и никогда уже сюда не возвращаться. Но я старательно изобразил на лице заинтересованность, исподтишка бросил взгляд на часы - надо было проговорить, хотя бы минут пятнадцать.

Кузнечик хорохорился перед молодой женой, хотел выглядеть мужчиной, но кошмар двух ночей тлел в его растерянных глазах.

 - Так... Так!

Прошло минут пять.

 - Так часто бывает, подождите недельку - пройдёт!

Глаза у Кузнечика полезли на лоб, на угреватом лице стали выступать розовые пятна.

 - Доктор?! - испуганно облизнул он сухие губы.

 - Есть стимуляторы... Хотя не советую ими пользоваться в вашем возрасте. К тому же стопроцентной гарантии они не дают. Разве что иохимбин, - я вздохнул, чуть качнув головой, дескать, лекарство что надо. - Готовится из натурального сока чёрного африканского дерева.

Кузнечик впился в меня глазами.

 - Но достать его почти невозможно... Впрочем, потянулся к телефону, но, так и не подняв трубку, убрал руку. - Нет, вряд ли... Да и дорого это стоит.

 - Доктор! - простонал Кузнечик.

Я снова положил руку на телефон, задумался, кто из друзей сейчас свободен. Набрал номер рентгенкабинета. Судя по времени, техники должны обрабатывать плёнку, возле аппарата мог быть мой однокурсник.

 - Эдуард Калистратович?

 - Это ты, старый развратник?! - Заурчал в трубке насмешливый голос Володьки.

 - Эдуард Калистратович, у меня к вам большая просьба... И личная тоже... Надо помочь молодым людям.

 - Свисти, свисти! - проворчал рентгенолог и положил телефонную трубку на рабочий стол.

Я сел поудобнее и начал декламировать в пустоту: - Да что вы говорите? Последняя ампула? И к тому же вы её обещали... Зачем? Он мог обойтись пантокрином.

Слышались шаги Володьки в кабинете, отдалённый разговор, его заигрывания с девушками-техниками.

 - Ну а если через час за ампулой не придут, могли бы вы уступить её молодым людям?

Я нажал на рычажки и посмотрел на часы - десять минут вытянул.

 - Зайдите через час, может быть и останется лекарство для вас. Готовьте пятьдесят рублей.

 - Доктор, - всхлипнул Кузнечик. - Постарайтесь, за нами не заржавеет.

Он вскочил со стула, жена-невеста мячиком шлёпнулась на пол и засеменила к двери. Через час, не успела закрыться дверь за очередным пациентом в кабинет просунулась вытянутая физиономия молодожёна.

 - Заходи и снимай штаны! - поднялся я со стула. С хрустом взломал копеечную ампулу витамина, оттянул кожу на тощем заду и всадил иглу.

Движения кузнечика вдруг стали плавными, живые испуганные глаза подёрнулись сонливой дымкой. Он медленно застегнул пояс, выложил на стол зелёную кредитку и вздрогнул как от электрического разряда:

 - Кажется, уже! - пробормотал он восторженно. - Действует африканский сок.

 - Ну, тогда бог в помощь! - не сдержался я.

Кузнечик скакнул через кабинет, скрылся за дверью. Я подошёл к окну: блестел асфальт. Оказывается прошёл дождь и на улице было пасмурно. С парадного крыльца соскочил молодожён, заскакал через лужи, сжимая руку своей жены. Она не поспевала, моталась сзади, семеня на коротких ножках.

Утром опять шёл дождь. Я сбросил плащ в ординаторской, переоделся в свежий халат, а дурацкий накрахмаленный колпак сунул в карман. Возле двери кабинета уже маячил кузнечик, скалился как сверхсрочник перед генералом. Заскочил следом, закрыв дверь, поставил на стол бумажный пакет с вылезшей из него коньячной головкой.

 - Да вы что?! - возмутился я натягивая на голову колпак. - Меня с работы уволят...

 - От всей души, доктор, забормотал Кузнечик. - Уже шесть раз и ещё хочу... Настоящее лекарство.

 - Заберите немедленно...

Он хитровато подмигнул и шмыгнул за дверь. Пакет с торчащим горлышком так и остался на столе. Я выругался, прикидывая, куда бы спрятать бутылку. Наклонил муляж и засунул её в полость. И тут, сдержанно постучав, вошёл Он, уже не юнец; в его прищуренных глазах мерцал знакомый, глубоко запрятанный страх. Я сел, подрагивающими от волнения пальцами открыл карточку пациента. Варнаков.

* * *

Он не стремился в двадцать один год обзавестись семьёй, да и не имел такой возможности по-взрослому и трезвому рассуждению. Но пятилетняя неопределённость в отношениях с Ларисой - дипломницей филфака - измучила его. Положить этому конец могла только она. На преддипломной практике он решил до конца выяснить отношения.

Костя бросился в общежитие - не нашёл, не дождался её. Пробегал полдня, прежде чем отыскал Ларису в Компотном районе у портнихи.

Вышли в вишнёвый садик. Его нервное напряжение передалось девушке: знала наверняка, зачем разыскивал, терпеливо ждала, не торопила.

 - Лариса! - дрогнувшим голосом начал Варнаков и тут же взял себя в руки. Голос зазвучал самоуверенно, насмешливо: - Я не глуп и не дурен собой, передо мной тысяча дорог, и все перспективные, но, - он беспомощно развёл руками, - как видишь топчусь на одном месте, и всё из-за тебя. - Костя придавил окурок и прикурил новую сигарету. - Меня такое положение не утраивает. Давай решим раз и навсегда: или ты выходишь за меня замуж, или мы расстаёмся...

 - Как это понимать! Ты мне делаешь предложение? - улыбнулась девушка, пытаясь всё перевести в шутку.

Костя резко оборвал её:

 - Я люблю тебя пять лет. Это, конечно, ни к чему не обязывает, и всё же... Да или нет?

Лариса молчала.

 - Э-э! так не пойдёт! - дернулся Варнаков. Глаза его были жестки. - Минута на размышление. Промолчишь, значит, нет!

В молчании прошло полторы минуты, затем две. Варнаков обмяк, подобрел смирясь. Поднялся и накрыл рукой её ладонь на вишнёвой ветке.

 - Ладно, забудем этот день... Глупо.

Он выскочил за калитку и, не дав девушке опомниться, торопливо зашагал на Пугаску.

В понедельник утром, почти за час до начала рабочего дня, он шёл от тёщиного языка по алее на Абая. В тёмных очках, бледный и поникший. Думал, что сказать начальнику, чтобы отпустил практиканта домой.

 - Варнак! - окликнули сзади.

Костя обернулся и увидел друга в дешёвых застиранных джинсах, в выцветшей тенниске. Казалось Алтай стоял с нимбом над лохматой головой, излучал силу, бодрость, здоровье. Улыбаясь, хлопнул по плечу, протянул руку:

 - В горы ходишь или уже забросил?

 - В какие горы? - простонал Варнаков. - Диплом на носу.

Ещё на первом курсе, чтобы не было проблем с зачётами по физвоспитаню, Варнаков записался в секцию альпинизма. Алтай в то время имел уже третий разряд. Потом у него была какая-то "история" - сняли разряд и значок. Но в горы ходить не запретишь. Кое-кто из тех, с кем он начинал, уже загорали на международных альпбазах, а он месяцами пропадал поблизости от Алма-Аты.

И вот встреча. Алтай стоял рядом. несмотря на сезон, у него были у него были уже длинные выгоревшие волосы - впрочем, впрочем, похоже они чем-то обесцвечены, - на лице здоровый загар. Костю же мутило от вчерашней выпивки, а тут ещё автомобили неслись с двух сторон по проспекту, ядовитый голубой дымок стелился по аллее.

 - Всё шляешься? - спросил с завистью. – Слышал, тебя часто встречают на Массиве одного... И не надоело?

 - Не надоело! тряхнул головой Алтай и добавил с искренним удивлением: - Кроме как на Массив, никуда не хочется, честно.

 - Алташа, простонал вдруг Варнаков, возьми меня с собой.

 - Могу предложить обалденный траверс, - обрадовался товарищ: наверно искал связчика. Значит так! на восхождение надо всего полмесяца...

Варнакову вспомнилось что-то белое, просторное, и даже полегчало. Он прикинул и так, и эдак - в ближайшие дни не мог выкроить больше недели.

 - Мало! - Поморщился Алтай.

 - В конце месяца могу ещё столько же урвать.

 - Идёт! Сейчас сделаем заброску на дурной - оставим там бензин, продукты, а восхождение потом.

Был удачный маршрут. перевал дался так легко, что друзья решили подняться ближе к хребту. Но потом запуржило, пришлось переночевать на леднике, припрятать груз и спуститься в город.

Жизнь продолжалась, притуплялась прошлая боль. И вдруг пришло письмо. Лариса писала, что не может забыть тот вечер в вишнёвом саду, что Костя тогда её просто напугал. "Согласись, ты вёл себя дерзко..." В письме не было ответа, но было много вздора, от которого сладко щемило сердце.

Лариса решила приехать в Алма-Ату и писать дипломную работу в Пушкинской библиотеке. "У нас такая скука..." Она уже купила билет и надеялась, что Костя встретит её в тот самый день, когда он должен был быть под перевалом.

В первом порыве Варнаков отшвырнул письмо, а в голове уже вертелись слова оправдания перед товарищем.

Алтай не обиделся или, сделал вид, что ему всё равно.

 - Вольному - воля, - сказал. - Спасибо за то, что помог сделать заброску. Мне одному продуктов надолго хватит. Месяц на массиве - кайф!

 - Подожди пару дней?! попытался уговорить его Варнаков.

Но Алтай отвечал твёрдо, что не любит менять решений - плохая примета. если решил уйти четырнадцатого, то уйдёт, хоть дождь, хоть землетрясение.

Ларисы не было. Костя дал ей телеграмму, ждал ещё сутки, двое, думал, приедет следующим поездом. Несколько раз звонил по межгороду - на другом конце провода к телефону никто не подходил. На третий день трубку сняла мать или бабушка, сказала буднично, что Лариса улетела в Москву.

Прошёл месяц, Алтай не звонил и не появлялся. Это было естественно. После защиты, Костя получил распределение в Алма-Ату, в чём и не сомневался. Уже перед выходом на работу, встретил сестру Алтая. Она не видела брата уже месяца полтора, но не беспокоилась: он и прежде исчезал на всё лето. Время от времени Варнаков наводил справки о товарище. Он не вернулся и к зиме. Сомнений не оставалось - Алтай погиб.

Следующая весна выдалась ранняя: в конце марта сильно потеплело, а в начале апреля в столице стал появляться весенний дух зелени. Родители уехали: мать - в гости, отец в командировку. Костя сидел на балконе, читал, накинув на плечи тёплую куртку. Смеркалось. Он был уверен, что не спит, видел книгу на коленях, тёмные полоски строчек бежали перед глазами. макушки тополей под окнами едва доставали четвёртого этажа, а он был на шестом. Но вот на планшир балкона легла руга, затем вторая, по напряжению пальцев Костя понял, что кто-то подтягивается.

Это не были обыкновенные руки какого-нибудь стенолаза и вообще человека живого. Костя мгновенно вспомнил, где видел их: три года назад, спасатели в верховьях Среднего Талгара грузили в вертолёт труп альпиниста, больше года пролежавшего на высоте.

Варнакова дёрнуло от ужаса. Книга упала с колен. Никаких рук не было. Он вскочил, заглянул за планшир - глупо было думать, что кто-то поднимается сюда. Приснилось. Костя вошёл в квартиру, плотно прикрыв дверь на балкон. перед тем как лечь, проверил входную дверь.

Он не смог уснуть до рассвета. Всю ночь в полубреду переживал одно и то же: вот садится в автобус, потом подходит к первому перевалу, спускается в ущелье, и снова подъём. Представлял как ставит палатку на морене, пьёт чай. Вот надвигается Дурной. он похож на старинные, обитые железом ворота... И всё начинается снова: автобус, переход...

На работе участливо спрашивали: не заболел ли? Вид у него был неважнецкий. На вторую ночь всё повторилось. Правда к утру, когда внизу на тополях зачирикали ранние птицы, удалось уснуть. на третью ночь, боясь бессонницы, костя долго читал. раздался настойчивый звонок межгорода. варнаков думал - это звонит отец. И вдруг голос Лариски, чистый и громкий:

 - Как живёшь, Костик? Не женился?

 - Нет! - с трудом соображая, ответил  Варнаков.

 - Хочешь я к тебе заеду дня на три?

 - Заезжай, а что случилось?

  - Проездом. И хочу увидеть тебя. Мы ведь друзья, не так ли?

И всё! гудки разблокированного пространства. Впрочем, почему она звонит во втором часу ночи? ах, да! там вечер, одиннадцатый час, и это Москва.

Костя никогда прежде не знал Ларису такой простой и доступной, какой она показалась ему в аэропорту.

 - Костя, милый, что с тобой? ты постарел лет на десять.

Ему показалось, слеза чистой капелькой сверкнула в уголке её глаза. и костя подумал радуясь: "Как здорово, что она приехала именно сейчас!"

Он привёз её домой, где уже был накрыт стол.

 - Я так устала - вздохнула девушка после ужина. - Ляжем спать пораньше?!

 - Да, конечно. Где тебе постелить?

 - Старики не придут?

 - Нет!

 - Тогда вместе! - шаловливо подмигнула Лариса и положила ему голову на плечо: - Бедный, бедный Косточка, что с тобой произошло за этот год?

Варнакову стало хорошо и уютно. "Вот и всё", - подумал о кошмарах последних изнурительных ночей. Он по-настоящему в своей жизни желал только оду женщину - Ларису. Она провела, поглаживая ладонями по его груди, плечам, затем её руки скользнули ему за спину. Это получилось у неё так непроизвольно, что в простых движениях Костя почувствовал чужой опыт, и неприязнь к этому чужому тупо шевельнулось в его душе.

"Это её личное дело", осадил себя варнаков, целуя податливые губы. Случайно рассеянный взгляд его упал на подушку, где разметались её волосы, и среди них, на белизне белья лежала та самая рука: чёрная, в ссадинах.

Холодный пот прошиб Варнакова. он вздрогнул.

 - Костенька, что с тобой? услышал далёкий голос Ларисы, застонал, уткнулся лицом в то место, где только что была проклятая рука. Потом, рыча и всхлипывая, рассказал ей, что случилось после их последней встречи.

 - Это пройдёт, - погладила она его по голове, положила себе на грудь и больно вывернула большой палец. В полутьме что-то хищное мелькнуло на её лице и исчезло.

 - Завтра ты сходишь к психиатру. Обещаешь? Сегодня я так устала? Старики завтра не приедут?

 - Нет!

 - Спи! Всё пройдёт.

Варнаков сдержал слово. с утра отправился в поликлинику, но записался не к психиатру, а к сексопатологу.

Так мы и встретились.

Рослый, широкоплечий, выглядевший старше своих лет, он сел у моего стола, поджав длинные ноги. В глазах настороженность и глубоко запрятанный страх.

Разговорить таких пациентов бывает очень трудно. Я попытался залезть в его душу, запертую на семь замков и, всё-таки выведал то, что искал: Массив - Алтай - гибель!

Кажется, я даже вскочил из-за стола, пробежал по тесному кабинету, чуть не боднув муляж.

 - Галлюцинация исключается! - вскрикнул азартно. - При достаточном воображении можно принять какой-нибудь предмет за желаемое...

Варнаков молча поворачивал голову, следуя за мной взглядом, прижимал к столу длинные ноги.

 - Озабоченность и даже отчаяние по поводу собственной жизни является духовной травмой, но не психическим заболеванием, - цитировал я кого-то. - А вот фиксация душевной болезни на патогенных травмах...

И туту я заметил, что Варнаков бросает на меня странные взгляды. Я сел и спокойно подвёл итог тем наивным домыслам:

 - Случай, конечно, чрезвычайно интересный. И всё-таки, чтобы избежать невроза, придётся сходить на Массив - это кратчайший путь к выздоровлению.

Лицо Варнакова густо покраснело. Он не шелохнулся, только раздражённо застучал носко туфли.



 - Я не за советом к вам пришёл, проговорил раздельно, - а за помощью.

 - Ах, да! - вспомнил я и стукнул себя ладонью по лбу. - С этим проще. Когда уезжает ваша девушка?

 - Послезавтра.

 - Сегодня не обещаю, а завтра постараюсь достать лекарство... Импортное, готовится из натуральных соков, дорогое, но гарантия стопроцентная.

 - Мне сегодня надо! - упрямо проговорил Варнаков.

К вечеру я положил в карман купюру достоинством в пятьдесят рублей, сделал пациенту укол и ещё раз напомнил, что лучше бы ему с девушкой подыскать другое место: квартиру друзей, гостиницу, дачу.

 - Когда начнёт действовать стимулятор?

 - Часа через два.

Он кивнул и шагнул к выходу.

 - Одну минуту, спохватившись, остановил его я. - Оставьте ваш телефон. Этот навязчивый зов... Удивительный случай.

Варнаков назвал номер своего телефона и вышел.

К сожалению, а может быть и к счастью, Костя не выбирал судьбу: она по прежнему играла с ним. И дальнейшие события, хоть и зависели от совпадений, случайностей, были фатальной закономерностью.

Ларису Алма-Ата стала раздражать. И на дачу в апреле она поехала без всякого энтузиазма. К тому же день был пасмурный, Костя с трудом раскочегарил холодную печь. Лариса ёжилась на отсыревшем за зиму диванчике.

 - Шампанское? - старался поддержать настроение Костя.

 - Какое уж тут шампанское, давай водку!

Костя разгорячённый, сел рядом. Сначала она уклонялась от его назойливых ласк. Но вскоре комната наполнилась теплом, и Лариса стала отвечать Варнакову.

"Вот и всё, навсегда!" - Костя сбросил с себя на пол последнюю одежду, прижался к любимой женщине, и в этот миг, будто усиленный мегаваттной аппаратурой, за окном раздался рёв.

Лариса забилась в истерике:

 - Костя, что с тобой?

 - Что ты? Глупенькая... - пытался он успокоить подружку. - Ведь это ишак кричит, мы проходили мимо него в саду.

 - Я д-думала, это ты... - дрожа всем телом, с трудом выговорила Лариса.

 - Ты что, никогда не слышала, как они кричат?

 - Нет! - всхлипнула девушка. - Костик, ты не тронь меня сегодня, а? ну пожалуйста.

Варнаков встал. налил в полутьме водки, выпил залпом, закурил и как был вышел в сад. Весенний ветер с запахом земли приятно студил кожу. Ишак, тоже возбуждённый стоял под окном, лупоглазо косился на обнажённого человека.

 - У, скотина! - Хлестнул его веткой Варнаков. Ишак не спеша, заковылял на участок сторожа.

Костя вошёл, хлопнув дверью. Лариса была одета и отчуждённо сидела на прибранном диванчике.

 - Видно, не судьба! - вздохнул Варнаков и стал одеваться.

Они расстались вежливо, спокойно и холодно. Чувствовали - на этот раз навсегда.

Помню, после первой встречи с Варнаковым я долго не мог уснуть: вспоминал каких глупостей наговорил, снова и снова мысленно возвращался к его ответам на свои бестактные вопросы - было стыдно.

Через день я позвонил, и он нехотя согласился поговорить со мной. Мы встретились возле "Театралки", присели на лавочку и заговорили свободно, как старые приятели. Так мне тогда показалось.

 - Я много думал над нашей беседой, начал я без обиняков. - Извини, или ты что-то умалчиваешь, или морочишь мне голову.

Варнаков многозначительно усмехнулся.

 - Во-первых, зрительные галлюцинации бывают только у хронических алкоголиков и наркоманов - ты явно не из их числа.

Варнаков молчал покуривая. На лице его теперь было написано: "Что имею, то и продаю. теперь я тебе нужен, а не ты мне!"

И тогда я заговорил о себе:

Я ведь собирался после института заняться психоанализом, а стал вот сексопатологом. Но... Старая любовь не ржавеет. В твоей истории меня больше интересуют не отношения с любимой женщиной, а признаки невроза и их истоки. Если же брать глубже - психогенез и способность сознания воздействовать на материю.

Варнаков, не мигая, смотрел мне в глаза. Сигарета, зажатая меж пальцев тлела, подбираясь к фильтру.

 - Убеждают человека, что касаются его кожи раскалённым предметом, и появляется ожог, - продолжал я. - Кто-то внушает себе, что ходит по холодной земле и босой наступает на раскалённые камни...

Варнаков разжал ладонь с рассыпавшимся спичечным коробком и снова потянулся к пачке сигарет.

 - А у тебя так не бывает? Ни с того ни с сего вспомнится... и как игла в тело? - спросил неожиданно.

 - Бывает, только не пойму, о чём ты, - насторожился я.

Ещё тогда, в клинике, увидел тебя и почему-то почувствовал это. выходит, не ошибся.

Мне казалось, я слышу, как колотится его сердце, хотя внешне он выглядел спокойным и уравновешенным:

 - Про галлюцинации... Ты специалист, ты и думай!

Только имей ввиду, что Массив - это тебе не простая горная возвышенность - там ведь чёрт знает что творится! Начни в городе доказывать, что видел в тех местах, - в дурдом упекут...

 - И что же там творится? - спросил я

 - За психа ведь посчитаешь?! - Варнаков бросил на меня быстрый и оценивающий взгляд, затем решительно мотнул головой. - Впрочем, как хочешь, так и понимай: У Алтая были тёмные волосы, летом они всё время выгорали прядями. Он ходил разноцветный или стригся наголо. Однажды в альплагере девчонки обесцветили ему причёску. Он неделю ходил довольный - дескать, такой цвет в самый раз для гор. Потом у него стали пробиваться тёмные - от корней... так вот, перед восхождением, когда мы встретились, у него была белая как сметана, и длинная до плеч грива. Неделю мы пробыли в горах. Не мог же он тайно от меня на верхотуре подкрашиваться?! Волосы стали белыми.

Варнаков смотрел на меня, и в глазах его подрагивал скрываемый страх, тот самый, который нет-нет да и проявится у пациента перед сменой повязки или уколом.

 - Так не бывает! - Вырвалось у меня.

 - Ну вот видишь! - Хрипло хохотнул он. - Галлюцинаций не бывает, волосы цвет не меняют... Я навсегда расстаюсь с Лариской, на массиве только о ней и думаю, а она уже пишет письмо о встрече... Да и сам Алтай жаловался мне: "Совсем честным становлюсь: что ни совру - обязательно случится!" И вообще, - Варнаков ударил ребром ладони по краю сидения, - может быть он и погиб оттого, что искал смерти, сам того не зная... Догадывался, на что способен Массив, а любил ввернуть фразу: "Счастье, что твой след уходит в небо и не спускается вниз; голубые саркофаги ледников - награда лучшим из нас!"

Мы замолчали, размышляя каждый о своём.

 - Да, интересный поворот! надо подумать! Я сунул руку в карман куртки, извлёк купюру, полученную от него, и протянул. он механически взял деньги, повертел в руках, недоумевая.

 - психотерапия! Я тебя витамином кольнул, ампула стоит копейки... А то, что с подружкой прокол вышел, не бери в голову: случайность, волнение... и вообще, с женщиной которую любишь, сблизиться в первый раз бывает трудней, чем с другими.

 - Претензий нет! - буркнул варнаков. - Ты здесь ни при чём.

Сновали мимо прохожие. Никому бы и в голову не пришло, что мы - врач и пациент. И уж тем более что врач пытается убедить пациента сунуть голову в петлю, чтобы не попасть в сумасшедший дом. А пациент, как все больные упирается, надеется отделаться таблетками.

 - Предположим, ты на перевале. Дальше что?

Варнаков пожал плечами. В ночных кошмарах он только доходил до него.

Это и настораживает, - не отставал я, пока человеку удаётся воплощать свои фантазии, он вполне здоров. Как правило, отстранение от действительности начинается, когда реализация фантазий невозможна. Это -  уже сигнал болезни...

Варнаков беззвучно рассмеялся, затряс головой и встал:

 - Каждый день такое слушать - и вправду шизануться можно! Хотя проскочила у тебя одна дельная мысль: если сознание способно создавать силу могущественней тебя, то, может быть, Массив и есть та сила?.. Одного не пойму, зачем я ему нужен?

Костя позвонил через месяц, сказал, что я прав – придётся идти. Он пригласил и меня в горы, но я отказался: боялся всё испортить.

В середине мая он получил первый отпуск, набил рюкзак в расчете провести на Массиве дней десять. С первого июня у него была оплаченная путёвка в дом отдыха.

Маршрут не удался – не повезло с погодой. В те дни даже в городе сбило дождями цвет фруктовых деревьев. Горы завалило снегом. Костя застрял под перевалом и, проваливаясь по 15грудь, рискуя попасть под лавину, еле выбрался из ущелья. Вернулся измученный, но повеселевший, будто там, в снегах сбросил тяготивший груз.

Прошло лето. Я несколько раз собирался позвонить ему, но по разным причинам откладывал встречу. Потом стало не до неё.

Был промозглый ноябрьский день. Утром выпал сырой снег, а к вечеру город измесил его в коричневую слякоть.

Я шёл к вокзалу и чуть не споткнулся о жалкий обрубок человеческого тела, пристёгнутый к тележке на шарикоподшипниках.

Безногий путался в толпе зевак, обступивших напёрсточников, среди штанин и мокрых сапог. Из-под ворота грязной рубахи торчала белая пластмассовая трубка, к которой время от времени он прикладывал дымящуюся сигарету и выпускал через сморщенный пластик струю дыма. Этот калека, имевший когда-то крепкое красивое тело, яростно вытравливал из себя жизнь, а она всё ещё цеплялась за кусок плоти – своё последнее пристанище.

На культях ног лежала замусоленная солдатская шапка с несколькими медяками. На круглой как кастрюля, голове поредел волос, только тяжёлая челюсть, как и прежде, была прочна и даже устрашала.

Мы так давно не встречались, что я надеялся – уже нет его в живых. По всем законам природы, он не мог узнать меня и всё же узнал – я понял это, случайно поймав отравленный алкоголем взгляд.

Денег не было. Бросить в шапку несколько монет я не смог: снял исландский шарф и протянул сверху вниз. Он цепко подхватил пушистый ком, оттолкнулся рывком короткого тела, и тележка загрохотала подшипниками, скатываясь по грязному асфальту. Но вдруг, как насаженный на стержень, он резко обернулся, подмигнул и беззвучно прошлёпал толстыми губами:

 - Живём, парень!

Я стоял в людском потоке, снова растерянный, испуганный, как много лет назад, когда был зажат шеренгами надвигавшихся автомобилей, вилкой трамваев, мчавшихся навстречу друг другу. Ясно вспомнилось, как с другой стороны рельсов неловко прыгнул мужик с тяжёлой челюстью и, оторвавшись от земли, грузно ударил меня своим телом. Вспомнилось как дрожал я обхватив руками бетонный столб меж путей, а по канавке у моих ног тёк парясь, кровавый ручей.

Прошла зима, и Варнаков позвонил сам: началась та же болезнь, что и год назад. Меня его история стала раздражать: «Не пошёл вовремя спасти друга, теперь будет ходить каждый год, спасая себя!» - подумал я.

Затем несколько лет подряд проходила одна и та же история: Варнаков всё делал как надо, вставал и собирался ночью. При хорошей луне выходил ещё до рассвета. Пересекал ледник и шёл к основному подъёму крутого кулуара; нарастало жутковатое ощущение, что кто-то там, за вершинами, взводил курки гигантских дробовиков. Костя поднимался выше, до отпущенного ему рубежа, раздавался грохот: вниз летели камни и лёд. Фуркая в воздухе, проносились рядом. Заденет – разорвёт. Он уворачивался. Не раз было, пытался и под камнепадом подниматься вверх. Но рано или поздно бежал вниз, хотя это было ещё опаснее, чем стоять на месте.

За последние годы он даже привык к этим обстрелам. Здравый смысл заставлял отступать, и Варнаков  спускался к покинутой стоянке, приходил в себя, возвращался домой, выбирая маршрут посложнее, вымещая злость на попутных вершинах и перевалах. Все они позволяли забираться на себя, и только Массив не принимал.

Но что интересно, возвращался он выздоровевшим и, как правило, рассказывал о своих похождениях только следующей весной, когда начинал чувствовать приближение приступа старой болезни.

- Что бы ты не думал, - говорил мне, - а после маршрута остаётся чувство, будто Массив, как дрессировщик от зверя, пытается от меня что-то добиться: ап! – я беру первый перевал, Массив доволен. Ап! – щёлкает бич, и я подхожу к Дурному. Всё хорошо. И вдруг шлепок – не так! А как?.. И всё надо делать заново.

В прошлом году он собирался на маршрут, укладывая снаряжение. Вдруг полоска света с лестничной площадки ворвалась в прихожую и цепочка цветных карабинов в полутёмном коридоре засветились радугой. В дверном проёме стоял Лёнька. Рот его так и остался открытым от проглоченного слова. Руки непроизвольно потянулись к цепочке. Длинный и жидкий, как полугодовалый дог, Лёнька жалобно заскулил:

 - Дядя Коть, возьми меня с собой!

 - Молод ещё, - не оборачиваясь ответил Костя, - Вот следующей весной, если закончишь школу без троек…

Лёнькины глаза помутнели от обиды. Условие было невыполнимым для закоренелого троечника. И вдруг приснилось той же ночью Варнакову, что поднимается на перевал вместе с племянником. И полегчало на несколько дней.

2

Этот год был богат событиями, связанными с Массивом. Осенью ко мне в клинику пришёл студент мединститута, обеспокоенный сексуальным расстройством – это в восемнадцать-то лет. Видно он долго пытался сам разобраться в причинах, а обращение к врачу подстегнул неожиданный призыв в армию.

Студент не смущаясь, отвечал на самые щекотливые вопросы, обещал принести и принёс дневниковые записи. К моему удивлению, описанные события были непосредственно связаны с судьбой Варнакова. В остальном дневник показался банальным и даже пошловатым. Но автор удивлял меня немыслимой для меня искренностью.

Из дневника отдыхающего

Мы ушли из города. Нас пятеро. Сеня так и не нашёл себе пару. Мне это даже нравится: что-то вроде психологического эксперимента. Не люблю симметрии. У нас две палатки  и это тоже хорошо: кто-то всё время будет лишним. Где есть конфликты, там нет скуки.

Какое место мы нашли!? Сюда можно подъехать только на вездеходе. Горная дорога, обрывы, пропасти. Мы три часа тащились пешком. Запарились, Зато все пикникушники остались внизу. Живём как робинзоны, только по тропе на перевал, что недалеко от нас, таскаются какие-то чудики...

В палатке душно. Пока не зайдёт солнце, я как вылезу из неё, обливаюсь потом. А Ленка, ну и девчонка - опять зовёт. Сеня сходил к ней раз, вылез красный, злой. Мухи ему мешают. Разве это парень? А Валерка с Маринкой на день ставят палатку у ручья. Всё о чём-то спорят, теоретики...

Ленка опять зовёт. А я думал она тихоня. Всю зиму сидела на лекциях, как фифочка. Поспорили на сюрприз: кто кого удивит. Бросили жребий. Сеня и на этот раз остался один - он у нас роковой мужик. Мне выпало с Маринкой. А Сеня сидел у костра, думал, какой номер отколоть в одиночку. Мы с Маринкой ушли в правую сторону от ручья, где кустарник и ели.

Я сел под дерево и начал привязывать еловые шишки к шнуркам. Думаю, сейчас вырядимся под дикарей. И Маринка прикидывала, как бы отхохмить. Глаза у неё круглые как пуговицы, мордочка щекастая и широкий лоб. Я набросил ей на шею ожерелье. Маринка рассмеялась тихо с присвистом, глаза стали зелёными, как у хищницы. выгнулась по кошачьи - трямс! и лифчик слетел в траву. грудь у неё, как у американской кинозвезды. я и раньше замечал, что она при своей-то форме использует всякий случай утерять верхнюю часть одежды. Маринке бы в Африку.

Я сразу повеселел - выигрыш за нами. У Ленки на такое ума не хватит. А на меня будто что напало: не от зависти конечно, мужику такие банки ни к чему, - нечего задаваться перед Ленкой. Она же плоская. Я Маринке подвесил на грудь лист лопуха, она его привязала на пояс и плавки сбросила. Во даёт, а? Если бы Маринке Ленкину  мордашку - все художники с ума бы посходили. Одной натурой жить можно.

Понятное дело, мне тоже пришлось подвесить лопух и раздеться. Крикнул я Сене, чтоб подбросил сырых веток в костёр, включил магнитофон на полную. выскочили мы с Маринкой и сделали брейк. Никогда не забуду, как она танцевала: у Сени, даже с его выдержанным характером отвисла челюсть.

А ленка с Валеркой, конечно же, лежали на животах, выставив незагорелые полоски кожи. Я же говорил, у Ленки ни ума, ни фантазии.

Приз взял Сеня. Он схватил рюкзак, капроновую флягу и ушёл в город. Сеня - титан! Приволок пива и пепси-колы. И всё пешком, прикинь?! Пришлось нам освободить его на три дня от поварских дел и заготовки дров. Девчонки на него глядят и тащатся. Сеня - супермен!

Жизнь на нашем острове - кайф! Вот бы не возвращаться в город. А мух много, рядом пасут скот. Иногда коровы лезут к палаткам.

Козе понятно, ночь создана для сна. Любить и днём можно. не так же проводить ночи... Притащился сверху какой-то придурок. Мы его встретили как люди, даже приоделись. И накормили и свежий чай заварили. А он возьми и расскажи под вечер дурацкую историю.

Шляется, говорит, по горам какой-то тип: не то сумасшедший, не то фантом. Круглый год босой, одна рваная штормовка на голом теле. Чаще продукты ворует у альпинистов, но иногда и мокрыми делами промышляет. Нет, говорит, у него одной руки.

Ну, это бы ладно: может быть и сказка, а может и вправду кто-то шляется где-то далеко. так ведь этот придурок и базу подвёл: будто ему рассказали, а тем уже говорили очевидцы, даже имена называл. Будто вышли как-то в горы свободные альпинисты. Двое напросились на ночлег в избушку к метеорологу. Среди ночи началась страшная буря. А один давай собираться на восхождение. Другой его уговаривал переждать непогоду, но не смог ни остановить, ни бросить. Вышли ночью в бурю. Тот, что не хотел идти - сорвался. Другой не дурак лезть за ним в пропасть - перерезал верёвку. А тот, что падал - хвать его за ногу и висит. Что делать? Тот, которому приспичило идти среди ночи, отрубил ему руку ледорубом. Он конечно и гробанулся.



Лежит метеоролог в избушке, кайфует. Вдруг вваливается один альпинист и говорит, что товарищ погиб. Метеоролог посмотрел на него: обувь в крови, верёвка перерезана. Догадался, но молчит. Альпинист отдышался и вниз ушёл. метеоролог опять лежит, трубку курит, тащится. Вдруг слышит шаги вокруг избушки. распахивается дверь, стоит перед ним сорвавшийся альпинист, протягивает кровавый обрубок и требует вернуть руку...

Прикинь, Этот придурок говорил всё шёпотом. И вдруг как заорёт:

 - Отдай руку!

У Маринки глаза по тарелке, волосы дыбом. Ленка - брык с копыт, да как завопит на всё ущелье. Валерка на дерево сиганул - еле нашли. А сёма ругается как продавец.

Этого придурка мы спровадили. Залезли в одну палатку. Даже Сеня. Теснота... Ленка скулит, Маринка царапается. Сеня ругается всю ночь, а Валерка всё икает. С такой робинзонадой импотентом станешь. Горы-то вот они, рядом.

Если этот придурок не врёт, что же это делается там, за перевалом в двадцатом-то веке? Это ж натуральное средневековье под боком. И ходят же туда чудики.

Сеня под утро только уснул. Положил под голову топор и прикемарил бедолага. Только к обеду всё утряслось. Первой пришла в себя Ленка, крикнула из палатки:

- Ерунда это всё! Сказки! Сеня, или кто-нибудь, идите ко мне.

Сеня зачудил с той ночи. Забрал у Валерки японскую куртку, взял пару бутылок пепси и полез на перевал. Вернулся исцарапанный, голодный, глаза дурные. Рассказывал страхи – обалдеть: на перевале ни одного деревца, ни ручейка. Тропа крутая. Сеня наступил в коровью кучу и чудом не улетел в пропасть. Говорит за перевалом есть ещё перевал, повыше нашего. Сеня у нас альпинист, задирает нос.

Оказалось Маринка – ярая фрейдистка. Заявила что Сенина дурь от чрезмерного воздержания, и поклялась излечить его. Смешно. Но мне почему-то стало не до смеха. А может быть, я в неё влюбился? И в Ленку тоже?!

Проходили два чудика сверху. Говорят, из-за второго перевала. Рассказывали, что там река есть, а за рекой даже ледник. Шизики, наверное. Рассказывали про Тянь-Шаньскую деву, будто видели её, вот и бегут вниз без оглядки. Известное дело, кто её встретит – тому хана.

Говорили, что прибежала она к их палатке у реки. Плакала – друг лежит на морене со сломанной ногой – просила помочь. Рассказывали шизики, что согласились, а она перескочила через реку как через асфальтированную дорогу. Они сунулись и чуть не утонули. Хорошо смекнули, кто это. Бросили всё, и бежать в город. С горами шутки плохи!

Врут, наверное. А зачем? Мы и без этого бы их накормили. А то опять всю ночь не спали. Прислушивались. Где-то кони топают – гулко так! Коровы вздыхают – жутко!

А утром в лагере появилась одна девчонка. Говорит, машина застряла ниже нас, и просила помочь. Мы от неё – задом в палатку. Только Сеня – не умрёт он своей смертью – топор под куртку сунул, палкой дорогу впереди щупает и за девчонкой идёт, будто загипнотизированный.

Она оказалась нормальной. И машина, точно, сидела на бампере: куда по такой дороге на «Жигулёнке»? Сеня вернулся довольный: такую кадру снял и телефончик записал. Ещё две бутылки пива приволок. Отчаянный парень Сеня.

А эти чудики, точно, всё врали. Смылись поутру и пачку сигарет стащили. А может быть увидели Сенину девочку, испугались ещё больше и ходу, в город?

…За перевалом небо чёрное, поблёскивает молния. Представляем, что там творится! А у нас тепло и сухо. Только духота. Третий день темно за перевалом. Прибежали ещё два чудика в фирменных анараках, в солдатских панамах. Ну и чучела!

Чай пили, обжигаясь, голоса хриплые. Лет им по двадцать. Эти были даже за рекой. Что рассказывали?!!

Палатку за ночь снегом завалило. Только откопались – лавиной снесло. Еле выбрались. Хорошо, что живы.

Ленка, конечно, давай расспрашивать про Чёрного альпиниста, про Тянь-Шаньскую деву. Ни черта там нет, говорят, только ветер, снег среди лета и холодрыга, как зимой. Говорят, больше их туда не заманишь никакими сказками. Умный в гору не пойдёт, вот уж точно.

Недешёвые ребята. Оставили нам тушёнку и макароны. Не за ночлег, а в порядке пая. Мы отказывались, а они всё равно… Сеня даже лицом посветлел. А то последние дни ходил хмурый.

…Сеня опять злой – опозорился альпинист. Шли вверх четыре мужика. Он бросился наперерез, руками машет, на перевал показывает, кричит: «Стойте! Не ходите, - говорит, - туда. Там снегу – во! – ладонью по горлу. – Тут двое пробегали, так чуть не замёрзли вверху».

А в группе всем под тридцать. Смотрят на Сеню, как волкодавы на щенка, посмеиваются: нас много, протопчем тропу!

Сеня аж с лица сошёл, будто его долго били, он и рукой махнуть не смог. Я ему говорю: брось расстраиваться. Все они нам завидуют: место мы заняли лучшее, и наши девочки при нас. Но Сеня замолчал. Так и остался один возле костра, когда мы разошлись по палаткам. А на рассвете зашебаршил, выдернул из-под Ленки японскую куртку. Когда мы совсем проснулись и вылезли из палаток, он маячил на перевале.

Маринку не поймёшь, когда серьёзна, когда шутит. Просвистела, смеясь, мигнула зелёными глазами, как неоновыми лампами:

 - Желаю, чтоб тебе под кроссовки не попалась навозная куча! – сказала.

 - Для альпиниста это страшнее всего, - поддержал я её. – Пропадёт Сеня без женской ласки.

 - Дурак. Разве дело в этом?!...»

* * *

Я знал что Варнаков любит своего племянника как младшего брата. И Лёнька, выросший без отца, всю свою тягу к взрослому мужчине отдал деду и «дяде Коте». Разница в их возрасте всего-то в лет десять, поэтому и дядей Лёнька называл Костю шутя.

Когда я услышал, что Варнаков берёт с собой в горы племянника, мне стало немного не по себе. Я встретился с костей перед маршрутом, ещё не задал ни одного вопроса, а он стал жаловаться и оправдываться, что мать с сестрой пристали: своди да своди в горы. Ленька и самовольно может уйти, если захочет – разве в горах у него может быть друг надёжнее родного дядьки?

Я кивал, соглашаясь, исподтишка заглядывал в Варнаковы глаза, болезненные от нового приступа. Вместо обычного страха розовой паутинкой осел в них ужас. Костя смотрел мимо и ещё отчаянней доказывал, почему согласился взять племянника. И я молчал, догадываясь о причине, с жутковатым любопытством ожидая исхода. А дома открыл наугад настольную книгу и прочитал: «Грех она лишь один совершила, а потом зла одно новым злом исправляла!» О Медее? Или это обо мне? Или о Варнакове?..

* * *

Вдалеке ненавязчиво рокотала река, робко попискивали комары над головой. Дождь то тарабанил по тенту, то стихал. Мокрый ветер цеплялся за вершины промозглых елей. Варнаков наглухо застегнул вход в палатку, смакуя тот миг, когда ляжет и уснёт, как всегда засыпал в горах на пути к Массиву.

За палаткой слышны были потрескиванье костра, смех, бренчание гитары. Это плотогоны расположились рядом. Два раза приглашали, но Костя, надеясь уснуть, отказался. Ленька тоже не пошёл, пока он был образцово дисциплинирован.

 - Спишь?

 - Не спится. Комары пищат, - пробубнил племянник и выбрался из спального мешка.

 - Сходи к плотогонам, - добродушно разрешил Варнаков. И добавил строже: - Но в четыре подъём. Завтра весь день ишачить.

Лёнька покладисто вздохнул, стал натягивать ботинки. Палатка содрогалась от его неловких движений. По воплям и хохоту у костра Варнаков понял, что племянника приняли в компанию без проволочек. Дождь всё так же постукивал по тенту мелкими зарядами прочавкали рядом чьи-то ботинки, задели застёжку, палатка дёрнулась. Лёнька чертыхнулся.

 - Дядь Коть! Пойдём к ним. Всё равно не спишь! Пойдём, а? Одному не то.

Варнаков поворчал, но стал собираться, удивляясь своей покладистости. Он обулся, накинул штормовку и направился к костру. Ленька полез в палатку, предусмотрительно суну в карман горсть карамелек, прихватил две кружки.

Было самое время для историй странных, для историй страшных. Подойдя к костру, Варнаков догадался по притихшему кругу возле огня, по монотонному голосу, что в компании та самая атмосфера, и поэтому постарался подойти тише, не нарушить её.

 - …а турист слышит: кто-то ходит, - говорил парень с густой бородой, из которой торчал лишь облупившийся нос, да блестели глаза, вытаращенные в поддельном страхе. – Думает: может, кто из наших возвращается? Только собрался, значит, спросить. А тут под полог просовывается огромная рука – чёрная, вся в ссадинах, царапинах – и давай щупать застёжки, открывать вход… Палатка распахивается, а там…

Варнаков подошёл вплотную к плотогонам, хотел незаметно протиснуться к костру. Одна девчонка оглянулась на него… Затем даже уши заложило от визга. Бородатый откинулся назад, в щетине блеснули белые зубы. В следующий миг промозглый воздух дрогнул от хохота. Рассказчик, схватившись за живот, ритмично откидывался назад и сгибался к огню, рискуя опалить бороду.

Варнаков сел, будто ничего не случилось, налил чай в чью-то кружку, отхлебнул, спросил насмешливо:

 - Как через пороги пойдёте, если от людей шарахаетесь?

И Лёнька за спиной, смелый от дилетантства, язвительно хихикнул:

 - А они с завязанными глазами…

Ему, конечно, добродушно простили шутку. Хоть и утверждает что семнадцать и ростом с каланчу, на мордяшке написано – школяр!

Стих хохот. Молча пили чай и слушали рокот реки. Потом плотогоны пели под гитару. И это надоело, отложили её в сторону. Бородатый всё приставал к девчонке, пытаясь насильно рассказать ей страшную историю. Она повизгивала, затыкая уши ладошками. Варнаков собирался было незаметно уйти. Но девушка кивнула в его сторону:

 - И не страшно, и не страшно! Вот пришёл парень, сначала испугалась, теперь вижу – хороший человек. И не боюсь!

Другая, постарше, не участвовала в бестолковом разговоре. Смотрела на пламя, тихо выводила всё ещё какую-то из пропетых песен. Варнаков давно обратил на неё внимание. Она встрепенулась, будто только услышала бородатого, обратилась к товарищу, постарше Варнакова:

 - Коля, ты расскажи, как мы встретили Белого альпиниста?! Правда, давно это было. На Массиве. Не так уж далеко отсюда

Сырая земля и раскалённые угли костра качнулись под Варнаковым.

 - какой из меня рассказчик? – промямлил Коля с обветренной и чисто выбритой физиономией. – Ну пришли. Троечный перевал там, спускаемся… Ну ледник, моренное озеро. Место сухое, поставили палатку. Полдень. Думали полудневку сделать, а с утра восхождение по двоечке. А там как раз на пути бергшрунт. Дай думаю, сходим налегке, посмотрим, как через него перебираться.

Мы с Аскаром пошли, и Шолпан не захотела в лагере оставаться одна. Вот везение… Спускаемся – нет палатки. Лавиной снесло в озеро. А сами в чём были, даже без свитеров. Только у Аскара коробок спичек.

Костя замолчал, уставившись в костёр. Морщился, вспоминая.

 - Ни верёвки, ни кошек – троечкой обратно не подняться. Есть два простеньких перевала, так это два дня ходу без продуктов, без тёплой одежды. А что делать? Пошли, лишь бы не сидеть. Всё, думаю, крышка! Чуть подъёмчик – сердце заходится…

Опять замолчал Коля. Обычно пережитые трудности запоминаются ярче, веселей. Но из этого парня и вправду рассказчик был никудышный. А может, было что-то, что и сейчас не хотелось вспоминать. Блики пламени старили и без того испорченное ветрами и солнцем лицо, превращая его в печальную маску. Девушка нетерпеливо передёрнула плечиками, продолжила рассказ сама:

 - Днём солнце пригрело и вышли мы на такое место, где отдохнуть можно: ручеёк, трава. Легли. Кто уснул, кто задремал. Я открываю глаза: какой-то парень разжигает примус. Посмотрел на меня, протягивает кружку с чаем, а она горячая. Я потрогала и не беру, думаю, сон.

 - Нет, это же надо! – оживился Коля. – Вот уж действительно: когда уходит последняя надежда – приходит человек. А может он и не человек? – удивлённо пожал плечами. – Давно это было, семь лет назад.

 - Вот так! Пришёл, накормил. Провёл нас через скальную гряду – напрямик. И знаете, без страховки, как нечеловек, забрался туда, нас на верёвке вытащил. А с другой стороны – тропа по ущелью и даже автотрасса виднеется. Мы ещё и отдышаться не успели, а он нас вниз спустил – спешил куда-то. Даже имя не спросили – не принято как-то расспрашивать, а сам не сказал.

У костра была тишина. Девушка помолчала улыбаясь:

 - Вот и вся история.

Варнаков спросил, членораздельно выговаривая слова:

 - Парень высокий, крепкий, светлые волосы, а брови и глаза чёрные?

 - Да знаете, что-то такое… Давно это было… А вы его тоже встречали?

Варнаков не ответил, а снова спросил, ткнув себя пальцем в грудь напротив сердца:

 - Вот здесь вытатуирован эдельвейс?

Коля пожал плечами, мотнул головой – не помнил.

 - Что-то такое было, - наморщила высокий лоб девушка: - я помню, подумала: такое интеллигентное лицо – и татуировка… Что-то не вязалось с обликом. У него штормовка выгорела от солнца до белизны. Поэтому мы его так и называли. Какие волосы, не помню. Пожалуй, светлые… Вы его  тоже встречали?

 - Да, кажется! – буркнул под любопытными взглядами притихших плотогонов Варнаков. Лёнька, двенадцатый час уже, нам пора.

Лёнька скорчил кислую мину, но пошёл следом. И у костра ветерком прошелестел неодобрительный ропот. Нехорошо поступил Варнаков: надо было хоть как-то разрядить любопытство, придумать что-нибудь.

Они ушли к себе. Был дождь или не было – облако залегло своим мягким боком в ущелье, и в воздухе как гнус, висела влага

 - Так кто это? Дядь Коть? – не выдержал племянник, укладываясь на своё место. – Профессионал-спасатель?

Варнаков долго не отвечал, ворочаясь в остывшем спальнике. Когда пауза напряглась до предела, и новый вопрос чуть не вырвался у племянника, он сказал:

 - Нет никаких ни чёрных, ни белых, это только символы удач, неудач. Мифы.

 - Ничего себе мифы, если ты и рост и цвет волос знаешь, - возмущённо заворчал Лёнька. – Вечно что-то скрываешь.

 - Был у меня друг, каждое лето на Массиве пропадал. Наверное, его и встретили плотогоны, притворно зевнул Костя.

Разбудить Лёньку на рассвете не удалось. Но зато с восходом солнца племянник оживился, и даже слишком: набил свой рюкзак под завязку – затолкал всё самое тяжёлое. Чертыхнувшись про себя, Варнаков смолчал, только палатку не отдал.

 - Не люблю, когда мешок упирается в позвоночник. Так мне легче.

Погода почти не изменилась: невидимая влага, рои мошек над головой. Они уходили всё дальше от стоянки, ноги мокли в сырой траве. Костя вышел вперёд, чтобы хоть немного сбить влагу с кустов и уберечь Лёньку. Вдруг сзади раздался гулкий шлепок и утробный выдох. Варнаков обернулся: из грязной жижи торчали ботинки, рюкзак и два огромных Ленькиных глаза.

 - Чо балдеешь? – обиженно прогнусавил он, поднялся и пошёл к реке ополоснуть минуту назад яркий ветрозащитный костюм.

Варнаков расстегнул его рюкзак, вытащил мешок с железом, заодно облегчил Лёнькин груз на пару банок тушёнки. С полчаса племянник тащился следом молча. Потом вырвался вперёд, запел. Остановился у прижима. Пришлось обходить его поверху, продираясь сквозь кустарник. Сырые ветки цеплялись за одежду. Хвоя и колючки лезли за ворот.

Варнаков вспомнил, что Алтай не любил лес. При таких вот переходах по чащобе злился, спешил, обязательно говорил: «Этот лес, как город, сделать против тебя ничего не может и изводит по мелочам колючками, пакостями. То ли дело горы?! Благородство! Если и убьют, так по-джентельменски – раз и нету! Умирая, уважать будешь…»

Вот и ручей, бурным водопадом падающий в реку.

 - Кажется, зря мы шли по этой стороне, - вглядываясь вперёд, сказал Варнаков.

Выше слияния видна была натянутая через реку верёвка. Не предполагал Костя, что она останется с прошлого года. Но странное дело, её провисшая середина моталась в буруне, как леска с попавшей на крючок рыбиной. «Пожалуй, дерево зацепилось, - подумал Варнаков. – Верёвка пригодилась бы, чтоб сократить обратный путь. Значит, придётся освобождать её, натягивать заново».

Он ещё раз бросил взгляд на бурун и вздрогнул: из пены высунулась человеческая рука, затем показалась голова, и снова всё ушло под воду. Сбросив рюкзак, Костя уже бежал к верёвке. Согнувшись, пролез под неё, упёрся руками в валун у кромки берега, распрямился, подрагивая от натуги. Провисшая часть поднялась из воды, тяжело вытаскивая безвольное тело. Лёнька не растерялся, подпёр верёвку жердью. Варнаков вынырнул из-под неё, на ходу растирая плечо, выкинул из рюкзака репшнур, отцепил от связи пару карабинов.

Парень на верёвке, кажется, был жив: вот потянулась вверх рука… мотнулась голова. А может это клокочущий бурун срывал и шевелил тело?!

 - Придётся тебе лезть к нему, - жёстко сказал Варнаков. Лёнька чуть побледнел. Застёгивая на его груди страховочный пояс, Костя подбадривал племянника: - Не бойся, я тебя в любом случае удержу и вытащу, разве что искупаешься…

Да не очкую я, - покраснел Лёнька. – А если это мертвец, трогать его – бр-р!

 - Ничего, он там, на ремне висит. Попробуешь одной рукой – если ремень по верёвке скользит – защёлкнешь на нём карабин. Вот он, с правого бока. Потом я потащу тебя обратно, а ты выпускай пот этот репшнур – всё понял? Если ремень зацепился – тогда хуже: обвяжешь его под мышками – только крепко, ремень перережешь. Нож – вот! Ну, давай, не дрейфь!

Варнаков шлепком закинул ноги племянника на верёвку, сам закрепился. Всё можно было сделать быстрей, но он перестраховывался втрое: всё-таки племянник совсем пацан.

Лёнька быстро продвигался вперёд, бурун слегка доставал волной его ветровку. Вот он подполз к ремню, смело дёрнул его на себя. Тело в воде качнулось, ремень продвинулся. Порядок!

Лёнька закричал сквозь грохот реки. По его лицу Костя понял – жив утопленник! Потянул репшнур, и Лёнька, отплёвываясь от захлёстывающих волн на провисшей от тяжести двух тел верёвке, заскользил ногами вперёд к берегу.

Парня вырвало у воды. Варнаковы выволокли его наверх, на пологое место, положили под лиственницей на почти сухую хвою. Костя начал разводить костёр.

 - Ну ты, чучело,  - услышал за спиной насмешливый голос племянника. – Как зовут-то?

 - Сеня, пробормотал, громко икая, «утопленник». – Семен.

 - Вставай, Сеня, суши одежду, и будем тебя драть! – шлёпнул Лёнька по своей ладони чужим широким ремнём.

Варнаков, раздувая огонь, прикрикнул:

 - Оставь парня! Наломай лучше сушняка да выжми одежду.

Лёнька послушно бросил ремень и полез под ближнее дерево, затрещал, захрустел там сухими ветками.

В сером небе пробилось голубое окно, и через него на сырой лес брызнули солнечные лучи. От мокрой травы и одежды душновато запарило. Время было обеденное. Обжигаясь, Варнаков поставил на жёлтую перину хвои чёрный котелок с кашей.

 - Ложка есть, «утопленник»?

Сеня покачал головой.

 - Понятно!

Варнаков согнул совком жестянку от тушёнки, рукояткой ножа обстучал края.

 - Держи, для каши пойдёт!

 - Не хочу я есть!

 - Надо! – в тон Варнакову приказал Лёнька.

Парень неохотно взял жестянку, ковырнул в котелке, его челюсть лениво задвигалась вверх-вниз, замерла, отвисла. Пацан ещё – лет восемнадцать, девятнадцать.

 - Ведь я мог насмерть утонуть?!

 - Запросто! – прошепелявил Лёнька. – Задержись мы чуть-чуть, и сняли бы тебя, как дохлого налима. – Рассмеялся: Я лезу, а коленки – др-р-р! Жмурика на себе тащить, а? Прикинь?

Семен прикинул, поёжился, отложил жестянку. Облака разносило, становилось всё жарче, догорал костёр.

- Нам наверх, а ты куда? – спросил Варнаков.

 - Мы за перевалом стоим.

 - Далеко, к вечеру не дойти. Вот что, Семен. – Варнаков подвинул к нему полбулки хлеба, горсть конфет. – Сейчас мы переправим тебя на ту сторону. Внизу, под перевалом есть маленький шалаш…

 - Знаю, я там ночевал.

 - Ну и прекрасно. Доберёшься, а завтра утром перевалишь к своим. Нам надо спешить.

Одежда просохла, рюкзаки были упакованы. Когда Варнаков пристегнул к поясу парня страховочную верёвку, почувствовал, что тот дрожит.

 - Может быть, Лёньке перебраться на другой берег и вытянуть тебя? – предложил он Сене. Он мотнул лобастой головой:

 - Нет, я сам! Ему ж потом возвращаться придётся…

 - Плёвое дело! – не удержался прихвастнуть Лёнька и, небрежно цыкнув, сплюнул в бурлящий поток.

 - Нет, я сам! – упрямо повторил «утопленник». – Вы хоть кто? Спасли всё-таки! – спросил, смущаясь.

 - Белые альпинисты! – выпалил Лёнька, не задумываясь.

 - Это вроде «чёрных», только наоборот?

 - Угу!

 - Будете возвращаться, заходите к нам, - глядя под ноги, проговорил Семён. – На островке возле тропы две палатки. Ну что? Спасибо и до свиданья!

Он неловко закинул ноги на верёвку, пополз вперёд. Бурун на середине реки рвался вверх, как язык пламени, но так и не смог достать его одежды. Миновав провисшую часть, он остановился, поболтался на месте, отдыхая, раскачиваясь, пополз дальше. На том берегу опустил ноги на землю, снял пояс. Варнаков вытянул его на другой берег и стал сматывать верёвку.

Семен не уходил: серьёзно смотрел на Костю с Лёнькой, закинувших рюкзаки за плечи. Махнул рукой им вслед. И когда они скрылись за деревьями, долго ещё сидел на берегу.

В ущелье к Массиву можно было подойти через простенький, но нудный перевал. Сначала Варнаков так и планировал, но уже в пути передумал, решил дать Лёньке некоторые навыки ледово-скальной работы. Была надежда – вдруг надоест ему шляться по горам – есть повод вернуться, так и не попробовав подняться на Дурной.

Перевал малыш Варнаков брал несколько раз в одиночку и знал его на ощупь.

 Подходили к нему по леднику, к которому так стремился Сеня. Ничего особенного: открыт, трещин мало. Слева от скал летят камни, но не успевают толком разогнаться: больше грохота, чем опасности. Перевал под снегом, отчётливая седловина, ледовый взлёт.

И опять Варнаков поменял планы, будто передёрнул колоду. Он собирался идти первым на длину верёвки, а потом вытащить племянника, как в прошлые годы вытаскивал здесь свой рюкзак. Но загрохотала скала слева, из кулуара вывалился коричневый обломок, лениво переваливаясь с боку на бок, соскользнул на лёд и подполз к самым ногам Варнакова. Он оттолкнул его и, перехватив Лёнькин взгляд, сказал:

 - Это ещё не камнепад… Настоящий впереди! – и подумал, что если Ленька везучий, то камнепада они не увидят. И всё же стоять на этом месте на страховке было нежелательно: укрыться негде. – Пожалуй будет лучше, если ты пойдёшь первым, - поскоблив щетину на щеках, сказал Варнаков и в двух словах объяснил, как держаться на льду. Лёнька с готовностью кинулся вверх. Спешил, скользил и срывался. Но в его несуразных движениях уже видна была врождённая грация скалолаза. Вот он ввернул ледоруб, застраховался, подтянул верёвку. Варнаком подтянул её к поясу, чтобы сделать племяннику приятное, вылез к нему и сразу ушёл на полную верёвку по пологой части перевала.

Выползли на сердцевину. Не ожидал Костя от Леньки такой прыти – силён пацан.

Слева ледовый обрыв. Лёнька осторожно подошёл к нему. Варнаков хотел его окликнуть, но вместо этого незаметно перекинул верёвку через забитый в фирн ледоруб. С кошачьей осторожностью Ленька заглянул вниз, осмелел, ступил на край и плюнул. Варнаков поёжился от суеверного страха. А Лёнька  повернулся к нему, глазами спрашивая, где спускаться? Варнаков махнул рукой вправо, указывая пологий склон.

Ледник с этой стороны был под снегом. Рваньё – сплошь трещины. Но Костя проходил здесь каждый год и хорошо знал безопасный путь; шёл впереди, изредка прощупывая снег ледорубом. Верёвка волочилась по фирну. Лёнька брёл метрах в десяти, глядя себе под ноги. «Не удержит, если что! – с раздражением подумал Варнаков. – Разве так ходят на страховке?» Он начал забирать круче вниз – где-то здесь была неглубокая трещина – и увидел черноту чуть приметного провала в снегу, ещё раз оглянулся на понурого от монотонной ходьбы племянника и ступил в пустоту. Тело рухнуло сквозь снежную корку. Против воли Варнаков выкинул ледоруб вперёд клювиком, но он соскользнул с края трещины. И тут дыхание перехватило от сдавившего грудь пояса. Ноги не коснулись льда и повисли в воздухе. Ругнувшись, Варнаков крикнул: «Отпусти!»

Верёвка ослабла. Над трещиной показалось чуть испуганное Лёнькино лицо. Варнаков легко вылез наверх, спросил, не скрывая добродушного удивления:

 - Как это ты застопорил верёвку?

 - Дёрнуло – я на живот и ледоруб в снег…

Варнаков вглядывался в спокойные глаза племянника. Знал его с пелёнок и вдруг неожиданно стал обнаруживать в нём незнакомого человека.

К вчерашней стоянке под Дурным подошли часам к семи. С прошлого года никто не останавливался на этой площадке. Варнаков скинул рюкзак и, устало выгибаясь, указал ледорубом на щель между ледово-снежным карнизом и скалой.

Лёнька презрительно цыкнул:

 - Я думал почище сегодняшнего!

 - И сравнивать нельзя – коварный перевал, сказал Варнаков, беспокойно поглядывая вверх. Что-то будет завтра? Притих! Ждёт! Лишь бы с Лёнькой ничего не случилось. Не пропустит – вернёмся.

 - Да здесь и страховки не надо, - не унимался племянник, р-раз наверх и всё…

 - Ладно, тухни, - не выдержал на этот раз и оборвал его Варнаков. – Нельзя здесь так говорить.

В сумерках они уже лежали в спальных мешках, сытые и усталые. Варнаков, не думая о завтрашнем дне, с удовольствием расслабился и тут же погрузился в тёплый, покойный сон.

Среди ночи он проснулся, озираясь в тёмной палатке. До четырёх было ещё далеко.

 - Кто-то ходит! – толкнул его Лёнька и приподнялся на локте. Он и разбудил Костю. – Слышишь?

 - Чёрный альпинист! – пробурчал Варнаков и ухмыльнулся в темноте. – Вылазь для рыцарского поединка на ледорубах; ведь ты же назвался «белым».

Лёнька помолчал, соображая.

 - Что, серьёзно? – по голосу понятно – готов поверить.

 - Спи, это лёд хрустит… Холодает, таяние прекращается, лёд проваливается.

Скоро Лёнька засопел, а у Варнакова сон прошёл. Но он себя чувствовал хорошо отдохнувшим.

У изголовья затарахтел миниатюрный будильник. Варнаков потянулся, вылез из спального мешка. Близился рассвет, когда Косте удалось разбудить племянника. Не позавтракав, они взвалили рюкзаки и стали подниматься по серому предрассветному леднику.

Разные слухи ходили об этом перевале. Кто вспоминая его, усмехался, мол, чего там – можно и без кошек выскочить! Кто стонал, как от зубной боли. Варнаков испытывал ни то не другое. Перевала же попросту боялся, в глубине души наделяя его живой душой.

 - Быстрей, быстрей! – подталкивал он Лёньку. Сам согнулся под рюкзаком, как огромный паук – мокрый, хрипящий, - без суеты, но торопливо перебирал ногами и руками, цепляясь за выступы скал. Они прошли самое опасное место – середину подъёма. И теперь с каждым шагом степень риска уменьшалась.

Впереди темнел проход между скалой и ледовым карнизом. Выглянуло солнце из-за вершин, и засверкал лёд. Вот и та «дверь», столько лет преследовавшая в весенних кошмарах. Подбирались к безопасному участку. Дрожали колени и кружилась голова. И тут за спиной раздался грохот первого гулкого «выстрела». Полетели в кулуар обломки скал и льда.

Отдышавшись в защищённом от ветра месте, Варнаков подмигнул Лёньке:

 - Что дальше делать будем?

 - Поись бы! – ответил тот.

 - Всё правильно. Завтрак – главное дело, и приговаривал, распаковывая рюкзак. Достал примус, и поставил его в небольшую нишу в скале, куда не попадал ветер.

 - Клеевое место! Кочегарь, а я люда надолблю! – Сначала Варнаков подумал, что это проговорил Лёнька. Но странным голосом. И вдруг, похолодев, он медленно обернулся. Племянник лежал лицом вверх, навалившись на свой рюкзак. Никого не могло быть поблизости.

 - Ты сейчас что сказал? – настороженно спросил Варнаков. Лёнька открыл глаза, посмотрел на него удивлённо:

 - Ничего!

Напрягая память, костя долил в резервуар примуса бензин, затянул поршень, подкачал воздух, и когда чиркнул спичкой, чтобы подогреть горелку, то, будто с магнитной записи, прозвучала та же фраза:

 - Клеевое место!..

Он даже не оглянулся: голос шёл не извне, а откуда-то изнутри. Вспомнилось. Пять лет назад на этом же самом месте что-то похожее говорил Алтай. И голос, без сомнения, был его. С жутковатой ясностью память подкидывала полузабытое.

Позавтракав, они спустились к морене, обошли контрфорс и поднялись к леднику на Массиве, затем вышли к скальному гребню, на  котором была хорошая площадка для ночлега. Варнаков пусти вперёд племянника, показывая снизу, где забить крюк, откуда страховать. Молчал при его ошибках, и терпеливо уворачивался от сброшенных им камней.

На середине пути Лёнька стал выдыхаться, часто останавливался. Вот он закрепил одну руку, другую, упёрся носком левого ботинка, медленно пополз вверх. Правая нога зависла в воздухе, выискивая опору, левая дрогнула в колене и соскользнула. Мальчишка повис на руках, несколько раз шкрябнул ботинками по скале и молча рухнул вниз. Первый крюк был на полтора метра ниже его. Он выдержал. Лёнька вякнул, сдавленны поясом, и закрутился на верёвке.

Варнаков был доволен: поубавится самоуверенности у пацана. Сам вышел вперёд, лез осторожно, не надеясь на страховку. И всё равно было ощущение, что кто-то страхует сверху. Вспомнилось: такая страховка была пять лет назад.

Вот удобный камин. Он протиснулся в него, шебарша рюкзаком по скале. Что-то знакомое: жёлоб, и ни одной зацепки, но какой-то выход есть, причём выход элементарный. Ох, как не хотелось доставать шлямбур! Варнаков задрал голову, глядя вверх, и метрах в пятнадцати над собой увидел разгорячённое лицо Алтая, который кашлянул и громко сказал:

 - Там, повыше, хорошая щель. Ты дотянешься!

Костя встал на носки, вытянул руки, пальцы легли в невидимую снизу трещину. Он подтянулся, распираясь ногами в борта камина. Впереди путь был проще. Закрепившись наверху, огляделся. И только тут до него дошло, что он не мог видеть то, что видел снизу, и не мог слышать голос.

На гребне поставил палатку. Здесь хватило бы места и для трёх. Лёнька разжигал примус, Варнаков крепил растяжки, и всё валилось у него из рук.

 - Ты ничего не слышал перед тем, как мы вылезли сюда? – спросил он племянника, отводя в сторону глаза.

 - Нет, а что? И на перевале тоже спрашивал!? – удивился Ленька.

 - От высоты, что ли, в ушах звенит, - уклончиво ответил Варнаков и снова спросил: - Не видел никого на гребне, когда я первым шёл?

 - Не видел, а что?

 - Устал?

 - Есть немного! – шмыгнул носом племянник.

Лёнька уснул быстро. Варнаков лежал под спальником, даже не сняв ботинок. А когда мальчишка задышал ровней, засвистел носом, вытащил из-под головы верёвку и тихо вылез наружу. Крючья и молоток предусмотрительно были оставлены за палаткой.

Варнаков закрепил на груди страховочный пояс и уже в сумерках направился к тому месту, где вылезали на гребень. Он нашёл трещину в скале, вбил пару крючьев, намертво закрепил верёвку, другой конец бросил вниз по камину. Стал спускаться.

Темнело. Варнаков встал на то самое место, отдышался, упёрся ладонями в борта камина и задрал голову. И опять как при повторном просмотре фильма, высунулась голова Алтая

 С потным разгорячённым лицом, кашлянула и сказала:

 - Там, повыше, хорошая щель. Ты дотянешься!

Варнаков на пределе, как на соревнованиях по скалолазанию, рванулся вверх. Никого не было. Он, наклонившись, посмотрел вниз. Площадка была скрыта в полутьме. «Почему же лицо снизу виделось так отчётливо?» И тут он понял, что можно спускаться и подниматься десятки раз и всегда, как в кино, будешь видеть и слышать то, что было, пока не притупится память.

Он не спеша, смотал верёвку, выдернул крючья и пошёл к палатке. Ленька что-то пробурчал во сне и опять засвистел носом.

Проснулись под обвисшим пологом: падал снег. С короткими перерывами, в которые солнце слепящим потоком обрушивалось на горы, снег шёл весь день. В общем-то Варнакова  устраивало, если бы они с Ленькой просидели здесь три дня и вернулись

До обеда племянник уснуть не смог. Потом оделся, вылез из палатки, шляясь возле обрыва, сбрасывая на ледник камни. Часто грохотали внизу лавины. Костя уже хотел прикрикнуть на него, чтобы не занимался дурью, выглянул из палатки, и волосы на голове встали дыбом. На самом краю пропасти, столкнув валун, не успев остановить инерцию тела, Лёнька, выгибаясь взад-вперёд, размахивал руками. Не упал. Хватило ума сесть. Трясущимися пальцами Варнаков натянул и зашнуровал ботинки, хрипло прорычал:

 - Собирайся, выходим!

Хоть и сгоряча отправились, но по времени должны были успеть к тому месту, где когда-то с Алтаем прятали продукты. Место для ночлега там есть.

Снегопад прекратился. Только пересекли ледопад, как вновь накрыло. Ждать погоды не стали. Осторожно поднимались вдоль скальной стены. Варнаков поглядывал на часы – давно пора быть на месте. Может быть прошли? Они приткнулись к скале. Забились в широкую щель. Всё сильней дул ветер сверху, бил в лицо колючим снегом. «Да ведь это то самое место!» - вспомнил Варнаков. Он упёрся рюкзаком в стену, защищавшую от ветра. Напротив шумно дышал племянник. И вдруг Варнаков отчётливо услышал шипенье серной головки на спичке. Сигаретный дымок пахнул ему в лицо. Ленька не курил, и сигарет у него не было.

 - Ну и влипли мы с тобой в погоду, Варнак! – хмуро пробубнил голос Алтая.

Костя открыл глаза. Напротив стоял Ленька и смотрел себе под ноги.

- Считай что нам повезло, - сказал ему. Махнул в сторону ледника. – Здесь в двадцати шагах должен быть балкон – скальный выход. На нём и переночуем. Я тебя подстрахую, а ты поищи.

Варнаков проворно сбросил рюкзак, вынул из кармана связку крючьев и забил один в трещину. Пропустив через карабин верёвку, подтолкнул Лёньку к ледопаду, на колкий ветер. Тот послушно шагнул и исчез в белой пелене.

Варнаков опять прижался спиной к скале, закрыл глаза – ничего не было, только позвякивал карабин, да выбиралась верёвка у ног. Он на мгновение растерялся. Но тут же спохватился, набросил на плечи рюкзак и опять встал в том же месте. Зашипела серная головка, дым сигареты пахнул в лицо.

 - Ну и влипли мы с тобой в погоду, Варнак! – опять пробубнил знакомый голос.

 - Палатку надо ставить, - ответил Костя и, как тогда добавил: - Переночуем, если за ночь погода не установится, спрячем продукты здесь…

 - Я не думал, что на хребет выскочим, просто масть шла… - промокшая сигарета гасла, и Алтай, отплёвываясь, чмокал, пытался раскурить её. То была пауза, с которой диалог многолетней давности нужно было перевести в новое русло. В голове Варнакова мелькнула шальная надежда, как при работе с компьютером: «выйти из одной игры», набрать код и «войти в новую». Но лишь на миг… дальше, он осознал бессмысленность этой затеи. И всё равно, не открывая глаз, спросил, почти уверенный, что сейчас всё исчезнет:

 - Я виноват в твоей гибели?

Ему показалось – всё кончено. Представился экран дисплея – вот-вот должен был появиться знак: «Система недоступна». Он выходил за пределы «программы». Но снова зашипела спичка, пахнуло дымом.

 - Ерунда, - проговорил голос Алтая, сплюнул на снег. – Если хочешь знать, я был даже рад, что ты не пошёл.

Возможности памяти были много шире, чем представлялось. Оставалось узнать главное: ведь зачем-то столько лет его тащили сюда неведомые силы? Варнаков вынул из внутреннего кармана бронзовую пластинку, которую давно таскал с собой в горы: догадывался – перевал только предтеча, надо быть готовым к тому, что должно последовать. Последствия представлялись смутно, и только пластинка здесь, за перевалом, придавала происходящему какой-то смысл. Кроме имени и фамилии, дат рождения и исчезновения здесь была эпитафия. Долго искал её Варнаков, перебирая десятки романтических фраз. Всё решилось после встречи с бабушкой Алтая, простой казашкой из аула. Вспомнив внука, она запричитала: «Мы долго искали тебя, наш жеребёнок, и никак не могли найти». Много дней тот плач сидел в голове Варнакова, прежде чем был выгравирован.

С заискивающей улыбкой он протянул в пустоту бронзовую пластинку. Голос усмехнулся:

 - Зачем мне твой медяк? Не побираюсь!

 - Так чего тебе надо? Лёньку?.. А это видел?! – Варнаков сложил замёрзшие пальцы в дулю и вытянул руку в пустоту, к противоположной скальной стенке. Постоял молча, успокоился, спросил тихо: - Лёнька-то тебе зачем?

 - Мне уже ничего не нужно. Это мальчишке нужен Массив.

 - Зачем? Гробануться, как ты?

 - Мне не повезло, ему, может быть, повезёт. Я нашёл Массив под тридцать, ему всего шестнадцать – разве это не везение?

Верёвка была выбрана на всю длину и всё настойчивей дёргалась.

А ты можешь гарантировать, что с ним ничего не случится? – закричал Варнаков. В пустоту.

Падал снег и с бешеной скоростью проносился мимо. Напротив лица – скала в трещинах. Распахивая ногами мягкие сугробы, из круговерти выплыл Лёнька. Румянец во всю щёку, в светлых кудрях мокрый снег и тренькающие сосульки над глазами.

 - Нашёл. Скалу нашёл!

По заметённым уже лункам следов они вышли на выкрапленный ботинками бугор, ногами стали разгребать снег. Место было открытое, продуваемое, зато относительно безопасное от лавин. Расчистили площадку, с трудом на ветру установили палатку, втолкнули в неё рюкзаки и сами, мало-мало отряхнувшись, влезли в отвоёванное у непогоды пространство. Разожгли примус, и палатка стала очеловечиваться, наполняться теплом. От мокрой одежды шёл пар.

Ветер всё усиливался, и палатку страшно трепало. Завалить не могла. Варнаков потратил много времени на установку и в креплении растяжек был уверен. Лишь бы выдержал потёртый подопревший перкаль…

Костя проснулся, ещё надеясь, что это сон – по лицу, будто ножом полоснули. Пока выбирался из спальника, то место, где была палатка, уже запорошило. Варнаков обхватил рукой тёплый спальник с Лёнькой. Взвыл от ярости, путая реальность с обрывками снов.

 - Я ж тебя по-человечески просил?!

Во тьме Лёнька высунул голову, растерянный, затрепались на ветру вмиг поседевшие от снега волосы.

 - Что это? – пробормотал, и удивление припечаталось к его заспанному лицу, как штамп к бланку.

На ощупь, кое-как оделись, вперемешку со снегом затолкали в рюкзаки спальные мешки, снаряжение, продукты. Что не вошло, Варнаков свалил в кучу на днище бывшей палатки, связал узлом. Не смогли найти перчатки, бесследно исчез Лёнькин ботинок.

 - Говорил же, положи на ночь в спальник! – ругался Варнаков. Как ребёнка в мороз, обвязал голову племянника свитером. Запасные носки и свою шапочку натянул ему на ногу, обмотал куском перкаля. Лёнька послушно дёргался, сидя на рюкзаке.

Что делать? Куда идти? Ничего не видно в жгучей тьме. На растяжке болтался кусок перкаля с вентиляционным клапаном. Растяжка та была натянута в сторону скалы, откуда Варнаков страховал Лёньку. Здесь им не продержаться и двух часов – надо было искать укрытие.

Варнаков ухватил Лёньку за пояс, подтянул во тьму. Ориентировался по направлению ветра, выжигавшего незащищённую левую щёку. «Только бы не сбиться и дойти… Только бы не снесло лавиной… только бы… Алтай, помоги, ты же был мне другом!»

Лёнька мотался сзади, держась за лямку рюкзака, и кричал на ухо:

 - Чо, дядь Коть? Чо орёшь?

 - не тебе! – рявкнул, обернувшись, Варнаков и опять захрипел в пустоту: - Алтай, стревец…

Он поскользнулся и ударился лбом о скалу. Пришли куда надо. Лёнька неуклюжей куклой ёжился на ветру. Варнаков сбросил с него рюкзак, втолкнул в расселину и, согнувшись, стал копать снег. Это было то самое место, где когда-то с Алтаем прятали продукты. Лёнька вытер меховой рукавицей нос и тоже принялся разгребать снег.

 - А чо это с палаткой? – спросил, недоумевая, толком ещё не проснувшись.

 - Чаво, чаво, - тяжело дыша, проворчал Варнаков. – Лопнула – не просушил вовремя, она и подопрела!

 - Как воздушный шарик лопнула? – Лёнька скалывал плотный фирн ледорубом, а Костя выбрасывал снег пригоршнями и крышкой от котелка.

 - Как шарик! – пробормотал, - проверенный электроникой.

Углубились на метр – маловато. Выбрали из-под себя ещё полметра, Варнаков уже собирался накрыть яму днищем от палатки, уже знал – спасены. Снежная пещера, примус – через минуту здесь должно быть тепло. И тут его нога ушла в пустоту. Он попытался встать – провалился второй ногой, качнул ею и нащёпал в пустоте скальную опору. Рантлюфт – пространство между ледником и скалой.

 - Лёнька, поосторожней, - крикнул. – Достань фонарик.

Сам нырнул под снежный занос в полную тьму, чиркнул спичкой и опять высунулся, засмеялся, диковато скалясь:

 - Ничего, здесь всё-таки лучше, чем на ветру… Подай-ка рюкзаки.

Луч света ослепил. К счастью фонарик не был утерян и Лёнька включил его, протолкнувшись следом за рюкзаком в рантлюфт. Здесь было удивительно тихо – видно щель на всём протяжении основательно забило снегом, и было холодно, как в брошенном доме – справа скала, над головой и слева лёд, уходящее в стороны узкое пространство вдоль стены, тянущееся насколько хватало видимости.

 - Надо хоть какую полку найти, - раздался гулкий голос Леньки. – Нараскорячку долго не просидишь.

 - Только осторожней, - согласился Варнаков, сел на рюкзак, уперев ноги в ледовую стену, сунул руки под мышки и только тут почувствовал, что обморозил их. Начинало знобить в промокшей одежде.

Луч света мигнул в десяти шагах и пропал. В следующий миг, как из-под земли, раздался далёкий и глухой крик.

 - Лёнька!? – заорал Варнаков и стал на ощупь пробираться вперёд… луч фонаря неожиданно выскочил из тьмы. – Ты чего?

 - Тут пещерка, - дрогнувшим голосом сказал Ленька. – И человек в ней. Мёртвый.

Пещерка была размером в три палатки, поставленные паровозиком. Луч света упал на отриконенные ботинки, на горку консервных банок. Спальный мешок с телом. Варнаков сразу узнал спальник Алтая – повёл выше луч фонаря… Он лежал на спине, но голова повернулась к плечу и длинные пряди волос закрывали лицо. Среди них кое-где чернела кожа.

 - Вот где твоя последняя стоянка?! – пробормотал Варнаков и опустился на колени. Как живых щенят, стал поглаживать старые консервные банки: - Слава богу! Были у тебя продукты, - облегчённо всхлипнул он.

 - Это Алтай, да? – допытывался Ленька.

 - Алтай!

Ни грота, ни полки они не нашли поблизости. Пришлось перенести вещи к трупу. Разожгли примус. Ленька растопил масло, из какой-то подвязки сделал фитиль. Засветила коптилка, чуть высвечивая из тьмы мёртвый кокон спального мешка.

Пальцы у Варнакова отходили и пухли, а Лёнька отделался удивительно легко: даже ногу не обморозил.

Варнаков вздохнул, вынул непослушными пальцами бронзовую пластинку и положил рядом с телом. «Мы долго искали тебя, наш жеребёнок, и никак не могли найти».

Ссохшийся отриконенный ботинок покойного был размера на два великоват Лёньке, но он не мог всунуть в него ногу.

 - Растопи масло и промажь, - посоветовал Варнаков.

Палатка Алтая за эти годы совсем испрела и не годилась для ночлега. Им же предстояла ночёвка на Дурном. Часа через три должен быть рассвет. Надо спускаться вниз. Варнаков вдруг торопливо заговорил, взахлёб рассказывая то ли племяннику, то ли трупу всю предысторию похода. Время от времени он клал руку на горку вздувшихся консервов, умилялся, шмыгал обмороженным носом:

 - Так и думал, что продукты у него были, - вздыхал и снова рассказывал про Ларису, про Алтая, про Массив.

Гудел примус, согревая людей. Надо было поставить чай и подкрепиться перед трудным переходом. Варнаков взял котелок и ледоруб – вылез из пещерки и застучал, скалывая кусочки льда для чая.

Он просунулся обратно и застал жутковатую картину. Спальник на покойном был расстёгнут, свитер задран к голове. Над трупом с серьёзным взрослым лицом склонился Ленька, держа в руке коптилку.

 - Ты что делаешь, сопляк? – возмутился Варнаков, готовый выдрать пацана, и в то же время с опаской поглядывая на его чужое лицо.

Лёнька сильно вздрогнул, чуть не выронив коптилку, но не обернулся. Спустил и аккуратно подоткнул свитер, не спеша застегнул спальный мешок, пробрался к гудящему примусу.

 - Это у него эдельвейс на груди? – спросил.

Варнаков хмуро молчал.

 - У него, - сам себе ответил Ленька. – Только не видно ничего, всё чёрное. – Он помолчал, глядя на голубую коронку огня вокруг горелки, спросил тихо: - А ты помнишь, какой он был, этот эдельвейс?

 - Как не помнить?! Я его и рисовал. Копия рисунка до сих пор где-то валяется.

Мальчишка, казалось, начинает делать что-то своё, непонятное старшему, и Варнаков это его право начинал признавать именно здесь, а пещере. Сюда они шли одной дорогой. Вместе им и возвращаться. И всё же… Костя чувствовал, что, возвращаясь одной дорогой, они уже идут разными путями: не чужие, но разные.

Ветер стих на рассвете. Варнаков не спешил с выходом. Они просушились, уложили рюкзаки, оделись и вылезли на поверхность. Там, где стояла палатка – даже в относительно безопасном месте был лавинный вынос.

 - Выходит, повезло! – вздохнул Варнаков, разглядывая пропаханную лавиной полосу из спрессованного снега. По ней без труда спустились вниз и пересекли ледопад. К вечеру, ещё полные сил, выбрались на Дурной. Ночёвка оказалась не такой уж страшной. Вырубили в фирне нишу, завесили днищем палатки и недурно переночевали. По крайней мере, Варнаков, несмотря на обморожения, спал мертвецким сном. Инициативу взял на себя младший. Он и растолкал дядьку поутру, на остатках бензина заварил чай – канистру унесла лавина.

 - Ну, ты и дрыхнешь! – выговаривал он возмущённо. – Храпел всю ночь…

С дурного скатились легко, ни камня не сорвалось вслед. А ведь три года назад перевал выкидывал с Варнаковым жуткие номера. На морене даже не остановились отдохнуть: сняли кошки и пошли к следующему перевалу. До обеда взяли и его. Спускаясь, Лёнька первым наткнулся на человеческие ноги в дутых сапогах, торчащих из расселины.

 - Опять труп?! – замахал он руками, подзывая Варнакова.

Вместе они потянули за живые мягкие ноги и вытащили Сеню. Он часто мигал сильно припухшими глазами, кутался в овчинный тулуп до пяток, с трудом приходил в себя. Лёнька хохотал:

 - Ну и чучело! Ты зачем сюда залез?

 - Дак, - стуча зубами от холода, стал оправдываться Сеня, - хотел посмотреть, что за перевалом. – Залез вот… И дальше не могу, и слезть не получается. Кранты, думаю… А вы опять…

 - Во даёт! – не унимался Лёнька. – Сутки без жратвы, без очков. Как не ослеп? Чучело!

Сеня смеялся и вытирал слёзы. Он не плакал. Но глаза были обожжены солнцем, из них текли слёзы.

Первым с перевала спустился Варнаков, затем спустили Сеню в тулупе. Последним, выворачивая ледорубы, шёл Лёнька.

 - Да брось ты их, - кричал снизу Варнаков. Ему больше не нужно было альпинистское снаряжение. А Ленька, сопя, вытирал об анараку выкрученный ледоруб и прятал в свой рюкзак.

* * *

Из дневника отдыхающего.

«Скукота. Сидим у костра парочками: Валерка с Ленкой, я с Маринкой. Мухи липнут. Ужин варить надо и никто не хочет. Валерка на девчонок кивает: раз живём парочками, как крестьяне, пусть бабы варят, а мы охранники, добытчики, дровозаготовители и истопники.

Сеня приволокся из второго путешествия – было веселей. Ну как, спрашиваем, встретил Чёрного альпиниста и Тянь-Шаньскую деву? Нет, говорит. А вот Белых альпинистов видел. Они меня за ноги с того света вытащили.

За перевалом река, та, что чудики рассказывали. Через неё вместо моста верёвка натянута. Полез Сеня – чувствует, кто-то с него штаны сдирает. А не обернёшься, вода страшная, клокочет. На середине одна волна как даст ему под зад, вторая как даст, верёвка провисла, под воду ушла.

Видит Сеня, конец ему. Прощай, думает, мама, прощай родной АГМИ. Лучше бы кайфовал в палатке с Ленкой с Маринкой. А теперь летальный исход обеспечен. Вдруг открывает глаза, а его мнут два медбрата – делают искусственное дыхание, да неправильно. Ну как Сене им совет не дать – открыл глаза. Видит, не в реанимации, а под ёлками, и не медбратья, а Белые альпинисты: это те, что по горам шастают, да всяких чудиков спасают. Воде «скорой помощи».

Потом Сеня про них всю ночь стихи читал, да здорово у него выходит. Сеня у нас поэт. Но дела его плохи: по лагерю болтается, не знает, куда себя деть, всё на горы поглядывает да вздыхает. Я сразу Маринке и сказал: хана Сене! Видно Тянь-Шаньская дева на него глаз положила.

А она: да ну, я у кого хочешь кадра уведу. И висла на Сене, и глазами стреляла, дескать влюблена! А он вздыхает, как старая корова, и полный индифферентус. А с утра вообще исчез. Вернулся к вечеру от чабанов в тулупе. Поменял на фирменную пуховку. Тулуп – только хипповать!

Опять Сеня загрузился продуктами и ушёл. Четвёртый день его нет. Сидим у костра, есть охота. Ленка берёт Валерку за руку и тянет в палатку. А он: «Поесть бы?!» - Но хитёр – цап! – на ходу колоду карт. Слышу, через полминуты Ленка кричит:

 - Да это же король, ты что подкидываешь, очкарик несчастный?

Ладно уж, мы с Маринкой к ним подошли: кто в дураках останется – тому ужин готовить. Парочками, как крестьяне.

Вечер. Сидим у костра. Светло ещё, мух отгоняем. Глядим, спускаются с горы трое. Впереди Сеня в тулупе, нос как у Деда Мороза. Что это, думаю, с ним? Отморозил! За Сеней пацан-школяр пилит. Этот клоун в разных ботинках. Последним телепает мужик. Тот вообще красавец: рожа – перезрелый помидор, а из него торчит рыжая щетина.

Подходит Сеня к лагерю, кричит:

 - Эй вы, отростки от половых органов! – Это у него такой юмор стал. – Освободите палатку для меня и моих лучших друзей – Белых альпинистов.

Сеня наш супчик выплеснул и стал готовить макароны по-флотски. Теперь наедимся.

Я не сразу понял, что произошло с Маринкой – думал, хохмит. Выходит она из палатки в бананах и даже в рубашке. В руках аптечка. И…бац перед мужиком на колени. Маринку хлебом не корми – дай на практике по уходу кого-нибудь зелёнкой измазать. А этот, помидор перезрелый, смотрит на неё и млеет. Я тащусь, жду. Мажет она его, смотрит, как на японские кроссовки с липучками… «Когда же хохмить будет? – думаю. – Сколько ждать?» А Маринка изощряется, как на зачёте.

Ну мужик, естественно, и оборзел: вымазан, как чучело, а туда же. Хвать Маринку за руку и в палатку. И она идёт, как овечка. Уж этого я не мог выдержать: ладно бы с кем из наших…

Схватил её за руку. Мужик видит – лишний, полез в палатку один.

 - Ты чего, - говорю. – Хохми-хохми, но надо и совесть иметь: у него же грудь волосатая, как у барбоса.

Маринка как подскочит! Глаза зелёные, страшные. Чудом мне нос не расцарапала.

 - Тьфу! – прошипела, - на твою грудь: не мужик, а бройлерная курица за два пятьдесят. – И в палатку – нырк! Слышу, Сеня повозмущался чуть-чуть, что тесно стало, да и умолк. Сене для белых альпинистов ничего не жаль.

А я что? Все знают – я сексуал-демократ. Я и в ту ночь не изменил своим убеждениям. Но если бы тогда Маринка сказала, что пошутила – умер бы от счастья.

На другой день Сеня оладьи пёк. И сейчас помню, какой духан шёл от костра. Это он размочил вермишель и на сковороду её. Я потом дома маму просил так сделать – не получилось у неё.

Маринка на меня не смотрит, всё вокруг своего урода ходит. И тот на неё пялится – смотреть противно. Сеня всех накормил, говорит дневка сегодня у нас. А завтра он с утра с Белыми альпинистами уходит в город.

Наелись мы, Сеня достал гитару и давай петь рапсодии. Половину стихов мы слышали от него, половина была новой. Я в рифму и подробно не помню, но сюжет знаю чётко. Здорово у Сени выходит, надо ему заново поступать на филфак.

А пел он про то, как один чудик девчонку кадрил. Та ни в какую, а для него свет клином – её, и всё. Что делать? Потащился он к шаману, тот в клинике сексопатологом работал. Шаман возьми да и подкинь народный рецепт: мол, все импортные и наши лекарства – дерьмо. В горах растёт цветок – эдельвейс называется. Да не простой – тем коров от поноса лечат, а королевский. Растёт на скалах в одиночку. Добудешь, говорит, ни одна девчонка не устоит. А уж твоя кадра – точно твоя!

Чудик и рад стараться, вроде Сени – крыша поехала. Лазил по скалам, пока не нашёл. Сунул за пазуху и топает к своей девчонке. Удивляется, что так легко идти: в гору летит, с горы – порхает. И хоть бы мотор застучал или одышка…

Чудик вернулся к девчонке, а у той глаза по рублю: уже млеет. А он говорит: сейчас будет фокус-мокус! Рубаху скидывает – где эдельвес? А его нет. Он туда-сюда, утерял, что ли? Глядит, цветок пристал к коже и остался от него один силуэт, как татуировка.

А кадра этого понять не может: не для того же друг раздевался, чтобы наколки ей показывать?! Она с себя одежду рвёт, кричит: любимый, только ты… А ему что делать? Опять одевается. Она ему конечно вслед: негодяй, обманщик! А что толку, если этому чудику без гор уже никак нельзя. Правда, в клинику, к шаману, он зашёл. Объясни говорит, как твоим рецептом пользоваться.

Тот себя в лоб кулаком – шарах. Забыл, кричит, предупредить, что за цветок горами плата назначена – сердце! Чудик руку на пульс – нет его. Как хочешь так и понимай! Вот и шляется по горам, и ничего больше не надо.

Вот такая рапсодия получилась у Сени. Правда у него всё красиво – поэзия, не так как у меня. Девчонки даже плакали. Но суть та же.

Утром они ушли. Маринка на меня не злилась – попрощались ласково. Но я по глазам понял, что умер я для неё и все умерли, кроме её мужика. Нас осталось трое. Я в печали. Ленка меня жалеет, Валерка тоже. Она потянула палатку, хотела успокоить, а понту нет. Думал случайно, с расстройства, а оказалось, началась тяжёлая болезнь моя…»

* * *

Костя проснулся до восхода солнца. Комнату освещал сумеречный свет. Приглушённо урчали машины на проспекте. Ровно дышала Маринка, уткнувшись ему в плечо. С её чуть прикрытого тельца стекало ласковое, уютное тепло.

Эти два дня, проведённые в его квартире, были как сон, когда боишься проснуться. Впервые Костя ничего не желал от будущего, кроме того, чтобы сохранилось настоящее. Жизнь распадалась на «до» и «после». Он вдруг понял, что все женщины в его прошлом влекли только тем, что были смутно похожи на Маринку. Больше всех её напоминала Лариса, и Костя чуть не ошибся. Но всё обошлось.

К вечеру должна была приехать мать. Не сегодня завтра возвратится из командировки отец. А до конца отпуска ещё две недели. Нужно было найти квартиру или хотя бы дачу. Костя осторожно поднялся, прикрыл дверь в комнату и, разматывая длинный шнур телефона, понёс аппарат  на кухню.

Дородная женщина открыла комнату сына и остолбенела. В постели Константина, сладко улыбаясь, спала какая-то девчонка. Она открыла глаза, испуганно пискнула и с головой укрылась одеялом. Увидев разбросанное женское бельё, женщина подумала, что девчонка, пожалуй, спит в чём мама родила, и эта мысль возмутила её ещё больше, чем сам факт присутствия незнакомки.

Женщина повернулась, чтобы хлопнуть дверью. Но в этот миг из-под одеяла показался и исчез мокрый от слёз остренький носик. Женщина вдруг сама всхлипнула: её сыну было двадцать семь лет, а он до сих пор не женат.

Костя открыл дверь. С коробкой в руке, он осторожно ступая по скрипучему паркету, прошёл на кухню и чуть не выронил торт. Мать и Маринка чинно сидели за столом. Рубашка на подружке была застёгнута на все пуговицы и даже на ногах белые носки. Мать смотрела миролюбиво и насмешливо. А вот Маринка…

 - Ты чего так рано приехала? – пролепетал он и с болью почувствовал, что Настоящего больше не будет. Было-то всего два дня. И сразу, как расплата, приходит Будущее.

Всё снаряжение, которое было у Варнакова при восхождении, Лёнтка с Сеней забрали. Даже старенькую штормовку сняли с него. Убедить дядьку было нетрудно – он как помешанный, таращил глаза на девицу, которую увёл из Сениного лагеря. Ему не терпелось поскорее отделаться от пацанов.

Отриконенный ботинок Белого альпиниста Лёнька повесил на гвозде над своей тахтой. Из всех вещей это была его величайшая святыня. Экспедиция по её возвращению планировалась через неделю. И Сенька с Лёнькой сидели часами, глядя на ботинок, и сладостно обмирали, представляя то, что ждёт их = свою судьбу.

Обманув родителей, они вышли через неделю. Ленька знал маршрут и не сомневался, что дойдёт до грота без Кости. На втором перевале на них обрушился ураганный ветер. Потом пошёл и снег.

Ребятам пришлось вернуться. Ботинок Белого альпиниста повис на том же гвоздике над тахтой, теперь уже на всю зиму. Запах кожи и железа невидимым облачком витал по комнате, вселяя веру, что бесконечная зима кончится, а после школы очень даже можно жить не так, как жили восемь этажей Лёнькиного подъезда. Сеня вздыхал – могут призвать в армию. Но зато потом и Сю жизнь… Он знал, куда идти и что делать со своим дипломом.

* * *

Этой осенью был день, когда все мои знакомые, так или иначе связанные с Массивом, пусть ненадолго, но обрели в жизни ясность и покой. Так мне казалось. Как не завидовать им? Я остался ни с чем и наконец-таки набрался смелости сказать себе, что принимал участие в их судьбе вовсе не для диссертации: я искал рецепт от собственной болезни и не нашёл его. Варнаков – последняя надежда ускользал навсегда, оставляя меня один на один с тем, от чего избавился сам. А что было-то? Обычный весенний день, обычный час пик. Тринадцатилетний мальчишка перебегал оживлённую улицу и попал меж несущихся навстречу друг другу трамваев. Был мужик, высокий и крепкий, отшвырнувший меня из-под колёс. Был скрежет тормозов и запах оплавленного железа. Был ручей парящей крови на асфальте, белая кость, торчащая из кирзового сапога. И моё паническое бегство: не от расплаты, от страха.

* * *

 - На Массиве каждый находит то, ищет! – Обветренные губы Варнакова кривились, как рассохшиеся косяки, глаза блестели детским восторгом и верой в чудо. – мы ведь часто сами не знаем, чего хоти. А Массив знает всё.

 - Неужели Алтай?.. – хотел было возразить я.

 - Что искал, то и нашёл, - отрезал Варнаков. – Он там открыто говорил такое, о чём на Массиве думать нельзя: «Счастье, когда твой последний след уходит в небо. Высшая награда лучшим из нас – голубые саркофаги ледников».

Это было два месяца назад. Рассказ Варнакова я не принял всерьёз, добродушно не веря, как обычно не верят простые люди людям счастливым. И вот, в который раз просматривая старые записи, вдруг совсем по-новому понял одну деталь. Почему Варнаков так радовался, увидев рядом с покойным продукты?

Кажется меня обманули.

Я позвонил приятелю. К телефону подошла его мать и сухо ответила, что Константин с женой переехали на квартиру без удобств.

Было воскресенье. Пришлось переждать долгую нудную ночь. Утром я позвонил ему на работу.

В понедельник мы встретились в сквере, замусоренном после разгульного лета. В голых кронах тополей суетились воробьи, поблёкшая листва опускалась на дно луж.

Глаза Варнакова были по-осеннему спокойны, а в молодёжной спортивной одежде чувствовалась заботливая рука юной жены. Трудно представить, как он живёт, хотя у меня все основания предполагать, что семейная жизнь трёт его бесцеремонно своими суровыми швами.

 - Хорошо живу! Лучше всех! – улыбаясь сказал он, опередив мои расспросы.

Я сел на спинку тяжёлого чугунного сиденья, достал сигареты, и он потянулся к пачке.

 - Что это? Ведь ты не курил несколько лет?

 - так, - поморщился приятель.

 - Что-нибудь с Маринкой?

 - По твоей части полный порядок! – грустно улыбнулся Варнаков и снова стынущими глазами уставился на влажную землю под ногами. – Эгоцентризма у женщин… Говорит, что любит, а относится… Я с врагами деликатней себя веду!

Он втянул шею в ворот куртки.

 - Помнишь пацана Дениса? Ещё к тебе приходил… Пишет из армии. Она мне его письма читает и свои тоже. Я не хочу слушать, а она всё равно читает. Да, два разных человека, два разных мира впрягаются в одну упряжку и должны уподобиться друг другу… Кто придумал эдакую бессмыслицу? – Варнаков тряхнул головой. – Ну, да это тебе не интересно. Тебе нужен Массив? Говорю честно и откровенно – ничего не чувствую, и вспоминается вся эта история так, будто в прошлом веке было.

Меня потрясла его искренность. Ещё полгода назад из Варнакова каждое слово приходилось клещами вытягивать. И вдруг он мне рассказывает о личных проблемах.

 - Извини ещё раз за назойливость, - начал я, смущённый не своим вопросом, а неожиданным откровением приятеля. – Сам понимаешь, благодаря тебе я на грани великого открытия в психологии. Способность сознания создавать идею божества… И оживлять материю, одухотворяя…

 - Слышал! – перебил он меня. – Покороче!

 - В тот год, когда погиб Алтай, ты был на Массиве дважды?

Он кивнул, ничуть не смутившись:

 - Как дозвонился в Усть-Каменогорск, так и побежал следом за Алтаем.

 - Почему же столько лет ты скрывал это?

Варнаков пожал плечами, задумался, попыхивая сигаретой:

 - Сначала боялся: мало ли что могли подумать наши друзья и его родственники. А потом… Потом и сам поверил, что никуда не ходил второй раз. Приснилось, что залез один на Дурной, что на Массиве накрыло лавиной, утерялся рюкзак, что из заначки на перевале забрал продукты, что полз в город на четвереньках в соплях и слезах, причитал в голос: «Господи! Если только вернусь живой – никогда больше в горы не пойду!» и сейчас стыдно встретиться с туристами, что подобрали меня. А тогда тем более…

 - Так какого ж хрена? – сорвался я. – Четыре года на тебя убил…

 - Так прямо четыре года ты со мной и провозился?! – усмехнулся Варнаков.

Он был прав – разве в этом дело? – за всё время мы не провели вместе и четырёх недель. Но если бы знать о втором восхождении тогда? Впрочем, что тогда? «Эдуард Калистратович» в таких случаях не помощник, а значит было бы тоже самое.

 - Не подумай, что я лгал тебе, - бросил окурок в лужу Варнаков. – Но сейчас, по спокойному разумению мне всё представляется иначе: труп нашли случайно. Галлюцинации? Может быть, и правда их не было – сам говорил, что у меня сильна ассоциативная память и воображение приличное… Мне кажется, что и Массива нет – есть обычная возвышенность.

 - Помнишь, говорил, что волосы Алтая изменили цвет? Про нечисть намекал?

 - Показалось, наверное. Я же потом всё это вспомнил, а тогда не приглядывался… Насчёт нечисти – так мало ли чудиков на Чимбулаке ходят босиком по снегу? Всему можно найти самое ординарное объяснение, отмахнулся он. Разве что… Ты в бильярд играешь, - оживился Варнаков. – А я начал. В обеденный перерыв. И вот какие мысли приходят в голову: некто кий, обозначим его через «С» - судьба, загоняет шар «А» в лузу – так называемый свояк. Шар этот должен прийти к цели, соприкоснувшись с другим шаром «В» - карамболь! Иная комбинация: «С» бьёт по «В», «В» бьёт по «А» и загоняет в лузу чужака. Чувствуешь разницу?

 - Не очень! – внутренне содрогнувшись, заглянул я подозрительно в его глаза.

 - Знаю, о чём подумал, - встал Костя. Не было бы шара «Варнакова», «Алтай не попал бы в лузу?! Так вот чтобы понять, что такое «карамболь», нужно побывать на Массиве. В этом пожалуй что-то есть.

 - В психоанализе это называется проще: комплекс вины, - сказал я прощаясь. Варнаков жил уже в другом, недосягаемом для меня мире.

В следующий раз мы встретились только ранней весной. В арыках ещё чернел лёд, и тяжёлый смог, напитавшись туманом, стелился по улицам. В магазинах не было картошки, и я после работы поехал на Центральный рынок. День был будничный, но базар был переполнен пёстрой толпой.

Я шёл вдоль кооперативного ряда сеток и чуть не споткнулся о широкую спину в старой телогрейке. Отскочил, едва не опрокинув штабель из пустых ящиков, спрятался. Это опять был он. Зря я надеялся, что земля прибрала несчастный обрубок, из которого никак не вытравливалась жизнь. Будто специально он развернулся вместе с тележкой ко мне лицом, задрал рубаху. Его живот был исполосован шрамами, из кожи торчала пластмассовая трубка. Он сунул в неё грязную воронку и слил треть бутылки дешёвого вина.

 - Всё экспериментируешь?! – тяжёлая ладонь легла на моё плечо. От неожиданности я выпрыгнул из-за штабеля, обернулся. Варнаков с Маринкой под руку, хохотал нудно, как дребезжащий сигнал трамвая. Улыбалась Маринка  - ослепительно накрашенная, с пышной копной волос.

Угораздило меня встретить их. Я растерянно зыркал по сторонам, желая спрятаться от инвалида. Но он уже заметил и уставился на меня мутными глазами.

 - Приходите к нам в гости! – повисая на мужниной раке, сказала Маринка.

Знала ведь, что мне хорошо известны её похождения и всё же стояла поперёк единственного пути к бегству.

За спиной загремели подшипники. Инвалид по-свойски хлопнул меня по колену, безголосо прошлёпал губами:

 - Надо бы заплатить молодым людям за ноженьки, оставленные под Курском.

 - Плыви отсюда, фронтовичок недоделанный! – беззлобно ругнулся Варнаков.

Инвалид щадил меня – даже не оглянулся в сторону супружеской четы, смотрел снизу, по-пёсьи, задрав голову.

Я вынул из кармана единственную купюру в пятьдесят рублей. Он виртуозно выхватил её из моих пальцев, резко развернул тело с пристёгнутой тележкой и покатился среди снующих ног.

 - Ты что? – вытаращил глаза Варнаков. – Ведь он такой же фронтовик, как я музыкант. Ему ж и пятидесяти нет…

Я дернул головой, не глядя на них, пробормотал:

 - Дела, извините!

Варнаков тоже смешался, задерживая мою руку в своей ладони. А я этого терпеть не могу.

 - Лёнька какую-то надпись на ботинке нашёл. Если тебя заинтересует, позвони ему.

 - На каком ботинке? – не понял я, стряхивая его руку.

 - Помнишь трикач алтаевский, в котором он вернулся с Массива?

Я кивнул и зашагал домой, обходя заплёванные холодные лужи.

* * *

Лёнька открыл дверь.

 - А, Шаман, который работает сексопатологом, - рассмеялся, здороваясь. – Костя говорил…

Лоснящийся от крема ботинок висел на стене.

 - Раньше внимания не обращали, - снимая его, говорил Лёнька. – А после Нового года с Сеней стали смотреть и вот. – Он отогнул кожу в том месте, где она должна перехватывать щиколотку: - Видите, слово «вход» и дальше что-то написано, но не разобрать.

Я не спеша протёр линзу носовым платком. Чуть подрагивали от волнения пальцы. Подошёл к окну, долго и внимательно разглядывая надпись. Скорее всего, это был производственный штамп. Первая «буква» напоминала очертаниями цифру три, затем римская десятка, ноль и ещё часть контура не то четвёрки, не то семёрки, принятых Лёнькой за букву «д».

 - По количеству знаков, похоже, было написано: «вход здесь, но…» - не удержался младший Варнаков, сверкая глазами.

Я не стал его переубеждать, только заметил про себя, что если долго всматриваться в эту тиснёную по коже строку, начинает казаться, будто здесь действительно полустёртая фраза.

 - На Массив собираетесь? – вернул я ботинок.

 - В конце мая, перед экзаменами. У Сени тоже будет свободная неделя.

 - Возьмёте меня?!

 - Возьмём!

 - В пещере ничего не трогали?

 - Всё как было, так и есть. Только ботинок забрали.

* * *

Под Дурным я почувствовал – плохи дела. Хотелось упасть и лежать не двигаясь. С трудом проглотил кашу, подумал, что если бы шёл на пару с Костей, а не с этими пацанами, остался бы здесь и ждал его. Какого чёрта попёрся? Ну, лежит там труп. Ну, дойдём… Зачем?

На Дурном, куда меня выволокли на верёвке, стало ещё муторней, но тут до цели рукой подать. Начали спускаться вниз – полегчало. А мальцам хоть бы что: шагают и шагают. Я вытащил из рюкзака сигареты и швырнул их в трещину – барахлят лёгкие. Подумал, что если выберусь живым – брошу курить!

В тот же день дошли до места. Погода стояла хорошая. Сеня с Лёнькой поставили палатку, сварили ужин. До вечера ещё оставалось время.

Перед бивуачной работой Лёнька переоделся в сухое бельё, и я успел заметить у него на груди синий эдельвейс. Нет сомнений – у Сени то же самое. «Эх, ребята, - подумал я, - от символа до действия так далеко, что некоторым не хватает жизни пройти это расстояние».

Рантлюфт даже не пришлось расчищать – снег стаял. Чуть расширили трещину ледорубами и спустились вниз. У Сени дрожали руки, заикаясь он говорил о каких-то пустяках и не мог остановиться. Его страх придал сил и уверенности мне.

 - Что это ты? Два курса института – не один десяток раз работал с трупами?!

 - Чёрт знает, - нервно хихикнул Сеня, - бьёт мандраж.

Просвечивая фонариками, залезли в грот. Тело в спальном мешке лежало в самом конце пещерки, рядом примус, горка заржавленных консервных банок. Трупного запаха не было – тело среди гранитов высохло. Возле головы – пластинка. На ней гравировка.

Лёнька вытащил из-за пазухи отриконенный ботинок и поставил его рядом со вторым, усохшим. Я повёл лучом фонарика по своду – что это?

На уровне ног, где стояли трикони, из свода торчали проушины двух скальных крючьев. Видимо, Алтай завешивал пещеру палаткой. Скомканная и полуистлевшая, она лежала у его ног.

«Вход здесь, но…» Хотелось верить, что на ботинке был не ряд цифр, а надпись. Но если в городе эта высосанная из пальца фраза таила в себе хотя бы надежду на неразгаданный смысл, то здесь, в «склепе», она казалась безнадёжно нелепой. Я понял это по лицам своих спутников. Не сговариваясь, мы вылезли наверх. Молча сидели в палатке. Каждый думал о своём. Слабость отпускала, но всё равно  голова была тяжёлой. И мысли медлительные, будто загустевшие, едва текли в ней.

Я вспоминал рассказы Варнакова: как ему удавалось воспроизводить прошлое с мельчайшими подробностями? Опять та же ассоциативность – свойство памяти Варнакова, а не моей. И всё же…

 - Вы завтра собираетесь на восхождение? – спросил я ребятишек. Те молча закивали. – Но наверх мне не надо. Вот что сделаем… Я переночую в пещере.

 - Тогда уж все вместе, - возразил Ленька.

 - Нет! Хочу, чтобы всё было как у него.

 - Шаман знает, что делает! – подмигнул Сеня. Ребята окрестили меня этой кличкой ещё в городе при подготовке к маршруту. Лёнька зевнул:

 - Как хочешь. Надоест сидеть – возвращайся.

Я засунул в рюкзак спальный мешок, кусок полиэтилена. Подумал, тряхнул почти под завязку наполненный бензином примус.

 - Э-э! Как нам без чая? – заворчал Ленька. – Утром надо рано встать.

 - К четырём вернусь. А если просплю – крикните. Рядом ведь.

Лёнька недовольно засопел:

 - Это ж утром по холодрыге одеваться и тащиться к скале, - возмутился и тут же сдался: - Ладно, забирай!

Освещая путь, я вполз в грот и втянул за собой лёгкий рюкзак. Осмотревшись, оттащил к выходу удивительно лёгкий труп. Завесил часть грота полиэтиленом, привязав его к старым скальным крючьям, торчащим из свода. Заурчал в темноте разожженный примус.

На то место, где лежало тело, бросил спальный мешок, снял ботинки, одолженные у старшего Варнакова, лёг и погасил фонарь.

Под боком работал примус. Его сине-розовая корона чуть освещала пространство, где когда-то в одиночестве умирал человек. Прошёл час, может быть, больше. Я лежал и старался думать об Алтае, о его последних минутах. Но в голову лезли всякие глупости, вспоминался город.

Казалось, я не проспал и часа. Резкий запах спичечной головки ударил в нос. Розовой желтизной осветился занавес. Лохматый человеческий профиль мелькнул на нём, и чья-то рука зашуршала полиэтиленом. Я включил электрический фонарик и в первый миг подумал, что это Лёнька пробирается ко мне с горящей спичкой. Голова прикрылась плечом от яркого света, и незнакомый женский голос попросил:

 - Не свети в глаза!

Я отвёл в сторону фонарь и вылез из спального мешка.

 - Друзья попали в переделку, а ты спишь!

Мне вдруг стало немного не по себе.

 - Какие друзья? – чуть заикаясь, спросил я. – Лёнька с Сеней?

 - Наверное, они! Застряли на стене. Увидели меня, кричали… Объяснили как тебя найти. Им нужна верёвка.

Я тряхнул головой: что за чертовщина? Посмотрел на часы.

 - Какая стена? Всего пять часов?!

 - Пять пополудни, - усмехнулась она.

Я стал натягивать Варнаковы ботинки, лихорадочно соображая: про то, что верёвка в гроте, знали только четверо – один в городе, двое на восхождении и я. Сказать об этом могли только они – логично. Группа ушла на восхождение, оставив в штурмовом лагере женщину. Она встретила моих пацанов – логично.

Женщина уже поползла к выходу из грота. Я, одевшись, вылез из-под своей занавески, наклонился над телом, возле которого лежала старая верёвка: старая и полуистлевшая. И тут меня осенило: Алтай был пятым, кто знал о ней. Почему гостья сделала вид, что не заметила его? А если заметила, почему ничего не спросила и не удивилась?

Солнце светило так, что от снега шёл жар. Чуть обвисшая палатка парусила на слабом ветерке. Возле неё был воткнут в снег мой ледоруб. Я пристегнул его к запястью и, едва привыкли к солнцу глаза, внимательно рассмотрел женщину. Лицо её было сильно обветрено, седая прядь волос змеилась от виска к уху. Впрочем, некоторые так красятся. И вряд ли ей было больше тридцати.

Заметив мой пристальный взгляд, она опустила на глаза солнцезащитные очки и пошла вверх по склону между ледопадами и скалами.

Я думал: «Грот моя наивысшая точка, и дальше будет только возвращение». Но вот пришлось подниматься в незнакомый и опасный мир за проводником, которому я ни на копейку не верил. Я плёлся, как пёс на живодёрню следом за хозяином.

Ближе к скалам идти было легче, но альпинистка упрямо держалась в стороне от них, показывал вверх рукой, предупреждая о камнепаде, не хотела, чтобы я шёл своим путём. Но меня пугал ледник и трещины внизу.

Солнечные лучи, ослепительно белый снег даже сквозь очки резали глаза. Но всё равно я заметил какой-то блеск сбоку на скале. Остановился, сделал несколько шагов вверх по склону. На граните была закреплена пластинка с гравировкой, в пятнадцати шагах от неё – другая, ещё одна. Я очутился на альпинистском кладбище. Незнакомка махала мне снизу рукой. Надо было спускаться. Но тут на скальном выступе появилась странная тень. Я шагнул вперёд – показалась голова в профиль ко мне.

Как извещала путников надпись на камне, это был бюст погибшего скалолаза. Его закрепили в небольшой нише почти на уровне человеческого роста от кромки снега. Широкий и короткий обрубок тела, большая лобастая голова, глубокие тёмные отверстия вместо зрачков, на тяжёлых губах кривилась усмешка.

Дребезжание и скрежет железа раздались за моей спиной. Я прыгнул к скале, еле удержавшись на снежном склоне, обернулся. Далеко вверху всего лишь сошла лавина.

Я шагнул в сторону, сердце ещё трепыхалось в груди и вдруг забилось ещё чаще: мне показалось, что бюст повернулся всем своим обрубком, а каменная челюсть простучала, как пестик в ступу:

«Чёрный альпинист любит жизнь!»

Я обернулся. Бюст действительно был развёрнут в нише и опять буравил меня чёрными дырами глаз. Меня понесло вниз по склону, к альпинистке, которая, устав окликать, прибавила шагу. Задыхаясь от быстрой ходьбы, я стал подниматься по её следам, но с каждой минутой всё больше отставал. Она была уже метров за триста от меня, когда показался каменный купол хребта, а возле него, как ни в чём ни бывало, сидели на рюкзаках Лёнька с сеней. Не успел я обрадоваться, что не надо лезть на стену, как моя альпинистка стала забирать в сторону от прямой линии между мной и ребятами. Лёнька с сеней вскочили, размахивая руками. Но было поздно: только снежная пыль взметнулась там, где шла женщина.

Мы бросились туда и осторожно подошли к острому сколу фирнового пласта. Рухнул карниз. Сеня сорвал очки вместе с шерстяной шапочкой, жёсткие мокрые волосы топорщились во все стороны, рот был разинут.

 - Смотри, смотри! – указывал дрожащим пальцем. – Что-то оранжевое. Может он живой?!

 - Откуда вы взялись? – схватил меня за рукав Лёнька. – Ведь договаривались же – ты ждёшь возле палатки.

Я напрасно шарил в карманах, разыскивая сигареты.

 - Шаман, - тряс меня за локоть Лёнька. – Замкнуло что ли? Кто это был?

 - Тянь-Шаньская дева! – ответил я, холодея от догадки и абсурда всего происходящего.

Пацаны вытаращили глаза, разглядывая меня. Лёнька нервно сглотнул слюну, хрипло пролепетал:

 - Ты чо?

В этом месте хребет был ровен и гладок от зализанных ветром, утрамбованных сугробов. Он чуть изгибался дугой метров на сто к югу, а там выпирал из снега купол, за ним хребет щетинился иглами и жандармами. Сеня обернулся в ту сторону, пробормотал:

 - Ну ни фига себе?! – И закричал: - Эй ты, чмо…

Кто-то простоволосый, с ледорубом, болтающимся на правой руке, ощупывал наши рюкзаки. Не обернувшись на крики, взвалил один из них на плечо и стал обходить купол.

Крича и угрожая, мальчишки бросились за ним. Когда я приплёлся к тому месту, где были оставлены рюкзаки, они уже всё решили и шли мне навстречу.

 - Мы бы этого придурка только так уделали, - ругался Сеня.

 - Пусть подавится нашими продуктами, главное кузня и верёвка здесь, - успокаивал его Лёнька, хлопая ладонью по оставшемуся рюкзаку… - Шаман, надо спускаться к твоему попутчику!

 - Вы не поняли меня! – закричал я. – Кого спасать? Фантом? Нас же пытаются уничтожить, неужели теперь непонятно? Продукты спасать надо – иначе крышка! – Я кричал в пустоту. Даже Сеня ругавшийся секунду назад, смотрел на меня непроницаемыми глазами. Они не верили мне.

Я сплюнул под ноги, на Варнаков ботинок, и, проваливаясь в снег, обошёл их, бросился к тому месту, куда сбежал с нашим рюкзаком неизвестный. Возле купола обернулся – Сеня с Ленькой торопливо шагали к сколу рухнувшего карниза. Убеждать или спорить было некогда: наша жизнь, наше возвращение и рюкзак – всё было завязано в один узел.

Глубокий след вора вывел к скале, и тут я увидел на заструге отчётливые отпечатки босых ног. «Без продуктов – крышка!» - подстёгивал себя, делал шаг за шагом на ватных ногах, каждой клеткой страшась встречи.

И вдруг я увидел капли крови на снегу – он поранил об острые камни ступню. Его слабость стала моей яростью, а ярость превращалась в силу. В горле у меня заклокотало. По заледеневшей скале я проскочил над пропастью, даже не глянув вниз, глиссируя на прочных ботинках. Я увидел его.

Он воровато оглянулся и понял, что не уйти. Скинул рюкзак; поставив его на самом краю пропасти, распрямился: правая рука с ледорубом на отлёте. Его лицо и губы были сплошной коростой, лохмотья штормового костюма висели на худом и жилистом теле зверя. Он кинулся вперёд и нанёс страшный удар, целясь клювиком ледоруба мне в голову. Я отбил его, но страх вошёл в меня как нож в масло, остудил ярость, обессилил тело.

Пискнув, я лягнул его тяжёлым ботинком в грудь, и он пошатнулся, отступил. Я почувствовал, что если упущу этот момент – мне несдобровать. Наотмашь ударил раз, другой, третий, как и он целясь в голову, а я наливался новой, яростной силой.

И тут, отбив очередной удар, он затравленно отскочил к злополучному рюкзаку, ударил по нему босой пяткой, сталкивая в пропасть. Рюкзак уже завис в воздухе, но ступня противника оказалась захлёстнутой петлёй плечевой лямки. Оборванец качнулся и с воплем полетел вниз.

Задыхаясь я подполз на животе к краю пропасти.. уже в воздухе он освободился от рюкзака, упал на очень крутой снежный склон, пробороздил его, спустив за собой небольшую лавинку, и теперь его тело темнело среди снежного вала. Рюкзак упал ближе, на скалы, мячиком отскочил от них, лопнув по шву, и крутился в воздухе, выплёвывая консервы, пакеты, булки. Я ткнулся горячим лицом в снег – крышка!

Тёмным пятном полупустой рюкзак лежал на склоне, вокруг него, как выпущенный снаряд дроби, крап разлетевшихся продуктов. Кое-что всё таки можно было собрать. Я осмотрелся, где можно было сойти вниз, и только тут сообразил, что верёвка из пещеры висит на мне. Не доверяя ей, но всё равно чувствуя её спасительную опору, я опустился вниз.

В рюкзаке остался спальный мешок да в боковом кармане сохранился пакет с карамельками. Консервы и хлеб удалось собрать. Уцелели кое какие брикеты. Но макароны и сахар были рассеяны по всему склону. Я затолкал продукты в спальный мешок, а его в лопнувший рюкзак. До палатки отсюда было не так уж далеко. Но надо спешить – солнце уже садилось, а сумерки в горах недолги.

К лагерю я вышел уже в темноте. Сил не было лезть в пещеру за примусом. Я сунул в рот карамельку, сбросил Варнаковы ботинки, которые были почти сухими, кряхтя влез в Лёнькин спальник и вытянулся, даже не застегнув вход в палатку. Только тут вспомнил о мальчишках. Где они? Что с ними?

Что бы ни случилось, до рассвета этого было не узнать и помочь им невозможно. Я перевернулся на бок в стылой сырой палатке и провалился в глубокий со, а когда открыл глаза, чувствуя себя отдохнувшим, уже рассветало. В сумраке у полога сидела моя вчерашняя альпинистка и как ни в чём ни бывало чесала гребнем пышную волну волос с седой прядью.

Гудел примус, тот самый, что был оставлен в пещере, на нём стоял котелок с водой, рядом отриконенные ботинки – один ссохшийся, другой лоснящийся от крема. И я понял, что ждёт меня в этот день.

 - Зачем башмаки у покойника забрала? – спросил, зевнув.

 - Твои украли! – ответила она, укладывая волосы в причёску. И взглянув на меня, добавила: - Тот парень, которого ты вчера сбросил с хребта! Вокруг палатки всё истоптано босыми ногами.

 - Понятно! – вздохнул я. – Выходит, мне выпало продолжить след Белого альпиниста до «голубого саркофага?!»

Вместо ответа она улыбнулась одними глазами: женственными и милосердными. Теперь я знал её настоящее имя: странно, что люди олицетворяют смерть с затхлостью морга. Хотелось задать ей несколько вопросов, но на каждый я уже знал ответ и потому не стал спрашивать ни о вчерашнем, ни о сегодняшнем дне: всё равно придётся идти!

 - Пацаны застряли на той стороне хребта?! – сказал я.

 - Сидят на скале, как два птенчика, - подхватила она, - голодные. Если им передать стальные крючья да немного продуктов – они спустятся вниз.

«Без меня!» - хотелось съязвить. Но вместо этого я растопил возле примуса полпачки маргарина, оставленного мальчишками в палатке, и промазал рассохшийся ботинок.

Через полчаса, уложив в рюкзак палатку, примус, спальник, продукты, закрепив над клапаном старую верёвку, я собрался было спускаться в пещерку и выдернуть два стальных крюка. Но она остановила меня, протянув те самые ржавые крючья с большими проушинами.

Я взвалил на себя рюкзак и, не прощаясь с ней, не оглядываясь, стал подниматься вверх по вчерашнему своему следу и остановился только возле бюста погибшего скалолаза.

 - Белый альпинист любит смерть! – сказал, глядя в его каменные глаза. Протянул руку, слегка толкнул бюст в короткое обрубленное плечо. Скрипнув металлическим стержнем, соединяющим каменное тело со скалой, бюст отвернулся от меня. Сбоку он выглядел даже смущённым.

Я поднялся на хребет. Там, где был скол рухнувшего карниза, Ленька с сеней прорубили в фирне спуск и очистили скальный выступ, через который пропускали верёвку. Я свесился вниз и увидел их метрах в двадцати пяти. Свистнул, они задрали головы на тонких мальчишеских шеях. И сразу стало легко, будто пропал груз, давивший с утра: стоило жить, чтобы видеть глаза людей, к которым приходишь на помощь. К тому же я понял, что Она давала мне шанс уйти.

 - Белый альпинист появляется тогда, когда уходит надежда! – крикнул снизу Сеня.

Я привязал рюкзак к концу верёвки и стал спускать его. «Нет, - бормотал, - я не буду испытывать старую сопревшую верёвку: к ней привяжут новую, я подниму её и спущусь к ним…А почему бы не попробовать вытянуть мальчишек наверх? Тогда зачем я спускаю рюкзак?» - Мысли лихорадочно мельтешили в голове, и опять делал не то, что надо. Рюкзак зацепился за выступ метрах в десяти над пацанами. Лёнька уже стал карабкаться по стене. Я выпустил слабину верёвки и поддёрнул её на себя. Рюкзак сорвался, верёвка напряглась, вытянулась и лопнула в пяти метрах ниже меня. Сеня, как вратарь в мяч, вцепился в упавший на полку рюкзак и удержал его.

Вот и всё! Истекла моя миссия на Массиве. Наверно, возле пещеры ждёт Тянь-Шаньская девица, заварившая всю эту историю. Я искал в себе ненависть к ней и не находил.

 - Шаман! – кричал снизу Лёнька и вытирал рукавом мокрый нос. – Хоть какие продукты у тебя есть?

Я кивнул, успокаивая их, хотя в кармане не было даже карамельки.

 - Всё равно жди нас в пещере, не ходи один к Дурному! Мы придём, может, быть завтра!

«Надо быть птицей, чтобы вернуться через сутки, - подумал я. – И даже птица обещать не сможет, потому что зависит от погоды».

Я выдернул из скалы последний крюк, привязал его к обрывку верёвки, сбросил на полку и махнул им рукой – порядок! Теперь можно было не спеша осмотреться. Над голубой дымкой горизонта поднималось солнце. Было всего лишь утро. Куда деть оставшуюся уйму времени? Куда приведёт след Белого альпиниста?

Я спустился к кладбищу: магнитом тянул к себе странный, неподвижный бюст. Что-то важное складывалось в голове из впечатлений последних дней. Этот неожиданный и резкий поворот, напоминающий встречи с тем, кому , возможно, обязан жизнью.

Мне оставалось несколько шагов до него, когда за спиной загрохотало – где-то сходила лавина. Скрежет и гул усиливались. Я оглянулся – вершин не было – по асфальту, борт к борту, на меня мчалась плотная шеренга автомобилей, по рельсам шёл трамвай. Я перепрыгнул на другое полотно, не оглянувшись в противоположную сторону. Всё это уже было… Но на этот раз я впервые отчётливо увидел краснорожего мужика с тяжёлой челюстью. Не видя меня, он скакнул навстречу и, вдруг оторвавшись от земли, ударил меня телом, пытаясь на лету найти опору в моём лёгком мальчишеском тельце. Но всего лишь отбросил в единственно безопасное место, и я прилип к бетонному столбу между путей.

Сначала была пульсирующая боль в голове. Потом свет иглами впился в глаза и я почувствовал, как текут по щекам слёзы. Кто-то тёр снегом моё лицо.

 - Живой, отойдёт! – послышался Сенин голос. И опять, будто целовал взасос, он припал губами к моему рту и вдул в грудь тяжёлый воздух.

 - Если б опоздали? – простонал Лёнька. – На каких-то пять минут…

Головараскалывалась, будто в мозги забили раскалённый гвоздь. Вырывая его с плотью, я оттолкнулся руками от сырого снега и сел. Всё ещё заливаясь слезами, открыл воспалённые глаза.

Отворачивая лобастую голову, Сеня сказал, будто ставил диагноз обречённому:

 - Ты уснул с работающим примусом и угорел.

Значит всё бред? Но что за лица у мальчишек? Они явно знают то, чего не знаю и никогда не узнаю я… Хотя всё это уже не важно. В раскалывающейся голове звучал насмешливый и бодрый голос Варнакова: «Карамболь!»

 - Ты уснул с работающим примусом и угорел! – упрямо повторил Сеня. И Ленька виновато улыбнулся:

 - Повезло! Опоздай мы на пять минут – кранты!

Боясь сделать лишнее движение, я всё же опустил голову и увидел на своих ногах отриконенные ботинки Алтая… Но это всё было уже неважно: «Ка-рам-боль!»


home | my bookshelf | | Чудеса за третьим перевалом |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу