Book: Маньчжурский кандидат



Маньчжурский кандидат

Ричард Кондон

Маньчжурский кандидат

Максу Янгштейну,

в знак привязанности,

восхищения, и не только,

с самыми дружескими

чувствами

посвящаю я эту книгу

Орден Убийц был основан в Персии в конце XI столетия. Они выполняли поручения всех, кто был готов заплатить. Убийцы скептически относились к идее существования Бога и верили, что вначале возник мир разума, а уж потом все остальное.

Фольклорный словарь: мифы и легенды

Я — это ты, а ты — это я; и что мы творим друг с другом?

Уроки жестокости

* * *

Предисловие

Многие из вас смотрели фильм Джона Франкенхаймера «Маньчжурский кандидат»,[1] где играют Фрэнк Синатра, Лоуренс Харви, Джанет Ли и Анжела Лэнсбери. В этом фильме рассказывается история американского солдата, захваченного в плен в Корее и запрограммированного китайскими коммунистами убивать по приказу. Большинство людей, скорее всего, воспринимают этот фильм как классический образчик искусства эпохи «холодной войны». Однако в свое время он полностью провалился. Фильм «Маньчжурский кандидат» появился осенью 1962 года, не окупил затрат и сошел с экранов год спустя, после убийства Джона Ф. Кеннеди. Несколько раз он промелькнул на телевидении, но в кинотеатрах не появлялся вплоть до 1987 года, и именно с этого времени — фактически с конца «холодной войны» — и стал популярен.

Подлинным артефактом эпохи «холодной войны» является роман Ричарда Кондона, положенный в основу фильма. Книга Кондона вышла в 1959 году и сразу же стала бестселлером. Ее хвалили «Нью-Йорк таймс» («неистовая, динамичная, необычайно интересная мешанина») и «Нью-Йоркер» («необузданная, захватывающая сатира»); журнал «Тайм» включил ее в десятку «самых безнравственных книг» — что, с точки зрения любого издателя, далеко не самое худшее, что может быть сказано о романе. Успех книги сделал Кондона богатым; большую часть остальной жизни он провел за границей, где написал еще несколько книг в обозначенном журналом «Тайм» жанре, в том числе «Зима убивает» (1974) и «Честь семьи Прицци» (1982). Фильм Джона Хьюстона, созданный на основе последнего романа, в 1986 году получил награду Киноакадемии. Умер Кондон в 1996 году.

Ричард Кондон относился к циникам того типа, когда цинизм не является определяющим фактором, наподобие Тома Вулфа: его убеждение, что все, по существу, дерьмо, не мешало ему получать удовольствие и смеяться над жизнью. Неудивительно, ведь он прошел самую замечательную школу на свете — Голливуд. Прежде чем стать писателем, Кондон был киножурналистом. Он начинал в 1936 году на студии Уолта Диснея, где помимо прочих мультипликационных шедевров занимался продвижением «Фантазии» и «Дамбо»; затем, сменив несколько студий, работал в «Юнайтед артистс», откуда ушел в 1958 году. Что делать дальше, он не знал — ему просто захотелось сменить род деятельности. «Единственное, что я умею делать, это писать», — говорил он жене. Потому, став писателем, Кондон поступил вполне логично. Он утверждал, что за время работы в Голливуде заработал три язвы. Он утверждал также, что за проведенные там годы просмотрел десять тысяч фильмов и в результате (опять же — по его словам) «невольно понял, как стать хорошим рассказчиком».

Франкенхаймер считал «Маньчжурского кандидата» «одной из лучших книг», которые он когда-либо читал, но почитатели Франкенхаймера оказались куда менее благосклонными. Грейл Маркус в характерной для «Британского института кино» манере назвал роман «дешевой параноидальной фантазией». «Эта история, предназначенная воздействовать на душу народа, — говорит он, — состряпана руками бездушного человека». «Книга написана так, что любой идиот может снять по ней фильм», — пишет историк кино Дэвид Томсон. Несомненно, Кондон писал «Маньчжурского кандидата», все время помня о кино. Это был его второй роман; по первому, под названием «Древнейшая вера», тоже был снят фильм — «Счастливые воры» с Рексом Гаррисоном (провал, который так и остался провалом). Однако мнение, что «Маньчжурский кандидат» Кондона не более чем набросок сценария, кажется несколько странным. Вот Майкл Крайтон, например, действительно пишет книги, которые может экранизировать любой идиот; он почти что указывает, где и под каким углом расставлять камеры. Однако книга Кондона отнюдь не так легка для экранизации; отчасти из-за своего тона, который очень трудно передать кинематографическими средствами, а отчасти потому, что многое в ней фактически не поддается — или не поддавалось в 1962 году — экранизации. Фильм, конечно, производит странное впечатление — триллер на грани вызова — но сама книга несравнимо более странная.

Журнал «Тайм», редакторы которого, в конце концов, ежедневно сталкиваются с ужасной прозой жизни, не слишком ошибался, увидев в «безнравственности» книги нечто великолепное. Может, «Маньчжурский кандидат» и дешевое чтиво, но это чрезвычайно изысканное дешевое чтиво. Это человек в клетчатом смокинге, цыпленок по-королевски, фаршированный трюфелями. Это смешение всех литературных стилей периода 1959 года. Судите сами.

Временами книга написана жестко:

«Сердечный приступ, будь она неладна! Одно неудачное слово, и эта старая перечница отправится к праотцам. Но куда деваться? Он сам накликал эту „головную боль“, когда, покинув Валгаллу, позвонил этому маленькому потному человечку, который, ясное дело, своего не упустит».

Временами сухо, в духе полицейского протокола:

«— Спасибо, майор. Вы свободны.

Марко покинул генеральский кабинет в 16:21. В 16:55 генерал Джоргенсон застрелился».

Иногда, и, как правило, в самом напряженном месте, текст насыщен оригинальными образами:

«Мать Реймонда двинулась на сенатора, плюясь langrels.»[2]

«Он стискивал телефонную трубку, словно osculatorium,[3] полностью сосредоточившись на текущем моменте».

Временами это утонченная поэзия, которая никого не оставит равнодушным:

«Всего лишь мгновение назад он направлял их широкое каноэ по залитому закатным светом озеру к точке белого света на небе, которая все расширялась и расширялась, пока не затмила собой мрак».

Кое-где текст звучит загадочно и потому — мудро:

«Во всех языках мира есть выражение, каждое слово которого ценится на вес золота: „любовь доброй женщины“. Это надо понимать так, что фраза не теряет своей ценности, сколь бы ни позорно было прошлое или бесперспективно будущее того, кто ее произносит. Горечь и доброта гоняются друг за другом вокруг нее, словно вокруг древа истины, и доброта может смягчить горечь, а горечь может выхолостить доброту, но ни то, ни другое не может изменить своей сути, поскольку любовь доброй женщины — это поддается определению».

А порой попадается такое, что заставляет читателя истекать слюной:

«Гибкая, литая фигура смотрелась еще лучше благодаря безупречной осанке. На ней был китайский халат нежного, идеально контрастирующего с глазами оттенка. Вытянув длинные ноги совершенной формы, она расположилась в шезлонге, и любой мужчина — кроме сына и мужа — видя сокровище, которым она обладает, и зная, что ее великолепное сорокадевятилетнее тело есть не более чем футляр для бесполой и бесчувственной энергии, разрыдался бы, сокрушаясь над бессмысленностью такой растраты».

Некоторым нравятся перезрелые бананы с почерневшей конурой. «Маньчжурский кандидат» — перезрелый банан, восхитительный деликатес для тех, кто знает в них толк.

Великолепное сорокадевятилетнее тело из последнего отрывка принадлежит матери убийцы, которую в фильме Франкенхаймера играет Анжела Лэнсбери. В фильме — это добропорядочная, хотя и суровая матрона средних лет. Однако у Кондона мать Реймонда отнюдь не матрона, а сексуальная хищница, наркоманка, пристрастившаяся к героину, которая дважды принимает участие в том, что мы называем инцестом, или кровосмешением. Она — змея в саду «холодной войны». Придумывая мать Реймонда и ее историю, Кондон почти наверняка вспоминал книгу, вызвавшую беспрецедентный бум на книжных прилавках США тремя годами ранее, — «Пейтон» Грейс Металиус, которая перед экранизацией также нуждалась в «дезинфекции».

Сюжет «Пейтона» построен на инцесте (как, если уж на то пошло, и сюжет «Лолиты», ставшей сенсацией в Соединенных Штатах в 1958 году). Однако необычайно мрачный тон романа Кондона так и не дошел до экрана. В фильме, например, нет гротескной сцены, где Джонни Айзелин пытается соблазнить эскимоску. По сравнению с Кондоном сатира Франкенхаймера носит более традиционный характер. В конце концов, как кинорежиссер Голливуда, он был вынужден играть по другим правилам.

Может, это и покажется странным, но секрет создания успешного триллера, как нам продемонстрировали Майкл Крайтон и Том Клэнси, состоит в том, чтобы время от времени притормаживать ход событий интересными отступлениями: как устроены самолеты или подводные лодки, или как, например, сделать атомную бомбу. В идеальном случае это информация «на злобу дня» — то, что читатели хотят знать именно сегодня. В «Маньчжурском кандидате» такой животрепещущей темой является тема «промывания мозгов».

Казалось, страх перед «промыванием мозгов» коммунистами исчез вместе с истерией «холодной войны», однако в пятидесятые годы он все же имел свои основания. Наземные войска ООН начали военные действия в Корее 5 июля 1950 года. 9 июля американский солдат, захваченный в плен двумя днями ранее, произнес по радио речь целиком и полностью в духе северокорейской пропаганды. И подобные передачи были совсем не редкостью. По окончании войны было подсчитано, что из каждых семи американских пленных один сотрудничал с врагом; двадцать один американец отказался вернуться в Соединенные Штаты; сорок объявили, что стали коммунистами; четырнадцать были преданы трибуналу, и одиннадцать из них признаны виновными.

Термин «промывание мозгов» изобрел журналист по имени Эдвард Хантер, который во время Второй мировой войны работал в отделе, отвечающем за боевой дух американской армии. Отавным образом он служил в Азии и стал горячим антикоммунистом. Книга Хантера «Промывание мозгов в Красном Китае: целенаправленное разрушение человеческого разума» вышла в 1951 году. В ней он объяснял, что термин «промывание мозгов» является переводом китайского термина «хси-нао», что означает «чистка мозгов»; Хантер утверждал, что часто слышал это выражение от европейцев, оказавшихся в Китае в 1949 году, — году революции Мао.

В 1955 году, спустя два года после прекращения военных действий в Корее, военное командование США выпустило солидный отчет о лечении бывших военнопленных под названием «Война окончена, но битва продолжается». По результатам опроса всех до единого моряков, которые уцелели в плену и вернулись домой, — более четырех тысяч человек — было установлено, что многие из них подвергались интенсивной обработке китайскими коммунистами. Китайцы тщательно отбирали пленников, считавшихся неисправимыми, помещали их в особые лагеря и обрабатывали по пять часов ежедневно; обработка заключалась в комбинации пропаганды и «исповедей» пленников. В отдельных случаях применялись физические пытки, но в основном китайцы использовали традиционные методы психологического воздействия: внушение и унижение. Отчет констатировал, что устрашающе большое число бывших пленных в той или иной степени поддались обработке. Некоторых склонили к тому, чтобы в радиопередачах обвинять Соединенные Штаты в вынашивании планов новой войны. Это мнение было широко распространено во многих странах, хотя и не соответствовало действительности.

Отчет Пентагона спровоцировал всеобщее помешательство на идее «промывания мозгов», продолжавшееся до 1957 года. Рассказы об опытах над американскими военнопленными появлялись в «Сатердей ивнинг пост». «Лайф», «Нью-Йорк таймс» и «Нью-Йоркере». Сам термин стал синонимом эффективного убеждения, и журналисты бились над вопросом, можно ли считать рекламу и психотерапию более мягкими формами «промывания мозгов». Кондон явно прочел множество подобных материалов; он даже знал о существовании труда Андре Сальтера «Терапия условных рефлексов» (1949). В романе на эту книгу ссылается китайский психолог Йен Ло, цитируя ее в докладе об успешном «промывании мозгов» американским военнопленным. Йен Ло называет и другие работы, имеющие отношение к гипнозу и психологическому «программированию», включая «Обольщение невинных» Фредерика Вертама, представляющее собой настораживающий отчет о пагубном воздействии комиксов на психику американской молодежи. (Надо полагать, что помимо всех своих талантов Йен Ло располагал еще и хрустальным шаром, позволяющим видеть будущее, поскольку «Обольщение невинных» было опубликовано лишь в 1954 году, то есть после окончания Корейской войны.) Эти книги и статьи, по всей видимости, убедили Кондона в том, что «промывание мозгов» или психологическое «программирование» в сочетании с гипнозом и методами Павлова — вещь совершенно реальная, во что верили и многие американцы, ставшие свидетелями войны в Северной Корее…

Книга Кондона играет на страхе того, что «промывание мозгов» может быть долговременным, что существуют способы изменить сознание навсегда. Однако ко времени выхода на экран фильма Франкенхаймера стало ясно, что подобное «программирование» носит временный характер. В 1961 году в фундаментальном труде «Исправление мышления и психология тоталитаризма: исследование „промывания мозгов“ в Китае», психиатр Роберт Джей Лифтон, участвовавший в опросе вернувшихся в США бывших военнопленных, приходит к выводу, что психологическая обработка пленников в долгосрочном плане потерпела неудачу. Все «новообращенные» в конце концов вернулись в Соединенные Штаты, а те, кто по возвращении домой восхваляли жизнь в Северной Корее, со временем все же изменили свои взгляды.

Тем не менее именно психологическая обработка является темой романа Кондона (если это не слишком громко сказано). Еще до того, как оказаться в руках Йен Ло, Реймонд подвергся психологическому воздействию со стороны матери: ее поведение выработало в нем стойкое презрение ко всем. Поведение матери Реймонда тоже обусловлено: ранний инцест стал причиной всех ее предательств. Американские граждане также постоянно подвергаются обработке с помощью политической пропаганды и начинают верить в безосновательные утверждения отчима Реймонда о том, что в правительстве засели коммунисты. По версии Кондона, нет коммунистического мира с одной стороны и свободного мира с другой. Есть просто манипулирующие и манипулируемые, обрабатывающие и обрабатываемые, пропагандисты и простой народ. В таком мире, по-видимому, лучше быть пропагандистом — если вы в состоянии терпеть боль.

Луис Менанд



I

В Сан-Франциско светило солнце. Сказочная пора! Из окна отеля, расположившегося на вершине холма, открывался чудесный вид, и Реймонд Шоу вполне мог бы сидеть себе и любоваться всей этой красотой. Тем не менее он стискивал телефонную трубку, словно osculatorium,[4] полностью сосредоточившись на текущем моменте и запретив себе думать о том, что сейчас происходит в барах, чужих постелях, да и где-либо еще.

Мешковатая сержантская форма валялась на стуле. Реймонд в новом темно-синем халате — за сто двадцать долларов! — вытянулся на гостиничной кровати и терпеливо ждал, пока телефонистка набирала один номер за другим, разыскивая где-то в Сент-Луисе отца Эда Мэвоула.

Он знал, что поступает неправильно. Два года военной службы в Корее закончились для него три дня назад, и сейчас он должен был как минимум тратить деньги на такси, разъезжая взад-вперед по залитым солнцем холмам. Наверно, у него просто в голове помутилось на почве сочувствия или еще чего-то столь же невероятного. Повинуясь нахлынувшему чувству хандры, он начал названивать отцам погибших солдат, с которыми служил. Похоже, отец Эда работал по ночам, поскольку к настоящему времени в Сент-Луисе уже стемнело.

Реймонд слушал, как телефонистка дозванивалась до коммутатора в Сент-Луисе. Он услышал, как ей сказали, что отец Мэвоула работает в наборном цехе. Где-то в отдалении мужчина разговаривал с женщиной. Потом наступила тишина. Реймонд ждал, уставившись на большой палец ноги.

— Алло? — раздался очень высокий голос.

— Мистера Артура Мэвоула, будьте любезны. Междугородняя линия.

Разговор происходил на фоне ровного громыхания работающих прессов.

— Я слушаю.

— Мистер Артур Мэвоул?

— Да, да.

— Говорите, пожалуйста.

— Э-э… Алло? Мистер Мэвоул? Это сержант Шоу. Я звоню из Сан-Франциско. Я… Э-э-э… Мы с Эдди служили в одной части, мистер Мэвоул.

— В одной части с моим Эдди?

— Да, сэр.

— Вы Рей Шоу?

— Да, сэр.

— Тот самый Рей Шоу? Который получил медаль за…

— Да, сэр, — Реймонд оборвал собеседника нарочито громким голосом. Ему захотелось швырнуть телефон в мусорную корзину, раз и навсегда покончив с этой мазохистской, самоубийственной затеей. А еще лучше разбить себе проклятым телефоном голову. — Э-э-э, видите ли, мистер Мэвоул, я еду… ну… в Вашингтон и мог бы…

— Знаем-знаем. Читали об этом. И позвольте сказать вам от всего сердца — вернее, того, что от него осталось — я горжусь вами, хотя мы и не знакомы, как гордился бы сыном, окажись он на вашем месте.

— Мистер Мэвоул, — быстро заговорил Реймонд, — если вы не против, я мог бы заскочить в Сент-Луис по пути в Вашингтон. Я подумал, что, может, вам и миссис Мэвоул станет немного легче, если мы поговорим. Об Эдди. Понимаете? В смысле, мне кажется… Это самое малое, что я могу сделать.

Наступила тишина. Потом мистер Мэвоул всхлипнул, в ответ на что Реймонд довольно грубо сказал, что пришлет телеграмму с номером рейса, и повесил трубку, чувствуя себя полным идиотом. Подобно злому человеку с тростью, который проковырял дырку в небесах и обжегся хлынувшей на него радостью, Реймонд обладал незавидной способностью обращать все хорошее себе во вред.

Когда он спускался по трапу самолета в Сент-Луисе, больше всего ему хотелось сбежать куда-нибудь подальше. Оглядевшись, он решил, что отцом Эдди обязательно окажется вон тот потный лилипут в очках с линзами размером с донышко молочной бутылки. Еще минута, и этот тип накинется на него, словно взбесившийся лось.

— Постойте! Подождите! — окликнул его прыщавый фотограф.

— Убери фотоаппарат! — прорычал в ответ Реймонд.

Он и не подозревал, что голос у него может звучать так мерзко. Фотограф моментально сник.

— А в чем дело? — спросил он, явно пребывая в недоумении.

Еще бы, он же вырос в то время, когда фотографироваться для прессы отказываются лишь сексуальные маньяки и наркодельцы.

— Я проделал весь этот путь, чтобы повидаться с отцом Эда Мэвоула, — ответил Реймонд, презирая себя за пошлую сентиментальность. — Если хочешь сделать снимок, иди и найди его. Без него фотографироваться не буду.

«Только поглядите на этого искреннего, грубовато-простодушного сержанта, — мысленно простонал Реймонд. — Я так глубоко вжился в роль вояки, что имею все основания рассчитывать на авторский гонорар за свои „выступления“. Только гляньте на этого дурня-фотографа, пытающегося осмыслить происходящее. И ведь даже не понимает, что стоит как раз рядом с отцом Мэвоула».

— О, сержант! — воскликнула девушка.

Ну хоть с ней все ясно. Глаза не красные, да и нос не распух от слез по погибшему герою — значит, молодая журналистка, которой поручили написать большую статью о Белом доме и Герое, а он своей нелепой показухой только что подкинул ей заголовок.

— Я отец Эда, — представился человек, все лицо которого было покрыто испариной. Что за черт? На дворе декабрь, откуда же эта «роса»? — Я Фрэнк Мэвоул. Извините за такую встречу. Просто я случайно обмолвился на работе, что вы звонили из Сан-Франциско и предложили заехать к нам по пути в Белый дом, чтобы повидаться с матерью Эдди. Ну, вот, слухи, видно, и дошли до газетчиков.

Реймонд сделал три шага вперед и обменялся с мистером Мэвоулом рукопожатием, левой рукой крепко стиснув ему плечо и вперив в него суровый, холодный взор. Он чувствовал себя капитаном Кретином из дурацких космических комиксов.

Фотограф сделал снимок и потерял к ним всякий интерес.

— Могу я спросить, сколько вам лет, сержант Шоу? — сказала молодая цыпочка, держа блокнот и карандаш наготове, как будто они с Мэвоулом собирались снимать с Реймонда мерку.

Он решил, что это, должно быть, ее первое серьезное задание после долгих лет учебы на факультете журналистики и нескольких месяцев работы, заполненных освещением пустячных событий из жизни города. Он вспомнил свое первое задание: как же он испугался, когда дверь гостиничного люкса распахнулась и киноактер с лицом, похожим на вафлю, предстал перед ним в одних лишь пижамных брюках, демонстрируя обнаженный торс с пошлыми татуировками типа «До встречи, Мейбл» на каждом плече. Всякая охота беседовать с ним пропала начисто, и Реймонд тогда сказал: «Дайте мне ваш пресс-релиз, так мы сэкономим время».

Присутствовавший здесь же агент актера, толстяк с воспаленными глазами, то и дело поправлявший съезжающие на нос очки, проворчал: «Что еще за пресс-релиз?»

Реймонд хмуро поинтересовался, уж не начать ли ему с вопросов о хобби знаменитости и знаке Зодиака, под которым тот родился. Трудно поверить, но лицо знаменитости было так густо усеяно оспинами и рубцами, что напоминало вафлю. И тем не менее он был «звездой» — можно представить, на что пойдут эти свиньи, лишь бы обмануть доверчивую публику. «Ты, что ли, боишься, малыш?» — спросил его тогда актер.

После этого все пошло как по маслу Они прекрасно поладили, словно старые приятели.

Суть в том, что каждый должен с чего-то начинать.

Реймонд понимал, что это тоже звучит банально, но все же спросил мистера Мэвоула и девушку, не найдется ли у них времени выпить с ним чашечку кофе в ресторане аэропорта, ведь он сам работал журналистом и понимает, что юной леди нужен материал для статьи. Юной леди? Это было уж слишком. Осталось только найти зеркало и посмотреть, не выросли ли у него крылья.

— Правда? — воскликнула девушка. — Ох, сержант!

Мистер Мэвоул сказал, что не откажется от чашечки кофе.

Они вошли в ресторан и сели за столик. Окна там запотели. Посетителей было немного, и официантка явно скучала за прилавком. Все трое заказали кофе, и Реймонд подумал, что неплохо бы еще съесть кусок пирога, вот только никак не мог решить, какого именно. Неужели все должны смотреть на него как на больного лишь потому, что он не в состоянии выбрать пирог, не попробовав его сначала? Неужели официантка не может обойтись без своего речитатива «У нас есть пироги с персиками, с тыкв…»; тут все остальные обязательно должны начать выкрикивать: «С персиками! Нам, пожалуйста, с персиками!»? Как можно нормально поесть в заведении, где официантка бормочет, перечисляя меню? Любой разумный человек, мысленно перебирая сохранившиеся в памяти вкусовые ощущения, может выбрать блюдо, которое ему не только хочется съесть, но которое, благодаря входящим в его состав ингредиентам и их энергетической ценности, будет полезно для его организма. Но как можно принять такое продуманное решение, если не имеешь возможности внимательно изучить отпечатанное на бумаге меню?

— И сливовый пирог очень вкусный, сэр, — продолжала официантка.

Реймонд сказал, что возьмет сливовый, мгновенно возненавидев ее лютой ненавистью, потому что сливового пирога ему хотелось меньше всего. Он терпеть не мог сливовые пироги, но попался в ловушку этой деревенщины, которая за четвертак чаевых, наверно, согласилась бы вылизать ему ботинки.

— Я просто хотел рассказать вам, мистер Мэвоул, как мы относились к Эду, — сказал Реймонд. — Среди всех моих знакомых не было человека лучше, добрее и надежнее вашего сына Эда.

Глаза маленького человека наполнились слезами. Он внезапно всхлипнул, да так громко, что привлек внимание посетителей, сидевших поодаль за стойкой бара. Чтобы создать шумовую завесу, Реймонд быстро заговорил с девушкой:

— Мне двадцать четыре года. Я родился под знаком Рыб. Как-то раз одна очень хорошая журналистка, она работала в газете в Детройте, посоветовала мне во время интервью всегда спрашивать про знак Зодиака, потому что людям нравится читать об астрологии, хотя они и не признаются в этом.

— А я Телец, — сказала девушка.

— Мы бы хорошо поладили, — ответил Реймонд.

— Наверно, — ответила она, но глаза ее говорили о большем.

— Сержант, видите ли… — мягко начал мистер Мэвоул, — когда пришло известие, что Эдди убили, у его матери случился сердечный приступ. И я хотел попросить вас, не могли бы вы уделить нам немного времени, дорога займет всего полчаса. Мы живем в пригороде и…

О боже! Реймонд уже видел себя в роли ангела-утешителя у постели больной. Сердечный приступ, будь она неладна! Одно неудачное слово, и эта старая перечница отправится к праотцам. Но куда деваться? Он сам накликал себе «головную боль», когда, покинув Валгаллу,[5] позвонил этому маленькому потному человечку, который, ясное дело, своего не упустит.

— Мистер Мэвоул, — заговорил Реймонд медленно и мягко, — в Вашингтоне мне нужно быть только послезавтра. И я мог бы задержаться дня на полтора. Нелетная погода или еще что… За счет Белого дома, понимаете? Я даже мог бы добраться до Вашингтона ночным поездом, «Дух Сент-Луиса» называется, точно так же, как и самолет. Пожалуйста, даже в мыслях не держите, что я уеду отсюда, не повидавшись с миссис Мэвоул… матерью Эдди.

Он поднял голову и увидел, какими глазами смотрит на него девушка. Очень милая, просто очаровательная и совсем юная блондинка.

— Как вас зовут? — спросил Реймонд.

— Маделл, — ответила она.

— Как думаете, смогу я снять здесь номер на ночь?

— Конечно.

— Я обо всем позабочусь, сержант, — поспешил вмешаться в разговор мистер Мэвоул. — Точнее, газета все берет на себя. Я, конечно, с радостью пригласил бы вас к нам, но мы только что закончили ремонт. Запах жуткий, прямо глаза начинают слезиться.

Реймонд попросил счет, и они поехали к Мэвоулам. Маделл рвалась подождать его в машине, но он отправил ее в редакцию: пусть пока напишет статью, а потом вернется к Мэвоулам и заберет его. Девушка посмотрела на Реймонда, как бы до глубины души потрясенная его изобретательностью. Он погладил ее по щеке и направился к дому. Маделл положила руку на живот, сделала три-четыре глубоких вдоха, завела машину и поехала обратно в город.

Встреча с миссис Мэвоул протекала ужасно. Реймонд мысленно поклялся, что никогда в жизни не станет сдавать тест на проверку умственных способностей, потому что его наверняка упекут в сумасшедший дом. Любой кретин заранее догадался бы, что ничего хорошего из этого не выйдет. Все обливались слезами. «Интересное дело, — думал он, по просьбе миссис Мэвоул держа ее за пухлую руку и все время опасаясь, что в любой момент она может отдать богу душу. — Эти люди ничего не сделали, чтобы предотвратить войну, а теперь поражены тем, что их сына убили». Эдди был, в общем-то, хорошим парнем. Любил шутки и работу на публику, это безусловно. Но какого черта? В списке погибших на сегодняшний день значится двадцать тысяч американских солдат, плюс потери в войсках ООН, да еще шестьдесят или, может, восемьдесят тысяч покалечено. А эта жирная квашня, похоже, воображает, будто Эдди единственный, кто не вернулся домой.

«Интересно, оплакивала бы меня моя мать? Может ли она вообще испытывать хоть какие-то чувства? И есть ли на том или этом свете кто-то, способный ответить на мои вопросы?» Окажись Реймонд на месте Эдди, уж его милая матушка не растерялась бы. Она выписала бы его тело, зажарила на вертеле и накормила всех желающих — если бы это добавило ей голосов избирателей.

— Дело происходило ночью, — начал свой рассказ Реймонд. Мистер Мэвоул сидел по другую сторону кровати, глядя в пол лихорадочно блестящими, обведенными темными кругами глазами и закусив нижнюю губу. Он молитвенно сложил руки, словно это должно было помочь ему не разрыдаться снова и тем самым не дать повода для слез жене. — Понимаете, капитан Марко приказал пустить понизу несколько сигнальных ракет, чтобы понять, где прячется враг. Они-то знали, где мы. И Эдди…

Реймонд смолк, всего на мгновенье, чтобы не расплакаться при мысли о том, как мучительно больно, больно, больно лгать в такую минуту, но ведь эта женщина сама продала своего мальчика призывной комиссии, и поэтому сейчас он отплатит ей за это, утаив истину. Никто и никогда не рассказывает родным и близким о грязных смертях, нелепых, унизительных смертях, а именно таким и было большинство смертей на войне. Клоун в уродливой маске грязной смерти, ожидающий своего выхода, лениво покуривающий сигарету за кулисами цирка, набитого другими клоунами, — вот что такое смерть на войне. Ах, нет! Что вы такое говорите? Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Только военные мелодии под электрогитару да незатейливые песенки, льющиеся из дешевого музыкального автомата, — вот откуда можно узнать правду о Великой Истории Нашего Народа.

Реймонд не знал точно, как погиб Эдди, но мог ясно представить себе его смерть. Возможно, парню в задницу вошло шестнадцать дюймов штыка. Истошно завопив, он до такой степени напугал своего противника, что тот, в судорожной попытке вытащить штык, проворачивал на нем Эдди до тех пор, пока острие штыка не вышло наружу под ребрами. Тогда враг надавил ногой на затылок Эдди, сломав ему при этом нос и скулу, и вытащил штык, жалобно причитая по-китайски и больше всего на свете желая оказаться сейчас как можно дальше отсюда, где-нибудь в тихом, укромном месте. Все знали, что потерять в бою голову, ноту или другую часть тела красиво нельзя; все, кроме родителей Эдди, замкнутых в узком мирке своих наивных представлений. У этой страдалицы сразу поутихли бы шумы в сердце, если бы ее родной город вдруг подвергся бомбежке и она увидела бы своего Эдди со снесенной половиной лица, а ей самой пришлось бы защищать уцелевших.

— В нашей части был один совсем молоденький паренек, миссис Мэвоул. Ему, наверно, и семнадцати еще не исполнилось. Шестнадцать, не больше. Эдди сразу же решил помогать парнишке, приглядывать за ним. Да, вот таким человеком был ваш сын. — Тут мистер Мэвоул негромко всхлипнул. — Так получилось, что этот парень, Бобби Лембек, отстал от остальных. Не то чтобы очень, но Эд вернулся, чтобы прикрыть его. Пуля настигла парня прежде, чем Эдди успел добраться до него, и он… ну, просто не смог оставить мальчишку умирать одного. Понимаете? Вот какой человек был Эд. Не смог. Когда он тащил парня обратно, враг заметил их, взял на прицел и накрыл минометным огнем. Оба погибли, не успев ничего почувствовать, миссис Мэвоул. Все произошло в одно мгновенье, миссис Мэвоул. Да, мэм. В одно мгновенье.

— Я рада, — сказала миссис Мэвоул и тут же, спохватившись, воскликнула: — Господи, что я говорю? Как я могу быть рада? Нет, нет. Конечно же, нет. Мы все уже давно мертвы. Он был таким веселым, таким юным, и вот теперь его нет! — Грузное тело миссис Мэвоул, поддерживаемое многочисленными подушками, затряслось от рыданий.

А чего еще, черт побери, он ожидал? Он приехал сюда по собственной воле. Чего еще он ожидал? Веселой, приятной компании? О боже, боже! Старая толстая перечница в необъятной кровати и ее вечно потный муженек, который не в состоянии совладать со своей болью.

«Как жить дальше, — мысленно восклицал Реймонд, — если люди вываливают свою боль в лицо первому встречному, словно прачки содержимое корзины с грязным бельем?» Ладно. Так или иначе, он даже сумел доставить этой жирной старухе своего рода извращенное удовольствие. Чего еще с него спрашивать?



— Эдди не должен был умирать, миссис Мэвоул, — всхлипнул Реймонд. — Как бы я хотел оказаться на его месте! Только не Эдди! — И он приник к ее большой материнской груди.

* * *

По не зависящим от него обстоятельствам Реймонд вырос человеком, замкнутым внутри удушающего панциря из страха и недоверия. Этот тяжелый, непробиваемый панцирь был выкован главным образом в кузнице его матери, отчеканен болтовней отчима и закален горькими слезами, пролитыми из-за вероломно преданного отца. Заодно Реймонд не доверял людям вообще — хотя бы потому, что никто не предостерег в свое время отца по поводу матери.

Реймонд с малых лет усвоил, что на каждую его улыбку отчим откликается радостным ржанием; на каждое слово сына мать реагирует единственным известным ей способом, а именно — подталкивает того всеми доступными ей средствами стремиться к популярности и власти. В результате Реймонд начал сознательно добиваться того, чтобы, независимо от внешних обстоятельств, люди сторонились его. Правда, это произошло после того, как сначала несколько лет подряд он неосознанно демонстрировал им свое высокомерие и презрение. Закованный в свой непробиваемый панцирь, парень мало кому мог показаться приятным собеседником. Он знал, что его не любят, но не понимал почему, поскольку считал защитный панцирь частью себя, как черепаха.

Только прислушавшись к шепоту своего подсознания, Реймонд понял, кто он такой: человек, у которого нет матери (по воле судьбы), нет отца (из-за предательства матери), нет друзей (в силу обстоятельств) и нет радости в жизни (как следствие всего предыдущего). Человек, который решительно отказывается жить, но совершенно точно не собирается умирать. Он был словно потерявший земные ориентиры воздухоплаватель, который смотрит на всех и все сверху, но в то же время жаждет быть замеченным, чтобы хоть так окупить свой, в противном случае убыточный, полет.

Реймонда раздирали непреодолимые противоречия. В нем парадоксальным образом сочетались бессердечие, бывшее следствием неприступной брони, и глубина чувств. Это, собственно, и был он сам, однако парень этого не понимал, ослепнув во мраке отчаяния, в котором не было ни малейшего просвета.

Он мог рыдать вместе с мистером и миссис Мэвоул, потому что знал, что все происходит за закрытыми дверями и что он постарается никогда, ни при каких обстоятельствах не встретиться с этими противными стариками снова.

* * *

На следующее утро после возвращения Реймонда в Сент-Луис в семь двадцать утра в дверь номера негромко, но настойчиво постучали. Стук раздался как раз в тот момент, когда Реймонд и молодая журналистка, с которой он познакомился накануне, упоенно наслаждались обществом друг друга. Реймонд услышал, что в дверь стучат, но был слишком занят, чтобы отвлекаться на подобные пустяки. Молодая женщина, однако, мгновенно напряглась и не потому, что из-за повышенной чувствительности к резким звукам внезапно испытала оргазм. Нет, так отреагировала бы на ее месте любая здоровая, приличная молодая женщина, окажись она при сходных обстоятельствах в гостиничном номере любого города мира.

Реймонд готов был взорваться от ярости и негодования. Он вперил сердитый взгляд в юное, испуганное лицо под собой, как будто внезапно возненавидел молодую женщину за то, что ей не хватает распутства пьяной шлюхи. Потом он сполз с нее, чуть было не свалившись с кровати. Восстановив равновесие, он медленно натянул синий халат, подошел вплотную к двери и спросил:

— Кто там?

— Сержант Шоу?

— Да.

— Федеральное Бюро Расследований. — У стоящего за дверью был спокойный, приятный тенор.

— Что? — взорвался Реймонд. — Что вам от меня надо?

— Откройте дверь.

Реймонд оглянулся через плечо, закономерно полагая, что Маделл все слышала и дезертировала с поля битвы. Она, однако, оставалась на месте, но вид у нее был мрачный, лицо побелело, как мел.

— Что вам надо? — повторил Реймонд.

— Нам нужен сержант Реймонд Шоу.

Реймонд не сводил взгляда с двери. Его лицо начало наливаться краской, некрасиво выделяясь на фоне обоев болотного цвета.

— Откройте дверь! — потребовал голос.

— Черта с два! Как вы смеете ломиться в такую рань, вторгаясь в мою личную жизнь со своими дурацкими ордерами? Если вам так уж не терпится, то могли бы сначала позвонить. В фойе есть телефоны. Повторяю, как вы смеете? — В голосе Реймонда прозвучало высокомерие, свидетельствующее о том, что его слова — не пустая угроза и нарушители спокойствия могут быть наказаны. Его тон испугал девушку в постели больше, чем неожиданное появление ФБР. — Что, черт побери, вам нужно от сержанта Реймонда Шоу?

— Ну… Э-э-э… Нас попросили…

— Попросили? Что значит попросили?

— …Нас попросили проследить, чтобы вы сели в военный самолет, который будет ждать вас в аэропорту Ламберт через час и пятнадцать минут. В восемь сорок пять.

— А нельзя было позвонить мне из дома или из телефонной будки?

Последовало напряженное молчание, а затем за дверью сказали:

— Мы не собираемся обсуждать это с вами через запертую дверь.

Реймонд быстро подошел к телефону. От ярости он чувствовал скованность в теле, точно все его суставы заржавели. Он поднял трубку, несколько раз нажал на рычаг и попросил телефонистку соединить его с отелем «Мейфлауэр» в Вашингтоне, округ Колумбия.

— Сержант, — отчетливо произнес голос за дверью, — нам приказано посадить вас на этот самолет. Вы же служили в армии и знаете, что наши приказы не обсуждаются.

— Послушайте мой разговор по телефону, а потом поговорим о приказах, — сердито бросил Реймонд. — Я не собираюсь подчиняться приказам ни ФБР, ни Управления печати и гравировки, ни Отдела охраны окружающей среды, но если у вас при себе есть касающиеся меня письменные распоряжения командования армии Соединенных Штатов, просуньте бумаги под дверь. После чего можете подождать в фойе, если у вас не пропадет желание встретиться со мной, а в аэропорт я поеду, когда сочту нужным.

— Эй, не стоит так кипятиться, сынок! — в голосе из-за двери послышались угрожающие нотки.

— Вам что, не сказали, что я лечу в Вашингтон получать в Белом доме Почетную медаль?[6]

Может, эта никчемная железяка хоть на что-то сгодится. По крайней мере, человек из ФБР сразу же клюнул. Получить Почетную медаль было все равно что получить огромное наследство; очень трудно, маловероятно, и потому его слова возымели магическое действие.

— Так вы тот самый сержант Шоу?

— Да, это я. — И тут же Реймонд ответил телефонистке: — Хорошо. Я подожду.

— Я буду в фойе, сержант, — сказал человек из ФБР. — У конторки портье. Спускайтесь. Прошу прощения.

Не выпуская из руки телефонную трубку, Реймонд сел на край постели и нежно поцеловал девушку прямо под торчащим правым соском. Но при этом даже не улыбнулся, поскольку все его мысли были заняты предстоящим разговором.

— Алло, «Мейфлауэр»? Это Сент-Луис, Миссури. Пригласите к телефону сенатора Джона Айзелина… Сержант Реймонд Шоу. — Последовала небольшая пауза. — Привет, мама. Передай трубку своему мужу. Это Реймонд. Я сказал, передай трубку своему мужу! — Снова ожидание. — Джонни? Это Реймонд. Я сейчас в гостинице в Сент-Луисе. За дверью моего номера стоит человек из ФБР и говорит, что им приказано доставить меня на военный самолет. Это ты велел военным привлечь ФБР? Ты послал самолет? — Реймонд замолчал, слушая ответ. — Да, это все ты. Черт возьми, я так и знал, что это твоих рук дело. Но зачем? Какого черта ты вмешиваешься? — Новая пауза. — Как я могу опоздать? Сейчас среда, утро, а я должен быть в Белом доме в пятницу днем. — Выслушав ответ, он побледнел. — Парад? Па-рад? — Реймонд живо представил себе все, что его ждет. — Но зачем… Ах ты, чертов политикан!

Маделл выбралась из постели и начала одеваться, но выглядела испуганной и никак не могла найти свои вещи. Реймонд помахал ей свободной рукой и улыбнулся так тепло и обнадеживающе, что она снова опустилась на край постели, медленно отклонилась назад и вытянулась. Слушая, как телефон вопит ему в ухо, он потянулся к ней, взял за руку, нежно поцеловал и положил на плоский, гладкий живот девушки. Она, в свою очередь, потянулась к Реймонду и слегка погладила его по небритой щеке. Внезапно он нахмурился и рявкнул в телефон:

— Нет, не передавай трубку матери! Я знаю, что не разговаривал с ней уже два года! Сейчас я не готов, поговорю в другой раз. О-о-о! Ради всего святого! — Он заскрежетал зубами и возвел глаза к потолку, но потом сказал ровным голосом: — Здравствуй, мама.

— Реймонд, что, черт возьми, происходит? — настойчиво спросила мать. — Чем ты так не доволен? Если бы у нас проходила кампания по добыче полезных ископаемых, а ты бы вдруг нашел золото, разве ты не сообщил бы нам?

— Нет.

— Так случилось, что тебя наградили Почетной медалью. Кстати, прими мои поздравления, хотела написать тебе, но, как обычно, ни на что не хватает времени. Джонни — публичная фигура, Реймонд. Он представляет народ своего штата, точно так же, как президент представляет весь американский народ, а ты, похоже, не слишком торопишься в Белый дом. Скажи, что ужасного и оскорбительного в том, чтобы сфотографироваться со своим отцом?..

— Он мне не отец!

— …Который призван выразить гордость всего нашего народа беспримерной отвагой, проявленной тобой на поле боя?

— А-а-а, ради всего святого, мама, умоляю тебя…

— А кто вчера фотографировался с тем незнакомцем в Сент-Луисе? Кстати, что там произошло? Это армейский отдел по связям с общественностью откомандировал тебя пускать слюни на плече мамаши погибшего дружка?

— Это была моя собственная идея.

— О чем ты говоришь, Реймонд, дорогой? Не забывай, я слишком хорошо тебя знаю.

— Это была моя собственная идея.

— Ну, что же, замечательно. Прекрасная идея. Вчера об этом писали все газеты Сент-Луиса, а сегодня, конечно, новость распространится повсюду. Хорошо, что хоть Марти Вебер позвонил, и мы успели подготовить небольшое представление. Джонни пообещал сделать все возможное, чтобы помочь семье этого погибшего мальчика, и прочее в том же духе. Все прошло замечательно, и теперь ты, я уверена, не станешь там задерживаться и не откажешься сфотографироваться с человеком, который не только член твоей семьи, но в прошлом был губернатором, а теперь является сенатором твоего родного штата.

— С каких это пор ты стала привлекать армию и ФБР, чтобы при съемках выбрать для Джонни ракурс поудачнее? Ладно, оставим это. Он только что рассказал мне об этой гнусной идее устроить парад в честь моего награждения. Возможно, для нас с тобой медаль и не представляет никакой особой ценности, зато вся страна придерживается на этот счет другого мнения. И я не собираюсь принимать участие в этой дешевке, в этом проклятом параде только ради того, чтобы Джонни заработал еще несколько паршивых голосов!

— Парад? Какая чушь!

— Спроси своего простофилю-мужа.

Со стороны могло показаться, что мать Реймонда отвлеклась от разговора с сыном и обращается к Джонни, однако на самом деле тот четыре минуты назад покинул комнату, направляясь в парикмахерскую.

— Джонни! — сказала она в пустоту. — Кто тебя надоумил приставать к Реймонду с каким-то там парадом? Неудивительно, что мальчик рассердился… Это вовсе не парад! — продолжила она в телефонную трубку. — Так, небольшой кортеж встретит тебя в аэропорту. Никаких маршей, знамен и оркестров. Знаешь, Реймонд, ты все-таки очень странный. Я, твоя родная мать, не видела тебя целых два года. И что же? Ты звонишь и первым делом бормочешь что-то насчет парада, Джонни, ФБР, военного самолета, но когда дело доходит до…

— Что еще планируется в Вашингтоне?

— Небольшой обед.

— С кем?

— С несколькими очень важными журналистами и телевизионщиками.

— И Джонни там будет?

— Конечно.

— Так не пойдет.

— Что?

— Я в этом не участвую.

Последовала долгая пауза. Глядя в ожидании ответа на девушку, Реймонд только сейчас заметил, что у нее фиалковые глаза. Между тем его память начала разматывать тонкую шелковую нить прошлых обид.

Прошло почти два года с тех пор, как он видел свою мать — одержимую, вечно обуреваемую идеями женщину, которая, словно Кот в сапогах, направляла по жизни своего неотесанного маркиза Карабаса; женщину умную, но абсолютно бесчувственную. За два года Реймонд получил от нее три письма.

В первом она сообщала, что организовала доставку в Сеул фанерной фигуры Джонни в натуральную величину. В это время там как раз находился генерал Макартур. Нельзя ли сделать так, чтобы Макартур сфотографировался в обнимку с фанерным Джонни? А она уж позаботится о том, чтобы этот снимок облетел весь мир. Во втором письме мать интересовалась, не обсудит ли Реймонд с солдатами из их штата возможность поставить свои подписи под рождественскими посланиями к Джонни и жителям штата, как бы от имени всех боевых товарищей Джонни? И, наконец, в третьем она писала, что глубоко разочарована и возмущена тем, что Реймонд даже пальцем не шевельнул, чтобы выполнить скромные просьбы своей матери, которая трудится день и ночь ради благополучия и уверенности в завтрашнем дне обоих своих мужчин.

Реймонд два года провел вдали от матери, но сейчас, вслушиваясь в ее гнетущее молчание, он чувствовал, как его сопротивление медленно тает. Реймонд всегда с трудом выносил ее многозначительное молчание. В конце концов она снова заговорила. Голос изменился — теперь он звучал резко, даже грубо. Убийственно, пугающе, угрожающе.

— Если ты не сделаешь то, о чем я прошу, Реймонд, то, клянусь могилой моего отца, очень, очень пожалеешь об этом.

— Хорошо, мама. Я все сделаю.

Содрогнувшись, он попытался положить трубку на аппарат, стоявший в полуметре от его руки. Трубка упала на кровать, но у Реймонда возникло ощущение, будто он непременно должен поставить в этом тягостном разговоре точку. Он поднял трубку и осторожно положил ее на рычаг.

— Это моя мать, — объяснил он Маделл. — Жаль, что больше мне нечего сказать о ней такой милой девушке, как ты.

Он подошел к запертой двери и в отчаянии прислонился к дверному косяку.

— Я спущусь в фойе через час.

Ответа не последовало. Реймонд повернулся к постели, развязывая пояс нового синего халата. Перед ним на голубых простынях лежала Маделл. Волосы у нее были цвета слоновой кости, с розовыми кончиками; попадались и розовые пряди. Дым воспоминаний заклубился в его сознании, затуманивая реальность. До Реймонда внезапно дошло, что он никогда не видел обнаженной ту другую девушку, Джози. Мысль о Джози, лежащей перед ним подобно прелестной, призывно постанывающей Маделл, возбудила Реймонда до такой степени, что его детородный орган встал, словно туда впрыснули твердый абразивный порошок. Реймонд набросился на девушку, как будто задавшись целью выжать из нее все соки. Она ничего не имела против; более того, отдалась ему с лучезарной готовностью и торжеством.

Если даже Маделл суждено дожить до глубокой старости, она и тогда не забудет то утро своей далекой юности, когда на нее обрушилась бушующая стихия. В минуты страха и одиночества она будет вызывать в памяти эти яркие переживания, но так никогда и не узнает, что была не только первой женщиной в жизни Реймонда, но и первой, кого он поцеловал по-настоящему. Откуда Маделл было это знать? Откуда ей было знать, что от сексуальных комплексов парня избавили чуть меньше года назад, в Маньчжурии?

II

Четвертого июля 1951 года китайский строительный батальон прибыл в город Тунг-Хва, находящийся на корейской территории в сорока трех милях от границы, и занялся подготовкой операции, которая была запланирована еще в 1936 году и достигла своего логического завершения в 1960, в Соединенных Штатах Америки. Майор, командовавшим этим батальоном, некий Шу Ма Сунг, ныне работает адвокатом по гражданским делам в городе Куньмин.

Маньчжурия расположена в субарктической зоне, но лето здесь жаркое и влажное. Тунг-Хва — индустриальный город с развитой пищевой промышленностью, лесопильными заводами и гидроэлектростанцией. Население составляет около девяноста тысяч человек, почти столько лее, сколько в городе Терре-Хот, штат Индиана; но, в отличие от последнего, здравоохранение как таковое здесь отсутствует.

Китайский батальон начал строительство около военного аэродрома, расположенного примерно в трех милях от города. Сооружение возводилось из готовых блоков, выкрашенных в разные цвета и разбросанных по земле. Сборщики напоминали игрушечных человечков, расхаживающих среди кусков гигантской мозаики. Чтобы скрыть следы сборки, по окончании строительства здание обрызгали свинцовой краской алого цвета, которой обычно красят амбары. Шестого июля в семнадцать часов девятнадцать минут батальон завершил строительство двухэтажного здания, получившего название «Исследовательского павильона». Оно состояло из двадцати двух комнат и небольшого зала. Стены были сделаны из особого стекла, пропускающего свет лишь в одном направлении. На первом этаже имелось несколько уютно обставленных гостевых комнат с обычными стенами, предназначенных для начальства из Москвы и Пекина.

Во всех помещениях пол был выложен цветными плитками в виде различных узоров; в дальнейшем это должно было послужить указанием, какую мебель и оборудование здесь следует устанавливать. На окна повесили занавески и портьеры. Тысячи деталей наводили на мысль, что этот дом предназначен служить временным пристанищем представителям союзных Народных Правительств. Его собирали, разбирали, перевозили в другое место и там собирали заново для следующей серии переговоров и дискуссий. Вся мебель была сделана из светлых пород дерева, в слегка видоизмененном, но вполне современном скандинавском стиле. Помещения выкрасили в зеленый и абрикосовый цвета, столь любимые молодыми женами в первые три года брака. Из общей картины выбивались лишь ярко-желтые ротанговые циновки на втором этаже.

Там же находились еще десять небольших помещений и угловой многокомнатный номер. Стеклянная стена, протянувшаяся вдоль всего здания, выходила на узкий мостик, днем и ночью патрулируемый советскими военными. В каждой маленькой комнате имелись койка, стул, шкаф и зеркало, если кто желал убедиться, что его душа еще не покинула тело. Обставленный аналогичным образом большой номер располагал также ванной комнатой, большой гостиной и дополнительной спальней. Здесь все стены были непрозрачные. В помещениях второго этажа витал запах сосны, бодрящий и нежный.

* * *

Вся прелесть приятного времяпровождения в нескольких сотнях миль к югу от Тунг-Хва заключалась в том, что на каждое движение Мэвоула и каждый издаваемый им стон девушка отвечала своим движением и своим стоном. Удовольствие стоило заплаченных за него денег. Спустившись вниз, Мэвоул сказал парням, что притон классный; в особенности здорово, что никто не насмехался и не свистел ему в спину, когда он вел девицу вверх по лестнице. Юная кореянка — та, что стонала и двигалась в полном согласии с Мэвоулом, занималась своим ремеслом по тому же принципу, что и первый кооперативный магазин в Рочдейле в 1844 году: она не предоставляла услуги в кредит, но зато выделяла часть прибыли на бесплатное пиво для клиентов. Девушку звали Гертруда.

Потом наверх отправился Фриман — получить свою долю удовольствий, а Мэвоул и Бобби Лембек ждали его внизу, потягивая пиво и пытаясь втолковать двум миниатюрным девушкам, которые составляли им компанию, что тем совсем необязательно все время улыбаться. Однако по-корейски они знали всего несколько слов, а девушки вообще не говорили по-английски. Поэтому Бобби Лембек приложил пальцы к углам рта, растянул его в глупой улыбке, а потом отпустил пальцы. Девушки поняли, но гримаса вышла такой комичной, что Мэвоул и Бобби заржали, точно сумасшедшие. Глядя на них, девушки тоже расхохотались, а, отсмеявшись, по-прежнему продолжали улыбаться.

Учитывая, что в военное время пивовары зачастую вынуждены работать в ущерб качеству, корейское пиво оказалось таким же паршивым, как где-нибудь в Миссисипи или Небраске, только здешнее было весьма забористое. Этого у него не отнимешь, как заметил Мэвоул.

— Эдди, почему мы должны все время торчать в этом борделе? — спросил Бобби.

— Да уж, нелегкое это дело.

— Я не говорю, что это тяжело, просто поднадоело. В этой части мира множество птиц, о которых я раньше понятия не имел. А ты ведь знаешь, что птицы — мое хобби.

— Мы отсиживаемся здесь потому, что это единственное место на всем Корейском полуострове, где нам не угрожает опасность встретиться с сержантом Реймондом Шоу.

— Как думаешь, он голубой или просто слишком религиозный?

— Что?

— А может, и то, и другое?

— Сержант Шоу? Наш Реймонд?

— Ага.

— Ты в своем уме? Просто для Реймонда секс — это слишком вульгарно.

— Он в чем-то прав, — ответил Бобби Лембек. — Точно. Секс — это вульгарно. Я, конечно, в этом деле новичок, но именно это мне в сексе и нравится.

Мэвоул смотрел на него, добродушно кивая.

— Смешно, — медленно заговорил он, — но иногда мне кажется, что ты проделал весь этот путь от Нью-Джерси до Кореи только ради того, чтобы познать первые радости секса. И это заставляет меня чувствовать себя так, будто я что-то вроде памятника… ну, памятника этой части твоей жизни. Понимаешь? И Мари-Луиза тоже, конечно. — Он кивнул в сторону маленькой азиаточки, которая сидела рядом с Бобби Лембеком, вцепившись в его запястье, точно ястреб.

— Она-то уж точно, — согласился Бобби. — В смысле, памятник.

— Вот только жаль, что у тебя до сих пор не было толстой или высокой женщины.

— А что, есть разница?

— Ну… И да, и нет. Трудно объяснить. Эти кореянки… Они такие маленькие, хотя и очень милые, и покладистые, и пиво дают бесплатно, а это не часто встретишь. Но они уж очень маленькие и такие… верткие, как юла. И хотя мне неприятно это при них говорить, пусть даже они меня и не понимают, но уж больно они тощие, сплошные кожа да кости.

— Один хрен, — сказал Бобби.

— Это точно.

Капрал Мелвин скатился вниз по лестнице и начал рукой приглаживать волосы. Вид у него был как у заспавшегося пассажира.

— Класс, класс, класс! — слова вылетали из него без единой паузы. — Просто высший класс!

— Ты это мне, что ли, говоришь? — спросил Бобби Лембек. — Побольше некоторых разбираюсь!

— Полюбуйтесь-ка на него, — с гордостью сказал Мэвоул. — Только что из пеленок, а уже ведет себя, как настоящий знаток.

— Так, парни. — Мелвин вдруг вспомнил, что он тут главный. — Через полчаса мы выдвигаемся на север. Пошли.

Бобби Лембек поцеловал Мари-Луизе руку.

— Мансей! — сказал он.

Это было единственное известное ему корейское слово. Бобби вложил в него надежду галантного кавалера на новую встречу, поскольку оно означало: «Да живет наша страна десять тысяч лет».

* * *

Сержант Шоу обладал способностью выдавливать из себя самые натуральные слезы, когда излагал историю своей жизни и доходил до особо волнительных моментов. Капитан Марко всячески поощрял его рассказы, поскольку они помогали скоротать долгие часы в карауле. В такие минуты пылающее яростью лицо сержанта сияло, словно вырванное из груди и брошенное на залитые лунным светом камни сердце. Да, капитан любил его слушать, потому что в каком-то смысле это было все равно что слушать стенания Ореста, возмущающегося Клитемнестрой.[7]

Капитан Марко трепетно относился к поэзии, литературе, просто познавательной информации в любом виде, как имеющей, так и не имеющей отношения к войне. Он любил читать. По его мнению, во многих армейских гарнизонах в свободное время делать было совершенно нечего, кроме как пить, играть в бридж и читать. Марко любил пиво, но не признавал крепких спиртных напитков. Он плохо соображал в карточных играх и почему-то почти всегда проигрывал старшим по званию. С сослуживцами ему уже давно было не о чем говорить, кроме как о войне, поэтому он повсюду таскал за собой ящики с книгами на самые разные темы; не единожды они проделывали с ним путь из Сан-Франциско к очередному месту назначения.

Капитана Марко интересовало буквально все: проблемы рыбаков в Бильбао и история пиратства, картины Ороско[8] и современный французский театр, роль юридических факторов в управлении мафией и произведения Йитса,[9] беспорядочная структура Библии и романы Джойса Кэри.[10] Его занимали высокомерие врачей, психология тореадоров, вкусы и пристрастия арабов, происхождение пассатов и вообще практически все, изложенное в книгах, которые наобум отбирали для капитана в книжном магазине на Маркет-стрит и пересылали ему, где бы он ни находился.

Рассказы сержанта о его прошлом своей формой и неподдающейся логике драматичностью напоминали капитану произведения античных авторов. Примерно такое же впечатление, наверно, произвел бы на него шахматный поединок между Ричардом Бёрбеджем[11] и популярным современным актером. Казалось, все вращается вокруг матери Реймонда, женщины с амбициями знаменитого Дедала, жертвой непомерного честолюбия которого стал, как известно, его собственный сын Икар. Сержанту Реймонду Шоу было двадцать два года. Он не знал покоя ни во сне, ни наяву. Пока он спал, возмущение лениво булькало в закопченном железном котле его памяти, а когда просыпался, оно извергалось потоком обжигающей лавы.

Реймонд получил звание сержанта, потому что был до отвращения хорошим солдатом и прирожденным стрелком, самым метким в части. Он мог убить неприятеля из любого оружия, которое оказывался в состоянии поднять. Он нарочито вяло прицеливался, нажимал на курок — и во что-нибудь или в кого-нибудь обязательно попадал! Некоторые сослуживцы восхищались этими феноменальными способностями Реймонда и во время боя предпочитали держаться поближе к нему, хотя во всех остальных случаях старательно его избегали.

Реймонд был левша, высокий, с широкими бедрами, узкими плечами и треугольным лицом с острым, не слишком мужественным подбородком. Постоянное чувство жалости к себе придавало его лицу угрюмое выражение. Сквозь неестественно белую кожу рук и ног просвечивали голубые неоновые трубки вен. Коротко остриженные светло-русые волосы низким полукругом обрамляли лоб в излюбленном стиле молодых или имеющих проблемы в половой сфере американских бизнесменов.

Несмотря на столь своеобразную внешность, Реймонд был на редкость привлекательным молодым человеком, можно даже сказать, красавцем, с широкой костью и недюжинной силой. Большие серовато-голубые глаза навыкате делали его похожим на карусельную лошадку, вроде тех, на которых преследовали преступников Эринии, античные богини мести.

Был такой австрийский дирижер, Карл Бем. Он разработал новую конструкцию флейты и новый звукоряд для игры на ней. Его система способствовала значительному совершенствованию и расширению возможностей флейты. В частности, он выровнял звучание в разных каналах. Это, однако, привело к тому, что при нажатии большим или средним пальцем извлекался звук, на полтона отличающийся от стандартного. Такая звуковая «ересь» привнесла раскол в мир музыки. Там, где прежде все флейты играли одинаково, сейчас любые две из них могли издавать различные по тональности звуки. И хотя разница была едва уловима, это приводило ко многим недоразумениям и разноголосице.

Казалось, Реймонд тоже был создан по замыслу герра Бема, только здесь дело зашло еще дальше: любой тон его души сократился сначала до половины, потом — до четверти, до одной восьмой и, наконец, почти исчез совсем, если только вообще уместно говорить о какой-то музыке в душе Реймонда.

И все же капитану нравился Шоу, а нужно учесть, что капитан был человеком зрелым и думающим. Он потратил немало времени, размышляя, в чем же тут дело. А дело было в том, что при каждом удобном случае Реймонд демонстрировал свою симпатию к капитану, а капитан был слишком мудр, чтобы вообразить, будто сможет устоять перед таким лестным проявлением чувств.

Никто больше в роте «С» не любил Реймонда: не исключено, что не только в роте, но и во всей армии США. Товарищи осторожно обходили его стороной или просто притворялись, будто его не существует. Так отцы, имеющие дочерей, делают вид, что и знать не знают о том, насколько высок в их округе уровень изнасилований.

Не подумайте, что любить Реймонда было нелегко; любить его было попросту невозможно. Капитан, человек чуткий, понимал, что внимание к нему Шоу — просто результат того, что на протяжении всей предыдущей жизни парень он то и дело тыкался носом в различные символы власти. Сержант бубнил и бубнил, рассказывая историю своей жизни, и со временем капитан понял, что этот нескончаемый монолог позволяет ему выплеснуть дорогие сердцу воспоминания о замечательном, давно умершем отце, которого эта сука мать выгнала еще до того, как Реймонд успел полюбить его по-настоящему. Любительский психоанализ — завораживающее занятие, особенно когда совсем нечего делать. Столь же завораживающими были нескончаемые поиски капитана, пытающегося найти в Реймонде хоть что-то милое и по-человечески привлекательное.

Если даже забыть о сокрушительном высокомерии Реймонда, была у парня еще одна раздражающая черта: он постоянно сопровождал свою речь движениями рук, и это производило очень неприятное впечатление. Прямо на глазах капитана из отдельных фрагментов личности Реймонда формировалась одна огромная, холодная глыба. Сержант постоянно повторял какой-то ужасно противный жест своими длинными, белыми, точно рыбий живот, пальцами, как бы отмахиваясь от чего-то, словно говоря «уйдите прочь, вы мне надоели». Это был жест, долженствующий подчеркнуть все, что он говорил. Буквально все. Даже если Шоу просто здоровался с вами поутру. Он отбрасывал рукой воздух, когда говорил о погоде, о политике (о которой любил порассуждать), о еде, о снаряжении — обо всем. В жизни капитану не приходилось видеть такой раздражающей жестикуляции, а капитан Марко, как уже говорилось, был чуткий и умный человек.

Однажды на рассвете он не выдержал и взорвался, высказав все сержанту. Однако ответом стало возникшее на лице Реймонда выражение смущения, непонимания своей вины и огорчения. Он сказал капитану, что (мах-мах) не понимает, о чем тот толкует (мах-мах). И капитан решил в дальнейшем просто игнорировать этот сравнительно мелкий заскок. В конце концов, он собирался когда-нибудь стать генералом с четырьмя звездочками на погонах, неважно, в военное или в мирное время, и с его стороны было бы безумием оттолкнуть от себя героического сержанта, чей родственник может стать председателем Комитета Вооруженных Сил в Конгрессе (или, по крайней мере, оказывать на председателя непосредственное влияние).

Такого рода «объективность» и породила терпимость по отношению к исполненному высокомерия Реймонду. Хотя это было нелегко, очень нелегко. Сам взгляд Реймонда растягивался, когда он снисходил до того, чтобы посмотреть на кого-то и уж тем более — заговорить, что случалось крайне редко. Ротные шутники уверяли, что каждую ночь сержант накручивает губы на папильотки. И из таких вот ингредиентов и складывалась все возрастающая враждебность остальных. Теоретически Шоу мог стать сержантом-инструктором или сержантом отдела информации где-нибудь в морской пехоте; но только не строевым сержантом, поскольку на боевого командира Реймонд никак не тянул. Он с каким-то удушающим сладострастием лелеял обиду на людей, на места, где его когда-либо обидели, и вообще на все на свете.

Капитан Бен Марко был профессиональным военным. Он закончил Академию, где был шестым в своем выпуске. Служба в армии стала семейной традицией с тех пор, как некий молоденький лейтенант-артиллерист, покинул родную Испанию, чтобы взглянуть на реку Миссисипи. Марко пошел по стопам отца, потому что армия была последним прибежищем для тех, кто тосковал по феодальным порядкам: четкая иерархия, построенная по принципу вассалитета, где генерал всегда остается сюзереном по отношению к майору, а лейтенант — вассалом по отношению к майору.

Марко был умным офицером, к тому же — разведчиком. Судя по внешнему виду, в нем смешалась кровь ацтеков и эскимосов. Довольно распространенный западно-американский тип, поскольку ацтеки перекочевали сюда из Сибири задолго до того, как прибыли испанцы, перевалив через Анды. Марко выглядел как настоящий абориген: медно-красная кожа, крупные и очень белые зубы, прямые черные волосы и глаза цвета молодого лука, то есть зеленые. Марко повезло (если это можно назвать везением) родиться в Нью-Гемпшире, где его отец служил перед тем, как отправиться выполнять свой долг в зону Панамского канала. Рост Марко составлял пять футов двенадцать дюймов, но рядом с Реймондом он казался меньше. Мощный костяк и соразмерное количество мышц делали его похожим на изваяния Эпштейна. Пищеварительная система Марко была в превосходном состоянии, что можно рассматривать как благословение, поскольку без этого в человеке не может пробудиться чуткость.

Они представляли собой странное сочетание: гражданский, пытающийся разговаривать, как солдат, и солдат, получивший от штабных начальников новой, благовоспитанной армии приказ научиться разговаривать, как гражданский; холодный брамин и вполне земной, амбициозный человек; псевдомистагог[12] и противник всего, что воплощает в себе понятие «ковбой»; подавляющий и побуждающий типы, причем последний вариант был очень близок к тому, что подразумевал под этим словом (и использовал в своих опытах) физиолог Иван Петрович Павлов.

* * *

Четырнадцатый раз за эту ночь Марко вел свой патруль на разведку и рекогносцировку. В патруле было девять солдат и сержант Рей Шоу. Внезапно из окружающей их почти полной темноты и тишины рядом с Марко возник Чанджин, его ординарец, переводчик и проводник по практически любой местности. Независимо от того, в какую часть Кореи их забрасывали, этот человек всегда совершенно серьезно утверждал, что родился где-то в пределах двух миль от этого места. Он был необыкновенно искусен в обращении с кастрюлями и сковородками, сапожной щеткой, веником и бритвенными принадлежностями, а также незаменим по части упаковки и отправки книг в Сан-Франциско. Невысокого роста, жилистый и невероятно выносливый Чанджин казался человеком, которым можно помыкать сколько угодно — пока он сам не решит, что с него хватит, и не возьмет свою жизнь в собственные руки. Он всегда прямо смотрел в глаза всем, от рядового до полковника, и никогда не улыбался.

— Что? — спросил Марко.

— Скверное место.

— Почему?

— Ненадежное.

— В каком смысле?

— На тридцать ярдов вокруг сплошные болота. Можно угодить в плывун.

— Никто не предупреждал меня о плывунах.

— Откуда им знать?

— Ну ладно! Что ты предлагаешь?

— Следующие двести ярдов пройти цепочкой.

— Нет.

— Патруль утонет.

— Это тактически неправильно — идти цепочкой.

— Тогда мы утонем через тридцать ярдов.

— Только следующие двести ярдов придется так двигаться?

— Да, сэр.

— А в обход не получится?

— Нет, сэр.

— Ладно. Передай остальным.

Реймонд шел во главе цепочки из четырнадцати человек, сразу за Чанджином, а Марко замыкал ее. Патрульные углубились в ночь, вооруженные только ножами, поскольку ружейная пальба может вызвать ответный огонь, а РР-патруль[13] не должен выдавать себя. Ущербная луна давала очень мало мертвенно-бледного света. Люди соблюдали дистанцию в двадцать футов, и цепочка растянулась ярдов на семьдесят. Когда патрульные прошли около шестидесяти ярдов, впереди и сзади каждого из них внезапно возникло по две человеческие фигуры. Передний ударил «своего» американца прикладом ружья в живот, и как только тот согнулся, задний с силой залепил ему по затылку. Если не считать Чанджина, с которым ничего не произошло, все рухнули почти одновременно. Исключительно бесшумная операция; можно сказать, образцовая. Тут же каждая пара нападающих соорудила из ружей что-то вроде носилок и уложила на них «своего» пленного. Два сержанта быстро проверили все пары, негромко переговариваясь и время от времени одобрительно похлопывая того или иного из подчиненных по плечу; чувствовалось, что они довольны собой.

Чанджин снова возглавил цепочку, но теперь уже с «носилками», и повел ее под прямым углом на прежнюю дорогу, на твердую почву. Двадцать два человека быстрой рысью тащили импровизированные носилки, сержанты в такт бегу негромко напевали по-русски. Патруль Бена Марко был взят в плен 3-й ротой 35-го полка 66-й Воздушно-десантной дивизии Советской армии, — элитным подразделением, выполняющим наиболее сложные операции в этом секторе, а в свободное время развлекающимся с местными шлюхами и молодыми женщинами-служащими Северо-восточной административной зоны. Такие, по крайней мере, ходили о них слухи.

Через четверть мили патрульных поджидали два грузовика, которые и доставили их к временному аэродрому. Ехать пришлось двенадцать миль по пересеченной местности. Затем вертолет увез их еще дальше на север, в Ялу. Пленные прибыли на место еще до того, как первый патрульный начал медленно приходить в себя и увидел глядевшего на него сверху вниз деревенского парня в военной форме, с широкой ухмылкой на лице и автоматом наготове.

* * *

Доктор Йен Ло и его сотрудники (тридцать человек, все китайцы, за исключением двух исполненных благоговения узбекских психоневрологов, удостоившихся премии за свои самоотверженные труды; в качестве награды им организовали месячную стажировку у Йен Ло, которого они до сих пор воспринимали исключительно как подборку книг и которого их профессора называли живым памятником и гениальным интерпретатором работ Павлова, во многом обогнавшим знаменитого учителя) смонтировали привезенное с собой оборудование ночью 6 июля и отлаживали его до середины утра 7 июля. Специфическое хозяйство включало тщательно разработанные химические препараты, а также четыре массивных электронно-вычислительных устройства и электрический распределительный щит, достаточно мощный, чтобы с его помощью можно было управлять освещением Венской государственной оперы, откуда, вполне возможно, он сюда и попал.

Старик Йен был в прекрасном настроении. Беспрерывно болтал о Павлове и Сальтере, Красногорском и Мейнанте, Петровой и Бехтереве, Форлове и Роуланде — как будто это не он девять лет назад отошел от основного направления их доктрины, разработав собственную радикальную технологию погружения в подсознание со скоростью клети в шахте. Он шутил с подчиненными и поддразнивал узбеков, как будто не был богом, вроде герра Фрейда, которого, кстати, называл не иначе как «австрийской гадалкой на кофейной гуще», «тевтонским фантастом» и «дипломированным сплетником». Он разрешил своему заместителю встретиться с соответствующим человеком советского генерала Костромы с целью организовать питание и размещение людей.

Приятным прохладным вечером накануне того утра, когда к нему доставили американский РР-патруль, Йен Ло и тридцать его служащих, среди которых были мужчины и женщины, уселись в кружок на траве. Луна поднималась все выше, и время близилось к ночи, и голоса звучали все тише по мере того, как людьми овладевала сонливость. Йен Ло рассказывал волшебную историю, происшедшую за тридцать девять веков до рождения его слушателей, о молодом рыбаке и прекрасной принцессе, которые путешествовали по провинции Ченгту.

* * *

На следующее утро, то есть 8 июля, в шесть часов десять минут, американских патрульных доставили в «Исследовательский павильон». Йен Ло проследил, чтобы их выкупали, и лично сделал каждому укол. Пленники уснули, после чего их снова одели. Всех, за исключением Реймонда Шоу, уложили на койки, каждого в отдельной маленькой комнатке на втором этаже, где с ними начали работать три команды внедрения. Йен Ло следил за работой каждой команды с самого начала и до тех пор, пока не убеждался, что все идет гладко. Сделав вывод, что волноваться нечего, он с помощником и двумя медсестрами направился в угловой номер, где спал Реймонд, и приступил к наиболее сложной части своей работы — к перестройке личности сержанта.

Принципы возбуждения, разработанные Павловым еще в 1894 году, непреложно применимы ко всем психологическим проблемам, какими бы далекими от отправной точки его рассуждений они ни казались поначалу. Условные рефлексы не имеют ничего общего с волевым мышлением, поскольку возникают ассоциативно, под воздействием слов. Слова «великолепный», «чудесный», «замечательный» бессознательно вызывают в нас воодушевление, поскольку такова наша рефлекторная, ассоциативная реакция на них. Слова «горячо», «кипение» и «пар» точно таким же образом вызывают ощущение тепла. Как писал Андре Сальтер, ученик Павлова, при формировании условного рефлекса интонация и жесты могут служить усилителями слов.

Выработка условных рефлексов основана на ассоциативных связях и использует слова или символы как спусковой крючок встроенных в подсознание автоматических реакций. Выработка условных рефлексов, которую все чаще называют «программированием» или «промыванием мозгов», состоит в том, чтобы добиться от человеческого организма определенных реакций путем использования ассоциативных рефлексов.

Йен Ло рассматривал человеческое поведение как цепочку основных компонентов, без навешивания метафизических ярлыков. Цель, которую он ставил перед собой, достигалась в несколько этапов: внедрить в сознание субъекта некий доминирующий мотив, подчиняющийся командам оператора; смоделировать поведение, целью которого было бы точное осуществление намерений оператора, как если бы субъект играл в игру или исполнял роль; и осуществить переадресацию действий субъекта путем дистанционного управления через второе, третье, пятнадцатое лицо и на любом, хоть в двенадцать тысяч миль, расстоянии от первоначального источника команд, в случае необходимости. Если человек чему-то и верен, считал Иен Ло, то, прежде всего, своей собственной нервной системе с ее условными рефлексами.

Утром 9 июля американским патрульным, за исключением Шоу, Марко и Чанджина, корейского переводчика, позволили навещать друг друга и отдыхать в удобной гостиной, где были разложены журналы двух-или трехлетней давности на китайском и русском языках, а также австралийский каталог цветочных семян, датированный весной 1944 года, с яркими цветными иллюстрациями. Иен Ло «запрограммировал» солдат наслаждаться кока-колой, которую они якобы пили, хотя на самом деле это был китайский армейский чай в жестянках. В гостиной имелись игральные карты, карточные столы и кости. Каждому солдату дали по двадцать полосок коричневой бумаги и сказали, что это одно-, пяти-, десяти-и двадцатидолларовые купюры согласно цифре в уголке «банкноты».

Желтые ротанговые циновки, отражающие свет люминесцентных ламп, создавали в этом помещении без окон ощущение солнечного света, которое усиливалось за счет легкой, светлой мебели, и солдат «запрограммировали» получать удовольствие от своего окружения. На одной стене висело около тридцати фотографий китайских и индийских кинозвезд, вокруг календаря, рекламирующего сингапурское пиво «Зверь» (четырнадцать процентов алкоголя), с изображением полуобнаженной восточной красавицы, одетой для Кони-Айленда по моде лета 1931 года. Всем предлагались «сигары» и «сигареты», и Иен Ло дал своим людям возможность порезвиться, подбирая диковинные суррогаты заморского табака. Он хорошо понимал, что именно вызывает у солдат смех, и не сомневался, что слухи об этом эксперименте широко распространятся в армейской среде, добавив блеска легенде о подразделении Йен Ло. Не пройдет и недели, как все будут с удовольствием обсуждать, что американцы балдели от этих «сигар» и «сигарет», воспринимая высушенное дерьмо яков, которым они были начинены, словно лучший в мире табак.

Девять американцев были запрограммированы считать, что оказались здесь в воскресенье ночью после потрясающего трехдневного увольнения с гарнизонной стоянки, находившейся в сорока минутах езды от Нью-Орлеана. Все они пребывали в убеждении, что выиграли крупную сумму денег и, расходуя их на женщин и другие удовольствия, совсем вымотались, а теперь потихоньку приходят в себя.

Особенно сильно внушение Йен Ло подействовало на Эда Мэвоула. Он признался Силверсу, что все время спрашивает себя, не подцепил ли какую-нибудь заразу и не стоит ли ему сбегать в медпункт.

Американцы жутко устали от шлюх и выпивки, но пребывали в состоянии эйфории и приятной расслабленности. Три раза в день сотрудники Йена делали каждому глубокий ментальный «массаж», искусно перемешивая слои света и тени в подсознании своих «подопытных кроликов». Так прошло два дня. Солдаты бродили из комнаты в комнату, подолгу торчали в гостиной, спали, вспоминали великолепных шлюх так живо, как будто только что слезли с них, и пребывали в полном убеждении, что это все та же нескончаемая воскресная ночь.

* * *

Чрезвычайная комиссия, состоящая из выдающихся людей, включая члена ЦК КПСС и офицера службы госбезопасности в форме генерал-лейтенанта Советской армии, которую он надел ввиду того, что ему пришлось пересекать зону военных действий, да и просто потому, что ему нравилось носить форму, 12 июля 1952 года прибыла в военный аэропорт Тунг-Хва в сопровождении своих служащих и двух влиятельных китайских чиновников. Всего было четырнадцать человек. С Гомелем, членом Политбюро, в штатском, прилетели также пятеро в форме. Березина, офицера службы безопасности, того, что надел форму, сопровождали четверо мужчин и молодая женщина в штатском. Обе группы русских не контактировали ни друг с другом, ни с двумя молодыми китайцами, которым было уже много лет, просто они так выглядели, поскольку их диета на восемьдесят три процента была вегетарианской.

Все прибывшие питались в генеральской столовой. Генерала Кострому неожиданно сдернули с теплого местечка в Военной академии и перебросили сюда, где он должен был командовать китайцами, которые, похоже, ничего не смыслили в военной службе и ничуть не жалели своих людей.

За одним и тем же большим столом одновременно питались четыре, казалось бы, совершенно не связанные между собой группы.

Во-первых, Кострома и его служащие — молчаливые люди, прекрасно отдающие себе отчет в том, какую ужасную ошибку совершили, когда всеми правдами и неправдами добивались места у этого генерала. Они постоянно ломали головы над вопросом, почему так сильно промахнулись, и пытались вспомнить, не подбрасывал ли им кто-нибудь идею о том, что с их стороны было бы очень дальновидно перейти под начало Костромы. Сам генерал тоже не раскрывал рта, потому что за столом присутствовал член ЦК. Сам Кострома полагал, что в прошлом совершил провинность, хотя и не мог вспомнить — какую именно (но иначе он бы не оказался здесь), и меньше всего сейчас хотел повторить свою ошибку.

Вторая группа, Гомеля, состояла из людей, которые пробивались наверх под минометным огнем бесконечных интриг и козней партийной жизни в среднем по восемнадцать лет и четыре месяца каждый. Это были профессиональные политики, абсолютно независимые от прихоти народного волеизъявления. Они видели свой общественный долг в том, чтобы выглядеть мудрыми и суровыми, и потому тоже молчали.

Группа Березина молчала потому, что это были люди из службы безопасности. Сейчас Березин уже мертв, как, если уж на то пошло, и генерал Кострома.

Однако, даже сохраняя молчание, эти три группы не могли не замечать присутствия четвертой, возглавляемой Йен Ло (доктором медицинских наук, доктором философии, доктором естествознания и бакалавром фармацевтических наук), который на всем протяжении обеда не давал смолкать смеху своих сотрудников и двух молодых (или, точнее, молодо выглядевших) китайских чиновников. Шутил Иен Ло по-китайски, но даже без помощи указующих жестов он ухитрился создать впечатление, что его остроумные реплики высмеивают доблестных русских союзников. Гомель бросал на него сердитые взоры и обильно потел. Березин быстро расправился с едой и теперь штыком очищал яблоко.

Гомель, за которым упрочилась слава человека похотливого, был приземист, как оперная дива, с круглой головой и искусственными зубами из нержавеющей стали. Трудно было иметь более пролетарский вид, чем у Гомеля. Из-за зубов он выглядел плотоядным и крайне нефотогеничным, поэтому читателям западной прессы он был неизвестен. Одевался Гомель в шикарном «мужицком» стиле, предпочитаемом его вождем. То, как от него пахло, не нравилось его сотрудникам, они изо всех сил старались скрыть это, но все равно возникало впечатление, будто с личной преданностью начальнику дело у них обстоит плоховато. В Политбюро Гомель отвечал за тяжелую промышленность.

Березин был моложе Гомеля, он олицетворял новую советскую администрацию и походил на пожарный гидрант откуда-нибудь из захолустья: невысокий, приземистый, весь в каких-то пятнах. Голова у него сходилась наверху к одной точке и заросла редкими клочковатыми волосами, определенно напоминая кокосовый орех. Березин был крупный военный деятель; очень важный человек. Гомель, конечно, тоже был важный, какие могут быть сомнения. Он имел дачи в Подмосковье и Крыму, однако во всей до умопомрачения сложной советской системе госбезопасности были всего два человека выше Березина.

Оба они — и Гомель, и Березин успешно скрывали от всех прочих, что присутствуют на семинаре в качестве личных, пользующихся особым доверием представителей Иосифа Сталина, Хозяина.

* * *

Лекция Йен Ло началась в четыре часа дня 11 июля. Генерала Кострому на нее не пригласили. Слушатели парами, словно преподаватели в каком-нибудь университетском городке, направились к симпатичной рощице, окружавшей маленькое красное здание, где Йен Ло с успехом внедрил в сознание одиннадцати американцев столько новых ценностей и представлений. Стоял славный осенний денек: не слишком жаркий, не слишком прохладный. Чрезмерная утренняя сырость исчезла. Еда оказалась выше всяческих похвал.

Единственным необычным элементом во всей этой неофициальной, но оттого не менее величественной процессии, возглавляемой Йен Ло и Па Ча, старшим из присутствующих китайских государственных чиновников, являлся Чанджин, корейский переводчик, до недавних пор прикомандированный к армии США в качестве ординарца и проводника капитана Марко. Он шел рядом с Березиным, что-то жуя и куря большую сигару, небрежно зажатую в мелких зубах. Любой американский патрульный, если бы он еще хоть в какой-то степени воспринимал реальную действительность, наверняка вздрогнул бы, увидев здесь Чанджина, живого и невредимого, поскольку все военные, независимо от того, на чьей стороне они сражались, поступали с захваченными в плен туземцами одинаково — перерезали им глотки.

Йен Ло еще из столовой связался по телефону с «Исследовательским павильоном» и распорядился, чтобы к моменту появления там комиссии все американские патрульные сидели в ряд на помосте, позади стоящей в центре небольшой трибуны. Американцы наблюдали за тем, как советская группа входит в аудиторию, с выражением снисходительной скуки. Йен Лон прошел прямо на помост и принялся рыться в плоском кожаном чемоданчике, а остальные в это время рассаживались на простых деревянных стульях с прямыми спинками.

Стены были увешаны большими семицветными литографиями портретов Сталина и Мао, а между ними красовались плакаты, на которых черным по желтому полю было четко отпечатано:

НЕТ — КОПИРОВАНИЮ!!!

Пиратство и копирование

чужих разработок препятствуют

развитию и расширению

экспорта.

К сожалению, в Китайской

Народной Республике

пиратство еще не изжито.

Пиратство вредит международному

престижу Китая,

приводит к бойкоту китайских товаров

и заставляет отечественных конструкторов

утрачивать интерес к творческой работе.

Запах не до конца просохшей краски, шеллака и тонкий, чистый аромат деревянной стружки плыли по аудитории, символизируя труднопостижимую роскошь абсолютной простоты.

Бен Марко сидел на помосте крайним справа, сержант Шоу на другом конце ряда, слева. Между ними, слева направо, расположились: Хайкен, Госфилд, Литтл, Силверс, Мэвоул, Мелвин, Фриман, Лембек. Мэвоул сидел в центре. Все выглядели спокойными и безмятежными.

Аудитория распалась на две группы: физически и по убеждениям. Гомель не одобрял ни самого Йен Ло, ни того, что тот делал. Березин видел в методах Йен Ло большие возможности, способные ускорить дело революции уже в ближайшие пятьдесят лет. Эти два человека сидели в противоположных концах комнаты, за спинами каждого — по пятеро помощников. Точно два политических противника где-нибудь в опере. Китайские представители уселись слева, ближе к помосту, безобидные, как стаканчики с йогуртом. Чтобы подразнить Гомеля, Йен Ло во время выступления то и дело подмигивал им и переходил на различные китайские диалекты.

Помост был поднят над полом дюймов на тридцать и задрапирован флагами СССР и Китайской Народной Республики. Йен Ло стоял за трибуной. На нем было изготовленное во Франции одеяние голубого цвета, длиной до лодыжек, застегнутое на пуговицы сбоку на шее и ниспадающее прямыми, спокойными складками. Зеленовато-желтая кожа лица была изрезана морщинами, как мелкими, так и крупными, более жесткими. Темные глаза полуприкрыты тяжелыми, набрякшими веками, что старило его даже больше, чем морщины. Выражение лица — подчеркнуто саркастическое, как будто ему только что телеграфировали, что покойный доктор Фу Манчу[14] приходился ему дядей.

Йен Ло выступал перед русскими с нескрываемым презрением, со стойкостью вегетарианца, который, несмотря на подкатывающую к горлу тошноту, волею судьбы вынужден терпеть присутствие плотоядных. Представляя американских патрульных, он использовал указку и обращался к каждому вежливо, называя того по имени. По словам Йен Ло, вялое состояние американцев объясняется тем, что все они пребывают в уверенности, будто вынуждены пережидать бурю в маленькой гостинице в Нью-Джерси, а поскольку места в ней мало, они оказались в зале, где проходит заседание дамского клуба садоводов.

Йен указал на Реймонда Шоу.

— Будь так любезен, Реймонд, сядь поближе, — сказал он по-английски.

Реймонд сел рядом с Йен Ло, и тот положил руку на плечо молодого человека. Реймонд, как обычно, держался с присущим ему высокомерием. С него можно было бы писать картину под названием «Портрет молодого герцога в окружении торговцев рыбой». Нога на ногу, голова вскинута, подбородок выставлен вперед.

Стенограф из команды Гомеля и стенографистка Березина раскрыли на коленях блокноты и приготовились записывать. Китайский эмиссар, что пониже ростом, по имени Вен Чанг, сунул руку под одежду и почесал промежность.

— Это, товарищи, знаменитый Реймонд Шоу, тот самый молодой человек, ради встречи с которым вы пролетели почти восемь тысяч миль, — по-русски сказал Йен Ло. — Именно такого юношу ваш руководитель, Лаврентий Павлович Берия, прозрел своим мысленным взглядом, правда, всего лишь как лишенный реального воплощения идеал, за пару лет до того, как в 1938 году стал наркомом внутренних дел. С тех пор прошло тринадцать богатых событиями лет.

Слушая, как Иен Ло отдает должное великому человеку, Березин снисходительно кивнул, и тут же все пятеро его служащих тоже закивали, с точно таким же выражением на физиономиях.

Йен Ло поведал собравшимся, что Реймонд Шоу представляет собой уникальную комбинацию внешних обстоятельств и внутренних качеств. Умелый оратор Йен Л о сначала обрисовал эти самые внешние обстоятельства. Рассказал об отчиме — губернаторе; затем о матери Реймонда, женщине богатой и известной; о дяде, выдающемся служащем дипломатического корпуса США. Сам Реймонд был журналистом, и когда эта маленькая война подойдет к концу, вполне может стать выдающимся журналистом. Все это, по словам Йен Ло, делает Реймонда потенциально вхожим в политические круги Соединенных Штатов, причем обеих партий.

Сидящие на помосте американские солдаты слушали лекцию с вежливым интересом, по-видимому, забавляясь тем, как члены дамского клуба обсуждают проблему ухода за гортензиями. Внимание Бобби Лембека постоянно рассеивалось. Эд Мэвоул, пребывающий в твердом убеждении, что только что закончился самый активный трехдневный развлекательный «марафон» за всю его армейскую карьеру, вынужден был то и дело прикрывать рукой зевок. Капитан Марко переводил взгляд с Шоу на Йен Ло, потом на Гомеля и на стенографистку Березина, симпатичную женщину с длинным носом, в очертаниях которого угадывалась страстность ее натуры. Русская не красила губ и не носила лифчика. Марко мысленно представил себе, как она выглядела бы в лифчике; это зрелище доставило ему удовольствие, и он снова переключился на Йен Ло. Тот как раз в этот момент заявил, что внешние атрибуты Реймонда, конечно, впечатляют, но ему присущи внутренние слабости, которые, как покажет Йен, оборачиваются невероятно сильными сторонами для него как для убийцы.

— Не сомневаюсь, все вы слышали разговоры о том, — заявил Йен, — будто с помощью гипноза нельзя заставить человека сделать то, что противоречит его моральным принципам или наносит вред ему лично. Это, конечно, чепуха. Пусть ваши стенографы зафиксируют, с помощью каких источников можно удостовериться в этом. Диссертация Бренмена «Выработка антиобщественного и саморазрушительного поведения под гипнозом». А также диссертация Веллса, защищенная в 1941 году, которая озаглавлена, если мне не изменяет память, «Эксперименты по выработке под гипнозом преступного поведения». Или замечательная книга Андре Сальтера «Терапия условных рефлексов». Можно ограничиться этими тремя источниками. А чтобы присутствующие не думали, что только Запад разрабатывает методы, позволяющие сделать человека преступником, я отошлю вас к работам Красногорского — «Мотивация насилия» или Серова — «Одностороннее внушение, ведущее к саморазрушению». Тем, кого интересует проблема массового негативного «программирования», я бы порекомендовал «Обольщение невинных» Фредерика Вертама, где показано, как удалось подтолкнуть к антиобщественным действиям тысячи людей всего лишь с помощью детских комиксов. Однако хватит об этом. Вряд ли вы станете читать все вышеперечисленное. Суть в том, что я утверждаю: никакой необходимости приспосабливать гипнотическое воздействие к моральным нормам человека не существует. Равным образом нас не должно пугать предположение, что люди никогда не станут ничего делать вопреки собственным интересам. Доказательством тому служат такое сравнительно редкое явление, как лунатизм и небезызвестная всем политика.

Реймонд вздохнул. Самый молодой служащий Гомеля, сидящий дальше всех в рядах неравномерно расставленных стульев, исподтишка оглядывался, пытаясь разгадать, что несет в себе наступившая тишина. Помощница Березина, с грудями, задорно торчащими сквозь хлопчатобумажную блузку даже без поддержки лифчика, не отрывала взгляда от той части тела Марко, которая начиналась ниже форменной пряжки. Китайцы с особой остротой почувствовали, что от Гомеля несет как от козла. Бобби Лембек вспомнил Мари-Луизу.

Большинство русских очень хорошо улавливали общую идею того, чем занимался Иен Ло. Рефлексы поддаются «программированию» и могут быть отточены до такой степени, что, если нужный человек в нужное время и в нужном месте укажет пальцем и крикнет: «Уклонист!» или «Троцкист!», то любой, буквально любой человек может быть ликвидирован. Условный рефлекс — это просто бесконечное вдалбливание одного и того же.

Эду Мэвоулу срочно понадобилось отлить. Он украдкой посмотрел направо, налево, потом поймал взгляд Марко и принялся отчаянно вскидывать брови и гримасничать. Марко кашлянул. Йен Ло перевел на него безмятежный взгляд и кивнул. Марко подошел к нему и прошептал что-то. Йен по-китайски выкрикнул команду. В дверном проеме в задней части аудитории возник человек. Йен предложил Мэвоулу последовать за ним и посоветовал не смущаться, поскольку леди по-китайски не понимают. Мэвоул поблагодарил его и спросил, повернувшись к сидящим в ряд солдатам:

— Еще кто-нибудь хочет?

Поднялся Бобби Лембек, и они вместе вышли. Марко вернулся на свое место. Гомель требовательно спросил, что, черт возьми, происходит. Йен Ло с невозмутимым видом объяснил ему все по-русски, и на физиономии Гомеля возникло сердитое, нетерпеливое выражение.

Йен Ло продолжил лекцию. Неврастеники и люди с больной психикой, сказал он, слишком склонны к непредсказуемому поведению, а органические психопаты, этот бракованный продукт беспорядочного размножения, слишком поверхностны. Конечно, определенная группа душевнобольных, известная под названием параноиков, всегда порождала и будет порождать величайших лидеров мира. Это медицинский и одновременно исторический факт. Обладая ярко выраженным чувством собственного предназначения (состояние, обозначенное в психиатрии как мегаломания, что чисто семантически придает ему оттенок порочности), врожденной способностью фальсифицировать стесняющие их обстоятельства прошлого с целью предотвратить нежелательное развитие событий в будущем, в сочетании с безжалостным коварством, с которым они планомерно превращают весь мир в своих врагов, параноики просто не могут быть не отнесены к элитному резерву любой политической партии.

Вернувшиеся Мэвоул и Лембек целеустремленно и осторожно пробирались между стульями, Мэвоул шел впереди. Пока они не спеша поднимались на помост, лектор и аудитория терпеливо ждали. Усевшись, Мэвоул нечаянно пукнул, издал испуганное восклицание и смущенно покраснел, чувствуя себя страшно неловко перед всеми этими садовыми леди. Его испуг заставил Гомеля расхохотаться лающим смехом. Йен Ло холодно выжидал, пока нарком закончит веселиться, хлопая себя по бедрам, тяжело дыша и тыча коротким пальцем в Мэвоула. Когда смех, в конце концов, пошел на убыль, Йен что-то по-китайски бросил своим соотечественникам. Те захихикали, и это заставило Гомеля заткнуться. Йен Ло продолжил свой доклад:

— Хотя именно параноики становятся выдающимися лидерами, лучшие орудия в их руках — негодующие, обиженные люди, потому что именно эти люди с раком психики становятся по-настоящему великими убийцами. — Сейчас все снова слушали очень внимательно. — Трудно дать точное определение тому, что такое негодование. Испанский философ от медицины, доктор Грегорио Мараньон описывает это состояние как «одержимость разума». Если тот или иной серьезный жизненный удар, порождающий стон протеста, не трансформируется с помощью нормального ментального механизма в заурядное смирение, он подчиняет себе все, даже самые мелкие реакции индивида. Мать Реймонда больше всех прочих способствовала тому, что ее сын стал тем, кем он стал. Используя образное выражение Андре Сальтера, «у плавающей по дну огромного воздушного океана человеческой рыбы в процессе столкновения с другими себе подобными развиваются психические травмы; причем самые смертоносные из этих травм те, источником которых являются ее родители».

— Как известно, — продолжал китайский доктор, — только человек, способный любить, способен и понимать. У обиженного человека способность любить развита настолько скудно, что он практически не в состоянии понимать мотивов, которыми руководствуются другие люди. — Йен Ло сочувственно похлопал Реймонда по плечу и с сожалением улыбнулся. — Реймонд — меланхолик, человек крайне замкнутый. Его негодование носит тотальный характер. Оно медленно, но постоянно тлеет у него внутри. Сердце Реймонда иссушено. Суть его проблем — в тщательно скрываемой робости как сексуальной, так и социальной, а, как известно, оба эти ее вида тесно связаны между собой. Он прячет свою робость за излишней резкостью и высокомерием. Следствием слабой воли является постоянная потребность опираться на волю кого-то другого, и теперь, наконец, Реймонду всю оставшуюся жизнь не будет нужды беспокоиться об этом.

— Этот человек когда-нибудь убивал? — громко спросил Березин.

— Ты когда-нибудь убивал, Реймонд? — обратился к сержанту Йен Ло.

— Нет, сэр.

— Даже в бою?

— Ну, в бою, да, сэр. Думаю, что да, сэр.

— Спасибо, Реймонд. Доктор Мараньон утверждает, что негодование совершенно безлично, в противовес ненависти, которая носит ярко выраженную индивидуальную окраску и фактически выливается в дуэль между ненавидящим и ненавидимым. Реакция негодующего обращена против судьбы. — Йен Ло помолчал, а когда заговорил снова, речь его замедлилась и зазвучала мягче: — Пожалейте Реймонда, если сможете. Помните — за его печальной, настороженной, но притворной каменной маской каждая мысль, каждый аспект его личности пропитаны необъяснимой горечью, а вся жизнь парня отмечена нестерпимой мукой. Прячась от мира, он оказывается в полном одиночестве, и одиночество ужасает его, потому что оно слишком близко к его отчаянию. Его душа вечно раздирается противоречиями: между желанием и нежеланием; между способностью и неспособностью; между любовью и ненавистью. Как учит доктор Мараньон, чувства такого человека подобны двум братьям, которые одновременно и сиамские близнецы, и смертельные враги.

Комиссия разглядывала воплощенную мечту Лаврентия Берии: этого изготовленного производственным методом убийцу, этого скучающего, слишком красивого блондина с узким подбородком и остроконечными ушами, чьи горчичного цвета глаза напоминали кошачьи; человека, который будет убивать снова и снова, если в него заложат такую инструкцию. Среди присутствующих все, за исключением четверых, на протяжении последних двадцати пяти лет сталкивались с убийцами отечественных политиков, людьми, соответствующими старомодным представлениям о злодеях, с диким взглядом. Каждый из них был потрясающим стрелком, одним на тысячу, поскольку без этого невозможно гарантировать успех. И тем не менее, чтобы убить Цезаря, послали сына Цезаря.[15]

У них на родине постоянно существовала потребность в надежных, достойных доверия, стойких к всевозможным потрясениям убийцах, поскольку убийство — это прием, требующий скрытности и контроля, а если убийство нельзя совершить втайне, то его следовало организовывать осторожно и без спешки, так, чтобы правящая клика не сомневалась, что это единичный случай, который не получит широкого распространения. Если убийцу предполагалось использовать на Западе, как вот этого молодого человека, где сенсации не только желательны, но и являются неотъемлемой частью политического процесса, удар требовалось наносить исключительно точно, в плане времени и места, в момент эмоционального апогея нации, чтобы тщательно отобранный мессия, который сменит убитого правителя, позже смог защитить своих людей от угрозы того, что на них тут же свалят убийство национального героя.

Березин задумался об исполненном гордости заявлении Иен Ло относительно того, что постгипнотическая амнезия может продолжаться вечно. Березин всю свою жизнь посвятил службе в органах госбезопасности, специально занимаясь проблемами Северной Америки, где этому убийце предстояло действовать. Если «запрограммированного» англосакса можно научить убивать снова и снова, а потом забывать об убийствах и даже не думать о них, то у него не возникнет чувства вины. А если у преступника не возникнет чувства вины, ему не угрожает опасность угодить в ловушку страха, он не побоится быть схваченным. Если убийца не будет испытывать чувства вины и опасения, что его могут схватить, внешне он останется нормальным, деятельным, здравомыслящим и уважаемым членом общества. Следовательно, рассуждал Березин, такой убийца фактически недосягаем для полиции, и, следовательно, применение метода, которым он был сотворен, следует очень, очень тщательно контролировать из Советского Союза. Точнее говоря, из Москвы. А еще точнее — из Кремля.

Гомель мысленно «размножал» Реймонда. Если Иен Ло способен создать одного такого, значит, он может создать и целое элитное подразделение, экстраординарную личную гвардию, о которой любой руководитель может только мечтать. Непреложная преданность, встроенная в сознание, к примеру, сотни человек, позволит лидеру не только захватить власть, но и удерживать ее как угодно долго, поскольку после того, как безупречные, самоотверженные охранники расчистят поле от соперников, их можно запрограммировать, чтобы сами они никогда ничего не замыслили против нового лидера и скорее умерли, чем позволили кому-то другому причинить ему вред.

Гомель внезапно испытал подъем, но тут же мелькнула мысль о невероятном могуществе Йен Ло, которая испортила всю картину. Йен Ло наверняка собирается создавать таких убийц и дальше. И кто знает, что еще он встроит в их сознание? Скажем, приказ убивать внутри той зоны, где, как предполагается, они не должны предпринимать никаких действий? Гомелю и раньше не нравился Йен Ло, а теперь он и вовсе возненавидел его. Но что можно поделать с таким человеком? Как управлять тем, кого нельзя запугать? Может, он уже запрограммировал неизвестных людей совершать убийства во властных структурах по всему свету, если до них дойдут слухи о его аресте, насильственной смерти, или, если уж на то пошло, смерти вообще?

Марко знал, что он болен, хотя понятия не имел, откуда возникла эта мысль или даже почему она возникла. Он видел совершенно спокойно сидящего Реймонда. Знал, что они пережидают бурю в отеле в Спринг-Велли, в двадцати трех милях от форта Монмут в Нью-Джерси, и что им действительно здорово повезло, что их пустили посидеть здесь, в фойе. Ведь всем известно, что, независимо от времени года, днем по средам это фойе зарезервировано членами местного клуба садоводов.

Капитану было скучно. Цветами он интересовался мало, разве что как способом заманить женщину в постель, и хотя все эти леди были очень милые, очень приятные, в возрастном отношении они выходили за рамки интересующей его категории женщин. Нет никакого сомнения, что он среди пожилых леди. Тем не менее, пока он сидел среди них, в результате какой-то искажающей иллюзии капитану казалось, что перед ним генерал-лейтенант Советской армии, три китайца, пять кадровых офицеров и шесть гражданских, все, без сомнения, русские, потому что в нижней части их брюки по ширине достигали двух футов, а пиджаки выглядели так, точно их кроил пьяный шимпанзе; плюс еще похотливая баба, не отрывающая взгляда от брюк Марко. Что же это такое, если не галлюцинация? Он болен, определенно болен, но не может объяснить, как об этом догадался. Спринг-Велли — прекрасное место для отдыха. Чудесное, просто замечательное. Он в Спринг-Велли.

Йен Ло между тем объяснял технологию применения своего метода. Первое погружение в подсознание происходит с помощью наркотиков. Субъекту упорно внушаются различные идеи и даются инструкции, тратить время на изложение которых в подробностях здесь не имеет смысла. После чего его вытаскивают из этого состояния и проводят четыре теста на проверку незыблемости внедренного контроля. Общее время погружения в подсознание субъекта при первом контакте составляет одиннадцать часов.

Второе погружение достигается с помощью манипулирования светом. Оно продолжается семь часов сорок пять минут и требует гораздо менее изощренной техники, чем первое. Простой тест на основе психиатрического досье, которое служба безопасности искусно собирала на каждого субъекта на протяжении нескольких лет, позволяет проконтролировать, как тот реагирует на определенные жесты, символы и голосовые команды. Решающим является первое, одиннадцатичасовое погружение; именно тогда устанавливается главная связь, которая в дальнейшем позволит осуществлять управление. К этой нерасторжимой связи позднее могут быть пристегнуты новые звенья, от которых станут поступать конкретные задания с помощью определенной символической команды или сигнала, заложенного в первой, долговременной связи. Впоследствии вся процедура — и отдачи приказа, и его осуществления будет полностью стерта собственной памятью субъекта. В то же мгновенье, как Реймонд убьет, он навсегда забудет, что убил.

На мгновенье в облике Йен Ло проглянуло самодовольство, но тут же исчезло, прежде чем его заметил кто-либо, кроме Березина. Пока все хорошо, продолжал Йен Ло. Субъект не вспомнит, что он сделал под воздействием внушения, или что ему было приказано сделать, или кто именно это приказал. Что полностью устраняет опасность внутреннего психологического надлома под воздействием чувства вины или страха попасть в руки властей, а также угрозу разоблачения при любом допросе в полиции, каким бы жестоким он ни был.

— Самая многообещающая особенность моей экстраординарной технологии, можно сказать ее «изюминка», состоит в способе допрограммирования, и этот фактор будет срабатывать, на каком бы расстоянии от Йен Ло субъект ни находился, два фута или пять тысяч миль, и произойдет абсолютно независимо от моего голоса или какой-либо другой формы моего личного участия в процессе. Между прочим, если уж об этом зашла речь, мы научили этому способу допрограммирования вашего председателя Комитета по электрификации сельской местности, которому предстояло в полном одиночестве провести долгую холодную зиму на полуострове Гидан. Нашим субъектом была некая запрограммированная юная балерина, уже давно очаровавшая наркома. Однако она была замужем и, по его мнению, неудачно, за молодым человеком, которого любила не просто страстно, но не замечая никого вокруг. Товарищ Сталин пожалел наркома и призвал на помощь меня. Нарком делал все, как мы ему объяснили, и в результате рядом с ним оказалась прелестная, очень юная, невероятно гибкая балерина, причем обнаженная, потому что ей казалось, что в одежде она мерзла. В результате внушения девушка усвоила настолько передовые сексуальные концепции, что нарком и оглянуться не успел, как холодная зима на далеком полуострове закончилась.

Аудитория взорвалась смехом. Гомель захлопал своими несуразными лапищами по бедрам. Стенографистка Березина никак не — могла успокоиться. Ее визгливое, монотонное хихиканье звучало так комично, что вскоре все уже смеялись не только над рассказом Йен Ло, но и над этим хихиканьем. Кончилось тем, что Березин с силой вогнал штык в деревянную спинку стоящего перед ним стула. Все, кроме Гомеля, моментально оборвали смех, а Гомель все никак не мог остановиться, вытирая глаза, качая головой и думая о том, что можно сделать, имея такую прекрасную, зрелую молодую женщину, если к тому же запрограммировать ее еще убивать.

— Мне показалось забавным, — продолжал Йен Ло, — осуществлять дистанционный контроль над Реймондом с помощью обычной колоды игральных карт. Они представляют собой четкие, ярко окрашенные символы, которые, говоря древним, монархическим языком, содержат в себе намек на высшую власть. Они будут доступны для Реймонда повсюду, и со временем он, скорее всего, станет всегда носить колоду карт с собой. Прекрасно. Теперь я продемонстрирую, как это действует. — Он посмотрел на сержанта. — Реймонд, не хочешь ли разложить пасьянс? — Реймонд выпрямился, настороженно глядя на Йен Ло. — Подтащи-ка сюда вон тот столик.

Реймонд прошел в правую часть помоста, принес оттуда маленький столик, на крышке которого лежала колода карт, и снова сел.

— Первыми ключевыми словами была фраза о том, не хочет ли он разложить пасьянс, произнесенная в точности так, как я это сделал; она открывает доступ к тому, что заложено в него с помощью программирования. Бубновая королева, во многих отношениях напоминающая Реймонду горячо любимую и одновременно ненавистную мать, является вторым ключом, подготавливающим встроенный в сознание механизм для получения задания.

Пока он говорил, Реймонд перетасовал колоду и выложил семь карт — пасьянс, который носит название «Клондайк».

— Он будет раскладывать карты до тех пор, пока не выпадет бубновая королева, что произойдет достаточно скоро, о чем мы позаботились, экономя ваше время. Ага, вот и она.

Реймонду выпала королева. Он аккуратно собрал все остальные карты, подровнял, положил на стол «рубашкой» вверх, накрыл колоду бубновой королевой, «рубашкой» вниз, и откинулся на стуле, с интересом глядя на карты. Держался он совершенно естественно.

— Могу я попросить у вас штык? — спросил Йен Ло генерала Березина.

— Не ножом, — буркнул Гомель. — Руками.

— Голыми руками? — тоном отвращения спросил Йен.

— Вот, — сказал Березин. — Пусть использует это.

Он отдал помощнику белый шелковый шарф, и тот отнес его Йен Ло. Продолжая разговаривать с Реймондом, Йен завязал на шарфе три крепких узла близко друг к другу.

— Реймонд, кого ты недолюбливаешь меньше прочих в своей группе, которая сидит здесь?

— Меньше всех?

— Да.

— Ну… Мне кажется, капитана Марко, сэр.

— Заметили, как он всегда тянется к начальству? — спросил Йен, обращаясь к аудитории, и потом снова переключился на Реймонда. — Нет, это не годится. Капитан нам понадобится, чтобы ты получил медаль. А кого еще?

Он говорил по-английски, и переводчики Березина и Гомеля тут же забормотали перевод им в уши.

— Ну… — Это был трудный вопрос. Всех остальных Реймонд недолюбливал в одинаково бесстрастной, сухой манере. — Ну, пожалуй, Эда Мэвоула, сэр.

— Почему?

— Он такой забавный, сэр. В смысле, комик. И он никогда не жалуется. По крайней мере, я никогда не слышал.

— Очень хорошо, Реймонд. А теперь возьми вот этот шарф и задуши Эда Мэвоула.

— Да, сэр.

Реймонд встал из-за стола и взял у Йена шарф. Пошел налево, вдоль ряда сидящих на помосте и обошел их, оказавшись точно позади Мэвоула, пятого с края. Жуя жвачку, Мэвоул старался не упускать из виду ни Йена, ни Реймонда. Реймонд обхватил шарфом шею Мэвоула.

— Эй, сержант! Прекрати! Что ты затеял? — Мэвоул говорил раздраженно, но только потому, что это был Реймонд.

— Пожалуйста, потише, Эд, — ласково, но строго сказал Йен. — Сиди себе спокойно и не мешай.

— Да, сэр, — ответил Мэвоул.

Йен кивнул Реймонду. Тот потянул за концы белого шарфа со всей силой своих длинных рук и мощного туловища, и… Эд Мэвоул был задушен на двадцать первом году своей жизни, прямо посреди бела дня, на глазах своих друзей и врагов. Ужасное зрелище сопровождалось ужасными звуками. Березин что-то монотонно диктовал своей стенографистке, которая писала, одновременно поглядывая на Мэвоула, с внешне бесстрастным лицом, но выражением ужаса в глазах. Когда Березин закончил, она извинилась, отвернулась, и ее вырвало. Сложившись почти вдвое, девушка выбежала из комнаты, прижимая к лицу носовой платок и с трудом сдерживая новые позывы рвоты.

Гомель наблюдал за процессом удушения, кривя губы, но потом внезапно рыгнул.

— Прошу прощения, — сказал он в пространство.

Реймонд выпустил из рук тело, позволив ему упасть, прошел в конец ряда, обогнул его и вернулся на свое место. Послышались аплодисменты, впрочем, довольно жидкие. Йен Ло их проигнорировал, и они почти тут же стихли; так бывает, когда при исполнении симфонии оркестр делает паузу, а зал по оплошности взрывается аплодисментами.

— Очень хорошо, Реймонд, — сказал Йен.

— Да, сэр.

— Реймонд, кто вон тот щуплый юноша, сидящий рядом с капитаном?

Сержант повернулся вправо.

— Это Бобби Лембек, сэр. Наш, как бы это выразиться… талисман.

— Он выглядит слишком молодо для армии.

— Честно говоря, сэр, это так. Но тем не менее он здесь.

Йен выдвинул единственный ящик стоящего перед Реймондом стола и достал оттуда пистолет.

— Убей Бобби, Реймонд, — приказал он. — Выстрелом в лоб.

Он отдал пистолет Реймонду, и тот двинулся вдоль ряда вправо.

— Привет, Бен, — сказал он капитану.

— Привет, парень.

Извинившись за то, что вынужден повернуться спиной к аудитории, Реймонд в упор выстрелил Бобби Лембеку в лоб. Вернулся к столу и рукояткой вперед протянул пистолет Йену Ло, который жестом велел ему положить пистолет в ящик.

— Хорошо проделано, Реймонд, — похвалил его Йен. — Садись.

Йен повернулся лицом к аудитории и с улыбкой отвесил глубокий, нарочито официальный поклон; явно очень довольный собой.

— Ну и чудеса! — с энтузиазмом воскликнул тот китаец, что был пониже ростом, Вен Чанг.

— Действительно, впечатляющая демонстрация, Йен Ло. Примите мои поздравления, — голос второго китайца, Па Ча, прозвучал громко и горделиво.

Русские разразились длительными аплодисментами; хорошо хоть, у них хватило вкуса не завопить «Бис!» на манер французских буржуа. Правда, молодой лейтенант закричал «Браво!», но тут же почувствовал себя ужасно глупо. Гомель, аплодирующий так же громко, как остальные, прохрипел:

— Превосходно! В самом деле. Иен, в самом деле! Превосходно!

Йен Ло изящным жестом приложил длинный указательный палец к губам. Происходящее, по-видимому, забавляло солдат на помосте. Йен повернулся к ним. Сила выстрела, сделанного с такого близкого расстояния, заставила тщедушного Бобби Лембека рухнуть назад вместе со стулом. Верхней части головы как не бывало. Он так и не успел узнать, каково это, трахаться с высокой или толстой женщиной. Труп распростерся на полу, ногами все еще цепляясь за ножки опрокинутого стула, как будто это было седло, соскользнувшее с ускакавшего жеребца.

Тело Мэвоула упало вперед, завалившись набок. Лицо красное, глаза таращатся на Йена, как бы в попытке привлечь его внимание.

Остальные патрульные сидели, расслабившись, с видом подвыпивших папаш, с удовольствием наблюдающих, как сырым, прохладным субботним утром их маленькие дочки катаются на коньках.

— Капитан Марко? — отрывисто бросил Йен.

— Да, сэр.

— Пожалуйста, поднимитесь, капитан.

— Да, сэр.

— Капитан, что вы сделаете прежде всего, вернувшись с патрулирования в штаб-квартиру своего командования?

— Займусь отчетом о том, как прошло патрулирование.

— И что вы напишете?

— Буду настоятельно рекомендовать представить сержанта Шоу к Почетной медали, сэр. Он спас нам жизнь, уничтожив целую роту вражеской пехоты.

— Целую роту! — возмущенно воскликнул Гомель, выслушав перевод. — Какого черта?

— Ну, погибнет воображаемая рота пехоты, что тут такого, Михаил? — раздраженно бросил Березин.

— Ладно! Если мы готовы подвергнуть такому унижению наших храбрых китайских союзников, ведь сообщения об этом появятся в газетах всего мира, почему бы нам не пойти еще дальше и не уничтожить целый батальон? — возразил Гомель, не спуская пристального взгляда с китайских представителей.

— Мы не против, товарищ, — ответил старший китаец.

— Совсем не против, — поддакнул тот, что был моложе.

— Однако спасибо, что вы с нами посоветовались, — добавил первый китаец.

— Не стоит благодарности, — ответил Гомель.

— Благодарю вас, капитан Марко, — сказал офицеру Йен Ло. — Всем спасибо, — это уже относилось к аудитории. — Первая часть нашей встречи окончена. Если вы подготовите свои вопросы, то встретимся здесь через час, а тем временем, надеюсь, генерал Кострома откроет для всех нас симпатичный маленький бар. — Сделав Реймонду знак встать, Йен обнял его за плечи и вывел из аудитории, говоря по дороге: — А мы выпьем горячего чая и поболтаем, ты и я. Чтобы показать, насколько я доволен тем, как ты работал сегодня, я еще раз проникну к тебе в подсознание и уберу оттуда твою сексуальную робость, раз и навсегда. — Он широко улыбнулся молодому человеку. — Больше это никто в целом свете для тебя сделать не может, Реймонд.

С этими словами они покинули комнату под взглядами терпеливо сидящих на своих местах патрульных.

* * *

Тем же вечером американцам был преподан еще один, заключительный урок, с целью закрепить в памяти детали воображаемого столкновения с врагами, якобы уничтоженными Реймондом. Всего сотрудники Йен Ло разработали четыре версии этого боевого подвига, как бы с четырех разных позиций, и потом патрульные обменялись своими впечатлениями. Каждый солдат намертво запомнил отдельные подробности того, что сделал Реймонд, спасая им жизнь. Все они были убеждены, что Мэвоул и Бобби Лембек погибли прежде, чем Реймонд сумел спасти их, и оплакивали смерть своих товарищей. Патрульные усвоили уроки хорошо и теперь восхищались Реймондом, любили и уважали Реймонда больше всех на свете. Им не просто промыли мозги; им их тщательно вычистили.

Ложь, усвоенная капитаном, была посложнее, потому что взгляд у него был натренированный, и ему предстояло собрать и сопоставить между собой отчеты остальных патрульных. Реймонд на заключительном уроке не присутствовал. Йен лично зафиксировал в его сознании этот доблестный подвиг, применив новаторскую разработку создания объемной галлюцинации, позволившей Реймонду как бы увидеть себя со стороны, но при этом, для придания достоверности его рассказу, запомнить все происшедшее слегка смутно, неопределенно, по крайней мере, по сравнению с остальными патрульными. Это ощущение некоторой нереальности всего происшедшего должно было создать у тех, кто будет допрашивать Реймонда, впечатление достойной восхищения скромности и сдержанности.

Патруль, за исключением Эда Мэвоула и Бобби Лембека, той же ночью погрузили на борт вертолета и доставили в Центральную Корею, в район западного побережья, неподалеку от того места, где они были захвачены. Советский пилот посадил машину на помеченную сигнальными огнями площадку площадью шестнадцать квадратных футов. И спустя всего семьдесят минут патруль уже вышел к подразделению морской пехоты США, размещенному неподалеку от Хайджу. Их беспрепятственно пропустили в расположение войск, и уже на следующий день они добрались до своей части. Их отсутствие продлилось меньше четырех дней, с ночи 8 июля до полудня 12. Шел 1951 год.

* * *

Завершив работу с американцами и отправив их обратно за линию фронта, Йен Ло в сумерках сидел с тридцатью своими парнями и девушками, собравшимися в кружок на чудесной лужайке позади павильона. Позже, когда стемнеет, он станет рассказывать им прекрасные старые сказки. А пока еще было видно, он отпускал сухие шуточки по поводу русских и развлекал своих помощников, и пугал их, и удивлял поразительными достижениями в области оригами, древнего японского искусства складывания фигурок из бумаги. Из квадратов разноцветной бумаги возникали то журавль, хлопающий крыльями, когда Йен тянул его за хвост; то раздутая лягушка, прыгающая, когда он гладил ее по спине; то птица, клюющая бумажные шарики; то молящийся Мур; то говорящая рыба; то монахиня в черном и сером. Он показывал всем лист бумаги, делал быстрые движения руками, продолжая отпускать милые, восхитительные шутки, и — раз! В его пальцах возникало новое чудо, бумага оживала, и мягкий вечерний воздух был напоен магией.

III

Нация ревностно охраняет свою высочайшую награду за доблесть. За время войны в Корее только семьдесят семь человек получили Почетную медаль, хотя участвовали в ней 5 720 000. Из 16 112 566 американских граждан, мобилизованных во время Второй мировой войны, Почетной медали удостоились всего двести девяносто два человека. Армия чтит своих бойцов, получивших Почетную медаль, как живых, так и мертвых, и ставит их превыше всех остальных. Полевой командир, впоследствии ставший президентом, и президент, прежде бывший артиллерийским капитаном, оба говорили, что для них предпочтительнее было бы носить Почетную медаль, чем быть президентом Соединенных Штатов Америки.

После того, как 12 июля 1862 года Авраам Линкольн подписал билль о Почетной медали, этим знаком отличия было награждено множество людей. Первую Почетную медаль министр обороны Стэнтон вручил 15 марта 1863 года солдату по фамилии Паррот, лазутчику, проделавшему огромную работу во вражеском стане. Считая и те медали, которые впоследствии были отменены, примерно две тысячи триста этих знаков отличия были вручены в эпоху Гражданской войны, до 1892 года. Сотни медалей получили ветераны Индейской кампании, без точных указаний на место действия или детали совершенного ими подвига, с формулировкой «за храбрость, проявленную во время разведывательных и боевых действий против индейцев».

По словам очевидцев, в 1897 году впервые было введено требование, согласно которому прошение о награждении должно подаваться не кандидатом, а его командиром или другим человеком, который лично был свидетелем доблестного подвига. Представление необходимо было подать в течение двенадцати месяцев после этого события. С 1897 года, когда в силу вступили основные современные положения, было вручено всего пятьсот семьдесят семь Почетных медалей, это при общем количестве военнослужащих 25 ООО ООО человек. Вот почему в присутствии награжденного Почетной медалью даже генералы встают и салютуют; говорят, у многих из них на глазах выступают слезы.

С 1904 года медаль защищена от подделок; тогда же она была запатентована в своем теперешнем виде ее разработчиком, бригадным генералом Джорджем Л. Гиллеспи. 19 декабря 1904 года он передал патент «министру обороны Соединенных Штатов Америки В. X. Тафту и его преемнику или преемникам». В 1916 году Конгресс придал лицам, получившим Почетную медаль, особый статус. Теперь ею награждались те, кто, принимая участие в боевых действиях, проявил выдающиеся мужество и героизм с риском для жизни и при этом вышел за рамки своего воинского долга. Этот особый статус давал награжденному право бесплатно летать на военных самолетах; его сын мог рассчитывать на содействие президента при поступлении в Вест-Пойнт[16] или Аннаполис;[17] если он был военнослужащим рядового или сержантского состава, то дополнительно к своему жалованью получал два доллара ежемесячно, а по достижении шестидесятипятилетнего возраста мог получать пенсию 120 долларов в год, из которой, если он выкуривал пачку сигарет в день, ему еще оставалось 11,85 доллара на квартирную плату, еду, больницу, развлечения, образование, отдых, филантропию и одежду.

Созванная в 1916 году Военная коллегия изучила все случаи вручения Почетной медали, начиная с 1863 года с целью решить, не награждались ли ею люди, не подпадающие под вышеозначенное определение. В результате из списка было удалено девятьсот одиннадцать фамилий, и тотчас же, в расчете на них, были учреждены награды меньшей значимости — чтобы, как объявил Конгресс, «Почетная медаль охранялась еще более ревностно».

К людям, награжденным Почетной медалью, в США недаром относятся с благоговением. Их подвиги действительно впечатляют. Эдвардс, например, захватил в плен восьмерых и убил четырех врагов, причем у него были раздроблены рука и нога, а вторая нога оторвана, и он мог только ползти. Мэллон и Гамперу вдвоем захватили сто десять человек, четыре пулемета и четыре гаубицы. Холдермен, получив пять ранений, прополз под прямым огнем вражеских пулеметов среди шестидесяти девяти трупов и двухсот или трехсот раненых, чтобы спасти двух своих раненых бойцов. Бейкер в одиночку уничтожил вражескую засаду из четырнадцати человек, причем взрывом гранаты ему покалечило ноги, он получил выстрел в грудь и тем не менее сумел не просто отразить нападение восьми вражеских стрелков, но и убить их, после чего умер сам. Кнаппенбургер, защищая фланги своего батальона от нападения целого вражеского взвода, израсходовал двести патронов боеприпасов, прополз двадцать ярдов под прямым огнем за новыми, по пути подвергся нападению еще одного вражеского взвода, в конечном счете, расстрелял шестьсот патронов, убил шестьдесят врагов, не подпустил всех остальных и оказался одним из двадцати трех выживших в этом сражении, а было их вначале двести сорок человек. А когда внутри самолета случайно взорвалась фосфорная бомба, ослепший и тяжело раненный при взрыве радист Эрвин схватил горящую бомбу в руки и, преодолев неисчислимые трудности, выбросил ее в окно.

* * *

Реймонд ожидал в Розовом саду Белого дома, и помощник пресс-секретаря безуспешно пытался поддерживать с ним разговор. Стоял прекрасный солнечный день. Мысль о том, рядом с каким зданием он находится, будоражила Реймонда. И какая зеленая, до чего же зеленая тут была трава! Он волновался, в самом деле, волновался. Сердце разрывалось, Реймонду почему-то было стыдно, он чувствовал себя слишком ничтожным; но его обуревали и возвышенные чувства. Сержант Шоу гордился зданием, рядом с которым стоял; он гордился человеком, с которым ему предстояло встретиться.

На другом конце сада в окружении журналистов появилась его мать. Она тащила за собой мужа, в зависимости от обстоятельств раздавала то ослепительные улыбки, то косые взгляды и объясняла всем и каждому, что ее муж — новый сенатор и отец Реймонда. Реймонд, по счастью, слышать этого не мог, зато он видел, как она раздавала сигары. Они оба с Джонни раздавали сигары, не считаясь с тем, нуждаются в них журналисты или нет. На матери Реймонда было платье за восемьсот долларов, последний «писк» моды. Общее впечатление портила лишь огромная черная сумка, висевшая у нее на локте. Сумка как сумка, хотя на самом деле это была портативная коробка для сигар. Реймонд знал, что мать собралась было совать журналистам и деньги, но какое-то шестое чувство подсказало ей, что это может быть понято неправильно.

Камеры были уже расставлены по траве, и теперь все ждали появления президента. Реймонд спрашивал себя: что бы они делали, если бы ему удалось каким-то образом раздобыть оружие и выстрелить матери прямо в лицо, прямо в ее большой, зубастый, беспрерывно двигающийся рот. Гляньте только, как она выдрессировала Джонни! Гляньте, каким понятливым и послушным он выглядит, благодаря ее усилиям; каким здравомыслящим, спокойным и почтенным. Отчим беспрерывно пожимал руки и бормотал, бормотал что-то, то шевеля губами, то чопорно поджимая их. Под огромной картофелиной носа его толстые губы то и дело кривились, и два фотографа (мать Реймонда, конечно, выдрессировала и их тоже) слушали Джонни с таким видом, будто он и в самом деле безобидный, ни в чем не повинный человек…

А что творилось в аэропорту! О господи помилуй! В аэропорту она вцепилась фотографу в его мясистое правое плечо, вцепилась Джонни в его мясистое левое плечо и поволокла обоих вперед по бетонированной площадке, крича тем, кто стоял на трапе:

— Пусть первым выходит Шоу! Пусть сначала спускается сержант!

Ее громогласный напор увлек за собой остальных, заставив всех тридцать фотографов и репортеров ринуться следом, а грузовик с телевизионщиками спокойно катил рядом с ней, и они снимали все, что миру предстояло увидеть этим вечером, и, хвала Всевышнему, не записывали при этом звук.

Лейтенант вытолкал героя из самолета, мать подтолкнула к нему Джонни, и Джонни потянул его вниз по трапу, чтобы на снимке Реймонд не казался намного выше него. Чтобы не вышло никакой осечки, мать Реймонда закричала:

— Поднимись еще чуть-чуть, Джонни, и обними мальчика!

Джонни схватил Реймонда за правую руку, потянул вниз и навис над ним. Мать Реймонда даже не поздоровалась со своим сыном. Она не видела его два года, но у нее не нашлось ни слова приветствия для него, и у Джонни — тоже. «Слава богу, — подумал Реймонд, — что в их семье не принято тратить время на разговоры».

Джонни улыбался ему совершенно безумной улыбкой, зрачки его глаз были расширены от седативных препаратов, которыми мать накачала его. Репортеры образовали вокруг них плотный полукруг, каждый работал локтями, чтобы не дать вытеснить себя из него. И, как всегда на такого рода публичных встречах, где каждому было велено сделать непревзойденный снимок, нашелся самый грубый, самый настырный крикун, в конце концов решивший проблему за всех остальных. Крупный, похожий на итальянца фотограф завопил:

— Втащите мать туда, черт побери! Эй, сенатор! Пусть ваша жена поднимется, черт побери!

Тут мать Реймонда сообразила, что и впрямь сваляла дурака, мгновенно оказалась рядом с ним и повисла на шее сына, целуя того снова и снова, пока щека у него не заблестела от слюны. При этом она не забывала держаться под углом тридцать градусов к камерам и шипеть на Джонни между поцелуями:

— Пожми ему руку, ничтожество! Улыбайся в камеры и пожимай ему руку! Нас снимают для телевидения, ты хоть помнишь об этом?

Разумеется, Джонни так и сделал.

Примерно минут семь они позировали, поворачиваясь то так, то эдак, то стоя на одном месте, то приближаясь к камерам. Потом полукруг фотографов сломался, мать Реймонда схватила Джонни за руку и потащила прочь.

Помощник пресс-секретаря из Белого дома повел Реймонда к автомобилю, и в следующий раз Реймонд увидел свою мать, когда она раздавала сигары в Розовом саду, то и дело разражаясь фальшивым смехом.

Внезапно все смолкли. Даже его мать. Все пришли в состояние боевой готовности; появился президент. Он выглядел просто великолепно. Румяный, высокий, он казался настолько нормальным, что Реймонду захотелось положить голову ему на грудь и заплакать, потому что с тех пор, как он расстался с Беном Марко, ему попадалось не так уж много нормальных людей.

Сержант вытянулся по стойке «смирно», глядя прямо перед собой.

Президент сказал:

— Вольно, солдат. — Затем наклонился, взял свисающую вдоль правого бока руку Реймонда и тепло пожал ее. — Ты храбрый человек, сержант. Я завидую тебе в лучшем смысле этого слова, потому что нет чести выше, чем получить Почетную медаль своей страны.

Краем глаза Реймонд заметил приближение матери; к его ужасу, глаза и у нее, и у Джонни горели, точно у голодных шакалов. Пресс-секретарь представил президенту сенатора Айзелина и миссис Айзелин, мать сержанта. Президент поздравил их. Реймонд услышал, как его мать просит о чести сфотографироваться с президентом. Получив согласие, она левой рукой дала знак своим дрессированным фотографам — приблизиться. Остальные тут же последовали за ними.

На снимке все стоят, выстроившись в ряд. Мать Реймонда слева от президента, Реймонд — справа от него, Джонни — справа от Реймонда. За мгновенье до того, как снимок был сделан, миссис Айзелин достала нарядный маленький черно-желтый флаг на короткой позолоченной палочке и развернула его над головой Реймонда. Вернее, это она так думала, что развернула его над головой Реймонда. Однако когда на следующий день снимки появились в американских газетах, а потом еще на протяжении трех с половиной лет со скандальной частотой печатались во многих газетах мира, на фото было отчетливо видно, что нарядный маленький флаг развернут прямо над головой президента, и на нем крупными буквами написано:

«СЫН ДЖОННИ АЙЗЕЛИНА».

IV

В 1940 году мать Реймонда, ожидавшая второго ребенка, находясь на шестом месяце беременности, развелась с отцом Реймонда, человеком намного ее старше, и вышла замуж за бывшего партнера своего первого супруга, Джона Йеркеса Айзелина, обладателя хриплого смеха и мясистого носа. В их кругу ходило много слухов, что отцом еще не родившегося ребенка был громогласный, распутный Джонни Айзелин.

Ко времени второго брака матери Реймонду исполнилось двенадцать. Он не особенно любил отца, но мать не любил настолько сильно, что остро ощутил эту потерю. В последующие годы младший брат Реймонда оказывал предпочтение шумному Джонни перед строгим, молчаливым Реймондом, поскольку, как и его отец, обожал издавать звуки просто ради самих звуков, да и к тому же нос у него обещал вырасти таким же мясистым. Однако брат Реймонда умер в 1948 году, и это очень помогло Джону Айзелину стать губернатором за счет активной эксплуатации во время выборной компании человеческого горя и игры на сочувствии избирателей.

Брак Элеонор Шоу и Джона Айзелина носил скандальный характер, с этим все соглашались. Вопросы, которые разжигали всеобщее любопытство, больно терзали юного Реймонда, и по мере того, как его пробуждающееся сознание постигало все детали, они каплями горечи откладывались в памяти.

Отец Реймонда протянул еще шесть лет, полностью погрузившись в свою печаль, после чего покончил жизнь самоубийством. Реймонд, в отличие от всех остальных, был безутешен. Под проливным дождем, в присутствии немногих свидетелей, большинство которых были наняты через бюро похоронных услуг, он разразился прощальной речью. Произнося ее, парень не сводил взгляда с матери. Высоким, напряженным голосом он говорил, каким невероятно благородным человеком был его отец, и прочий мальчишеский вздор в том же духе. Для Реймонда, с того самого дня, как в 1940 году он увидел слезы на глазах отца, мать навсегда осталась аморальной распущенной женщиной, которая сбежала из дома и разбила сердце своего мягкого, ранимого мужа.

Отчима Айзелина Реймонд ненавидел вдвойне, потому что тот оскорбил, унизил и предал благородного человека, отняв у него жену. И еще потому, что отчим, казалось, был способен издавать звуки при каждом движении и всеми частями своего тела, во сне и наяву; он рыгал, причмокивал и пыхтел; фыркал и сопел; говорил, говорил, говорил — без конца, не смолкая ни на мгновенье.

Отец Реймонда и Джонни Айзелин были деловыми партнерами в области юриспруденции вплоть до 1935 года, когда Джонни положил конец партнерству, решив попытаться стать судьей тринадцатого окружного суда, рассматривающего дела сразу трех округов. Сообщение о том, что он баллотируется на эту должность, тяжелым ударом обрушилось на его партнера и благодетеля, который одно время стремился организовывать выездные сессии суда в этом округе. В результате они расстались по-плохому.

За что бы Джонни ни брался, он все делал с шумом и напором. И победил на выборах. До этого он четыре года прослужил в Верховном суде и там получил не одно замечание за свое поведение, не соответствующее статусу судьи. Судья Айзелин даже счел нужным приказать уничтожить некоторые записи и вообще привел дела в «совершенно неподобающее и прискорбное состояние», но зато сделал самому себе приятный маленький подарок в виде трех с половиной тысяч «левых» долларов.

У Джонни всегда был дар извлекать выгоду из своей юридической деятельности. Спустя всего месяцев десять после того, как — ясное дело, в политических целях — были обнародованы сделанные Верховным судом касательно него прискорбные выводы, он начал оформлять разводы парам, не проживающим в его судебном округе, на что не имел никакого права. Позже записи показали, что в некоторых из этих случаев либо один из бывших супругов, либо их адвокат, либо и тот, и другой активнейшим образом поддерживали политические устремления Джонни, иногда деньгами. Его практика щедро оплаченного великодушия вызвала сомнения, по крайней мере, у одного журналиста, в результате чего в «Джорнал», самом большом ежедневнике штата, появилась статья, где можно было прочесть следующие строки: «Неужели правосудие нашего штата служит интересам политических приверженцев действующего судьи? Неужели наши суды превращаются в место, где выплачиваются политические долги?»

К этому времени мать Реймонда уже осознала, в чем состоит ее долг, и вовсю обхаживала Джонни. Они встречались в сдаваемом внаем «на сутки или несколько часов» летнем домике рядом с бензоколонкой у почти заброшенного шоссе. Прочтя Джонни вслух вышеупомянутую статью, она фыркнула и обозвала ничтожеством написавшего ее журналиста, с которым никогда не встречалась.

— Ты, как всегда, права, детка, — ответил Джонни.

Самым известным из рассмотренных судьей Айзелином стало дело матери Реймонда versus[18] отца Реймонда, окончившееся их разводом. Газеты не упустили случая посмаковать подробности касательно прошлого партнерства мистера Шоу и судьи Айзелина. Кроме того, они сообщили, что миссис Шоу находится на шестом месяце беременности, и дали ее фотографию на первой полосе, при этом женщина выглядела так, словно у нее под платьем спрятан телевизор с экраном двадцать один дюйм по диагонали. И, наконец, читателям было доложено, что миссис Шоу и судья Айзелин стали мужем и женой сразу по окончании бракоразводного процесса. В то время матери Реймонда было двадцать девять лет, судье Айзелину — тридцать два, а отцу Реймонда — сорок восемь.

Мистер Шоу женился на матери Реймонда, когда той было всего шестнадцать лет, после того, как они пару раз исступленно трахались на сиденье автомобиля. Реймонд появился на свет, когда ей исполнилось семнадцать.

На протяжении тринадцати лет брака с отцом Реймонда она состояла во многих организациях, а в некоторых была членом правления или даже учредителем. В их число входили: Музыкальный клуб Святой Агнессы, Ассоциация «Родители — учителя», Ассоциация клубов «Внутреннее колесо». Ассоциация «За честные выборы», Международный комитет «За тихие игры», Вспомогательное общество лиги профессионалов. Движение «Третий путь», Общество защиты животных от жестокого обращения, Постоянный международный комитет по развитию городских метрополитенов. Лига защиты законопослушных граждан, Комитет помощи испанским антифашистам. Объединенное бюро потребителей металлолома. Международный симпозиум по вопросам пассивности граждан, Общество «Американские друзья Советского Союза», «Женщины Америки — в помощь Американскому Легиону», «Независимая группа», «Союз англоговорящих народов», «Дочери Американской революции», Международный союз защиты общественной морали, Общество «За отмену богохульных законов», Общественный фонд, Лига Одюбона, Лига работающих женщин, Американо-скандинавская ассоциация, Ассоциация госпожи Марии Ван Слейк «За отмену канонизации», «Восточная звезда», Мемориальный фонд Авраама Линкольна и другие.

Мать Реймонда еще в юные годы проявляла просто невероятный интерес к политической жизни своего города, своего штата и страны в целом. Добиваясь признания в своем кругу она использовала любые организации. Ее амбиции не знали никаких пределов. Она рвалась к власти так исступленно, как суеверный человек разыскивает четырехлистный клевер. Ей было все равно, каким способом и где обрести ее, хоть на навозной куче.

Некоторые подробности касательно развода матери Реймонда стали известны газетчикам лишь потому, что она, всегда думая о своем будущем как общественного деятеля, сама позаботилась об этом, для чего еще до начала бракоразводного процесса собственноручно напечатала и разослала целую серию анонимных писем. Однако прежде женщина объяснила Джонни, зачем это нужно. По ее мнению, позже это деяние, как никакое другое, придаст ему ореол человечности.

— Все эти ничтожества и сами не без греха, — объяснила она даже с некоторым оттенком сочувствия (в данном случае под «ничтожествами» понимались крупные американские политические деятели). — Пусть лучше думают, что ты получил меня именно так, как я написала, чем если у них зародится идея, будто ребенок от первого мужа, которого я бросила ради тебя. Понятно, что я имею в виду, Джонни? Тогда получилось бы, что мы лишили Шоу ребенка, который, как известно, очень ценное «имущество». По крайней мере, эти ничтожества делают вид, будто именно так и считают, хотя на самом деле сами стряпают детей, словно горячие булочки, а потом бросают или просто не замечают их. Мы поженимся немедленно. В то самое мгновенье, как это можно будет сделать по закону. Понятно, любимый? В то самое мгновенье мы станем такими же достойными уважения людьми, что и все остальные. Я, конечно, подразумеваю людей нашего круга и выше. Понятно, что я имею в виду. Джонни? В глубине души все они склонны к изменам, и наша задача — сделать так, чтобы они воспринимали нас как своих, когда дело дойдет до выборов. Правильно, дорогой?

Мать Реймонда не изменяла его отцу, пока он не вынудил ее сделать это. Поначалу, задолго до того, как согрешить с Джоном Айзелином и решиться на разрыв, она вела с отцом Реймонда точно такие же увещевательные беседы, как позднее с Джонни. Суть этих речей сводилась к тому, что отец Реймонда может стать крупным политическим деятелем в Соединенных Штатах и в мировом масштабе, таким, какого, в конце концов, она вылепила из Джонни. Этот факт Реймонд, в своем резком неприятии матери, никогда не осознавал. После того, как она в деталях изложила свои политические планы отцу Реймонда, тот, вместо того, чтобы ринуться в указанном направлении, попытался внушить жене преданность устаревшим идеалам справедливости, свободы, честной игры и республики. В результате она, не видя другого способа избавиться от мужа, была вынуждена наставить ему рога. Позже она говорила Джонни, что вся эта грязная заваруха стала результатом ее поруганных замыслов.

Самой гнусной составляющей этой грязной, сугубо рационалистической заварухи стало то воздействие, которое она оказала на Реймонда. Однако даже если Элеонор осознавала это как мать, она все равно считала, что игра стоит свеч, потому что спустя пять лет Джонни Айзелин действительно стал довольно крупным политиком, а правила Джонни Айзелином она. Итак, нетрудно понять, что мать Реймонда была предельно честна со своим первым мужем. Без конца твердила ему, как она «пашет» и «пашет» за кулисами политики, подготавливая плацдарм для того, чтобы протолкнуть его в Сенат. Когда муж в полной мере осознал, чего жена от него добивается, он дал ей резкий словесный отпор и делал это так долго и с такой враждебностью, что она, в конце концов, отступилась. После чего замолчала. И молчала не до конца дня, не до конца недели; она не разговаривала с ним вплоть до того дня, когда оставила его шесть месяцев спустя. Применив все свое обаяние, эта женщина затащила в постель судью Айзелина и оставила отца Реймонда навсегда, удерживая при себе одного сына с помощью рук, а другого — с помощью пуповины.

Судья Айзелин уже несколько лет рассматривался как потенциальный кандидат на брак; так сказать, находился в резервном составе. Все трое были близкими друзьями, пока продолжались партнерские взаимоотношения. Как мать Реймонда и предполагала, Джонни Айзелин был готов соглашаться со всем, что она говорила. Суть ее речей сводилась к тому, что республика — это обман и болтовня, рассчитанная на избирателей, а на самом деле любой сильный человек, способный маневрировать толпой, может завоевать всю власть и славу, которую способна дать самая богатая и самая простодушная демократия в мире. Суть же ответной позиции судьи Айзелина, отражавшей безграничную веру в Элеонор и ее планы, сводилась к словам: «Просто объясни мне, что надо делать, милочка, и я все выполню». Он, конечно, обожал ее, и добиться этого тоже оказалось совсем несложно, потому что с самого начала Элеонор постаралась довести его признательность ей и зависимость от нее до уровня максимальной беспомощности. И когда она закончила обрабатывать Джонни, тот навсегда утратил всякую способность вернуться к состоянию самостоятельной, здравомыслящей личности.

Когда прекрасная молодая жена заявила отцу Реймонда, что беременна, но что ребенок не его и что она скорее умерла бы, чем родила второго ребенка от него, тот воспринял эти откровения как типичный болван и трус, каковым, по сути, и являлся. И в этом ему очень помогло то обстоятельство, что, вне всякого сомнения, этот человек был еще и мазохистом. Словно оловянный солдатик, он притопал к человеку, который однажды уже надул его, и забормотал всякие нелепости, вроде: «Если ты любишь эту женщину и готов жениться на ней, она твоя. Самое главное, чтобы были соблюдены приличия».

Неотесанный Айзелин засуетился, громогласно и неискренне (все происходило в августе на веранде деревенского клуба); обильно потея, он поклялся, что женится на матери Реймонда сразу же после развода, даже если для этого потребуется, чтобы суд работал в воскресенье, и никогда, никогда, никогда не оставит ее. В присутствии членов клуба он связал себя этой страшной, хотя и совершенно бессмысленной клятвой.

Отец Реймонда глубоко любил жену и втайне рассматривал эту ее безрассудную страсть как форму божественного наказания. Мало кто из людей воспринимает себя настолько серьезно, чтобы полагать, будто за ним неусыпно присматривает божественное око. Все дело в том, что на протяжении последних шестнадцати лет отец Реймонда был единственным душеприказчиком двух незамужних леди, обладающих крупными состояниями и страдающих шизофренией, и систематически их грабил. Не в силах устоять перед соблазном и умело сохраняя все втайне, он тем не менее находился под сильным давлением своего греха. Вот почему этот человек с такой легкостью согласился отпустить жену в объятия Айзелина; он рассматривал это как часть ниспосланного свыше наказания.

Результатом такой позиции, естественно, стало то, что мать Реймонда разозлилась и почувствовала себя пристыженной; то, что муж отнесся к своему унижению с таким спокойствием, делало ее банальной в глазах общества, наводило на мысль, что она ничего собой не представляет. По наследству ей досталось приличное состояние — как и Реймонду, кстати, унаследовавшему деньги отца — и она потратила некоторую часть его, наняв в Чикаго частного детектива, с целью выяснить, нет ли в жизни бывшего мужа другой женщины. Она заявила Джонни, что живьем сдерет шкуру со старого ублюдка, если выяснится, что все эти годы он водил жену за нос, а сам только и думал, как бы избавиться от нее.

Но, конечно, расследование ничего не выявило. Ей пришлось ждать еще шесть лет до того дня, когда от тоски и одиночества мистер Шоу покончил жизнь самоубийством. Он сделал себе инъекцию большой дозы барбитурата тиопентона, в течение двух секунд вызвавшего остановку дыхания, и тем самым поставил точку в конце своей пятидесятичетырехлетней жизни. Мать Реймонда восхищалась им; технически — тем методом, который он использовал, и эмоционально — самим фактом самоубийства, потому что в каком-то смысле теперь она выглядела лучше в глазах тех, кто еще помнил, с каким достоинством и холодным равнодушием муж принял известие о ее уходе. По большому счету, даже если оставить в стороне это оказавшееся столь полезным для нее самоубийство. Элеонор на свой лад любила бывшего мужа.

На протяжении их дальнейшей совместной жизни мать Реймонда полностью прибрала к рукам Джонни Айзелина, которого она сразу же начала называть Большой Джон, потому что это звучало так грубовато-добродушно и сердечно, так открыто и честно. Нелегко объяснить истинную причину ее власти над супругом. Нелегко потому, что как таковые брачные взаимоотношения между ними отсутствовали. Джонни, большой ходок по части женщин, на протяжении всей своей жизни умевший полностью удовлетворять и свои, и их желания, внезапно почувствовал себя импотентом, этаким мотыльком, пытающимся овладеть женщиной-птеродактилем.

Единственное объяснение этой его несостоятельности состоит в том, что в каком-то карикатурном смысле Джонни был верующим человеком. Человек суеверный в обывательском смысле этого слова, католик по семейным традициям, он годами не вспоминал о своей вере, абсолютно не чувствовал красоты религии, в которой был рожден, но где-то в его сознании прочно застряли рассуждения о грехе и его последствиях. В самой глубине своего суеверного сердца Джонни всегда знал, что его брак с матерью Реймонда — деяние нечестивого, и понимание этого, каким-то образом влияя на нервную систему, обуздывало его плоть.

Что касается матери Реймонда, то она интересовалась Большим Джоном не столько как любовником, сколько как инструментом для своих амбиций, поэтому ее вполне устраивала такая интимная жизнь — или, точнее, отсутствие оной. Столкнувшись с фактом неожиданной, но стойкой импотенции супруга, она восприняла это как дар божий и, в некотором извращенном смысле, победу своего тела; теперь она получила в руки еще одно оружие, которое могла использовать против Джонни.

С каким непревзойденным искусством она разыгрывала трогательные сцены! Упрекала Джонни за то, что он завлек ее, заставил переступить через принципы добродетели, что было чудовищным извращением всей ситуации; за то, что он буквально вырвал ее из объятий отца Реймонда, которого она любила до безумия. Элеонор изображала неистовую, кипящую, бурную страсть, которую испытывала к нему, своему горячо любимому Большому Джону. И все это проделывалось с такой горечью, такими стонами, покачиванием из стороны в сторону, жалобами, катанием по постели и даже по полу, если того требовали обстоятельства!

Познания Айзелина в этой области (а он был отнюдь не первым человеком на свете, которого привело в замешательство мастерство такого рода) были настолько по-юношески субъективны, что за этим следовала автоматическая реакция, как будто руководство по использованию Джонни было пришпилено к брачному свидетельству.

«Ты меня обманул!» — вопила она, отворачиваясь и прижимая руку к сердцу. Куда подевался страстный любовник, который тем далеким летом набрасывался на нее с таким пылом и такой неутомимостью и который теперь почему-то вообще перестал быть мужчиной? Любой коридорный, любой посыльный больше мужчина, чем он! Все, на что он способен, это сводить ее с ума своими ласками и вялыми поцелуями — точно подружка по комнате в школе-интернате. Тщетно Большой Джон возражал, что с другими женщинами он вел себя как целая команда морских пехотинцев после одиннадцати недель, проведенных в море. Она либо отказывалась верить в это, либо обвиняла мужа в том, что он тратит себя на других женщин, что тот, конечно, тут же начинал отрицать.

Тем не менее жена заверяла его, что не допустит никакого скандала и все потому, что по-прежнему глубоко любит его, пусть даже чисто платонически. Постоянное чувство вины, непомерная признательность и негаснущая, хотя и неудовлетворенная страсть спаяли их сильнее, чем если бы у них была общая пищеварительная система — гораздо сильнее, чем если бы взаимное вожделение еженощно удовлетворялось и она родила бы ему дюжину детишек. Позже, когда супруги уже достигли определенных высот в Вашингтоне, в комнату Джонни под покровом темноты проскользнула молодая женщина, которая ушла оттуда до наступления рассвета. Она общалась с любовником исключительно на ощупь, они так и не увидели друг друга, как в каком-нибудь эротическом сне. Мать Реймонда сообщила Джонни, что видела женщину своими глазами, однако она провернула это дело с такой аккуратностью, что все случившееся не повлияло на ее отношение к Джонни, а он воспринял это как высшее доказательство ее любви к нему.

Чем дальше, тем больше Элеонор проявляла заботы о его здоровье, удобстве и карьере. Она была неизменно верна мужу, поскольку единственным сохранившимся у нее желанием сродни сексуальному стала жажда власти. Из благодарности Джонни полностью подчинился ей как в личном, так и в общественном плане. Что ни говори, а соображала она всегда лучше него. Она твердо усвоила, что ее сила в сексуальном аскетизме и утонченном понимании изумительно просто работающей воспроизводящей системы самца. На протяжении всей их совместной жизни, как бы мелодраматично ни закручивалась интрига, никто не мог обвинить мать Реймонда в сексуальной распущенности. Более того, поскольку природное здоровье Большого Джона иногда буквально било через край, и ее, и его враги просто не могли не отдать должное ее преданности и ангельскому терпению. От искушений Элеонор защищала фригидность. Амбиции поддерживали в ней ненасытное возбуждение. Джонни пыхтел и извивался в объятиях случайных жриц любви, и она с радостью принимала это, хотя столь бесконечное всепрощение выдавало ее собственную неспособность искать удовлетворение во мраке ночи.

Через год после того, как они создали для себя весь этот «рай», нация вступила во Вторую мировую войну. Это заметно взбодрило мать Реймонда, поскольку она рассматривала складывающуюся ситуацию как возможность ускорить восхождение ее Джона по политической лестнице. Не теряя времени даром, Элеонор постаралась, чтобы он ни в коем случае не затерялся на фоне развернувшихся баталий.

* * *

Брат матери Реймонда, этот болван, хоть и не принимал участия в политической борьбе, стал федеральным комиссаром и достиг такого высокого положения, что Элеонор чуть не рвало всякий раз, когда о нем вскользь упоминали в новостях. Она презирала этого сукина сына с того самого далекого летнего дня, когда ее обожаемый, замечательный, привлекательный, милый, восхитительный, добрый, любящий и талантливый отец погиб, сидя в деревянном планере, с историей Скандинавии на коленях, и этот тупица, якобы бывший ее братом, объявил, что теперь он — глава семьи. Это ничтожество, этот глупый, бесчувственный, невежественный, грубый парень вообразил, что каким-то образом, хотя бы отчасти, может занять место самого замечательного изо всех когда-либо живших на свете людей. Потом брат избил ее хоккейной клюшкой за то, что она приколотила к полу лапу бежевого кокер-спаниеля, потому что упрямый пес не желал выполнять даже самую элементарную команду сидеть смирно.

Она испытывала к отцу такую тайную, глубокую и волнующую любовь, которая не шла ни в какое сравнение с бесцветными чувствами по отношению к другим людям, ко всем остальным, в особенности к брату и этой идиотке, ее матери. Уже в десять лет у Элеонор была грудь женщины; лежа на чердаке большого отцовского дома, только в дождливые ночи, только когда все другие спали, она испытывала женскую, отнюдь не детскую тоску. Она знала, что произойдет дальше. Она будет лежать в темноте и слушать дождь, а потом раздадутся тихие, тихие шаги поднимающегося по ступенькам отца. Он войдет и закроет дверь чердака на засов, а она выскользнет из длинной ночной рубашки и будет ждать, пока он не заключит ее в свои теплые объятия, и станет удивляться и радоваться ему.

А потом он умер. Потом он умер.

Каждый удар хоккейной клюшки в руках молодого человека, который так сильно хотел быть понятым своей сестрой, но не сумел дотянуться ни до ее понимания, ни до ее чувств, лишь сильнее вбивал в ее сознание отвращение и презрение ко всем мужчинам — после отца. Именно тогда, в возрасте четырнадцати лет, Элеонор вступила в соревнование со своим единственным братом, в соревнование, ставшее движущей силой всей ее жизни, хотя она никогда не отдавала себе в этом отчета — чтобы показать ему, кто истинный наследник отца, кто имеет право говорить, что идет по стопам отца, кто может занять его место, кто достоин его памяти. Она давала обеты и клятвы, что превзойдет брата во всем, чем бы тот ни стал заниматься. К вечному позору их общей страны, он предпочел политику и государственную службу, и, следовательно, сестра была вынуждена вслед за ним погрузиться в ту же сферу.

Ее идиот-братец с молоком матери впитал и ее прирожденный идиотизм; ясное дело, яблочко от яблони… Как мог отец любить такую женщину? Как мог такой блестящий, необыкновенный, доблестный рыцарь спать с этой телкой? Кстати, все, кто знал их, говорили, что Элеонор была копией своей матери.

После того как ее избили хоккейной клюшкой, она не давала покоя своим родным, пока те не отослали ее в закрытое учебное заведение для девочек на Среднем Западе. Она сама выбрала именно это место в качестве плацдарма для начала своих операций в политике, потому что оно находилось в самом сердце скандинавского иммигрантского округа; в нужное время скандинавская фамилия ее знаменитого отца и его героическое происхождение могли принести немалое количество голосов.

В шестнадцать лет, сумев убедить себя, что точно знает, чего хочет, независимо от того, что получит, она каждый уикенд сбегала из школы, одевалась таким образом, чтобы выглядеть старше, и устраивалась там, где могла сыграть роль приманки. Заманила в свои сети четырех мужчин в возрасте от тридцати до сорока шести, не получив от этого никакого удовольствия (да она и не ожидала его), и после довольно долгого испытательного периода забраковала двух из них. Понимая, что в состоянии повернуть отношения с любым из двух оставшихся в том направлении, в каком сама пожелает, она остановила свой выбор на отце Реймонда. Потому что у этого человека было доброе, открытое лицо — необходимейшая вещь для политика — а волосы уже тронула седина, хотя ему исполнилось всего тридцать шесть. Элеонор вышла за него замуж и родила Реймонда, как только физически дозрела до того, чтобы выносить ребенка.

Ни беременность, ни юный возраст никогда не затуманивали сознание матери Реймонда и не могли заставить ее хоть на йоту отступить от своего плана. Как мышеловка «знает», где у мыши шея, так и она знала, что еще недостаточно взрослая, чтобы стать женой человека, прокладывающего себе путь в большую политику. Знала, что ее возраст может даже бросить некоторую тень на мужа; знала и все же позволила ему сделать свой ход. Она рассуждала вполне логично: к тому времени, когда дело дойдет до выборов и в ходе кампании станет известно, что отец Реймонда взял жену-ребенка шестнадцати лет (по общим стандартам ей должно было бы быть лет на двенадцать побольше), это обстоятельство приобретет романтический характер, и ее муж в глазах женщин-избирательниц будет выглядеть сильным и привлекательным мужчиной. Тем временем она достигнет своей первейшей цели — сбежит из-под власти матери, брата и школы. Отец оставил ей значительную часть своего состояния. Она может заложить основы собственной семьи, которая, за редкими современными исключениями, всегда была существенной частью успеха американских политиков.

Мать Реймонда была исключительно красивой женщиной и одевалась по французской моде. Это было очень умно с ее стороны, потому что если женщина одевается по французской моде, то деньги с лихвой заменят ей нехватку вкуса. Она делала прическу в Нью-Йорке, а ее белье благоухало парижскими ароматами. Волосы у нее были светлые, в традициях викингов, и такими они и оставались, как бы ни было сложно поддерживать их в этом состоянии. Ее ощущение значительности своего происхождения, ее отточенное целомудрие, ее манера держать себя давали Элеонор возможность стать лидером в любой группе женщин, и она неутомимо культивировала все три вышеперечисленных качества, как умелый цветовод путем прививки добивается, чтобы его орхидеи с каждым днем становились все краше. Что в особенности поражало в ранних фотографиях матери Реймонда, это слегка улыбающиеся, полные, обманчиво чувственные губы и большие восторженные глаза, в точности как у какой-нибудь сексуально озабоченной девушки. На более поздних фотографиях, таких, как на обложке «Тайм», сделанной в 1959 году (мать Реймонда состояла в той же политической партии, что и редакция «Тайм», и потому неудивительно, что публике был представлен самый что ни на есть честный снимок), она одета как зрелая женщина; гибкое изящество ушло, однако совершенные черты лица и общий облик несут на себе отпечаток непотопляемости и неисчерпаемой энергии, которыми отмечены ее зрелые годы.

* * *

Одна из излюбленных речей Большого Джона Айзелина, которую он часто произносил после войны или, точнее, после того, как «отслужил» в армии, представляла собой воспоминания о том, что он видел и делал в сражении, навсегда сохранившемся в его памяти.

— И вот мы оказались на вершине мира, наедине с Богом, в огромном кафедральном соборе изо льда и снега, в абсолютном одиночестве арктической ночи, где враг, казалось, нападал из пустоты. И мои парни падали, жалобно восклицая: «О Господи, мы так молоды, почему нам выпала судьба умирать?». А я бежал по льду, толщина которого достигала тридцати футов, стреляя из автомата в нацистских дьяволов, и, в конце концов, даже ими, сколько их там ни было, овладело ощущение суеверного страха передо мной.

Что, собственно, Джонни хотел сказать в этом фрагменте речи, своей любимой речи, так навсегда и осталось загадкой, но этот рассказ нес в себе мощный эмоциональный заряд и оказывал сильное воздействие на тех, кто в самом деле соприкоснулся с трагедией войны.

— По ночам, пока мои измученные, усталые парни спали, — продолжал Джонни витийствовать в микрофон, — я, не давая глазам закрыться с помощью спичек, писал письма домой — к вам, к женам, любимым и благословенным матерям наших павших героев… ночь за ночью, по мере того, как гибли все новые и новые люди… пытаясь сделать то немногое, что было в моих силах, чтобы облегчить огромное горе, причиненное нам войной мистера Рузвельта.

Согласно официальным отчетам Корпуса связи армии США, подразделение Джонни (за номером 52310) за все время боевого дежурства за пределами континентальной части Соединенных Штатов потеряло одного священника и одного солдата, первого по причине нервного расстройства, а второго из-за delirium tremens[19] на почве авитаминоза. Подразделение, состоящее из полуроты людей, дислоцировалось на севере Гренландии для защиты множества метеорологических установок, предсказывавших погоду для нужд фронта. Их работу осуществляли мобильные отряды, выдвигавшиеся в глубину полярной шапки, в основном между Прудхоу-ленд и морем Линкольна.

Фашистские же метеорологические установки размещались главным образом на Земле Короля Фредерика VIII, на другом конце субконтинента, ниже моря Независимости. Гренландия — самый большой остров в мире. Обе стороны, безусловно, знали о существовании друг друга, но старательно избегали всех контактов, а если случайно и оказывались в поле зрения друг друга, то не показывали вида и тут же стремились удалиться; так обычно поступают люди в случае серьезных недоразумений. Ни о какой стрельбе не могло быть и речи — для этого их деятельность была слишком важна. Было совершенно необходимо, чтобы обе стороны отправляли непрерывный поток данных о погоде, внося тем самым свой особый, чрезвычайно важный вклад в общее дело, не идущий ни в какое сравнение с несложной, по большому счету, службой всей основной армии.

Как-то с трудом верилось, что Джонни каждую ночь писал все новые письма семьям двух погибших, рассказывая им то о нервном срыве, то о delirium tremens. Кроме того, почта поступала сюда только раз в месяц, да и то, если почтовый самолет ухитрялся пролететь под нужным углом над нужным местом, чтобы с помощью крюка подхватить мешок с письмами. Обычно летчик делал три захода и в случае осечки улетал и возвращался лишь через месяц. Однако сбросить почту метеорологам удавалось всегда, что было гораздо важнее; и вероятность того, что они подхватят мешок, в среднем была весьма высока.

* * *

Ни один гражданин Соединенных Штатов Америки, включая генерала Макартура, а также известных голливудских артистов, поступивших на военную службу, ни один из них не вступил во Вторую мировую войну, удостоившись таких фанфар со стороны местной прессы и радио, как Джон Йеркес Айзелин. 6 июня 1942 года подвыпивший судья прибыл в Капитолий[20] и вышел к многочисленным представителям средств массовой информации, которых мать Реймонда за два дня, ценой разливанного моря виски и огромного количества закуски, согнала сюда со всей страны, в том числе из Чикаго, а троих — аж из Вашингтона. Айзелин заявил, что считает своим долгом поступить на военную службу, «в любом качестве, будь то офицера или простого солдата корпуса морских пехотинцев Соединенных Штатов».

Газеты и радио буквально захлебывались этими новостями, происходящее зафиксировали на пленке для телевизионных новостей будущего, и все благодаря матери Реймонда, под давлением которой Джонни, в частности, заявил: «Морским пехотинцам просто необходим судья. Только судья сможет наконец ответить на вопрос: они лучшие воины Земли или же всей Вселенной?» Морские пехотинцы оказались втянуты в устроенную матерью Реймонда вакханалию только потому, как объяснила она Джонни, что у них самые большие, самые быстрые мимеографы,[21] а на каждых двух солдат приходится один военный корреспондент.

С этого дня Элеонор начала продвигать мужа в губернаторы, и в первых же пяти-шести сообщениях для печати особо подчеркивалось, что этот человек, чье положение государственного служащего требовало, чтобы он не принимал непосредственного участия в войне, а оставался дома «как часть гражданского экспедиционного корпуса, призванного защищать Наши Свободы», предпочел, причем совершенно добровольно, принести ту же жертву, которая была привилегией большинства американцев, и поступить на военную службу в качестве солдата морской пехоты. Дальше оставалось добиться лишь двух вещей. Первая состояла в том, чтобы Джонни оказался за морем и где-то неподалеку от зоны сражений, но и не слишком близко. Второе условие — чтобы ему пришлось выполнять безопасную, не вредную для здоровья и, по возможности, приятную работу.

Именно на этом этапе дело забуксовало, что было чрезвычайно некстати. По счастью, мать Реймонда сумела уладить дело таким образом, что Джонни выглядел еще большим мазохистом от патриотизма. И все же она вышла из себя, хотя всячески старалась этого избегать, и в результате все закончилось окончательным крушением ее отношений с братом, если вообще о каких-то отношениях могла идти речь.

Произошло же вот что. Мать Реймонда решила с помощью брата, которого она всегда без малейших колебаний использовала, договориться с Корпусом морской пехоты относительно офицерского чина для Джонни. Вообще-то она предпочла бы, чтобы Джонни начал военную службу рядовым, а потом она организовала бы ему широко разрекламированное повышение в полевых условиях; за боевые заслуги, разумеется. Однако в последний момент муж уперся и заявил, что согласился пройти через весь этот вздор, только чтобы доставить ей удовольствие, но не собирается проторчать всю войну рядовым, когда в офицерских клубах, и это ему доподлинно известно, порция виски стоит всего десять центов.

Тогда, весной 1942 года, ее брат входил в одну из самых влиятельных правительственных военных комиссий. И вот, сидя в своем офисе в Пентагоне, этот сукин сын посмотрел сестре прямо в глаза и заявил, что Джонни может добиться повышения тем же способом, что и всякий другой, и что, по его мнению, в военное время политические интриги недопустимы! Представьте, именно так он и сказал. Более того, Элеонор моментально поняла, что он говорит всерьез. Ей следовало бы тут же быстренько перестроиться и поискать какой-нибудь другой путь, но она так долго проторчала в офисе брата, что решила высказаться начистоту. Заявила, что когда-нибудь настанет и ее день, и уж тогда она просто разорвет его пополам.

В шоке возвращаясь в Карлтон, Элеонор ругала себя на чем свет стоит. Она недооценивала этого сладкоречивого ублюдка. Ей следовало догадаться, что он годами ждал возможности отказать ей, как какой-нибудь простолюдинке. Гнев нарастал в груди, и она постаралась не расплескать его.

Когда жена вернулась в отель, Джонни был в подпитии, но не слишком сильном. Элеонор повела себя мило и дружелюбно — как обычно.

— Ну, и кто я, душечка? — еле ворочая языком, спросил муж. — Капитан? — Она отшвырнула шляпу и подошла к маленькому столику. — Капитан — это для меня в самый раз, — продолжал Джонни. Она достала из ящика стола телефонную книгу и принялась листать страницы. — Так я капитан или я нет?

— Ты не капитан.

Элеонор сняла телефонную трубку и назвала оператору номер в здании, где располагался офис Сената.

— Значит, я майор?

— Ты будешь паршивым рядовым, если ничего не предпринять, — ответила жена. — Этот гад отшил нас.

— Он никогда не любил меня, милая.

— При чем тут это, черт возьми? Он мой брат. Но не хочет пошевелить пальцем, чтобы помочь нам с морской пехотой, и если в течение сорока восьми часов мы ничего не придумаем, ты станешь призывником, как любое другое ничтожество.

— К чему так волноваться, радость моя? Ты все уладишь.

— Заткнись! Слышишь? Заткнись? — Элеонор побледнела, чувствуя, что теряет самообладание. Она попросила соединить ее с офисом сенатора Банстофсена и пригласить к телефону самого сенатора. — Скажите ему, что это Элли Айзелин. Он знает.

Джонни налил себе еще виски, бросил в стакан кусочек льда, добавил туда же имбирного пива и потащился в туалет, на ходу отстегивая подтяжки.

Голос жены внезапно зазвучал тепло и даже нежно, хотя взгляд оставался мрачным.

— Оули, это ты, милый? — Она помолчала, давая возможность собеседнику прочувствовать эти слова. — В смысле… Это сенатор Банстофсен? Ох, господин сенатор! Пожалуйста, простите меня. Просто вырвалось. Видите ли, единственное объяснение, которое я могу предложить, это… сказать… ну… что именно так я всегда мысленно обращаюсь к вам. — Элеонор с отвращением закатила глаза к потолку и беззвучно вздохнула. Когда она продолжила, в ее голосе звучала подлинная страсть: — Да, конечно, я хочу встретиться с вами. Да. Да, — Она в нетерпении царапала концом карандаша крышку стола. — Сейчас же. Да. Немедленно. Милый, дверь твоего офиса запирается на замок? Да, Оули. Да. Уже лечу.

20 июля 1942 года Джонни Айзелин был приведен к присяге в качестве капитана корпуса связи армии Соединенных Штатов. Мать Реймонда в своем родном штате обзавелась могущественным и благожелательным союзником, и, хотя он пока не знал этого, присвоение офицерского чина ее мужу оказалось не последней любезностью, о которой она его попросила. Временами сенатор недоуменно спрашивал себя: как могло получиться, что несколько минут удовольствия на письменном столе потянули за собой целый ряд осложнений, которым, казалось, не будет конца?

* * *

Пока в Виргинии шло интенсивное обучение, необходимое для усвоения жизненно важной технической и военной информации, Джонни и мать Реймонда жили в маленьком коттедже в пригороде Веллвила, в округе Ноттовей. Здесь Элеонор установила прочную связь с «черным рынком», где торговали спиртным и бензином, а также контакт с районом «красных фонарей», без чего будущим воякам трудно было поддерживать себя в форме. В декабре 1942 года Джонни отплыл в Гренландию, а мать Реймонда вернулась домой, чтобы «раскручивать» своего мужчину. Основной, снова и снова возникающей темой первого года пропагандистской кампании она избрала слегка варьирующийся мотив: «Благословен тот, кто служит, хотя мог бы этого не делать. Благословен тот, кто жертвует собой ради борьбы с тиранами, пока другие благоденствуют, наслаждаясь свободой». Это действовало безотказно.

Она стала принимать участие в шоу на радио и вести колонку для женщин в «Джорнал», самой крупной газете штата и одной из лучших в стране. Приходилось проделывать много специфической работы. В основном она читала или перепечатывала письма Джонни на все мыслимые и немыслимые темы. Причем, конечно, было вовсе не обязательно, чтобы он в самом деле посылал эти письма жене.

Согласно официальному досье, Джонни служил в армии офицером разведки, но когда мать Реймонда развернула предвыборную кампанию по выдвижению его на пост губернатора, в представленной общественности биографии сообщалось, что Айзелин был «боевым командиром в северной Гренландии». Спустя примерно десять лет после окончания войны, когда уже давно истек второй срок губернаторства Джонни, журналисты из «Джорнал» потратили большие деньги на поиски и исследование всего, что было связано с Большим Джоном. Они откопали множество документов, нашли людей, которые служили с ним, и фактически самым тщательным и точным образом воссоздали искаженную историю его прошлого.

Офицер отдела информации, прикомандированный к подразделению Джонни Айзелина, лейтенант Джек Реймен, в настоящее время живущий в Сан-Матео, Калифорния, поведал «Дисорнал» в 1955 году — разговор велся по междугороднему телефону, записывался на пленку, и позднее запись была тщательно проверена редактором «Джорнал», Фредом Голдбергом, и засвидетельствована священником и главным врачом штата — об одном-единственном инциденте, подтверждающем всеобщее убеждение, что Джонни, как минимум, «понюхал пороху» на военной службе.

— Ну как же, — рассказывал Реймен, — я помню тот день, когда мы оба оказались в крошечном эскимосском селении Этаха, неподалеку от Смит Саунд. Когда пришел весь обросший льдом корабль с припасами под названием «Гардемарин Беннет Рейс», Джонни решил провернуть небольшую сделку, используя то, что ему удалось выменять у туземцев. На корабле возникли какие-то проблемы с гребным винтом, когда они шли в Этаху, чтобы выгрузить там бакалейные товары. Они задержались для ремонта, и капитан велел проверить все орудия, какие есть на корабле. Мы с Джонни узнали об этом, когда поднялись на борт. Мы были не на дежурстве, а Джонни всегда следовал приказу жены заводить друзей где только возможно. Он принес капитану корабля самый жесткий кусок тюленьей шкуры, который мне когда-либо приходилось видеть, и так его расхваливал, что мужик, наверно, и по сей день хранит его. В знак признательности капитан дал Джонни полгаллона чистого хлебного спирта, который очень нам пригодился. Вы только представьте, там же был собачий холод. Мне в жизни не удавалось никому объяснить, какой жуткий холод стоял все то время, пока я служил в армии. По какой-то причине, для меня абсолютно непостижимой, холод, казалось, совершенно не беспокоил Джонни. Он говорил, что это из-за его радиоактивного носа. На самом деле Айзелин всегда был так накачан «антифризом», что ему все было нипочем. Короче говоря, Джонни услышал, как моряки ругались из-за того, что им велели проверить все орудия. Он спросил их, не будут ли они возражать, если он тоже немного постреляет. Сказал, что ему всегда хотелось пострелять из орудия, из любого орудия. Моряки быстро переглянулись и ответили, дескать, конечно, пусть стреляет из любого корабельного орудия, из какого захочет. Хоть из всех подряд. Ну, Джонни так и сделал. И, надо сказать, здорово при этом рисковал, потому что если бы в это время вдруг напали марсиане или он поскользнулся на палубе, то представляете, как он мог пострадать. Ну, а мне, сами понимаете, надо было делать свою работу, я служил тогда в отделе информации. Поэтому я написал маленькую заметку о «линкоре, судьбу которого решил один-единственный стрелок», что, по большому счету, соответствовало действительности. Заметка оказалась, прямо скажем, не ахти, и впоследствии начальство решило, что я плохо работаю. Писать-то надо было про героев-моряков. Понимаете, что я имею в виду? Я назвал заметку «На арктическом аванпосту армии США» и написал, как на вершине мира все моряки оказались выведены из строя безжалостным врагом, прямо посреди отчаянно холодной арктической ночи, и как один-единственный сухопутный офицер отстреливался изо всех орудий боевого корабля. И когда последнее орудие смолкло, на древней полярной шапке, ставшей могилой для тысяч неизвестных героев, не двигались ни одна вражеская фигура, ни один вражеский самолет. Ну, вы понимаете. Надо же мне было что-то придумать. Не совсем ложь, понятное, дело. Сам по себе каждый факт вроде бы соответствовал действительности, но… В общем, в результате получилось то, что, как говорится, поднимает боевой дух на отечественном фронте, если вы понимаете, что я хочу сказать. Так или иначе, но я и думать забыл обо всем этом и не вспоминал до тех пор, пока Джонни не пришел ко мне однажды с пригоршней газетных вырезок и письмом от жены, где та сообщала, что цена моей истории пятьдесят тысяч голосов. Жена велела ему накачать меня джином под завязку. В те времена я любил джин, — закончил Реймен.

С характерной для него искренностью в своем автобиографическом очерке, написанном в 1955 году для Справочника Конгресса, Джонни упомянул о «семнадцати боевых заданиях в Арктике». Правда, давая показания в 1957 году во время судебного разбирательства, когда была предпринята попытка расследования, откуда взялось множество денежных сумм, составляющих его побочный доход, Джонни заявил следующее (говоря о себе в третьем лице):

— Айзелин участвовал в выполнении тридцати одного задания в Арктике, да плюс еще работал офицером связи. — Тут он неожиданно добавил, что ночи там длятся по полгода. — Айзелин достаточно хлебнул войны, чтобы до конца своих дней стремиться к миру и покою.

Это мать Реймонда научила Джонни называть себя Айзелином во время судебных разбирательств или когда он давал интервью. Для того, чтобы лишний раз создать себе рекламу, ведь Джонни постоянно цитировали на земле, на море и в воздухе; в результате его имя упоминалось не реже, чем Нью-Йоркская фондовая биржа.

Когда мать Реймонда и Джонни подали официальное прошение о присуждении ему Серебряной Звезды, по-видимому, по той причине, что никто больше не догадался подать касательно него такое прошение, приложив также заверенную копию личного дела, какой-то избиратель вдруг почувствовал себя оскорбленным и разразился возмущенным письмом, где горько сетовал по поводу грубого нарушения всех правил приличий, под чем подразумевалось получение Джонни медали по его же собственному запросу. Мать Реймонда продиктовала, а Джонни подписал ответное письмо, в котором, в частности, содержался такой смелый поворот: «Я вынужден подчиняться правилам, обуславливающим, сколько таких наград должно быть выдано. Мне и самому это крайне неприятно, но другого способа просто не существует».

Однако пока река времени несла Большого Джона и мать Реймонда сквозь национальные и международные баталии, ведущиеся ради создания более совершенной Америки, самой спорной частью личного дела Джонни продолжало оставаться его «ранение», касательно которого он утверждал, что оно получено в бою. Хотя нашивки за боевое ранение он не получил, и бывший министр обороны, изучив его личное дело, опроверг утверждение Айзелина о каком бы то ни было ранении, полученном во время боевых действий, однако когда на Слете Ветеранов Большого Джона спросили, почему он носит ботинки с двойной подошвой (а как бы еще он стал Большим Джоном?), губернатор Айзелин ответил, что носит такие ботинки, потому что во время боевых действий в Арктике потерял существенную часть пятки. Есть расхождения в воспоминаниях тех, кто слышал его тогда. То ли он сказал, что «потерял существенную часть ноги», то ли речь шла действительно всего лишь о пятке.

Неутомимый «Джорнал», в год своих доблестных, но тщетных попыток дискредитировать Джонни по-крупному, обнаружил личный дневник офицера, служившего вместе с ним на севере. Этого человека звали Френсис Виникус, и он впоследствии пользовался большим авторитетом среди переселенцев из Британии и Европы. Запись, сделанная в его дневнике 22 июня 1944 года, проливает свет на обстоятельства, при которых Джонни получил ранение.

«Джонни Айзелин просто помешан на сексе. На первый взгляд кажется, что так сходить с ума по сексу в этой безбрежной ледяной пустыне может только человек с наклонностью к самоубийству или гомосексуалист, однако Джонни ни то, ни другое. Он просто стойкий фанатик этого дела. Здесь недавно возник новый эскимосский лагерь, на расстоянии трех миль от нас, по ту сторону поля первобытного льда, где постоянно дует штормовой ветер, несущий бритвенно острые льдинки, способные изрезать все лицо. В лагере есть женщины. Все знают об этом и все согласны, что они были бы весьма кстати, если бы туда не нужно было добираться, тайком и по одному зараз, с привязанными к сапогам ледовыми захватами, через это жуткое трехмильное поле, в такой холод, который похуже того, что царил в немецком ледяном аду Найфельхейм. В результате доползаешь до иглу в таком состоянии, что всякий интерес к сексу пропадает до конца войны. Я однажды проделал этот путь и совершенно вымотался, однако обратно вернулся быстрее, чем добрался туда, потому что торопился избавиться от жуткого запаха. Это такой специфический запах эскимосских женщин, у нас ничего подобного не встретишь, потому что они моют волосы в накопленной за несколько дней моче, а также вечно закутаны в эти свои заплесневелые шкуры и сидят на диете из гнилой пищи вроде рыбьих голов и протухшего китового жира.

Джонни сказал, что ему плевать на все эти „мелкие неудобства“, потому что он должен иметь женщину, или у него голова взорвется. В течение одиннадцати дней он тренировался, ежедневно проделывая весь путь туда и обратно. Казалось, холод и ветер для него просто не существуют. Он мог думать только о женщинах. Возвращаясь, Джонни отдыхал и стонал, и скулил от вожделения, и с гордостью говорил, что начинает привыкать к вони этих женщин. Говорил, что если бы эскимосские мужчины вдруг попали в Чикаго и учуяли аромат наших женщин, пахнущих французскими духами, то им бы тоже стало плохо, и туг, мол, все дело в привычке.

Вчера Джонни решил, что готов. Он в темноте пересек ледяное поле, ориентируясь по компасу и огням. Джонни рассказал мне всю эту историю сегодня утром, перед тем, как его увезли в Этах, где он пробудет до тех пор, пока сменившийся с дежурства самолет не доставит его в Готхоб.[22] Его радушно встретили, рассказал он примерно в тридцати ярдах от множества ледяных холмов, которые, как выяснилось, и были иглу. Джонни не говорит на языке эскимосов, а они на языке Джонни, но он делал руками такие неприличные жесты… Ну, то, что он вытворял руками, рассказывая мне, как объяснял эскимосам, чего хочет, заставило меня задаться вопросом: как я смогу пережить эту зиму? Джонни сказал, они тут же прониклись сочувствием, все поняли и жестами велели ползти за ними в одну из этих каменных глыб. Прежде чем войти, он раздал кое-что из своего неприкосновенного запаса. По его словам, Джонни тогда подумал, что все окажется очень просто, если только суметь разобраться, где мужчины, а где женщины, потому что все они закутаны в меха, а лица у всех круглые, плоские и блестят, точно серебряный доллар.

Джонни вполз в иглу на четвереньках и едва не потерял сознание от вони. Он привыкал к запаху этих женщин на арктическом ветру, снаружи от их снежных домов. Внутри было очень жарко: нагретые кирпичи, тепло тел, горящая ворвань, дымящийся сухой мох и лишайник. По периметру были расставлены кожаные ведра с прокисшей мочой. Джонни сказал, что его, наверно, привели в местный салон красоты. Другое его мимолетное впечатление сводилось к тому, что большая часть выловленной за время последнего сезона рыбы, по-видимому, сгнила, кроме того, вонь, едкая вонь исходила от закоптелых, немытых ног. Этим утром, когда от инфекции у него начался жар, бедняга все повторял: „Ох, боже мой, эти ноги!“

В иглу набилось человек четырнадцать, хотя у Джонни возникло чувство, что, может быть, они еще и сидят на каком-то количестве старух. Все сбросили с себя одежду. Их старообразный вид сразил Джонни, как удар каменного топора, и он осел на пол, хотя сознание не потерял. Он сказал, что ему тут же предложили трех разных людей, по всей видимости, женщин, которые, по первому впечатлению, ничего не имели против него. Хотя Джонни стало ясно, что к вони в этом крошечном помещении при всем желании привыкнуть невозможно, он сумел сконцентрироваться на мысли, что перед ним женщины, и выкинуть из головы все другие соображения. Речь ведь не шла о том, сказал он, чтобы трахаться с женщиной весь следующий год; тогда, несомненно, она должна была пахнуть, как цветок. Речь шла о том, чтобы трахнуть кого-то прямо здесь и сейчас, и он начал раздеваться. И он действительно разделся перед всеми этими людьми, время от времени останавливаясь лишь для того, чтобы ущипнуть или пощекотать близстоящую женщину, если, конечно, это была женщина. Как вдруг, совершенно ни с того, ни с сего, один из эскимосов закричал на него по-немецки.

Джонни сказал, что сам он не говорит по-немецки, но их речь понимает, потому что в его родном штате многие говорят на этом языке. Тут этот эскимос начал срывать с себя одежду с таким видом, с каким человек срывает куртку, когда собирается драться, все время вопя по-немецки и тыча пальцем в эскимосскую женщину, с которой Джонни заигрывал, в ответ на что та глупо захихикала. Как только этот человек снял свои меха, Джонни увидел, что под ними надета форма немецкого офицера. По словам Джонни, до сих пор он вообще не верил, что враги действительно существует, и потому был потрясен до глубины души. Эскимосы в иглу закричали на немца, то ли чтобы он заткнулся, то ли решив, что, накинувшись на Джонни, он бросает тень на их гостеприимство, а может, им просто нравилось смотреть, как трахаются.

Во всяком случае женщина протянула руку, крепко ухватила Джонни за член и не отпускала, потому что, по какой-то совершенно безумной причине, Джонни ей понравился. Звуки возбужденных голосов отскакивали от ледяных стен, собаки лаяли, дети плакали, немец все орал, а потом даже зарыдал, видимо, по причине разбитого сердца, и тут Джонни стало не по себе. До него дошло, что он заигрывал с девушкой этого парня прямо на глазах у него же, что, по-видимому, ужасно огорчило немца. И Джонни почувствовал, что это неправильно, даже несмотря на то, что перед ним враг.

Он не знал, что делать, поэтому ударил немца, а когда тот упал, то сбил еще четырех мелких эскимосов с ног и побросал на него. В процессе схватки перевернулись столы. Остальные эскимосы разозлились на Джонни, и трое из них набросились на него, вооружась чем-то, что, по словам Джонни, выглядело как „орудия эпохи каменного века“. Он замахал перед собой руками и отбросил нападавших в толпу; по его словам, все это происходило на крохотном пятачке. Все завывали, явно жаждая крови. Джонни подумал, что, в конце концов, пришел сюда не драться, а раз так, то нужно, черт возьми, уносить ноги. Он попытался пролезть сквозь туннель, за которым бушевала разыгравшаяся вовсю арктическая буря, начисто забыв о том, что эскимосская женщина все еще не отпустила его „фамильную драгоценность“, по-видимому, решив оставить ее себе.

По словам Джонни, он в жизни не испытывал подобных ощущений и в какой-то момент даже решил, что лишится того, ради чего только и стоит жить. Пытаясь воздействовать на женщину и физически, и психологически, он с силой ударил ее левой ногой в лицо. Зубы у эскимоски были, как у волчицы, и она впилась ими ему в ногу, вгрызаясь все глубже и глубже. Бедолага сказал, что если бы ее не ударил кто-то из орущих, напирающих сзади соотечественников, она, наверно, откусила бы ему всю ногу. По его словам, он так и не понял, как сумел вернуться, в такую-то погоду и с такой-то ногой.

Его увезли отсюда в Этах около часа назад. Надо полагать, на этом для старины Джонни война закончилась».

* * *

В августе 1944 года Джонни, прихрамывая, вернулся домой, чтобы принять участие в жаркой кампании, которую «друзья» (имеются в виду мать Реймонда и, в огромной степени, как в это ни трудно поверить в свете всего последующего, местные коммунисты) развивали с того дня, как он покончил с войной. Все, что от Джонни требовалось, — это носить форму, ходить на костылях с перевязанной ногой и выкрикивать содержащие совершенно нелепые преувеличения фразы, которые мать Реймонда записывала и каталогизировала годами, чтобы удовлетворить все мыслимые вкусы. Поскольку граждане штата просто умоляли Джонни уйти в отставку, 11 августа 1944 ему было позволено оставить службу в вооруженных силах.

Он был избран губернатором своего штата в 1944 году и переизбран в 1948. Когда начался второй срок его губернаторства, Джонни исполнился сорок один год, а матери Реймонда — тридцать восемь. Реймонду был двадцать один год, и он работал корреспондентом от своего округа в «Джорнал», закончив университет лучше всех в группе.

Вид у губернатора Айзелина был довольно простецкий: этакий агрессивно-покорный человек, ростом пять футов восемь дюймов — это если в специальных ботинках на двойной подошве. Мясистый нос делал его облик незабываемым. При определенном освещении его тонкие волосы выглядели как тщательно нарисованные линии на фоне кожи, имевшей цвет печени и разукрашенной розовыми и желтоватыми пятнами. Со времени своей женитьбы на матери Реймонда одевался он просто, однако одежду свою шил у чрезвычайно искусного и невероятно дорогого нью-йоркского портного. Мать Реймонда приказала Джонни чистить только нижнюю половину высоких черных ботинок, чтобы у людей, которые задумываются над такими вещами, создавалось впечатление, будто губернатор сам чистит ботинки между визитами в Земляничную приемную и отклонением прошения осужденных о помиловании.

Признаком высокой степени неизменного стихийного дружелюбия Джонни должен был служить тот факт, что он никогда никому не смотрел в глаза и, разговаривая, допускал синтаксические ошибки, как бы в ужасе от того, что говорит. Губернатор не брился с утра понедельника до вечера пятницы, какие бы приемы или встречи ни были запланированы, как если бы он был какой-нибудь безработный сикх, с трудом сводящий концы с концами. Он объяснял, что таким образом дает коже отдых. Мать Реймонда придумала этот ход, как и почти все касательно Джонни (разве что она не занималась его пищеварительной системой, хотя если бы она изобрела что-то и в этой сфере, то его пищеварительная система работала бы несравненно лучше), потому что в небритом виде он «выглядел неряхой и, следовательно, был похож на сельскохозяйственного или заводского рабочего». Можно не сомневаться, что хотя на неделе Большой Джон издавал звуки всеми частями тела, путался в синтаксисе, отводил взгляд в сторону и демонстрировал всем свой мясистый нос на фоне небритого лица, во время уикенда он становился обыкновеннейшим из обыкновенных людей; можно сказать, он был ассом обыкновенности.

Тем не менее эту его обыкновенность целиком и полностью задумала и создала мать Реймонда. Она совершенствовала Джонни (как Хосе Рауль Капабланка совершенствовал свое мастерство шахматиста; как повар Талейрана подбирал все новые травы для блюд своего господина), лепила из него образ губернатора. В газетах, прежде всего, в газетах своего штата, но также и всех прочих штатов США. В некоторых других штатах избиратели даже читали о Компанейском Парне Джонни чаще, чем о своих собственных государственных служащих. Элеонор вдалбливала общественности следующие непреложные факты: Джон Йеркес Айзелин — прекрасный администратор; он консерватор, но не лишен смелости; честный, отважный, совестливый до дрожи, исполненный страха Божьего слуга народа; жизнерадостный, общительный, великодушный, забавный, добродушный, дружелюбный, остроумный Большой Брат; великолепный муж и преданный отец; вечно суетящийся, неугомонный, беспокойный «старый солдат»; простой окружной судья со здравым смыслом Соломона; и, наконец, американец, что вообще-то было совершенно случайным обстоятельством, так что нации повезло.

Мать Реймонда пришла в ярость, когда генерал Эйзенхауэр в 1952 году стал президентом США — роковая случайность, могущая остановить ее Джона на пути к Белому дому. Услышав эту новость, она расколошматила вдребезги зеркала, лампы, вазы и другие безделушки, которые легко могли быть заменены. Она позволила себе эту вспышку насилия — единственное доказательство того, что тоже могла испытывать чувства — не причинив никому вреда, поскольку Джонни был мертвецки пьян, а Реймонд в это время уже отправился на Корейскую войну.

Осенью 1952 года, за две недели до возвращения Реймонда из Кореи и получения им Почетной медали Конгресса, почти за два месяца до окончания второго и последнего срока губернаторства Большого Джона, сенатор Оули Банстофсен, импозантный пожилой человек, представлявший в Вашингтоне свой штат на протяжении шести сроков подряд, перенес инфаркт почти сразу же после небольшого обеда со своими старинными и очень близкими друзьями, губернатором Джоном Айзелином и его женой. Он умер на руках губернатора, прямо как императрица Ливия в Древнем Риме. Последние слова, которыми они обменялись, сделали обоих неотъемлемой частью американской истории, поскольку именно тогда Большой Джон обрел свое жизненное призвание. Эти слова были записаны, приводим конец этой записи.

Сенатор Банстофсен. Джон… Джонни… ты здесь?

Губернатор Айзелин. Оули! Оули, дружище. Не пытайся говорить! Элеонор! Да где же этот доктор?

Сенатор Банстофсен (и это были его последние слова). Джонни… ты должен… продолжать. О, пожалуйста, Джонни, поклянись прямо здесь, у моего смертного одра, что ты будешь сражаться, чтобы спасти нашу страну… от коммунистической угрозы.

Губернатор Айзелин. Обещаю, дорогой друг, обещаю от всей души, что буду до последней капли крови сражаться, чтобы не дать коммунистам захватить власть в нашей стране. (Сенатор Банстофсен обмякает на руках губернатора и умирает со счастливой улыбкой на устах.)

Губернатор Айзелин. Он ушел! О, Элеонор, он ушел. Великий борец обрел покой.

Надо полагать, эта дословная запись была сделана матерью Реймонда, поскольку, кроме Джонни, только она присутствовала при смерти сенатора, и у нее, безусловно, нашлось для этого время, пока они ждали доктора, да и слова его были все еще свежи в памяти. Джонни, однако, не обнародовал эту запись почти три года, хотя все это время она, конечно, тщательно сохранялась, поскольку имела огромную ценность с точки зрения вдохновляющего воздействия на умы американцев и не только американцев.

Губернатор Айзелин провозгласил себя преемником сенатора Банстофсена. Последовали добрая схватка, а за ней и его переизбрание. Судья Крашен привел его к присяге 18 марта 1953 года, после того, как по настоянию жены Большой Джон в течение двух с половиной месяцев проходил курс лечения от алкоголизма и наркомании на закрытом ранчо в напоенном солнцем Нью-Мексико, в заведении с опытным, заслуживающим доверия, не болтливым персоналом. Это стало естественным завершением рождественских праздников 1952 года, во время которых Джонни не просыхал.

V

Что такое сознание вины как не пол арены, рванувшийся навстречу падающему с трапеции акробату? Без него пуля становится просто небольшим предметом, непонятно зачем летящим сквозь воздух. Благодаря чувству вины, напоминающему об угрозе морального разложения, человечность обретает вкус и запах. Лишенное чувства вины существование в раю стало таким нудным, что в глазах Евы первородный грех придал ему остроту. Сознание вины Реймонда, этот грубый оттиск первородного греха, было стерто. В результате получилось нечто совершенно уникальное. Все будущие грехи были отпущены ему раз и навсегда, и, что бы он ни сделал, сознание вины у него возникнуть не могло.

Закончилось печальное детство, и для Реймонда наступил возраст любви. Увязший в трясине своего надменного, робкого и скептичного характера, он был обречен найти решение всех своих проблем исключительно в моногамии — если ему было позволено любить вообще. Реймонд не умел заводить друзей. Вырастая, он попадал в зависимость от детей тех, кого его мать культивировала в своем саду; в основном политиков, их прислужников и других людей, которые могли пригодиться политикам, например: журналисты, наиболее энергичные из ветеранов и национальных меньшинств, патриоты и взяткодатели, запутавшиеся женщины и своекорыстные священники.

Совершенно случайно в возрасте двадцати одного года Реймонд встретил однажды дочь человека, которого его мать не приняла бы ни при каких обстоятельствах. Девушку звали Джозелин Джордан. Отец ее был сенатором Соединенных Штатов и опасным либералом во всех смыслах этого слова, хотя состоял в той же партии, что и Джонни Айзелин. Джорданы жили на востоке США и оказались в штате матери Реймонда совершенно случайно, потому что дело происходило летом, когда школьные учителя и сенаторы, для которых еще не настало время переизбрания, могут позволить себе потратить накопленное за год жалованье. Подружка пригласила Джози с отцом отдохнуть в их летнем загородном доме, пока ее собственная семья путешествовала по Европе. Джорданов ждала спокойная прохлада голубого озера, окруженного неумолчно шепчущими американскими липами и бальзамином. Разумеется, если бы им было заранее известно, что поблизости окажутся губернатор Айзелин с женой, они вежливо отказались бы от приглашения. Когда же это выяснилось, Джорданы уже прочно обосновались в летнем доме, и было поздно предпринимать что-либо.

Тем летом Джози исполнилось девятнадцать. Она появилась из-за поворота пыльной дороги как раз в тот момент, когда Реймонда укусила змея. Он лежал в своих темно-вишневых плавках на дороге, по которой только что шел, переводя взгляд с зеленой змеи, медленно ползущей по золотистой пыли, на четкую ранку на своем голом бедре. Увидев Реймонда, Джози остановилась, молча глядя на два темных пятнышка на его здоровой коже, потянулась к притороченной позади сиденья велосипеда маленькой пластиковой сумке, достала оттуда бритвенное лезвие, бутылку с красновато-фиолетовой жидкостью и опустилась на колени рядом с Реймондом.

В ее чистых карих глазах светилась такая уверенность, что и в нем вспыхнула надежда. Она надрезала каждое темно-красное пятнышко крест-накрест, соединила их прямым надрезом, прижалась ртом к ноге Реймонда и высосала кровь сначала из одной ранки, потом из другой. Каждый раз, сплюнув кровь, девушка вытирала рот тыльной стороной руки, движением рабочего, только что прикончившего сэндвич и бутылку пива. Она полила порезы жидкостью из бутылки, разорвала пополам носовой платок, перевязала ногу Реймонда и снова пропитала импровизированную повязку красновато-фиолетовой жидкостью.

— Надеюсь, я все сделала правильно, — дрожащим голосом сказала девушка. — Отец говорит, что в этой части страны змеи очень опасны, поэтому я вожу с собой лезвие и раствор марганцовки. Теперь не двигайся. Это очень важно — не двигаться, чтобы то, что осталось от змеиного яда, не начало распространяться по кровеносной системе. — Она отошла к своему велосипеду. — Я быстро вернусь с машиной. Минут десять, не больше. Просто лежи спокойно и все. Слышишь?

Быстро нажимая на педали, незнакомка снова исчезла за тем же поворотом дороги, который совсем недавно волшебным образом создал ее. И только после этого до Реймонда дошло, что он не сказал ей ни слова и что, хотя он ожидал, что умрет от укуса змеи, с момента появления девушки он не думал ни о змее, ни об укусе, ни о надвигающейся смерти. Парень в смущении посмотрел на свою туго перевязанную ногу сразу под краем плавок. Фиолетово-красная жидкость и кровь двумя параллельными струйками стекали по ноге, и у него мелькнула мысль, что, случись все это с его матерью, она бы утверждала, что фиолетово-красная жидкость — тоже ее кровь.

Ему показалось, что машина приехала почти сразу же. Джози привезла с собой отца — чтобы доставить тому удовольствие от мысли, что он не зря предостерегал о кишащих в здешних лесах змеях. У мужчины нечасто возникает возможность почувствовать, что он реально принимает участие в воспитании своих детей.

Они отвезли Реймонда в свой летний дом, решив, что у парня шок, поскольку он по-прежнему молчал. Реймонд сидел рядом с Джози на заднем сиденье, положив укушенную ногу на спинку переднего. Сенатор вел машину и рассказывал ужасные истории о змеях, в которых ни один укушенный так и не поправился. То, как Реймонд глядел на Джози, подтвердило впечатление, что у него шок, но она в свои девятнадцать уже достаточно разбиралась в жизни, чтобы понимать — шок тоже бывает разный.

Дома сенатор осмотрел рану и возликовал, когда выяснилось, что ни ниже, ни выше засушенного места припухлостей нет. Он измерил Реймонду температуру, оказавшуюся нормальной, и прижег ранки раствором карболовой кислоты. Все это время Реймонд не сводил взгляда с его дочери. Закончив, сенатор задал ему напрашивающийся сам собой вопрос:

— Ты немой?

— Нет, сэр.

— А-а.

— Огромное спасибо, — сказал Реймонд. — Мисс… мисс…

— Мисс Джозелин Джордан, — сказал сенатор. — И, учитывая, что вы теперь отчасти связаны кровью, видимо, настало самое время познакомиться. Согласно эксцентричным местным обычаям, теперь твоя очередь назвать свое имя.

— Меня зовут Реймонд Шоу, сэр.

— Рад познакомиться, Реймонд! — сенатор пожал ему руку.

— Я спасла тебе жизнь, — Джози говорила как в водевилях, — и теперь могу потребовать, чтобы ты выполнил любое мое желание.

— Я хотел бы попросить руки вашей дочери, сэр, — сказал Реймонд смертельно серьезным тоном, как обычно.

Отец и дочь расхохотались, уверенные, что это шутка. Однако, взглянув на молодого человека и увидев на его лице выражение смущения и даже муки, оба почувствовали неловкость. Сенатор Джордан натужно раскашлялся. Джозелин пробормотала что-то насчет того, какой он молодец, что не умер, и что теперь самое время выпить кофе. И торопливо вышла, по-видимому, на кухню. Реймонд провожал ее взглядом. Чтобы скрыть охватившее его чувство, хотя за всю свою жизнь он так и не смог понять, какое именно, сенатор опустился в плетеное кресло рядом с Реймондом.

— Ты живешь неподалеку отсюда? — спросил он.

— Да, сэр. Красный дом на той стороне озера.

— Дом Айзелина? — Джордан вздрогнул; выражение его лица стало менее дружелюбным.

— Это мой дом, — отрывисто бросил Реймонд. — Он принадлежал моему отцу, но отец умер и оставил его мне.

— Прости, мне говорили, что это летний дом Джонни Айзелина, и меньше всего мне хотелось бы провести лето…

— Джонни тут иногда останавливается, сэр. Когда слишком надерется, чтобы мать могла позволить ему болтаться рядом с Капитолием.

— Твоя мать… уф… миссис Айзелин?

— Да, сэр.

— Я когда-то возбудил дело против твоей матери за диффамацию и клевету. Меня зовут Томас Джордан.

— Рад познакомиться, сэр.

— Это стоило ей шестидесяти пяти тысяч долларов плюс судебные издержки. Но еще больше ее задело то, что я пожертвовал всю эту сумму организации под названием «Союз гражданских свобод Америки».

— Ой!

Реймонд вспомнил, в каких выражениях мать говорила тогда об этом человеке, какую характеристику давала ему, как била вещи и вообще какой подняла шум.

Джордан мрачно улыбнулся.

— Мы с твоей матерью всегда расходились и всегда будем расходиться во взглядах, да и интересы у нас тоже разные. Я говорю тебе это не просто так, а на основании длительного изучения проблемы.

Реймонд улыбнулся в ответ, но отнюдь не мрачно. «Какой он удивительно красивый, полный жизни, привлекательный», — подумала Джози, входя в комнату с подносом в руках. На фоне загорелого лица выделялись белые зубы, а глаза были желто-зеленые, как у льва.

— Не сомневаюсь, сэр, — ответил Реймонд, — и могу под присягой подтвердить, что это чистая правда.

Оба рассмеялись, неожиданно и от всего сердца. Можно даже сказать, что они подружились. Джози подошла к ним с чашками, кофе и бутылкой хлебного виски. И тут у Реймонда возникло странное чувство, которое на протяжении всего этого долгого лета преследовало его и казалось юноше чем-то вроде морской болезни — ему захотелось соотнести между собой дочь сенатора Джордана и застарелую, спрессованную предубежденность матери.

Это лето было единственным счастливым временем, единственным полным радости, трансформирующим до неузнаваемости периодом в жизни Реймонда. В засушливой пустыне его бытия били лишь два чистых, прохладных фонтана. Два коротких эпизода всей его жизни, когда каждое утро он просыпался с ощущением радости, в ожидании радости, и предчувствие не обманывало его. Только дважды бывало время, когда лучи страха, подозрительности и негодования, бьющие из одиночества, ставшего маяком его души, не ощупывали горизонт, непрерывно и автоматически поворачиваясь на триста шестьдесят градусов.

Джози не скрывала от Реймонда своих чувств. Она демонстрировала их, она рассказывала ему о них. Каждый день, с великолепной щедростью любви, она преподносила ему тысячу маленьких лучезарных даров. Девушка вела себя так, словно ждала этой встречи целую вечность, и теперь, когда он появился во плоти, чтобы занять предназначенное ему рядом с ней место, она понимала, что ей предстоит ждать и дальше, пока Реймонд отчаянно старается повзрослеть, сразу, мгновенно выйти из младенческого состояния, дозреть до того состояния, чтобы понять — она хочет лишь давать ему, не прося в ответ ничего, кроме понимания. Джози вела себя так, словно любила его — обстоятельство, которое, взболтавшись до уровня суспензии, могло сделать Реймонда сильнее, но которое, когда он дозреет до состояния понимания, потребовало бы от него любви, равнозначной любви Джози.

Они вместе гуляли. Раз или два Реймонд касался ее, хотя не знал, как ее касаться и где касаться. Однако Джози видела — это было просто написано у него на лице — как сильно парень старается это узнать, как жаждет он отринуть прошлое, чтобы суметь рассказать ей о великолепии того, что она заставила его чувствовать, и о том, как она нужна ему.

Каждое утро Реймонд дожидался Джози у ее дома, с таким видом, точно мог видеть сквозь стены. Потом она выбегала к нему. Весь день они проводили вместе и расставались, лишь когда на землю опускалась тьма. Они не так уж много разговаривали, но каждый день девушка подталкивала его чуть ближе к тому, чтобы разрушить барьеры, со всей любовью заставляя говорить сегодня чуть больше, чем вчера. Джози переполняли амбиции — она верила, что спасет Реймонда своей любовью.

Это лето стало лучшим временем в его всего лишь дважды благословенной жизни, хотя был в нем и некоторый изъян: постоянный страх. Реймонда не покидала убежденность, что, как только он выразит словами, как дорого ему все происходящее между ними, волшебство исчезнет. Что бы они ни делали, напряжение не отпускало его; в любой момент юноша страшился услышать яростный крик матери, и это стоило ему тридцати фунтов веса, потому что он не мог есть, прикладывая неимоверные усилия, чтобы мысли о матери не вторгались в его мысли о Джози.

Со временем мать, конечно, узнала и о Джози, и о том, кто ее отец. И на этом все кончилось.

* * *

Джонни сказал, что не хочет находиться поблизости, когда она будет разговаривать об этом с Реймондом. Он сбежал в город, где, что ни говори, у него было много работы.

Той ночью Реймонд поздно вернулся домой. Мать ждала его. На ней был фантастически красивый китайский халат. Оранжево-красный, с высоким черным воротником эпохи королевы Елизаветы, который обрамлял голову, подчеркивая блеск золотистых волос. Так часто изображают злобных ведьм, но Элеонор выглядела в этом халате очень красивой, очень доброй. А как восхитительно от нее пахло, когда Реймонд вернулся домой, притащив следом за собой страх, и обнаружил, что мать ждет его, несмотря на позднее время.

Она сидела, словно богиня из магазина «Товары почтой», безмятежная, как звезда на рождественской елке, бесстрастная, как присяжные, чистя зубы своей власти шелковой нитью его радости, грязня ее, разрывая на клочки и рассчитывая вскоре выбросить. С каждым мгновеньем она все больше и больше напоминала тех двухмерных женщин, которых изображают в рекламе полировки ногтей, и Реймонд хотел убить ее за все эти страшные годы, но сейчас было уже слишком поздно.

— Что, черт побери, тебе нужно, мама?

— Удивительно вежливое приветствие в половине четвертого утра.

— Сейчас четверть третьего. Чего ты хочешь?

— Да в чем дело, милый?

— Меня просто трясет от мысли находиться наедине с тобой, после всех этих лет.

— Ладно, Реймонд. Да, я деловая женщина. Думаешь, я работаю, работаю, подрываю свое здоровье, и все только ради себя? Нет, я делаю это для тебя. Я расчищаю место для тебя.

— Пожалуйста, не делай этого для меня, мама. Делай для Джонни. Ничего худшего я ему и пожелать не могу.

— Хуже того, что ты делаешь для Джонни, для него пожелать невозможно.

— Неужели? И что же ты имеешь в виду?

— Я говорю об этой маленькой коммунистической сучке.

— Заткнись, мама! Не смей говорить об этом! — голос Реймонда сорвался на визг.

— Тебе известно, кто такой Джордан? Ты хочешь погубить Джонни?

— Не понимаю, о чем ты. Я хочу спать.

— Сидеть!

Он замер на месте, рядом с креслом. И опустился в него.

— Реймонд, они живут в Нью-Йорке. Вы все равно скоро расстанетесь.

— Я хочу найти работу в Нью-Йорке.

— Тебе предстоит идти в армию.

— Следующей весной, так это не считается.

— Почему?

— Может, до следующей весны я вообще не доживу.

— Ох, Реймонд, пожалуйста, не говори такие ужасные вещи!

— Никто ведь не даст мне письменную, стопроцентную гарантию, что я проживу еще хотя бы неделю. Эта девушка существует здесь и сейчас. Черт возьми, какое мне дело до политических взглядом ее отца, так же, как и до твоих, если уж на то пошло? Мне есть дело только до Джози… Понятно?

— Реймонд, если бы сейчас шла война…

— Ох, мама, пожалуйста, не говори такие ужасные вещи!

— … и тебе вскружила бы голову дочь русского шпиона, разве ты не ждал бы, что я стану возражать, стану умолять тебя прекратить все это, пока еще не поздно? Ну, так знай — сейчас идет война. Это «холодная война», но с каждым днем она становится все яростней, и в конце концов каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в нашей стране будут вынуждены встать и открыто заявить, на чьей они стороне — справедливости и свободы или Томасов Джорданов, которых у нас развелось немало. Если хочешь, завтра же мы с тобой поедем в Вашингтон, и я покажу тебе документальное доказательство того, что этот человек на стороне зла и что он готов на все, лишь бы зло победило…

Такова была суть ее разглагольствований. Мать Реймонда начала его обрабатывать примерно в три часа утра и не отставала ни на шаг. Куда бы он ни шел, она неотступно была рядом и говорила, говорила, говорила, главным образом, об Американской Мечте и о важности текущего момента. Она вытаскивала на свет набившие оскомину штампы, застрявшие в памяти из речей в честь Четвертого Июля и старых передовиц, типа: «Красная угроза», «Свобода, Независимость и Америка, какой мы ее знаем», «Полиция Нравов и спасение цивилизации».

Наконец, в десять минут одиннадцатого на следующее утро Реймонд, значительно потерявший в весе этим летом и в последние три недели испытывавший постоянное, крайне изматывающее нервное возбуждение, начал сдавать позиции. Он кричал и бесновался, умолял и плакал, хныкал и рыдал, но все это было не более чем проявление слабости, и мать встречала каждое из них новым словесным напором. Час за часом сын слабел и физически, и психологически, и ее безграничная сила медленно, но верно просачивалась сквозь его защиту. В конце концов, до Реймонда дошло, что, только отказавшись от Джози, он сможет немного побыть в тишине и поспать. Мать заставила его выпить четыре таблетки снотворного, уложила в постель, укрыла одеялом, и он проспал почти до шести вечера, но даже тогда чувствовал себя слишком слабым, чтобы встать.

Его мать ложиться не стала. Вместо этого она забралась сначала под холодный душ, потом под горячий, в качестве утешения ввела себе в вену на левой руке приличную дозу морфия (недаром Элеонор всегда носила одежду с модными длинными рукавами) и села к пишущей машинке, чтобы состряпать маленькую записочку от Реймонда к Джози. Она переделывала ее трижды, для полной уверенности, но, закончив, не сомневалась, что все как надо. Подписавшись его именем, она заклеила конверт. Оделась, села в пикап и поехала прямо к дому Джордана. Джози не было — по поручению отца она ушла на почту; но сенатор оказался на месте. Мать Реймонда заявила, что им необходимо поговорить, и он пригласил гостью в дом. В шесть часов тем же вечером Джорданы упаковали свои вещи и покинули домик на озере.

Джози, которая влюбилась в Реймонда не меньше, чем он в нее, а может, даже и больше, поскольку была здоровой, нормальной девушкой, так никогда и не поняла, почему все кончилось. Отец сказал ей, что этим утром Реймонда призвали в армию; он позвонил, но успел лишь сказать, что не может встретиться с Джози, и попрощался. Отец прочел то самое, написанное матерью Реймонда ужасное письмо, содрогнулся с ощущением, что его вот-вот вырвет, и сжег послание. Мать Реймонда объяснила сенатору, что, несмотря на их личные разногласия, она не может допустить, чтобы такая прекрасная девушка как Джози пострадала из-за Реймонда, который вводит ее в заблуждение. Дело в том, продолжала она, что Реймонд гомосексуалист и, в некотором роде, дегенерат. Для прелестной, милой девушки будет гораздо лучше, если она как можно быстрее забудет о нем.

VI

В феврале 1953 года, спустя чуть больше двух месяцев после увольнения из армии, Реймонд получил работу в качестве репортера-наперсника — привратника башни из слоновой кости Холборна Гейнеса, известного международного политического обозревателя «Дейли пресс», в Нью-Йорке. Это стало следствием: (1) телефонного звонка главного редактора «Джорнал» Джо Давни главному редактору «Дейли Пресс»; (2) взаимоотношений мистера Гейнеса с миссис Джон Йеркес Айзелин, которой он восхищался как обладательницей одного из лучших политических умов в стране, хотя и несколько ее недолюбливал, и (3) получения Почетной медали.

Мистер Гейнес, человек лет шестидесяти восьми — семидесяти, в любое время года надевал под рубашку шелковый шейный платок, постоянно и в весьма больших количествах употреблял голландское пиво, от которого, однако, не полнел и не выглядел сонным, и находил практически все события, случившиеся в политике, от восхождения Цезаря до падения Адамса Шермана, весьма занятными проявлениями нашей цивилизации. Изучая детальные отчеты — из числа тех, которые никогда-не-будут-опубликованы-в-таком-виде — руководителей бюро своего издания, разбросанных по всему свету, где содержались сокровенные сведения касательно подоплеки всех реальных и воображаемых политических маневров, он прихлебывал пиво и посмеивался, как будто срез мировых бедствий текущего дня был написан Марком Твеном.

Человек прямолинейный, он в первый же рабочий день Реймонда сообщил тому, что терпеть не может болтовни, и заметил, не слишком искренне, как хорошо будет им обоим, если каждый станет делать свое дело, обходясь без разговоров. Это до такой степени устраивало Реймонда, что тот даже не поверил в свою удачу. Он работал быстрее и лучше, чем обычно, и, случалось, вынужден был дожидаться, пока мистер Гейнес, с ворчанием подтолкнув к нему груду бумаг, загрузит его новой работой. Дожидаясь, он сидел, погрузившись в себя и от всей души желая погрузиться туда настолько, чтобы ничего не видеть, не слышать, не воспринимать, и страшась, что мистер Гейнес вдруг вздумает заговорить, и тогда ему придется выйти из этого своего состояния. Так он сидел, ждал и в конце концов пришел к заключению, что они с мистером Гейнесом так необыкновенно подходят друг другу, что лучше некуда, даже если допустить, что один бы работал по ночам, а другой днем.

Усилиями менеджера по работе с персоналом «Дейли пресс», молодого человека по фамилии О'Нил, сотрудники редакции устроили в честь Реймонда банкет (от которого мистер Гейнес был автоматически освобожден, поскольку он, в конце концов, уже успел познакомиться с Реймондом), чтобы приветствовать в своих рядах национального героя. О'Нил сообщил Реймонду о своих планах относительно банкета, когда они вдвоем стояли в офисе мистера Гейнеса, одном из множества небольших помещений со стеклянными стенами, выстроившихся в ряд вдоль задней стены здания. Услышав новость, Реймонд врезал О'Нилу, повалил на письменный стол и плюнул на него. О'Нил не стал требовать объяснений. Он встал, тоненькая струйка крови стекала с левого угла его рта, и принялся молча избивать Реймонда. Они были примерно одного возраста и веса, однако О'Нил имел одно ключевое преимущество перед Реймондом — у него имелся в этом деле свой интерес. Избиение было произведено качественно и быстро, однако Реймонд, пусть даже столь негативным способом, успел уловить, в чем состоял интерес О'Нила. Поскольку банкет должен был состояться всего через неделю, а О'Нилу требовались фотографии Реймонда вместе с различными должностными лицами газеты, он был очень осторожен, чтобы не оставить следов на лице Реймонда.

Когда все закончилось, Реймонд заявил, что против банкета, поскольку это «банальность, которая профанирует саму идею награды», но согласился на нем присутствовать. О'Нил, в свою очередь, спросил, не может ли Реймонд подсказать ему еще что-нибудь стоящее, в национальных традициях, но одновременно не столь избитое, как известное действо, состоящее в том, что все вместе поднимают американский флаг, держа его за края. Кроме того, О'Нил согласился ограничиться одной речью, причем короткой, которую произнесет сам, а от Реймонда, сказал он, потребуется лишь подняться и поклониться в знак признательности, не произнося ни слова.

В декабре 1953 года Реймонд был также почетным гостем на обеде, данном клубом зарубежной прессы, где основным оратором был армейский генерал, вся грудь в орденах. И Реймонд не смог отвертеться от приглашения присутствовать на этом обеде и даже выступить на нем, потому что мероприятие возглавлял его босс, мистер Гейнес. Речь Реймонда состояла из следующей фразы: «Позвольте сердечно поблагодарить всех присутствующих». Способ улаживания проблемы с этим обедом существенно отличался от того, как все происходило в случае с О'Нилом. В одно прекрасное утро мистер Гейнес пришел на работу, вручил Реймонду отпечатанное приглашение с его именем, понимающе похлопал парня по спине, откупорил бутылку пива и уселся за свой стол. Этим все и ограничилось.

VII

Война в Корее закончилась. Камеру, запечатлевающую все моменты жизни каждого солдата, как бы отмотали назад, вернув всех к той точке, с которой для них началась война. Ну конечно, не всех. Некоторые, как Мэвоул и Лембек, остались лежать там, где их настигла смерть. Другие патрульные капитана Марко, верившие в то, чего на самом деле никогда не происходило, хотя в этом они были отнюдь не уникальны, возвращались в свои дома и покидали их, находили работу и бросали ее, пока, в конце концов, не пришли к пониманию того, что все напрасно, и не угомонились, смирившись с необходимостью совершать автоматические действия, которые и называются жизнью.

Марко вернулся в Штаты в самый первый день весны 1954 года. Судьба кадрового военного забросила его вместе с Первой армией на Комендантский остров в гавани Нью-Йорка, и капитан ни на миг не усомнился в том, что Реймонд будет счастлив, если он проведет положенную ему часть отпуска с ним и в его квартире. И Реймонд действительно был страшно рад Марко, хотя и сам этому удивлялся.

Реймонд жил в большом доме на Риверсайд-драйв, с фасадом, выходящим на широкий Гудзон, по которому взад-вперед сновали суда. Рядом эффектно мигала лампочками светящаяся надпись «ШЕВЕЛИСЬ!», призванная, видимо, подхлестнуть к более деятельной жизни demode[23] часть острова Манхэттен (Реймонд воспринимал эту надпись как несколько неприличный эксперимент в области гериатрии).

Квартира находилась на шестнадцатом этаже. Старомодная, в том смысле, что большие комнаты были полны света, потолки достаточно высоки, чтобы воздух свободно циркулировал, а стены достаточно толсты, чтобы любящие супруги могли позволить себе время от времени подстегивать угасающую страсть, скандаля во всю мощь легких, но при этом не оказывая разрушительного воздействия на нервную систему соседей. Реймонд снял эту квартиру с мебелью, и лично ему здесь принадлежали только книги, записи и фотографии.

За квартиру платил банк, и они же оплачивали все счета за еду, газеты, прачечную и спиртное. Поначалу местные торговцы посылали прямо к Реймонду некоего мистера Джека Ротенберга, типичного банковского служащего, если не считать дисгармонирующей с его обликом привычки носить ботинки с кожаными кисточками. Реймонд считал, что вручение денег непосредственно друг другу — один из немногих уцелевших способов контакта людей между собой, и не хотел принимать в этом участия. В некотором роде, это акт любви, взлелеянной на ожидании получения денег, и в таком контексте теплый процесс передачи денег из рук в руки, с точки зрения Реймонда, был интимным до неприличия, поэтому он настоял, чтобы банк взял на себя эту функцию, за что он им и платил.

Каждый понедельник в десять часов пятнадцать минут утра посыльный из банка являлся в офис Реймонда с запечатанным конвертом, в котором находились четыре двадцатидолларовые банкноты, четыре десятидолларовые, пять пятидолларовых и тридцать — достоинством в один доллар (в общей сложности сто семьдесят пять долларов), и Реймонд расписывался в их получении. Это были деньги на карманные расходы. Он тратил их, если тратил, на книги и всякие диковинные рестораны, поскольку был гурманом — настолько, насколько это возможно для человека, который за обедом читает газету. Свое жалованье в «Дейли пресс», составлявшее после всех вычетов сто тридцать пять долларов восемьдесят один цент, Реймонд каждую пятницу лично отправлял по почте в банк и считал себя удачливым и практичным, поскольку, живя в самом большом городе США, имел доход в сорок долларов еженедельно. Текущими расходами, квартирной платой и всем таким прочим занимался банк.

Если удавалось, Реймонд предпочитал обедать в одиночестве, но как минимум раз в месяц был вынужден принимать приглашение О'Нила, всегда являющегося в сопровождении каких-нибудь девиц. Все известные Реймонду мужчины, казалось, были способны подзывать девушек точно так, как он подзывал официанта, если ему требовался томатный сок. Реймонд был исключительно интересный мужчина, образованный и умный. И он никогда не приводил девушек в свою большую, удобную квартиру. Секс, который ему требовался, Реймонд покупал за двадцать пять долларов в час и ни разу не испытывал нужды выйти за эти рамки, хотя использовал время полностью.

Он сказал как-то бродвейскому обозревателю своей газеты, что отблагодарит того, кто сведет его с какой-нибудь привлекательной профессионалкой. Если бы Реймонду стало известно, что эти ритуальные действия и сопровождающие их расходы стали прямым результатом раскрепощения, дарованного ему Йен Ло в Тунг-Хва, он возмутился бы. Хотя деньги имели для него мало значения, а общество привлекательной профессионалки доставляло большое удовольствие, он вполне мог бы без этого обойтись. Что ни говори, а каждый проведенный с привлекательной профессионалкой вечер оборачивался тем, что Реймонд оказывался в постели позже обычного; так что приходилось урезать время для чтения.

Марко свалился как снег на голову, без всякого предупреждения. Он позвонил Реймонду в газету и заявил, что некоторое время пробудет в городе, поживет у Реймонда и что через пятнадцать минут ждет его в венгерском ресторанчике. Вот так запросто. Когда Марко появился, устоявшиеся привычки Реймонда взлетели высоко в воздух и приземлились на головы. И затем, на протяжении примерно десяти дней все шло кувырком.

Марко не прибегал к услугам проституток, хотя на женщин не скупился. Капитан сам говорил, что ему просто некуда девать деньги. Пьяный ли, трезвый ли. Марко без труда находил для них с Реймондом хорошеньких девушек, смышленых и забавных, богатых и бедных, он даже откопал где-то двух ужасно религиозных сестер, которые настаивали на посещении церкви утром, причем не только в воскресенье, и после службы бегом возвращались в постель Марко. Он держал девушек в самой большой комнате, на тот случай, если ему придет в голову поразвлечься (днем и ночью, ночью и днем), грубо нарушая естественный ритм жизни Реймонда. В холодильнике теперь было слишком много банок с пивом и слишком мало банок с витаминизированным соком. Посыльные то и дело звонили с черного хода и заносили коробки со спиртным или тяжеленные бумажные пакеты с кубиками льда. Все девицы, похоже, были крупными специалистками в области приготовления спагетти, и все белые поверхности кухни покрывал слой красного томатного соуса. В прихожей, в гостиной, в столовой (которую Реймонд превратил в кабинет) валялись лифчики, комбинации и восхитительно маленькие прозрачные трусики. Находясь не на службе, Марко никогда не вешал одежду в шкаф. Он, кстати, говорил, что мучительные ежедневные поиски нужной одежды в грудах, разбросанных по всем комнатам, заставляют его еще больше ценить аккуратность, свойственную армейской жизни. В защиту Марко, однако, можно сказать, что, наводняя квартиру девицами, громкой музыкой, спагетти и спиртными напитками, он никогда не приглашал других приятелей, так что половина всего вышеперечисленного богатства приходилась на долю Реймонда. Женщины были всех размеров и цвета кожи; общим для них являлось лишь то, что, по меркам Марко, называлось хорошим характером. Капитан, не колеблясь, мог подбить глаз той, которая не соответствовала этому его стандарту.

Все это доставляло немалое удовольствие Реймонду. Конечно, садиться на такую «диету» как на постоянную он не собирался (хотя и допускал, что на свете есть люди, все время существующие в таком окружении) и поначалу чувствовал себя сбитым с толку, с позиции своей жизненной доктрины. Реймонд воспринимал прилично одетых женщин с безукоризненным выговором как распутниц, а обнаженные или полуобнаженные красотки, выражавшиеся языком портовых грузчиков, казались ему актрисами, причем комедийными. Они говорили, говорили, все время говорили, но в этом не было ничего от противной болтливости Джонни Айзелина.

Когда Реймонд впервые попытался урвать свою долю удовольствий от происходящего, он почувствовал себя разочарованным и не знал, стоит ли вообще продолжать, а потому закрылся в столовой, преображенной в кабинет, и попытался выбросить все это из головы, но, увы, у него ничего не получилось. Реймонд поступал так каждую ночь, когда Марко приводил женщин, и сидел в офисе, съежившись от огорчения и опасаясь, что так и не появится та, которая заставит его выбраться из своей раковины. Однако, в конце концов, дверь распахнулась, и на пороге возникла маленькая, но крепко сбитая рыжеволосая девушка с такой фигурой, при виде которой Реймонд внутренне застонал. Она осуждающе посмотрела на него.

— Что, черт побери, у тебя за проблемы, милый? — заботливо спросила гостья. — Ты голубой?

— Голубой? Я?

Да, у девушки была просто обалденная фигура. Все, что нужно, но в миниатюре и в сводящих с ума пропорциях.

— Здесь нас четыре женщины, милый, — сказала она, — и всего один мужик. Марко меня не захотел, сказал — здесь есть еще один. Ну, вот я пришла и, честное слово, ума не приложу, с какой стати ты торчишь тут, когда под рукой столько готовых на все, абсолютно на все, женщин?

— Ну… Видишь ли… — Реймонд встал и сделал крошечный шажок вперед. — Ладно, давай знакомиться. — Возбуждение с каждым мгновением все усиливалось, он и думать забыл о своих горестях. Парень смутно осознавал, что это первый в его жизни случай «ухаживания», и если только девушка не перейдет границы, все будет в порядке. — Меня зовут Реймонд Шоу.

— Да? А я Винона Мейган. И какое отношение наши имена имеют к тому, чем, как обещал Марко, я буду заниматься этой ночью? Я пришла сюда, и вдруг получается, что нужно встать в очередь, все равно как за билетами в мюзик-холл.

— Я… просто не мог придумать, что еще сказать. Я, в общем-то, хочу того же, что и ты, — ответил Реймонд. — Но, наверно… Боюсь, я кажусь тебе застенчивым. Или новичком в этом деле. А новички все застенчивы.

Девушка обнадеживающе замахала рукой.

— Теперь все мужчины застенчивые. Перемены происходят прямо на глазах. Найти мужчину, который действительно хочет лечь в постель с женщиной, теперь такое чудо, что нам приходится брать все в свои руки. Ну, иной раз и перегнешь палку. — Говоря, она закрыла за собой дверь и, не обнаружив никакого замка, придвинула к ней тяжелое кресло. — Значит, если ты застенчивый, мы выключим свет, дорогой. Винона ведь все понимает, малыш. Просто сними штаны, чтобы они не стесняли того, что там торчит, и иди ко мне. — Она расстегнула молнию на платье и нетерпеливо сдернула его. — Мне нужно сегодня вернуться не позже одиннадцати часов вечера, любовь моя, так что давай не будем терять времени даром.

К третьей ночи Реймонд почувствовал, что полностью вписывается в новый ритм жизни. Винона была в высшей степени признательна ему за ту долю усилий, которые он вкладывал в их совместные вечерние труды. Эта благодарность в форме пронзительных криков и стонов невероятным образом прибавляла юноше сил, и это, вкупе с тем, что он записал ее имя и адрес, а она — его координаты, поскольку ее компания этим утром отбывала на восемь недель в Лас-Вегас, заметно прибавило ему уверенности. Расставшись в то утро, оба чувствовали себя до предела вымотанными, но довольными. Испытывая ощущение, будто он парит над землей, Реймонд потихоньку вошел в гостиную, где Марко проводил сеанс «одновременной игры» с четырьмя женщинами. Капитан объяснял им, что если они будут делать в точности то, что он скажет, то, может, и получится что-нибудь интересное, ведь теоретически он подкован прекрасно, поскольку на всем пути из Сан-Франциско изучал совершенно очаровательное руководство. Ничего у них не выходило, но все развлекались от души, и когда пришло время спать, две девушки улеглись в постель с Реймондом. Все получилось просто замечательно — как будто какая-нибудь хозяйка борделя отобрала их для него специально. Вдоволь наигравшись, все провалились в сон и спали как убитые.

Ночью Реймонд просыпался дважды и, устало ворочая мозгами, пытался вычислить, почему ему не мешают эти навалившиеся на него тела, нарушающие привычный ландшафт его личного пространства, но, так и не решив эту задачу, снова засыпал. Утром, когда девушки приводили себя в порядок, прежде чем отбыть в офисы, или ателье, или магазины, времени у них хватило лишь на то, чтобы дождаться своей очереди в ванную и умчаться, даже не позавтракав.

Больше всего Реймонда поражало то, что никто из них ни разу не возвращался.

Марко проводил первую половину дня в читальном зале библиотеки на Сорок Второй улице, а следующие два часа посвящал плодотворной охоте на новых девушек, которая совершенно непостижимым для Реймонда образом всегда оказывалась успешной. И когда Реймонд в 18.22 возвращался в свою квартиру, то обнаруживал там не менее трех интересных и заинтересованных в их обществе девушек, которые либо готовили спагетти, либо болтали по телефону.

В первое же субботнее утро Марко объяснил, что во многих, весьма тонких нюансах, женщины очень похожи на мужчин. По его словам, нет ни одной здоровой женщины, которая с радостью не согласилась бы лечь в постель, если бы это действие было связано исключительно с настоящим, а не будило бы воспоминание о прошлом или имело бы какие-то последствия в будущем. Никакой угрозы репутации. Можно сказать, это секс без греха. Хорошее здоровье требует хорошего секса, говорил Марко, и, стало быть, практически все женщины Нью-Йорка будут счастливы откликнуться на их призыв, если, конечно, подходить к ним в надлежащей манере и, прежде всего, с пониманием.

— Но как? — с благоговением и замешательством спросил Реймонд.

— Что «как»?

— Как именно нужно подходить к ним?

— Ну, лично мне нетрудно произвести впечатление, поскольку я офицер и, следовательно, джентльмен. И, конечно, обладаю вежливыми манерами.

— Да. Понимаю. Но то же самое относится и ко мне.

— Я подхожу к женщине с улыбкой. Говорю, что я офицер, в Нью-Йорке проездом, уже утром отбываю к месту нового назначения, на Гавайи, и что одного взгляда оказалось достаточно, чтобы почувствовать ее сексуальную привлекательность.

— И… И что она отвечает?

— Ну, прежде всего «спасибо». Они ведь все понимают, Реймонд. Поверь, они бегут в постель впереди меня, потому что одной нужно непременно быть вечером дома, чтобы преданно встретить своего кормильца, у другой назначена встреча под часами, от которой зависит ее будущее, а третьей предстоит, теснясь и набивая синяки в вагоне метро, мчаться куда-то на деловую встречу, которую нельзя отменить. Все женщины остро осознают, что эта единственная ночь — короткая, очень яркая вспышка времени в таком густо населенном городе, как Нью-Йорк.

— Но послушай…

— Честно говоря, — педантично продолжал свои объяснения Марко, — на самом деле я никогда не знаю, кто из них придет, а кто нет, до тех пор, пока не окажусь здесь и в дверь не позвонят. Я всегда приглашаю шестерых. Каждый день. Поскольку меньше трех нас никак не устроит и…

— Но как ты…

— Как я делаю, чтобы они пришли сюда?

— Да.

— Я объясняю, что временно обитаю в квартире друга. Пишу адрес, отрываю листок и всовываю им в руки, при этом все время похотливо улыбаюсь и бормочу всякую чушь о холодном шампанском и отличных музыкальных записях. Потом похлопываю их по заду и ухожу. Уверяю тебя, Реймонд, больше ничего не требуется.

— Да. Понятно. Но…

— Но что?

— У тебя была когда-нибудь постоянная связь? — настойчиво допытывался Реймонд.

— Конечно, — решительным тоном ответил Марко. — Что я, по-твоему, зомби какой-нибудь? В Лондоне, перед этим последним назначением, где мы с тобой встретились, я до умопомрачения влюбился в жену нашего полковника, а она в меня. И это продолжалось почти два года.

Однажды ночью Марко схватил двух своих мимолетных подружек за запястья и взмолился об отдыхе. Одна из них была мисс Эрнестина Доувер, работающая в прекрасном универмаге на Пятой авеню, а другая — миссис Диаментец, жена одного из лучших в стране оперных певцов. Вскоре все они уснули.

В соседней комнате, на огромной кровати, Реймонд наслаждался обществом бывшей артистки варьете, а ныне безработной, негритянки с Гавайских островов, ирландки по происхождению, которую Марко встретил сегодня днем в вестибюле церкви, куда зашел, потому что ветер мешал разжечь сигару.

И вдруг все разом подскочили и теперь сидели, словно аршин проглотив, — Реймонд и Джун, мисс Доувер и миссис Диаментец — потому что Марко завопил: «Остановите его! Остановите его!» Да таким диким, хриплым голосом и попытался выбраться из постели, беспомощно путаясь ногами в постельном белье. Миссис Диаментец пришла в себя первой — в конце концов, она была замужем — взяла Марко за плечи, толкнула обратно в постель и пришпилила к ней собственным телом, а мисс Доувер своими ногами удерживала его брыкающиеся ноги.

— Бен! Бен! — кричала миссис Диаментец.

— Все в порядке, дорогой. Ты не там, ты здесь, — визжала мисс Доувер.

В дверном проеме застыли обнаженные Реймонд и Джун.

— Чт-т-т-о с-с-случилось? — спросил Реймонд.

Бен катался, ощерив зубы и выкатив глаза, словно угодивший в ловушку дикий зверь, который готов отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться на свободу. Джун метнулась к стоящему на столе стакану с виски и выплеснула его на Марко. Это заставило того угомониться. Девушки отпустили капитана. Он не произносил ни слова, просто смотрел на Реймонда с выражением страха на лице. Потом с видом крайнего изумления покинул комнату и поплелся в ванную. На ходу он мед ленно качал головой из стороны в сторону, словно борец в состоянии шока; левая щека подергивалась от нервного тика. Марко закрыл за собой дверь ванной, и они услышали, как щелкнул замок, а потом и выключатель. Мисс Доувер подошла к двери и прислушалась. В ванной громко зашумела вода.

— С тобой все в порядке, дорогой? — спросила мисс Доувер, но ответа не последовало.

Спустя некоторое время, хотя Марко так и не вышел из ванной и не произнес ни слова, они снова легли, причем миссис Диаментец присоединилась к Реймонду и Джун.

* * *

Девятый день отпуска Марко пришелся на воскресенье. Совершенно неожиданно они с Реймондом оказались одни. Все цыпочки разбежались по другим курятникам. Марко страдал от такого похмелья, которого не испытывал уже четырнадцать лет, накануне он смешал божоле и какой-то напиток под названием «Хлебное виски Вилкинсов». На завтрак они ели бифштексы. Реймонд открыл дверь на балкон и сидел, лениво следя взглядом за движением судов на реке и разноцветной лентой машин, безостановочно мчащейся по Вест-Сайдскому шоссе. Спустя какое-то время — Марко молчал, погрузившись в муки своего похмелья — Реймонд начал рассказывать ему о Джози. Два месяца назад она вышла замуж за агронома и жила теперь в Аргентине. Об этом сообщалось в разделе светской хроники газеты Реймонда. Он рассказывал о Джози таким тоном, словно заметка о ее браке не имела ровным счетом никакого значения и в любой момент она могла уйти к нему.

Марко должен был прибыть в Вашингтон в ближайший четверг. Он покинул Нью-Йорк, так и не повидавшись ни с кем из своих в здании на Комендантском острове. Его направили в Пентагон, где он получил новое направление и звание майора.

Из девяти патрульных, уцелевших во время рейда, в результате которого Реймонд получил Почетную медаль, только у двоих случались схожие между собой ужасные ночные кошмары. Они жили на расстоянии многих тысяч миль друг от друга и понятия не имели, что на свете есть еще один человек, страдающий от таких же ночных кошмаров — одна и та же обстановка, одни и те же лица, одинаковое ощущение шока. Детали ночных кошмаров и периодичность их повторения доставляли обоим этим людям тяжкие мучения.

Каждому снилось, будто он сидит в длинном ряду других патрульных на помосте, позади сержанта Шоу и старого китайца, а те стоят лицом к аудитории, состоящей из советских и китайских чиновников и офицеров. Им снилось, что сидят они мирно, спокойно и в хорошем настроении, а в это время Шоу сначала душит Эда Мэвоула, а потом стреляет в лоб Бобби Лембеку. В другом сне они видели, будто участвуют в каком-то учебном занятии, во время которого их наставник с помощью классной доски проводит слушателей через воображаемое сражение, пока они не запоминают все необходимые детали. Самым непостижимым в этом сне было то, что детали этого воображаемого сражения в точности совпадали с деталями того боя, результатом которого стало награждение Шоу Почетной медалью.

Один из этих двоих не придумал ничего лучше, как просто пытаться побыстрее забывать каждый очередной ночной кошмар. Другой же, напротив, старался вспомнить свой сон сразу по пробуждении: это объяснялось тем, что он был кадровым офицером разведки.

У Марко была прекрасная память, и его специально обучали тому, чтобы не утрачивать ни клочка своих воспоминаний. Первый ночной кошмар обрушился на него в постели с мисс Доувер и миссис Диаментец. Он просидел в ванне, полной холодной воды, до самого рассвета, и не окажись там этих забавных, шумных женщин. Марко так и не смог бы заставить себя встретиться тем утром с Реймондом. По возвращении в Вашингтон сны стали повторяться с пугающей регулярностью. После того, как один и тот же сон терзал его на протяжении девяти ночей подряд, в результате чего у него даже в служебное время начали дрожать руки, им все сильнее овладевала одна навязчивая идея, поделиться которой он ни с кем не мог. Мысль о советской форме не давала ему покоя. Каждую ночь майор смотрел, как друг убивает двух его людей на глазах у всех остальных, и сам становился частью разворачивающегося перед ним «цветного кино», настолько совершенно отрежессированного, что это буквально сводило Марко с ума. Он знал, что не может никому рассказать о своих снах, пока не почувствует, что начинает хотя бы отчасти понимать, в чем тут дело. А иначе с какой стати люди вообще станут слушать его?

Теперь Марко жил внутри этого кошмара не только во сне, но и наяву. Сразу по пробуждении он старался разобраться в том, что ему снилось, опасаясь, что снова заснет. Поэтому он начал записывать все детали той части кошмара, из которой только что вынырнул, зная, что стоит заснуть, и все вернется. Майор отказался от встреч с женщинами, потому что происходящее пугало его. Он боялся, что начнет разговаривать или кричать во сне, и тогда пойдет слух, что он просто не в себе. Марко чувствовал себя странно и непривычно, отказавшись от женщин, потому что «пищей» для него служили именно женщины, а также спиртное и волнующая музыка.

Записей становилось все больше, и спустя некоторое время майор переписал их в большой блокнот с отрывными листами. Сведенные вместе, они порождали новые вопросы. Где переводчик, Чанджин, взял сигару? Почему ему было позволено как равному сидеть в кресле рядом с советским генералом? Марко начал делать пометки, как часто такие детали возникали в его снах. Что это за классная доска? Мелки трех разных цветов, вспоминал он. Откуда китайцам заранее и в таких подробностях было известно о бое, в результате которого погибла целая рота китайской пехоты? Зачем патрульным вдалбливали столько всяких деталей, причем каждому свои?

Противоречие между насажденными Иен Ло в его сознание любовью, восхищением, уважением к Реймонду и его собственным детальным, точным описанием того, как Реймонд задушил Мэвоула и застрелил Лембека, породило в Марко страх и даже ужас перед мыслью о том, что все, казавшееся лишь плодом воображения, возможно, произошло на самом деле. Марко понимал, что нельзя, просто недопустимо думать, будто все это действительно имело место. Заметки удерживали его от безумия, служили инструментом ежедневной разрядки, позволяющей сохранить рассудок. В 1955 году частота снов снизилась примерно до трех раз в неделю, но в 1956-м снова неудержимо поползла вверх, и это привело к тому, что ночной сон Марко стал длиться не больше трех часов. И все это время майора понятия не имел, что на самом деле оставался в здравом уме.

* * *

В июле 1956 года, примерно в девять двадцать жаркого для большинства остальных жителей Нью-Йорка вечера, Реймонд сидел на маленьком балконе. Ему было прохладно; с долины реки Гудзона дул устойчивый сильный ветер. Он читал самоучитель французского языка, поскольку решил, что, готовя еду, ради развлечения будет руководствоваться рецептами Бриллат-Саварин и Эскофье.[24] Это новое увлечение возникло как следствие тех приятных вечеров, когда он помогал молодым женщинам, большим специалисткам в этом деле, готовить самые разнообразные соусы для спагетти.

На столе рядом с креслом зазвонил телефон. Реймонд снял трубку.

— Реймонда Шоу, пожалуйста, — произнес приятный мужской голос с трудно определимым акцентом.

— Слушаю.

— Не хочешь разложить пасьянс?

— Да, сэр.

Реймонд положил трубку на рычаг и стал обшаривать ящики письменного стола, пока не нашел игральные карты. Он тщательно перетасовал их и начал раскладывать. Бубновая королева выпала лишь с третьего захода. Телефон зазвонил снова спустя сорок минут. Реймонд в это время курил, не спуская взгляда с королевы.

— Реймонд?

— Да, сэр.

— Видишь бубновую королеву?

— Да, сэр.

— У тебя есть страховой полис на случай аварии?

— Нет, сэр.

— Завтра утром обратишься в страховой отдел своей газеты. Получишь стандартный страховой полис из расчета еженедельного дохода в двести долларов, на случай полной утраты трудоспособности в свободное от службы время. И еще получишь больничную страховку.

— Ее оплачивает за меня газета, сэр.

— Хорошо. Четырнадцатого июля, спустя ровно неделю, если считать от следующей субботы, в одиннадцать утра, ты явишься в санаторий Тимоти Свардона, дом 84 по Шестьдесят Первой Восточной улице. Мы хотим, чтобы ты прошел небольшую проверку. Все ясно?

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Доброй ночи, Реймонд.

— Доброй ночи, сэр.

Связь прервалась. Реймонд вернулся к учебнику, прихлебывая из бутылки кока-колу. Приняв теплый душ, ровно в одиннадцать он улегся в постель и спал без сновидений. Позавтракав на следующее утро инжиром и кофе, в девять сорок пять Реймонд явился на службу, тут же позвонил в страховой отдел и договорился о получении страхового полиса, оговорив, что в случае насильственной смерти страховую премию в размере пятидесяти тысяч долларов получит его единственный друг, Бен Марко.

* * *

Письмо, поступившее в офис сенатора Айзелина на имя Реймонда, заботами сенатора было переадресовано на офис газеты в Нью-Йорке. Судя по почтовому штемпелю, оно пришло из Вейнрайта, из Аляски. Реймонд настороженно развернул его и прочел:

«Дорогой сиржант!

Я должен рассказать об этом или написать кому-нибудь потому что я думаю что у меня вот-вот поедет крыша. В смысле, я должен рассказать или написать об этом кому-то кто понимает о чем я не просто кому угодно а ты был в армии моим лутьшим другом вот я тебе и пишу. Сиржант я в беде. Я боюсь ложиться спать потому что мне снятся ужасные сны. Я не знаю при чем тут ты но в этих снах есть цвет и звук и они становятся все быстрее и это пугает. Ты наверно удивляешься и решил будто я съехал с катушек. Этот сон приходит ко мне каждый раз как я ложусь спать. Мне снятся все парни из нашего патруля которых ты спас и за это получил Медаль. И еще в этом сне много китайцев и много шишек из русской армии. Ну, вот так в общем. Поверь я не вру, чесно! В этом сне много чего происходит и я должен рассказать об этом. Если ты переписываешься с кем-нибудь из патруля и узнаешь что они видят такие же сны буду очень благодарен если ты поможешь мне связаться с ними. Я сейчас живу на Аляске и адрес на конверте. Работаю водопроводчиком и дела идут неплохо и я был бы в отличной форме если бы не эти сны которые высасывают из меня все силы. Ну, пока, я надеюсь что все у тебя хорошо и что если тебя когда-нибудь занесет в Вейнрайт, на Аляску, ты мне свиснешь. Удачи тебе, парень.

Твой старый капрал,

Алан Мелвин»

Одна фраза вызвала у Реймонда чувство недоверия и даже отвращения. Да что там, она просто оскорбила его, и он перечитывал ее снова и снова: «ты был в армии моим лучшим другом». Реймонд разорвал письмо пополам, потом на четыре части, и так до тех пор, пока клочки не стали слишком малы, чтобы можно было рвать их дальше. Тогда он выбросил их в мусорную корзину рядом со столом.

VIII

На протяжении трех лет после того, как в марте 1953 года Джонни принес присягу в качестве сенатора Соединенных Штатов, мать Реймонда трудилась как пчелка, добиваясь для него признания в Сенате и официальном Вашингтоне, приучая журналистов узнавать его в лицо. Все это делалось в порядке подготовки к его переизбранию; коротко говоря, шла расчистка местности. Дело продвигалось медленно. В это трудно поверить, но, отсидев в своем офисе почти половину первого срока, Джонни Айзелин все еще оставался одним из наименее известных членов Сената. Так оно и шло до апреля 1956 года, когда мать Реймонда решила, что пора переходить к решительным действиям.

Утром девятого апреля Джонни появился в помещении для брифингов Пентагона, где вскоре должна была состояться предусмотренная графиком пресс-конференция министра обороны. Вместе с ним там оказались два друга, представляющие газеты Чикаго и Атланты соответственно. Сначала все трое выпили кофе. Джонни как бы между прочим спросил, что они собираются делать этим утром. Журналисты ответили, что дожидаются еженедельной пресс-конференции министра, назначенной на одиннадцать часов. Джонни задумчиво заметил, что никогда не присутствовал на настоящей, большой пресс-конференции. Он был такой незаметный, застенчивый, приятный, явно злоупотребляющий виски маленький сенатор, что один из журналистов добродушно пригласил его остаться с ними, за что совершенно непреднамеренно обеспечил себе получение спустя три недели премии от своей газеты в размере 250 долларов.

К этому времени все относились к Джонни настолько несерьезно, пусть даже прессе в Вашингтоне он уже был хорошо известен, что если его присутствие и было замечено, никто не увидел в этом ничего необычного. Тем не менее сразу после пресс-конференции даже те писаки, которые этим утром не приближались к Вашингтону ближе чем на пятьсот миль, в один голос заявили, что стояли рядом с Джонни, когда тот высказывал свое знаменитое обвинение. Авторы передовиц, сотрудники ежеквартальных журналов, иностранные корреспонденты и множество других людей, имеющих отношение к масс-медиа, потратили уйму времени, извели огромное количество бумаги и все вместе заработали бешеные деньги, описывая то удивительное утро, когда на пресс-конференции какой-то сенатор выплеснул в лицо министра обороны свою боль и свое негодование.

Встреча, проходившая в помещении в виде амфитеатра, хорошо освещенном для удобства ведущих съемку операторов, с большим количеством мест для корреспондентов, началась как обычно. Министр, седоволосый, напыщенный человек, известный своим ужасным характером, появился на помосте в сопровождении пресс-секретарей и прочел заранее заготовленное заявление, представляющее собой официальный еженедельный обзор того, как происходит интеграция национальных сухопутных, морских и военно-воздушных сил. Закончив, он с мрачной подозрительностью спросил в микрофон, есть ли у кого-нибудь вопросы. Отозвалось обычное число тех, кто получил инструкции не давать министру покоя. Вопросы неторопливо следовали один за другим; корреспонденты прощупывали почву, на предмет того, не удастся ли «раскачать» министра на одно из тех возмутительных высказываний, которые, оскорбляя людей, не только заставляли их покупать больше газет, но и заодно позволяли обозревателям выискивать крупицы важной информации. Министр на эту удочку не попался. Когда между вопросами начали возникать все более долгие паузы, он заерзал, собираясь встать, откашлялся и совсем уж был готов сбежать, но тут из центра зала донесся громкий голос, дрожащий от негодования, но храбрый от сознания долга:

— У меня вопрос, господин министр.

Министр устремил взгляд на незнакомца, возмущенный тем, что тот не мог раньше задать свой идиотский вопрос.

— Кто вы такой, сэр? — резко спросил он.

Он научился вежливости с прессой после множества недоразумений, по большей части очень неприятных, ставших результатом того, что его слова безбожно перевирали.

— Я сенатор Соединенных Штатов Джон Иеркес Айзелин, сэр! — прозвенел тот же голос. — И мой вопрос настолько серьезен, что от вашего ответа может зависеть судьба безопасности нашего народа.

Джонни постарался выкрикивать эти слова не слишком быстро. В результате, не успел он еще закончить, как все журналисты в зале уже уставились на него с выражением неуемной жажды сенсации, общей для всех них эмоции.

— Кто? — недоверчиво переспросил министр.

Его голос, усиленный электронной аппаратурой, прозвучал как брачный призыв гигантской совы.

— Оставьте свои увертки, господин министр! — прокричал Джонни. — Оставьте увертки, будьте любезны!

Министр имел нрав тирана и до того, как стать государственным деятелем, был представителем одной из царствующих деловых династий.

— Увертки? — взревел он. — Черт побери, что вы несете? Что за чушь?

Это высказывание само по себе, пусть даже состоящее всего из нескольких слов, мгновенно отвратило учреждение, называемое Сенатом Соединенных Штатов, от симпатии к министру на весь оставшийся срок его пребывания на своем посту, причем совершенно независимо от того, что именно спровоцировало это высказывание. Первый неписаный закон Соединенных Штатов Америки гласит, что никто и никогда, никогда, никогда не должен в присутствии прессы разговаривать в таком тоне с любым сенатором, в каком бы комитете тот ни состоял.

У всех присутствующих в зале представителей прессы, до которых дошло, каков официальный статус Джонни, голова пошла кругом при мысли о подтексте этого лобового столкновения между двумя выдающимися торговцами ходовым товаром, поставляемым газетами, журналами, радио и телевидением. Это был один из тех судьбоносных моментов, которые предвещают гигантский взлет тиражей. Одна половина присутствующих, у которых скука сменилась дрожью предвкушения, торопливо гасила сигареты, другая половина нетерпеливо закуривала; на всех лицах проступило выражение жадности.

— Я сказал, что я сенатор Соединенных Штатов Джон Йеркес Айзелин. У меня на руках список двухсот семи человек, относительно которых министру обороны известно, что они состоят в Коммунистической партии, и которые тем не менее продолжают работать в этом министерстве и формируют его политику.

— Что-о-о-о?

Чтобы перекричать возбужденный ропот голосов в зале, министр был вынужден выразить свое изумление усиленным микрофоном воплем.

— Я требую ответа, господин министр! — закричал Джонни, размахивая над головой пачкой зажатых в руке бумаг; его голос звенел, точно серебряная труба справедливости.

Свекольно-красное лицо министра стало фиолетовым. Он тяжело задышал и вцепился в микрофон, как будто собираясь запустить им в Джонни.

— Если у вас, господин сенатор, и в самом деле есть такой список, — прорычал он, — то, черт побери, принесите его сюда. Дайте мне ваш список!

— Нет, вы не получите этот список, господин министр. Я глубоко сожалею, но вынужден заявить прямо перед всеми присутствующими, что мое доверие к вам исчерпано.

— Что-о-о-о?

— Это больше не вопрос внутреннего расследования Министерства обороны. Боюсь, вы упустили свой шанс, сэр. Теперь ответственность возьмет на себя Сенат Соединенных Штатов.

Джонни повернулся и вышел из зала, оставив за спиной хаос.

На следующий день, до макушки набитый сведениями, почерпнутыми из книг и газет (он заучивал их на протяжении предыдущей недели), проставив в графе «расходы» сумму в 250 долларов, Джонни должен был появиться в телевизионной программе под названием «Защитники нашей свободы». Обычно она служила витриной для самых консервативных членов правительства. Опросы зрителей неизменно подтверждали ее низкий рейтинг, и она оставалась на плаву лишь благодаря тому, что компания-спонсор в целом считала ее полезной. Еще бы, весьма приятно принимать участие в обеде с важными еженедельными гостями. На этот обед, которым сопровождалось каждое шоу, вице-президент компании по особым поручениям обычно приглашал нескольких надежных друзей, чтобы продолжить дискуссию об уже существующих и могущих возникнуть в ближайшем будущем проблемах правительства и проблемах с правительством, причем проблемах более или менее, скажем так, специфического характера.

Джонни пригласили на это шоу, потому что он был одним из двух сенаторов, с кем вице-президент по особым поручениям еще ни разу не обедал, а вице-президента по особым поручениям ни в коем случае не следовало недооценивать.

Однако ко дню своего появления на шоу Джонни стал едва ли не самым популярным государственным деятелем страны. После того, как пресса трубила о нем на протяжении тридцати часов, он превратился в объект необычайной важности с точки зрения не только этого, но и любого другого телевизионного шоу. Времени на то, чтобы развернуться на сто восемьдесят градусов, у телевизионщиков было совсем немного, и все же они умудрились дать во все городские газеты объявления на полстраницы, анонсирующие появление Джонни в прямом эфире.

До этого момента мать Реймонда предоставляла событиями развиваться естественным образом, но теперь настала пора вмешаться. В семь тридцать утра Джонни был отправлен на прогулку. В час дня она с сожалением сообщила телевизионщикам, имеющим отношение к сегодняшнему шоу, что связаться с ним нет никакой возможности, поскольку он слишком занят подготовкой к тому, что может стать одним из самых важных сенатских расследований. Услышав эту новость, телевизионщики дрогнули. Спонсор тоже дрогнул. Пресса была близка к тому, чтобы дрогнуть.

Вице-президент по особым поручениям, однако, оказался самым сообразительным. Быстро сориентировавшись, он попросил о встрече мать Реймонда и немедленно получил согласие. Она предпочитала проводить встречи такого рода в движущемся автомобиле, подальше от записывающих устройств. Мать Реймонда сама вела машину. Кружа по Вашингтону, собеседники очень быстро состряпали соглашение, которое гарантировало, что Джонни будет появляться в шоу «Защитники нашей свободы» «не менее шести и не более двенадцати» раз в год на протяжении двух лет, со ставкой в 7500 долларов за каждое появление, выплачиваемой компанией-спонсором. И в зависимости от того, будет ли он «оставаться в новостях», после каждых трех шоу соглашение может быть пересмотрено вице-президентом по особым поручениям и матерью Реймонда, в сторону увеличения или уменьшения ставки.

В результате, когда в семь часов вечера Джонни встретился перед телевизионными камерами с пятью журналистами, которые должны были участвовать в дискуссии, он чувствовал себя уверенным и бесстрашным. Естественно, обсуждались события вчерашнего дня; в целом прозвучали те же самые обвинения, правда, с одной существенной разницей, касающейся количества коммунистов в Министерстве обороны. Ниже приводится отрывок из записи, сделанной во время этой телевизионной передачи.

Сенатор Айзелин.Вчера утром я… уф… я несколько завысил… уф… число коммунистов в… Министерстве обороны. Заявляю, что мне доподлинно известны имена… уф… пятидесяти восьми коммунистов, имеющих членские билеты своей партии. Их нужно вытащить на всеобщее обозрение из-под защиты Министерства обороны!

Джеймс Ф. Риан (газета «Стамфордский овод»). Значит, вам известны имена пятидесяти восьми коммунистов с членскими билетами… так сказать, абсолютных коммунистов… которые направляют политику Министерства обороны..? И что, у них действительно есть членские билеты?

Сенатор Айзелин.Да, есть… уф… Джим. Извините, что так вас называю. Вы такой известный репортер. Можно сказать, легендарный.

Джеймс Ф. Риан.Ну, что вы, я самый обыкновенный человек, как и все остальные. Так вы утверждаете, что существует пятьдесят восемь коммунистов с членскими билетами, которые направляют или помогают направлять политику нашего Министерства обороны?

Сенатор Айзелин.Ну… уф… Джим, я не хочу, чтобы у вас или… уф… у всего американского народа сложилось впечатление, будто в нашем Министерстве обороны… уф… всего пятьдесят восемь коммунистов. Просто мне известны имена лишь пятидесяти восьми.

Джеймс Ф. Риан.Мой долг задать вам один вопрос, я просто обязан сделать это, причем немедленно. В вашем списке есть сам министр обороны?

Сенатор Айзелин.В данный момент я отказываюсь отвечать на этот вопрос… уф… Джим. Уверен, вы понимаете, почему.

На этом программа была прервана по причине приостановки ее коммерческих прав, и это был оглушительный успех. Как мать Реймонда твердила Джонни с самого начала, дело не столько в проблеме самой по себе, сколько в том, как ее продать.

— Дорогой, ты был изумителен, от начала и до конца. Клянусь, просто чертовски изумителен, — заявила она ему после телевизионного шоу. — То, как ты преподнес им эти заезженные, избитые «новости»… Нет, клянусь Богом, я сама почти готова была возмутиться.

Она не стала расстраивать мужа и ничего не сказала о невольно возникшем всеобщем замешательстве, вызванном разнобоем в цифрах, которые она сама дала ему два дня назад. Ее более чем устраивало, что сенатор Айзелин втянул людей по всей стране в дискуссию о том, сколько именно коммунистов трудится в Министерстве обороны, а не о том, есть ли они там вообще. И самого Джонни тоже не волновало, сколько их в Министерстве, двести семь или пятьдесят восемь, вплоть до того дня, когда мать Реймонда вручила мужу речь, с которой он должен был выступить в Сенате 18 апреля.

В этой речи Джонни заявил, что в Министерстве обороны работает восемьдесят два сомнительных человека, начиная с тех, которых «он рассматривал как коммунистов», и заканчивая теми, кого можно отнести к группе «серьезного риска». На пресс-конференции, состоявшейся 25 апреля и созванной уже не усилиями команды Джонни, а по требованию прессы всей страны, мать Реймонда снова занизила цифру. Джонни сказал, что «живой или мертвый», он готов доказать, что в Министерстве обороны есть коммунист и не один, но что один из них точно является «шпионом враждебной иностранной державы, будучи по рангу выше всех других агентов, действующих в пределах Соединенных Штатов Америки».

После того, как он изменил цифры во второй раз, во время речи в Сенате, Джонни подняли на смех в сенатской курилке, и он расстроился, словно какой-нибудь молокосос, из-за того, что выглядел глупо перед своими приятелями. Когда мать Реймонда заявила, что меньше чем за месяц необходимо уменьшить число коммунистов с двухсот семи до одного, он не выдержал и взбунтовался.

— Какого черта ты заставляешь меня все время называть разные числа? — накинулся он на нее прямо перед тем, как должна была начаться пресс-конференция. — В результате я выгляжу чертовски глупо.

— Ты будешь выглядеть чертовски глупо, если сейчас не выйдешь к журналистам и не сделаешь то, что тебе сказано. Кто, черт возьми, они такие, эти писаки со всей страны? И что это тебе вздумалось изображать из себя специалиста, который вдруг начал понимать, о чем он толкует, черт побери?

— Ладно, успокойся, дорогая. Я всего лишь…

— Заткнись! Слышишь? И — марш туда! — рявкнула она.

Сенатор Айзелин оказался перед целой батареей микрофонов, камер и вопросов. Компания оказалась не менее внушительной, чем та, которая собирается ради встречи с президентом Соединенных Штатов.

— Живой или мертвый, я буду настаивать на этом одном, — заявил Джонни. — И если выяснится, что в данном случае я не прав, никто не осудит подкомиссию, если в дальнейшем она не будет воспринимать всерьез ни одно сделанное мной заявление.

Безусловно, вся эта чехарда с числом работающих в Министерстве обороны коммунистов вызывала подозрения и сбивала с толку, и все же мать Реймонда прибегла к этому приему совершенно сознательно, чтобы затруднить людям отслеживание чисел день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, на протяжении всего периода «выпуска на рынок нового продукта», когда сенсационные, но голословные утверждения Джонни обеспечили ему появление на первых страницах газет по всему миру. На то у матери Реймонда было две причины.

Во-первых, эта женщина всегда исходила из того, что от усиленных раздумий у американцев начинает болеть голова, и, следовательно, они всячески стремятся избегать их. Во-вторых, цифры основывались на документе, который министр обороны семь лет назад вручил председателю комиссии Палаты представителей. Там говорилось, что к концу Второй мировой войны 12 798 правительственных служащих, которые работали военными агентами запаса, были временно переведены в Министерство обороны. Потом это число сократилось до 4 ООО, и лишь 286 из них было «рекомендовано не привлекать к работе на постоянной основе». Однако даже из числа последних были уволены только 79 человек.

Мать Реймонда просто вычла 79 из 286; именно с этого числа и начал Джонни. Она внесла в документ еще одно небольшое изменение. В бумаге министра было написано «рекомендовано не привлекать их к работе на постоянной основе»; она же добавила к этому «поскольку они являются членами Коммунистической партии», что Джонни, в свою очередь, расширил до «они являются коммунистами с партийными билетами».

Вся эта чехарда по-прежнему немного смущала Джонни, и в конце концов он стал относиться к ней как к чистой воды жульничеству. В один прекрасный день, будучи в подпитии и слегка взвинчен, он отчасти потерял над собой контроль и принялся жонглировать числами в пределах одной речи, что было зафиксировано в отчетах Конгресса США за 10 апреля. Сначала Джонни заявил, что «в Министерстве обороны есть довольно внушительная группа активных коммунистов», потом выразился иначе, а именно — «их там много». После чего ему на память пришло число двести семь, и он сказал:

— Я вовсе не называл на пресс-конференции министра цифру двести семь; если мне не изменяет память, я сказал тогда «свыше двухсот коммунистов». — Вслед за чем торопливо добавил: — В моем списке пятьдесят семь имен коммунистов, работающих в Министерстве обороны в настоящее время. — И тут же снова отрекся от сказанного раньше: — Мне абсолютно точно известно о группе примерно в триста коммунистов, имевших личные контакты с министром обороны, а впоследствии уволенных из-за своих коммунистических взглядов.

После чего, истекая потом, точно борец в плохой физической форме, он плюхнулся на место, сам уже совершенно сбитый с толку.

Джонни знал, что, вернувшись этим вечером домой, получит хорошую трепку, и так оно и произошло. Мать Реймонда набросилась на него с такой яростью, что, пытаясь защититься и опасаясь, как бы жена попросту не избила его, он потребовал перестать манипулировать числами и остановиться на одном, которое он в состоянии запомнить. До матери Реймонда, наконец, дошло, что она чрезмерно напрягает супруга, так что у того и в самом деле крыша может поехать. В результате она остановилась на числе пятьдесят семь не только потому, что его был в состоянии запомнить Джонни, но и потому, что всем остальным ничтожествам это тоже было под силу, поскольку существует ровно пятьдесят семь видов консервов в металлических банках, и эти ценные сведения реклама умело вдалбливала в головы американцев на протяжении уже многих лет.

Где-то месяца через три Джонни купил матери Реймонда ящик джина — за то, что она сделала его «самым знаменитым человеком в Соединенных Штатах», причем слава его постепенно распространялась по всему миру. Элеонор провернула всю операцию настолько успешно, что спустя пять месяцев после его первого выступления на пресс-конференции комиссия Сената даже предприняла специальное расследование выдвинутых им обвинений, публичное расследование, в ходе которого были заслушаны показания общим объемом в три миллиона слов, причем позже Джонни утверждал, что треть этих слов произнес он сам.

Некоторые государственные деятели терпеть не могли Джонни и заявляли об этом публично, зато другие народные избранники, казалось, соглашались с ним. Правда, ближе к концу всей этой вакханалии они начали вилять, потому что тогда Джонни уже был окружен ореолом страха, который излучал прямо в глаза всех, кто к нему приближался.

IX

14 июля 1956 года в десять семнадцать утра в квартиру Реймонда позвонил невысокий человек с темными волосами, смуглой кожей, голубыми глазами и светлыми бровями. Это произошло на следующий день после того, как комиссия по расследованию опубликовала свой отчет касательно обвинений Джонни.

Субботнее утро выдалось жарким. Фамилия незнакомца была Зилков, он являлся одним из руководителей Комитета Государственной Безопасности, и в его ведении находился регион Соединенных Штатов Америки восточнее реки Миссисипи. В СССР есть еще Министерство внутренних дел — гораздо более крупная организация, имеющая самые широкие полномочия и исполняющая самые разнообразные функции, однако юрисдикция этого министерства, по крайней мере, официально, распространяется исключительно на территорию Советского Союза. КГБ же представляет собой тайную полицию. Зилков был министром госбезопасности и, следовательно, личностью, гораздо более устрашающей, чем Гомель, глава МВД. Зилков гордился стоящей за ним мощью.

Услышав звонок, Реймонд открыл дверь и холодно посмотрел на незнакомца. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда, хотя, что касается Реймонда, дело тут было не столько в достоинствах или недостатках Зилкова, сколько в том, что юноша испытывал подобное чувство практически к любому человеку с первого взгляда.

— Вы к кому? — В разговоре Реймонд исключительно противно растягивал слова, причем делал это совершенно сознательно.

— Моя фамилия Зилков, мистер Шоу. Как вас предупредили по телефону сегодня утром, я прибыл, чтобы отвезти вас в санаторий Свардона.

— Вы опоздали.

Реймонд повернулся и пошел за своими вещами, предоставив Зилкову самому решать, входить в прихожую или нет.

— Я опоздал всего на две минуты, — рявкнул коротышка.

— Но все же опоздали, не так ли? Договариваясь о встрече, люди заключают устный контракт. Постарайтесь запомнить это, на случай, если нам еще когда-нибудь придется иметь друг с другом дело.

— К чему вам три сумки? Как, по-вашему, сколько сумок нужно брать с собой в больницу?

— Разве я просил вам помогать мне нести их?

— Дело не в этом. Когда с человеком происходит несчастный случай, он не попадает в больницу, имея при себе три сумки. Самое большее, что вы можете взять, это плоский кожаный чемоданчик с самыми необходимыми вещами.

— Кожаный чемоданчик?

— Вы не знаете, что это такое?

— Конечно, знаю.

— У вас есть хотя бы один?

— Один? У меня их целых три!

— Пожалуйста, переложите все необходимое в один из этих трех чемоданов, и пошли.

— Нет.

— Почему?

— Я сам туда доберусь. Мне не было сказано абсолютно ничего о необходимости взять с собой лишь то, что может поместиться в кожаной папке. Мне не было сказано абсолютно ничего о том, что придется иметь дело с мелким чиновником какой-то безвестной маленькой больницы. На этом все. Возвращайтесь к своим делам. Я сам справлюсь! — И Реймонд начал закрывать дверь прямо перед носом Зилкова.

— Подождите!

— Нечего ждать. Уберите ногу, нахал. Убирайтесь отсюда!

— Это невозможно! — Коротышка всем телом навалился на дверь, но более массивный, более сильный Реймонд постепенно оттеснял шефа безопасности назад. — Остановитесь! Подождите!

— Вон! — неумолимо потребовал Реймонд.

— Нет! Пожалуйста! Шоу, послушайте! Не хотите разложить маленький пасьянс?

Реймонд перестал сопротивляться. Зилков проскользнул в квартиру и закрыл за собой дверь.

* * *

Санаторий Тимоти Свардона — настоящий памятник частной филантропии. Мистер Свардон, упокоившийся уже одиннадцать лет назад, был богатым алкоголиком и имел двух дочерей-наркоманок. Он присмотрел эту роскошную частную больницу главным образом для себя и своей семьи, но заодно и для других алкоголиков и наркоманов, друзей своей семьи или друзей этих друзей. Круг спонтанно расширялся, и это привлекло к больнице внимание людей из организации Георгия Березина, защищавших безопасность Советского Союза на восточном побережье Соединенных Штатов. В итоге два этажа семиэтажной больницы полностью стал использовать КГБ. Все здание в результате абсолютно законной сделки было выкуплено у младшей дочери Свардона, которая так и не избавилась от тяги к кокаину, несмотря на все достижения медицины, щедро оплаченные ее отцом. Благодаря множеству пациентов, все еще преданных семье Свардона, маленькое тихое убежище вот уже второй год успешно существовало при новом руководстве, в качестве одного из немногих поддерживаемых Советами учреждений, позволяющих «делать деньги».

На самом деле Реймонда вовсе не сбивал скрывшийся с места происшествия водитель, однако для удостоверения законности его пребывания в больнице требовались история болезни и страховой полис, и полицейский протокол.

Реймонда на такси доставили в больницу и зарегистрировали таким образом, как будто привезли сюда в результате несчастного случая. Спустя полчаса две советские медсестры уже уложили его в постель на пятом, полностью закрытом этаже. Правую ногу с наложенной на нее гипсовой повязкой укрепили в вытяжном устройстве, голову перевязали. С помощью приема с пасьянсом Реймонда привели в бессознательное состояние и полностью стерли воспоминания об утренних событиях. Больничный персонал уведомил о случившемся полицейских, и они тут же прибыли, чтобы побеседовать с водителем такси, который привез Реймонда. Тот подтвердил, что собственными глазами видел, как беднягу сбил зеленый «универсал» с коннектикутским номером. По счастью, это смогли подтвердить еще три свидетеля: две жившие по соседству женщины и молодой адвокат с Лонг-Айленда. Известили также менеджера по персоналу «Дейли пресс», с тем, чтобы тот привел в действие больничный и страховой полисы Реймонда, запись о наличии которых обнаружили в идентификационной карте, лежащей в его бумажнике. Были представлены также и рентгеновские снимки, согласно которым он получил сотрясение мозга и разрыв икроножной мышцы. «Дейли пресс» на последней странице опубликовала коротенькое сообщение о случившемся. Вот откуда об этом стало известно майору Марко, а также матери Реймонда и Джонни.

Босс Реймонда, Холборн Гейнес, бросил все (бутылку пива и отчет из офиса в Маниле) и примчался в больницу, чтобы выяснить, не может ли он оказать какую-нибудь помощь. Клерк в приемном покое, лейтенант Советской армии, изучив его удостоверение личности и проверив, есть ли он в списке вероятных и, следовательно, дозволенных посетителей Реймонда, отправил Гейнеса на пятый этаж, как будто тот не был закрытой частью больницы. В лифте вместе с Гейнесом ехал целый отряд суровых медсестер в традиционных шапочках выпускников больницы «Матери Кабрины», Коннектикут. Они, конечно, там никогда не учились, но тем не менее их присутствие придавало заведению профессиональное правдоподобие.

Реймонд лежал без сознания, с ногой в вытяжке и, как предполагалось, сильно страдал. Мистеру Гейнесу позволили взглянуть на него и объяснили, прибегнув к множеству профессиональных терминов, что именно с Реймондом произошло и чего можно ожидать в дальнейшем. Гейнес оставил молодому медбрату (5 футов ростом, 173 фунта веса, усы, бородавки) бутылку виски для Реймонда и попросил передать на словах, чтобы тот ни о чем не беспокоился, чего медбрат делать не стал, поскольку, учитывая возможность непреднамеренного использования кода, был особо предупрежден, что с Реймондом нельзя разговаривать ни на какие темы. Специалисты непосредственно из команды Йен Ло прибыли сюда по посольской квоте из института Павлова на Украине. Они работали с Реймондом в промежутках между приемом посетителей, дотошно проверяя, насколько прочным остается внедренное в его сознание внушение. Что ни говори, прошло уже пять лет с тех пор, как оно было сделано. Выяснилось, что все звенья сцепления сохранились в превосходном состоянии.

Курьер доставил результаты детальных лабораторных исследований в советское посольство в Вашингтоне; оттуда по дипломатическим каналам они были переданы руководителям проекта, которыми, как вы помните, являлись Гомель, Березин и Йен Ло. Однако Березин к этому времени был уже мертв, поскольку его надежды на то, что Лаврентий Берия воцарится в Кремле, не оправдались, а Йен Ло не стал смотреть результаты исследований, заявив со своей мягкой улыбкой, что они, без сомнения, лишь подтверждают, насколько качественно была проведена обработка Реймонда. В результате один только Гомель внимательно изучил документы и остался чрезвычайно доволен.

Согласно отправленным за океан отчетам Реймонд встретился со своим американским оператором, который с этого момента должен был стать его единственным «хозяином». Об этой их встрече юноша ничего не помнил и, следовательно, не был способен его узнать, где бы и когда бы они ни столкнулись снова; собственно, так и было задумано с самого начала. Их представили друг другу, после чего американский оператор пожелал остаться с Реймондом наедине. Они беседовали почти два часа, прежде чем Зилков прервал их разговор. Между Зилковым и американским оператором разгорелся жаркий спор, Реймонд же наблюдал за ними, словно зритель на теннисном матче.

Зилков был довольно молодым и весьма воинственным. Он настаивал на том, что Реймонд должен совершить контрольное убийство, и только в этом случае проверку можно будет считать законченной. Американский оператор упорно отклонял его предложение, удивленный и даже шокированный тем, что сотрудник службы безопасности готов попусту рисковать столь ценным «механизмом», как Реймонд.

Реймонд с мрачным видом выслушал его, а потом и возражения Зилкова, которые, естественно, сводились к тому, что этот «механизм» задуман именно как орудие убийства, что прошло уже пять лет после первой решающей проверки, что в нынешних условиях риск минимален, поскольку есть возможность все очень хорошо продумать, и вмешательство полиции исключено, и что до проведения этой последней проверки он не подпишет никаких сертификатов, удостоверяющих, что означенный «механизм» находится в прекрасном рабочем состоянии.

Американский оператор заявил, что, дескать, он прекрасно понял Зилкова и пусть в таком случае Реймонд убьет кого-нибудь из служащих больницы, работающих на закрытых этажах. Зилков ответил, что нет, это не пойдет, потому что здешние работники очень хорошо охраняются, и что поэтому лучше поручить Реймонду убить какую-нибудь женщину непродуктивного возраста или ребенка за пределами больницы. Американский оператор возразил, что нет смысла убивать без толку — раз уж Зилков так настаивает, то нужно извлечь хоть какую-то выгоду из этого рискованного предприятия. По его словам, позиция Реймонда в газете существенно укрепится и, следовательно, возрастет его потенциальная ценность для партии, если он убьет своего непосредственного начальника, Холборна Гейнеса. Поскольку Реймонд уже пять лет проработал его помощником, то он, возможно, займет место Гейнеса, что, конечно, позволит ему расширить свое влияние в кулуарах американского правительства. Зилков ответил, что ему безразлично, кого именно убьет Реймонд; важно, чтобы он действовал эффективно и в точном соответствии с отданным ему приказом.

Было решено, что мистер Гейнес должен умереть ночью, двое суток спустя. По окончании этого разговора американский оператор пожаловался через свои каналы, что Зилков ведет себя опрометчиво, подвергая риску один из самых ценных «механизмов» партии в Соединенных Штатах и, что важнее всего, делает это безо всякой нужды, поскольку специалисты из института Павлова досконально проверили Реймонда. К несчастью, эта жалоба не успела спасти мистера Гейнеса, однако через две недели Зилков был отозван и получил строгий выговор. Вернувшись снова в Соединенные Штаты, он в дальнейшем вел себя с Реймондом и его американским оператором с такой осмотрительностью, как если бы они работали в его собственном ведомстве.

* * *

На девятый день своего пребывания в «Свардоне», меньше чем за двое суток до убийства мистера Гейнеса, Реймонд пробудился после глубокого сна и с удивлением обнаружил, что лежит в чужой постели, с ногой в вытяжке. Однако шокировало его не это, а склонившееся над ним опустошенное горем лицо матери. До сих пор Реймонду приходилось видеть ее лицо исключительно ухоженным, гладким, спокойным, дышащим силой; оно использовалось, чтобы помочь ей получать желаемое — примерно так же, как кадиллак использовался, чтобы доставлять ее туда, куда требовалось. Кожа матери всегда выглядела безупречно; в ясных, совершенных по цвету и форме глазах, с чистыми белками без малейшего следа проступивших на них крошечных кровеносных сосудов, лишь намеком угадывались злоба и безумное нетерпение. Губы неизменно были красиво поджаты — как у верховых лошадей, — а замечательные золотистые волосы всегда обрамляли очаровательное лицо и чудесным образом смягчали общее впечатление.

Открыв глаза и обнаружив перед собой то, что казалось карикатурой на привычный образ матери, Реймонд вскрикнул, и она поняла, что сын очнулся. Волосы у Элеонор висели космами, без намека на укладку. Глаза от слез покраснели, как у кролика. Щеки блестели от влаги, смывшей косметику, обычно маскирующую морщины. От жалости к себе рот был уродливо изогнут. Мать громко рыдала и сморкалась в слишком маленький носовой платок. Услышав вскрик Реймонда, она тут же отпрянула и попыталась овладеть собой, но в столь короткое время сделать это убедительно не могла даже она. К тому же неосознанно Элеонор хотелось, чтобы сын поверил в невероятное: она плачет из-за него.

— Реймонд, о господи, милый мой Реймонд.

— Чт-т-то случилось?

— Боже! Боже!

— Джонни умер?

— Что?

— Черт побери, да что с тобой?

— Я пришла сюда, как только смогла. Прилетела сразу же, как сумела вырваться.

— Куда «сюда»? Прости за избитую фразу, но где я?

— В санатории Свардона.

— И где этот санаторий Свардона?

— В Нью-Йорке. Тебя сбил водитель, который умчался с места аварии. Ох, я так испугалась! И прибежала сюда, как только смогла.

— Когда? Давно я здесь?

— Восемь дней. Или девять. Точно не знаю.

— И ты только сейчас пришла сюда?

— Ты ненавидишь меня, Реймонд?

— Нет, мама.

— Ты любишь меня?

— Да, мама.

Реймонд смотрел на нее с искренней тревогой. Может, мать перестала колоться? Может, внутри у нее что-то сломалось, и она больше не может колотить кулаками и топать ногами? Или перед ним очень искусная артистка, посланная сыграть роль матери в то время, как его настоящая мамочка выводит из очередного запоя Выдающегося Государственного Деятеля?

— Мой маленький мальчик. Мой дорогой малыш.

Последовал новый пароксизм плача, при этом плечи матери ужасным образом дергались вверх-вниз, а стул, на котором она сидела, сотрясался. Реймонд понимал — в этом нет фальши. Она действительно сильно расстроена. Но не из-за того же, что он попал в больницу, в самом деле? С крошечного носового платка сорвалась сопля и прилипла к ее щеке. Реймонд на мгновенье закрыл глаза; он не скажет ей, что заметил это. Его охватило чувство глубокого удовлетворения при мысли о том, что, простившись с ним, мать глянет в зеркало и увидит эту гадость на своем лице.

— Ты такая притворщица, мама. Господи, я чувствую это, как всегда чувствовал такие вещи, и уверен, что ты уже несколько дней по телефону надоедаешь врачам, а теперь явилась сюда, точно на дешевую распродажу. Или, может, прихватила с собой деятелей с радио и пытаешься выжать что-нибудь из того факта, что я тоже существую в твоей жизни.

В его голосе звучала горечь, взгляд был холоден, а глаза — сухи.

— Я вынуждена быть притворщицей. — Она выпрямилась, добавив к звучанию своего голоса несколько стальных ноток — словно китового уса в корсет. — И правдивой тоже. Потому что я — защита и источник мужества для всех людей, которых когда-либо знала, в том числе и для самой себя. За исключением моего отца. В этом мире так много обмана, что противостоять ему можно только с помощью обмана, как против стали действенна лишь сталь. Мягкость — не подходящий способ борьбы с жестокостью.

Присущая Элеонор язвительность вытеснила печаль. Ее лицо превратилось в грубо слепленную маску из поблекших красок и разрушенной текстуры, волосы напоминали бахрому старой лампы, и сопля самым омерзительным образом поблескивала на левой щеке, но мать снова стала самой собой, и Реймонд испытал чувство огромного облегчения.

— Как поживает Джонни?

— Прекрасно. Он тоже приехал бы, но эта комиссия только что закончила работать с ним… Ну, подождем, посмотрим, сколько из них будут переизбраны! — Она шумно, презрительно фыркнула. — Ну, я велела ему оставаться там и смущать их взглядом. Тебе от Джонни все равно никакого толку, поэтому мне непонятно, с какой стати ты спрашиваешь о нем, разве что тебя гложет чувство вины.

— Да, меня гложет чувство вины.

— Перед кем?

— Перед Джози.

— Кто это такая?

— Джози Джордан. Дочь сенатора.

— А-а… Ну, да. Почему тебя гложет чувство вины? — спросила мать.

— Почему? Потому что она думает, что я сбежал от нее.

— Реймонд! Зачем ты все так драматизируешь? Ведь вы тогда были совсем детьми!

— Я все время думал об этом с тех пор, как я получил медали, с тех пор, как вернулся из Кореи, где провел два года, с тех пор, как ты начала изображать из себя двух разных людей — ну, ты понимаешь, с одной стороны, вроде бы, честность, материнские чувства и раскаяние по поводу того, что жизнь развела нас в разные стороны, а на самом деле ты отдалилась от меня, холодно и отстраненно, И я подумал об этом, когда увидел тебя сегодня утром. Я решил, что, пока мы не заговорили совсем уж начистоту и не возненавидели друг друга, можно просто выразить Джози свое уважение… ну, ты знаешь… хотя бы упомянув мимоходом ее имя, как говорят о мертвых. — Голос у Реймонда дрожал, а глаза увлажнились.

Она снова заплакала, как будто сын напомнил ей о чем-то, что первоначально инициировало ее слезы. Лимонно-желтый солнечный свет, отражаясь от ослепительно белой стены, падал Элеонор на спину и, точно огни Святого Эльма, сверкал вокруг ее нелепой маленькой зеленой шляпки — точнее, намека на шляпку — тщательно отобранной за семьдесят долларов ведущим модельером, который был убежден, что, создавая подобные головные уборы, вносит неоценимый вклад в культуру.

— Что у тебя за проблемы, мама?

Рыдания.

— Ты плачешь из-за меня?

Продолжая рыдать, она кивнула.

— Но со мной все в порядке. У меня ничего не болит. Со мной все хорошо.

— Ох, Реймонд, что мне тебе сказать? Нам еще так многое предстоит сделать. Джонни близок к тому, чтобы повести народ нашей страны к вершинам ее истории. Но направлять Джонни приходится мне, Реймонд. Ты ведь понимаешь это. Я знаю, что понимаешь. На это я положила всю свою жизнь, ради этого отказалась от множества очень, очень важных вещей. Да, всю свою жизнь. Я понимаю, что если буду попусту тратить силы, у меня не хватит их на то, чтобы довести до конца этот священный крестовый поход. А теперь вдруг оказывается, что моя жизнь и твоя не пересекаются. Невозможно объяснить, что в такой ситуации чувствует мать, ты все равно не поймешь. Поэтому я и плачу. Вот и все. Ну, что еще? Другому, может, слезы приносят облегчение, но я ни о чем не сожалею и не печалюсь, потому что знаю — то, что я делала и делаю, когда-нибудь обернется великим благом для всех нас.

Реймонд выслушал мать, а потом сделал презрительный жест рукой, как бы отстраняя ее мир, придвинувшийся слишком близко.

— Не понимаю ни слова из того, о чем ты говоришь, — сказал он.

— Я говорю вот о чем. На нашу страну надвигаются ужасные, ужасные перемены.

Не осознавая, что делает, Реймонд с силой замахал рукой и закрыл глаза.

— Наша родина близка к тому, чтобы пройти через пожар, подобного которому она никогда не знала, — продолжала его мать низким голосом, очень убежденно. — Я знаю, о чем говорю, потому что приметы надвигающейся беды разбросаны повсюду, а я достаточно опытна в политике, которая есть не что иное, как искусство видеть эти приметы. Безумные крики и огонь на улицах, вот что нас ждет, Реймонд. А вслед за смутой хлынет кровь, камни станут падать с небес, и глупцы и насмешники будут повержены. Самодовольство и благодушие этой страны под рев толп протащат по улицам, залитым кровью, и вот тогда она наконец вернет себе первозданную чистоту, которая была ей присуща много лет назад, когда отцы-основатели нашей республики — да будут благословенны их имена! — дали ей жизнь. И когда этот день придет, и мы очистимся от липкого ила забвения, избавимся от расточительности, заблуждений, греховности, преступности, эгоизма, нечестности — и избавить нас от всего этого может Джонни, только Джонни! — ты преклонишь колени передо мной, и возблагодаришь меня, и будешь целовать мои руки, подол моей одежды, и отдашь мне всю свою любовь, и то же самое сделают все люди нашей бедной, запутавшейся, ослепшей страны.

Реймонд накрыл ладонью ее руки, лежащие на постели. Внезапно ему стало ужасно жаль их обоих, и это каким-то образом смягчило его. Он совершенно не понимал, какие чувства владеют матерью, и это глубоко взволновало его.

* * *

Два дня спустя, сразу после того, как Реймонд со все еще загипсованной ногой пообедал у себя в комнате в «Свардоне», к нему пришли Зилков и американский оператор, принесли колоду игральных карт и дали детальные инструкции, как именно он должен убить Холборна Гёйнеса. Произойти все должно было этой ночью, в три сорок пять. Гейнес жил в многоквартирном доме, один. После того, как в час ночи ночной сторож уходил, в доме продолжал работать лифт. Швейцара не было. У Зилкова имелись ключи от подъезда и от квартиры Гейнеса, располагавшейся на девятом этаже. Согласно карандашному наброску она состояла из трех комнат и ванной. Предполагалось, что Гейнес будет в спальне, где Реймонд и задушит его; это был самый простой способ, при условии, что жильцы соседних квартир ничего не услышат. Зилков добавил, что «Реймонд должен взять себе за правило, раз и навсегда, что в случае, если кто угодно, повторяю, кто угодно, заметит его в процессе выполнения задания, этот человек или эти люди должны быть уничтожены». Теперь Зилков сам беспокоился о том, чтобы свести риск к минимуму и, желая убедиться, что Реймонд все понял правильно, попросил американского оператора повторить инструкции.

И вот время пришло. Мистер Гейнес был один, но не спал, хотя расчет делался именно на это, так Реймонду было бы проще и спокойнее. Мистер Гейнес читал в постели, в постели с пологом, на четырех столбиках, с девятью мягкими подушками, подоткнутыми под спину и плечи. Он посмеивался, читая многопудовые секретные отчеты от шефов своих бюро в Вашингтоне, Риме, Лондоне, Мадриде и Москве. Окна были плотно закрыты, и точно так же, как в офисе на полу рядом с постелью стоял включенный обогреватель; и это в июле!

Открывая дверь квартиры, Реймонд сбил высокий бумажный экран, который мистер Гейнес ставил перед открытой дверью в летнее время. Падая, экран задел висящую на стене картину; она с грохотом рухнула на пол. Теперь, несомненно, хозяин квартиры насторожится, и Реймонд выругал себя за этот промах, понимая, что ему предстоит объясняться с мистером Гейнесом.

— Какого черта? — пронзительно крикнул мистер Гейнес.

Реймонд покраснел от смущения. Это было совершенно новое чувство для него, и, пожалуй, мистер Гейнес единственный мог вызвать в нем это чувство, потому что в его присутствии Реймонд всегда ощущал себя беспомощным, неуклюжим и благодарным одновременно.

— Это я, мистер Гейнес. Реймонд.

— Реймонд? Реймонд? — чувствовалось, что мистер Гейнес ушам своим не верит. — Мой помощник? Реймонд Шоу?

В этот момент Реймонд возник в дверном проеме, в аккуратном черном костюме, темно-серой рубашке, черных ботинках и черных перчатках.

— Да, сэр, — ответил он. — Я. Простите, что побеспокоил вас, мистер Гейнес.

Мистер Гейнес разгладил пальцами пижаму.

— Не подумай ничего такого об этой легкомысленной пижаме, — раздраженно сказал он. — Она принадлежала моей жене. Самая теплая вещь, какая у меня есть. Лучше не придумаешь для чтения в постели.

— Не знал, что вы были женаты, мистер Гейнес.

— Она умерла шесть лет назад, — внезапно охрипшим голосом сказал мистер Гейнес, однако тут же опомнился. — Но… Но… Какого черта ты здесь делаешь… — Он перевел взгляд на стоящий на ночном столике будильник. — …В десять минут четвертого утра?

— Ну… Я… Уф…

— Господи, Реймонд, только не говори, что ты пришел сюда что-то со мной обсудить! Я надеюсь, ты не собираешься мне поведать о своих сердечных страданиях, излить подробности какой-нибудь безответной любви или чего-то в этом духе?

— Нет, сэр. Понимаете…

— Реймонд, если ты вдруг решил уволиться по какой-то причине… обстоятельство, о котором я очень сожалел бы… что мешало тебе оставить на моем столе маленькую записку по этому поводу? Терпеть не могу глупой болтовни! Мне казалось, я объяснил тебе, что не имею склонности к разговорам.

— Да, сэр. Мне очень жаль, мистер Гейнес.

Внезапно мистер Гейнес, по-видимому, вспомнил что-то важное. Он поднял левую руку и ткнул ею в сторону двери. Венчик белых волос пушился вокруг его головы, и в этот момент он немного напоминал древнего Санта-Клауса.

— Как ты сюда попал? Я же запер дверь на замок.

— Они дали мне ключи.

— Кто дал?

— Люди в больнице.

— В какой больнице? Но… зачем? Зачем они дали тебе ключи?

Реймонд медленно обошел вокруг постели и остановился возле мистера Гейнеса, глядя вниз на утонувшего в постели старика. Его охватила робость.

— Реймонд! Ответь, мальчик мой! Кто они?

Это оказалось совсем нетрудно, поскольку мистер Гейнес был человек старый и физически слабый. Реймонд из чувства привязанности и благодарности к нему использовал всю свою немалую силу, чтобы умертвить друга по возможности быстро. Сначала перед уходом он выключил свет, но потом включил его снова, сообразив, что, оставив комнату в темноте, не сумеет добраться до входной двери.

Реймонд прошел четыре квартала на запад и только потом, в районе Лексингтон-авеню, подозвал такси и вышел в трех кварталах от «Свардона». Он проник в санаторий через подвальную дверь, вернулся в приемный покой и показал пропуск советскому капралу в комбинезоне. Тот, не говоря ни слова, схватил Реймонда за горло левой рукой и не отпускал до тех пор, пока тот дважды не ткнул его пальцем, указывая на пропуск. Когда он вернулся к себе в комнату, там его ждал американский оператор.

— Не спится? — тоном светской беседы спросил Реймонд. — Уже почти половина пятого.

— Я здесь с целью убедиться, что с тобой все в порядке, — ответил оператор. — Спокойной ночи, Реймонд. Я пришлю медсестер, чтобы они забинтовали тебя снова.

— Опять этот гипс?

— Гипс должен оставаться, пока ты здесь. Трудно сказать, кто может наведаться к тебе теперь, когда мистер Гейнес мертв.

С этими словами оператор ушел. Во мгновенье ока сестры раздели Реймонда и перевязали его.

* * *

Прежде чем Реймонд покинул больницу, у него побывали еще два посетителя. Первым был Джо Давни, ведущий редактор «Дейли пресс». Он зашел сразу после похорон мистера Гейнеса и предложил Реймонду вести постоянную колонку в газете, что означало прибавку к жалованью двести долларов в неделю для Реймонда и экономию в триста долларов в неделю для газеты, поскольку, естественно, они не считали правильным с самого начала предлагать Реймонду ту ставку, на которой закончил свою карьеру мистер Гейнес, бывший политическим обозревателем на протяжении двадцати шести лет. Ему также предложили пятьдесят процентов капитала агентства, в результате чего газета экономила еще больше, поскольку мистер Гейнес имел все сто процентов, за исключением отчислений на продажу, распространение и посреднические услуги.

Мистер Давни сообщил владельцам газеты, что Реймонд новичок и личность в высшей степени несимпатичная; он был готов поставить пять к одному, что дело никогда не дойдет до разговоров о том, чтобы предложить ему все деньги агентства. Газету в основном создавали отчеты шефов бюро, разбросанных по всему миру, и платила им газета, а не Реймонд. Кроме того, половина денег агентства означала пятьсот шесть долларов еженедельно, и, таким образом, чистый заработок Реймонда составлял теперь семьсот шесть долларов в неделю; мистер Давни посчитал, что это для газеты выгодная сделка, поскольку только у них будет обозреватель, награжденный Почетной медалью, что, конечно, откроет двери для получения информации в Пентагоне. Плюс еще этот безумный отчим, который может принудить людей разговаривать с Реймондом, и мамаша, способная пробить ему дорогу куда угодно, даже в постель к президенту, если он того пожелает; ну, и, конечно, пять лет обучения у Холборна Гейнеса тоже многого стоили. Семьсот шесть долларов в неделю — совсем неплохо для молодого человека, в особенности, если он любит деньги.

На самом деле прибавка к жалованью была самым неприятным моментом для Реймонда в этом повышении, но, уже имея некоторый опыт, он решил, что это будет проблема банка, а не его.

Реймонд чуть с ума не сошел из-за этого убийства. Он очень уважал старика и даже испытывал к тому определенную нежность, что было для него весьма необычно, потому что он испытывал нежность лишь к двум людям на свете — Марко и Джози. Хотя, пожалуй, Джози не следовало включать в эту категорию, поскольку чувство к ней было качественно иным. У Реймонда просто в голове не укладывалось, что кому-то могло понадобиться убивать мистера Гейнеса, этого доброго, мягкого, беспомощного старика. Кто мог додуматься до такого? Мистер Давни сказал, что, по мнению полиции, убийство совершено эмоционально неустойчивым человеком с политическими заскоками.

— В лице Холли я потерял одного из старейших друзей, — оплакивая прежде всего самого себя, с грустью сказал Давни.

— Газета не собирается назначить вознаграждение за поимку преступника?

Мистер Давни потер подбородок.

— Хм-м-м. Полагаю, нам следует это сделать. Несомненно, следует. Можно будет записать эту сумму в графу «поощрения», если когда-нибудь дело дойдет до выплаты.

— Я хочу внести пять тысяч долларов в счет этого вознаграждения! — горячо воскликнул Реймонд.

— Ну, с какой стати?

— Я просто хочу, черт возьми!

— Ладно. Ты внесешь пять, мы внесем десять, хотя нужно, конечно, получить формальное одобрение совета директоров. Я позвоню им, как только вернусь в офис, пусть пришлют бумагу. До чего же все неудачно складывается!

Давни почувствовал себя расстроенным вдвойне, поскольку терпеть не мог тратить деньги газеты и, кроме того, прекрасно понимал, что Холли Гейнес, где бы он сейчас ни прибывал, не одобрил бы эту дурацкую бойскаутскую по сути своей, рассчитанную на эффект затею. И все же, черт побери, приличия есть приличия, и приходится их соблюдать.

* * *

В тот же день проведать Реймонда пришел Марко.

— О господи, ну и вид у тебя! — воскликнул Реймонд, все еще обмотанный бинтами и с ногой в вытяжке. — Что случилось?

Марко в самом деле выглядел ужасно. Старые поговорки всегда верно отражают суть, и вид у Марко был такой, что, как говорится, краше в гроб кладут.

— В каком смысле «что случилось»? — спросил он. — Кто из нас валяется на больничной койке?

— Я просто хочу сказать, что никогда не видел тебя в таком паршивом состоянии.

— Благодарствую.

— Так что случилось?

Марко потер пальцами лицо.

— Я не могу спать.

— А таблетки ты пробовал принимать? — спросил Реймонд просто на всякий случай.

У него самого развилось стойкое отвращение к лекарствам; неудивительно, поскольку его мать фактически стала наркоманкой. Кроме того, проблемы со сном были недоступны его пониманию, ведь сам он мог бы заснуть, даже если бы его на сильном ветру подвесили за одну щиколотку.

— Дело не в том, что я не могу спать. Дело в том, что я не хочу спать. Я боюсь. Меня преследует один и тот же кошмар.

Реймонд, лежа на спине, сделал правой рукой жест, словно отмахиваясь от чего-то.

— В этом кошмаре есть советский генерал, и уйма китайцев, и я, и парни из нашего патруля? — спросил он.

Марко, словно тигр, выпрыгнул из кресла. Нависнув над Реймондом, он обеими руками вцепился в его пижаму, глядя вниз совершенно безумными глазами.

— Откуда тебе это известно? Откуда тебе это известно? — голос Марко поднимался все выше и выше.

— Убери… от… меня… руки.

Реймонд произнес это в своей отвратительной тягучей манере; в той самой отталкивающей, раздражающей, мерзкой манере, с помощью которой удерживал весь остальной мир по ту сторону рва, окружающего замок, где он всегда пребывал, заколдованный злобной ведьмой. Это прозвучало так не по-дружески, так отталкивающе, что Марко отпрянул и рухнул в кресло. Между прочим, весьма кстати, поскольку лицо его приобрело болезненный цвет слоновой кости, дыхание стало слабым, а в глазах заплескалось безумие. Он вцепился в Реймонда, потому что в том вдруг обрело форму то, что так страшно угнетало его. Он должен был наказать это воплощение своего ужаса за то, что оно делало с его чувством собственного достоинства, которое для каждого человека есть не что иное, как внутренний образ себя самого.

— Прости, Реймонд.

Реймонд в то же мгновенье снова стал другом Марко, как будто ничего не случилось.

— Пожалуйста, расскажи, откуда тебе известно о моем ночном кошмаре, Реймонд.

— Ну, видишь ли, на самом деле я ничего не знаю. В смысле, это просто Мелвин — ну, помнишь, Эл Мелвил, капрал из нашего патруля? — он с неделю назад прислал мне длинное письмо. Я, естественно, удивился, поскольку… ну, ты знаешь… я не из тех, кому изливают душу… но он написал в этом письме, что я единственный, с кем он может связаться… он послал письмо на адрес Джонни, потому что все знают, как связаться с ним… и потому что он должен был рассказать кому-то из патруля о своем ночном кошмаре, он боится сойти с ума, и…

— Пожалуйста, расскажи мне о его ночном кошмаре, Реймонд.

— Ну, ему снится, что патрульные сидят все вместе. Якобы там много советских офицеров, и китайские «шишки», и все мы. Ну и что такого в этом кошмаре?

— Где письмо? Оно у тебя?

— Ну… Нет. В смысле, я никогда не храню писем.

— И это все, что он написал? Все о том, что происходит в его кошмаре?

— Ну да.

— Только это, и все?

— Да.

— Господи!

— Это похоже на твой кошмар?

— Да. Хотя, если уж на то пошло, в моем гораздо больше всего.

— Вам нужно встретиться.

— И немедленно. Ты не представляешь, что это значит для меня. Я просто не в состоянии объяснить, что это значит для меня, Реймонд.

— Ну, прямо сейчас ты с ним вряд ли встретишься, Бен. Он живет в Вейнрайте, на Аляске.

— Где? На Аляске?

— Да.

— О боже! Вейнрайт, Аляска. Это, часом, не шутка?

— Нет. Хотелось бы мне, чтобы это была шутка, но я вовсе не шучу. Ну, а в чем дело? Какая разница?

— Какая разница? Я же сказал, что не могу спать. Ты сам говоришь, что я ужасно выгляжу. Ну, я и чувствую себя ужасно. У меня все поджилки трясутся, и временами я думаю, что надо покончить с собой, потому что боюсь сойти с ума. А теперь ты сообщаешь мне таким тоном, словно толкуешь о погоде, что среди патрульных есть еще один, у которого те же самые галлюцинации, которые я считал признаком безумия, и что он живет в каком-то месте под названием Вейнрайт, штат Аляска. Выходит, я не могу сесть и поговорить с ним, и выяснить, страдает ли он так же, как и я, и обсудить, чем мы можем помочь друг другу, а ты говоришь «какая разница».

Марко истерически расхохотался, потом уткнул лицо в большие ладони и разрыдался, крепко стискивая щеки. Его сильные плечи гротескно сотрясались, заставляя четыре ряда орденов подпрыгивать вверх и вниз. Он так громко рыдал, что в палату из коридора вбежали две советские медсестры. Эти безрассудные, не приносящие облегчения, ужасающие рыдания продолжались минут шесть-семь. Все это время Реймонд беспомощно глядел на Марко. Сестры сделали майору успокаивающий укол и увели его из палаты.

В целом пребывание Реймонда в больнице получилось то еще. Сначала — организованный советской тайной полицией визит жены самого доблестного, самого шумного американского антикоммуниста: потом — появление офицера военной разведки США, здорово перепугавшее и сбившее с толку персонал. Мало того, Реймонд пожертвовал пять тысяч долларов в счет вознаграждения за свою же поимку и, наконец, узнал, что два взрослых человека способны вести себя, точно дети, из-за какого-то, в сущности, безвредного, пусть даже без конца повторяющегося сна.

X

Джонни стал председателем Комиссии по федеральным операциям и председателем ее постоянного Подкомитета расследований, с ежегодным бюджетом в двести тысяч долларов и внушительным штатом следователей. Он научился с необыкновенной ловкостью манипулировать своим персоналом. В разговоре с подчиненными словно ненароком упоминал имя другого сенатора или члена правительства, пользующегося большим влиянием, а потом рассказывал о некоей молодой леди, которую этот сенатор, возможно, содержит, или там имел место аборт, или он в свое время совершил «ошибку молодости», что зафиксировано в соответствующих полицейских протоколах. Просто удивительно, как безотказно это срабатывало. Достаточно было завести подобный разговор с пятью-шестью сотрудниками, как они становились его миссионерами по запугиванию остальных, тех, кто, возможно, лелеял надежду перекрыть ему доступ в правительство.

Существовали целые группы и отдельные личности, у которых хватало мужества нападать на него. Один из самых проницательных политических аналитиков, действующих на национальной сцене, писал: «Айзелинизм превращается в процесс вымешивания лжи и выпекания из нее пирожков, процесс, представляющий собой современное чудо непорядочности, гораздо более потрясающее воображение, чем чудо сигарет с фильтром. Складывается впечатление, что ложь Айзелина снабжена внутренним атомным двигателем, крошечным реактором такой мощности и такой сложности, что она способна сбить с толку и запутать даже тех, у кого с головой все в порядке. Айзелин высказывает так много обвинений в адрес такого множества самых разных людей (и неважно, что вся общественность знает — фамилии в списке, которым он потрясает, просто искусственно сцеплены с фамилиями тех, у кого заведомо сомнительная репутация), что никто не может быть защищен от его ужасных обвинений. Айзелин — это человек, стоящий в бессменном карауле у дверей разума, чтобы защитить людей нашей великой нации от фактов».

Американский Союз Ученых опубликовал следующее заявление: «Сенатор Айзелин делает все, чтобы подорвать моральное состояние американских ученых, к огромной выгоде тех, кто является противником интересов Соединенных Штатов».

Одним словом, имя Джонни было у всех на устах. Из заштатного сельского губернатора, говорила мать Реймонда, абсолютно никому неизвестного, кроме местных политиков, каким он был в 1956 году, в 1957-м Джон Айзелин превратился в фигуру мирового масштаба. Причем этим он был обязан не только тому, что в точности следовал указаниям матери Реймонда. Сам его вид: мясистый нос, почти полное отсутствие лба, вечная щетина на лице, поросячьи глазки, красные от постоянного употребления бурбона, монотонный голос, подвывающий и скрипучий, — все это вместе взятое делало Джонни одним из величайших демагогов в истории Америки, несмотря даже на то, что он, как мать Реймонда часто говорила друзьям, бы человек легкомысленный и несерьезный.

Тем не менее ее Джонни стал единственным из всех политических хитрецов Америки, о которых народ всегда слагал песни и сочинял анекдоты, кто вселял страх и ненависть в сердца жителей других стран. Он сморкался в Конституцию, он показывал нос партийной системе и всем другим правительственным структурам. Для жителей Исландии, Перу, Франции и острова Питкаирн ярлык «айзелинизма» означал все грязное, замшелое, невежественное, консервативное, агрессивное, отсталое и прогнившее. Впрочем, эти эпитеты вполне приложимы к любому демагогу любой страны на любой планете.

Мать Реймонда изложила на бумаге основные «заповеди» и задала тон проповедям, которые Джонни должен был произносить на пути к славе, после чего предоставила ему мычать и тыкать пальцем, а сама занялась созданием ячеек того, что она назвала «Подпольем истинных американцев». На протяжении этого первого периода ее работы, длившегося почти пятнадцать месяцев, в организации Айзелина было зарегистрировано два миллиона триста тысяч членов, все воинствующие сторонники Джонни и того, что он отстаивал, все как один искренне благодарные ему за желание «дать нашим друзьям возможность занять подобающее место, которое позволит им влиять на историческое сознание нации и реально участвовать в работе правительства, очищенного от позора коммунизма».

На этом этапе мать Реймонда и ее муж засели у себя дома, в Джорджтауне, и занялись политической аналитикой и составлением стратегических планов на будущее. Они разговаривали, пили бурбон и имбирное пиво, Джонни все время носился с газетными вырезками, отражающими его бурную деятельность. У него возникла идея, что холодные зимние ночи — самое подходящее время для наклеивания этих газетных вырезок в альбомы, которые когда-нибудь лягут в основу «Мемориальной библиотеки Джона Йеркеса Айзелина». Аналитические разборки итогов дня или недели всегда носили непринужденный характер и ложились в основу конструктивных планов на ближайшее будущее.

— Дорогой, — спросила как-то мать Реймонда, — ты иногда испытываешь желание выйти в туалет во время заседания своей комиссии?

— Конечно. Что я, по-твоему, из туалетной бумаги сделан?

— Ну, и как ты поступаешь в таких случаях?

— Как поступаю? Да очень просто — встаю и иду.

— Так я и думала. Завтра, когда тебе понадобится выйти, я хочу, чтобы ты сделал в точности то, что я скажу. Посмотрим, что из этого получится. Согласен?

Он мерзко ухмыльнулся.

— Прямо перед всеми этими камерами?

— Вот именно. Завтра, когда тебе понадобится выйти, ты впадешь в ярость — только смотри, чтобы попасть в поле зрения камер — начнешь биться о стол и вопить, пока председатель ни закричит: «К порядку! К порядку!» Тогда ты встанешь и скажешь, что не желаешь принимать участие в этом фарсе и больше ни секунды не удостоишь их своим присутствием.

— Зачем все это?

— Тебе нужно научиться правильно обставлять свой уход, Джонни. Американцы должны быть в курсе, что ты ушел. Тогда они будут сидеть и нервничать, ожидая твоего возвращения.

— Здорово, дорогая! Чертовская идея! В смысле, она очень мне нравится!

Элеонор послала ему воздушный поцелуй.

— Какой же ты у меня простодушный! — Она преданно улыбнулась мужу. — Иногда мне кажется, что тебе вообще наплевать, что говорить и о ком говорить.

— А почему мне должно быть не наплевать?

— Ты прав. Конечно.

— Ты чертовски права, что я прав. Как бы это лучше выразиться? Это все равно, как… как… Ну, как если бы мы с тобой были юристами, часто говорю я себе. В смысле, самыми настоящими практикующими юристами. Я работал бы на «передовой», в суде, набирал бы присяжных и скармливал всякую чушь газетчикам, а ты сидела бы в юридической библиотеке, читала дела и говорила мне, что делать. — Он прикончил виски со льдом и протянул пустой стакан жене.

Та налила ему еще и сказала:

— Ох, я согласна с тобой, дорогой, но все же хотелось бы, чтобы ты проникся чувством того, насколько священна твоя миссия.

— К черту! Что на тебя сегодня нашло, малышка? Я похож на доктора, в каком-то смысле. Хочешь, чтобы я умирал с каждым пациентом, которого теряю? Жизнь слишком коротка. — Он взял у нее стакан. — Спасибо, дорогуша…

— Пей на здоровье, милый.

— Что это за дрянь? Яблочная водка?

— Какая яблочная водка? Это бурбон двенадцатилетней выдержки.

— Надо же! А на вкус не скажешь.

— Может, все дело в имбирном пиве?

— В имбирном пиве? Я всегда пью бурбон с имбирным пивом. Как может из-за имбирного пива появиться привкус яблочной водки? Сроду такого не было.

— Ну, тогда не знаю, — ответила жена.

— А-а, какая разница? Яблочная водка мне тоже нравится.

— Знаешь, ты такой милый…

— Ты еще милее.

— Джонни, ты заметил, что некоторые из этих идиотов-газетчиков пишут о тебе всякую гадость?

— Не бери в голову! — Он беззаботно махнул рукой. — Их ремесло очень похоже на наше. Ты становишься слишком чувствительной. Может, парни, которым поручено писать обо мне, и называют себя «Командой тупицы», но что-то я не замечал, чтобы они просили о переводе. Это просто такая игра, понимаешь? Они пытаются уличить меня во лжи, а потом садятся и печатают, что я солгал. Но на самом деле они ничем не отличаются от меня. Стараются нанести мне удар, но сами такие же, как и я. Я тоже стараюсь нанести им удар, но мы пьем вместе, и мы друзья. Какого черта, дорогая? Каждый из нас просто делает свое дело, вот и все. Не надо быть такой чувствительной.

— Джонни, малыш?

— Да, дорогая?

— Сделай мне любезность, завтра по время перерыва на ленч сходи, пожалуйста, в сенатскую парикмахерскую и побрейся. Тебе необходимо бриться дважды в день. Клянусь богом, иногда я думаю, что борода у тебя может отрасти за двадцать минут. Ты похож на барсука из диснеевских мультиков.

— Не тревожься из-за этого, дорогая. У меня своя дорога, и выгляжу я на свой собственный лад, но все равно я самый что ни на есть чертов американец, и все прекрасно понимают это.

— Тем не менее, дорогой, ты обещаешь мне побриться завтра во время перерыва на ленч?

— Конечно. Почему бы и нет? Плесни-ка мне еще. Завтра у меня будет долгий день.

* * *

4 ноября 1958 года Джон Йеркес Айзелин был переизбран на второй шестилетний срок, получив самое большое число голосов за всю историю выборов в своем штате. На следующий вечер в пивных, кафе, винных погребках, кантонах, тратториях и различных маленьких ресторанчиках крупных городов Западной Европы имели место двести тридцать незарегистрированных кулачных драк между угрюмыми американскими гражданами и возмущенными, охваченными ужасом местными жителями.

* * *

Сидя ранним утром в понедельник в своем офисе в «Дейли пресс» (теперь, став главой отдела, он, как и мистер Гейнес до него, считал своим долгом являться на работу не в десять часов, а в семь тридцать), Реймонд поднял взгляд, слегка раздраженный тем, что его оторвали от работы, и увидел стоящего в дверном проеме Чанджина. Реймонд не помнил, чтобы когда-нибудь видел этого человека — смуглого, хрупкого, с внимательными, влажно поблескивающими глазами и чрезвычайно умным выражением лица. Во взгляде посетителя сквозили надежда и возрастающее с каждым мгновением почтение, но даже эта маленькая хитрость не помогла Реймонду вспомнить его.

— Слу-у-ушаю, — нарочито мерзким тоном протянул он.

— Я Чанджин, мистер Шоу, сэр. Я был переводчиком, прикомандированным к вашей роте, пятьдесят второго полка…

Реймонд ткнул пальцем прямо в нос Чанджину.

— Ты был переводчиком в патруле?

— Да, сэр, мистер Шоу.

Будь на месте Реймонда кто-нибудь другой, может, в нем и вспыхнуло бы чувство былого товарищества, согретое теплыми воспоминаниями о былом, о добрых, старых боевых деньках. Но Реймонд просто спросил:

— Что тебе нужно? — Чанджин удивленно замигал. — В смысле, что ты здесь делаешь?

Это не было попыткой смягчить резкость; просто Реймонд пытался пробиться сквозь очевидную тупость собеседника с помощью более прозрачного синтаксиса.

— А разве ваш отец не говорил вам?

— Мой отец?

— Сенатор Айзелин. Я писал ему…

— Сенатор Айзелин мне не отец. Усвой, по крайней мере, этот факт, если даже больше ничего не вынесешь из визита в нашу страну.

— Я писал сенатору Айзелину. Рассказал ему, как я работал переводчиком в вашей части. Объяснил, что хочу приехать в Америку. Он сделал мне визу. Теперь мне нужна работа.

— Работа?

— Да, сэр, мистер Шоу.

— Друг мой, здесь мы не прибегаем к услугам переводчиков. Здесь мы все говорим на одном языке.

— Я могу портняжничать и ремонтировать все что угодно. Могу готовить. Могу водить машину. Могу убирать мусор и делать любую грязную работу. Могу доставлять сообщения. У меня есть где ночевать — в доме кузена, — и ем я очень мало. Я прошу вас дать мне работу, потому что вы великий человек и спасли мне жизнь. С меня хватит десяти долларов в неделю.

— Десять долларов? За все это?

— Да, сэр, мистер Шоу.

— Но, послушай, Чанджин. Я не могу платить тебе всего десять долларов в неделю.

— Да, сэр. Всего десять долларов в неделю.

— Мне вообще-то нужен слуга. И я не против иметь повара. В смысле, хорошего повара. Терпеть не могу мыть тарелки. Я подумываю обзавестись автомобилем, но меня останавливает вся эта возня с парковкой и прочее. Я дважды в неделю езжу в Вашингтон, и мне осточертело толочься в забитых людьми вагонах. Да, меня устроило бы твое предложение, в особенности, если тебе есть, где ночевать, но, прости, десять долларов в неделю — это низкая плата.

Реймонд произнес все это таким унылым тоном, точно это он искал работу и получил от ворот поворот по вполне обоснованным, разумным причинам.

— Вы могли бы платить мне пятнадцать, сэр.

— Как можно прожить в Нью-Йорке на пятнадцать долларов в неделю?

— Здесь живут мои кузены, сэр.

— И много эти кузены зарабатывают?

— Не знаю, сэр.

— Ну, сожалею, Чанджин, но об этом не может быть и речи.

Реймонд, так и не проявив никаких добрых чувств к старому боевому товарищу, вернулся к работе. Судя по выражению его лица, он считал, что разговор окончен, и торопился заняться отчетами своих бюро и кое-какой поступившей от матери информацией, которая тоже могла пригодиться.

— Вам неприятно платить мне мало, мистер Шоу?

Реймонд медленно повернулся, вынужденный снова переключить внимание на корейца, с раздражением осознав, что не сумел довести до его сознания, что тема закрыта.

— Возможно, мне следовало яснее обозначить свою позицию в этом вопросе, — холодно сказал он. — Есть что-то очень подозрительное в том, что человек соглашается работать за деньги, на которые невозможно прожить.

— Боитесь, что я вас обокраду, мистер Шоу?

Реймонд вспыхнул.

— Употребив слово «подозрительное», я не имел в виду ничего конкретного.

— Я жил в Мокпо на два доллара в неделю. По-моему, десять долларов гораздо лучше.

— Как давно ты здесь?

Чанджин посмотрел на часы.

— Два часа.

— Я имею в виду в Нью-Йорке.

— Два часа.

— Хорошо. Я распоряжусь, чтобы банк платил тебе двадцать пять долларов в неделю.

— Спасибо, мистер Шоу, сэр.

— Я также куплю тебе форменную одежду.

— Да, сэр.

Реймонд наклонился над столом и на клочке бумаги написал адрес банка и имя мистера Ротенберга.

— Отправляйся по этому адресу. Это банк, которым я пользуюсь. Спроси этого человека. Я позвоню ему. Он даст тебе ключ от моей квартиры и распоряжения насчет того, какой нужно сделать запас продуктов. И расскажет, где купить их. Мы не расплачиваемся деньгами. Пожалуйста, в следующий понедельник приготовь обед к семи пятнадцати. Выходные я проведу в Вашингтоне, остановлюсь в отеле «Вилард». Думаю, подойдет жареная телятина… мягкая часть, без костей… с зелеными бобами. Только не картофель… пожалуйста, Чанджин, никогда не готовь мне картофель…

— Конечно, сэр, мистер Шоу.

— … немного шпината, но не свежего, а консервированного; соус, конечно; тушеные фрукты и две чашки горячего крепкого кофе.

— Да, сэр, мистер Шоу. Почти как в армии Соединенных Штатов.

— О господи, надеюсь, что нет, — ответил Реймонд.

XI

15 апреля 1959 года, в тот самый день, когда Чанджин сменил службу непосредственно в Советской армии на работу у Реймонда, произошли изменения в жизни еще одного офицера. Майор Марко был освобожден от своих обязанностей и отправлен в неограниченный отпуск по болезни.

Марко прошел два курса лечения у психиатров в армейских госпиталях. По мере того, как беспрерывно повторяющийся ночной кошмар проступал все отчетливее, патологическая усталость усугублялась. Никакое лечение не помогало. Вернувшись из Кореи в Нью-Йорк, Марко весил двести восемь фунтов; к тому времени, когда он ушел в отпуск по болезни, его вес составлял сто шестьдесят три фунта, а вид у майора был как у самого настоящего психа. Все нервные окончания в теле словно отрастили маленькие щекочущие усики, которые неустанно елозили под кожей, проявляя ту же энергию, что и люди, продающие на скачках информацию о лошадях.

Возникала иллюзия, будто он может видеть и слышать все сразу, пропала способность «редактировать» свет и звук. Сильнее всего рефлексы детонировали от звуков. Он отчаянно пытался не слушать чужие разговоры, потому что звук «а» на конце слова, повторяющийся несколько раз подряд, мог вдруг заставить его неудержимо разрыдаться. Майор не понимал, в чем тут дело, и пытался, насколько возможно, просто помнить об этом факте, не вслушиваться так напряженно, но это не срабатывало. Этот звук был похож на тот, который он слышал много, много лет назад, находясь в мире и безопасности; может, именно безразличие к этому звуку на протяжении всех этих долгих лет заставляет его так горько рыдать? Теперь, стоило Марко услышать чужой разговор, он быстро начинал напевать себе под нос, чтобы заглушить этот звук.

Если он вытягивал перед собой руки, они начинали дрожать. Временами зубы выбивали дробь, словно его знобило. Изредка, обычно после четырех-пяти ночей повторяющегося кошмара, возникал сильный лицевой тик, который отнюдь его не красил. Зажатый между шлифовальными камнями преданности двум идеям. Марко истирался в порошок. С одной стороны, это был священный трепет перед Почетной медалью, одно из самых сильных позитивных убеждений его жизни, поскольку, по большому счету, между его жизнью и армией смело можно было поставить знак равенства. С другой — это была явно выходящая за рамки нормального степень дружеского расположения к Реймонду Шоу, ставшая следствием сделанного Марко глубокого внушения; так кофе оставляет пятно на свежей, белоснежной скатерти.

Когда второй курс лечения завершился, без малейшего результата, ему было приказано отдыхать. И врачи, и начальство понимали, что он — человек конченый, и сам майор тоже понимал, что все понимают это. Он поехал в Нью-Йорк, чтобы поговорить с Реймондом. Марко никогда, ни при каких обстоятельствах, не решался рассказать врачам о той части своего сна, где Реймонд убивает Мэвоула и Лембека, и не упоминал ни одного из четырех вдолбленных ему аргументов, опираясь на которые он ходатайствовал о присвоении Реймонду Почетной медали. Он написал Элу Мелвину, и они, в общей сложности, израсходовали больше трехсот долларов, разговаривая по междугороднему телефону. Им стало легче, когда выяснилось, что оба испытывают муки одного и того же свойства, однако ночные кошмары от этого не прекратились. Марко знал, что должен поговорить с Реймондом. Должен — и точка. Знал, что если не расскажет Реймонду более подробно о своих снах, то попросту умрет. По иронии судьбы, пока Марко в одном поезде ехал из Вашингтона в Нью-Йорк, Реймонд в другом мчался из Нью-Йорка в Вашингтон.

Марко, словно каменный, сидел в поезде, в плацкартном вагоне. Вагон был заполнен наполовину, причем в том конце, где сидел Марко, почти все места были заняты. Его соседи выглядели как бизнесмены, хотя на самом деле здесь ехали: подпольный акушер, дирижер оркестра, священник, астролог, руководитель бойскаутов, садовод и «киношник». Дело в том, что нравится им это или нет, но мир заселен отнюдь не только бизнесменами. Были тут и женщины; их одежды привносили в общий серый фон единственные волнующие вкрапления цвета — если не считать ярких орденов на гимнастерке Марко.

Как это принято в поездах, на круглой металлической подставке перед Марко стояла хлебная водка, но он к ней не притронулся. Борясь с желанием выпить ее, майор велел принести себе пива. Он прикладывал неимоверные усилия, чтобы не смотреть ни на кого, как делал это на протяжении вот уже нескольких недель. Марко постоянно истекал потом. В лице почти не осталось красок. От лежащих на коленях ладоней на брюках появились мокрые пятна. Он никак не мог решить, хочет курить или нет. Глаза жгло. Изматывающему ощущению усталости, казалось, не будет конца. Живот сводило. Время от времени Марко сосредотачивался на том, чтобы не стискивать зубы, но не мог удерживать эту мысль в голове постоянно. Челюсти уставали, и доктор сказал, что он сотрет всю эмаль, если не будет следить за тем, чтобы не стискивать зубы. Майор слегка повернул тело, но не голову к сидящей рядом женщине.

— Не возражаете, если я закурю сигару? — безо всякого выражения пробормотал он.

— Ничуть, — негромко ответила она. Марко отвернулся и полез за сигарой. — Смелее! Если уж на то пошло, я даже не буду возражать, если вы раскурите сразу две сигары.

— Неужели вам так нравится сигарный дым?

— Не особенно. Просто мне кажется, что если курить две сигары сразу, это будет выглядеть ужасно забавно.

Марко снова развернул тело к сидящей рядом женщине. Медленно, неохотно поднял взгляд, скользнул им по спокойно лежащим на коленях рукам с ярко-красным маникюром, по блестящей пряжке пояса в виде изысканной крылатой змеи; по высокой, многообещающей груди, незряче глядевшей прямо на него сквозь темно-голубую шерсть; по вырезу платья и зернам неброских жемчужин вокруг длинной шеи цвета белоснежного каррарского мрамора и дальше, ко рту, который он так жаждал увидеть во плоти с тех самых пор, как точно такой же попался ему однажды на фотографии в немецком журнале, двадцать три года назад, когда Марко рылся в вещах отца в багажнике штабного автомобиля. Это был абстрактно сексуальный объект. Это был необыкновенный рот, казавшийся ненасытным. Он говорил о вожделении, уходящем корнями далеко в мифологию, вожделении, которое могло одарить вкусивших его вечной безмятежностью; и этот рот мог принадлежать великому множеству женщин самых разных типов. Марко с сожалением оторвался от него как от объекта созерцания; с трудом скользнул взглядом вверх, к выступу поразительно сладострастного носа, большого, прекрасной формы семитского носа, носа человека, который стремится и умеет побеждать.

Этот нос заставил Марко вспомнить, что каждого мусульманина на небесах ожидают семьдесят две женщины с точно таким же носом, точно такими же глазами и точно таким ртом: его мысль пробежала долгое расстояние от этого утеса половой зрелости до слов необычайно унылой песни, причитающей: «Если ее больше нет на земле, то и моя жизнь тоже быстро подойдет к концу». Потом, наконец, взгляд Марко поднялся до уровня глаз женщины, и в голове молнией промелькнул вопрос, учат ли в разведшколах язык туарегов, и он подумал о боге любви, которого индусы называют бестелесным, потому что огонь глаз Шивы поглотил его. Потом Марко закрыл глаза и попытался помочь себе, остановить себя — ГОСПОДИ, ЕСЛИ ТЫ ЕСТЬ НА НЕБЕСАХ! — но не смог.

Майор зарыдал и начал подниматься на ноги. Пассажиры по ту сторону прохода враждебно уставились на него. Он сшиб ногой металлическую подставку вместе с выпивкой. Слепо и шумно развернулся влево, не в силах остановить рыдания, и, почти ничего не видя из-за застилающих глаза слез, потащился к двери вагона. Он стоял один в тамбуре, прижав голову к оконному стеклу, дожидаясь, пока настанет время, чувствуя уверенность, что оно вот-вот настанет — время, когда «завод» кончится, и жуткие рыдания медленно стихнут. Пытаясь проанализировать, что произошло, чтобы хоть чем-то заполнить сознание, майор был вынужден сделать вывод, что для него эта женщина выглядит так же, как звучит звук «а» на конце слова: какой у нее искренний, легкий, надежный, благословенный вид. Какого цвета у нее волосы, спрашивал он себя, продолжая рыдать? Марко сконцентрировался на словах, которыми называют ангелов: яшты, фраваши и святые бессмертные; серафимы и херувимы; хайоты и офанимы, а еще Харут и Марут, которые говорили: «Мы — искушение; не будь же неверным». Он решил, что эта женщина могла быть только фраваши, принадлежать только к этой армии ангелов, которые существуют на небесах до рождения человека, защищают его на протяжении всей жизни и воссоединяются с его душой в смерти. Марко рыдал, продолжая гадать, какого цвета у нее волосы.

Наконец, рыдания его отпустили. Он в изнеможении прислонился к стене тамбура, все еще всхлипывая. Медленно достал из кармана брюк носовой платок и с огромным усилием, потому что сил у него осталось совсем мало (откуда им было взяться, если он совсем не спал), медленно промокнул лицо и высморкался. Мелькнула мимолетная мысль вернуться обратно, но ведь и в других вагонах было полно пустых мест, в особенности в хвосте поезда. Он решил, что, добравшись до Нью-Йорка, купит себе свободные серые брюки, красную шерстяную рубашку и целыми днями будет сидеть у большого окна Реймонда, глядеть на Гудзон и штаг на другом берегу, как бы он там ни назывался; и думать о штатах позади этого штата, и потягивать пиво.

Марко повернулся, собираясь перейти в другой вагон и найти себе там место, и тут выяснилось, что она стоит рядом. Волосы у незнакомки были цвета бересты, преждевременно поседевшие, и майор уставился на нее так, как будто ее щитовидная железа внезапно продемонстрировала бурную деятельность, придав женщине сверхчувственный вид. Незнакомка стояла, прикуривая сигарету, покачиваясь в такт движению поезда и глядя в окно.

— Прекрасный штат — Мериленд, — сказала она.

— Это Делавэр.

— Знаю. Я была одной из тех, кто прокладывал этот рельсовый путь. Тем не менее Мериленд — прекрасный штат. Так же, как и Огайо, если уж на то пошло.

— Надо думать. А Коламбус — город потрясающего футбола. Вы занимаетесь железнодорожным бизнесом?

Марко чувствовал себя ошеломленным и хотел, чтобы разговор продолжился.

— Теперь нет, — ответила она. — Однако, если позволите обратить на это ваше внимание, задавая подобный вопрос, лучше говорить так: «Вы занимаетесь железными дорогами?» А где ваш дом?

— Я всю свою жизнь прослужил в армии, — сказал Марко. — Мы не задерживаемся на одном месте. Родился я в Нью-Гемпшире.

— Однажды я была в лагере для девочек на озере Фрэнсис.

— Ну, это гораздо севернее. Как вас зовут?

— Юджина.

— Простите?

— Кроме шуток.

— Очень мило.

— Спасибо.

— Друзья зовут вас Дженни?

— Как ни странно, нет.

— По-моему, очень милое имя.

— Можете называть меня Дженни.

— А как все же вас называют друзья?

— Рози.

— Почему?

— Мое полное имя Юджина Роуз. Из этих двух имен я всегда предпочитала Рози. В нем чувствуется запах дешевого мыла и пива. Так обычно зовут девушек за стойкой, которым досаждают ломовые извозчики. Мой отец часто повторял, что это имя для полных женщин, а поскольку мой рост пять футов девять дюймов, он думал, что у меня больше шансов вырасти полной, чем хрупкой. Так оно и получилось, хотя если бы меня называли Юджиной, то, наверно, было бы наоборот.

— Тем не менее, когда я спросил, как вас зовут, вы представились Юджиной.

— Не исключено, что в тот момент я чувствовала себя хрупкой, более или менее.

— Никогда не мог понять, что это означает — «более или менее».

— Никто не может.

— Вы арабка?

— Нет.

Майор протянул ей руку, чтобы официально представиться.

— Меня зовут Бен. В смысле, Беннет. Меня назвали в честь Арнольда Беннета.

— Это такой писатель?

— Нет. Подполковник. В то время он был командиром моего отца.

— А как ваша фамилия?

— Марко.

— Майор Марко. Вы араб?

— Нет, но, кроме шуток, я был уверен, что вы аравийка. Так и вижу палатки вашего отца где-нибудь в центре Сахары. Там есть городок под названием Джанет и совсем уж крошечная деревушка с таким неприличным названием, что я не осмелился бы произнести его, даже если бы вы имели докторскую степень в области географии. Когда на пустыню опускается ночь, точно занавес, сотканный из холода и мрака, скалы, которые солнце безжалостно жарило весь день, внезапно охлаждаются и издают звуки, похожие на артиллерийскую пальбу — как будто из сотни ружей ведется быстрый огонь. Там дует ветер под названием хамсин, и после того, как текущие с горных склонов потоки схлынут, пустыня возрождается, и на всех этих бескрайних просторах расцветают миллионы и миллионы белых и желтых цветов. Корни деревьев, там, где есть деревья, в длину достигают ста футов. В заводях водится рыба. Только представьте себе. Вам это известно? Уверен, что да. Попадаются экземпляры длиной десять, даже двенадцать дюймов. Повсюду в арабском мире женщина — вьючное животное. Но у туарегов женщина — королева, а в тех местах, о которых я говорю, живут самые чистокровные туареги. У них есть церемония, которая называется ахал, что-то вроде суда любви, где женщина царствует благодаря красоте, мудрости или знатному происхождению. Они невероятные рыцари, эти туареги. Если мужчина хочет сказать «Я люблю!», он говорит «Я умираю от любви». Мне много раз снилась женщина, которую я никогда не видел и никогда не увил су, потому что она умерла в 1935 году, но до сегодняшнего дня туареги упоминают ее в своих стихах, во время своих ахалов, рассказывают о ее красоте, уме и остроумии. Ее звали Дессайн оулт Йемма, и через всю долгую жизнь этой женщины тянется цепь широко известных любовных историй с величайшими воинами ее времени. Я подумал, что вы — это она. Пусть всего мгновенье, но там, в вагоне, я думал, что вы — это она.

Майор говорил все быстрее и быстрее, глаза его лихорадочно блестели. С того момента, как он представился, и все время, пока он говорил, женщина крепко сжимала обеими руками его ладонь. Они, не отрываясь, смотрели друг на друга.

— Спасибо, — сказала она.

— Мысль — это якорь, который не дает сойти с ума. Вы станете для меня одним из лучших, надежнейших якорей. Это вам спасибо. — Плотный, невероятно плотный обруч, стягивающий его голову, разомкнулся. — Вы замужем?

— Нет. А вы женаты?

— Нет. Как ваша фамилия?

— Чейни. Я помощница режиссера по фамилии Джастин, который поставил два спектакля, ставшие «гвоздем» последнего сезона. Я живу на Пятьдесят Четвертой улице, всего через несколько домов от Музея современного искусства, и меня часто приглашают на чайные церемонии. Пятьдесят Четвертая улица, дом 3 «Б». Это на углу с Пятьдесят Третьей Западной. Запомните?

— Да.

— А номер телефона — Эльдорадо, 92–632. Запомните?

— Запомню.

— У вас такой усталый вид. Ваша часть размещается в Нью-Йорке? «Размещается» — правильное слово? Не забудьте, на углу Пятьдесят Третьей и Пятьдесят Четвертой.

— Нельзя сказать, что моя часть размещается в Нью-Йорке. Она размещалась в Вашингтоне, но я заболел и теперь нахожусь в долговременном отпуске, который собираюсь провести в Нью-Йорке.

— Эльдорадо, 92–632.

— Я остановлюсь у своего друга, журналиста. Мы вместе были в Корее.

Марко провел влажной рукой по лицу и засвистел песенку. Он нашел источник этого звука «а» — глубоко внутри этой женщины. Звук таился в имени Дессайн оулт Йемма. Марко был вынужден прикрыть рот тыльной стороной руки. И закрыть глаза. Он так устал. Так устал. Рози мягко отвела его руку ото рта.

— Пошли сядем, — предложила она. — Хочу, чтобы вы положили голову мне на плечо.

Поезд качнуло, и Марко едва не упал, но она подхватила, удержала его и повела в другой вагон, где было много пустых мест.

* * *

Квартира Реймонда находилась на самом западном побережье острова, где пожарные постоянно ходили с тяжелыми мешками под глазами из-за того, что по четыре-пять раз за ночь они вынуждены были садиться в машины, включать свои сирены и мчаться в сторону домов из бурого камня, где находились комнаты, набитые слишком большим количеством усталых пуэрториканцев, до которых никому нет никакого дела. Сказать, что это трущобы, было бы нечестно; или, скорее, во всей безбрежности огромного города существовал участок, очень маленький, который трущобами не являлся, но поскольку именно его постоянно фотографировали, а снимки рассылали по всему миру, то весь мир проникся убеждением, что это и есть Нью-Йорк; за вычетом тех немногих, разумеется, кто жил в этой части города. Так что никто даже не вспоминал о шестистах квадратных милях, набитых камнем и плотью.

Трущобы в полном смысле этого слова находятся в Вест-Сайде, где город разложился настолько, что последние тринадцать кварталов пришлось снести, пока крысы не утащили всех младенцев. Ах, Нью-Йорк, Нью-Йорк! Это удивительный город! Западная сторона острова пестрит фасадами зданий, в которых могли бы жить принцессы-феи, страдающие сифилисом. Западную Парковую улицу, выходящую на знаменитый парк, компрометируют лишь стайки щебечущих, торгующих своим телом «голубых» и чрезмерное количество учреждений, похожих на временные санатории, в которых обитают странные, явно эмоционально неустойчивые люди. Коламбус и Амстердам-авеню — это улицы пьяниц; здесь убийства происходят в самые темные предрассветные часы, слишком много питейных заведений и оружейных магазинов.

Они связаны между собой рядами домов из бурого камня, чьи фасады утром, вечером и весь день по воскресеньям украшают гроздья пуэрториканцев, а за Амстердам-авеню тянется Бродвей — жирная, орущая, со свиными глазками часть города, где можно ослепнуть от ярких пятен неона и сверкающих ламп, освещающих запруженные толпами, замусоренные отбросами улицы. Здесь никогда не бывает чисто, потому что если тысяча рук очищает эти улицы, то в то же самое время миллион рук разбрасывает здесь грязь. По Бродвею шатаются странного вида пешеходы, которые сбегаются, если кто-нибудь в темноте крикнет «Пожар!», но тут же исчезают, отчаявшись найти своих. Кажется, что на Бродвее, квартал за кварталом, продается одна только еда.

За Бродвеем тянется Вест-Энд-авеню, улица, попавшая сюда как бы по ошибке, утопающая в горечи воспоминаний, потерянная, сбитая с толку, отчаянно изысканная, — если мысленно освободить ее от фартука крошащихся кирпичей. Здесь находится преддверие ада для нижних слоев среднего класса; здесь Бог-Отец, в виде солнечного света, никогда не показывает своего лица.

Реймонд жил еще дальше, на Риверсайд-драйв, еще одной улице, на которой громоздились большие, многоквартирные дома, где сдаются внаем меблированные комнаты, все больше пропитывающиеся запахом кислой капусты, с фасадами, выходящими на реку и убогие острова Джерси. Все вместе, авеню и улицы, находились в состоянии упадка, подтверждающего, что время города давно прошло, если оно вообще когда-либо было, и высокие здания, торчащие там и тут, напоминали пальцы, призывающие на город Божью кару.

* * *

Марко расплатился с таксистом у дома Реймонда. В этот апрельский день в городе было холоднее, чем на Лабрадоре, и рвущие зубы ветра вгрызались в лицо.

Марко чувствовал себя исполином. В поезде он проспал три часа безо всяких сновидений и проснулся в объятиях Рози Чейни. «Восхитительная терапия, о которой нужно будет непременно рассказать этим заумным докторам, когда все кончится. Когда все кончится, кроме рыданий. Шутка. Все кончится, кроме рыданий», — думал он, давая водителю четвертак чаевых.

Он вошел в лифт с чувством уверенности, что за взглядом горчичных глаз Реймонда таится почти человеческое понимание. Не в том смысле, что его друг был гигантом мысли; просто временами он сильно смахивал на какого-нибудь марсианина. Угол Пятьдесят Третьей и Пятьдесят Четвертой улиц. Марко всего лишь хотел услышать, что Реймонд думает насчет того, каким образом он получил Почетную медаль. Он всего лишь хотел рассказать другу о классной доске и указке, и китайцах, и этой пестрой мультипликационной карте с голубым пятнышком на ней. Эльдорадо, 92–632. Он не станет рассказывать Реймонду об убийствах, присутствующих в его ночном кошмаре. Рози. Юджина Рози. Мой Страстный Арабский Нос. «О Этот Прекрасный Нос!» «Сирано», акт I, явление IV: «Тон педантичный: „Тот лишь зверь мудреный, которого Аристофан ученый зовет гипокампелефантокамелос, в глубокой древности имел подобный нос“.» Тот кинозал и американский голос на звуковой дорожке, и плоские, пустые половинки круглых коробок для хранения кинопленки, похожие на тарелки для торта, которые использовались в качестве пепельниц. Внезапно Марко снова почувствовал вкус сигарет с сушеным дерьмом яка; чудесный вкус. Если бы только удалось вспомнить название этого сорта; но почему-то оно всегда от него ускользало. Майор подумал о снующих по экрану красных точках, о Реймонде, изображенном в виде голубого пятнышка, и о записанном на пленку голосе, снова и снова повторяющем, что они видят сражение, в котором Реймонд готов пожертвовать собой, чтобы спасти их всех.

Лифтер указал ему на дверь прямо по коридору и задержался, дожидаясь, пока Марко позвонит. Дверь отворил Чанджин. Кореец стоял в хорошо освещенной прихожей — черные брюки, белая рубашка, черный галстук-бабочка, белая куртка — безучастно глядя на Марко, ожидая, что тот скажет, не узнавая майора и уж, конечно, никак не ожидая его появления. Марко воспринял его как внезапно обретшего плоть джинна, бывшего частью пытки, породившей у майора патологический страх перед безумием. Не замешкавшись ни на мгновенье, Марко с силой ударил Чанджина, сначала — в грудь, потом — в лицо. Кореец, однако, инстинктивно сделал шаг назад и тем отчасти свел эффект неожиданности этого нападения к минимуму. Поскольку Реймонда сейчас не было в городе, он считал себя не на службе и не имел при себе оружия. Тем не менее Чанджин был хорошим агентом, прошедшим прекрасную подготовку. В советской службе безопасности он имел чин подполковника и был прикомандирован к Реймонду на всякий «пожарный» случай. Он слишком поздно узнал Марко, хотя тщательно изучил его досье, поскольку тот был единственным другом Реймонда.

Лифтер, здоровый двадцативосьмилетний мужик, увидел, как корейца отбросило назад и дверь с силой хлопнула о стену. Он бросился к Марко и попытался его оттащить. Удерживая Чанджина на расстоянии левой рукой, Марко врезал лифтеру правой. Чанджин схватил Марко за левую руку, умело применил к нему захват дзюдо и подбросил вверх. Когда Марко падал, кореец попытался ударить его по шее с такой силой, что запросто мог бы сломать позвоночник, однако Марко увернулся и, грохнувшись на пол, откатился в сторону.

Они оба в свое время заработали Черные Пояса — высший ранг дзюдо. Марко набросился на бывшего ординарца, несмотря на свое жалкое состояние. Его подхлестывало кровожадное возбуждение, адреналин бурлил в венах, потому что наконец-то он получил возможность добраться до реального человека из своих ночных кошмаров, получил возможность бить и терзать его, пока не выяснит, почему все это произошло, и где все это произошло, и как сделать так, чтобы кошмары прекратились. На его стороне были двадцать лишних фунтов веса, и на глазах у прячущихся за дверью и с любопытством наблюдающих за происходящим четверых соседей он сломал Чан джину руку. Несмотря на это, кореец продолжал отбиваться и с силой врезал Марко по лицу и шее; это выглядело устрашающе — как такой внешне хрупкий человек может быть таким выносливым? Потом Марко вывихнул ему тазобедренный сустав, а кореец подпрыгнул и ногой заехал ему в гортань, что заставило Марко громко вскрикнуть от боли.

Он бил Чанджина головой об пол, обрушивая на него вопрос за вопросом, когда в квартиру вбежал молодой полицейский и ударил Марко по затылку, лишив его этой удивительной, уникальной возможности прояснить для себя истину.

* * *

Лежа в больнице Святого Луки, Чанджин сохранял непреклонность в двух вопросах: (1) он решительно отказывался предъявлять обвинения своему бывшему командиру, которому служил так долго в качестве ординарца и переводчика и который, по-видимому, ошибочно решил, что кореец самовольно проник в квартиру мистера Шоу, поскольку знал, что никогда прежде мистер Шоу никаких слуг не нанимал; и (2) он настаивал на том, что должен выписаться из больницы не позже середины дня в понедельник, чтобы иметь возможность купить продукты и приготовить свой первый обед на службе у мистера Шоу, потому что в противном случае может потерять работу, которую с таким трудом получил в Соединенных Штатах Америки. Понятно, Чанджин не мог привести персоналу больницы тот аргумент, что, потеряй он эту работу, ему грозит расстрел.

Марко в полубессознательном состоянии вытащили из квартиры Реймонда, усадили в полицейскую машину и доставили в двадцать четвертый полицейский участок на углу Сотой и Западной Парковой улиц. Нашли у него документы, выяснили, откуда он, и позвонили в Полицейскую академию. В тот же вечер отдел по делам военнослужащих связался с дежурным офицером армейской разведки в Вашингтоне. Таким образом, личность Марко была установлена. Человек, чей голос звучал совершенно особым образом, вроде как у адвокатов, вкрадчиво, но настойчиво, сказал, что майор Марко — один из лучших офицеров разведки, но что сейчас у него в жизни очень тяжелый период. Голос объяснил, что во время службы в Корее Марко подхватил что-то вроде мозговой инфекции, что он дважды лечился в госпиталях, и в процессе лечения его вменяемость была полностью подтверждена, но… ну, вы понимаете… сейчас майор переживает трудные времена, и если полиция Нью-Йорка сумеет помочь ему взять себя в руки и вернуться к нормальной жизни, то армия США будет чрезвычайно ей обязана.

Вообще-то полиция Нью-Йорка была вовсе не против сотрудничества с армией, но они так намучились с распоясавшимися военными высокого ранга, что стали настаивать, чтобы Марко покинул участок не один, а в сопровождении человека, на которого, по их мнению, можно положиться. В голове у Марко все еще стоял туман. Что ни говори, ему здорово досталось. Схватка получилась на славу но теперь адреналин в его венах превратился в свернувшееся молоко. Он чувствовал себя до предела вымотанным, очень давно ничего не ел, но все же у него хватило мозгов попросить полицейских позвонить по телефону Эльдорадо, 92–632 и спросить мисс Юджину Роуз Чейни.

Уходя, чтобы сделать звонок, они оставили его в камере, и не успела дверь закрыться за ними, как майор уже спал. Рози примчалась в полицейский участок через тридцать семь минут. К несчастью, в тот момент, когда она в сопровождении двух копов шла по коридору, Марко в своем сне как раз добрался до того момента, когда на глазах у всей аудитории Реймонд задушил Мэвоула шелковым шарфом. Заглянув в камеру, все на мгновенье замерли, точно статуи, и даже копы выглядели ошарашенными, услышав, какие жалобные Марко издает звуки, и увидев умоляющие движения его рук. Один из копов открыл дверь. Юджина Роуз побелела как мел и закусила нижнюю губу, чтобы не закричать. Опередив второго копа, она вошла в камеру, опустилась на колени рядом с койкой Марко и принялась трясти его за плечи, все время что-то приговаривая; потом, отчаявшись по-хорошему вырвать его из ловушки сна, она со всей силой своей прекрасно вылепленной руки ударила его по щеке. Марко вздрогнул и проснулся. Она обняла его.

— Все в порядке, дорогой, — сказала она. — Это я, Рози. Теперь все в порядке. Ты больше не спишь. Это Дженни.

Ну, и прочее в том же духе.

Она расписалась в «получении» Марко на выходе — точно за кошелек, вырванный из ее рук грабителем и найденный полицейскими. Дожидаясь Рози, майор слегка покачивался. Она попрощалась за руку с лейтенантом на проходной, обоими копами и патрульным, случайно проходившим мимо, и заверила их, что если когда-нибудь они не смогут достать билетов в какой угодно театр, пусть позвонят ей в офис Джоба Джастина, и она с радостью все организует. Когда они вышли на улицу, была уже ночь, необычная для середины апреля, холодная, очень холодная — один из капризов природы, превращающих Нью-Йорк в место, где так интересно умирать.

На Марко была форменная шинель и заграничная фуражка. В призрачном ночном свете он выглядел не так уж плохо, разве что одежда помялась, да на правом рукаве запеклось пятно крови с лица Чанджина. Юджина Роуз подозвала такси, точно собственную гончую: только она взмахнула рукой, как оно уже было тут как тут. Сначала она затолкала внутрь Марко, потом села сама и захлопнула дверцу.

— Просто поезжайте по парку, — сказала она водителю, — и держите при себе все, о чем не договорили с предыдущим пассажиром.

— Я не разговариваю с пассажирами, леди, — ответил водитель. — Люди меня раздражают вплоть до того момента, пока не придет время получать чаевые, а тогда бывает уже слишком поздно беседовать.

— Думаю, тебе нужно поесть, — сказала она Марко.

— Да, хотелось бы, — ответил тот, — но мне трудно глотать.

— Ну, давай попытаемся.

Она наклонилась вперед и велела водителю отвезти их к Абсент-хауз, на Сорок Восьмую Западную улицу, куда во время ночной «работы» захаживали здешние «киски» и всякие полуночники, чтобы перекусить и выпить. Снова откинувшись на сиденье, Рози просунула свою руку под руку Марко. На ней было темно-голубое вязаное пальто; смуглая кожа подчеркивала ослепительно белые зубы, глаза размером с яйцо и серебристо-белые волосы.

— Очень оригинальный способ назначать первое свидание — просить позвонить полицейских, — негромко сказала Рози.

— Они спросили, к кому я могу… кто захотел бы… ну, и я просто… я…

— Спасибо. Большое спасибо. — Рози показалось, что в салоне душно, и она начала открывать все окна, говоря водителю: — Извините, что устраиваю сквозняк, но это очень важно. Поверьте мне на слово.

— Послушайте, леди, пока счетчик работает, делайте, что вам вздумается. Можете даже двери открыть, если вам душно.

Марко начал стучать зубами. Он крепко сжал зубы, пытаясь сдержать дробь, потому что не хотел, чтобы у Рози возникло чувство, будто она зря затеяла всю эту возню с окнами, но звук получался, как от стука кастаньет. Она закрыла окна.

— Давай купим чего-нибудь и поедем к тебе.

— Хорошо. — И она сказала водителю, куда ехать.

— Как думаешь, меня пустят в больницу Святого Луки ночью?

— Может, лучше утром?

— Ты не сходишь со мной? Это поможет мне сдержаться. Я не хочу бить лежачего.

— Ладно.

— Я должен узнать, где Реймонд.

— Журналист, о котором ты рассказывал? Почему бы просто не позвонить в газету?

— Да. Ты права. Ну, ладно. Поедем в Абсент-хауз, если тебе хочется. Мне уже лучше.

— Знаешь, что я делала, когда полицейские позвонили мне?

— Я бы догадался, если бы не так устал. Сдаюсь.

— Ну, после того, как мы расстались, я поднялась по лестнице и, не снимая пальто, позвонила Луи Амджаку, своему жениху… — Марко моментально напрягся, резко наклонившись вперед. — Он пришел так быстро, как только смог, то есть почти мгновенно. Я рассказала, что только что встретила тебя, и вернула жениху кольцо. — Она приподняла длинные пальцы левой руки, ни на одном из которых ничего не было, и пошевелила ими. — Попыталась выразить, как сожалею о том, что, возможно, причинила ему боль. И тут, прямо в этот момент, вдруг звонят из полиции и приглашают меня прийти в двадцать четвертый участок. Я схватила пальто, в последний раз в жизни поцеловала Лук в щеку и выбежала вон. В участке мне сказали, что ты избил какого-то очень хилого, щуплого человечка, но якобы Вашингтон заверил их, что тебе можно доверять. Ну, я посчитала, что если они решились обеспокоить самого Джорджа Вашингтона, чтобы узнать его мнение о тебе, значит, серьезного вреда они тебе не причинили. Должна сказать, это было очень мило со стороны генерала Вашингтона, учитывая, что ты всего лишь майор, и я даже не знала, что вы знакомы, но если эти полицейские хоть чуть-чуть сомневались насчет тебя, им было достаточно спросить меня. Ох, это правда, мой дорогой Бен… я бы сумела убедить их.

Он посмотрел на Рози неистово и страстно, обхватил за плечи и прижал губы к ее незабываемому рту, а в это время водитель, подсчитывая, сколько составят два процента чаевых, дождался, пока красный свет сменился зеленым, и устремился в направлении 54-й стрит.

XII

После нескольких дней сладкого сна без сновидений, в мягкой постели, на груди мисс Чейни, Марко позвонил в «Дейли пресс» и узнал, что Реймонд в Вашингтоне. Он почти сразу дозвонился ему в Вашингтон. Сказал, что очень хочет увидеться, и Реймонд пригласил Марко на обед в Нью-Йорке этим же вечером; в частности, чтобы друг помог ему оценить нового повара. И только тут сообщил самое интересное.

— Я только что вспомнил. Это же твой ординарец! Точно. Помнишь своего ординарца в Корее, маленького такого? Он еще был переводчиком в патруле… Как его? Чанджин? Это и есть мой новый повар! Ха! Ну до чего же тесен мир.

Марко согласился и спросил, когда Реймонд должен прибыть из Вашингтона.

— Учитывая время пути от вокзала до дома… я приеду… ну, скажем… в шесть двадцать две.

— Да уж, постарайся, чтобы не позже, а то мне придется ждать тебя на углу.

— Может, позвонишь Чанджину и скажешь, что за обедом у нас будет гость? Ты, вероятно, умираешь от желания поболтать с ним. Знаю я вас, старых армейских приятелей.

— Я обо всем позабочусь, Реймонд, — сказал Марко, и на этом разговор закончился.

* * *

Реймонд открыл дверь.

— Чанджина нет дома, — заявил он. — И, следовательно, обедом я тебя угостить не могу.

— Да и сам останешься без него.

— Я нашел записку от Чанджина. Там говорится, что ты избил его и что он сейчас в больнице Святого Луки.

— Одно не вызывает сомнений, — ответил Марко. — Здесь поблизости великолепные магазины.

— В самом деле, это прекрасная идея! — воодушевился Реймонд. Он отошел от двери, предоставив Марко самому решать, закрывать ее или нет, и принялся листать телефонную книгу. — Мне это как-то в голову не приходило, а ведь так все просто. Копченая говядина и всякие соленья, и этот сногсшибательный ржаной хлеб с такими вкусными зернами, и, может, немного сельди под маринадом, и копченая семга, и эта неудобоваримая кислая капуста, которую, похоже, делают из нитей накаливания для лампочек, и вареное мясо. — Он начал набирать номер. — Отличная идея! Она бы никогда не зародилась, если бы ты не убрал с дороги Чанджина, поэтому я в высшей степени благодарен тебе.

— Да не за что, — отозвался Марко. — Всегда рад.

— Лифтер, кстати, жаловался, ну, я и дал ему пятерку.

— Он, должно быть, знает какой-то секрет. Он и меня разжалобил, и я тоже дал ему пятерку.

— За что ты его-то ударил?

— Он решил разыграть роль миротворца.

— А Чанджина ты за что отделал?

— Как раз это я и собираюсь с тобой обсудить.

— Алло… Гитлиц? Это Шоу. Правильно. Примите заказ…

Реймонд заказал еды на десятерых, как обычно поступают те, кто звонят в гастроном где-нибудь на Бродвее, и объяснил, куда ее доставить.

— За последние два года я дважды лежал в больнице.

— В больнице? Что с тобой?

Реймонд открыл пиво. Усилиями Чанджина комната благоухала жидкостью для полировки мебели. Марко заметно похудел, но в остальном выглядел нормально. Душевный массаж по методу Чейни оказался весьма и весьма действенным. Марко был в штатском, на лице его застыло сдержанное, отстраненное выражение, как у человека, который в полном одиночестве заперся в комнате отеля, готовясь произнести на банкете речь. Юджина Рози до самых жабр накачала майора транквилизаторами.

«Писать, и успешно, ежедневную колонку по вопросам национальной политики — это тебе не хухры-мухры», — подумал Марко. Возросший авторитет придал Реймонду заметную значительность; он даже стал казаться более рослым и крупным. Ему уже исполнился тридцать один год. Подняться еще выше с точки зрения своего портного он не мог, потому что всегда одевался безупречно. Белее, чем у него, белья просто не существовало. Ухоженные ногти сияли, ботинки сверкали, румяные щеки блестели, зубы искрились. Картину этого круговорота блеска портили лишь глаза. Может, Реймонд и считал, что глаза у него светятся, но, к несчастью, они светились лишь в пределах его способности имитировать эмоции. Реймонд не испытывал никаких эмоций, и это не поддавалось изменению. Когда он был доволен, то пытался вспомнить, как другие люди выглядят, когда излучают ощущение счастья или удовлетворения, и старался придать себе тот же вид. Получалось плохо. Способность Реймонда испытывать что-то вроде сочувствия или симпатии сводилась к минимуму, и с этим тоже ничего поделать было невозможно.

Со всем вниманием слушая рассказ Марко, он понял лишь, что против его друга была совершена какая-то диверсия, которая почти разрушила его. Предполагалось, что Реймонд будет огорчен, когда речь зашла об этой паршивой медали, которая всегда была для него пустым звуком, жестяной игрушкой, способной доставить радость разве что какому-нибудь желторотому юнцу. Он никогда не просил награждать его, никогда не мечтал об этой награде, и если бы существовал хоть какой-то способ сделать так, чтобы медаль позволила его другу оставаться в армии и выздороветь, он бы немедленно выяснил, что это за способ. И если ради благополучия и безопасности Бена понадобилось бы даже позвонить Джонни Айзелину, бога ради, Реймонд сделал бы это. Однако Марко этих своих мыслей он высказывать не стал, полностью сосредоточившись на том, чтобы убедительно изобразить ту реакцию, которая, по всей видимости, от него ожидалась.

— Если то, что тебе снится, происходило на самом деле, Бен, — медленно произнес Реймонд, — то это происходило и со мной, и со всеми остальными патрульными.

— И с Чанджином, — ответил Марко.

— Как насчет того, чтобы провести небольшое расследование? — спросил Реймонд. — Это должно помочь нам разобраться.

— Разобраться в чем?

— Выяснить, что же такое произошло, заставляющее тебя видеть этот сон.

— Какого типа расследование?

— Ну, Джонни Айзелин в своей сенатской комиссии занимается расследованиями, и моя мать…

— Джонни Айзелин? — Марко пришел в ужас. — Но я же боевой офицер!

— При чем тут…

— Ладно, Реймонд. Я, наверное, плохо тебе объяснил. То, чем оказались набиты моя голова и голова Мелвина, лучшие доктора страны не смогли вытрясти обратно. Более того, они даже на шаг не приблизились к пониманию того, чем это вызвано. Что может сделать какая-то сенатская комиссия? И Айзелин! О господи, Реймонд, давай условимся никогда больше не упоминать имя этого сукина сына.

— Ну, это просто первое, что мне пришло в голову. Так сказать, для начала. Я лучше тебя знаю, что Джонни — свинья.

— Тогда с какой стати заводить об этом разговор?

— Потому что тут нужны специалисты. Какого черта, Бен? Ты же сам сказал — армия оказалась бессильна. Знаешь, что нам требуется? Большое, полномасштабное расследование. Понимаешь… кто-то должен заставить людей разговориться.

— Каких людей?

— Ну… Уф… Я…

— Давай, давай.

— Ну, патрульных. Если моя Почетная медаль получена незаконно, и, поверь, я и сам к этому склоняюсь, тогда кто-нибудь может вспомнить правду, и кто-то посторонний должен заставить всех остальных парней вспомнить, что никакой я не герой, не стоял под градом пуль и, главное, что же в действительности все мы делали. Вот и все. Что мы делали? Если ты не хочешь обращаться к Джонни Айзелину, я не осуждаю тебя за это, но тогда просто потребуй отдать себя под трибунал.

— Но причем здесь трибунал?

Марко, казалось, никак не мог взять в толк, что именно предлагает ему Реймонд.

— Ты должен обвинить себя в том, что фальсифицировал рапорт, на основании которого я получил Почетную медаль, и потребовать расследования, чтобы установить, было это сделано в сговоре с остальными патрульными или нет. Вот и все.

— В армии этого не поймут. Почетная медаль… Ну. Почетная медаль для военных — дело святое, Реймонд. В смысле… О господи, да в Пентагоне у всех просто поедет крыша!

— Конечно! Я к тому и веду! Пусть все узнают! Если в армии этого не поймут, то, черт побери, Айзелин поймет, поверь мне. И спустит с цепи всех собак.

— Нет. Нет, никогда.

— Нужно раструбить об этом как можно шире, хотя бы ради того, чтобы в армии не повторилось подобной ошибки, в результате которой с тобой приключилось непонятное. Это должно их волновать, как, по-твоему? Тебя, значит, можно не щадить, не то что меня, из которого сделали героя? Нельзя допустить, чтобы такие серьезные ошибки повторялись.

— Реймонд, послушай. Армия есть армия. Пусть меня не щадят, я не против, но не ради советских генералов и китайцев из моего сна.

— Ладно. Делай как знаешь.

— Но поскольку существует шанс, совсем крошечный шанс, что, возможно, тут действительно есть угроза безопасности США, я должен заставить их разобраться во всем этом. Ты прав, Реймонд. Я должен. Должен.

— Зачем кому-то понадобилось, чтобы я получил Почетную медаль? Я даже толком не помню, как участвовал в той операции. Помню только некоторые факты касательно нее, но самой операции не помню.

— Расскажи-ка. Продолжай говорить об этом. Пожалуйста.

— Ну, слушай. Давай попробуем восстановить факты. Итак, мы в патруле. Ты в центре цепочки, я на правом фланге. Помнишь? Там будет темно. Я крикну тебе: «Капитан! Капитан Марко! Дай-ка мне света, сюда, вперед!» А ты крикнешь в ответ: «Сейчас сделаем, парень!», и вскоре вспыхнет осветительный патрон, и я продольным огнем обстреляю вражескую колонну, а я, как известно всем, даже читателям комиксов, прекрасный стрелок. Я начну двигаться в сторону врагов, подберу один из их собственных автоматов и закидаю их же собственными гранатами, восемь штук там будет этих гранат.

— Да, правильно, — сказал Марко. — Но ты не помнишь, как делал все это.

— Что я и пытаюсь тебе объяснить, — раздраженно ответил Реймонд. — Каждый раз, думая об этой операции, я всегда точно знаю, что произойдет, но никогда не могу представить себе, что это реально происходило.

— Ты что-нибудь помнишь о классной доске? О китайских инструкторах?

— Нет.

— Неужели ложные воспоминания? А о кинозале, мультипликационной картинке, звуковой дорожке на английском языке и стоящих вокруг китайцах тоже ничего не помнишь?

— Нет.

— Тебе, наверно, мозги промыли лучше, чем мне. Или Мелвину.

— Промыли мозги?

Это замечание Реймонду явно не понравилось. Ему была невыносима мысль, что кто-то подделал его личность, и он отверг эту идею сразу, окончательно и бесповоротно. Другой, услышав подобные предположения, возможно, загорелся бы жаждой действий или воспринял сказанное как вызов. Но только не Реймонд. Отвращение — вот какое чувство охватило его и, действуя точно багор, оно отталкивало Реймонда от твердого берега, туда, где ни о каком насильственном вмешательстве подобного рода не могло быть и речи, где он полностью зависел только от самого себя. Это вовсе не означало, что проблемы Марко мгновенно перестали для него существовать. Он по-прежнему страстно желал помочь другу восстановить сломанный внутренний механизм, вернуть себе сон, покой и здоровье. Однако если вначале Реймонд горел желанием принять участие в том, что представлялось ему пламенно-патриотическим крестовым походом, то теперь вульгарность самой идеи промывки мозгов заставила его буквально потерять дар речи.

— Это точно было промывание мозгов, — продолжал между тем Марко. — В моем случае что-то прохудилось. В случае с Мелвином — тоже. Да, это единственное возможное объяснение, Реймонд. Других просто нет.

— Но зачем? — холодно спросил Реймонд. — Зачем коммунистам понадобилось, чтобы я получил Почетную медаль?

— Не знаю. Но мы должны выяснить это. — Марко встал. — Прежде чем я сделаю первый шаг, прежде чем уйду отсюда, я хочу услышать, что ты понимаешь, что я затеваю всю эту историю с трибуналом не ради того… не чтобы избавиться от этих снов…

— Черт возьми, Бен! Чья это была идея?

— Позволь мне закончить. Это официальное заявление, потому что, парень, я знаю, что говорю, уж поверь. Если я добьюсь трибунала — трибунала надо мной! — это может здорово ударить по нам обоим. — Марко закатил глаза. — Что бы сказал мой отец… слава господу, он уже в могиле и не увидит, как его сын поднимает бум из-за человека, удостоенного Почетной медали. Дерьмо! Но я должен сделать это. «Безопасность» — вот ключевое слово. Я смотрю в лицо ужасной опасности, которая угрожает погубить мою страну, и единственное, что можно противопоставить этой опасности, обозначается словом, имеющим прямо противоположный смысл. Безопасность. Ну, если на кону такие ставки, я согласен, пусть меня не щадят, как ты выразился. Пусть меня пустят в расход. Но к тебе это тоже относится, Реймонд. Имей в виду.

— Теперь ты закончил? Чья это была идея? Моя. Кто, можно сказать, заставил тебя затеять все это? Я. Однако ты можешь засунуть себе в зад весь этот патриотический треп о нашей великой стране. Я просто хочу знать, зачем шайке грязных коммунистов и деградировавших китайских кули понадобилось, чтобы я получил Почетную медаль.

— Реймонд, можно тебя попросить? Расскажи снова об операции. Пожалуйста.

— О какой операции?

— Ну, пожалуйста!

— В смысле, с того места, на котором я остановился?

— Да, да.

— Ну… потом ты подбросишь второй осветительный патрон, примерно на двадцать ярдов передо мной, примерно над серединой цепочки, потому что решишь, что я буду подниматься к гребню, и…

— Да, парень, это что-то!

— О чем ты?

— Каждый раз, когда ты рассказываешь об этой операции, ты рассказываешь это, как будто она пока не произошла, как будто она только еще будет.

— Я об этом и говорю! Именно так я всегда о ней и думаю! В смысле, когда на каком-нибудь банкете присутствует патриот из числа важных шишек, а газета заставляет меня тоже идти туда, и он начинает расспрашивать, как все было. Давай, Бен. Ты на правильном пути. — Марко пробежал пальцами по густым волосам, упер локти в колени и спрятал лицо в ладонях. Реймонд почти с нежностью смотрел на него. — Не смущайся, если тебе хочется плакать, — мягко сказал он другу.

Марко покачал головой. Реймонд открыл еще одну банку пива.

— Клянусь добрым, милым Богом, мне кажется, теперь я смогу спать, — сказал Марко. — Я просто чувствую это. Больше меня не пугают ни безумные голоса, ни быстро сменяющиеся, расплывчатые картинки, ни жуткие глаза тех, кто там сидел.

Он убрал ладони от лица, машинально протянул руку и взял у Реймонда банку с пивом. Тот начал открывать следующую. Так, сидя. Марко и уснул. Реймонд уложил его на софу, накрыл одеялом, выключил свет и пошел в свой кабинет, слушать завывания речного ветра и читать книгу с совершенно невероятным названием «Спиртное — слуга человечества».

* * *

Когда на следующее утро Реймонд уходил. Марко все еще спал. Вскоре после того, как он прибыл к себе в офис, позвонила Юджина Роуз Чейни. Она спросила, спокойно ли Марко спал. Реймонд ответил «да».

— Ох, мистер Шоу, это просто замечательно! — воскликнула она и повесила трубку.

XIII

Мать Реймонда позвонила ему из аэропорта и пригласила на ленч. Реймонд попытался отговориться тем, что якобы уже договорился встретиться с кем-то за ленчем, но мать сказала, чтобы он не морочил ей голову, что она прекрасно знает, что он терпеть не может людей и не стал бы целый час или даже больше торчать с кем-то за одним столиком, и поэтому, черт возьми, ничто не мешает ему появиться в отеле «Плаза» в час дня, где в это время леди может позволить себе легкий завтрак. Реймонд сказал, что придет. За все время их разговора это было практически все, что он сказал.

Когда за десять секунд до назначенного времени Реймонд появился в отеле «Плаза», мать, сидя в углу большого зала за столиком с видом на парк, закатывала сцену допустившим какой-то промах метрдотелю и двум официантам. Она сделала Реймонду знак встать рядом с ее креслом, пока она закончит объяснять, как правильно фаршировать устрицами куски мяса и что она не потерпит, если мясо будут обжаривать дольше одиннадцати минут с каждой стороны, на предварительно нагретом гриле, при определенной температуре. Официанты поклонились и исчезли. Мать Реймонда мгновенье испепеляла метрдотеля презрительным взглядом, после чего заговорила с Реймондом:

— Только представь себе ресторан, в меню которого нет Clos de Lambrays или Cuvee Docteur Peste!

С видом горького сожаления она взмахом руки отпустила метрдотеля. Затем позволила Реймонду поцеловать себя в щеку, едва прикоснувшись губами, и взмахом руки указала на кресло за столиком на четверых, не прямо напротив и не справа, а слева от себя, что исключало для них обоих возможность смотреть в окно на парк.

— Ну, как ты? — спросила мать.

— Прекрасно.

— И я тоже. Хотя ты и не спрашивал.

— Я догадался — услышав, что ты заказываешь мясо, фаршированное устрицами.

— Мясо, главным образом, для тебя.

— Понятно.

— С Джонни тоже все отлично.

— Надо полагать, имеется в виду его физическое здоровье?

— И это, и все остальное.

— Разве он не оказался в щекотливом положении?

— Конечно, нет.

— Тогда зачем мы здесь?

— В смысле…

— К чему эта очередная ежегодная встреча?

— Я — твоя мать. По-моему, этого достаточно. Почему ты спросил, не оказался ли Джонни в щекотливом положении?

— Мне пришло в голову, что ты, возможно, решила каким-то образом использовать мою колонку, которая прикладывает все усилия, что не упоминать имени Джонни, несмотря на тот факт, простой и очевидный, что он убийца. Убийца мужества и души. От него несет смертью, тебе это известно?

Общаясь с матерью, Реймонд всегда переходил отведенные им самим границы собственной несносности и нетерпимости. И почти все время делал этот свой отмахивающийся жест, подчеркивая позицию высокомерия и презрения. Его умение владеть собой молниеносно таяло — словно жидкость, которую тянут через соломинку.

Мать закрыла глаза.

— Мой дорогой мальчик, в нашем сумбурном мире — одной колонкой с именем Джонни больше, одной меньше, значения не имеет.

— Я запомню это.

Она открыла глаза.

— Зачем?

В обществе матери Реймондом всегда овладевало тошнотворное чувство страха, что он слишком пристально ее разглядывает. Всякий раз при встрече он обшаривал взглядом каждый миллиметр ее кожи в поисках малейшего изъяна, заново оценивал все черты ее лица, тревожась, что она хотя бы отчасти утратила свою привлекательность. Но тщетно. Так было и на этот раз. Чувствуя себя одновременно и обманутым, и удовлетворенным, он выбрал тактику насмешки над ее притворной попыткой изобразить разочарование по поводу отсутствия в меню изысканных блюд; попыткой, входившей в явное противоречие с тем фактом, что Джонни Айзелин за едой употребляет бурбон.

— Мама, ради бога, где ты слышала о таком деликатесе, как фаршированное устрицами мясо? Это открытие Джонни, надо полагать? Не иначе как Джонни, потому что в мировой литературе о еде не существует блюда, которое выражало бы его вульгарность лучше, чем толстый, высокомерно дорогой кусок мяса, начиненный клейкими, скользкими, чувственными устрицами.

— Реймонд, пожалуйста! Выбирай выражения! — Она бросила на него хмурый взгляд.

— Это отвратительно, и сам он отвратительный.

— Причина, по которой я пригласила тебя сегодня на ленч, — ровным голосом произнесла мать, — состоит в том, что на самом деле я чувствую себя не так уж хорошо, и доктор советует мне совершить небольшое путешествие в Европу.

— Что с тобой такое? — спросил он, растягивая гласные так сильно, что голос зазвучал гнусаво, а в мягком небе возникло ощущение неприятной дрожи.

При этом в голове его бродили мысли: «Существовал ли когда-нибудь на этой земле другой столь же непревзойденный лжец? Неужели ее тщеславие настолько не знает границ, что она и впрямь верит, будто апелляция к неполадкам со здоровьем произведет на меня впечатление? Может, у нее наготове фальшивая кардиограмма? Или этот подкупленный доктор „случайно“ наткнется на нас за ленчем? Она никогда не прибегала к такой грубой уловке, как обморок. Другое дело — разыграть целую сцену с добродушным стариком-врачом, которого она сама предварительно натаскала».

— Мой доктор, конечно, дурак набитый, — заявила мать. — Я пошла в клинику Лихи и к Мейсу, провела два независимых обследования. Здоровье у меня крепкое, как швейцарский франк.

От возмущения Реймонду показалось, точно повсюду под кожей у него елозят стальные шипы. «Я проиграю и это сражение, — думал он, — точно так же, как проиграл все предыдущие. Сидя здесь с завязанными глазами и не зная, чего она добивается, я снова дам ей возможность одержать победу. Ох, что за женщина! Такая красивая — и так нечестно сражается. Плевки, которыми мир награждает Джонни Айзелина, на самом деле должны предназначаться ей. Как происходит, что я забываю об этом? Как происходит, что, глядя в эти безмятежно красивые глаза, я испытываю такой глубокий трепет перед тем, как она держится, настолько теряю силы при виде этой царственной осанки, этой прекрасной головы, этого здорового тела, что забываю, вместилищем чего она является? Я должен всегда, всегда, всегда помнить, что эта роскошная упаковка — выгребная яма предательства, отравленный родник любви, клубок смертоносных змей. Зачем я здесь? Почему пришел сюда?»

— Рад слышать, — сказал он. — Однако я отчетливо помню только что сказанные тобой слова, что на самом деле ты чувствуешь себя не так уж хорошо.

Мать снисходительно улыбнулась, обнажив превосходные белые зубы.

— Я сказала… Ох, Реймонд! Ради бога, какое значение имеет, что именно я сказала?

— Я бы выпил что-нибудь.

— За ленчем?

— Да.

— Тебе, по-моему, обычно не нравится, когда люди пьют за ленчем.

Она откинула голову назад, поджала губы и издала омерзительный чмокающий звук. Официант бросился к ней с такой скоростью, что у Реймонда мелькнула мысль, будто он задумал убить ее. Увы, это оказался не тот случай. Официант остановился, униженно глядя на нее, как будто умоляя, чтобы его отхлестали кнутом. Мать Реймонда на многих людей оказывала такое воздействие.

— Заказывай, Реймонд.

— Я бы выпил пива. Желательно, баночного.

— Баночного, сэр? — переспросил официант. Мать Реймонда сердито заворчала, и официант тут же взвизгнул: — Да, сэр! — И исчез.

— Ну, и кто из нас вульгарный? — доброжелательным тоном спросила она. — Может, желаешь к баночному пиву еще и консервированных бобов, прямо в только что открытой консервной банке?

— Мама, ради бога, пожалуйста, объясни, зачем понадобился наш сегодняшний совместный ленч?

— Ох! Ну, этот глупец доктор, сущий паникер, уверяю тебя, сказал, что мне следует сметать обстановку и съездить в Европу. Независимо от того, существует ли реальная причина для подобных заявлений, идея показалась мне плодотворной. Ну и, раз я, конечно, не могу ехать одна, а Джонни не может меня сопровождать, поскольку для этого ему пришлось бы преодолеть множество проблем со службой безопасности, я хотела спросить… Нет, я определенно рассчитываю, что ты, прежде всего из профессиональных соображений, поедешь со мной. Дело в том, что я буду выступать в роли полномочного представителя двух комиссий, внешних сношений и финансовой — можно сказать, в роли представителя Сената. И постараюсь напомнить правителям Европы и Англии, что Соединенные Штаты возникли не просто как демократическое государство, но и как федеративное объединение, и республика, которая контролируется Сенатом, по крайней мере, на данном этапе нашей истории, посредством Соглашения о равноправии штатов, и что Сенат действует в интересах того, чтобы это объединение продолжало существовать, и вынужден в данный момент нашей истории защищать меньшинства от эмоциональной тирании большинства. Это означает, конечно, что я смогу провести тебя в такие места и представить таким людям, до которых ни твоей газете, ни твоей колонке в жизни не дотянуться. Прежде чем ты ответишь, согласен ли сопровождать меня, свою мать, в поездке по Европе, которая не будет стоит тебе ничего, учти следующее. На всех Британских островах, равно как и во всей Европе не будет никого, с кем ты пожелаешь побеседовать, но кто окажется для тебя недоступен. Думаю, это в интересах твоей газеты. Если ты также решишь, что неплохо бы, чтобы твои ежедневные заметки выходили и на других языках, в зарубежных газетах и прочих влияющих на общественное мнение периодических изданиях, думаю, это можно будет устроить. Более того…

Мать Реймонда добивалась от него желаемого теми же методами, какими она добивалась желаемого от Джонни Айзелина. Отец Реймонда был неисправимым мечтателем, когда надеялся, что, повзрослев, она откажется от своих честолюбивых замыслов.

— Буду рад поехать с тобой этим летом в Европу, мама.

— Прекрасно. Мы отплываем 15 июня, в полдень. Мой офис перешлет тебе сведения о маршруте и отелях, а также перечень встреч, деловых и личных. Ты не хочешь встретиться с Папой Римским?

— Нет.

— В таком случае я сделаю это одна.

— Что еще?

— Не правда ли, фаршированное устрицами мясо восхитительно? Есть его — это просто какое-то чувственное наслаждение! Удивительное сочетание — мясо и устрицы. Знаешь, Джонни все время ест это блюдо.

— Я так и думал.

— Есть что-нибудь, что я могу сделать для тебя в Вашингтоне, дорогой?

— Нет. Спасибо. Хотя, постой. Пожалуй, можешь. У меня есть друг…

— Друг? У тебя есть друг? — Она прекратила жевать и даже положила вилку.

— Ирония — дешевый костыль для юмора, мама.

— Пожалуйста, прости меня, Реймонд. Я не хотела иронизировать, поверь. Просто очень сильно удивилась. Ни разу в жизни ты не упоминал ни о каких друзьях. Я очень, очень рада, что у тебя появился друг. Можешь не сомневаться, дорогой, что если я могу помочь твоему другу, то с огромной радостью сделаю это. Кто он?

— Он из Вашингтона, майор разведки.

Мать достала удобный в работе блокнот с отрывными листами.

— Фамилия?

Реймонд назвал.

— Окончил Военную академию?

— Да.

— Наверно, хочешь, чтобы ему присвоили звание полковника?

— Было бы неплохо. Только если это можно сделать без того, чтобы в его личном деле появился штамп «ПВ».

— Что еще за «ПВ»?

— «Политическое влияние».

— Конечно, в его личном деле появится штамп «ПВ»! Ты в своем уме? Что плохого в том, если в министерстве станет известно, что у него есть влиятельные союзники там, где нужно? Боже мой, Реймонд, если бы некоторые наши крупные военные деятели не имели «ПВ», они остались бы просто компанией самых старых младших лейтенантов за всю военную историю. Клянусь богом, Реймонд, — раздраженно продолжала его мать, свирепо набрасываясь на большой пирог с крыжовником и сладким кремом, — иногда мне кажется, что ты самый наивный на свете молодой человек, и, читая твою колонку, я убеждаюсь, что так оно и есть.

— Что не так с моей колонкой?

Она вскинула руку.

— Не сейчас. Мы обдумаем преобразование твоей колонки в июне, на борту корабля. А сейчас давай сделаем твоего друга новоиспеченным полковником. — Она просмотрела свои записи. — Есть что-нибудь… ну, негативное касательно него, что мне следует знать?

— Нет. Он прекрасный офицер. Его отец, и дед, и прадед — все были безупречными офицерами.

— Ты знаешь его по Корее?

— Да. Он… Он возглавлял патруль.

Реймонд заколебался, потому что упоминание о патруле заставило его снова вспомнить об этой грязной медали, о том, как много она значила для матери и Джонни Айзелина, как глупо мать вела себя в Белом доме и позже, каким идиотом Джонни выглядел перед всеми этими камерами во время того проклятого, показушного, мерзкого, пропитанного лицемерием завтрака, где его унижали все кому не лень. Внезапно до Реймонда дошло, что он имеет возможность не только помочь Марко, но и слегка потрепать матери нервы, а Джонни врезать прямо между глаз носком сапога, к которому пришпилена медаль. Черт возьми, может же сам Реймонд, в конце концов, получить хоть какое-то удовольствие от этой проклятой медали? Он постарался успокоиться, чтобы мать не почувствовала подоплеки его колебаний и не свернула разговор.

— В чем проблема? — спросила она.

— Ну, вообще-то есть одна вещь, которую армия может воспринять как негативную. Она касается прошлого. Думаю, сейчас у него все в порядке.

— Он голубой?

— Ха!

— Это, конечно, мелочь. Ты думаешь, что сейчас у него все в порядке?

— Да.

— Ты не считаешь, что следует рассказать мне, в чем дело?

— Мама, ты планируешь на съезде партии в будущем году протолкнуть Джонни на роль кандидата в президенты?

— Реймонд, мы будем делать твоего друга полковником или нет? Не думаю, что это может хоть как-то пригодиться Джонни в его борьбе за президентство. Кроме того, я рассчитываю продвинуть его на вторую роль.

— Он будет участвовать в предварительных выборах будущей весной?

— Вряд ли. Его влияние и без того очень велико. Я не нуждаюсь в том, чтобы Джонни с кем-то соперничал ради увеличения своей популярности. Теперь… Вернемся к твоему другу-майору. Что за негатив, о котором ты говорил?

Реймонд сложил на столе перед собой руки.

— За прошедший год он дважды лежал в военных психиатрических больницах.

— О, всего-то, — саркастически протянула она и пожала плечами. — А я-то думала, что речь идет о серьезной проблеме. Господи, Реймонд! Психушка! Ты когда-нибудь видел, чтобы это заносилось в личное дело?

— Это не совсем то, что ты, возможно, думаешь, мама. Видишь ли, из-за того, что он пережил в Корее и о чем никак не может забыть, его неотступно преследуют ночные кошмары.

— Свихнулся?

— То, что с ним произошло, может у кого угодно вызвать ночные кошмары. Фактически это может даже у тебя вызвать кошмар, если тебе рассказать.

— Почему?

— Потому что это происходило на самом деле, и я тоже завяз в этом по самые уши.

— Каким образом?

Ну, тут он и объяснил ей. Когда Реймонд закончил рассказывать, что Марко решил добиваться военного суда над собой за то, что Почетная медаль, возможно, была присуждена Реймонду в результате фальсификации и сговора — он объяснял все с огромным, глубоким удовлетворением, смакуя каждое слово и каждый потрясенный взгляд матери, — ее лицо стало цвета молока, а руки дрожали.

— Да как он смеет?

— Ну, мама, это его долг. Неужели ты не понимаешь?

— Как смеет этот ничтожный, бесполезный, грязный солдафон, к тому же псих… — Она задохнулась от ярости.

Сила ее гнева напутала Реймонда. С высоты двух футов мать грохнула кулаком по столу. Стаканы, тарелки и серебро подскочили, а полный воды кувшин упал на пол и разбился. Все в зале уставились на нее, некоторые даже приподнялись со своих мест. Официант метнулся к столу, опустился на четвереньки и засуетился над промокшим ковром и осколками стекла. Она со злобной силой пнула его ногой в бедро.

— Убирайся отсюда, лакей! — выкрикнула она. Официант медленно встал, не спуская с нее взгляда и быстро, поверхностно дыша. Потом он резко развернулся и ушел. На верхней губе у матери проступили капли пота. Она тоже встала, тяжело дыша. — Я помогу твоему другу, — заявила она с почти безумной яростью в голосе. — Я помогу твоему другу оклеветать и уничтожить американского героя. Я буду аплодировать ему, плюющему на наш флаг.

С этими словами она покинула Реймонда, быстро прошагала между столиками и служителями, отталкивая некоторых плечом. Реймонд провожал ее взглядом, чувствуя, что снова проиграл, но не понимая меры своего проигрыша. Нельзя, однако, сказать, что он сильно расстроился, поскольку постоянно испытывал ощущение потери.

Его мать направилась в офис управляющего отелем, отмахнулась от его секретарши и распахнула дверь у нее за спиной. Заявила, что она жена сенатора Джона Йеркеса Айзелина и будет очень обязана собеседникам менеджера, двум благоухающим парикмахерской бизнесменам с гвоздиками в петлицах, если они покинут помещение. Они извинились и тут же вышли, опасаясь, как бы их не объявили коммунистами. Она заявила управляющему, что ей понадобятся его офис и его телефон и нужно, чтобы никто сюда даже носа не сунул, поскольку у нее возникла срочная необходимость поговорить с министром обороны в Пентагоне. И что, если он отправится на коммутатор и лично проследит, чтобы ее соединили с министром, а также, стоя за плечом оператора, обеспечит, что никто не подслушает разговор — что было бы вполне естественно и по-человечески понятно в сложившихся обстоятельствах — то все это и ею самой, и ее мужем, сенатором Айзелином, будет расценено очень высоко; фактически как выполнение патриотического долга.

Реймонд оплатил чек и некоторое время слонялся по вестибюлю отеля, надеясь увидеть мать. В конце концов, сделав вывод, что ее тут нет, он вышел на Пятую авеню и решил пешком пройтись до своего офиса. Там его ждало сообщение с просьбой позвонить в Управление разведки в Нью-Йорке. Он так и сделал. Реймонда спросили, не знает ли он, как связаться с майором Беннетом Марко. Он ответил, что сейчас тот, скорее всего, в его собственной, Реймонда, квартире, поскольку в Нью-Йорке остановился у него. У Реймонда спросили его телефонный номер. Он сообщил номер, но попросил больше никому его не давать, тут же почувствовав себя ужасно глупо из-за того, что говорит такие вещи профессиональным разведчикам.

После этого он некоторое время был занят: сначала позвонил пресс-секретарь губернатора, а потом, в связи с этим самому Реймонду пришлось сделать несколько звонков. Когда позже он позвонил Бену на квартиру, никто не ответил. Реймонд выкинул все это из головы. Придя в 18.22 домой, он нашел записку от Бена. Тот благодарил Реймонда и сообщал, что его отпуск по болезни неожиданно прерван, а самого его отзывают в Вашингтон. Записка также содержала настоятельную просьбу ни о чем не расспрашивать Чанджина, когда тот выйдет из больницы.

Летом 1958 года в Неаполе, беседуя с одним из самых влиятельных в мире людей, Леонардом Лайонсом, эмигрант Чарльз Лучиано, в частности, сказал: «Никто на свете не способен причинить людям столько неприятностей, сколько любой из сенаторов США». Это заявление не утратило своей злободневности и год спустя.

XIV

Когда генерал-лейтенант Нильс Джоргенсон проснулся утром в день своего сорокалетнего юбилея службы в армии Соединенных Штатов, настроение у него было приподнятое. Однако когда он покинул кабинет министра, а позднее простился с армейским офицером по связям с Конгрессом, им владели уныние, раздражение, но более всего ужас. Генерал был хорошим человеком, храбрым солдатом. Когда они с Марко остались в его кабинете одни, он запер дверь и потребовал, чтобы майор подтвердил или опроверг, действительно ли в его планы входит требовать, чтобы его отдали под трибунал с целью добиться публичного расследования обстоятельств, имеющих отношение к человеку, награжденному Почетной медалью. Марко подтвердил это. Генерал почувствовал необходимость сообщить майору, что он лично был знаком с его отцом и дедом, после чего попросил объясниться.

— Сэр, на свете есть лишь один человек, с которым я обсуждал свои планы. Это сам Реймонд Шоу. Разговор происходил у него на квартире прошлой ночью, и именно Шоу, сэр, предложил эту идею. Могу я спросить, кем выдвинуто обвинение, сэр? Просто не понимаю, каким образом господин министр…

— Обвинение выдвинуто сенатором Джоном Йеркесом Айзелином, майор. Теперь… и учти, я делаю это ради сохранения репутации, как твоей собственной, так и твоей семьи… я предлагаю тебе добровольно уйти в отставку.

— Не могу, сэр. Я убежден, сэр, что эта Почетная медаль была использована как вражеское оружие. Я… постарайтесь меня понять… я считаю это своим долгом, сэр.

Генерал отошел к окну и долго смотрел на реку. Потом сел в кресло, наклонился вперед, так низко, что чуть ни сложился вдвое, и надолго замер, уставившись в пол. Вернулся к письменному столу, достал из верхнего ящика изжеванную, щербатую трубку, набил ее табаком, раскурил и, яростно затягиваясь, снова уставился в окно.

— Никакого трибунала не будет. Тем не менее, по моим предположениям, ты будешь лишен всех прав и привилегий. — Он с видимым отвращением фыркнул. — Надо же! В свой сорокалетний юбилей я говорю боевому офицеру, что ему предстоит лишиться всех прав и привилегий.

— Сэр?

— Сенатор Айзелин принадлежит к тому типу людей, которые, столкнувшись с противодействием в проблеме, столь близко его затрагивающей, будет днями и ночами трудиться, чтобы блокировать все ассигнования на оборону. Сенатор Айзелин способен разнести в пух и прах все военное ведомство, если расследованию дела, связанного с его героическим пасынком, будет дан ход. Он предпримет поход против армии Соединенных Штатов, по своему разрушительному воздействию превосходящий последствия любого военного конфликта, когда-либо имевшего место в нашей истории. Мне приказали сообщить тебе все это, чтобы ты понял, какая огромная ответственность ложится на твои плечи, но это попирает все, чему я служу всю жизнь. Теперь, также выполняя данный мне приказ, я попытаюсь запугать тебя. — Голос генерала дрожал. — Если ты и дальше будешь настаивать на военном суде над собой с целью выяснения, насколько законно Реймонд Шоу получил Почетную медаль, тебя ждет одиночное тюремное заключение.

Марко, не отрываясь, смотрел на генерала.

— Армия, как известно, до сих пор функционировала на основе системы приказов. Не забыл еще? Должен сказать тебе, меня предупредили, что не следует ограничиваться одними угрозами. Сенатор Айзелин решил, что я должен предложить тебе взятку. Если ты наплюешь на свою офицерскую честь и подпишешь бумагу, подготовленную юрисконсультантом сенатора Айзелина, где даешь гарантию, что не станешь настаивать ни на каком расследовании, я должен сообщить тебе о присвоении нового звании, сначала — подполковника и почти сразу же после этого — полковника.

Отвращение поднималось в душе Марко, словно пена в узком бокале с пивом. Он не верил своим ушам. Генерал достал из кармана гимнастерки бумагу и положил ее на дальний конец стола перед Марко.

— Пусть Айзелин подавится, — сказал он. — Я приказываю тебе подписать это.

Марко взял со стола ручку и подписал бумагу.

— Спасибо, майор. Вы свободны.

Марко покинул генеральский кабинет в 16.21. В 16.55 генерал Джоргенсон застрелился.

XV

Во всех языках мира есть выражение, каждое слово которого ценится на вес золота: «любовь доброй женщины». Это надо понимать так, что фраза не теряет своей ценности, сколь бы ни позорно было прошлое или бесперспективно будущее того, кто ее произносит. Горечь и доброта гоняются друг за другом вокруг нее, словно вокруг древа истины, и доброта может смягчить горечь, а горечь может выхолостить доброту, но ни то, ни другое не может изменить своей сути, поскольку любовь доброй женщины — это не поддается определению. Эту фразу можно произносить с сарказмом или иронией, что лишь подчеркивает, с чем остается тот, кто лишен такой любви, какие развалины способна оставить после себя злая или глупая женщина. Эти три слова не нуждаются в подсветке чувством или сантиментами. Они — истина, которая сияет собственным светом и пребудет вовеки.

Юджина Роуз Чейни была доброй женщиной и любила Марко — факт, дающий ему огромное преимущество. Такая любовь генерирует энергию, способную двигать горами.

В тот день все свои служебные дела Юджина Роуз делала дома, поскольку знала, что Марко позвонит из квартиры Реймонда Шоу, как только проснется. Ее босс, Джастин, превысил кредит в банке, и Рози ужасно раздражало, что его будут «доставать» из-за этого. Джастин немного превышал кредит примерно раз в два месяца, но на этот случай у него всегда имелся депозит, который он держал в банке не только надежном, но и процветающем. В одиннадцать часов позвонили из строительной компании по поводу счетов, относительно которых у дирекции компании возникли сомнения. На все их вопросы у Рози были наготове единственные ответы, принятые в христианском мире. В результате она смогла урезать стоимость сооружения камина в главном зале замка на четыреста одиннадцать долларов шестьдесят три цента. После этого позвонили еще шестнадцать человек — от инвесторов по жилищному строительству и до пресс-агентов ресторанов здорового питания, и всем им требовались билеты на самые разные спектакли. Чтобы решить эту проблему, Рози пришлось изобрести новую отговорку — слухи, кстати, возникают именно таким образом — она постоянно повторяла, что, конечно же, они в курсе, что в Нью-Йорке билетов на всех никогда не хватает, так что положение спасают лишь загородные театры.

Так что и эту атаку она отбила.

Когда в семь десять вечера Марко так и не позвонил, Рози решила, что он, наверно, пытался, и не раз, но у нее все время было занято. Ну, тогда она сама позвонила Реймонду домой; номер Марко написал ей на клочке бумаги, и каждая цифра, каждая буква этого номера звучали для нее так, будто он сам шептал их ей на ухо. Раздались гудки, но не успел Реймонд ответить, как хлопнула дверь лифта, после чего наступила тишина, а потом в коридоре рядом с дверью Рози зазвучали шаги. Это, наверно. Марко, решила она. Бросила телефонную трубку на рычаг и метнулась к двери, поправляя растрепавшиеся волосы; ей хотелось открыть дверь до того, как он позвонит.

Майор выглядел ужасно.

— Давай поженимся, Рози, — сказал он, перешагнул через порог и обнял ее с таким видом, точно она была его единственной опорой.

Марко поцеловал Рози. Она закрыла дверь и, в свою очередь, поцеловала его. В результате колени у него стали, как кисель.

— Когда? — спросила она.

— Не откладывая. Как быстро это можно сделать в этом штате?

Рози снова поцеловала Марко и прижалась к нему животом.

— Я хочу выйти за тебя замуж, Бен, даже сильнее, чем хочу снова сходить в итальянский ресторанчик. Это чтобы ты понял, как сильно. Но мы не можем пожениться так быстро.

— Почему?

— Бен, тебе тридцать девять. Мы встретились три дня назад, и за это время нельзя разглядеть человека — ни с высоты птичьего полета, ни в микроскоп. Если мы поженимся, Бен, и, пожалуйста, заметь, я сказала — если мы поженимся, а не если я выйду замуж — наш брак должен сохраниться, потому что, если у нас ничего не получится, я сопьюсь, или ударюсь в религию, или стану республиканкой. Поэтому давай подождем еще неделю.

— Неделю?!

— Пожалуйста.

— Ну, ладно. Говорят, можно перезреть для решений такого рода, но, ладно, подождем неделю. Но за это время мы соберем все нужные бумаги и сделаем анализ крови, и дадим объявление об оглашении в церкви, и продумаем имена детей, и купим кольца, и обзвоним родных…

— Родных?

Он некоторое время пристально вглядывался в ее лицо.

— У тебя никого нет?

— Нет.

— Ты сирота?

— Еще ребенком я привыкла думать, что одна уцелела на космическом корабле, обстрелянном марсианами.

— Очень сексуально.

— Ты выглядишь ужасно, но совсем не так, как вчера. Мистер Шоу сказал, что ты спал всю ночь. И спал спокойно.

— Вот оно что! Ты разговаривала с Реймондом.

— Сегодня утром. Он очень официально говорил о тебе.

— Бедняга Реймонд. Я единственный, кто у него есть. Хотя он, в общем-то, ни в ком не нуждается. У старины Реймонда душа способна принять всего двух-трех человек. И я один из них. Еще есть девушка, из-за которой, мне кажется, он плачет за запертой дверью. Места осталось еще только для одного. Надеюсь, это не из-за того, что вы сговорились с Реймондом, но меня снова отзывают в армию.

— У тебя сегодня был плохой день?

— Да. Вернее, и да, и нет.

Марко сел так неожиданно, словно у него ноги подкосились. Рози опустилась на пол рядом с его креслом — словно танцовщица во время перерыва. Он поглаживал ее шею, слегка рассеянно, но с чувственной нежностью.

— Ты — самое святое, что есть у меня в этом мире, — медленно, проникновенно заговорил он, — поэтому клянусь, положа руку на тебя, что сенатор Джон Айзелин ответит за то, что произошло сегодня. Как? Пока не знаю. Но, начиная с сегодняшнего дня, я буду неустанно думать об этом. Начиная с сегодняшнего дня и всегда, я, майор Марко, буду думать о том, как заставить его заплатить за то, что он сделал сегодня. Скорее всего, убивать его я не стану. Сегодня я понял, что, скорее всего, никогда не стану убийцей.

Рози изумленно глядела на Марко. Его лицо блестело от пота, в глазах была грусть, но не жажда мести. Ее глаза, глаза женщины племени туарегов, походили на черные миндалины с голубыми зрачками, изменчиво голубыми, словно туман или далекий снег. Эти глаза достались ей по наследству от крестоносцев, которые свернули не в ту сторону, когда Вальтер Бедный в 1096 году послал их грабить Святую Землю. Они двинулись влево, к Джарабубу, что в Африке, вместо того, чтобы свернуть вправо, к Лондону. И навсегда осели в Сахаре, но продолжали придерживаться обычаев странствующих рыцарей, которые честно добивались нежных взглядов женщин, исполняя им свои серенады.

Некоторое время Рози неотрывно глядела на майора, потом прислонилась головой к его ноге и сидела спокойно, просто слушая.

— Айзелин — отчим Реймонда, — продолжал Марко. — Он сидит в своем офисе на Капитолийском холме. Он самый доступный сенатор из всех, знаешь ли, потому что теперь большинство газет печатаются прямо у него офисе. Сенатор Айзелин очень трепетно относится к Реймонду, потому что, по сути своей, Джонни — настоящий продавец. Реймонду на него наплевать, а недостаток покупательского восхищения предлагаемым продуктом всегда огромный вызов для продавца. На самом деле все, что мне следовало бы сделать, это позвонить Джонни, сказать, что меня послал Реймонд, проникнуть, таким образом, в его офис, запереть дверь и выстрелить ему в голову. Или, может, забить до смерти креслом с железными ножками.

Марко говорил негромко, сквозь стиснутые зубы. Несколько мгновений он обдумывал только что высказанную идею.

— Рози, ты знаешь, что Реймонд награжден Почетной медалью? — Это был практически риторический вопрос. Не отвечая, она просто покачала серебряной головой. — Хотелось бы мне, чтобы ты поняла, что это значит. Но для этого нужно вырасти в армейских гарнизонах, пройти через Академию, а потом еще через пару войн, приобрести вкус к Джорджу Паттону и «Комментариям» Цезаря, и Блюхеру, и Нею, и Молтке, но, слава богу, для тебя это невозможно. Просто поверь, когда я говорю, что человек, награжденный Почетной медалью, в глазах любого солдата — самый лучший, самый достойный, потому что достиг того, к чему стремится каждый военный. Так вот, после того, как Реймонд получил Почетную медаль, у меня начались ночные кошмары. Это было очень скверно. Когда я, слава господу, встретил тебя, они уже довели меня до ручки. На протяжении пяти лет почти каждую ночь мне снилось одно и то же, и, в конце концов, после того, как я совсем замучился с этими кошмарами, у меня возникло предположение, что Реймонд получил медаль не по праву. А ведь я сам поклялся, что он честно заработал ее, и остальные патрульные тоже поклялись в этом. В конце концов кошмары убедили меня в том, что все мы ошибались. Сейчас я уверен, что это русские хотели, чтобы Реймонд получил медаль. Вот он ее и получил. Не знаю, зачем им это понадобилось. Может, если повезет, никогда и не узнаю. Но я офицер, прошедший школу разведки. Я исписал целый блокнот подробностями своих снов — касательно мебели, и одежды, и цвета лица, и дефектов речи, и настила пола. Все это я обсудил с Реймондом. У того возникла идея, что мне следует потребовать военного суда над собой за фальсификацию рапорта и добиться публичного расследования, чтобы враг как минимум решил, что мы знаем больше, чем на самом деле. Сегодня днем эта идея умерла, когда один генерал-лейтенант пустил себе пулю в лоб, потому что лишь таким способом мог заставить Айзелина услышать протест армии против того, что он с нами творит. Я знал этого генерала. Он любил жизнь и мог бы прожить еще немало, но рассматривал этот протест как важное для армии дело и не привык уклоняться от ответственности. — Голос Марко зазвучал холодно. — Так вот, я клянусь, положа руку на тебя, на мою Юджину Роуз, что придет день, когда я, майор Марко, заставлю сенатора Джона Айзелина заплатить за все это, и если понадобится его убить, а я не смогу его убить, значит, я найду того, кто сделает это за меня. — Он на мгновенье закрыл глаза. — В этом доме есть пиво?

Рози принесла пиво; сама она пила дешевый теплый джин.

Прежде чем заговорить снова. Марко выпил банку пива.

— Так или иначе, меня остановили. Прежде чем застрелиться, генерал приказал мне забыть о трибунале, и так тому и быть. Я со своими ужасными снами заморожен внутри огромной глыбы льда, и мне никогда не выбраться оттуда.

— Ты выберешься.

— Нет.

— Выберешься.

— Каким, интересно, образом?

— Помнишь, как я рассказала тебе о том, о чем ни одна женщина в здравом уме не стала бы рассказывать мужчине, с которым только что познакомилась? О том, как я позвонила человеку, с которым была обручена, и отказала ему из-за того, что от тебя исходил запах чистого безумия?

— Я решил, что ты все это придумала, просто ради того, чтобы я поцеловал тебя.

— Этого человека зовут Луи Амджак, хотя, в общем, ты прав.

— Знаешь, я думаю, что тебя неудержимо потянуло ко мне совсем не потому. Не забывай, что, едва увидев тебя, я заплакал, словно маленькая потерянная дворняжка. Такие вещи пробуждают материнский инстинкт.

— Ты когда-нибудь проделывал это с другими женщинами? Запах безумия, конечно, никуда не денешь, но если ты хныкал перед другими женщинами, этого я не вынесу.

— Неважно. Ничего такого не будет после того, как мы поженимся. Ну, так что там Луи Амджак?

— Он агент ФБР. А эти ребята знают свое дело. У меня чисто интуитивное ощущение, что они могут помочь тебе с этим блокнотом… с этим Сонником Храброго Майора.

— Я армейский разведчик, малышка. Мы не выносим свое грязное белье на обозрение ФБР. Представители конкурирующих фирм, как правило, не склонны болтать друг с другом.

— Насколько я поняла, ты был армейским разведчиком. Если ФБР усмотрит в этой проблеме что-то стоящее, тебя возьмут обратно и ты сможешь сам довести дело до конца.

— О господи!

— Разве не стоит попытаться?

— Ну, да, хотя… Не думаю, что Луи Амджак станет помогать мне. В конце концов, ты ведь была его невестой.

— Может, его это и не обрадует, даже наверняка не обрадует. Однако он агент Федерального Бюро Расследований, и если твой случай его заинтересует, все остальное он отметет в сторону.

* * *

Да уж, Луи Амджак вовсе не пришел в восторг от перспективы знакомства с майором Марко. Честно говоря, он пришел в ярость. Амджак был высоким, худощавым мужчиной, с влажно блестевшими, словно полными слез глазами. Когда Марко увидел эти глаза в первый раз, его пронзило острое ощущение ревности. Он подумал, что может. Юджина Роуз близорука и, впервые увидев Амджака, решила, будто тот плачет. Картину дополняли красноватая кожа, песочного цвета волосы и веснушки на тыльной стороне рук. Волосы казались мягкими, точно пух; этот человек не смог бы отрастить усы, даже если бы не брился целый год. Челюсть у Амджака была, как у крокодила, и когда он сидел в маленькой, уютной, отделанной в золотых тонах комнате Рози, где на полу лежал ужасный ковер с рисунком в виде больших «кочанов» роз, а на всех стенах, вперемешку с рекламными изображениями старинных пивоварен Северной Европы, висели головы горных козлов, установленные на чем-то вроде кучек грязного пепла, Амджак выглядел так, словно был бы счастлив узнать, что его пригласили сюда исключительно ради того, чтобы откусить Марко правую руку.

Когда он вошел и остановился, с неприязнью глядя на Марко, Юджина Роуз безмятежно сказала:

— Это Бенни Марко, помнишь, я тебе о нем говорила, Луи? Бенни, а это типичный старомодный сыщик из журнала «Черная маска», по имени Луи Амджак.

— Ты заставила меня тащиться сюда под дождем только ради встречи с ним? — спросил Амджак.

— Разве идет дождь? Да, именно ради этого.

— И что я должен сделать? Арестовать его за то, что он выдает себя за офицера?

Марко решил, что вообще-то разумнее было бы предоставить старым друзьям возможность сначала поболтать наедине.

— Как ты относишься к плебейскому виски с содовой, Луи? — спросила Рози.

— Плебейскому? Уверен, твой друг пьет пиво прямо из банки.

— Точно! Вас, парней из ФБР, не обманешь, верно? — сказала Юджина Роуз. — Так ты будешь виски с содовой или нет?

— Угу.

— Что «угу»?

— Да, буду!

— Так-то лучше. Давай сюда пальто. Как твой локоть реагирует на такую погоду? Теперь сядь. Хотя нет. Пойдем лучше со мной на кухню, пока я буду разливать виски. Как твоя мама, уже вернулась из Монреаля?

Амджак снял пальто.

— Знаешь, Роуз, боюсь, не будь я левшой, мне, наверно, пришлось бы уволиться из ФБР. Веришь ли? Я с большим трудом сгибаю локоть. Этот доктор Вейлер — ты ведь знакома с Эйбом Вейлером, Роуз? — он, может, и разбирается кое в чем — ну, ты знаешь, что я имею в виду — но что касается артрита, тут он полный профан. — Амджак затопал вслед за хозяйкой на крошечную кухню; Марко, вытаращив глаза, провожал их взглядом. — Мать решила остаться еще на неделю, — донесся до него голос Амджака. — Там продают очень крепкое пиво, и, поскольку муж сестры не вернется домой до понедельника, мать подумала, почему бы и нет?

— Конечно, почему бы и нет? — послышался голос Рози. — Главное — уехать до того, как он вернется, вот и все. Он говорил мне, что ему нравится лупить ее прямо по маленькому, милому старушечьему носу.

— Что за глупости мы с тобой обсуждаем! — раздраженно сказал Амджак. — Спасибо. — Видимо, Рози протянула ему виски.

— Ваши ребята все еще интересуются советскими шпионами?

Амджак резко качнул головой в сторону Марко.

— Этот, что ли?

— Он знает некоторых.

Они вернулись в гостиную. Рози прижимала к животу четыре банки пива.

— Он умеет разговаривать? — спросил Амджак.

— Да, и еще как. И, ох, Луи, хотела бы я, чтобы от тебя пахло, как от него! — Марко заметно смутился, Амджак проворчал что-то и вперил в него пристальный взгляд. — Однако давай перейдем к делу, потому что майор Марко уже начинает чувствовать себя так, словно после одиннадцати лет совместного обучения в Академии он увел у тебя жену, а тебе лучше всех на свете известно, что это совсем не тот случай.

— Так рассказывай! — буркнул Амджак.

И Рози все рассказала. От патруля она перешла к Почетной медали и ночным кошмарам, к Мелвину, живущему в Вайнрайте, к армейским госпиталям, к Чанджину и Реймонду, к матери Реймонда и сенатору Айзелину, не забыла также про трибунал и самоубийство генерала Джоргенсона. Когда она закончила, все некоторое время молчали. Амджак медленными глотками допил виски.

— Где блокнот? — хрипло спросил он.

Марко в первый раз раскрыл рот.

— В моих вещах. У Реймонда на квартире.

— Ты помнишь какие-нибудь лица людей в своих снах?

— Каждого человека, каждое лицо. Там еще была одна женщина.

— И один русский подполковник?

— В форме КГБ.

— А этот Мелвин видит во сне то же самое?

— Да. А тот человек, который сидел рядом с подполковником, сейчас служит у Реймонда.

Амджак встал и осторожным движением натянул пальто.

— Я переговорю с особым агентом. Где тебя можно найти?

Марко открыл было рот, но Юджина Роуз опередила его:

— Здесь, Луис, — живо ответила она. — В любое время.

Марко залился краской.

— Я вообще-то остановился у Реймонда Шоу, — быстро вставил он. — Трафальгар 88–881.

— Не могу поверить, — сказал Амджак Рози. — Просто не могу поверить, что ты стала такой безжалостной, жестокой девочкой. — Он направился к двери. — Тебе наплевать на меня.

— Луи!

Амджак был уже у двери, но обернулся. Рози безо всякого выражения смотрела на него.

— Ты знаешь, что мне на тебя не наплевать, — сказала она. — И уверена, что ты точно знаешь, до какой степени мне на тебя не наплевать.

Не в силах выдержать ее взгляд, он отвел глаза в сторону, а затем уставился в пол.

— Как ты думаешь, тридцатидевятилетний холостяк, который большую часть жизни мотался по всему миру и имел кучу женщин, может захотеть жениться? — спросила она. — Он имеет полное право, Луи. И я тоже. Может, если бы ты поменьше интересовался своим локтем и своей маменькой, мы сейчас уже были бы женаты. Мы были вместе четыре года, Луи. Четыре года. Ты, конечно, можешь говорить, что мне наплевать на тебя, но ответить на это я могу лишь одно: все дело в Бене. Ясно, как божий день, что Бен для меня — единственный мужчина. Когда-нибудь, если ты и дальше продолжишь играть в эту игру со всякими проволочками, а я полагаю, что именно так ты и будешь себя вести, какая-нибудь женщина отплатит тебе за все. Свяжет тебя, оттолкнет подальше от берега и бросит плыть по воле волн. Тогда ты поймешь, что если я веду себя так сейчас — безжалостно и жестоко, как ты выразился — то лишь потому, что это оставляет меньше шрамов. Теперь перестань дуться и ответь мне. Ты собираешься помочь нам или нет?

— Я хочу помочь ему, Рози, — медленно произнес Амджак, — но решаю не я. Ответ сообщу тебе завтра. Доброй ночи и удачи тебе.

— Доброй ночи, Луи. Когда твоя мать позвонит, передай ей мои наилучшие пожелания.

Амджак вышел и закрыл за собой дверь.

— Тебя не так-то просто обвести вокруг пальца, а, Юджина Роуз? — уважительно спросил Марко.

На следующий день в большом нью-йоркском офисе Федерального Бюро Расследований собрались четверо. Одним из них был Амджак, вторым — особый агент, его непосредственный начальник; третьим — только что прибывший из Вашингтона курьер, а четвертым — Марко.

Курьер привез из закрытого спецархива ФБР сто шестьдесят восемь тщательно отобранных фотографий. Здесь были снимки только мужчин: мексиканские цирковые артисты, чешские химики, канадские спортсмены, обветренные австралийские шоумены, индийские нефтяники, японские преступники, австрийские шахтеры, французские метрдотели, турецкие борцы, английские издатели, советские чиновники; тут были также граждане Китайской Народной Республики и офицеры Советской армии. Некоторые снимки были четкие, другие — размытые. При первом же просмотре Марко отобрал фотографии Михаила Гомеля и Георгия Березина. Никто не произнес ни слова. Со второго захода Марко отложил в сторону Па Ча, высокопоставленного китайского сановника. Марко не указал ни на литературного агента из Северной Каролины, ни на баскского торговца овцами и вообще ни на мгновенье не усомнился в своем выборе, основанном на том, что долгими ночами изучал эти лица на протяжении пяти лет.

Курьер и особый агент взяли три отобранные Марко фотографии и вышли, чтобы свериться со своей картотекой. Марко и Амджак остались одни.

— Валяй, занимайся своими делами, — сказал Марко Амджаку. — Не обращай на меня внимания.

— А-а, заткнись, — буркнул Амджак.

Марко уселся за длинный полированный стол, развернул «Нью-Йорк таймс» и успел разгадать две трети кроссворда, пока не вернулись особый агент и курьер.

— Что-нибудь еще помните об этих людях? — прямо с порога, не успев сесть, спросил особый агент. Амджак тут же выпрямился, мутная пелена спала с его глаз. Курьер разложил три фотографии на столе перед Марко. — Не спешите.

Однако Марко не нуждался в долгом изучении снимков. Он взял фотографию Гомеля.

— У этого были железные вставные зубы, и пахло от него, как от козла. Голос громкий, скрипучий. Ростом футов шесть, так мне кажется. Крупный. Сам он был в штатском, но его сотрудники все в форме — от полковника до лейтенанта. — Марко взял фотографию китайца, Па Ча. — У этого были глаза убийцы, но хихикал он очень смешно, тоненько так. Чувствовалось, что он человек влиятельный. Не пытался скрыть свое отвращение и презрение к русским. Они явно считались с его мнением. — Он перешел к Березину, сфотографированному в шелковой пижаме, со стаканом в руке и глупой ухмылкой во все лицо. — Это советский генерал-лейтенант. Его служащие были в штатском, среди них — одна женщина. — Марко усмехнулся. — Они чем-то похожи на фэбээровцев. Генерал сильно шепелявит, а цвет кожи у него… ну, вроде как у мистера Амджака.

В комнату вошел новый человек и протянул особому агенту записку. Тот прочел ее и сказал:

— Ваш друг мистер Мелвин согласился сотрудничать с нашими представителями в Вейнрайте, на Аляске. Он указал на одного из этих людей, Михаила Гомеля, являющегося членом ЦК КПСС, — Эти слова заставили Марко лучезарно улыбнуться Амджаку, но тот не смотрел на него. — Можете вы сегодня же вернуться в Вашингтон, полковник? Там вас уже ждут наши специалисты.

— В любое время, когда скажете. У меня бессрочный отпуск. Однако вы ошиблись, по званию я майор.

— С сегодняшнего утра вы уже полковник. Мне только что сообщили об этом из Вашингтона.

— Нет! — Марко вскочил и вцепился руками в стол. — Нет, нет, нет! — Охваченный яростью, донельзя огорченный, с каждым словом он ударял кулаками по блестящему столу. — Этот грязный, мерзкий, сволочной сукин сын! Он заплатит за все! Когда-нибудь он заплатит за все! Нет, нет, нет!

Возможно, в глубине души Марко был предрасположен к истерикам.

* * *

В дальнейшем полковник Марко работал совместно с Федеральным Бюро Расследований и своим подразделением армейской разведки (в котором его встретили со всем уважением и мгновенно восстановили по рекомендации директора ФБР и представителей ЦРУ). Теперь отпала всякая необходимость поднимать вопрос о трибунале, чтобы добиться полномасштабного расследования. Его проводило целое подразделение, со штаб-квартирой в Нью-Йорке и прямой связью с Пентагоном. Белый дом выделил огромные средства на необходимые нужды, лаборатории и персонал, включая трех психиатров, ведущего специалиста страны в области применения на практике теории Павлова, шестерых профессиональных шпионов, кстати, весьма начитанных, специалиста по мнемотехнике,[25] востоковеда и эксперта по советским внутренним делам. Это не считая простых копов и их помощников.

Полковник Марко возглавлял подразделение, а Луис Амджак был его консультантом, помощником и постоянным компаньоном. Еще одним неизменным товарищем Марко стал толстяк с нервами чикагского коридорного, по имени Джим Леннер. Он представлял ЦРУ. Все лето 1959 года они трудились в просторном, многоквартирном доме в Нью-Йорке, но не продвинулись ни на шаг по сравнению с теми тревожными выводами, которые еще раньше сделал сам Марко. Пришли бы они к новым выводам, если бы Марко мог позволить себе рассказать о той части своих снов, которая имела отношение к совершенным Реймондом убийствам? Вопрос, конечно, интересный. Однако Марко не видел тут никакой связи, не считал, что время пришло, да и вообще не придавал особого значения именно этим моментам: одним словом, существовало множество причин, удержавших полковника от того, чтобы разгласить эту информацию. Проект между тем уже «сожрал» тысячи человеко-часов; по мере того, как шло время, давление со стороны высокопоставленных лиц, бывших источниками денежных средств, все возрастало.

Три взвода неотступно вели наблюдение за Реймондом. Общая цена проекта, который романтики от разведывательной службы назвали «ОПЕРАЦИЯ „ЗАГАДКА“», исчислялась суммой, превышающей 634 217 долларов, плюс еще кое-какие мелкие расходы — на поездки, жалованье сотрудникам, оборудование, аренду помещений, эксплуатационные и прочие расходы — причем ни цента из этих средств не было украдено, если не считать нескольких сот катушек с пленками самых разных фильмов. Однако даже бухгалтеры не считают это убытком, поскольку ни один фотограф на свете не способен устоять перед целым складом фильмов и рассматривает то, что он «позаимствовал» некоторые из них, не как воровство, а как исследовательскую работу.

Алан Мелвин, бывший капрал, ставший на гражданке водопроводчиком, был доставлен из Аляски в госпиталь Вальтера Рида в Вашингтоне, а потом в штаб-квартиру операции в Нью-Йорке. Однако длительные беседы с ним не прибавили фактически ничего к тому материалу, что уже собрал раньше Марко. Тем не менее вызов из ФБР, похоже, пришел как раз вовремя, чтобы спасти не только рассудок Мелвина, но даже саму его жизнь. Ночные кошмары привели к тому, что бедняга потерял в весе семьдесят один фунт. По прибытии в Вашингтон он весил сто три фунта. На протяжении семнадцати дней, пока врачи не рекомендовали его перевозить, он получал высококалорийное питание; однако, главное — за это время успел поговорить с Марко. Когда он узнал, что его ночные кошмары, скорее всего, были реальностью, которая является предметом самого серьезного внимания и беспокойства президента Соединенных Штатов, все страхи, казалось, мгновенно улетучились. Отныне Мелвин мог спать и есть, легко переваривая сгустки всех своих опасений.

После возвращения на действительную службу полковник Марко потребовал — и получил желаемое — неформальной встречи с руководством ФБР. Ему объяснили, что отказываться от повышения в звании, как он собирался сделать, совершенно невозможно, но тот факт, что он так остро переживает эту проблему, делает ему честь. Ему также объяснили, что при нынешнем настроении умов в США такой поступок может нарушить всю систему правоведческих взаимоотношений; кроме того, подобного рода «доблесть» просто недоступна пониманию правительственного истэблишмента. Полковник Марко попросил разрешения во весь голос заявить о своем неприятии сенатора Айзелина, и ему позволили продемонстрировать это отношение отказом от любых видов спонсорской помощи, имеющей столь позорное происхождение; Марко заявил, что не примет от этого человека никакой помощи, даже в форме добровольных пожертвований. Он попросил также, чтобы ему разрешили официально выразить свои опасения, что это его скоропалительное повышение до ранга полковника в будущем может повредить его армейской карьере.

Ему растолковали, в самой дружеской, неофициальной манере, что хотя он и получил повышение таким… ну, необычным… способом, и в его личном деле зафиксировано, что к этому приложил руку сенатор Айзелин, но если он воспринимает это как позорное пятно, то глава Объединенного Комитета Начальников Штабов приложит собственноручное объяснение, при каких обстоятельствах это произошло, и тем самым на честное имя полковника не падет ни малейшая тень.

В итоге, поскольку Марко стал теперь человеком очень значительным, он в глубине души порадовался тому, что за ним не тянется «хвост» Айзелина, но тем не менее не простил его и по-прежнему жаждал мести. Единственным негативным фактором, имеющим отношение ко всей этой кутерьме, оставалась теперь смерть генерала Джоргенсона, но это была совсем другая проблема, не связанная с повышением Марко в должности. Когда-нибудь, пылко рассуждал полковник, он попросит разрешения посмотреть запись, сделанную в личном деле генерала Джоргенсона главой Объединенного Комитета Начальников Штабов — еще до того, как эта запись станет частью истории. Как солдат, полковник Марко понимал, что генерал умер геройски, в том смысле, в каком индийский священник глубоко убежден в праве вдовы усопшего сжечь себя на погребальном костре мужа, стать святой и воссоединиться с Сати. Так могут поступать лишь те, кто способен верить, и, следовательно, недаром говорят, что разум военного чем-то похож на разум юноши. Это — неизменная величина: соблюдение кодекса чести в мире, где любая безрассудная преданность вызывает насмешку; но, с другой стороны, наш мир тяжело болен и сам знает об этом.

Полковник Марко решил, что когда он найдет разгадку своих ночных кошмаров, то может с чистой совестью стать генералом.

Пока Реймонд путешествовал с матерью по Европе, Марко вместе с Амджаком и Леннером исколесил Соединенные Штаты и официально опросил всех уцелевших патрульных. Увы, это ничего не дало. Еженощно, на манер одинокого бродяги, утомленного скукой пути. Марко звонил своей подруге, на которой, за неимением времени и возможности, все еще не женился. Рози успокаивала его. Троица объехала семь городов, от Калифорнии, до Лонг-Айленда. Выяснилось, что среди бывших патрульных только Марко и Мелвина одолевают ночные кошмары.

XVI

Европейское турне миссис Джон Айзелин, предпринятое ею летом пятьдесят девятого года в сопровождении сына, вылилось в невообразимую и тем не менее чрезвычайно характерную для нее цепь событий. Миссис Айзелин ухитрилась сделать невероятно много для настоящего и будущего антиамериканизма и вбить клиньев между Америкой и ее союзниками намного больше, нежели любой другой человек или группа людей (не считая ее мужа) за всю историю XX века.

Всякий раз, сидя рядом со своим представительным, но довольно странным сыном перед журналистами, она приводила новые доводы в пользу своего путешествия. В Париже эта женщина заявила, что занимается поиском ошибок во внешнеполитической деятельности правительства США. В Бонне сказала, что ищет следы подрывной деятельности американского правительства за океаном. В Мюнхене выяснилось, что объектом ее поисков является и то и другое, поскольку, цитируем, «непременным условием эффективной работы любого правительства является безусловная политическая ответственность». «Политик, покровительствующий коммунистам, не может работать эффективно», — объясняла миссис Айзелин представителям немецкой (и мировой) прессы.

Единственный брат миссис Айзелин был к тому времени американским послом в Италии. Когда в конце июля они посетили Рим, он пригласил сестру и племянника остановиться в доме, где жил со своей семьей. Приглашение миссис Айзелин приняла, воспользовавшись посредничеством «Ассошиэйтед Пресс». «Мой брат очень мне дорог, — эти ее слова предназначались для публикации на многих языках, — и я бесконечно счастлива встретиться с ним после долгой разлуки, внимать его мудрым речам, покоиться в его объятиях. Мы оба не покладая рук работаем на пользу нашей родины, поэтому подолгу пребываем в разлуке. Вот и сейчас, много лет мы практически не общались». Тот факт, что их общение возобновилось исключительно благодаря специальному приказу госсекретаря США, согласно которому послу надлежало пригласить к себе сестру, разумеется, не упоминался.

Из резиденции посла миссис Айзелин съехала на второй день. Она перебралась в «Гранд-Отель» и тут же созвала пресс-конференцию, на которой объяснила свои действия. Полная стенограмма пресс-конференции была опубликована в «Нью-Йорк таймс», в номере от 29 июля 1959 года. Вот что миссис Айзелин заявила: «Я разрываюсь на части, в полном смысле этого мелодраматического выражения. Я люблю брата, но долг призывает родину любить больше. Преданность любимому брату я вынуждена принести в жертву более великой преданности будущему Запада. Посольство моего брата — марионеточное, им манипулируют американские коммунисты под непосредственным руководством Кремля. Всеми силами души я хочу верить, что это — следствие инертности и неведения брата, а не намеренное его злодеяние».

Когда помещение опустело, Реймонд вяло осведомился у матери, какого черта она сделала брату такую неслыханную пакость.

— Реймонд, дорогой, — отвечала мать, — невозможно без конца подставлять другую щеку. Когда-то давным-давно я пообещала моему так называемому братцу, что однажды прибью его лапу к полу. Теперь у него есть шанс убедиться, что я не шутила. Вот так-то, мой милый Реймонд.

* * *

Брат миссис Айзелин тут же подал прошение об отставке, которое было незамедлительно принято государственным департаментом. Однако Белый дом в удовлетворении прошения отказал — не то из-за медлительности Фостера, который не передал бумаги Джиму, не то из-за нерасторопности Джима, помешавшей ему завизировать их у Фостера. В течение последовавших тридцати шести часов вопрос пребывал в состоянии хрупкого равновесия, пока, наконец, по возвращении президента из путешествия по самым зеленым холмам Джорджии воля последнего не возобладала и брат матери Реймонда не был восстановлен в своих посольских правах. Причиной этого проявления президентской мудрости были припадки буйной ярости, которые вызывало в нем одно лишь упоминание имени Джонни Айзелина.

Пока миссис Айзелин настойчиво завоевывала внимание мировой прессы, сенатор Айзелин счел необходимым издать собственную директиву, в которой суть миссии его супруги в Европе разъяснялась с позиций Вашингтона. В интервью, взятом у него во время формального расследования состояния дел в Министерстве сельского хозяйства, он, обращаясь к миллионам верных слушателей по всей стране, заявил:

— Моя жена, эта удивительная женщина, так много выстрадавшая во имя своего патриотизма, выступает за границей в роли эмиссара[26] Сената Соединенных Штатов. Ее задача — выяснить, какую сумму нынешняя администрация потратила на поддержку коммунизма в западном мире. Надеюсь, я раз и навсегда удовлетворил любопытство определенных кругов по этому вопросу.

Увы, этим высказыванием Джонни не удалось решить вопрос раз и навсегда, поскольку президент настаивал, чтобы лидер меньшинства в Сенате дал политическую оценку высказыванию сенатора Айзелина — и тем самым действительно решил вопрос раз и навсегда. Президент совершенно упустил из виду тот факт, что лидер меньшинства руководит меньшинством не где-нибудь, а в Сенате, где любые указания со стороны исполнительной ветви власти истолковывают традиционно превратно.

Текст, вышедший из-под пера лидера меньшинства, был образцом политического компромисса. Как представитель Сената, лидер отрицал, что госпожа Айзелин является официальным представителем Сената Соединенных Штатов — хотя тут же признал, что для Сената было бы огромной честью считать ее своим эмиссаром.

— Госпожа Айзелин — прекрасная и благородная леди, — продолжал этот воспитанный джентльмен, до глубины души довольный предоставившейся возможностью насолить Белому дому, — блестящая женщина, с чьим обаянием и изяществом может соперничать разве что ее несравненный ум. Поэтому я убежден, что ни она, ни ее выдающийся муж не станут утверждать, будто кто-либо, официально не назначенный представителями госструктур и не облаченный священным правом заседать в Сенате Соединенных Штатов, может выступать в роли представителя этого института. Думаю, правильнее всего будет выразиться так: госпожа Айзелин, где бы она ни находилась, всегда представляет Америку. (Бурные аплодисменты.)

Благородный джентльмен даже получил письменную благодарность от «Общества дочерей американских борцов за свободу» за галантность, проявленную по отношению к американским женщинам.

Отзывы европейской прессы, главным образом консервативной, носили иной характер. Стокгольмская «Дагенс нюхетер», крупнейшая и влиятельнейшая ежедневная шведская газета, писала: «Что бы ни обнаружила жена сенатора Джона Айзелина, она все испортила собственной глупостью и высокомерием. По способности разжигать антиамериканские настроения она обставила и КГБ, и всех его наемных агентов, вместе взятых. По единодушному мнению европейцев, миссис Айзелин символизирует прямо противоположное тому, за что выступает Америка и за что мы ее ценим. Айзелинизм, этот архивраг свободы, позорит США».

На всем протяжении турне, вплоть до самых его последних дней (а закончился вояж в Великобритании), Реймонд в своей ежедневной, передаваемой по телеграфу колонке ни разу не упомянул о существовании матери и отчима. Тем не менее он описывал события на европейской политической сцене таким образом, что у читателя создавалось отчетливое впечатление, будто автор колонки находится в самой гуще происходящего. В «Дейли пресс» заявили, что он непременно должен напечатать заявление, в котором высказал бы свое собственное мнение по поводу вояжа матери, и для достижения этой цели готовы были даже прибегнуть к угрозам. Это была полная нелепица, порожденная потребностью столичной публики по любому вопросу иметь информацию из первых рук.

Чарльз О'Нил, издатель газеты Реймонда, действовал более тактично. Он позвонил своему сотруднику в отель «Савой» в Лондон и, после обмена информацией относительно погодных условий в обеих странах и природных феноменов прошлых лет и, в заключение, обсуждения прогнозов погоды по обе стороны Атлантики, О'Нил, которому предстояло оплачивать разговор, внезапно оборвал все эти разглагольствования, заявив, что Реймонд, судя по всему, не имеет ни малейшего понятия ни о степени общественного интереса, вызванного европейским турне его матери, ни о том, сколь тесно он сам, Реймонд Шоу, ассоциируется в глазах публики с супругами Айзелин и их действиями. Нервно подергиваясь при мысли о размере телефонного счета, О'Нил привел выдержки из пары-тройки статей. Реймонд был так поражен, что сперва потерял дар речи. А затем спросил, как, по мнению О'Нила, ему следует поступить. Издатель ответил, что не понимает, почему бы не возложить оплату телефонного счета на синдикат… Затем последовал тяжелый вздох и О'Нил сказал, что ему кажется, что как газете, так и Реймонду следует отойти от их нынешней несгибаемой позиции в отношении семейства Реймонда — позиции, сводящейся к полному неупоминанию супругов Айзелин — и опубликовать, по крайней мере, одну статью на эту тему, посвятив ее обсуждению айзелинизма в целом и нынешнего турне в частности.

Реймонд последовал совету в тот же день, и статья была перепечатана большее число раз, чем любая другая авторская колонка. Что же касается астрономического телефонного счета за разговор с Лондоном, то синдикат оплатил его без малейшей задержки. В колонке, в частности, говорилось: «Джона Йеркеса Айзелина я знаю с детства как убийцу по убеждениям и мерзавца. В политике он ведет себя как трусливый убийца, нападая на противников из-за угла в грязных закоулках своего оппортунизма. Все, без исключения, попытки оправдать эти нападения потерпели неудачу как в суде, так и в сознании людей. Общий итог неутешителен — налицо явная угроза национальной безопасности. Айзелин подготавливает почву для того, чтобы американское правительство не выполняло поставленные перед ним задачи — как это было до сих пор, — а работало бы на пользу тоталитаризма».

Реймонд не смог удержаться, чтобы перед отсылкой не зачитать статью матери. Он прочел ее монотонным голосом, с каменным лицом, внутренне содрогаясь в предвидении возможной реакции.

— Господи боже мой, — ответила мать, — и что, по-твоему, я могу сделать? В суд на тебя подам? Знаю, ты не нуждаешься в моем позволении — но я тебе его все равно даю. Шли эту ерунду, куда хочешь. В наше время все равно никто ничего не читает, кроме заголовков. — Она презрительно махнула рукой. — Ну же! Беги, отправляй свою статейку! Мне некогда.

* * *

Реймонд не отдавал себе отчета в том, что после публикации в Штатах его статьи о Джонни и матери положение его самого в Лондоне в какой-то степени пошатнется. Английские газеты не замедлили перепечатать статью. Говоря о роли своей матери в том, что он назвал «заговором презрения к человеку», Реймонд назвал ее «карикатурой на отважную женщину, спутницу первых завоевателей Америки, которая заряжала ружья, пока мужчины отбивались от дикарей», карикатурой в том смысле, что дикарями в данном случае были она сама и Джонни, и что «если кровь нации — это ее честь и достоинство в глазах мира, то руки этой парочки по локоть в крови». Эти высказывания прямо противоречили позиции части британской прессы, успевшей уже сорвать неплохой куш, размазывая настоянную на металле патоку на тему Родины и Матери — так что, по крайней мере, у определенной части журналистов, присутствовавших на прощальной пресс-конференции его матери в отеле «Савой», появление на поле брани Реймонда не вызвало бурного энтузиазма. Доведись им узнать, как он относится к ним — да и ко всему миру! — стрельба началась бы прямо на месте. С другой стороны, этому крылу британской прессы противостояло другое, представителей которого до такой степени тошнило от сенатора Айзелина и его супруги, что они вполне одобряли поступок Реймонда в отношении своей матери — хотя, разумеется, предусмотрительно помалкивали.

Обе стороны воспользовались возможностью продемонстрировать свои взгляды, хоть и не обязательно посредством прямого высказывания. Перед тем как покинуть Лондон, миссис Айзелин заявила репортерам, что намерена призвать комитет Сената, в котором заседает ее муж, заняться расследованием деятельности Лейбористской партии Великобритании. По ее словам, она собрала документы, подтверждающее, что эта партия стала настоящим прибежищем социалистов и подпольных коммунистов, и что, вернись лейбористы к власти, они «сокрушат альянс, на котором покоится дружба между нашими великими народами, и, прикрываясь лозунгами о честном расхождении во взглядах, станет саботировать великую миссию Америки во всем мире». Казалось, откуда-то с самой вершины мира прямо на отель сполз самый огромный ледник. На мать Реймонда смотрели шестьдесят человек, мужчины и женщины — у каждого подбородок величественно упирается в грудь, рот широко открыт, а глаза сверкают. Какой-то джентльмен с Флит-стрит швырнул полный бокал виски с содовой через плечо: описав высокую духу, бокал разбился на множество осколков в углу. Нечего и объяснять, что в любой стране мира такой поступок газетчика истолковывается как признак того, что он просто вне себя. При этом журналист заявил:

— Мадам, я Джозеф Поул из «Дейли адвокат-джорнал». И я отказываюсь иметь какие-либо дела с вами, вашим мужем и вашим эксцентричным сыном. — Он повернулся к журналистке рядом. — Вы позволите? — С этими словами он взял из ее рук бокал и выплеснул содержимое прямо на ноги миссис Айзелин.

Реймонд толкнул журналиста так, что тот отлетел прямо в толпу. В ходе последовавшей за тем потасовки некоторые журналисты, возмущенные попытками Реймонда опорочить в своей статье доходную священную корову Материнства, воспользовались шансом свести с ним счеты. Те же, кто его публичное отречение от матери втайне одобрял, ухватились за возможность сквитаться с ней самой и двинулись в бой под предводительством воинственно размахивающих зонтиками коллег-женщин. Результатом стала полная неразбериха. Миссис Айзелин швырялась стульями, графинами с водой и бутылками, ухитрившись нанести противникам максимум болезненных повреждений, но сама при этом нисколько физически не пострадала. Фоторепортеры из раздела новостей от такого поворота событий впали в экстаз — ибо, по мнению любого читателя газет в Великобритании, они присутствовали при наглядной демонстрации того, как под мощными ударами британской праведности рушится айзелинизм.

Начиная со следующих выпусков, британская пресса порезвилась вовсю. Ощущения объекта их репортажей при этом близки к тем, которые испытал бы человек, если бы вдруг оказался голым в чесоточной трясине, причем парочка чокнутых дантистов, на пике тяжелейшего похмелья, сверлила бы ему зубы. Конечным итогом всех этих противоречивых репортажей стало то, что, когда миссис Айзелин с сыном пришла пора отправляться в Саутгэмптон, дабы отплыть на родину, сто пятьдесят лондонских полицейских — тем самых, которых мир любовно называет «бобби», в честь основателя этого государственного института сэра Роберта Пила — от самых дверей отеля дубинками пробивали им дорогу сквозь ревущую толпу, а на посадку они добирались в сопровождении кортежа автомобилей. Все в целом стало, что греха таить, суровым испытанием для англо-американских отношений — а заодно негативно сказалось и на отношении жителей Британских островов лично к Джону Айзелину.

* * *

Во время пребывания Реймонда в Париже, в конце июля, в своих апартаментах в отеле на рю-де-Луис-Давид был убит член французской Палаты Депутатов, один из крупнейших государственных деятелей, наиболее последовательно выступавший против политики тогдашнего правительства. Полиция и службы безопасности лишь разводили руками.

Во время пребывания Реймонда в Лондоне, вечером накануне нашумевших дебатов его матери с представителями британской прессы, человек, пропагандировавший в возглавляемой им сети газет и периодических изданий либеральные, человеколюбивые и оптимистичные взгляды на жизнь и по этой причине пользующийся огромным уважением, лорд Моррис Крофтнэл, был убит во сне. Как личность, так и мотивы убийцы установить не удалось.

XVII

Судно, на котором ехал Реймонд, прибыло в Нью-Йорк в среду, в конце августа пятьдесят девятого года. На работу в «Дейли пресс» он явился в четверг утром. Позвонил Марко, и они договорились встретиться в четыре часа в заведении венгра Чарли через дорогу от здания, где располагался офис газеты. Марко сказал, что придет, если Реймонд ничего не имеет против, с двумя приятелями. Реймонд не возражал.

Четверка устроилась за столиком в самой глубине зала. Заведение было из числа незамысловатых и практичных, нацеленное на то, чтобы продать как можно больше спиртного. Особое внимание в нем уделялось антисанитарному на вид декору — немного грязи здесь, коровья лепешка там, — а еда была более чем скромная; в конце концов, продукты через неделю-другую могут и испортиться, а это уже прямой ущерб. Воздух казался ледяным: его охлаждал гигантский кондиционер, по виду вполне способный заморозить среднего размера автомобильный завод. Гигантская музыкальная машина, детище компании по производству гигантских музыкальных машин в Аркане, штат Иллинойс, оглушала все живое обожаемым старьем, бесконечным повторением одних и тех же куплетов. Музыкальный монстр должен был, по замыслу хозяина, издавать звуки, которые издавали бы два обычных, одновременно включенных на полную мощность, лопающихся от децибелов музыкальных автомата, одновременно проигрывая всевозможные мелодии, предпочтительно на разных языках. В забегаловке грохотало от рассвета до заката: венгр Чарли любил шум и, как считали многие, сам походил на гигантскую музыкальную машину.

После краткой вводной части, состоявшей из обмена рукопожатиями и заказа виски с содовой Амджаку и Леннеру и пива Реймонду и себе. Марко сразу перешел к делу, попросив друга изложить свою версию хода знаменитой операции, что тот незамедлительно и сделал — подробно и используя исключительно глаголы будущего времени. Леннер пришел с магнитофоном через плечо.

— Судя по твоему тону, ты от своих кошмаров избавился. Да и по виду тоже, — тщательно подбирая слова, заметил Реймонд.

Кто знает, можно ли обсуждать такие вещи в присутствии этих детективов из сериалов? Марко и в самом деле выглядел замечательно. Он посвежел и поправился.

— Все в порядке.

— Так ты… Ну, то, о чем мы говорили, сработало?

— Ты про трибунал?

— Да.

— Как выяснилось, в этом не было необходимости. И все равно — за избавление от кошмаров я должен благодарить тебя и только тебя. Мы повернули расследование в другое русло, в то самое, о котором говорил ты — и кошмаров как не бывало. И не будет. Надеюсь.

— Вы начали разбираться с медалью?

— Само собой. С чем же еще?

— И есть успехи?

— Дело продвигается медленно, но верно.

— Результаты подтверждают наши предположения?

— Полностью.

— Значит, фальшивка?

— Судя по всему, да.

— Так я и знал. Так и знал. — Реймонд, ошеломленно покачивая головой, переводил взгляд с Амджака на Леннера. — А на такой вопрос вы в состоянии ответить? — осведомился он. — Можете вы мне объяснить, с какой стати коммунистическим шишкам понадобилось, чтобы Почетную медаль вручили совершенно неизвестному им человеку?

Амджак не отвечал. Казалось, что-то его смущает. Реймонд понял, что ответа не будет, и смерил собеседника холодным взглядом.

— Это был риторический вопрос, — надменно заявил он.

Амджак прочистил горло:

— Сказать по правде, мистер Шоу, у нас самих от этого голова крутом идет. Ни одно наше предположение не подтвердилось, и теперь мы не знаем, что и думать.

Реймонд посмотрел на Леннера, изучая его тыквообразную голову, усики и глазки, похожие на арбузные семечки. Ответный взгляд Леннера смутил Реймонда.

— Вы не разговаривали с Элом Мелвином? — спросил Реймонд. Гигантская музыкальная машина у него за спиной плакала тонким голоском больного ребенка, силящегося убежать от жуткого грохота. — Наш бывший капрал. Он живет на Аляске.

— Да, сэр. Мы с ним беседовали, — угрюмо подтвердил Амджак.

Марко добавил:

— Реймонд, в этом деле не осталось ни единого пятачка, который мы не прочесали бы частым гребнем. Мы говорили со всеми членами патруля. Ради этого исколесили полстраны, проделали девять тысяч миль, если не больше. Мы убеждены: Чанджин здесь в качестве вражеского агента, сейчас он твой телохранитель, но если понадобится, станет твоим убийцей. Два моих подразделения — в Нью-Йорке и Вашингтоне — заняты только этой проблемой. Всего их у нас семнадцать. Мистера Амджака нам любезно предоставило ФБР, мистер Леннер — эксперт Центрального Разведывательного Управления. Днями и ночами я бьюсь над этой загадкой — зачем врагу понадобилось пускаться во все тяжкие, лишь бы добыть для тебя Почетную медаль? Именно этим занимаюсь я, занимаются Амджак, Леннер и все остальные наши люди. Белый дом требует от нас, чтобы мы предоставляли еженедельный доклад, причем копия этого доклада отправляется в Объединенный Комитет Начальников Штабов. А хочешь, Реймонд, я тебя совсем удивлю? Скажу нечто такое, от чего события предстанут в совсем ином свете, и ты окончательно поймешь, какой важной и уникальной персоной стал? Так вот, копии докладов отсылаются также премьер-министрам Великобритании и Канады и президенту Мексики.

— Но какого черта? — Реймонда это вторжение в его личную жизнь привело в такую ярость, словно четверо вышеперечисленных глав правительств разделили его между собой на ужин. — Какое отношение мексиканцы и эти чертовы англичане — между прочим, они чуть не убили мою мать! — имеют к этой медали, будь она неладна?

Леннер похлопал Реймонда по руке. Реймонд бросил на него сердитый взгляд и убрал руку.

— Почему вы не слушаете? — спросил Леннер. — Если все время перебивать, ничего не узнаешь.

— Никогда больше ко мне не притрагивайтесь, — процедил Реймонд. — Если хотите и дальше остаться в своем ведомстве, перекладывать с места на место бумажки и дожидаться пенсии, никогда больше меня не трогайте. — Он взглянул на Марко. — Продолжай, Бен, — закончил он уже спокойнее.

— Взвесив все за и против, мы пришли к заключению, — заговорил Марко, — что приближается время, когда станет ясно, зачем им понадобилось, чтобы ты получил Почетную медаль. Та история случилась в пятьдесят первом году. Чанджин прибыл сюда для исполнения своих обязанностей лишь в пятьдесят девятом. После восьмилетнего перерыва. То, что произойдет, произойдет совсем скоро. ТЫ избранный, Реймонд. Они тебя выбрали, а теперь охраняют. И мы — тоже. Тебя это пугает, Реймонд?

— Меня?

Испугать Реймонда не могло ничто. Чтобы бояться, надо иметь что терять. Чтобы привести человека в ужас, необходимо, чтобы у него было хотя бы что-то, пусть одно-единственное, чем он дорожит. У Реймонда ничего такого не было.

— Я так и объяснил членам нашей группы. И наши психиатры тоже предсказывали, что ты займешь именно такую позицию — полное бесстрашие, я имею в виду. До сегодняшнего дня. Потому что сейчас я вынужден тебя напугать, Реймонд. Теперь тебе придется думать о себе как о своего рода бомбе с часовым механизмом, которую завели восемь лет назад, а сейчас завод кончается. Ты босиком ходишь по лезвию бритвы. Только ты сможешь заметить тот поворотный момент, когда цель твоей миссии станет ясна и придет время сделать решающий шаг. С вполне предсказуемым результатом. Твоя страна, моя страна, наша страна подвергается опасности; и угрожаешь ей ты. ТЫ вынужден будешь поступить так, как тебе приказали или прикажут. Они влезли тебе в голову. Я в этом убежден. Готов поклясться перед Богом.

— Что-о-о!

Реймонду не понравился такой поворот разговора. Все внутренности у него скрутило. Что за сволочной мир! С какой стати Марко говорит, что эти свиньи у него внутри?

— Как я уже сказал, этим летом мы встретились со всеми членами нашего патруля, — продолжал Марко. — Знаешь, как они отзывались о тебе — все до одного? С их слов выходило, что такого верного товарища, такого славного, доброго, одним словом, во всех отношениях замечательного человека они никогда в жизни не встречали. Абсолютно все говорили о тебе с любовью и нежностью, Реймонд. Ну не забавно ли?

— Забавно? Да это просто какой-то бред.

— И как ты его объяснишь?

Реймонд пожал плечами и скривился.

— Я спас им жизнь. То есть они решили, что я им ее спас. Может, они поэтому и распустили слюни?

— Вряд ли. Мое отношение к тебе тоже не вполне объективно, так что докапываться до истины пришлось с помощью психиатров. И все же я хорошо помню, что перед тем патрулированием тебя и твоих товарищей разделяла глубокая пропасть. Они, видишь ли, не то чтобы ненавидели тебя; они боялись твоих насмешек. Ты действовал на них каким-то замораживающим образом, так что их неприязнь к тебе всегда оставалась на одной и той же стадии — неловкости и растерянности. Любой психиатр скажет, что такое отношение — со стороны как группы, так и отдельного человека — не может превратиться в восхищение и глубокое уважение просто из чувства благодарности. Нет, нет и нет.

— Что ж, жизнь — не конкурс популярности, — хмыкнул Реймонд. — Я не просил их меня любить.

— Сейчас я докажу со всей очевидностью, что тебе влезли в голову, Реймонд. Как-то ты полушутя сказал мне, что после армии стал испытывать гораздо больший интерес к женщинам, чем прежде. Раз уж пришлось тебя испугать, придется и смутить. Мы всё проверили. Мы в этом деле эксперты. Эксперты среди экспертов. Мы прочесали твою жизнь вдоль и поперек. Когда ты закончил службу, тебе было двадцать два, почти двадцать три, и ты ни разу в жизни не спал с женщиной. Мало того, ты ни разу даже не целовал женщину. Я прав, Реймонд? — Марко перегнулся через стол. Его глаза светились нежностью. Он произнес совсем тихо: — Ты ведь даже не целовал Джози, верно, Реймонд?

— Твои люди нашли Джози? В Аргентине?

Реймонд вовсе не разозлился. Давным-давно он раз и навсегда сказал себе, что Марко не может стать для него источником никакого зла. Тем не менее услышанное сейчас его потрясло, и такое за всю историю их отношений произошло впервые. Реймонд испытывал восторг от общения с человеком, который видел Джози, сидел с ней за одним столом и разговаривал, о чем бы то ни было, а он к тому же разговаривал с Джози о Реймонде, о том прекрасном далеком лете — и о поцелуях. Казалось, Реймонд смотрит сам на себя сверху вниз, с космических высот, и видит забегаловку Чарли и одновременно — свою милую Джози, в беседке, под большим розовым кустом, она сидит и вяжет что-то мягкое и теплое, там, в Аргентине.

— У меня не было выбора. Я должен был узнать. И я хочу, чтобы ты уразумел: преодолеть расстояние в десять тысяч миль и обратно только ради того, чтобы получить ответ на один-единственный вопрос — пустяк перед лицом той угрозы, которую этот ответ дополнительно подтверждает.

— Но Бен, послушай, ведь Джози… в конце концов, Джози…

— Потому-то я и привел с собой этих двух людей. По этой самой и единственной причине. Думаешь, я стал бы говорить о таких вещах — о вещах, я прекрасно знаю, святых и дорогих твоему сердцу — в присутствии посторонних, если бы нам не было так отчаянно необходимо пробиться к тебе? — Реймонд не отозвался; он думал о Джози, Джози, которую потерял и которую никогда уже не вернет. — Они у тебя в голове. В самой сердцевине твоего подсознания. Они там и сейчас. Так же, как и все последние восемь лет. Один из них, умник с большим чувством юмора, решил, что за все то, что они с тобой проделывают, ты заслужил сахарную косточку. Он кое-что подвинтил у тебя в голове — и, ба! — тебя уже потянуло к девушкам. Для них сделать это было сущим пустяком. Жест благодарности, чаевые служителю в туалете, действительно пустяк — учитывая, что они наворотили у тебя в голове, а также что они наворотили, используя тебя, обработанного.

— Прекрати! Ради бога, перестань, Бен. Я не желаю слушать! Это бред и больше ничего. Меня тошнит от всего этого. Прекрати твердить, что какие-то люди и всякие штуки, и еще черт знает что — все это у меня в голове. Если хочешь продолжать разговор, найди другие слова… и, какого черта? Что ты имел в виду, когда сказал, что они что-то там наворотили, используя меня, обработанного?

— Не надо кричать, — произнес Леннер. — Спокойнее! — На этот раз он, однако, не стал дотрагиваться до руки Реймонда.

Гигантская музыкальная машина раздобыла где-то гигантскую гитару. Теперь она остервенело рвала струны, извлекая попеременно два простейших аккорда. Их перекрикивал, завывая, кто-то, распевавший совершенно кретинские стихи.

Марко посмотрел на Реймонда долгим взглядом, в котором светилось сострадание. Наконец он нарушил молчание:

— Дружище, ты убил Мэвоула и Бобби Лембека.

— Что? Что-о-о-о?

Реймонд толкнул обеими руками стол, но он был, в буквальном и переносном смысле этих слов, прижат к стене, и не мог попятиться и спрятаться от истины. В его серовато-голубых глазах на вытянувшемся лице застыло выражение, какое бывает у лошади, когда та поскальзывается на льду. Он не хотел верить своим ушам, но все трое — Марко, Амджак и Леннер — видели, что Марко уже близок к цели, потому что они знали Реймонда, как солдат знает свою винтовку, потому что их натаскивали на Реймонда, вдалбливали все его реакции и комплексы день и ночь.

— Ты их убил. Но в этом нет твоей вины. Они просто использовали твое тело, как машину. Мэвоула ты задушил, а Бобби — застрелил.

— В твоем сне?

— Да.

Реймонд испытал бесконечное облегчение. Да, в первый момент он был поражен до глубины души, но теперь реальность снова вступила в свои права. Спутники Марко — просто пленники своей веры в реальность иллюзий этого бедолаги, за которые он в прошлом году едва не поплатился рассудком. Стоило Реймонду понять мотивы этих его фантазий, как все встало на свои места. Бен Реймонду друг, и Реймонд его не подведет. Он будет подыгрывать, изобразит, когда понадобится, волнение — одним словом, сделает все, лишь бы вновь обретенное здоровье друга сохранилось и тот не просыпался, как раньше, от кошмаров.

— Сон повторялся снова и снова потому, что это событие навсегда впечаталось в мою память. Я вынужден снова напугать тебя, Реймонд. Если ты выдержишь жизнь в постоянном страхе, то, возможно, сумеешь разглядеть то, что мы обнаружить не в состоянии. К тому моменту, когда оно произойдет — то событие, на которое они тебя запрограммировали — мы должны пробиться сквозь все твои внутренние заслоны. Мы должны выработать у тебя новые рефлексы, чтобы ты делал то, что мы тебе скажем, — даже, если понадобится, убил сам себя в тот момент, когда настанет пора исполнять их встроенный в тебя приказ. Они сделали из тебя убийцу, и теперь ты беспомощен перед ними. Ты — «организм-хозяин», а они — паразиты, питающиеся твоими соками. Однако законы, по которым мы живем, не позволяют нам, даже ради того, чтобы предотвратить несчастье, убить тебя или посадить за решетку.

Реймонду не пришлось разыгрывать тревогу. Всякий раз, когда Марко заговаривал о вторжении в его личность посторонних, его передергивало. А необходимость смотреть на себя как на «организм-хозяин», соками которого кто-то там питается, вызвала неудержимое желание закричать от отчаяния, вскочить и выбежать вон. Даже голос у Реймонда изменился. Он больше не растягивал слова, бесстрастно и равнодушно. Реймонд вдруг заговорил голосом, словно бы заимствованным у Эррола Флинна, из тех моментов фильмов его участием, когда актер принимает неминуемую гибель, сохраняя мужество и благородство. Таков был его новый голос, созданный специально, чтобы помочь другу выбраться из лабиринта кошмарных фантазий.

— Чего ты хочешь? — приглушенно прохрипел этот новый голос.

Марко ринулся в атаку. Бросился, как оголодавший грызун на дверь, вне себя от желания прогрызть дорогу к источнику опьяняющего запаха по ту сторону преграды.

— Ты согласен, чтобы тебе «промыли мозги»? — спросил он.

— Да, — ответил Реймонд.

Гигантская музыкальная машина выплевывала звук за звуком — прямо в выстроившиеся за стойкой бара сверкающие бутылки, видимо, задавшись целью расколотить их все до одной.

* * *

В пятницу утром, около полудня, две группы — психиатров и биохимиков — трудились над Реймондом на пятом этаже большого здания в районе Тертл-Бей. К этому моменту и ученые, и полицейские дошли уже до полного истощения. По эффективности суммарное воздействие наркотиков, специальных методик, внушения и вызванного всем этим глубокого погружения в транс у Реймонда было приблизительно сравнимо с эффективностью воздействия малюсенького флакона тонального крема, если втирать его в обшивку ракетоносителя класса «Форрестал» с целью замаскировать самолет на фоне окружающей среды. Не удалось вытащить из Реймонда информации ни на йоту. В глубоком гипнозе, накачанный по самые уши «сывороткой правды», Реймонд не помнил ни своего имени, ни пола, ни цвета кожи, ни возраста. При этом в сознательном состоянии, до начала процедур, он был готов рассказать все, что сможет. В каталепсии же его мозг был словно запечатан — подобно атомному реактору, наглухо отгороженному от остальных частей субмарины. Все это лишь подтверждало то, что они и так уже знали. Реймонду «промыл мозги» высочайший мастер своего дела. Смелое, давно лелеемое предположение, что доминирующей установке удастся противопоставить новую, так и не довелось проверить на практике.

Медики были настроены сообщить Реймонду, что исследования прошли успешно — на том основании, что на сознательном уровне он все же был готов принять новую установку, — однако Марко воспротивился. Он заявил, что скажет Реймонду правду. Им не удалось преодолеть заслоны, управлять им по-прежнему будет враг, они не могут помочь Реймонду, но должны его остановить и сделают это. Марко хотел, чтобы Реймонд пребывал в состоянии ужаса — хоть и сомневался в способности друга испытывать долго хоть какое-нибудь чувство.

С тех пор как Марко в том венгерском баре обрушил на него все эти новости, Реймонд с каждым днем все глубже окапывался в своей внутренней позиции, которой твердо решил придерживаться. Он знал, что полностью здоров — здоров душевно и физически. Знал он и то, что здоровье Марко, напротив, далеко не такое, каким было когда-то. Не подлежало сомнению, что из них двоих кошмары мучают Марко и что по неведомым причинам — имеющим, скорее всего, отношение к известной фразе «Армия своих не бросает» — командиры Марко предпочитают всячески ублажать его. Что ж, решил Реймонд, я превзойду их в этом отношении. Марко мне ближе любого из этих болванов в мундирах и дороже их всех вместе взятых.

В соответствии с этими установками Реймонд и выработал свою политику. Для этого понадобилось задействовать воображение — оно первым осваивало неведомые территории, тысячами крохотных усиков прощупывало почву, своевременно делая крюки в обход опасных мест; и все ради того, чтобы не чувствовать себя убийцей, бесполым андроидом, объектом презрения и насмешек. Реймонд вложил в это представление всю душу. Прибег к многочисленным трюкам искусства фальши, дабы изобразить все те поверхностные эмоцийки, проявления которых, согласно их жалкому сценарию, ожидались. Он согласился — или сделал вид, что согласился — содействовать им в намерении воспрепятствовать разыгрыванию, с его точки зрения, смехотворного, годного только для комиксов сценария, в котором некие зловещие иностранные силы, замыслив погубить Америку, намерены достигнуть своей цели, использовав его, Реймонда, в качестве своего орудия. Они хотят, чтобы Реймонд боялся. Что ж, он будет бояться — пока на него смотрят — и он не жалел усилий, разыгрывая страх загнанного зверя.

К счастью, он вспомнил, что от растительного заменителя бензедрина, препарата для похудания, который он одно время принимал, у него тряслись руки, и это пришлось очень кстати. Двойная же доза гарантировала настоящий нервический припадок со слезами, а лучше этого уже просто ничего нельзя было придумать.

Наблюдатели, приставленные к нему Марко, доложили, что Реймонд покупал лекарство, психологи же сообщили о его побочных эффектах этого препарата, так что Марко не ввело в заблуждение то жалкое состояние, в которое периодически впадал Реймонд. И все же он очень гордился Реймондом, потому что видел, на какие трудности тот идет, дабы сделать ему приятное. Но факт оставался фактом — они по-прежнему понятия не имели, как остановить бесформенное, безликое бедствие.

И все же на стороне Марко была одна непреклонная, неумолимая сила: задействованные для участия в операции — в комбинации или по отдельности — Федеральное Бюро Расследований, военная разведка и Центральное Разведывательное Управление гарантировали максимальную эффективность. Рано или поздно такое неустанное, массированное давление обязательно принесет свои плоды, доказывая справедливость поговорки «Терпение и труд все перетрут».

XVIII

Юджина Роуз находилась на гастролях в Бостоне, с новым музыкальным шоу Джастина «Карта Звездного Неба». На это название создателей шоу, кстати, вдохновило пособие, выпущенное Национальным Географическим Обществом два года назад. Марко планировал присоединиться к Рози на следующий день. Они без конца разговаривали по телефону, не считаясь с временем суток. Их планы как можно скорее пожениться не претерпели изменений, и они по-прежнему производили впечатление пары, пребывающей в убеждении, что в этом, казалось бы, столь густо населенном мире, кроме них, не существует никого.

Наступил канун Рождества. Реймонд пригласил Марко на ужин. Он сообщил также, что предложил Чанджину взять выходной, но тот отказался. Это потому, отвечал Марко, что Чанджин, скорее всего, буддист, и как таковой Рождество не празднует. Реймонд на это возразил, что Чанджин, по его мнению, вовсе не буддист, потому что в кладовой и на кухне повсюду валяются евангелистские книжонки, а сам Чанджин беспрерывно улыбается. Марко такой поворот разочаровал, потому что опрокидывал его планы послать Чанджину поздравительную открытку, в ответ на что тот, будь он действительно буддистом, должен был послать ответную открытку ко дню рождения Будды — или потерять лицо.

Марко появился в квартире Реймонда в семь вечера с парой бутылок холодного шампанского. Завтрашнее похмелье заранее усугублялось тем фактом, что у Реймонда в холодильнике уже были заготовлены еще две бутылки этого напитка. Решив, что к еде они перейдут попозже, друзья расположились в кабинете Реймонда, у широкого окна, и тут, словно специально для них и по случаю праздника, пошел снег. Тихо сыпались крупные хлопья, точно подарок от самого Санта-Клауса; эх, что бы тому подарить людям мир на Земле!

После двух бокалов золотистых пузырьков Реймонд наклонился и вынул из-под стула, на котором сидел, большой, упакованный в подарочную бумагу, сверток.

— Веселого Рождества! — сказал он. — Хорошо, что ты есть.

В устах Реймонда это прозвучало трогательнее, чем в устах любого другого человека. Потому что ведь Реймонд был изгоем, одиноким путником во времени и пространстве. Его окружал непроницаемый космический мрак, и единственным — кроме Джози — существом, для которого Реймонд существовал, был Марко.

Марко снял элегантную, синюю с золотом, обертку, и его взору предстал трехтомник «Военной истории Западного мира» Фуллера, в переплете из мягкого сафьяна. Переложив книги в одну руку, другой Марко похлопал смущенно улыбающегося Реймонда по плечу. Потом положил трехтомник на стол и сунул руку в карман брюк.

— И вам, молодой человек, тоже веселого, веселого Рождества! — С этими словами он протянул Реймонду длинный плоский конверт. Медленно, гадая о содержимом, Реймонд принялся его распечатывать.

— Секундочку! — воскликнул Марко. Он ринулся к проигрывателю, порылся в альбомах и вытащил пластинку с записями рождественских гимнов. Проигрыватель одарил их сладкоголосым «Мы три волхва с Востока». — Теперь можно открывать.

Распечатав конверт, Реймонд обнаружил подарочный сертификат на сумму в пятьдесят долларов, для отоваривания в «Деликатесах Гитлица» на Бродвее. С подарком в руках, Реймонд улыбался своей неизменно трогательной улыбкой, а из слов старого гимна ткался в воздухе невидимый морозный узор:

«Мы три волхва с Востока,

Идем мы издалека,

С дарами, летом и зимой —

За звездой, за звездой.

О чудесная Звезда,

Будь прекрасна ты всегда.

На Запад веди и ярко свети,

В край вечного света ты нас приведи!»

Марко подумалось об их собственных восточных мудрецах: Гомеле, Березине и этом древнем, как мир, китайце, вручившем Реймонду пистолет, чтобы тот убил Бобби Лембека.

Реймонд произнес:

— Какая прелесть! Кроме тебя, никто бы не додумался сделать мне такой замечательный подарок. Это… одним словом, это просто здорово, вот как.

Довольные — каждый тем, что сделал подарок другому — они снова уселись. Посмотрели шоу, послушали музыку, допили первую бутылку и окончательно исполнились духом Рождества. Откупоривая вторую бутылку, Реймонд произнес ровным голосом:

— Муж Джози умер.

— Да ну? — Марко резко выпрямился на стуле. — Когда?

— На прошлой неделе.

— Откуда ты знаешь?

— Мать сказала. Она распорядилась, чтобы в посольстве присматривали за Джози. Они ей и сообщили.

— И что ты теперь намерен делать?

— Я уже виделся с сенатором Джорданом. Мы в неплохих отношениях. Сначала, правда, пошло туговато, потому что мать наплела им обо мне бог весть что, типа, что я извращенец, и все такое. И что, дескать, надо беречь Джози от меня. Но в каком-то смысле от встречи со мной ему было не уйти, потому что он политический деятель, а я журналист. Вскоре, после того, как мы сошлись во мнениях относительно того, что за чудовище моя мать, мы хорошо поладили, даже подружились. Я спросил сенатора, может, я могу чем-то ему помочь. У нашей газеты в Аргентине ведь есть офис. Но Джордан решил, что самое лучшее — это подождать и дать Джози возможность прийти в себя. Позже, сказал он, если она по-прежнему не захочет возвращаться домой, возможно, мне стоит поехать туда и забрать ее. Или, по крайней мере, навестить Джози и поинтересоваться, не хочет ли она уехать. Вот так.

— И что, твоя мать больше ничего не имеет против Джози?

— Нет.

— Поворот довольно крутой.

— Постарайся не смеяться — и я тоже постараюсь — но в том-то вся соль. Именно что крутой поворот. Отец Джози очень выдвинулся в своей партии, стал заметной фигурой в Сенате. Мать раньше всех поняла, откуда ветер дует, и пустилась во все тяжкие, чтобы с ним подружиться. Но Джордан ее энтузиазма не разделяет, вот она, видимо, и решила, что если не удается привлечь его на свою сторону, то можно, по крайней мере, исключить из числа врагов, женив меня на его дочери. Ей, конечно, невдомек, что никто лучше меня не в состоянии настроить сенатора Джордана против нее и Джонни — не считая, конечно, самих этих обаяшек.

— Ну и женщина. Будь она моей женой, я бы, наверное, уже был генералиссимусом. Самое меньшее.

— Да уж.

— Значит, если вы с Джози поженитесь, твоя мать не будет против?

— По крайней мере, так мне позволено думать.

— А отчего умер муж Джози?

— Хороший, леденящий душу вопрос. Случилось следующее: он был сражен неведомой рукой во время случайно вспыхнувшего мятежа в городе под названием Тукуман. Он был агрономом.

— Какое отношение агрономия имеет ко всему этому?

— Никакого, просто он оказался там, а не в Буэнос-Айресе с Джози.

— Ты уже написал ей?

Реймонд бросил взгляд за окно, где царили снег и ночь, и отрицательно покачал головой.

— Если хочешь, я помогу тебе с письмом.

— Помоги, — просто отозвался Реймонд. — Сам я не в силах. Даже начать не в силах. Я так много всего хочу ей написать, но эти восемь лет меня душат.

— Это проблема не столько слов, сколько тона, — начал Марко, не имея ни малейшего представления, о чем говорит, но понимая, что в знании тонкостей человеческого общения обогнал Реймонда на световые годы. — Верно, надо подождать. Интуиция подсказывает мне, что надо. Но не шесть месяцев. Пожалуй, следует отправить первое письмо в самое ближайшее время. Выразить соболезнование. Это естественным образом сломает лед, дальше можно будет переходить к длинному письму. Но чересчур затягивать нельзя. Надо прояснить для себя этот вопрос раз и навсегда.

— Какой вопрос?

— Ей… Впрочем, Джози, вероятно, в курсе, что ты ее любишь… В таком случае остается понять, любит ли она тебя.

— Должна любить. Потому что, если нет, что же тогда мне делать?

— До сих пор ты справлялся.

— Нет. Нет, это не пойдет. Может, мне и не так уж много чего светит, но это все же больше, чем я имею сейчас.

— Послушай, парень. Как дело повернется, значит, так тому и быть. Не дергайся, постарайся не нервничать раньше времени и действуй поэтапно.

— Верно. Я и сам так думаю.

— Тут, знаешь ли, требуется время.

— Понимаю. Сенатор Джордан сказал то же самое.

* * *

Генерал Фрэнсис Боллингер — «Свирепый Фрэнк», давнишний поклонник Джона Айзелина, Большого Джона — принял, и с большим удовольствием, предложение матери Реймонда возглавить патриотический комитет движения под названием «Десять миллионов американцев в борьбе за завтрашний день». Предложение было сделано во время скромного ужина, столь скромного, что на нем присутствовали лишь Джонни, генерал да миссис Айзелин. Дело происходило в январе шестидесятого, в резиденции Айзелина в Вашингтоне. Боллингер пообещал, от всего своего великодушного сердца, что в день открытия партийного съезда по выдвижению кандидатов (место проведения — Медисон-Сквер-Гарден, время — июль) он представит миллион подписей миллиона патриотов под петицией, выдвигающей Джона Йеркеса Айзелина в качестве кандидата от партии на президентский пост.

Генерал Боллингер удалился от активной деятельности, дабы взять в свои руки бразды правления крупнейшей в мире компании по производству корма для собак. Одна из его немногих, скажем так, шуток (перечислять остальные не имеет смысла), любимая, а потому нередко повторяемая, звучала так:

— Интересно, как русские собираются с нами тягаться, если у нас танки-тягачи, а у них — одни сплошные «москвичи». Дошло? (Смех.) Сам он много лет ходил в патриотах.

* * *

Прошла зима, наступила весна, а Марко и его подразделение так ничего и не обнаружили. Активных действий со стороны противника также не предпринималось. В марте ФБР стало известно, что имя Реймонда фигурирует во французском списке возможных подозреваемых в связи с убийством в июне прошлого года депутата-антикоммуниста Франсуа Орсела. Несколько позже выяснилось, что имя Реймонда упоминается также в аналогичном, но подготовленном уже Скотланд-Ярдом списке, составленном в связи с убийством лорда Крофтнэла. Французский список подозреваемых включал в себя восемь человек — американцев и не только, находившихся неподалеку в момент совершения преступления. Список Скотланд-Ярда состоял из трех фамилий. Оба учреждения обращались к ФБР с просьбой провести обычную проверку и дать свои комментарии. Имя Реймонда было единственным, фигурировавшим в обоих списках.

В конце мая сенатор Айзелин с женой поселились в доме на Лонг-Айленд — в преддверье бурной общественной жизни и также, как объясняла миссис Айзелин, дабы она могла внести свою лепту в подготовку к возвращению домой овдовевшей дочери сенатора Джордана, Джози, прикоснуться к ее горю, так сказать, женской рукой, ведь она и отец бедняжки — давнишние друзья. Все это Элеонор поведала редактору отдела общественной жизни «Дейли пресс», предварительно передав тому через Реймонда просьбу связаться с ней. Так что Реймонд узнал новость о возвращении Джози, как и все остальные читатели, из газеты. В результате, набирая номер матери, он трясся от ярости и негодования.

Она молча ждала, пока сын выскажется. Это длилось почти четыре минуты без перерыва — тяжело дыша, сбиваясь, плюясь рваными фразами, он исторгал пулеметные очереди проклятий, пока не выдохся. Уверившись, что в его речи возникла пауза, мать пригласила Реймонда на костюмированный бал, назначенный непосредственно на день возвращения Джози из Буэнос-Айреса. Ему обязательно надо принять приглашение, добавила она, ведь Джози уже согласилась прийти, а один Бог знает, сколько воды утекло с тех пор, как они в последний раз встречались. Сцепив зубы, Элеонор молча переждала повторный поток непристойностей и оскорблений, которыми разразился в ответ Реймонд, а потом обрушила трубку на рычаг с такой силой, что сбила телефон со стола. Но это не утолило ее черную ярость, а лишь распалило ее. Она подобрала трубку, отодрала ее от панели и запустила в стеклянный журнальный столик в четырех футах от себя. Потом подняла с пола расколотый столик и зашвырнула его в короткий коридор, в конце которого располагалась ванная, дверь в которую оказалась открыта. Сквозь стекло душевой кабинки просвечивала розовая плитка. Столик разбил стекло, врезался в выложенную плиткой стену и с грохотом осыпался прямо в ванну.

* * *

После кошмарной, бессонной ночи Реймонд, вопреки своему намерению явиться в офис в семь и сделать все дела, заснул на рассвете и проспал до одиннадцати. В ответ на утреннее приветствие Чанджина он чуть не сшиб слугу с ног: зная, что хозяин никогда не встает позже восьми, Чанджин не удосужился разбудить Реймонда.

Очутившись в офисе, Реймонд запер за собой дверь. Прибегнув к самой наимерзейшей из всего своего обширного репертуара мерзких интонаций, он отдал распоряжение девушке на коммутаторе, чтобы с ним не соединяли, кто бы ни звонил.

— Включая мистера Давни, сэр?

— Да.

— И мистера О'Нила, сэр?

— Включая всех! До единого! Можете вы вколотить это в ваши глупые головы?

— В головы? Но у меня всего одна голова, сэр.

— Не сомневаюсь, — скривился Реймонд. — Так можете вы вколотить это себе в голову? Никаких звонков. Понятно?

— Будьте спокойны, сэр. Можете держать пари на что угодно — вам сегодня не дозвонится никто.

— Пари? О! Секундочку. Я решил пересмотреть мои указания. Я принимаю любые звонки из Буэнос-Айреса. Вы, вероятно, произносите это название как Бьюноуз Эирс. Если позвонят оттуда, соедините.

— С чем именно, сэр?

— С чем именно что?

— С каким городом соединять?

— Не понял.

— С Буэнос-Айресом или с Бьюноуз Эирсом?

— Это одно и то же!

— Замечательно, сэр. Значит, вы ответите на звонки из любого из этих мест или из обоих. Больше не хотите пересмотреть указания?

Реймонд повесил трубку, не дослушав.

— О-о-о, ну и тип, ну и тип! — воскликнула «телефонная барышня», обращаясь к двум другим, по правую и левую руку от себя. — Когда-нибудь я до него доберусь. Я буду ждать и жестоко отомщу, пусть мне даже предложат в другом месте вчетверо большую зарплату, а работать надо будет вдвое меньше. Я останусь здесь, я готова состариться на этом коммутаторе, но зато однажды — о, этот день придет! — и тогда, тогда, о, тогда!!! — говоря все это, она скрежетала зубами.

— Кто это тебя так довел? Шоу? — хмыкнула девушка слева.

— Что толку кипятиться? — пожала плечами девушка справа. — Если тебе предложат такую работу, где платят вчетверо больше, не отказывайся. С Шоу все равно никому не справиться.

«Дорогая Джози!

Мне трудно писать это письмо. Я так слаб и так боюсь, что не знаю, смогу ли его написать, и эта фраза удивляет меня самого, потому что впервые в жизни открываю другому человеку что-то, выходящее за рамки минимально необходимого. С самого начала хочу предостеречь: в этом письме я раскрою тебе свою душу, так что оно, наверное, получится длинным. Поэтому, если мои слова причиняют тебе боль, ты можешь остановиться на этом месте, и все закончится. Любя тебя так, как я люблю (сначала я хотел сказать „любил“, чтобы потом описать, как моя любовь все крепла на протяжении этих девяти пустых и бесполезных лет без тебя), чувствуя, как моя любовь все растет и растет, и растет, и не имея при этом места, куда можно сложить этот гигантский, взошедший в пустоте урожай, я понял, что мне остается лишь носить ее на себе, точно одежду, которая никому больше не подойдет и никому не нужна, но которая все же хранит в себе тепло, способное согреть человека вроде меня, закоченевшего на ледяном ветру. В следующем месяце ты возвращаешься в Нью-Йорк. Я начинал это письмо не меньше тридцати раз и рвал написанное, но больше я не могу откладывать ни на день, потому что тогда оно может тебя не застать. Я не в состоянии написать это письмо, но я должен его написать, потому что знаю: у меня нет ни характера, ни мужества, ни привычки надеяться на лучшее, — одним словом, качеств людей, имеющих право на свое место под солнцем — и потому я никогда не наберусь мужества заговорить с тобой о той боли и тоске, которые…»

Реймонд прервался. Последнюю строку смазали несколько искренних слезинок.

XIX

Первый — хотя и совершенно непостижимый — прорыв в бесконечном долгом, исполненном ужаса ожидании, произошел в мае шестидесятого. Марко в тот день опоздал на встречу с Реймондом в венгерском баре Чарли. Ни для кого, разве что за исключением несчастных, страдающих от отсутствия батареек для слухового аппарата, не было секретом, что Чарли — один из самых словоохотливых представителей этого и без того не располагающего к молчаливости бизнеса. Шире рот был только у его коллеги, державшего заведение на Пятьдесят Второй улице. Чарли говорил так, словно Зигмунд Фрейд лично разрешил ему… да что там разрешил, настойчиво уговаривал его, обрушивать на окружающих все, что взбредет ему в голову, да к тому же еще и в безграмотной форме.

Как-то раз, минут за десять до прихода в бар Марко, в ленивый полдень, когда Реймонд сидел за стойкой и разглядывал на свет кружку пива, Чарли прицепился к букмекеру. Последний с гораздо большим удовольствием побеседовал бы со свой новой знакомой, пышной блондиночкой с личиком летучей мыши, испытывавшей такую жажду, словно внутри у нее бушевал пожар на нефтяных скважинах. Чарли обрушивал на них, от всей души и оглушительно, историю про своего мерзавца-шурина, который жил вместе с ним: по выходным тот целыми днями слоняется без дела и учит окружающих, как жить; причем все это началось после того, как шурин унаследовал две тысячи триста долларов от своей подружки. К тому времени, когда она отдала богу душу, они были помолвлены вот уже сорок лет, и с ее стороны, говорил Чарли, это был необыкновенно великодушный поступок — ведь этот мерзавец ни разу не подарил ей и коробочки пудры на Рождество, он специально затевал ссоры перед всеми праздниками, на которые принято дарить подарки.

— Ясное дело, — громыхал Чарли, — когда тебе приваливает такое наследство, сразу начинаешь думать, будто знаешь ответы на все вопросы! И я ведь ему, такому богатенькому, теперь не могу вот так за здорово живешь дать пинка под зад. Каково это, подумайте? Ну и, значитца, помня про такое, кто он теперь такой, я ему вежливо, спокойно так говорю, мол, а не разложить ли тебе лучше пасьянс?

Реймонд во время этой беседы сидел на табуретке у стойки, в двенадцати футах от Чарли. О том, чтобы прислушиваться к разговору, он и не помышлял — это было бы чистой воды самоубийством. Вдруг он повелительно постучал по стойке монетой в полдоллара. Чарли раздраженно повернулся на стук. Один вонючий клиент на всю вонючую забегаловку, так и тот оказался занудой.

— Что такое? — осведомился Чарли.

— Дайте колоду карт, — потребовал Реймонд.

Чарли посмотрел на букмекера и закатил глаза к небу. Потом движением тенора в «Тоське» пожал плечами и достал из выдвижного ящика шкафа за спиной колоду — голубую, с мелким рисунком на «рубашке», и толчком отправил ее по блестящей поверхности стойки к Реймонду.

Распечатав колоду, Реймонд принялся спокойно и рассеянно тасовать ее, Чарли же возобновил словесное насилие над букмекером и его пухленькой светловолосой спутницей. Когда десять минут спустя вошел Марко, Реймонд заканчивал раскладывать второй заход. Проходя мимо Чарли, Марко поприветствовал его, заказал пиво и остановился у стойки возле Реймонда.

— Застрял в пробке, — следуя ритуалу, сказал он. — Народу на дорогах — уйма. — Реймонд не отвечал. — Как ты насчет совместного обеда? — Марко пока замечал, что Реймонд его игнорирует. — Моя подруга настаивает, что пора вам познакомиться. Я старался ее отговорить, но все бесполезно. К тому же я собираюсь жениться на этой малышке, сто тридцать девять фунтов в обхвате, и мы хотели бы, чтобы ты был шафером.

Наконец, выпала бубновая дама. По-прежнему не обращая на Марко никакого внимания, Реймонд сгреб карты. К этому моменту Марко уже заметил некоторую странность в его поведении. Реймонд выровнял колоду, положил ее лицевой стороной на стойку, причем сверху положил «рубашкой» вниз бубновую даму и уставился на нее — отстранение, озабоченно, не замечая, что Марко внимательно за ним наблюдает. С громкостью, значительностью превышающей среднюю, Чарли грохнул перед Марко кружку пива, повернулся и направился обратно к букмекеру и его подружке, дабы со скоростью ста тридцати слов в минуту завершить свое повествование о пиковом моменте разговора с шурином.

— Тут я ему и говорю, почему бы тебе, говорю, не взять такси, не отправиться прямой наводкой в Сентрал-парк и не сигануть в озеро? — Его голос громыхал с такой силой, словно за это платили спрятанному где-то инженеру по акустике.

Реймонд быстро прошагал мимо Марко, букмекера и вышел из салона.

— Эй! Эй, Реймонд! — окликнул его Марко. — Ты куда?

Реймонд исчез. Когда Марко выскочил на улицу, он успел лишь увидеть, как его друг захлопывает дверцу машины. Такси быстро рвануло с места и исчезло за углом.

Марко вернулся в салон и опять принялся за пиво. Его снедала тревога. Из головы не выходила сцена раскладывания пасьянса. Внезапно он вспомнил, что пасьянс фигурировал и в его снах. Этому элементу сновидений он не придавал значения, потому что счел его аберрацией, случайно затесавшейся в мир фантазий. Он честно сообщил об этой детали врачам, но после того, как один особенно бойкий молодой доктор заметил, что Реймонд, несомненно, просто делал руками что-то, напоминающее раскладывание пасьянса, Марко позволил этому воспоминанию поблекнуть. Сейчас он ощущал полную убежденность в том, что разыгравшаяся только что сцена чрезвычайно важна, вот только он не знает, почему.

— Эй, Чарли!

Немая сцена: закатывание глаз, медленный поворот, разыгрывание бесконечного терпения.

— Да?

— Мистер Шоу здесь часто раскладывает пасьянс?

— В каком смысле «часто»?

— Раньше он его раскладывал?

— Нет.

— Принеси мне еще пива. — Роясь в кармане в поисках мелочи. Марко направился к телефону.

И позвонил Луи Амджаку. Тон у того был кислый как никогда.

— Какого черта тебе надо?

— Ладно, не будем попусту тратить время. Что нового?

— Реймонд в двадцать втором участке, посреди парка, куда приехал на такси.

— Что с ним произошло?

— Он взял напрокат лодку, а потом сиганул в озеро.

— Ты что, смеешься? Луи…

— Я не смеюсь!

— Буду через девять минут.

— Полковник Марко!

— Что?

— Это прорыв?

— Думаю, да. Мне кажется… Да, пожалуй, это прорыв.

* * *

Сначала Реймонд наотрез отрицал, что мог совершить такой поступок. Но когда шок миновал и он дозрел до понимания того, что одежду у него хоть выжимай, пришлось признать и тот факт, что произошло нечто, выходящее за рамки обычного. Все трое — Реймонд, Амджак и Марко — сидели по приказу Марко в дежурном помещении. Когда с брызганьем, капаньем и попытками отрицать очевидное было покончено. Марко заговорил, обращаясь к Реймонду. Тон его голоса напоминал тот, каким обращаются к своим подопечным дрессировщики собак — низкий и серьезный, полностью исключающий возможность уйти от ответа.

— Мы достаточно долго морочили друг другу головы, Реймонд, и я с этим мирился, потому что у меня не было выбора. Ты мне не верил. Решил, что я тронулся. И, чтобы помочь мне, ты начал мне подыгрывать. Я прав. Реймонд? — Тот неотрывно смотрел на свои насквозь промокшие ботинки. — Реймонд! Я прав?

— Да.

— А теперь слушай. В венгерском баре Чарли ты сидел в двух шагах от меня, но меня не видел. Ты раскладывал пасьянс. Помнишь?

Реймонд отрицательно покачал головой. Марко и Амджак переглянулись.

— Потом ты подозвал такси и поехал в Сентрал-парк. Взял напрокат лодку. Выгреб на середину озера и сиганул в воду. Ты всегда отличался упрямством, Реймонд, но мы можем привести сюда не меньше тридцати свидетелей. Они подтвердят, что ты прыгнул за борт, а потом вышел на берег — так что не надо говорить мне, что ты этого не делал, — и перестань обольщаться по поводу того, что они якобы не у тебя в голове. Если ты не поможешь нам, мы не сможем помочь тебе.

— Но я не помню этого, — возразил Реймонд.

Внутри него щелкнул какой-то рычажок, и теперь он по-настоящему ощущал страх. Джози возвращается. Кто знает, может, сейчас у него появилось, что терять. Этот парализующий страх был настолько непривычен для Реймонда, что все суставы у него словно в одно мгновение заржавели.

* * *

В тот вечер в просторном доме на Тертл-Бей началась бурная деятельность, не прекращавшаяся всю ночь. Все согласились, что фактором, приводящим в действие спусковой механизм в психике Реймонда, является раскладывание пасьянса; определившись с этим, они исполнились восхищения автором идеи. Три отдельные группы занимались Чарли, букмекером и пухлой блондинкой.

Блондиночка сначала отказывалась говорить, потому что была уверена, что ее замели отнюдь не по политическим соображениям. Она повторяла:

— Отказываюсь отвечать на основании, и все. Вы, может, хотите инкриминировать.

Чтобы изменить эту ее позицию — «глухую несознанку» — пришлось привлечь Марко. Блондиночка не раз встречала Марко в заведении Чарли, и полковник ей так нравился, что при мысли о возможном сотрудничестве с ним у нее кружилась голова. Подержав руку девушки в своей, Марко прочувствованно объяснил, что никто ее не арестовывал, а просто он лично обращается к ней с просьбой помочь, посотрудничать — и кто знает, может, в итоге из этого выйдет нечто весьма волнующее.

— Понятно, — выдохнула она.

Все сразу упростилось, вот только девушка — по-видимому, приняв желаемое за действительное — истолковала его слова ошибочно, потому что в процессе обсуждения то и дело норовила забраться к полковнику на колени. Все делали вид, что слишком заняты, чтобы обращать внимание на такие мелочи, а сам Марко… Как только, выспросив ее обо всем, он поднялся, чтобы уйти, блондиночка крикнула ему вслед:

— Послушай, я с удовольствием с тобой посотрудничаю, но почему это надо делать в разных комнатах?

Букмекер стал еще большей головной болью. И так образец уклончивости, в этот день он превзошел самого себя, потому что при нем было более двадцати девяти тысяч долларов — ставки на забеги в VI Ямайских скачках, так что сосредоточиться на том, что твердили ему эти молодые люди, он был просто не в состоянии. Букмекера убедили принять мягкое успокоительное, потом один из молодых людей — самый симпатичный — когда они вместе прогуливались по главному коридору, осведомился, причем очень доверительным тоном, что его так тревожит? Букмекер: (1) знал, что это не та полиция, которая специализируется на скачках; и (2) всегда откликался на доверительное обращение. Поэтому он рассказал о своих проблемах, на всякий случай подчеркнув, что деньги находятся не лично у него, а у одного его друга. Амджак позвонил и узнал результаты забега. Когда выяснилось, что ни один его клиент не выиграл большой суммы, букмекера прорвало, точно пожарный гидрант.

Что касается Чарли, то он, естественно, достиг этой фазы с первой секунды, словно только и ждал команды заговорить.

* * *

Марко разложил пасьянс сто двадцать пять раз — только после этого, усреднив результаты, технические специалисты определились с местом, на котором Реймонд, скорее всего, прервал в тот день игру в баре Чарли. Поэкспериментировав с системами чисел как возможными источниками события, являющегося «спусковым крючком», остановились все же на системе символов и начали работать с фигурами — из-за их красочности и возможности идентификации с человеческими существами. Ориентируясь на психологические характеристики Реймонда, сразу исключили «мужчин» — королей и валетов. Остались четыре дамы. Пики и трефы отмели на месте. Подтасовывали карты в колоде таким образом, чтобы какая-нибудь из дам красной масти выпадала пятой в пятой раскладке, и Марко раскладывал пасьянс. Он, конечно, выбрал даму бубен. Ему возражали, но там, на стойке бара, была именно дама бубен — и вдруг, совершенно неожиданно, как это, говорят, происходит со святыми и алкоголиками, в его ушах зазвучал тот голос, который он слышал в своих кошмарах не меньше семисот раз. Это был голос Йена Ло, который произнес: «Дама бубен, во многих отношениях напоминающая так горячо любимую и ненавистную мать Реймонда, — второй фактор, включающий механизм его готовности к любому заданию». Задача была решена. Марко знал это. Чарли, букмекер и пухлая блондинка дали дополнительную информацию, которая лишь подтвердила главные выводы.

По заказу ФБР из Цинциннати военным самолетом доставили дюжину особых колод в фабричной упаковке. В Тертл-Бей колоды получили в девять сорок утра. Такие особые колоды обычно продаются в специальных магазинах для любителей произвести впечатление на гостей с помощью карточных фокусов. «Выберите карту, любую, а я угадаю», — предлагает фокусник ничего не ведающему гостю, протягивая такую вот особую, из сорока двух экземпляров одной и той же карты, колоду; двенадцать колод, прибывших из Цинциннати, составляли исключительно бубновые дамы. Марко решил, что время испытать Реймонда как игрока в древнюю игру пасьянс наступит этим утром. Он не желал терять ни минуты, дожидаясь, пока нужная карта выпадет сама собой.

* * *

Через час после доклада Чанджина КГБ (он позвонил из красной телефонной будки у выхода из Сентрал-парка) состоялась встреча американского оператора Реймонда с таксистом округа Колумбия, по совместительству шефом советской службы безопасности в том же округе. Разговор имел место в машине, в процессе неспешной езды по деловому центру Вашингтона (американский оператор Реймонда исполнял роль пассажира) и проходил на повышенных тонах.

Американский оператор убедительно говорил, обращаясь к таксисту, что паниковать глупо, потому что лишь благодаря одному на миллион случаю какой-то идиот нечаянно произнес в присутствии Реймонда нужную комбинацию слов.

— Вот этого не надо! Не надо!

— Что такое?

— Это вопрос профессионализма, и надуть меня не удастся. Не получится. Они его обрабатывали. Он сломался. И они выбрали такой оскорбительный способ дать нам понять, что он сломался и для нас теперь бесполезен.

— Почему вы так в себе не уверены? Видит бог, мне всегда казалось, что англичане перегибают палку с этой своей покровительственной интонацией насчет вашей молодой страны, но, боже мой, вы и в самом деле очень молоды. Сколько времени вы этим занимаетесь? Всего ничего. Я хочу, чтобы вы поняли: если бы в ФБР вычислили, что представляет собой Реймонд, вы бы об этом никогда не узнали. Если предположить, что они — а это практически невозможно — пронюхали правду про Реймонда, то они, естественно, захотели бы выйти и на того, кто дает ему указания. То есть на меня. А через меня — и на вас. Вы ведь в своих разведывательных операциях действуете точно так же! Теперь понимаете?

— С какой стати такому консервативному человеку прыгать в озеро?

— С такой, что выражение «Иди и прыгни в озеро» в этой стране расхожее, и какой-то тип случайно его произнес.

— Честно говоря, я места себе не нахожу от беспокойства.

— Они — тоже, — таков был вежливый ответ американского оператора Реймонда.

«До чего же здесь бурное движение, сплошные пробки. Все-таки эта так называемая столица мира очень провинциальна».

— Как вам удается сохранять спокойствие?

— Я принимаю транквилизаторы.

— Транк… что?

— Таблетки.

— Но почему вы так уверены, что не ошибаетесь?

— Потому что мне хватает на это ума. Я не какая-нибудь русская дубина. Потому что Реймонд разгуливает на свободе. Они не препятствуют свободе его передвижений. Марко напряжен и испуган. Ради всего святого, перечитайте доклад этого корейца и возьмите себя в руки.

— У нас мало времени, и я несу полную ответственность за своих людей.

— Вот что, Хеллер. — оператор Реймонда прочел фамилию на идентификационной карточке таксиста. — Предположим, я докажу, что Реймонд наш, а не их.

— Каким, интересно, образом?

Советскому службисту пришлось крутануть руль, чтобы избежать столкновения с маленькой заграничной машиной, которая пересекла улицу прямо у него под носом, вырвавшись слева из переулка. Высунувшись из окна, он прокричал с сильным украинским акцентом:

— Смотреть надо, куда едешь, сукин сын!

— Н-да, похоже, нервишки у нас сегодня и впрямь расшалились, — промурлыкал оператор Реймонда.

— Нервы тут не при чем. Я справа от него, и он должен был уступить мне дорогу! Он нарушил правила! Как вы сможете доказать, что Реймонд работает не на них?

— Заставлю его убить Марко.

— Т-а-а-а-а-к… — Это прозвучало как долгий, выразительный, удовлетворенный выдох, завершающий аккорд отличного трудового дня, хорошо сделанной работы, выигранной гонки.

— Марко руководит контршпионажем. И Марко — единственный друг Реймонда. Это так? Вы проверяли?

— Да.

— Вот и договорились.

— Когда?

— Пожалуй, сегодня вечером. Высадите меня здесь.

Такси остановилось, и оператор Реймонда, выходя из машины, хлопнул дверцей. Чересчур торопливо: дверца попала по руке. Оператор взвизгнул — пронзительно, точно раздался свисток. Зилков остановил машину. Выпрыгнул, обежал вокруг такси и остановился, сочувственно морщась. Оператор Реймонда, согнувшись в три погибели, поддерживал здоровой рукой пострадавшую.

— Какой кошмар, — покачал головой Зилков. — Ужасно. Боже мой! Садитесь в машину, я отвезу вас в больницу. Вам, наверное, придется удалять ногти. Господи боже, как вам, наверное, больно.

XX

Когда Реймонд вернулся домой, в мокрой одежде и протекающей обуви, день уже клонился к вечеру. Пришлось отправить Чанджина на кухню — чтобы не приставал с идиотскими вопросами. После краткого обмена репликами Реймонд принял душ и погрузился в двухчасовой, без единого сновидения, сон.

Проснувшись, он прежде всего подумал о Джози. Наверное, сейчас она как раз проходит таможню. Думать о своем письме Реймонд не мог — прочла она его или сразу с отвращением порвала; он не в состоянии был представить себе, что Джози при этом испытала или могла испытать. Неспешно одевшись, он принялся собирать вещи для воскресной поездки. Извлек из картонной коробки карнавальный костюм гаучо,[27] бережно упаковал. В то мгновение, когда Реймонд складывал костюм, на него внезапно накатила волна паники. Кто знает, может быть, этот дурацкий наряд напомнит Джози о муже? Ради всех святых, зачем он заказал именно такой костюм? Потому, ответил он сам себе, что этот наряд не ассоциируется ни с чем в реальном мире. Люди, всю жизнь занимающиеся разведением коров, не носят шелковые штаны. Такие наряды — для героя какого-нибудь фильма про неземную страсть. Их надевают пару раз в году на танцы или фиесту. Можно не сомневаться, ни Джози, ни ее муж на такие праздники не ходили. Но зачем он так буквально следует образцу? Чтобы знать, что этот костюм символизирует Аргентину, не надо часто там бывать. Что Джози о нем подумает? Что он жесток, зол, груб и нечуток? Стараясь вообразить себе реакцию женщины, которую не видел с тех пор, как она была девочкой, он суетился — то хватался за вещи, то отшвыривал их прочь, — но ни разу не вспомнил о том, как всего несколько часов назад, среди бела дня, в центре города выпрыгнул из лодки в озеро, на глазах у почтеннейшей публики и этих проклятых полисменов, которые обращаются с ним так, словно он не их подопечный, а пациент госпиталя для душевнобольных. Реймонд не желал думать об этой истории еще и потому, что не хотел злиться на Джо Давни, своего босса, который мог бы проявить деликатность и не скармливать сенсацию всем газетам, а если и это для него слишком трудно, то, по крайней мере, не печатать ее на первой полосе своей собственной.

Реймонд закрыл чемодан. С тревогой размышляя о том, что Джози о нем подумает, если в аэропорту ей в руки попадет какая-нибудь из этих идиотских газетенок, он донес чемодан до дверей спальни. Распахнул двери, после чего последовал раунд перетягивания чемодана с Чанджином, в результате Реймонд отволок их обоих вниз по лестнице, в квадратное, выложенное плиткой фойе.

— Да хватит же, Чанджин! — Из-за того, что этот надутый коротышка вынудил его к себе обратиться, Реймонд еще больше разозлился.

Последовал громогласный спор.

Чанджин не хотел, чтобы Реймонд добирался до дома матери по железной дороге. Яростно доказывая свою позицию, он утверждал, что состоятельному человек из приличного общества не пристало толкаться в переполненном вагоне, да еще и с большим багажом. Реймонд возразил, что не намерен мириться с подобным нарушением субординации, и если Чанджин позволит себе еще хоть раз высказаться, то может отправляться паковать свой собственный картонный чемоданишко и убираться отсюда навсегда. Он сразу понял, что сморозил глупость: Чанджин не ночевал в его доме и чемодана тут, следовательно, не держал.

Слуга во всеуслышание заявил, что взял на себя смелость взять напрокат автомобиль, а также темно-синюю шоферскую униформу для себя — на пиджак мистер Шоу может взглянуть прямо сейчас, поскольку Чанджин в нем. Он сказал, что отвезет мистера Шоу в дом его матери и что поездка будет комфортной, соответствующей достоинству и положению мистера Шоу в обществе.

Для Реймонда все это было внове — наверное, такой же новой показалась бы идея телевидения изобретателю колеса. Реймонду, хоть он сам и не умел водить, машины всегда нравились, но возможность взять автомобиль напрокат никогда не приходила ему в голову. Он замер на месте, очарованный.

— Ты взял машину напрокат?

— Да, сэр, мистер Шоу.

— И какую же?

— Кадиллак.

— Прекрасно! Замечательно! Какого цвета?

— Металлик. Сиденья синие, французские. Кожаные. Кожа натуральная. Сзади радио.

— Отлично!

— К тому же налог за аренду не вычитается.

— Да? Это как?

— Об этом написано в буклете, он в машине, мистер Шоу. — Чанджин надел темно-синюю шоферскую кепку и забрал у прекратившего сопротивление Реймонда чемодан. — В дорогу, мистер Шоу? Уже семь. Впереди два часа езды.

— Я, видишь ли, не знаю точно, где этот дом. Они ведь его сняли. И не уверен, найдется ли там место для тебя.

— Найти место для себя — это мое дело. Вам не надо об этом думать. Вы едете и читаете газету. Размышляете о международном положении.

* * *

Разодетый в соответствии с представлениями костюмера о гаучо, Реймонд спустился по лестнице — витой, сверкающей, с медными поручнями, в узорах из нержавеющей стали — в вестибюль, словно бы вытесанный из мраморной горы гномами из сказок братьев Гримм. Стены были обиты бронзовыми изображениями знаков Зодиака. Потрескивал скрытый неоновый свет, направляемый таким образом, чтобы привлекать внимание зрителя к порогу, на котором сенатор и миссис Айзелин приветствовали гостей. Более пожилые гости, из тех, что пожимали супругам Айзелин руки, принадлежали к числу последователей отца Кафлина; следующие, помоложе, кучковались вокруг Джеральда Л. К. Смита; и, наконец, самые молодые, экстремисты, оценивали Джонни в чистом и ясном свете непредвзятости. Члены клана сползлись из десяти тысяч богом забытых дыр Среднего Запада и неолитического Техаса, и по всему было видно, что патриотизм — отнюдь не последнее их прибежище. Одним словом, прекрасные образчики для антрополога, и со стороны матери Реймонда было большой ошибкой пригласить в подобное общество сенатора Джордана.

Джонни и Элли (так большинство гостей называли мать Реймонда) выглядели как настоящие фермеры, если бы только настоящие фермеры носили рабочую одежду от кутюрье. Мать Реймонда вычислила, что газетные снимки Джонни в таком наряде будут с большой благосклонностью восприняты в родном штате Айзелина, где все крупные состояния были сделаны на масле; избирателям будет приятно узнать, что Большой Джон никогда не забывает, откуда он родом. Во время взаимно тошнотворного приветствия, распахнув объятия Реймонду, мать шепнула ему на ухо, что самолет Джози вылетел из Сан-Хуана с опозданием, но что теперь она уже здесь, в соседнем доме. Она недавно звонила, сказала, что придет не позднее полуночи, а также взволнованно поинтересовалась, будет ли Реймонд. На какое-то мгновение голова у него закружилась.

— Взволнованно? Почему взволнованно? Может, она боится моего появления?

— Не будь психом, Реймонд! Думаешь, если бы не ты, Джорданы сюда вообще бы явились?

— Не называй меня психом.

— Пойди, что ли, выпей или прими транквизатор, — и добавила резко, обращаясь к мужу; — Реймонд порой становится таким занудой!

— Она просто шутит, — постарался сгладить высказывание жены Джонни. — Отлично выглядишь, дружок. Что это у тебя за костюм, датского лыжника?

— До чего же ты догадлив! — огрызнулся Реймонд и двинулся прочь.

Походя, с мрачным видом, он отвечал на приветствия, чувствуя, как сердце колотится с такой силой, словно вот-вот выпрыгнет из груди. По-прежнему избегая контакта с гостями, он пошел вдоль ярко освещенных некоммунистическими японскими светильниками широких газонов за домом, где среди полосатых тентов веселилась толпа. Неосвещенным остался лишь один газон у дома Джордана, и именно туда и потянуло Реймонда. Это был огороженный участок земли, и смотрелся он здесь так же странно и одиноко, как частная палуба на океанском лайнере. Не отводя взгляда от дома Джордана, Реймонд замер возле стены. Однако никакого движения в доме уловить не удавалось.

Раздосадованный такой неудачей и больше обычного негодуя на весь свет, он побрел обратно к дому Айзелинов, мимо белокурых приземистых Кармен, канзасских Борджиа, расстриг Ришелье и бизнесменов в костюмах пиратов. Многие нарядились в изящные, старинные мундиры Американского Легиона. Облаченные в экзотические наряды, эти ходячие предрассудки обменивались мнениями, взятыми напрокат у мистера Сокольского, мистера Лоуренса, мистера Пеглера и того очаровательного юноши из Йеля, который так проникновенно писал о человеке и Боге. Пытаясь не перебивать друг друга, играли три оркестра. Что касается музыки, то Айзелины позаботились обо всем — не хватало разве что балалайки. Имелся оркестр для высшего общества, три оркестрика «ча-комбо» и прямо-таки астрономическое количество щеголеватых русских скрипачей. Скрипачи, пиликая, как саранча, и, как саранча же, заполоняя дом, то выходили наружу, то возвращались и не только охотно принимали чаевые, но едва ли не обыскивали гостей, чтобы их получить. Реймонд остановился у одного из четырех баров и выпил полбокала шампанского. Отверг три предложения потанцевать с тремя молодыми дамами различной комплекции. Мать разыскала его в углу большого салона, за софой пастельного цвета. Над ним угрожающе нависали два творения Сальвадора Дали, великого каталонца.

— Посмотри на себя, ты выглядишь так, будто вот-вот развалишься, — сказала она ему. — Реймонд, прошу тебя, прими транквилизатор.

— И не подумаю.

— Почему?

— Ненавижу таблетки.

— Если бы ты знал, как жалко выглядишь. Впрочем, плевать. Она вот-вот будет здесь, через полчаса, самое большее. Боже, как болят ноги. Может, ускользнем на пару минут, пока не придут Джози с отцом? Посидим в библиотеке, выпьем холодного вина.

Реймонд в упор посмотрел на мать и впервые за много, много лет улыбнулся ей. А она подумала, что сын в эту минуту определенно красив. Почему — о, почему он так похож на ее отца? Реймонд, ее Реймонд, да он ведь просто вылитый папочка, ее милый, драгоценный папочка! Схватив Реймонда за руку, Элеонор повела его прочь. Выйдя из салона и направляясь в библиотеку, они миновали коридор, затем другой. Провожая их взглядом, одна гостья, обращаясь к другой, заметила, что эта парочка, похоже, хочет ускользнуть и заняться сама-знаешь-чем. За миссис Айзелин тянулся шлейф «Мадам Джоли» (мать Реймонда душилась этими духами, потому что где-то прочла, что это любимые духи Лолобриджиды), и остановилась она, лишь чтобы прихватить в баре бутылку вина да сказать дворецкому, где их искать.

Библиотека оказалась маленькой и приятной; там и вправду были книги. Четвертая, застекленная, стена выходила на огороженный темный участок перед домом Джози. Потирая руки, Реймонд смотрел на улицу — такой высокий, такой нелепо красивый в своих начищенных до блеска туфлях, брюках-клеш и широченной белой шелковой рубахе.

— Ты точно знаешь, что они приехали из аэропорта? — спросил он, разливая лимонно-желтое вино в бокалы для щербета.

— Я ведь уже сказала, — нахмурилась мать. — Джози мне позвонила. Из этого самого дома.

— И какой у нее был голос?

— Как у любой другой молодой женщины.

— Спасибо.

Великолепная в своем розовом шифоне на фоне кресла цвета крыжовника, напряженно выпрямившись, Элеонор произнесла:

— Реймонд?

— Что такое? — Он вручил матери полный бокал, который она приняла забинтованной левой рукой. — Что у тебя с рукой? — спросил сын, впервые обратив внимание на повязку.

— Сегодня в Вашингтоне я по неосторожности угодила пальцами под дверцу такси, — она правой рукой приняла бокал и неуверенно подняла его. — Не хочешь ли пока разложить пасьянс?

XXI

Марко со вкусом поглаживал роскошное бедро Юджины Роуз, причем совершенно без сексуального подтекста, разве что самую малость, скорее — от переизбытка хорошего настроения: наконец-то после долгого ожидания, после тошнотворного страха и бесконечной неблагодарной работы впереди забрезжил результат, к которому они боялись так никогда и не прийти.

— Эй! — предупредительно пропела Юджина Роуз.

— Что такое?

— Продолжай в том же духе.

Дело происходило глубокой ночью. Позади были бесконечные пасьянсы, разговоры с Чарли, букмекером, пухлой блондинкой, системы чисел и системы символов, и теперь Марко знал, что конец не за горами.

— Только подумай, завтра все закончится! Сперва мы позавтракаем с Реймондом, потом разложим пасьянс, потом поговорим по душам — вспомним старые добрые дни в Корее, вспомним кое-кого из наших русских и корейских друзей, потом сделаем кое-что, чтобы порушить все их системы и механизмы навсегда. Мы устраним блоки, вроде как выдерем проводку, и, дорогая моя леди, все закончится. Завершится. Минует.

— Осуществится.

— Исполнится.

— Реализуется.

— Миссия будет завершена.

— Конец связи.

Беседа происходила в ночном ресторане на Пятьдесят Восьмой улице и, когда Марко отпускал ее руки, Рози — изящно, как мышка из мультфильма — грызла печенье с корицей. Марко же закидывал в топку увенчанные кремом кусищи, без конца напевая «Смотрите, вот идет невеста».

— Очень милая песенка. Что это? — спросила Рози.

— Песенка про невесту. Как раз нам подходит.

— О, Бенни, любимый! Мой дорогой полковник!

XXII

Карты оказались на столе. Они были элегантные, тоже взятые внаем — как и дом, к которому они прилагались. С золотым обрезом и фирменным знаком отеля, находящегося к северу от Чикаго. Реймонд сдал карты. Дама бубен в первом коне не выпала. Все то время, что он аккуратно раскладывал карты, его мать, прикрывая лицо руками, сидела на подлокотнике кресла. Услышав, что сын собрал карты и теперь подравнивает колоду, она выпрямилась. Ее лицо исказила горькая гримаса.

— Реймонд, я должна поговорить с тобой насчет полковника Марко. Вообще-то есть еще много вещей, о которых нам надо поговорить, но сегодня времени на это не будет. Похоже, времени всегда не хватает. — Мать прервал быстрый стук в дверь (которую она предусмотрительно заперла). — Черт! — выругалась она и подошла к двери. — Кто там?

— Это я, милая. Джонни. Прибыл Том Джордан. ТЫ мне нужна.

— Хорошо, любимый. Уже иду.

— Да с кем ты там?

— С Реймондом.

— А! Так поторопись. Работа ждет.

Вернувшись в библиотеку, Элеонор остановилась позади Реймонда и опустила руки ему на плечи. Пока сын разглядывал даму бубен, она сделала все возможное, чтобы изобразить на лице безмятежность. Наклонилась, взяла карту.

— Я возьму ее с собой, дорогой, — сказала она. — Если оставить эту карту здесь, может произойти неприятность.

— Да, мама.

— Я скоро вернусь.

— Да, мама.

Она вышла и заперла за собой дверь. Как только он остался один, заскрипела другая дверь, ведущая на террасу. Реймонд поднял глаза как раз в тот момент, когда красивая молодая женщина, улыбаясь, прикрывала ее за собой. Наряженная для маскарада, она изображала игральную карту. Алое, роскошно отделанное золотом покрывало спускалось с короны на плечи. Края пышного гофрированного черно-белого воротника скрепляла золотая пряжка. Корсаж был расшит металлическими оранжевыми, фиолетовыми, алыми, черными и белыми блестками, каскад блесток устремлялся и ниже, на юбку. На макушке, параллельно плечам, была прикреплена белая планка из папье-маше, с краев которой белая ткань опускалась по обеим сторонам тела, визуально образуя раму. Сверху на планке красовалось величественное «К», красный знак бубен — прямо под буквой в левом углу; справа этот же знак, но увеличенный, четко выделялся на ослепительно белом фоне. Королева бубен — его покровительница и судьба. Женщина заговорила с ним:

— Я увидела тебя в окно как раз перед тем, как выйти из дома. — Ее голос прозвучал хрипло. — И у меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я должна была встретиться с тобой наедине. Папа пошел через парадный вход, а я проскользнула в эту старую железную дверь в каменной стене.

— Джози…

Это была Джози, его дама бубен. Дама бубен, дама его судьбы, она же Джози.

— Твое письмо… о, мой дорогой.

Метнувшись через комнату и едва не упав, он обнял ее за плечи. Его взгляд светился мощью такой чистой любви, что Джози задрожала, и стало ясно: они опять любили друг друга вечной любовью. Реймонд поцеловал ее. Поцеловал впервые после того, как владел ею — в мечтах — в те девять юных апрелей и восемь умирающих декабрей, которые провел без нее. Реймонд притянул девушку на диван, его руки смяли ее царственные одежды и прикасались к ее царственному телу, а его уста и все его тело искали спасения в единственной женщине, которую он любил, единственной, которая позволила ему любить себя; в картонной даме, которой он служил, в хорошенькой девушке, в которую влюбился с первого взгляда, с того самого мгновения, как обрел жизнь там, где были озеро и змея; в воплотившемся в жизнь сне.

* * *

Костюм сенатора Джордана составляли тога и сандалии римского патриция; лицо его не выражало ровным счетом ничего. Он стоял возле сенатора Айзелина, точно посередине фойе, на равном расстоянии от мраморных стен. Три оркестрика «ча-комбо» осыпали их звуками из немолкнущего фонтана своих шумов. Разговор начался настороженно — так могут беседовать между собой заключенные в очереди в тюремной столовой.

— Я здесь, — начал сенатор Джордан, — по просьбе своей дочери. Джози сказала, что это чрезвычайно важно, то есть важно для ее счастья, чтобы я пришел. Других причин моего визита нет, и прошу не истолковывать мое присутствие превратно, в каком-то ином смысле, и не эксплуатировать его с помощью подконтрольной вам индустрии сплетен. Я лично гнушаюсь и вами, и всем, что вы сделали, чтобы ослабить нашу страну и едва ли не уничтожить нашу партию. Надеюсь, это понятно?

— Все в порядке, Том. Рад, что ты здесь, — отвечал Джонни. — Забавно было узнать от Элли, что теперь мы близкие соседи.

— И я нарядился в этот нелепый костюм, потому что моя дочь заказала его по телефону из Пуэрто-Рико, заверив меня, что в нем я буду меньше бросаться в глаза на вашем фашистском сборище.

— Костюм тебе идет, Том. Смотрится просто отлично. А, кстати, что это за костюм, какого-нибудь атлета? Это такая спортивная форма?

— Смирительная рубашка. Да, вот что еще: надеюсь, ни у кого из этих психов — твоих сегодняшних гостей, что кружат вокруг нас, словно гиены, дивясь нашей дружеской беседе, — не сложится насчет меня ошибочного представления. Если они каким-то образом свяжут меня с тобой, я публично отрекусь и от тебя, и от них.

— Да не беспокойся ты так, Том. Если о ком-то у них и сложится ошибочное представление, то скорее уж обо мне. Они относятся к своим политикам как к личной собственности. А в остальном они отличные ребята. Тебе бы они понравились.

Вокруг действительно кружили приглашенные. Аромат серой амбры вплетался в гвоздичные и мускусные шлейфы, смешивался с запахами лимона, табака и пороха. Брошенным гарпуном рассекала толпу мать Реймонда, направляющаяся поприветствовать почетного гостя. Что было силы тряся ему руку, она снова и снова повторяла, какая честь для нее принимать его в своем доме, и забыла спросить о Джози. Она попросила Джонни, чтобы он один представлял в собравшемся обществе их семью — она просто обязана, совсем как в старые добрые времена, побеседовать с сенатором Томом. Джонни, благодарный ей за такой поворот событий, забормотал что-то одобрительное и протянул было сенатору руку, но тот тактично не заметил ее.

Остановив официанта, мать Реймонда взяла у него поднос с четырьмя полными бокалами шампанского. Сопровождаемая напряженно вышагивающим гостем, она понесла поднос в сторону, противоположную от библиотеки, в комнатку, именуемую у персонала «притоном сенатора», потому что Джонни, бывало, надирался там, небритый, когда хотел расслабиться.

Интерьер здесь был бодрящий, настолько бодрящий, что и накачавшийся наркотиками подскочил бы на месте: черные стены, ярко-белый ковер и латунная мебель, обитая полосатой тканью «под зебру». Поставив поднос на черный шкафчик с начищенными до блеска медными ручками выдвижных ящичков, мать Реймонда пригласила соседа садиться, сама же тем временем прикрыла дверь.

— Хорошо, что ты решил прийти, Том.

Он пожал плечами.

— Мое удивление и возмущение не поддаются описанию.

— Тебе не придется часто нас видеть.

— Надо думать.

— Можно задать тебе вопрос?

— Какой?

— Станешь ли ты переносить личную неприязнь, которую питаешь ко мне и Джонни, в другие сферы практической политики?

— Какие другие сферы?

— Я говорю, к примеру, о предстоящем съезде.

Сенатор вздернул брови.

— А конкретнее?

— Станешь ли ты блокировать Джонни, если будет выдвинута его кандидатура?

— Ты шутишь.

— Почему?

— Неужели ты станешь добиваться выдвижения Джонни?

— Не исключено, что мы будем вынуждены это сделать. Частично мое решение зависит от твоего ответа. Как тебе известно, огромное число американцев смотрят на Джонни, как на одного из немногих людей, готовых до последней капли крови отстаивать наши свободы.

— Да неужели?

— Да, и когда я говорю «огромное число», то именно это и имею в виду. «Подполье истинных американцев» — это пять миллионов американских граждан. Не говоря уже о блестящей работе Фрэнка Боллингера. Он действует безо всякого подталкивания с нашей стороны. Фрэнк просто заявляет, что обратится к съезду с петицией, подписанной не менее чем миллионом американцев, — и это только начало, всего подписей будет десять миллионов.

— Ты не ответила на мой вопрос. Ты намерена добиваться выдвижения Джонни на пост президента?

— Нет, — спокойно ответила Элеонор. — Плавный приз нам не потянуть. Но на вице-президентство мы рассчитывать можем.

— На вице-президентство? — Джордан не верил своим ушам. — Джонни хочет стать вице-президентом?

— А почему бы и нет?

— Потому что все, чего он хочет — это власть и большая сцена, на которой он мог бы отплясывать. А вице-президентство не влечет за собой никакой власти, и в то же время единственное место, где власти больше, чем там, где Джонни находится сейчас, — это Белый дом. Зачем ему быть вице-президентом?

— Я на твой вопрос ответила, Том, а ты на мой нет.

— На какой вопрос?

— Станешь ли ты препятствовать нам?

— Препятствовать вам? Да я потрачу на это все деньги, до цента — свои и те, что смогу занять. Я вас презираю и боюсь, но когда я думаю о вас, то больше всего боюсь за свою страну. Джонни всего лишь клоун, но ты… ты улыбаешься, а сама прячешь в складках флага кинжал, дожидаясь своего часа. Надеюсь, он никогда не настанет. Скажу тебе вот что: если через месяц, на съезде, ты начнешь обрабатывать делегации с тем, чтобы имя Джонни фигурировало в списке кандидатов — или если я узнаю, что во время телефонных переговоров с представителями делегаций, которые начинаются завтра, ты действуешь в этом направлении, я инициирую против твоего мужа процедуру импичмента и нанесу ему удар, оперируя всей информацией, которой располагаю.

* * *

После этого заявления мать Реймонда двинулась на сенатора, плюясь langrels.[28]

XXIII

Прежде чем отправиться с Реймондом в Нью-Йорк, Джози переоделась, упаковала вещи и написала длинное письмо отцу. Она сообщала, что они собираются немедленно пожениться и что они решили сделать это тихо, совсем незаметно — по вполне понятным политическим соображениям. Джози также писала, как невероятно, как бесконечно она счастлива, а также заверяла, что они скоро вернутся, и умоляла отца не говорить про их брак никому, из-за убежденности Реймонда, что его мать сразу же ухватится за новость как за новый козырь в политической игре, а все эти игры, с его точки зрения, не приносят ни одной из сторон ничего, кроме вреда.

У двери квартиры Реймонда они оказались в три часа ночи, проделав весь путь до города в машине Джози. Не задумываясь, оба посрывали с себя одежду и бросились друг на друга, как изголодавшиеся звери. Джози и плакала, и смеялась от радости, не в силах поверить, что ее истинная жизнь, единственная жизнь, которой она по-настоящему жила, потому что в ней было ее сердце, вернулась обратно. Всего лишь мгновение назад он направлял их широкое каноэ по залитому закатным светом озеру к точке белого света на небе, которая все расширялась и расширялась, пока не затмила собой мрак. А наутро этот же свет уже озарял его лицо. Вся прошлая жизнь ей просто приснилось. Она вовсе не ждала его долгие годы, просто ей приснился сон. Они сошли с каноэ на берег, она заснула у горного озера, и ей приснилось, что он ушел, и все это долгое ожидание, в мирах, далеких друг от друга, ей тоже приснилось. Но вот наконец сон закончился. Он ее любит! Любит!

* * *

Реймонд отправил Джо Давни в «Дейли пресс» краткое письмо, в котором напомнил, что берет первый отпуск за четыре года, сообщил, что его колонка написана на пять выпусков вперед, и объявил, что вернется — не указывая, куда отбывает, — ко дню открытия партийного съезда.

Приехав в Вашингтон на машине Джози, они припарковали ее в гараже Сената. Назвавшись Джоном Старром и Мэрилин Риджуэй, они вылетели первым рейсом в Майами, а из Майами в Сан-Хуан, столицу Пуэрто-Рико.

Церемония бракосочетания состоялась в Сан-Хуане в тот же день, в 17.37. Вместо свидетельств о рождении беглецы предъявили паспорта; именно благодаря этому обстоятельству слуги закона и сумели припомнить их двумя днями позже, когда ФБР объявило Реймонда во всеобщий розыск, и отделение ФБР в Сан-Хуане начало свое расследование. Они вылетели из Сан-Хуана рейсом РАА269 в 19.05 вечера и вскоре прибыли в Антигуа. Там Реймонду, который извлек из кошелька одну из многих своих таинственных карточек, предоставили кредит и номер для новобрачных в отеле.

На следующий день, на чартерном судне с профессионально-безразличной ко всему командой, они отбыли в свой медовый месяц, в путешествие по островам Гваделупа, Доминика, Мартиника, Сеант-Люсия, Барбадос, Гренада, Тобаго и Тринидад.

* * *

Когда мать Реймонда вернулась в библиотеку и обнаружила, что сын исчез, она впервые в своей сознательной жизни запаниковала. Чтобы успокоиться, она заставила себя почти двадцать минут просидеть совершенно неподвижно. Но потом потребность в поддерживающей дозе стала такой острой, что она едва не упала, взбегая по лестнице за героином и жгутом. Накачавшись до такой степени, что глаза у нее едва не вылезли из орбит, Элеонор сменила костюм изящной девушки-молочницы на удобную одежду, в которой можно было с комфортом добраться до аэропорта, а оттуда — до Вашингтона. Откинувшись на спинку кресла, она закрыла глаза, позволив реке безмятежности омывать тело. Следовало объективно оценить ситуацию и решить, что делать, как преодолеть последствия катастрофы. Хотя по ее приказанию слуги обыскали весь дом вдоль и поперек, а сама она проверила комнату Реймонда, больше всего миссис Айзелин доверяла собственной интуиции, а та подсказывала, что сын от нее ускользнул, поскольку в его механизме произошла поломка. Она знала — с той же степенью уверенности, с какой могла назвать, какое сегодня число, — что если механизм функционирует как надо, то после того, как дама бубен попадет в поле зрения Реймонда, а потом будет удалена, он может до скончания дней просидеть в комнате в состоянии одновременно и подвешенности, и полной готовности ко всему. Так что у нее была причина паниковать.

Чанджин хватился Реймонда приблизительно через два часа после нее. Однако о своей обеспокоенности он незамедлительно поставил в известность советские спецслужбы, позвонив туда по телефону. Так что они узнали об исчезновении Реймонда еще до того, как его мать оказалась в Вашингтоне, откуда намеревалась известить их. Русские тоже запаниковали. Был отдан общий приказ выследить беглеца средствами подотчетных им организаций, но, поскольку поиски ограничивались территорией Соединенных Штатов, дни шли, а результатов не было.

ФБР возобновило прерванное наблюдение за Реймондом на Мартинике. Действуя с присущим им мастерством, они уговорили двух членов команды сойти на берег, после чего вместо них взяли двух агентов ФБР.

Машину Джози обнаружили в гараже Сената, и их обоих идентифицировали — как родственников сенаторов, а Реймонда еще и как известного газетчика. В ФБР как раз намеревались обсудить проблему с сенатором Джорданом, когда из их отделения в Сан-Хуане сообщили о бракосочетании. Затем выяснилось, что имена мистера и миссис Шоу фигурируют в списке пассажиров авиакомпании, совершавшей рейс в Антигуа. Вскоре после этого, словно по мановению волшебной палочки, их имена оказались в списке постояльцев местного отеля. Через краткий промежуток времени молодоженов обнаружили на Мартинике, где двое агентов ФБР и взошли на борт судна, дабы защитить пребывающую в неведении парочку от кто-знает-чего.

Если бы Марко не проявил себя тогда этаким образцом деликатности, то есть не руководствуйся он субъективно гипертрофированными соображениями относительно святости и неприкосновенности медового месяца, то одним из двух новых членов команды стал бы он сам, с усиленной, состоящей из пятидесяти двух бубновых дам колодой карт в кармане. Так говорили впоследствии некоторые люди, которые, как говорится, сильны задним умом. Полковник, однако, счел, что пока молодожены плавают так далеко, им вряд ли что-то угрожает, и поэтому решил нанести Реймонду визит сразу по возвращении новобрачных из свадебного путешествия.

* * *

Джози и Реймонд вернулись в Нью-Йорк в пятницу вечером. Открытие съезда планировалось на утро понедельника, а проходить он должен был в Медисон Сквер Гарден. Они отсутствовали двадцать девять дней. Новобрачные въехали в квартиру Реймонда, загорелые и брызжущие радостью жизни. С отцом Джози удалось связаться со второй попытки: он вернулся в дом на Шестьдесят Третьей улице. Джордан настоял на том, чтобы отпраздновать радостное событие этим же вечером — из-за удивительных звонов и переливов, звучащих в счастливом голосе дочери. Торжество состоялось в итальянском ресторане на Пятьдесят Пятой Восточной улице. Город все отчетливее гудел, на глазах наполняясь политиками тире государственными деятелями, государственными деятелями тире политиками и просто энергичными личностями. Так что нет ничего удивительного в том, что газета, оппозиционная «Дейли пресс», мгновенно узнала о маленьком празднестве трех человек; в ресторан тут же явился фотограф, сделал снимок, и слухи о женитьбе получили свое наглядное подтверждение.

В такой ситуации, как горячо объяснял Реймонд Джози, не остается ничего иного, кроме как известить «Дейли пресс», поскольку было бы очень неприятно, если бы другая газета побила их в информированности о его женитьбе. В итоге фотограф и репортер «Дейли пресс» также явились в ресторан, до того дня известный лишь своим самим омерзительным на свете мартини. Это любопытное совпадение не ускользнуло от внимания «Нью-Йоркера», публиковавшего на своих страницах в дни крупных политических событий обзоры национальной прессы.

В обзоре отмечалось, что в этих двух статьях, посвященных бракосочетанию Джордан-Шоу, вводный абзац выглядел так, словно его писала, чуть-чуть варьируя стиль, одна и та же рука. В обеих газетах проводилась параллель с сюжетом «Ромео и Джульетты», популярной пьесы небезызвестного английского автора, написанной, как известно, на итальянском материале. В обеих статьях о женихе говорилось как о принадлежащем к дому Монтекки (Айзелинов), а о невесте — как о представительнице семейства Капулетти (Джорданы). Далее шли разнящиеся лишь в деталях описания опустошительной ненависти между двумя сенаторами.

Упоминалась также недавняя повергнувшая всех в шок пресс-конференция сенатора Айзелина, где тот обвинил сенатора Джордана в государственной измене и при этом размахивал бумагами, которые именовал «безусловным доказательством» того факта, что Джордан продал родину Советам. В заключение он заявил, что на следующем заседании Парламента предпримет меры к: (1) тому, чтобы сенатору Джордану был объявлен импичмент; и (2) началу над Джорданом гражданского суда, безусловным вердиктом которого, со страстью вещал сенатор, станет следующее: «Этот предатель свободы и единственного в мире идеального жизнеустройства должен быть приговорен к смертной казни через повешение». Ответ сенатора Джордана был краток: напечатанный на мимеографе лист с одним-единственным предложением на нем, переданный во все телеграфные агентства. Фраза гласила: «Как долго вы еще будете позволять этому человеку использовать вас и морочить вам голову?»

В ресторане сенатор Джордан не хотел омрачать радость молодоженов и ни словом не упомянул о нападках Айзелина. Он знал, что они и так слишком скоро обо всем узнают.

Еще до того, как статьи с фотографиями, в которых освещались возвращение и свадьба Реймонда, появились в утренних газетах, друзья, агенты и сочувствующие передали новость — по своим каналам — в КГБ. Представители советской службы безопасности в Вашингтоне высказали пожелания Москвы миссис Айзелин, и на следующее утро она позвонила Реймонду. Она мягко пожурила сына за то, что он не сообщил ей о счастливейшем дне своей жизни. Ее голос столь нежно и убедительно выражал совсем ненавязчивую и исполненную материнской заботы обиду, что Реймонд с удивлением почувствовал, что поступил в отношении нее не совсем справедливо.

Мать сообщила ему, что в этот самый день, в три часа дня, вице-президент и спикер палаты прибудут в резиденцию Айзелинов, где состоится незапланированная встреча, посвященная выработке курса правительства по вопросу гражданских прав. Поскольку они решили, что им будет только на руку, если сведения о встрече «просочатся» в прессу, она сразу же предложила задействовать своего работающего в газете сына, на что все присутствующие отреагировали единодушным согласием. Поэтому ему надо немедленно вылететь в Вашингтон, где они вместе пообедают, и она изложит ему детали предстоящей встречи. Реймонд с готовностью согласился.

Джози была молодой женщиной, в совершенстве владевшей искусством сна. Сборы мужа не заставили ее проснуться. Он оставил записку, в которой объяснял, почему должен улететь. Саму статью он напишет в Вашингтоне, а завтра, не успеет она проснуться, как он уже позвонит в дверь.

О невообразимых нападках Джонни на своего тестя Реймонд узнал из газеты, на борту самолета. Его оглушила ярость, и в то же время он испытал самую чистую радость: как будто этот случай высвободил в нем что-то, что ему всегда хотелось сделать, но что он подавлял в себе до такой степени, что до сего дня практически даже не осознавал. Он отправится в дом Айзелинов, пойдет к Джонни, запрет за собой дверь и будет бить его, и бить, и опять бить. Да, внезапно осенило Реймонда, он сделал еще кое-что! Он обреет мать наголо.

Джози узнала о безобразном нападении Айзелина на отца утром, за завтраком, из той же самой газеты, из статьи на первой полосе, со снимком в три столбца, на котором были запечатлены она сама, ее муж и отец. Упоминание о нападках Айзелинов вызвало в ней растерянность; она так долго жила в Аргентине, что у нее не выработалась естественная для американцев невосприимчивость к любому высказыванию Джонни. Она немедленно оделась, позвонила отцу, сказав ему, что приедет сейчас же, и покинула квартиру, прихватив с собой вещи для ночевки. В записке Реймонду она в нескольких словах объясняла ситуацию и просила мужа сразу же, как только он вернется утром, приехать в дом ее отца. Подписавшись, «со всей любовью к тебе, навеки», Джози прислонила записку к телефону в прихожей, там, где Реймонд сразу должен был ее увидеть.

Полковник Марко, этот образец деликатности и поборник неприкосновенности брака, откладывал посещение новобрачных слишком долго. Когда он, с неизменной усиленной колодой, явился наконец в квартиру друга с намерением вымести из его головы угнездившиеся там разрушительные силы, ни Реймонда, ни Джози дома не оказалось. На звонок в дверь никто не ответил, и полковнику не от кого было узнать, где они. Чанджин видел посетителя, для этого он лишь слегка приоткрыл дверь подсобного помещения — в пятнадцати ярдах от Марко, по правую руку от него.

* * *

Когда Реймонд прибыл в дом своей матери в Вашингтоне, она не дала ему ни малейшего шанса осуществить мстительные мечты. Едва сын ворвался в ее декорированный под гроб кабинет на втором этаже, она предложила ему разложить пасьянс. Его проклятия оборвались на полуслове. Она заперла дверь.

Бубновая дама выпала четырнадцатой. Реймонд внимал словам матери. На ее вопросы он в деталях рассказал, как, почему и при каких обстоятельствах исчез из дома на Лонг-Айленде, а когда дошел до костюма Джози и до своего полного, безоговорочного повиновения даме бубен, его мать испытала чувство такого облегчения, что с ней случился припадок истерического хохота. Осушив слезы полубезумного веселья и еще раза три-четыре взорвавшись истерическим хохотом, Элеонор окончательно успокоилась, перешла к делу и разъяснила сыну задачу.

Ей приказано было провести полную проверку его рефлекторного механизма. Поскольку сенатор Джордан потенциально столь опасен для Джонни и ее долгосрочных планов, она избрала в качестве объекта покушения именно его. Четко и немногословно она дала указания Реймонду. Было 11.22 утра. Дабы сделать свое присутствие в городе достоянием гласности, Реймонду надлежало явиться в вашингтонское бюро «Дейли пресс» и обсудить там проблемы освещения съезда. Далее, он должен будет поехать на ленч в Пресс-Клуб и поговорить там с как можно большим числом знакомых. Реймонд бесстрастно констатировал, что у него нет знакомых. Но ведь он знает кого-то из вашингтонских газетчиков, спросила мать? Сын ответил, что знает.

— В таком случае можешь просто подойти и заговорить, и это станет для них таким шоком, что с сегодняшнего дня и на ближайшие много лет в Вашингтоне все запомнят, что ты был там, — заключила она.

После ленча Реймонд отправится в Конгресс и найдет предлог посетить спикера. В пять часов он зайдет в помещение для прессы в Белом доме и будет действовать на нервы Хагерти, домогаясь встречи за завтраком на следующее утро. Хагерти не сможет принять приглашение — даже если и захочет вдруг позавтракать с Реймондом — потому что в понедельник утром в Нью-Йорке открывается съезд. Но можно не сомневаться, что настойчивые домогательства Реймонда выведут Хагерти из себя, и в памяти у него отпечатается, что в субботу и воскресенье Реймонд находился в Вашингтоне. В 18.15 Реймонд вернется в бар Пресс-Клуба, где в течение сорока минут будет поражать собеседников веселостью и оживленностью, а потом вернется в дом Айзелинов и поужинает с друзьями. Ужин пройдет в совершенно неформальной обстановке, но приглашены будут весьма милые люди — мистер Джастис Калдер, заместитель министра финансов и еще этот молодой — как бишь его? — адвокат со своей очаровательной женой.

В 23.45 к задней двери подъедет грузовик компании по ремонту телевизоров с Чанджином за рулем. Реймонд заберется в кузов. Там он найдет матрас, на котором и проспит до самого Нью-Йорка. «Все понятно?» — «Да, мама». При въезде в город Чанджин даст ему револьвер с глушителем и высадит из грузовика у дома Джордана на Шестьдесят Третьей Западной улице. Это будет примерно в 3.45 ночи. Чанджин также передаст Реймонду ключи от парадной и от внутренней дверей. Пока мать детально объясняла, как найти спальню сенатора на втором этаже, Реймонд сверялся с планом дома. Но сначала предстояло проверить библиотеку на первом этаже — на случай, если на сенатора накатит приступ бессонницы, которой он был подвержен. Все должно пройти без сучка, без задоринки — так же гладко, как это было при ликвидации мистера Гейнеса. Но Реймонд должен сделать все, как сказано, и — это особенно важно — принять все меры к тому, чтобы его не обнаружили. Она уверена, расшифровывать не обязательно. Выполнив задание, он должен вернуться в грузовик и сразу же уснуть. Когда они приедут обратно и остановятся у задней двери, Чанджин прикоснется к Реймонду, и тот проснется. Потом Реймонд вернется в свою комнату, разденется, переоденется в пижаму и опять заснет, и будет спать, пока его не разбудят. И само собой, должен все начисто забыть, впрочем, он и так ничего не вспомнит.

XXIV

О том, что Реймонд в Вашингтоне, Марко узнал очень быстро. Однако Реймонд, отправившись в Пресс-Клуб (где, к собственным досаде и негодованию, за всю свою бытность политическим репортером был лишь однажды), сам того не зная, ускользнул от людей Марко. Теперь они взялись за дело всерьез. Они знали, как отпирается сундучок с тайной, и держали ключи в руках, недоставало лишь замка. С того самого дня, когда Реймонд взял напрокат лодку в Сентрал-парке и после этого стал для них недоступен, все ответственные лица подразделения, а также имеющие к расследованию отношение государственные лица напряженно ждали, опасаясь, что разрешение проблемы может запоздать. Мелькая то на Капитолийском холме, то в Белом доме, Реймонд все время оказывался там, где его не ждали, так что они еще раз его упустили.

Через пятьдесят минут после того, как он покинул вашингтонский офис «Дейли пресс», и главный редактор — вместе с женой и любимым попугаем, снабженный сведениями относительно планов Реймонда на ближайшие сутки, — сел в автомобиль и отправился на выходные за город, явились двое из подразделения Марко и, в надежде дождаться возвращения Реймонда, заняли свои посты у входа в редакцию. В Белом доме Реймонд, как полагалось по сценарию, довел до сведения раскалившегося добела Хагерти, что субботу и воскресенье намерен провести в Вашингтоне, но Хагерти, как и ожидалось, отказал ему в аудиенции, сославшись на то, что какие, к черту, могут быть завтраки с представителями прессы, когда в понедельник открывается национальный съезд?

Поскольку считалось, и не без причин, что Реймонд питает к матери и отчиму отвращение, люди Марко решили, что после грязной выходки Айзелинов в отношении тестя Реймонда он прекратит с ними все отношения, и они опять упустили Реймонда, не включив дом Айзелинов в список мест его возможного пребывания. Люди Марко ели, пили и спали очень мало. Надо было во что бы то ни стало разыскать Реймонда, чтобы тот разложил в их присутствии пасьянс и заодно дал ключ к разгадке, поскольку они знали: вот-вот произойдет нечто, что перережет тонкую нить, удерживающую сверкающий на ослепительном солнце меч прямо над головой.

Незадолго до полуночи Реймонд забрался в грузовик, вытянулся на матрасе и уснул. Пошел дождь. Когда грузовик вынырнул из Линкольн-туннеля, к дождю прибавились гром и молния, но Реймонд спал так крепко, что ничего не слышал.

Мать Реймонда проявила милосердие. Она прекрасно поняла, как работает механизм Йена Ло. Она знала, что у Реймонда нет другого выбора, кроме как выполнить приказ, и что ни выполняя его, ни после он не будет чувствовать угрызений совести. Однако Элеонор, вероятно, подозревала, что Реймонд не лишится способности ощущать утрату, что, по мере приближения мига, когда ему надо будет убить сенатора Джордана, он почувствует, что вот-вот потеряет что-то очень важное, а также что его жена тоже (и в гораздо большей степени) совсем скоро ощутит безмерную потерю. Поэтому из чувства милосердия мать приказала Чанджину не будить Реймонда до тех пор, пока они ни окажутся в квартале от дома Джордана.

Чанджин остановил грузовик напротив дома, на противоположной стороне улицы. Дождь лил как из ведра, на улице не было ни души. Казалось, они одни в опустевшем городе. На весь квартал было припарковано всего три машины — невероятно мало. Чанджин перегнулся через сиденье и потряс Реймонда за плечо.

— Пора приниматься за работу, мистер Шоу, — произнес он.

Реймонд очнулся мгновенно. Сел. Взобрался на переднее сиденье рядом с Чанджином.

Чанджин вручил ему пистолет с глушителем. Из-за громоздкости глушителя спрятать оружие практически не представлялось возможным.

— Вы умеете обращаться с таким пистолетом? — деловито осведомился кореец.

— Да, — глухо отозвался Реймонд.

— Пожалуй, лучше вам держать его под пальто.

— Хорошо, — сказал Реймонд. — Мне никогда в жизни не было так грустно.

— Это естественно, — Чанджин склонил голову набок. — Однако если вы поторопитесь, сэр, все кончится быстро и для вас, и для него, хотя и по-разному. А потом вы обо всем забудете.

Дождь хлестал, словно в каком-нибудь кинофильме. Тяжелые потоки струились по стеклам, с грохотом обрушиваясь на крышу грузовика. Чанджин нарушил молчание:

— Я буду кругами объезжать квартал, мистер Шоу. Если, когда вы выйдете, меня не окажется поблизости, просто медленно двигайтесь по направлению к ближайшей улице, Третьей авеню. Пистолет возьмите с собой.

Реймонд открыл дверцу.

— Мистер Шоу?

— Что?

— Стреляйте в голову. После первого выстрела подойдите поближе и выстрелите еще раз.

— Я знаю. Она мне говорила.

Отворив дверцу, Шоу быстро вышел и захлопнул ее. Грузовик тронулся. С выпирающим из-под легкого плаща пистолетом Реймонд, прикрываясь другой рукой от хлещущего в лицо дождя, перешел дорогу.

Он испытывал печаль Люцифера. Под безжалостный, неумолимый грохот партии гобоев из «Лысой Горы» Реймонд вступил в квартиру. Под веками извивались цветные, истинно ван-гоговские водовороты душевной муки, с приподнятыми вверх краями отчаяния. С безымянной скорбью в душе он понес себя к эпицентру боли.

Двери дома, как внешняя, так и внутренняя, легко открылись. Если не считать ночника у лестницы, дом был погружен во тьму. Со свисающим с пояса пистолетом, придерживая оружие левой рукой, Реймонд двинулся к лестнице. В то мгновение, когда его нога коснулась нижней ступеньки, из глубины дома донесся какой-то звук. Реймонд застыл на месте и стоял, пока не понял, что является его источником.

Появился сенатор Джордан — в пижаме, шлепанцах и халате, серебристые волосы вздыблены ореолом утиных перьев. Он увидел, что под ночником, прислонившись к стене, стоит Реймонд, но не выказал никакого удивления.

— А, Реймонд. Я не услышал, как ты вошел. Думал, мы встретимся только утром, за завтраком. Я такой голодный — просто жуть. Если бы в ресторане на меня всегда нападал такой голод, как после нескольких часов сна в теплой мягкой постели, я стал бы толще тех толстух, которых показывают в цирке. Хочешь есть, Реймонд?

— Нет, сэр.

— Пойдем наверх. Хочешь или нет, я угощу тебя отличным виски. Хорошо согревает в дождь, успокаивает после путешествия… да мало ли после чего еще!

С этими словами он прошел мимо Реймонда и двинулся впереди него по лестнице. Реймонд, с оттягивающим руку пистолетом, последовал за ним.

— Джози сказала, ты ездил на встречу с твоей матерью и Болтуном.

— Да, сэр.

— Как поживает Болтун?

— Я… я его не видел, сэр.

— Надеюсь, эти нападки Айзелина не слишком тебя расстроили.

— Сэр, когда я прочел об этом в газете, в самолете по пути в Вашингтон, я принял решение, которое должен был принять давным-давно. Я решил, что мне следует хорошенько его отлупить.

— Надеюсь, ты не…

— Нет, сэр.

— Если уж на то пошло, нападки со стороны Джона Айзелина могут сослужить мне хорошую службу. Я покажу тебе свою корреспонденцию последних дней. Я двадцать два года в Сенате, но впервые получаю такое множество писем с выражением поддержки.

— Рад слышать это, сэр.

Они вошли в спальню сенатора.

— Бутылка виски на столе, — с этими словами сенатор забрался в постель и натянул одеяло. — Будь как дома. Что это у тебя в руке?

Реймонд поднял пистолет и посмотрел на него так, точно сам впервые увидел.

— Пистолет, сэр.

Сенатор, опешив, переводил взгляд с пистолета на лицо Реймонда и обратно.

— С глушителем? — выдавил он.

— Да, сэр.

— Зачем ты принес с собой пистолет?

На лице Реймонда появилось такое выражение, как будто он хочет и не может ответить. Он то открывал, то закрывал рот, но был не в силах произнести ни звука. И начал медленно поднимать пистолет.

— Реймонд! Нет! — что было силы крикнул сенатор. — Что ты делаешь?

Дверь в дальнем конце комнаты распахнулась. В комнату со словами «Папа, что такое? Что здесь происходит?» вбежала Джози — как раз в тот момент, когда прогремел выстрел. Во лбу сенатора, словно по волшебству, возникла аккуратная дыра.

— Реймонд! Реймонд, дорогой! Реймонд! — во весь голос закричала Джози.

Он не обращал на нее внимания. Быстро подошел к сенатору и выстрелил еще раз, в правое ухо. Джози кричала, не останавливаясь. С лицом, искаженным от ужаса, умоляюще протягивая руки, она подбежала к Реймонду. Не двигаясь, он с левой руки выстрелил в нее. С семи футов в правый глаз. Голова Джози резко откинулась назад, колени подогнулись, и она рухнула к его ногам. Следующий выстрел был направлен в левый глаз молодой женщины.

Выключив ночник, Реймонд наощупь двинулся к выходу. Душевная боль достигла такого градуса, что он не мог больше сдерживаться, но не понимал, почему плачет. Слезы застилали глаза. Утрата, утрата, утрата, утрата, утрата.

Рухнув на матрас в грузовике, он издавал звуки столь жалостные, что Чанджин, при всей своей неизменной внешней безучастности, был глубоко тронут. Он вынул из руки Реймонда пистолет и погладил несчастного по голове, даруя ему спасительное забвение.

* * *

Трупы обнаружила утром экономка Джордана Нора Леммон. Экстренные выпуски новостей радио и телевидения начали выходить с одиннадцати часов восемнадцати минут. Все обычные передачи были прерваны. Сенатор Айзелин в Вашингтоне названивал в агентства новостей, распространяя идею, согласно которой убийство подтверждает его обвинения в измене, поскольку совершено, оно, без сомнения, советскими агентами, дабы заставить предателя умолкнуть навсегда. Вечерние выпуски газет продавались на улицах крупных городов уже в воскресенье днем, за пять часов до обычного времени.

Миссис Айзелин позвонили из ФБР с просьбой помочь установить местонахождение сына, но мать не стала будить Реймонда. Из Нью-Йорка позвонил полковник Марко, назвавшийся его близким другом. Он сказал, что опасается, как бы скорбь из-за трагической гибели жены не заставила Реймонда причинить себе вред. Он хотел разделить с Реймондом его горе и почти умолял миссис Айзелин сообщить, где ее сын. В воскресенье к вечеру мать Реймонда накачалась наркотиками, потому что образ этой красивой, невероятно красивой мертвой девушки преследовал даже ее, он был во всех газетах, сводя миссис Айзелин с ума. Она погрузилась в беспробудный сон. Джонни обзвонил все газеты и сообщил, что его жена в глубоком горе из-за потери своей дорогой невестки, которую она успела полюбить как родную дочь. Он заявлял корреспондентам, что не придет на открытие съезда, «даже если это будет стоить ему Белого дома» — поскольку пребывает в трауре. На вопросы о местонахождении приемного сына он отвечал, что Реймонд, «наверняка уединился где-то со своим горем и молит Бога, чтобы тот помог ему пережить трагедию».

XXV

В воскресенье вечером Марко, положив голову на пухлые колени Юджины Роуз, слушал музыку до тех пор, пока под воздействием джина его мысли не начали путаться. Он смотрел прямо перед собой, словно пронзая взглядом потолок. Его лицо напоминало маску ацтеков. Рози не заговаривала с ним: слишком много у нее накопилось вопросов. Полковник же упорно молчал, потому что у него накопилось слишком много ответов. Из нагрудного кармана висевшего на стуле пиджака Марко вытащил несколько листков бумаги.

— Я прихватил это из папки с документами сегодня днем, — сказал он. — Стенографический отчет. Записано с магнитофонной ленты, запись делал один наш парень в Аргентине. Прочти, а?

Рози взяла документ и прочла вслух:

— Далее следует расшифровка стенограммы разговора между миссис Стюарт Арнольд и агентом ФБР Грэхэмом Данди. Расшифровано Кармелитой Барьяхас в присутствии Долорес Фрег. 16 февраля 1959 г.

По лицу Рози скользнуло удивление, она словно хотела что-то спросить, но потом передумала. Марко, держа голову по-прежнему у нее коленях, смотрел вдаль, а Рози читала, медленно и тихо:

«Данди. Миссис Арнольд, позвольте заметить, что сейчас я выполняю самое необычное поручение за всю мою карьеру. Я полночи не спал, придумывая, как бы лучше изложить просьбу, с которой меня к вам послали.

Миссис Арнольд. А кто вас послал, мистер Данди?

Данди.Не знаю. А если бы и знал, то, наверное, не имел бы права сообщать об этом. Я врач. Психиатр. И в таком качестве прикреплен к Федеральному Бюро Расследований судебного департамента правительства Соединенных Штатов. Вот мои документы.

Миссис Арнольд.Благодарю вас. И все-таки…

Данди.Я прилетел из Нью-Йорка специально, чтобы поговорить с вами, и после нашего разговора первым же рейсом улетаю обратно. Кошмарное путешествие, скажу я вам, два перелета подряд — туда и сразу же обратно. Почти тринадцать тысяч миль скверной еды и надоедливых соседей… этих, знаете ли любителей поговорить.

Миссис Арнольд.Должно быть, вас привело сюда важное дело.

Данди.Да уж.

Миссис Арнольд.Но чем именно я могу вам помочь? Слава богу, я не какая-нибудь там важная шишка. Может, дело касается моего отца?

Данди.Нет, миссис Арнольд. Речь идет о человеке по имени Реймонд Шоу. (В ЭТОМ МЕСТЕ ДЕШИФРОВЩИКОМ И СВИДЕТЕЛЕМ ЗАФИКСИРОВАНО ОДИННАДЦАТЬ СЕКУНД МОЛЧАНИЯ.)

Данди.Вы помните Реймонда Шоу?

Миссис Арнольд.Да.

Данди.Можете рассказать, что именно вы о нем помните, миссис Арнольд?

Миссис Арнольд.Да… но зачем?

Данди.Не знаю. Многое приходится принимать на веру. Я только знаю, что должен задать вам эти вопросы и молить Бога, чтобы вы согласились ответить. В качестве психиатра я получил задание собирать данные, касающиеся характера, личных особенностей, привычек, реакций, комплексов, пристрастий и навязчивых идей Реймонда Шоу, чем и занимаюсь на протяжении вот уж четырнадцати месяцев, миссис Арнольд. Зачем все это, мне не объяснили. Мне известно лишь, что эта работа чрезвычайно важна.

Миссис Арнольд.Последний раз я видела Реймонда Шоу и разговаривала с ним семь лет назад, мистер… впрочем, нет… доктор Данди

Данди.Благодарю вас.

Миссис Арнольд.Я тогда была совсем молоденькой девушкой. Это я говорю к тому, что не старалась сознательно ничего запомнить. Может, чтобы пробудить мои воспоминания, вы сами расскажете мне о Реймонде Шоу… ну, то, что известно вам?

Данди.Что известно мне? Миссис Арнольд, я знаю о нем больше, чем он сам знает о себе, но не имею права сообщать эти сведения даже ему, что уж говорить о вас, поскольку вся информация, связанная с Реймондом Шоу, засекречена; его привычки и комплексы — государственная тайна, а его мысли и сны — государственная тайна за семью печатями. Вы расскажете мне о нем?

Миссис Арнольд.Когда я познакомилась с Реймондом, ему было где-то двадцать один — двадцать два года. Мне казалось тогда — да я и сейчас так думаю — что он самый красивый мужчина из всех, которых я когда-либо видела, в жизни, на фотографиях или на картинах. В его глазах был такой укор миру. Он словно бы оплакивал тот факт, что мир сначала дал ему жизнь, а потом сделал невидимым.

Данди.Вы сказали „невидимым“, миссис Арнольд?

Миссис Арнольд.Это его собственное выражение, но я не знаю никого, кто видел бы истинного Реймонда. Мой собственный отец, чуткий человек и внимательный собеседник, не смог его разглядеть. Он увидел лишь нервного, высокого, очень стройного молодого человека. Ребенка, который вечно дуется и с кошачьей настороженностью следит за каждым движением собеседника. Мать Реймонда уж точно не смогла его разглядеть. Хотя, по правде сказать, не думаю, чтобы она когда-то пыталась это сделать.

Данди.И все же ведь именно мать создала Реймонда таким, какой он есть?

Миссис Арнольд.Она создала его холодность, его отстраненность. Создала недовольного всем и вся одиночку. Обиженного и бросающего миру вызов изгоя, который, прикрываясь щитом надменности, льет каменные слезы.

Данди.Похоже, но для вас он не был невидимым.

Миссис Арнольд.Нет Реймонд позволил мне себя увидеть. Он был такой робкий. И такой нежный. Стоило ему почувствовать, что его дары могут быть приняты, как он стал почти жалким в своем желании доставить мне удовольствие. Не считая меня, со всеми остальными он был очень скуп на выражение теплых чувств. Отмерял их пипеткой страха и робости. Но со мной Реймонд постепенно увеличил дозу до ложек, и наконец, убедившись, что я его люблю, позволил себе дарить и принимать тепло и любовь с такой щедростью, как это делают боги.

Данди.Миссис Арнольд, не стану притворяться, что не испытываю неловкости, задавая следующий вопрос. Можете быть уверены — от вашего ответа в колоссальной степени зависит интерпретация психиатрического анамнеза. Если бы не этот факт, я бы никогда не осмелился задавать вам такой вопрос, но, видите ли, мы…

Миссис Арнольд.Обладал ли Реймонд мною? Спали ли мы с ним? Это ваш вопрос, доктор?

Данди.Да. Благодарю вас. Совершенно верно. Буду очень благодарен за ответ.

Миссис Арнольд.Хотела бы я, чтобы он… чтобы мы. И если бы он овладел мною… я бы вам не сказала. Но этого не случилось, так что можно и рассказать. Реймонд никогда… мы ни разу… мы с Реймондом ни разу даже не поцеловались, доктор Данди».

Марко мягко забрал у Рози листки с записями. Аккуратно сложил и вновь сунул в карман пиджака.

— Кто такая миссис Арнольд? — спросила Рози.

— Джози. Девушка Реймонда.

— Его жена?

— Угу.

Марко с трудом поднялся на затекшие ноги. Сразу принять вертикальное положение ему не удалось. Пришлось сначала скатиться с колен Рози и встать на четвереньки, и уже потом, держать за кресло, медленно подняться. Чуть заметно пошатываясь, он отнес на кухню опустошенную бутылку из-под джина. Аккуратно пристроил ее в помойном ведре. Достал следующую. Возвращаясь к Рози, прихватил со столика у двери газету, которую принес с собой в шесть часов. Прочел. Уронил газету на колени девушке, а потом грузно опустился рядом с ней на диван.

— Сегодня утром Реймонд выстрелом в голову убил свою жену, — сказал он.

Рози читала газету, одновременно стараясь не упускать из поля зрения Марко. От написанного в газете она опешила, а от вида Марко пришла в ужас. Перед ней было лицо человека, чей мир рухнул прямо у него на глазах. Пока Рози читала статью, полковник выпил немного теплого джина. Дочитав, она сказала:

— Но в газете не сказано, что Реймонд убил свою жену.

Марко не отвечал. Он пил, думал, слушал вторую сторону пластинки, пока не рухнул лицом вниз, прямо в жуткие капустообразные розы на голубом французском ковре. Рози подняла его, поцеловала, отволокла за ноги в спальню, раздела и в несколько этапов затащила на кровать.

XXVI

Реймонд, не отрываясь, смотрел на бубновую даму — верхнюю карту в аккуратно сложенной колоде. Мать говорила, обращаясь к нему:

— … а потом Чанджин даст тебе советскую снайперскую винтовку, раскладывающуюся на две части. Винтовка отлично поместится в специальном чемоданчике — точь-в-точь таком, с каким обходят своих пациентов доктора. Возьмешь ее с собой в отель в Ньюарке. Наконец-то, мой милый Реймонд, мы подходим к финалу этого ужасного пути. После долгих лет и бесконечных страданий скоро, совсем скоро, мы сможем отдохнуть. Власть в наших руках — и теперь, когда это произошло, пришла их очередь бояться. Теперь, мой дорогой, мы можем отомстить им за все, что они сделали с тобой, со мной и с твоей красавицей Джози.

Непосредственно перед этим сеансом мать Реймонда ввела в вену изрядную дозу, и как говорится, «хорошо пошло». Когда она говорила, ее магнетические, расположенные на идеальном расстоянии друг от друга голубые глаза сверкали. Гибкая, литая фигура смотрелась еще лучше благодаря безупречной осанке. На ней был китайский халат нежного, идеально контрастирующего с глазами оттенка. Вытянув длинные ноги совершенной формы, она расположилась в шезлонге, и любой мужчина — кроме сына и мужа — видя сокровище, которым она обладает, и зная, что ее великолепное сорокадевятилетнее тело есть не более чем футляр для бесполой и бесчувственной энергии, разрыдался бы, сокрушаясь над бессмысленностью такой растраты.

Ее голос, обычно с металлическими нотками — голос женщины, которая ни перед чем не остановится ради достижения цели, — сейчас заметно смягчился. Элеонор молила, и в этих мольбах проскальзывали новые для нее обертоны самообмана. Все годы, прошедшие со времени возвращения Реймонда из армии, когда один шок следовал за другим, та часть ее личности, которая отвечала за сохранение здравого ума и сейчас выбивалась из сил, чтобы помочь ей простить, а через это и спасти саму себя — так вот, все эти годы эта ответственная за самосохранение часть ее самой делала все возможное, дабы оттянуть день, когда придется дать Реймонду объяснения в надежде получить его прощение.

— Я знаю, дорогой, что ты никогда до конца этого не поймешь, и знаю, что ты сейчас в таком состоянии, что с моей стороны это все равно что разговаривать шепотом с собеседником, находящимся на далекой звезде. И все же я должна это сказать, ради собственного душевного спокойствия. Реймонд, поверь: я не знала, что они собираются сделать с тобой. Я им служила. Я думала за них. Я стала для них в этой стране такой точкой опоры, о которой они могли только мечтать. И вот как они отплатили мне — забрали твою душу. Я сказала им, что мне нужен убийца. Такой, который будет повиноваться приказам мгновенно и безотказно. И они сделали это с тобой, потому что считали, что таким способом еще крепче привяжут меня к себе. Когда я, ожидая увидеть этого идеального убийцу, вошла в палату санатория Свардона и обнаружила, что этот убийца — мой сын, с измененным, перелопаченным мозгом, и все мосты сожжены… Но теперь конец близок, и настала наша очередь изменить их завтрашний день, потому что точно так же, как прежде всего я мать, я еще, во-вторых, американка, и, взяв власть в свои руки, я сотру их в порошок, втопчу в грязь за то, что они сделали с тобой, и за все остальное, что они сотворили, пренебрегая мной и недооценивая меня. — Взяв сына за руку, она вдруг в порыве поклонения стала целовать его безучастные пальцы. Потом обхватила лицо Реймонда ладонями и с нежностью посмотрела ему в глаза. — Как ты похож на моего папу! У тебя такие же красивые руки, ты с таким же достоинством, гордо держишь свою красивую голову. А как ты улыбаешься! Улыбнись, мой дорогой.

Повинуясь приказу, Реймонд улыбнулся, естественно и обаятельно. Элеонор тяжело задышала.

— Когда ты улыбаешься, мой любимый Реймонд, в эти мгновения я опять становлюсь маленькой девочкой, и возрождается чудо любви. Пусть бы так было всегда. Улыбнись еще раз, любимый. Да. Да. А теперь поцелуй меня. По-настоящему, по-настоящему поцелуй.

Ее длинные пальцы зарылись ему в плечи. Мать притянула Реймонда к себе на шезлонг, и, распахивая левой рукой китайский халат, вспоминала своего отца, и звук дождя на чердаке — тогда, когда она была еще девочкой, — и вновь обрела мир наслаждения, утраченный много, много лет назад.

XXVII

Теодор Рузвельт утверждал, что избирательное право народа ущербно, если оно не подразумевает не только право избирателей выбирать между уже номинированными кандидатами, но и право определять, кто именно будет номинирован.

Известны три основных метода, с помощью которых различные партии на протяжении американской истории выдвигали своих кандидатов, и инструментами этих методов были: закрытое собрание партии, съезд и прямые выборы. От закрытого собрания отказались довольно быстро, поскольку в этом случае непропорционально возрастало влияние законодательной ветви власти по сравнению с влиянием власти исполнительной. Методом созыва съезда для выбора кандидата в президенты впервые воспользовались в 1831 году члены Антимасонской партии. Основной недостаток системы съезда кроется в процедуре отбора его делегатов. Происхождение прямых первичных выборов не вполне ясно, однако принято считать, что впервые этот метод применила Демократическая партия округа Кроуфорд, Пенсильвания, в 1842 году. И все же лишь в 1900 году, когда Роберт М. Ла Фолетт был избран губернатором штата Висконсин, появился первый пример политического лидера, успешно пробившегося сквозь систему прямых первичных выборов в рамках штата.

Поскольку не существует никакой общественной регламентации, контролирующей порядок проведения национального съезда партии, он развился в один из самых выдающихся мировых политических институтов. Ни в одной другой стране мира выбор национальных лидеров, чье влияние будет ощущаться по всей планете, а также выработка основополагающего политического курса не зависят от решения трех тысяч орущих, лишь бегло знакомых с сутью вопроса делегатов и их заместителей.

М. Острогорски, французский политический обозреватель, специализирующийся на американской политике, писал в 1902 году о системе съездов: «Осознаешь, свидетелем какой чудовищной пародии на общественные институты ты стал. Жадная толпа чиновников при портфелях и без, но активно их домогающихся, притворяющихся избранными народом делегатами, под предлогом проведения большого партийного форума предавалась — одни в качестве победителей, другие в качестве жертв — политическому интриганству и грязным играм, главным призом в которых является должность главы государства величайшей на обоих полушариях нашей планеты республики, место в ряду наследников Вашингтона и Джефферсона. И все же, когда отвлечешься от сцены, свидетелем которой только что стал, и окинешь мысленным взором череду избранных таким образом президентов, обнаружишь, что хотя и не все они были великими людьми — куда там! — но все же все были людьми достойными; и невозможно здесь не вспомнить американскую поговорку: „Бог помогает пьяницам, маленьким детям и Соединенным Штатам“'».

Доброжелательная атмосфера праздника, сопровождавшая открытие съезда 1960 года, была характерна и для многих других съездов, ему предшествовавших. Отели украсили гирлянды и флаги. Владельцы салунов облепили все стены листовками фанатов. На обратной стороне листовок те же самые призывы делались во имя другой партии, съезд которой ожидался через три недели. На улицах было не повернуться от крутобедрых девиц в бумажных ковбойских шляпах. Развеселые легионеры верхом въезжали в вестибюли отелей, а на улицах дружелюбно стреляли из водяных пистолетов в безобидных прохожих. Из окон верхних этажей отелей свешивались, поддерживаемые за пятки весельчаками-делегатами девушки по вызову. Мальчики на побегушках раздавали официальные бюллетени, посвященные теме партийного единения. В зависимости от потребностей сегодняшнего дня государственных деятелей постарше или игнорировали, или превозносили. Городской отряд воров-карманников работал в три смены. Сто четыре костюма службами химчистки тридцати восьми отелей были доставлены не туда, куда следует.

Петиции и прочая документация представлялись в Комитет по выработке резолюций фермерскими объединениями, профсоюзами, женскими организациями, группами борцов за трезвый образ жизни, объединениями ветеранов, обществами борьбы против вивисекции, спортивными клубами и объединениями национальных производителей: причем каждый проталкивал свою кандидатуру. Предполагалось, что в каждый день проведения съезда будет использовано в среднем на две тысячи сто четыре личных полотенца больше минимальной суточной квоты. Одного делегата арестовали (вскоре, впрочем, отпустили) за драку с живым крокодилом в Даффи-сквер. Таким нестандартным способом он надеялся привлечь внимание к мужеству кандидата в вице-президенты от штата Флорида. Хорошенькие девушки расхаживали, украсившись самым большим в мире значком компании «яблочных фермеров» из Пасифик Норсвест, хотя их кандидат был из штата Миссури (по чистой случайности он тоже занимался яблочным бизнесом).

В понедельник, в восемь утра, за два часа до открытия съезда, на скрытой от посторонних глаз территории позади Медисон-Сквер-Гарден. Марко проводил общий инструктаж, давая указания двумстам агентам ФБР и военной разведки, а также тремстам десяти полицейским Нью-Йорка обоего пола в гражданской одежде. Марко был настолько вне себя от тревоги и страха, что, когда он писал мелом на водруженной на высокую платформу большой доске, у него дрожала рука. После общего инструктажа, проведенного Марко, командиры всех подразделений, вплоть до уровня оперативных групп, провели свой, на каждом этапе все более и более детальный инструктаж — до тех пор, пока Марко, Амджак, Леннер и старший инспектор полиции Нью-Йорка не убедились, что каждый человек в точности знает, что ему делать.

XXVII общенациональный съезд партии открыла знаменитая оперная певица из Индианаполиса, мисс Виола Нарвилли, исполнившая национальный гимн. Со слов ее агента, сволочнее этого гимна было не найти — «это подтвердит любой певец, хоть профессионал, хоть любитель». Ведь, возмущенно добавлял он, чтобы взять эти противоестественные ноты — гордость идиота-автора — мисс Нарвилли нужно просто вывернуться наизнанку, уцепившись за собственные голосовые связки. Говоря все это, менеджер мисс Нарвилли целился камнем в огород председателя съезда — тот практически умолял их исполнить на открытии именно этот чертов гимн, а сам даже не распорядился, чтобы мисс Нарвилли хоть мельком показали по телевизору, а ведь они за свой счет проделали весь путь из Чикаго, где только что давали концерт.

После того, как председатель съезда — с помощью пары сержантов — стряхнул с себя менеджера мисс Нарвилли, он призвал участников первого заседания к порядку. Около шестисот из трех тысяч делегатов выслушали приветственную речь сенатора из Нью-Йорка. После этого знаменательного приветствия к присутствующим обратился сам председатель, после чего народу в зале несколько (но не намного) прибавилось, и началась рутинная процедура разработки графика, вручения мандатов, установления порядка ведения работы, разъяснения правил, распространения материалов с платформами и резолюциями. Процесс шел своим чередом, а потом спикер выступил с программной речью для телевидения: время с девяти до девяти тридцати вечера во всех телекомпаниях было зарезервировано заранее.

Хотя сенатор Айзелин и его жена не присутствовали на открытии, штаб Айзелина занимал целый этаж самого большого отеля «Вест-Сайд», в непосредственной близости от Медисон-Сквер-Гарден. Кроме того, «Подполье Истинных Американцев» установило агитационные кабинки Джонни в вестибюле всех «официальных» отелей съезда, а также арендовало помещение магазина напротив входа в Медисон-Сквер-Гарден, со стороны Восьмой авеню; до съезда это был магазин драпировок, к каковому состоянию помещение вернулось и после съезда. Одна восторженная газета написала, что в агитационных кабинках зарегистрировалось четыре тысячи двести новых членов (миссис Айзелин для поддержания бурной активности на всех пунктах вербовки сочла целесообразным день за днем регистрировать одну и ту же сотню «новобранцев» снова и снова). Однако точного числа новых членов партии так и не удалось установить.

В понедельник, в день открытия съезда, держа слово офицера и джентльмена, генерал Фрэнсис Боллингер — «Свирепый Фрэнк» — возглавил парад председателей филиалов общества «Десять миллионов американцев в борьбе за завтрашний день» в различных штатах и округах. Процессия проследовала по Восьмой авеню от Колумбус-Секл до Медисон-Сквер-Гарден. Всего колонну составляли двести сорок шесть человек, представителей от сорока девяти штатов, плюс нерегулярный батальон верных жен, дочерей и разного рода неорганизованных нью-йоркцев — любителей поучаствовать в парадах, да плюс еще — полицейская машина. Они прошли девять небольших кварталов, при этом Свирепый Фрэнк сжимал в обтянутой перчаткой руке начало бумажной петиции, которая протянулась за спиной у него на восемь с половиной кварталов и содержала, по крайней мере, четыре тысячи подписей, львиную долю которых изготовило семейство самого генерала — дабы заполнить пробелы и добавить перца. Авторы многих репортажей приводили ошибочные цифры, вроде 1 064 219 подписей, хотя попытка реального подсчета не предпринималась ни разу. В петиции призывалось выдвинуть Джона Йеркеса Айзелина в качестве кандидата в президенты Соединенных Штатов под всеохватным лозунгом «Человек, который спасет Америку».

Миссис Айзелин прибыла в штаб-квартиру Джонни в понедельник в восемь вечера. На протяжении следующих нескольких часов она принимала в своем номере одного за другим предполагаемых кандидатов на президентское кресло вместе с их менеджерами. В 1.10 ночи она заключила сделку, после чего передала всю делегатскую поддержку, которую получал сенатор Айзелин, выбранному ею кандидату, приняв от имени сенатора Айзелина заверения в том, что он будет выдвинут на должность вице-президента. Заверений в намерении вручить Свирепому Фрэнку портфель Госсекретаря получить не удалось.

Разные варианты платформы партии были представлены съезду во вторник утром и днем, перемежаемые речами государственных деятелей. Профессор Хуф Боун писал об этих партийных платформах: «Если избиратель надеется услышать нечто конкретное или понять четко определенную политику партии, которой та собирается руководствоваться в дальнейшем, его ждет горькое разочарование». Британский политолог лорд Бирке заметил, что целью изложения всех этих партийных платформ в Америке является «не столько определить и убедить, сколько привлечь и запутать». Основные пункты платформы 1960 года таковы: за свободное предпринимательство, процветание фермерских хозяйств, сохранение малого бизнеса, снижение налогов и жесткую экономию в высших эшелонах власти. Последнее стало аксиомой в платформах обеих партий с 1840 года. Сенатор Айзелин также настоял, чтобы в программе фигурировал пункт о «безжалостном искоренении коммунизма и коммунистического образа мыслей всегда и везде, где гордо реет наш флаг».

Поименное голосование по вопросу выдвижения кандидатов началось во вторник днем, 12 июля. Речь в пользу выдвигаемого кандидата, его собственное появление на трибуне, вторая речь, демонстрация второго кандидата, и так далее — в результате всего этого первый претендент на выдвижение появился в 18.21. В 22.35 внимание собравшихся по аналогичному ритуалу переключилось на второго фаворита. Третий кандидат был выдвинут после первого тура тайного голосования, как это происходило, начиная с 1900 года, в 23.41, после чего в работе съезда объявили перерыв до полудня следующего дня, когда предстояло определиться с выбором кандидата в вице-президенты. После окончательного уточнения кандидатов в президенты и вице-президенты, вечером следующего дня должны были прозвучать исторические благодарственные речи обоих лидеров.

XXVIII

Отель в Ньюарке, где ему было приказано ждать, Реймонд покинул в четыре часа дня в среду. В руке он нес неприметную черную сумку. Он пересек реку через туннель, и на метро доехал до Таймс-Сквер. Некоторое время бесцельно бродил по Сорок Второй Западной улице, пока не обнаружил, что находится на углу Бродвея. Зашел в большую аптеку. Купил сигареты, получил сдачу и, медленно волоча ноги, зашел в одну из пустующих телефонных будок в глубине аптеки. Набрал номер офиса Марко. Ответил дежурный агент. В большом здании на Тертл-Бей он был один.

— Полковника Марко, пожалуйста.

— Прошу прощения, кто его спрашивает?

— Реймонд Шоу. По личному делу.

Агент, очень медленно, вдохнул. Потом так же медленно выдохнул.

— Алло! Алло! — повторил Реймонд, который подумал, что связь прервалась.

— Сию минуту, мистер Шоу, — быстро отозвался агент. — Полковник Марко, видимо, ненадолго вышел из кабинета, но он вернется буквально с минуты на минуту, мистер Шоу, и он просил передать, на случай, если вы позвоните, что он хочет знать, как с вами связаться и куда позвонить — где бы вы ни были. Если вы будете так добры, мистер Шоу, и оставите ваш номер телефона…

— Ну…

— Он вот-вот вернется.

— Может быть, я перезвоню позже? Сейчас я звоню из аптеки и…

— У меня приказ, мистер Шоу. Пожалуйста, дайте мне номер. Прошу вас, мистер Шоу.

— Номер этой кабинки Секл. 89–637. Еще минут десять я пробуду здесь, выпью пока кофе.

Реймонд повесил трубку. Из кармана пиджака выпала газета. Он прочел набранный во всю полосу заголовок: «ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО СЕНАТОРА И ЕГО ДОЧЕРИ». Реймонд медленно поднял газету с пола и сунул в карман. Сел на высокий стул возле фонтанчика с содовой и стал ждать того, кто должен был прийти и отдать ему приказ.

Дежурный агент быстро набрал номер. Услышал короткие гудки. Закрыв глаза, он мучительно прождал несколько секунд, потом открыл глаза и вновь набрал номер. По-прежнему занято. Отвернув рукав, агент уставился на наручные часы. Секунд тридцать он следил за стрелкой, потом набрал номер опять. В трубке забулькало — он дозвонился.

— Гарден.

— Это Тертл-Бей. Позовите Марко. Красный свет.

— Пожалуйста, подождите.

Несшийся из громкоговорителей оглушительный голос зачитывающего партийную платформу спикера внезапно смолк. Наступила тишина. Набитый до предела зал на какое-то мгновение предстал Музеем восковых фигур с тремя тысячами экспонатов. Потом мегафоны загремели вновь, на этот раз другим, встревоженным голосом. Он так сильно контрастировал с чистым, ничем не нарушаемым молчанием, которое было до него и которому предшествовали два дня усиленной громкоговорителями жвачки, что делегатам показалось, будто объявлена тревога.

— ПОЛКОВНИК МАРКО! ПОЛКОВНИК МАРКО! КРАСНЫЙ СВЕТ! ПОЛКОВНИК МАРКО! КРАСНЫЙ СВЕТ!

Голос умолк. По системе опять разлился электронный поток молчания. Газетчики тут же набросились на пребывающих в полном неведении официальных лиц, добиваясь истолкования причины столь неожиданного перерыва в рутинном ходе событий и смысла этих странных слов — «КРАСНЫЙ СВЕТ». Начиная со следующего утра, газеты вновь и вновь обмусоливали новый термин. В конце концов, он укоренился на телевизионных шоу в качестве предупредительного вопля комических актеров.

Марко в полукруге агентов и полицейских сидел в заднем помещении, с телефонной трубкой в руке. Амджак в наушниках наблюдал за одним телефонным монитором, Леннер — за другим. Работали магнито