Book: М - значит магия



Нил Гэймен


М - значит магия

Писать сказки для детей столь же бессмысленно, как возить уголь в Ньюкасл, где его и без того достаточно.


(с) Перевод: В. Филиппов 2008

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда я был ребенком - а ведь прошло не так уж много лет - мне нравились сборники рассказов. Короткие рассказы я успевал прочитать с начала до конца за то время, которое мне удалось улучить на чтение: на перемене, во время тихого часа или в электричке. Они успевали расставить декорации, поднять занавес, перенести меня в новый мир и благополучно вернуть обратно в школу или домой всего за полчаса.

От рассказов, которые вы прочли в нужном (для них) возрасте, никуда не денешься. Вы можете забыть, кто их написал или как они назывались. Иногда вы даже не помните, что именно в них произошло, но если рассказ затронет вас хоть чем-то, он останется призраком в темных уголках вашей памяти, куда вы почти и не заглядываете.

Труднее всего избавиться от страха. Если у вас действительно перехватит дыхание от ужаса, если, дочитав рассказ, вы медленно закрываете книгу, ставите ее на полку и бросаетесь прочь со всех ног, страх остался с вами навсегда. Когда мне было девять лет, я прочел рассказ о комнате, полной улиток. Наверно, это были улитки-людоеды, и они медленно ползли вперед, чтобы кого-нибудь сожрать. У меня и сейчас, когда я вспоминаю этот рассказ, по спине бегут те же мурашки, что и тогда, когда я читал его.

Фантазия пропитывает душу. Там, где я иногда гуляю, на дороге есть один поворот, откуда открывается вид на деревеньку посреди зеленых холмов, а за ними поднимаются холмы повыше, серые, скалистые, вдали переходящие в горы, покрытые туманом, и на этом месте я всегда вспоминаю, как первый раз прочел «Властелина колец». Книга осталась где-то внутри меня, и этот вид поднимает ее из глубин.

Научная же фантастика (хотя в этом сборнике, боюсь, ее не так уж много) уносит вас в иные миры, в иные времена, иные умы. Провести пару часов в шкуре инопланетянина - ничто не может лучше напомнить, как мало разделяет нас, людей, друг от друга.

Рассказ - словно окошко в чужой мир, чужой ум, чужой сон. Это путешествие, во время которого успеваешь слетать за край вселенной и вернуться домой к обеду.

Я пишу рассказы уже больше четверти века. Сначала это был просто прекрасный способ овладеть писательским ремеслом. Самое сложное для начинающего писателя - придумать окончание для истории, и именно этому я учился. Сейчас истории, которые я сочиняю, в основном длинные - длинные комиксы, длинные книги, длинные фильмы - и от написания рассказа, который можно закончить за выходные или за неделю, я просто получаю удовольствие.

Те сочинители рассказов, которых я любил в детстве, в основном остались моими любимыми писателями и по сей день: это великие рассказчики, такие как Саки или Харлан Эллисон, как Джон Кольер или Рэй Брэдбери, фокусники, которым достаточно букв и пригоршни знаков препинания, чтобы заставить вас смеяться или рыдать после десятка страниц.

А еще в сборниках рассказов хорошо то, что если один из рассказов вам не понравился - ничего страшного, сейчас начнется следующий.

В этой книге собраны разные истории: от детектива в стиле "Сказок матушки Гусыни" до рассказа о людях, которые ели все, что можно есть, от стихов о том, как надо вести себя, если окажешься в сказке, до истории о мальчике, который встретился с троллем, живущим под мостом, и о сделке, которую они заключили. Одну историю я включу в мою следующую книгу для детей под названием «Кладбищенская книга» - ту, что о мальчике, которого на кладбище воспитывают покойники, а другую я сочинил в самом начале своей писательской карьеры. Эта история в жанре фэнтези называется «Человек, который продал Понтийский мост», и ее персонаж списан с Виктора Люстига по прозвищу «Граф»; ему действительно удалось продать Эйфелеву башню примерно тем же способом (через несколько лет он умер в тюрьме Алькатрас). Есть пара страшилок, пара рассказов посмешнее, жанр некоторых мне вообще трудно определить, но я все равно надеюсь, что они вам понравятся.

Когда я был еще ребенком, Рэй Брэдбери собрал рассказы, которые, по его мнению, могли понравиться его юным читателям, в две книги: «Р - значит ракета» и «К - значит космос». Раз уж я решил заняться тем же, я спросил Рэя, не возражает ли, если моя книга будет называться «М - значит магия» (он не возражал).

М - значит магия. Это - все буквы, если расставить их в правильном порядке. С их помощью можно творить чудеса и сны и все еще, я надеюсь, удивлять…


 Нил Гэймен

 Август 2006 г.

ТРОЛЛЬ ПОД МОСТОМ

Пути разобрали в начале шестидесятых, когда мне было года три или четыре. Железную дорогу ликвидировали, ездить теперь оставалось только в Лондон, и дальше городка, где я жил, поезда уже не ходили.

Самое первое воспоминание, на которое я могу полагаться: мне полтора года, мама в больнице рожает сестренку, мы гуляем с бабушкой, и выходим на мост, и она поднимает меня, чтобы я посмотрел, как внизу идет поезд, тяжко дыша и пыхтя дымом, как черный железный дракон.

Теперь паровозы уже не ходят, а вместе с ними исчезли пути, соединявшие деревни и города.

Я не ожидал, что поезда исчезнут. К тому моменту, когда мне исполнилось семь, они уже ушли в прошлое.

Мы жили в старом доме на окраине городка. Дальше начинались пустые распаханные поля. Мне нравилось, перелезши через изгородь, улечься в тенистых зарослях рогоза и читать запоем; если же мне хотелось приключений, я отправлялся исследовать заброшенное поместье на другом краю поля. Там был заросший пруд, а над ним - низкий деревянный мостик. Во время моих набегов на тамошний сад и парк я ни разу не видел ни сторожа, ни смотрителя, и никогда не заходил в дом. Я не хотел напрашиваться на неприятности, к тому же я свято верил, что все старые дома населены привидениями.

Не то чтобы я был легковерным; просто я верил во все страшное и сумрачное. В детстве я был убежден, что ночь полна призраков и ведьм, голодных, мечущихся во тьме, одетых во все черное.

Обратное, впрочем, тоже справедливо: днем было безопасно. Днем - безопасно.

Ритуал: летом, в последний день школьных занятий, возвращаясь из школы, я снимал ботинки и носки, и, держа их в руках, шел по каменистой, усыпанной щебнем тропинке, осторожно подбирая розовые мягкие пальцы. Летом, во время каникул, я надевал ботинки только после долгих уговоров и угроз. Я упивался свободой от обуви до самого сентября, когда снова начинались школьные занятия.

Я обнаружил ту лесную тропинку, когда мне было семь. Сияло жаркое лето, и в тот день я забрел далеко от дома.

В тот день я исследовал окрестности. Я прошел мимо старого дома со слепыми, заколоченными досками окнами и вошел в лес, где не был еще ни разу. Спустившись с крутого склона, я оказался в тенистой, незнакомой мне ложбине, и свет, пробивавшийся сквозь густую листву, был зеленым и золотым. Мне казалось, что я попал в сказочную страну.

По дну ложбины, вдоль тропы, тек ручей, в котором водились крошечные прозрачные рачки. Я поймал несколько штук и смотрел, как они вертятся у меня на ладони, на кончиках пальцев. Потом я их отпустил.

Я отправился дальше по тропе. Она была идеально прямая, поросшая невысокой травой. Время от времени мне попадались замечательные камешки: спекшиеся, сплавленные комки, коричневые, фиолетовые, черные. На свету они отливали всеми цветами радуги. Я счел их неимоверно ценными и набил ими все карманы.

Я шел и шел, по тихому зелено-золотому коридору, и никто не попался мне по дороге.

Мне не хотелось ни есть, ни пить. Мне было просто интересно, куда ведет эта тропа. Она была абсолютно прямой и идеально ровной. Она не менялась, менялись места, через которые она пролегала. Сначала я шел по дну оврага, и по обе стороны от меня возвышались поросшие травой склоны. Потом вдруг тропа пошла выше, и, шагая по ней, я смотрел на верхушки деревьев и редкие крыши домов вдалеке. Мой путь был прям и ровен, и я шел по нему, минуя холмы и долины, холмы и долины. И вдруг, в одной из долин, я вышел к мосту.

Мост - огромная арка поперек тропы - был построен из гладкого красного кирпича. Снизу на мост вела лестница, перегороженная сверху деревянной калиткой.

Я удивился, увидев на своем пути признак того, что в мире есть люди. Я уже начал считать тропу явлением природы, как, например, вулканы. И тогда, скорее из любопытства, чем по какой-либо другой причине (я ведь уже прошел сотни миль, по крайней мере, мне так показалось, и мог оказаться где угодно), я поднялся по лестнице и прошел через калитку.

Я не знал, где я.

По верху моста шла грунтовая дорога. По сторонам его были луга. Точнее, с моей стороны было пшеничное поле, а с другой стороны - просто травяной луг. В засохшей грязи на дороге виднелись отпечатки тракторных колес. Я перешел на другую сторону моста: звука шагов не было слышно, босые ноги ступали бесшумно.

Вокруг не было ничего, на многие мили; только поля, пшеница и деревья.

Я поднял валявшийся на дороге колосок, вылущил из него сладкие зерна и принялся задумчиво жевать их.

Я понял, что мне уже хочется есть, и спустился вниз, к заброшенной насыпи. Пора было идти домой. Заблудиться я не мог: надо было просто идти обратно той же дорогой.

Под мостом меня ждал тролль.

– Я тролль, - сказал он.

И добавил, немного помедлив, словно поясняя:

– Фи-фай-фе-фоль.

Он был огромный: его макушка касалась верха кирпичной арки. И он был немного прозрачный. Через него были видны и кирпичи, и деревья, смутно, но различимо. В нем словно воплотились все мои кошмары. У него были огромные крепкие зубы, острые когти, и сильные, волосатые ручищи. Волосы у него были длинные, как у кукол, с которыми играла моя сестра, а глаза - выпучены. Он был гол, и член свисал из зарослей длинных волос между ног.

– Я тебя слышал, Джек, - прошептал он голосом, похожим на шум ветра. - Я слышал, как ты идешь - топ-топ - по моему мосту. А теперь я съем твою жизнь.

Мне было всего семь лет, но дело было днем, и, насколько я помню, я не испугался. Детям не вредно иногда попасть в сказку - они прекрасно могут с ней справиться.

– Не ешь меня, - сказал я троллю. Я был одет в полосатую коричневую майку и коричневые вельветовые штаны. И волосы у меня были коричневые, а одного переднего зуба не было. Я учился свистеть в дырку, но успеха пока не добился.

– Я съем твою жизнь, Джек, - сказал тролль.

Я взглянул троллю в глаза. Я решил его обмануть.

– Здесь сейчас пойдет моя старшая сестра, - сказал я, - она куда вкуснее. Съешь ее вместо меня.

Тролль принюхался и усмехнулся.

– Ты здесь один, - сказал он. - По тропе никто не идет. Никто-никто.

Потом он наклонился и ощупал меня: прикосновение было легким, как у слепого, словно бабочки в полете коснулись лица. Потом он понюхал пальцы и покачал своей огромной головой.

– У тебя нет старшей сестры. У тебя есть только младшая сестра, и та ушла в гости к подружке.

– Ты это почуял? - спросил я в изумлении.

– Тролли могут учуять радугу, и тролли могут учуять звезды, - печально прошептал он. - Тролли могут учуять сны, которые тебе снились еще до рождения. Подойди поближе, и я съем твою жизнь.

– У меня полны карманы драгоценностей, - сказал я ему. - Возьми их вместо меня. Гляди.

И я показал ему оплавленные самоцветы, которые собрал по дороге.

– Шлак, - сказал тролль. - Отходы из паровозной топки. Не нужны.

Он широко открыл рот. Острые зубы. Запах гниющей листвы и изнанки вещей.

– Съем. Сейчас.

На моих глазах он становился все более плотным, все более настоящим, а мир вокруг уплощался и бледнел.

– Погоди, - я потоптался по сырой земле под мостом, пошевелил пальцами ног, пытаясь ухватиться за уходящую реальность.

– Тебе не нужна моя жизнь. Еще рано. Я… мне всего семь лет. Я же и не жил еще. Я прочел еще не все книжки. Я ни разу не летал на самолете. Я даже свистеть не умею - ну, чтобы по настоящему. Может, отпустишь меня? Когда я стану старше, подрасту, когда меня будет больше, я вернусь.

Тролль уставился на меня глазами, похожими на фары.

Потом он кивнул.

– Тогда до встречи, - сказал он. И улыбнулся.

Я повернулся и пошел обратно по пустой тропе, где когда-то лежали рельсы.

А потом пустился бегом.

Я несся по тропе, залитой зеленым светом, свистя и отдуваясь, пока не почувствовал боль под ребрами. Я схватился за бок и, запинаясь, побрел домой.

Я рос, и поля вокруг исчезали. Один за другим, вместо них появлялись дома - улица за улицей, и их называли именами полевых цветов и почтенных писателей. Наш дом - старое, поношенное викторианское строение - продали и снесли. На месте сада тоже появились дома.

Дома строили везде.

Однажды я заблудился в новом районе на месте лугов, в которых знал каждый уголок. Хотя я не сильно переживал из-за того, что луга исчезли. Старое поместье купила крупная корпорация, и тоже построила дома вместо парка.

Прошло восемь лет, прежде чем я вернулся на старую тропу, а когда я вернулся, я был не один.

Мне было пятнадцать; я уже два раза переходил из школы в школу. А ее звали Луиза. Она была моей первой любовью.

Я любил ее серые глаза, легкие русые волосы, неуклюжую походку (словно олененок, едва вставший на ноги, учится ходить; звучит глупо, но вы уж меня простите). Я увидел ее с жевательной резинкой за щекой, когда мне было тринадцать, и я ринулся в свою любовь, как самоубийца - вниз головой в реку.

Вся проблема с тем, чтобы любить Луизу, была в том, что мы были друзьями, и у каждого из нас были свои, другие романы.

Я никогда не говорил ей, что люблю ее, и даже просто - что она мне нравится. Мы были просто друзья.

В тот вечер мы сидели у нее дома: мы слушали «Раттус Норвегикус», первый альбом «Стрэнглерз». Как раз зарождался панк-рок, и перспективы были самые захватывающие: и в музыке, и во всем прочем. Потом я собрался идти домой, а она решила меня проводить. Мы шли, взявшись за руки, совсем невинно, по-дружески, и через десять минут дошли до моего дома.

Ярко светила луна, мир был явственен и бесцветен, а ночь - тепла.

Мы подошли к дому, увидели свет в окнах, остановились на крыльце и заговорили о группе, которую я как раз собирал. В дом мы не пошли.

Потом как-то вышло, что теперь я пойду ее провожать. И мы пошли обратно, к ее дому.

Она рассказывала мне о ссорах с младшей сестрой, которая таскала у нее косметику. Луиза подозревала, что ее сестра уже занималась сексом с мальчиками. Луиза еще ни разу не занималась сексом. И я тоже.

Мы стояли на дороге у ее дому, под натриево-желтым светом фонаря, в свете которого наши лица были бледно-желтыми, а губы - черными.

Мы улыбнулись друг другу.

А потом мы просто пошли куда глаза глядят, выбирая улицы потише и тропки побезлюднее. За одни из новых кварталов тропа вела в лес, и мы пошли по ней.

Тропа вела прямо вперед, было темно, но окна домов вдалеке были похожи на звезды, спустившиеся на землю, и луна светила довольно ярко. Один раз мы испугались, когда кто-то впереди вдруг зафыркал и засопел. Мы прижались друг к другу, увидели, что это просто барсук, посмеялись и пошли дальше.

Мы говорили всякую чушь про свои мечты, желания, мысли.

И все это время я хотел поцеловать ее, тронуть ее грудь, обнять ее, позволить ей обнять меня.

Наконец я улучил подходящий момент. Над тропой проходил старый кирпичный мост, мы остановились под ним, и я прижал ее к себе. Ее губы открылись навстречу моим.

И вдруг она застыла.

– Привет, - сказал тролль.

Я выпустил Луизу из рук. Под мостом было темно, но эта темнота была заполнена троллем.

– Я ее заморозил, - сказал тролль, - чтоб нам поговорить. Так вот: я съем твою жизнь.

Сердце мое часто билось и я чувствовал, что весь дрожу.

– Нет.

– Ты сказал, что вернешься. И вернулся. Свистеть научился?

– Да.

– Это хорошо. Никогда не умел свистеть.

Он принюхался и кивнул.

– Приятно. Ты вырос. Больше жизни, больше опыта. Мне больше есть.

Я схватил Луизу, словно неподатливого зомби, и вытолкнул ее перед собой.

– Не ешь меня. Я не хочу умирать. Ешь ее. Она точно вкуснее меня. И на два месяца старше. Какая тебе разница?

Тролль молчал.

Он обнюхал Луизу снизу доверху: ноги, промежность, грудь, волосы.

И взглянул на меня.

– В ней нет вины, - сказал тролль. - А в тебе есть. Она не нужна мне. Мне нужен ты.

Я посмотрел из-под моста на свет звезд в ночи.

– Но я столько всего не сделал, - сказал я, скорее себе, чем троллю. - То есть… я еще… Ну, я ни разу не был с девушкой. И не был в Америке. Я еще…

Я запнулся.

– Я ничего не сделал. Пока еще…

Тролль молчал.

– Я могу придти еще раз. Когда буду старше.

Тролль молчал.

– Я вернусь. Честное слово.

– Вернешься? - спросила Луиза. - А куда ты собрался?

Я обернулся. Тролль исчез, а девушка, в которую, как мне раньше казалось, я был влюблен, стояла в тени под мостом.

– Пора домой, - сказал я ей. - Пошли.

Мы пошли домой, и по пути не сказали ни слова.

У нее был роман с ударником из панк-группы, в которой я играл, а потом, много позже, она вышла замуж еще за кого-то. Уже после ее замужества мы однажды встретились в поезде, и она спросила, помню ли я ту ночь.

Я ответил, что помню.

– Ты мне очень понравился той ночью, Джек, - сказала она. - Я думала, ты меня поцелуешь. Я думала, ты хочешь пригласить меня на свидание. Я бы согласилась. Если бы ты пригласил.



– Но я не пригласил.

– Нет, - сказала она. - Не пригласил.

Волосы у нее были коротко острижены. Это ей не шло.

Больше я ее не видел. Элегантная женщина с натянутой улыбкой не была девушкой, в которую я был влюблен, и мне было неловко с ней говорить.

Я переехал в Лондон, а потом, через несколько лет, переехал обратно, но городок, в который я вернулся, не был тем, который я помнил с детства: здесь не было полей, ферм, каменистых тропинок, и я уехал оттуда, как только смог, уехал в деревню еще миль на десять дальше по дороге.

Мы поселились - я уже женился, и наш малыш учился ходить - в старом здании, которое некогда, много лет назад, было вокзалом. Пути давно сняли, и пожилая пара, жившая напротив нас, разбила огород на том месте, где раньше лежали рельсы.

Я старел. Однажды я нашел у себя седой волос; в другой раз я услышал свой голос в записи и понял, что он в точности похож на голос отца.

Я работал в Лондоне продюсером в одной большой музыкальной фирме. Каждый день я ездил в город на поезде, иногда возвращаясь домой вечером.

Мне пришлось завести в Лондоне небольшую квартиру: нелегко ездить в город каждый день, когда группа, которую ты ведешь, с трудом выбирается на сцену к полуночи. Это, в свою очередь, означало, что у меня появилась масса возможностей переспать на стороне, при желании. Желание было.

Я думал, что Элеонора - так звали мою жену; наверно, надо было сказать раньше - не знает о тех, других женщинах; но однажды зимой я вернулся из Нью-Йорка, неплохо проведя там две недели, и, войдя в дом, увидел, что он холоден и пуст.

Элеонора не оставила записки. Она оставила мне письмо: пятнадцать машинописных страниц, ни единой опечатки, и каждое слово - правда. Даже постскриптум, где было написано: «Ты ведь не любишь меня. И никогда не любил.»

Я надел пальто, вышел из дому, и просто побрел вперед, ошеломленно и несколько оцепенело.

На земле не было снега, но стоял мороз, и опавшая листва хрустела у меня под ногами. Деревья черными скелетами стояли на сером фоне шершавого зимнего неба.

Я шел вдоль дороги. Мимо проносились машины, спеша кто в Лондон, кто обратно. Я оступился на ветке, незаметной в куче темных листьев, порвал брюки и оцарапал ногу.

Я дошел до соседней деревни. Дорогу пересекала речка, и по ее берегу шла тропка, которую я раньше не видел. Я пошел по ней, глядя на местами замерзшую воду. Река журчала, плескалась и пела.

Прямая и почти заросшая травой тропка уходила в поля.

На обочине я заметил камешек, почти вросший в землю. Я поднял его и счистил грязь. На запекшейся фиолетовой поверхности появился странный радужный отблеск. Я сунул его в карман пальто и держал в кулаке, шагая дальше, и это утешало и грело душу.

Река устремилась в сторону, через поля, а я молча шел по тропу.

Я шел еще примерно с час, и потом увидел дома на насыпи - новые, маленькие, приземистые.

А потом я увидел мост, и понял, где я: на старых путях, только я пришел сюда с другой стороны.

На опоре моста виднелась надпись «Барри любит Сьюзан», и вездесущая эмблема «Национального фронта».

Я стоял под мостом, под аркой красного кирпича, посреди оберток от мороженого и пакетиков из-под чипсов, и смотрел, как мое дыхание паром разносится в морозном вечернем воздухе.

Штанина присохла к разодранной в кровь ноге.

Над головой, по мосту, проезжали машины: я слышал, как в одной громко играло радио.

– Эй, - негромко позвал я, чувствуя себя неловко, глупо. - Эй!

Ответа не было. Ветер шевелил мусор и листья.

– Я вернулся. Я сказал, что вернусь. И вернулся. Эй!

Тишина.

Стоя под мостом, я заплакал, глупо, безмолвно всхлипывая.

Рука коснулась моего лица, и я поднял глаза.

– Не думал, что ты вернешься, - сказал тролль.

Теперь мы с ним были одного роста, но в остальном он не изменился. В длинных нечесаных волосах были сухие листья, а в глазах - тоска и одиночество.

Я пожал плечами, и вытер лицо рукавом пальто.

– Я вернулся.

По мосту, один за другим, пробежали трое мальчишек, что-то громко вопя.

– Я тролль, - тихо, испуганно прошептал тролль. - Фи-фай-фе-фоль.

Он дрожал.

Я протянул руку и пожал его огромную когтистую лапу. И улыбнулся.

– Ну и хорошо, - сказал я ему. - Честно. Хорошо.

Тролль кивнул.

Он опрокинул меня на землю, на кучу листьев и мусора, и улегся прямо на меня. Потом он поднял голову, и открыл рот, и съел мою жизнь, впившись в нее крепкими острыми зубами.

Когда тролль закончил, он поднялся и отряхнул одежду. Он сунул руку в карман пальто и вытащил оплавленный, запекшийся кусок шлака.

Он протянул его мне.

– Это тебе, - сказал тролль.

Я глядел на него: он стоял, полный моей жизни, чувствуя себя в ней легко и удобно, словно все эти годы она принадлежала ему. Я взял камешек из его пальцев, и понюхал его. Он все еще пах паровозом, с которого упал столько лет назад. Я плотно сжал его в своем волосатом кулаке.

– Спасибо, - сказал я.

– Желаю удачи, - сказал тролль.

– Да. Ладно. Тебе того же.

Тролль ухмыльнулся моей ухмылкой.

Он повернулся ко мне спиной и пошел обратно по тому пути, которым я пришел сюда, обратно в деревню, обратно в пустой дом, из которого я ушел сегодня утром, и он что-то насвистывал по пути.

С тех пор я здесь. Прячусь. Жду. Я часть моста.

Я смотрю из тени, как мимо идут люди: как они выгуливают собак, беседуют, занимаются своими делами. Иногда люди заходят ко мне под мост - просто постоять, помочиться, заняться любовью. Я смотрю на них, но ничего не говорю, и они никогда не замечают меня.

Фи- фай-фе-фоль.

Я здесь и останусь, в темноте, в арке под мостом. Я слышу всех вас, я слышу, как вы ходите - топ-топ - по моему мосту.

Я слышу вас.

Но не выйду.

НЕ СЛУШАЙ ДЖЕКА

Никто не знал, откуда взялась эта игрушка, чьей прапрабабушке или троюродной тетке она принадлежала прежде, чем попала в детскую.

Ящичек, резной, раскрашенный красной и золотой краской, был, без всякого сомнения, красивой и, по крайней мере, по словам взрослых, весьма ценной вещью - может быть, даже антикварной. Увы, защелка проржавела и не открывалась, ключ был давно утерян, так что чертик Джек не мог из него освободиться. И все равно - ящик был замечательный: тяжелый, резной, с позолотой.

Дети с ним не играли. Он покоился на дне огромного дощатого короба для игрушек, размером с пиратский сундук и такого же старого. По крайней мере, так казалось детям. Ящик Джека был похоронен под грудами кукол, поездов, клоунов, бумажных звезд и сломанных приспособлений для фокусов, увечных марионеток с безнадежно перепутавшимися нитями, маскарадных костюмов (тут остатки подвенечного некогда платья, а там помятый цилиндр, жертва несчетных лет), украшений для платьев, сломанных обручей, волчков и деревянных лошадок. И под всеми ними прятался ящик Джека.

Дети с ним не играли. Они шептались между собой, оставаясь одни в детской на чердаке. В ненастные дни, когда ветер свистел над крышей дома, и дождь барабанил по кровле и стучал по карнизам, они рассказывали друг другу истории про Джека, хотя никогда не видели его. Кто-то уверял, что Джек - злой волшебник, которого посадили в ящик в наказание за неописуемо тяжкие преступления; кто-то (скорее всего, одна из девочек) считал, что ящик Джека на самом деле - ящик Пандоры, а Джека туда посадили, чтобы он охранял его и не давал скрытым в нем бедам снова вырваться на свободу. Дети старались даже не притрагиваться к ящику, хотя всякий раз, когда кто-нибудь из взрослых вспоминал, что давно не видел славного старого джека-в-коробке, доставал его и водружал ящичек на каминную полку, они долго набирались храбрости и снова прятали его в темноту короба для игрушек.

Дети не играли с Джеком. А когда они выросли и уехали из старого дома, детскую комнату закрыли и почти забыли о том, что она там была.

Почти, но не совсем. Ведь каждый из детей, сам по себе, помнил, как поднимался в синем лунном свете в детскую, ступая по лестнице босиком. Это было словно во сне: ноги беззвучно ступали по деревянным ступеням, по вытертому почти до дыр ковру на полу детской. Каждый из них помнил, как открывал сундук с сокровищами, как рылся в куче кукол и старого тряпья и доставал ящик Джека.

А потом трогал защелку, и крышка поднималась, медленно, словно солнце над горизонтом, и слышалась музыка, и появлялся Джек. Не выпрыгивал вдруг: этот Джек был не из тех, что сидят на пружинке. Он медленно, аккуратно поднимался над краем ящичка и делал ребенку знак наклониться поближе. Еще ближе. И улыбался.

И потом, в лунном свете, он рассказывал каждому из них истории, которые они потом никак не могли точно вспомнить, и которые никак не могли навсегда забыть.

Старший брат погиб на Первой мировой войне. Младший после смерти родителей унаследовал дом, но его лишили наследства, потому что однажды ночью застали на чердаке с канистрой керосина в руках, когда он пытался спалить дом дотла. Его поместили в лечебницу для умалишенных. Может быть, он там до сих пор.

Остальные дети, когда-то бывшие девочками, а теперь ставшие женщинами, отказались, все вместе и каждая по отдельности, возвращаться в дом, в котором они выросли. Окна дома заколотили досками, двери заперли на огромный железный ключ, и сестры приезжали в него не чаще, чем на могилу старшего брата или на свидания с тем, что когда-то было их младшим братом, то есть никогда.

Прошли годы, девочки стали старухами, совы и летучие мыши соорудили себе гнезда в детской на старом чердаке; крысы поселились среди забытых игрушек. Они без всякого интереса поглядывают на выцветшие картинки на окнах и пятнают пометом истертый ковер.

А глубоко в ящике на дне коробки ждет Джек. Ждет, улыбается, и хранит свои секреты. Он ждет, пока снова придут дети. И он может ждать вечно.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРОДАЛ ПОНТИЙСКИЙ МОСТ

Мой любимый Клуб мошенников - самый старый и до сих пор самый закрытый во всех Семи Мирах. Почти семьдесят тысяч лет назад его основали, неведомо как о том договорившись, отъявленные мошенники, жулики, шулера и прохвосты. Много раз, во многих местах многие заведения пытались составить ему конкуренцию (одно такое пробовали учредить совсем недавно, лет пятьсот тому назад, в Сити, что в Лондоне), но обстановкой ни одно из них не шло ни в какое сравнение с тем, первым Клубом мошенников в городе Забытый Карнадин. Ни один клуб так ревностно не относился к подбору членов.

А в Клубе мошенников в Забытом Карнадине собирается поистине избранное общество. Вы можете представить себе, какого рода люди туда вхожи, если я просто скажу, что сам видел, как в залах Клуба прогуливались, закусывали, беседовали такие знаменитости, как Дараксиус Ло (продавший людоедам из племени Кзем жабомышь в их главный праздник), Проттл (продавший дворец короля Вандарии королю Вандарии), и самозваный лорд Нифф (изобретший, как мне однажды сообщили под большим секретом, аферу под названием «фокс-твист», в результате которой обанкротился банк «Казино Гранд»). С другой стороны, видел я, как мошенников с межвселенским именем не пускали на порог даже для того, чтобы просто поговорить с секретарем Клуба о возможности вступления - помнится, однажды мне попался навстречу известный финансист в компании с крестным отцом бразейльской мафии и одним весьма известным премьер-министром, когда они спускались по задней лестнице, и по их наимрачнейшим лицам было ясно видно, что им только что рекомендовали никогда больше не возвращаться. Но те, кто попадает в Клуб мошенников - публика самая что ни на есть отборная. Я точно знаю, что вы о них слышали. Может быть, под другими именами, но смысл ясен, не правда ли?

Сам я стал членом Клуба, очень творчески подойдя к проведению некоего научного изыскания, коренным образом изменившего мировоззрение целого поколения. Именно то, что я погнушался традиционными методами, а подошел к своему исследованию, как уже было сказано, творчески, и дало мне возможность вступить в Клуб, и я взял себе за правило, оказываясь в этой области мироздания, непременно заходить сюда поужинать, принять участие в искрометной беседе, попробовать лучших вин из подвалов Клуба и насладиться обществом индивидуумов, равных мне по уровню морали.

Было уже довольно поздно, камин почти догорел, и мы сидели и пили прекрасное темное спидиринское в одном из альковов главного зала.

– Конечно, - рассуждал один из моих новых знакомых, - есть аферы, за которые никогда не возьмется уважающий себя мошенник, поскольку они стары, лишены блеска и безынтересны. Вспомним, например, про то, как одному туристу продали Понтийский мост.

– Или, в моем родном мире, - отозвался я, - это были бы колонна Нельсона, Эйфелева башня, или Бруклинский мост. Банальное жульничество, в котором шика не больше, чем разводить публику в наперстки на ярмарке. Однако и здесь есть свои плюсы: ни один продавец Понтийского моста, не станет членом этого Клуба.

– Неужели? - донеслось негромко из дальнего угла. - Как странно. Я считал, что именно продав Понтийский мост, я стал членом этого Клуба.

Высокий джентльмен, сидевший в кресле в углу, был лыс и одет по самой последней моде. Он поднялся и подошел к нам. Он посасывал ломтик контрабандного фрукта руум и улыбался. Мне показалось, что он доволен тем эффектом, который произвели его слова. Он присел на диванную подушку.

– Мы, кажется, не знакомы, - сказал он.

Мои друзья - седовласая искусница Глоатис и скромный низкорослый плут Колпачок - представились. Представился и я.

Его улыбка стала шире.

– Я много о вас слышал, и знакомство с вами - большая честь. Можете звать меня Горностай.

– Горностай? - удивилась Глоатис. - Единственный Горностай, которого я знаю, работал «воздушного змея» в Деране, но это было… наверное, лет сто, назад. Что это я? Наверно, вы выбрали себе имя в его честь.

– Вы мудрая женщина, - ответил Горностай. - Конечно, вряд ли я могу быть им.

Он наклонился вперед.

– Так вы говорили о продаже Понтийского моста?

– Именно.

– И придерживаетесь мнения, что продать Понтийский мост - низкая забава, недостойная члена этого клуба? Возможно, вы правы. Давайте обсудим, из каких ингредиентов складывается качественная афера.

Он начал загибать пальцы на левой руке.

– Во-первых, афера должна заслуживать доверия. Во-вторых, она должна быть проста - чем она сложнее, тем больше вероятность ошибки. В-третьих, простак, ставший жертвой обмана, должен быть обработан таким образом, чтобы он и подумать не мог о том, чтобы обратиться к представителям закона. В-четвертых, основная движущая сила любой элегантной аферы - это человеческие жадность и тщеславие. Наконец, афера зиждется на доверии - на злоупотреблении им, если хотите.

– Разумеется, - сказала Глоатис.

– И при этом вы хотите сказать, что продажа Понтийского моста - или любого другого примечательного строения, которое вам не принадлежит - лишена всех этих характеристик. Господа, сударыня, позвольте мне рассказать вам мою историю.

– Я прибыл в Понти несколько лет назад почти без гроша. У меня было всего тридцать золотых крон, а мне нужен был миллион. Зачем? Боюсь, это уже другая история. Я критически оценил свои возможности: у меня были деньги, изящная одежда, я бегло говорю на аристократической разновидности понтийского, и с гордостью замечу, что не лишен определенного блеска. И при этом я не мог придумать ровным счетом ничего, что помогло бы мне раздобыть деньги, которые я должен был иметь к тому моменту, когда они мне понадобятся. Мой блестящий, обычно полный самых невероятных идей ум, на этот раз словно бы отказался работать. Тогда, посчитав, что боги ниспошлют мне вдохновение, когда сочтут это нужным, я отправился на экскурсию по городу…

Понти, свободный портовый город, лежит у подножия Рассветных гор, к югу и западу от них. Он вольно раскинулся по обе стороны Рассветного залива, прекрасной естественной гавани. Через залив перекинут мост из самоцветов и магии, построенный почти две тысячи лет назад. Когда его только собирались строить - да и потом, когда уже начали - над самой идеей посмеивались, поскольку с трудом верилось, что можно построить мост шириной почти в полмили, а если и можно, то вряд ли он долго простоит. Мост, однако, построили, и насмешники мгновенно превратились в восторженных поклонников и преисполнились гражданской гордости. Мост возвышался над Рассветным заливом и был прекрасен - он сиял, блестел и сверкал мириадами радуг под полуденным солнцем.

Экскурсовод остановился у подножия моста.

– Как вы можете видеть, дамы и господа, если подойдете поближе, мост полностью построен из драгоценных камней: рубинов, бриллиантов, сапфиров, изумрудов, хриолантов, карбункулов, и так далее - связанных прозрачным раствором, созданным магами-близнецами Хрольгаром и Хрильтфгуром на основе первичной магии. Самоцветы настоящие - можете не сомневаться - и были собраны со всех пяти концов света королем Эммидусом, который правил тогда в Понтии.

Мальчик, стоявший в первых рядах группы, повернулся к матери и громко заявил:

– Мы его в школе проходили. Его звали Эммидус Последний, потому что после него никого не было. И нам говорили…



Экскурсовод без труда вклинился в его речь.

– Молодой человек абсолютно прав. Король Эммидус разорил свой город и государство, скупая драгоценности, вследствие чего его место занял наш правящий и поныне Благодетельный Анклав.

Мать молча крутила пареньку ухо, что немало веселило экскурсовода.

– Уверен, вам приходилось слышать, как ловкие мошенники все время пытаются облапошить туристов, рассказывая им, что представляют Благодетельный Анклав и, как владельцы моста, имеют право продать его. Получив солидный задаток, они исчезают без следа. Чтобы внести полную ясность, - добавил он, как обычно пять раз на дню, - мост без всяких сомнений не продается.

И все усмехнулись - и он, и туристы. Эта хорошо отрепетированная острота всегда вызывала смех.

Группа двинулась на мост. Только мальчик, потиравший ухо, заметил, что один из туристов - высокий лысый мужчина - отстал. Он стоял перед мостом, погруженный в раздумье. Мальчик хотел было сказать, чтобы его подождали, но у него болело ухо, и он промолчал.

Человек перед мостом вдруг улыбнулся.

– Не продается, говорите? - сказал он вслух.

А потом повернулся и направился обратно в город.

Картус и Аатия играли в игру, похожую на теннис. В нее полагалось играть большими ракетками с толстыми струнами, которыми, вместо мячиков, били по инкрустированным самоцветами черепам. Гулкие звуки черепов, удачно пойманных на ракетку, их неторопливый полет по крутой дуге через весь мощенный мрамором двор доставлял игрокам немалое удовольствие. Эти черепа никогда не принадлежали людям; их добыли, ценой многих жизней и существенных средств, из тел демонов, обитающих в горах, и впоследствии инкрустировали драгоценностями (изумруды и прекрасные рубины в филигранной серебряной оправе вставили в глазницы и по краю челюсти) в мастерских Картуса.

Настал черед Картуса подавать.

Он нагнулся за следующим черепом, взял верхний из горки таких же, поднял его к глазам и с наслаждением оглядел искусную работу, игру света, пронизывавшего самоцветы, если череп повернуть под правильным углом, заставлявшего их сиять изнутри. Он мог точно сказать, сколько стоит каждый камень, и где он был добыт - может быть, даже шахту, в которой его нашли. Сами черепа тоже были прекрасны: кость отливала перламутром и была тонкой и полупрозрачной. Каждый из них обошелся дороже, чем все камни, врезанные в изящный костный лик. Народ демонов был на грани уничтожения, и пополнять запас черепов становилось все труднее.

Он отправил череп в полет над сеткой. Аатиа умело отбила его, ему пришлось бежать, чтобы парировать ее удар (его шаги эхом разносились над холодным мрамором пола) и - понк! - отправить череп обратно.

Она почти успела. Почти, но не совсем: череп скользнул мимо ее ракетки, упал, и лишь в дюйме над каменным полом он остановился, чуть покачиваясь, словно на волнах или в магнитном поле.

Здесь, конечно, сработало волшебство, за которое Картус очень дорого заплатил. Но он мог себе это позволить.

– Мне очко, сударыня, - сказал он, низко поклонившись.

Аатия - его спутница во всем, кроме любви - ничего не сказала. Ее глаза сверкнули, как две льдинки, или как драгоценные камни - единственное, что она любила. Картус и Аатия, торговцы самоцветами. Они были странной парой.

Позади Картуса кто-то вежливо кашлянул. Он обернулся, и посмотрел на раба в белой тунике, протягивавшего ему свиток пергамента.

– Что это? - спросил Картус. Он вытер пот с лица тыльной стороной руки.

– Послание, господин. Человек, оставивший его, сказал, что это срочно.

Картус издал звук, похожий на хрюканье.

– От кого?

– Я не вскрывал его. Мне было сказано, что оно предназначено только для вас и леди Аатии, больше ни для кого.

Картус глядел на свиток, но, похоже, брать его не собирался. Он был крупным мужчиной с мясистым, неизменно озабоченным лицом, увенчанным редеющей рыжеватой шевелюрой. Его конкуренты - а их было немало, поскольку Понти с течением лет стал центром оптовой торговли драгоценностями - успели понять, что выражение его лица не имело отношения к тому, что творится у него в голове. Понять это им удалось по большей части из собственного, весьма разорительного, опыта.

– Возьми письмо, Картус, - сказала Аатия, но, увидев, что он стоит неподвижно, она обошла сетку и выдернула свиток из пальцев раба.

– Уйди.

Босые ноги раба беззвучно ступали по холодному мрамору.

Аатия вскрыла печать, достав стилет из рукава, и развернула свиток. Она пробежала текст глазами раз, другой, и принялась читать медленно. Она присвистнула.

– Смотри-ка…

Картус взял свиток и прочел письмо.

– Я… я даже не знаю, - сказал он высоким, обиженным голосом. Он рассеянно потер ракеткой маленький крестообразный шрам на правой щеке. Медальон на его шее, подтверждающий, что он - член Высокого Совета Понтийской гильдии ювелиров, на секунду прилип к потной груди, потом вновь качнулся.

– Что скажешь, цветочек мой?

– Я тебе не цветочек.

– Конечно, нет, сударыня.

– Уже лучше, Картус. Из тебя еще может получиться настоящий гражданин. Во-первых: имя, конечно, ненастоящее. «Глю Кролл», тоже мне! В Понти больше мужчин по имени Глю Кролл, чем алмазов у тебя на складе. Адрес - по всей видимости, контора, арендованная в Подгорье. На печати не было отпечатка кольца. Похоже, он из кожи вон лез, чтобы его нельзя было найти.

– Это понятно. Но что это за «коммерческое предложение», о котором он пишет? И если в этом, по его словам, заинтересован Благодетельный Анклав, почему он требует соблюдения тайны?

Она пожала плечами.

– Когда это Благодетельный Анклав чурался секретов? Кроме того, если читать между строк, понятно, что речь идет о больших деньгах.

Картус молчал. Он нагнулся к горке черепов, прислонил к ней ракетку и положил свиток рядом. Он выбрал череп побольше и нежно провел по его гладкой поверхности короткими толстыми пальцами.

– Знаешь, - сказал он, словно обращаясь к черепу, - для меня это шанс потеснить этих кровососов из Высокого Совета Гильдии. Этих гнилокровых высокородных недоумков.

– В тебе говорит сын раба, - отозвалась Аатия. - Если бы я за тебя не поручилась, ты никогда не стал бы членом Совета.

– Да иди ты.

На его лице застыло выражение озабоченности, что не означало ровным счетом ничего.

– Я им всем покажу. Я им еще покажу! Вот увидишь…

Он взвесил череп на ладони, словно оценивая его, подсчитывая цену кости, самоцветов, филигранного серебра, упиваясь его дороговизной. Потом он повернулся, удивительно быстро для столь крупного мужчины, и швырнул череп со всей силы, целясь в колонну далеко за границей поля. Череп, казалось, висел в воздухе вечно, а затем, болезненно медленно, ударился о столб и разбился на тысячи кусочков. Мелодичный, почти музыкальный звук, разнесшийся по залу, был болезненно прекрасен.

– Пойду переоденусь, и повидаюсь с этим Глю Кроллом, - пробормотал Картус.

Он вышел из зала, захватив свиток с собой. Аатиа смотрела ему вслед, а потом хлопнула в ладоши, подзывая раба, чтобы тот прибрался.


Пещеры, которые, словно соты, пронизывают горную толщу к северу от Рассветного залива, уходят в сам залив, в море, под мост, и зовутся Подгорьем. Картус оставил одежду у дверей, отдав ее рабу, и спустился по узкой, вырубленной в камне, лестнице. По коже пробежала непроизвольная дрожь, когда он вошел в воду (ее, чтобы удовлетворить вкусы благородных посетителей, подогревали почти до температуры тела, но после полуденной жары она казалась холодной) и поплыл по коридору в общий зал. Свет ламп отражался от воды и плясал на стенах. Посреди зала, на больших плавучих помостах, изукрашенных искусной резьбой и изображавших птиц и рыб, возлежали четверо мужчин и две женщины.

Картус подплыл к пустому плоту - дельфину - и вскарабкался на него. Как и остальные, он был обнажен, если не считать медальона Высокого Совета Гильдии ювелиров. И все члены Совета, кроме одного, были здесь.

– Где президент? - спросил он остальных.

Худая, как скелет, обтянутый безупречно белой кожей, женщина указала на дверь одного из кабинетов. Потом она зевнула и потянулась, легко повернувшись всем телом и затем беззвучно соскользнув со своего плота - сделанного в форме лебедя - в темную воду. Картус завидовал ей и ненавидел ее: она была обучена нырять двенадцатью так называемыми «благородными способами». И он знал, что сколько был лет он ни тренировался, он никогда не сможет повторить это движение.

– Изнеженная шлюха, - пробормотал он себе под нос.

Все равно он был доволен, что все остальные члены Совета здесь, и пытался догадаться, знает ли кто-нибудь из них больше него самого.

Сзади послышался всплеск, и он обернулся. Уоммет, президент Совета, держался за плот Картуса. Они поклонились друг другу, затем Уоммет (горбатый карлик, чей несчетное число раз «пра»-прадед некогда сделал себе состояние, подыскивая для короля Эммидуса камни, разорившие Понтию, и заложив тем самым основание для двухтысячелетного правления Благодетельного Анклава) сказал:

– Вы следующий, мессир Картус. По коридору, и налево. Первая дверь.

Остальные члены совета уставились на Картуса со своих плотов без всякого выражения. Они были высокородными понтийцами, и умело скрывали зависть и раздражение по поводу того, что Картуса пригласили раньше их, но им не удалось скрыть свои чувства настолько хорошо, как им казалось; и в глубине души Картус усмехнулся.

Он подавил желание спросить карлика, зачем их пригласили сюда, и соскользнул с плота. От подогретой морской воды начало саднить глаза.

В комнату, в которой ждал Грю Кролл, вели несколько каменных ступеней. Там было сухо и темно. На столе в середине комнаты неровно, дымя, горела лампа. На стуле висел халат, и Картус набросил его. Не входя в круг света от лампы, поодаль от стола стоял мужчина, но даже в полутьме Картус смог разглядеть, что он высок и абсолютно лыс.

– Доброго вам дня, - в голосе мужчины слышалось хорошее образование.

– И вашему дому и роду, - ответил Картус.

– Присаживайтесь, прошу вас. Как вы, несомненно, поняли из того письма, которое я вам послал, я представляю Благодетельный Анклав. Прежде, чем мы продолжим, я должен попросить вас прочесть и подписать вот это обязательство хранить молчание о нашей беседе. Не торопитесь.

Он подвинул к Картусу лист бумаги, лежавший на столе. Это был всеобъемлющий документ, обязывающий Картуса молчать обо всем, что будет обсуждаться, под страхом «крайнего неудовольствия» Благодетельного Анклава - что было вежливым эвфемизмом смертной казни. Картус прочел документ дважды.

– Здесь… нет ничего противозаконного?

– Сударь! - в голосе прозвучали нотки возмущения.

Картус пожал плечами и расписался. Бумага исчезла из его пальцев и скрылась в ларце на дальнем конце стола.

– Отлично. Перейдем к делу. Хотите чего-нибудь выпить? Закурить? Вдохнуть? Нет? Очень хорошо.

Молчание.

– Как вы, наверно, уже догадались, меня зовут не Глю Кролл. Я младший администратор Благодетельного Анклава.

Картус крякнул себе под нос, убедившись, что его подозрения подтвердились, и почесал ухо.

– Мессир Картус, что вам известно о Понтийском мосте?

– То же, что и всем. Национальное достояние. Городская достопримечательность. Производит большое впечатление, если вам, конечно, нравятся такие вещи. Построен из самоцветов и магии. Не все камни высшего качества, хотя опора моста венчается розовым алмазом величиной с детский кулак, по слухам, безупречным…

– Замечательно. Вам приходилось слышать термин «период полураспада магии»?

Такого термина Картус не знал. Во всяком случае, не помнил.

– Слышать, конечно, приходилось, - сказал он, - но сам я не волшебник, так что…

– Период полураспада магии, мессир, это нигромантический термин, означающий срок, в течение которого существует магия, сотворенная магом, колдуном, ведьмой, или иным волшебником, после его или ее смерти. Заклинания и тому подобные фокусы простой деревенской ведьмы нередко исчезают бесследно в момент ее смерти. На другом конце шкалы мы наблюдаем такие феномены, как Змееморье, в водах которого до сих пор резвятся и наслаждаются жизнью чисто магические морские змии, хотя прошло уже девять тысяч лет с момента казни Килимвай Ла, создавшего их.

– А, ну да. Да, конечно, это я знаю.

– Отлично. Тогда вы поймете, насколько важно то, что я собираюсь вам сообщить. Дело в том, что по мнению мудрейших из наших естествоиспытателей, период полураспада Понтийского моста составляет немногим более двух тысяч лет. Скоро, мессир, возможно, очень скоро он начнет осыпаться и рухнет.

Толстяк-ювелир ахнул.

– Ужасно! Если это станет известно…

Он замолчал, прикидывая возможные последствия.

– Именно. Начнется паника. Волнения. Беспорядки. Нельзя допускать, чтобы об этом кто-нибудь узнал до того, как мы подготовимся, именно поэтому мы встречаемся тайно.

– Пожалуй, я все же чего-нибудь выпью, - сказал Картус.

– Разумно.

Его благородный лысый собеседник открыл хрустальный графин и налил в кубок прозрачногоголубого вина. Он подвинул его Картусу через стол и продолжал:

– Любой ювелир - а тех, кто способен справиться с такими поставками, в Понти только семеро, и еще, возможно, двое за его пределами - которому будет выдана лицензия на снос моста и использование материалов, из которых он построен, возместит расходы на оплату лицензии только за счет рекламы, даже не учитывая стоимости самих камней. Мне поручено обсудить эту сделку с наиболее авторитетными ювелирами, которые занимаются оптовой торговлей драгоценностями. Благодетельный Анклав имеет ряд соображений на этот счет. Как нетрудно представить, если все камни появятся на рынках Понти сразу, они вскоре потеряют какую-либо ценность. В обмен на передачу моста в полную собственность, он должен будет построить под ним подпорки и, по мере его разрушения, он - или она - получат камни, обязуясь не продавать более полпроцента их в стенах города. Вы, как старший партнер в компании «Картус и Аатия», включены в список людей, с которыми мне поручено обсудить этот вопрос.

Ювелир покачал головой. В столь выгодное предложение - если, конечно, удастся заключить сделку - верилось с трудом.

– Это все? - спросил он. Голос его был ровен, и ничем не выдавал интереса.

– Я всего лишь смиренный служитель Анклава, - сказал лысый господин. - Его члены, со своей стороны, тоже намерены получить прибыль от этой сделки. Участники тендера, то есть каждый, подаст заявку Благодетельному Анклаву. Заявки буду собирать я. Ювелирами запрещено обсуждать что-либо между собой. Благодетельный Анклав выберет из всех предложений лучшее. Затем, на официальном открытом заседании будет объявлен победитель и тогда - и только тогда - он должен будет внести соответствующую сумму в городскую казну. Насколько я понимаю, просители могут рассчитывать на успех, если в заявке будет предлагаться построить новый мост (по-видимому, из значительно менее экзотического материала) и оплатить паромную переправу для горожан на время строительства.

– Понятно.

С высоты своего роста чиновник молча смотрел на Картуса. Ювелиру показалось, что жесткий взгляд проникает ему прямо в душу.

– У вас ровно пять дней на то, чтобы подать заявку, Картус. Позвольте мне предупредить вас кое о чем. Во-первых, если обнаружатся признаки сговора между кем угодно из вас, ювелиров, Анклав будет крайне недоволен. Во-вторых, если кто-нибудь узнает об усталости заклинания, мы не будем тратить время на то, чтобы выяснить, у кого из ювелиров слишком длинный язык. Состав Высокого Совета Гильдии ювелиров Понти будет обновлен, а ваши предприятия будут конфискованы в пользу города. Возможно, они составят призовой фонд следующих Осенних игр. Понятно ли я выражаюсь?

Голос Картуса с трудом вырвался из пересохшей гортани.

– Да.

– Тогда вы свободны. Помните, заявки будут обсуждаться через пять дней. Попросите следующего.

Картус, словно во сне, вышел из комнаты, прохрипел «Теперь вы» следующему члену Совету, чей плот был ближе, и, выйдя на улицу, облегченно вдохнул пронизанный солнцем чистый воздух. Высоко над ним сияли, сверкали и переливались арки драгоценного моста, ничуть не потускневшие за две тысячи лет с момента его создания.

Он прищурился: ему показалось, или камни действительно были уже не такие яркие? Опоры не такие прочные, и весь великолепный мост - уже не такой изумительный? Неужели ощущение вечности, которое всегда обволакивало мост, начало блекнуть?

Картус попытался подсчитать стоимость моста, сначала по весу составляющих его каменй, потом по объему. Он представил себе, как будет относиться к нему Аатия, когда он подарит ей розовый алмаз с вершины моста, и как Высокому Совету придется перестать считать его внезапно разбогатевшим выскочкой, вот уж нет, только не его - человека, купившего Понтийский мост.

Им всем придется относиться к нему с большим уважением. Значительно большим.


Человек, назвавшийся Глю Кроллом, принял всех торговцев самоцветами. Все они приняли известие об усталости заклинания, связывающего Понтийский мост, по-разному: кто-то пришел в ужас, кто-то расхохотался, кто-то опечалился. Однако каждый из них, скрывшись за завесой насмешки или отчаяния, принялся подсчитывать доходы, составлять сметы, взвешивать шансы участников, вызывать шпионов, засланных к конкурентам.

Картус ничего никому не сказал, даже своей возлюбленной, недоступной Аатии. Он заперся в кабинете и принялся составлять заявку. Он рвал свои записи и писал их снова. Остальные ювелиры занимались тем же.


Огонь в камине догорел, и только редкие угли под крошевом седого пепла светились в полумгле зала в Клубе мошенников, и восход уже тронул ночное небо серебром. Глоатис, Колпачок и я всю ночь слушали человека, назвавшегося Горностаем. Закончив свой рассказ, он откинулся на подушки и усмехнулся.

– Вот и все, друзья мои, - сказал он. - Идеальная афера, а?

Я посмотрел на Глоатис и Колпачка, и с облегчением увидел, что поняли они, похоже, не больше моего.

– Прошу прощения, - начал Колпачок, - но я не вижу…

– Ах, вы не видите? А вы, Глоатис? Вы видите? Или у вас что-то со зрением?

Глоатис была серьезна. Она сказала:

– Что ж, по всей видимости, вы убедили их, что вы - представитель Анклава. И это неплохая идея - дать им увидеть друг друга перед тем, как принять их. Но я не вижу, в чем здесь ваша выгода. Вы сказали, вам нужен был миллион. Никто из них не собирается ничего вам платить. Они ждут объявления о конкурсе, которого никогда ни будет, и только потом собираются внести деньги в казну.

– Вы рассуждаете так, как рассуждал бы типичный простофиля, - заявил Горностай. Он посмотрел на меня и поднял бровь. Я покачал головой.

– И вы называете себя мошенниками?

Колпачок в отчаянии всплеснул руками.

– Я просто не вижу, где деньги! Вы потратили тридцать монет на то, чтобы снять контору и разослать письма. Вы сказали им, что работаете по поручению Анклава, и платить они будут Анклаву…

Когда Колпачок произнес это вслух, до меня дошло. Я все понял, и когда я все понял, меня охватил хохот. Я попытался сдержать его в груди, и едва не задохнулся от натуги.

– Бесподобно, бесподобно! - это было все, что я мог сказать. Глоатис и Колпачок молча негодовали. Горностай ждал, не говоря ни слова.

Я встал, подошел к нему, и прошептал свою догадку ему в ухо. Он коротко кивнул, и я снова захихикал.

– По крайней мере у одного из вас есть способности, - сказал Горностай. Потом он поднялся, завернулся в плащ и направился по коридору, освещенному тусклым светом факелов, к выходу из Клуба Мошенников в городе Забытый Карнадин. Вскоре он скрылся из виду. Я смотрел вслед ему. Глоатис и Колпачок смотрели на меня.

– Я не понял, - сказал Колпачок.

– Так что же он сделал? - спросила Глоатис.

– И вы зоветесь мошенниками? - спросил я. Я догадался сам. Почему бы вам просто… Впрочем, ладно. Когда ювелиры ушли, он дал им поволноваться несколько дней, а напряжение росло и росло. Потом он тайно встретился с каждым из них - в разное время и в разных местах, по всей вероятности, в каких-нибудь дешевых кабаках. И, встречая каждого ювелира, он говорил ему, что он - они, они - упустили из виду одну очень важную вещь. Собирать заявки, чтобы передавать их Анклаву, будет он, наш новый знакомый. И он-де может сделать так, чтобы победил тот ювелир, с которым он говорил - скажем, Картус. И при этом он, разумеется, готов обсудить свое вознаграждение.

Глоатис хлопнула себя по лбу.

– Ну я и дура! Как же я не поняла!? Он запросто мог собрать миллион золотых на взятках с этих богатеев. А когда он содрал куш с последнего ювелира, он исчез. Ювелиры не могли обращаться с жалобами - если бы Анклав решил, что они пытались подкупить чиновника Анклава, пусть даже мнимого, им сильно повезло бы, если бы им просто отрубили правые руки, а не головы. Не говоря уже об их богатстве. Идеальный обман.

И в зале Карнадинского Клуба мошенников воцарилось молчание. Мы размышляли о блестящем уме человека, продавшего Понтийский мост.

КОГДА ГОВОРИТ ОКТЯБРЬ

В кресло председателя сел Октябрь, так что было довольно зябко, и красно-оранжевые листья падали с деревьев, окружавших поляну. Собравшихся было двенадцать, и они сидели вокруг костра, держа над огнем огромные, насаженные на ветки сосиски, которые плевались жиром и трещали, когда жир падал на яблоневые поленья, и свежий яблочный сидр был душистым и терпким на вкус.

Апрель элегантно откусила кусочек от сосиски, но та лопнула, и по ее подбородку потек горячий сок.

– Да чтоб тебя разорвало и выворотило! - сказала она.

Толстяк Март, сидевший рядом, скабрезно хихикнул, и вытянул из кармана огромный грязный платок.

– Держи, - сказал он.

Апрель вытерла подбородок.

– Спасибо, - сказала она. - Вот ведь дрянь набитая! Я обожглась. Завтра вскочит волдырь.

Сентябрь зевнул.

– Слишком много о себе мнишь, - сказал он, глядя на нее сквозь пламя костра. - Да еще и выражаешься.

Он носил тонкие усики, а залысины, уходившие вверх со лба, придавали ему вид задумчивый и умудренный.

– Отстань от нее, - сказала Май. Ее темные волосы были острижены почти под ноль, и она всегда носила крепкие, удобные ботинки. Она затянулась короткой черной сигарой, от которой остро пахло гвоздикой. - Она очень ранимая.

– Ой, тоже мне, - сказал Сентябрь. - Сейчас расплачусь.

Октябрь поерзал в кресле, вспомнил о том, что ему надлежит вести себя соответственно, отхлебнул сидра, откашлялся, и произнес:

– Ну что ж… Кто начнет?

Кресло, в котором он сидел, было вырезано из большого куска дуба и инкрустировано ясенем, кедром, и вишней. Остальные одиннадцать сидели на пнях, расположенных точно по кругу вокруг костра. За долгие годы поверхность пней стала гладкой и удобной.

– Кто ведет протокол? - спросил Январь. - Когда я председательствую, мы всегда ведем протокол.

– Но сейчас не ты председатель, так ведь, милый мой? - осведомился Сентябрь тоном, полным насмешливой заботливости.

– Но протокол должен быть! - настаивал Январь. - С точностью до минут!

– Еще мы не думали об этих коротышках, - фыркнула Апрель, играя длинной прядью светлых волос. - Я считаю, начинать должен Сентябрь.

Сентябрь самодовольно кивнул.

– С удовольствием, - сказал он.

– Эй, постойте-ка, - встрепенулся Февраль. - Стойте-стойте-стойте-стойте! По-моему, председатель еще не дал своего согласия. Никто не начнет, пока Октябрь не скажет, кому начинать, а уж тогда все остальные молчат. В конце концов, будет у нас хоть какой-нибудь порядок?

Он оглядел всех присутствующих: маленький, бледный, закутанный во что-то сине-серое.

– Ладно, ладно, - сказал Октябрь. В его бороде были все оттенки рыжего - янтарь осеннего леса, медь заката, сполохи костра, золото старого вина. Она буйно разрослась, закрыв ему пол-лица и над ней, словно яблоки, краснели щеки. Он был похож на старого, с рождения знакомого, друга.

– Пусть первым будет Сентябрь. Давайте уже начнем.

Сентябрь сунул кончик сосиски в рот, со вкусом пожевал кусочек, и приложился к кружке с сидром. Потом он встал, поклонился всем, и начал.

– Лоран де Лиль был лучшим шеф-поваром в Сиэтле. По крайней мере, так думал сам Лорент де Лиль, и звезды каталога «Мишлен» на двери его ресторана служили тому подтверждением. Он был замечательным поваром, что правда, то правда - его бриоши с начинкой из телячьего фарша получили несколько призов; «Гастроном» называл его равиоли с копчеными перепелами и пастой из белых трюфелей «десятым чудом света». Но что до винного погреба… ах, именно винный погреб был его гордостью и страстью.

И я его понимаю. Именно во мне снимают последние гроздья белого винограда, и большую часть красного тоже; я обожаю тонкие вина, их аромат, вкус, не говоря уже о послевкусии.

Лоран де Лиль покупал вина на аукционах, у частных коллекционеров и уважаемых поставщиков: он настаивал на том, чтобы каждому вину придавалась родословная. Увы, подделки дорогих вин нередки, когда цена бутылки может доходить до пяти, десяти, а то и ста тысяч долларов, фунтов, или евро.

Сокровищем - жемчужиной - верхом совершенства его коллекции, хранящейся в погребе, где поддерживалась постоянная температура, была бутылка «Шато Лафит» 1902 года. В карте вин она оценивалась в сто двадцать тысяч долларов, хотя, сказать по правде, ей вообще не было цены, поскольку она была последней бутылкой из этого урожая.

– Прошу прощения, - вежливо прервал его Август. Он был самым толстым. Золотистые редеющие волосы едва покрывали его розовую лысую макушку.

Сентябрь опустил взгляд на своего соседа.

– Что такое?

– Это не та ли история, в которой какой-то богатей все же заказал это вино к ужину, а повар решил, что заказанный ужин для такого вина недостаточно хорош, и приготовил совсем другие блюда, и стоило этому бедняге проглотить первую ложку, как у него обнаружилась какая-то редчайшая аллергия, и он тут же помер, так что вино так никто и не выпил?

Сентябрь молчал. Он выглядел оскорбленным в лучших чувствах.

– Просто если это она, так ты ее рассказывал. Много лет назад. Дурацкая была история. Была и есть.

Август улыбнулся. Его розовые щечки сияли в свете костра.

Сентябрь холодно произнес:

– Очевидно, изысканная меланхолия не у всех в чести. Некоторым по душе лишь шашлыки да пиво, а ведь кое-кто из нас…

– Мне, конечно, неловко, - заметил Февраль, - но он в чем-то прав. История должна быть новая.

Сентябрь поднял бровь и поджал губы.

– Я закончил, - резко сказал он, и уселся на пень.

Месяцы глядели друг на друга сквозь огонь костра.

Июнь робко подняла руку.

– Я могу рассказать историю про то, как одна работница в аэропорту Ла-Гвардия день за днем смотрит, как мимо нее через рентген проезжают чемоданы, и она может все рассказать про любого, только увидев его чемодан на экране, и вот однажды она увидела на этом экране такую прекрасную картинку, что сразу влюбилась в хозяина этого чемодана, и ей нужно было выяснить, кто же это, и она искала его в очереди, но так и не смогла найти, и она просто измучилась, ожидая его месяц за месяцем. А потом она нашла его, и оказалось, что это старый сморщенный индус, а она была чернокожая красавица, лет, скажем, двадцати пяти, и она поняла, что у них ничего не выйдет, и она ничего не сказала ему, потому что поняла, глядя на его чемодан, что он скоро умрет.

Октябрь сказал:

– Неплохо, дитя. Рассказывай.

Июнь уставилась на него, словно испуганный зверек.

– Я только что, - прошептала она.

Октябрь кивнул.

– Конечно, - сказал он и, не дожидаясь замечаний, спросил:

– Перейдем к моей истории?

Февраль шмыгнул носом.

– Что-то ты не по порядку, начальник. Тот, кто в кресле, рассказывает историю, только когда закончат остальные. Нельзя так - сразу к основному.

Май, ухватив покрепче длинные щипцы, которыми выкладывала узор из каштанов на решетке над огнем, проворчала:

– Пусть рассказывает, если уж так невтерпеж. Уж наверно, его история будет не хуже, чем та, с вином. А у меня еще полно дел. Цветы сами по себе не раскроются. Все за?

– Ставишь на голосование? - удивился Февраль. - Не может быть. Просто невероятно.

Он вытер лоб скомканной салфеткой, которую вытащил из рукава.

Семеро подняли руки. Четверо рук не подняли - Февраль, Сентябрь, Январь и, к общему удивлению, Июль.

– Вы не подумайте, я не против лично Октября, - сконфуженно оправдывался он. - Это же чисто процедурный вопрос. Нельзя создавать прецедент.

– Значит, решено, - сказал Октябрь. - Кто-нибудь хочет выступить до того, как я начну?

– Да. Вот… Иногда, - замялась Июнь, - иногда мне кажется, что из чащи на нас кто-то смотрит, а когда я пригляжусь - там никого нет. Но мне все равно кажется.

Апрель сказала:

– Это потому, что у тебя с головой не в порядке.

– Мда, - заметил Сентябрь, глядя в пространство. - В этом вся наша Апрель. Ранимая и необычайно бессердечная.

– Хватит, - оборвал его Октябрь. Он потянулся, не вставая с кресла, раскусил орех, вытащил ядро и бросил скорлупки в огонь. Они зашипели и треснули, и Октябрь начал свой рассказ.

Жил- был мальчик, -начал Октябрь, - которому плохо жилось. Нет, его не били. Он просто никак не мог подладиться ни к своей семье, ни к городу, в котором жил, да и вообще к своей жизни. У него были два старших брата, близнецы. Они или гнали его прочь, или не обращали на него внимания. Они играли в школьной футбольной команде, и их любили все. Иногда один из них забивал больше голов, и все считали героем его; иногда героем становился другой. А их младший брат не играл в футбол. Они придумали для него специальное прозвище. Они звали его Последыш.

Они звали его Последышем с самого рождения, и сначала мать и отец ругали их за это.

Но близнецы ответили: «Да он же вылитый последыш. Сравните только его и нас». Близнецам было шесть лет, когда они так сказали. Родителям это показалось забавным. Клички вроде «Последыша» могут прилипнуть намертво; скоро его звали Дональдом только бабушка, когда звонила, чтобы поздравить его с днем рождения, и те, кто не был с ним знаком.

И, возможно потому, что в именах заключена особая сила, он действительно был похож на самого младшего поросенка из помета: маленького, костлявого, беспокойного. С самого рождения у него текло из носа, и не перестало течь, даже когда прошло десять лет. За столом близнецы, если им нравилась еда, таскали ее у него с тарелки; если же нет, они потихоньку подбрасывали свои порции ему, и его ругали за то, что он плохо ест.

Отец всегда ходил на футбол, когда играли близнецы, и после игры покупал мороженое тому, который забил больше голов. Другому мороженое доставалось в утешение. Мать говорила, что «работает в газете», хотя по большей части просто искала новых подписчиков и желающих дать в газете рекламу; как только близнецы подросли и могли заботиться о себе сами, она снова стала работать целый день.

Одноклассники мальчика обожали близнецов. Они звали его Дональд в первом классе, всего месяц, пока не прошел слух, что братья зовут его Последышем. Учителя вообще редко обращались к нему по имени, хотя между собой нередко судачили, что ни отвагой, ни воображением, ни жизнелюбием младший Ковэй, увы, не пошел в братьев.

Последыш и сам не мог сказать, когда он впервые решил убежать из дому, или когда его неясные мечты превратились в четкий план. К тому времени, когда он признался себе в том, что собрался сбежать, у него уже была припрятан за гаражом, под листом шифера, большая пластиковая коробка, в который были три батончика «Марс», два - «Милки Вэй», пакетик орешков, пакетик лакрицы, фонарик, несколько журналов с комиксами, непочатый пакет закуски к пиву, и тридцать семь долларов, по большей части монетами по двадцать пять центов. Закуску он стащил только потому, что читал, как исследователи месяцами питались только вяленой говядиной; и именно тогда, когда он сунул этот пакетик в коробку и плотно, до щелчка, закрыл крышку, он точно понял, что собрался сбежать.

В книгах, газетах и журналах ему приходилось читать, что если ты сбежишь из дому, ты можешь повстречать нехороших людей, и они сделают тебе что-нибудь нехорошее; но ему приходилось читать и сказки, так что он знал, что там, снаружи, среди чудовищ попадаются и добрые люди.

Худенький десятилетний мальчик по прозвищу Последыш, маленького роста, постоянно шмыгающий носом, был на редкость неприметен. Если бы вам нужно было найти его среди сверстников, вы бы ошиблись. Вы бы указали на другого. А он - вон там. Вы его просто не заметили.

Он откладывал побег весь сентябрь. Но однажды, в особенно скверную пятницу, когда оба старших брата повалили его на землю и уселись верхом (а тот, что сел прямо на лицо, пустил ветры и злорадно рассмеялся), он решил, что какие бы чудовища ни ждут его на улице, они будут не хуже - а то и лучше.

В субботу предполагалось, что близнецы будут присматривать за ним, но они почти сразу отправились в город, на свидание с девчонкой, которая нравилась им обоим. Последыш зашел за гараж, вытащил коробку из-под листа шифера, и отнес ее в спальню. Он высыпал содержимое своего ранца на кровать, и уложил в ранец шоколадки, комиксы, деньги и мясо. Потом он налил воды в пустую бутылку из-под лимонада.

Он дошел до города и сел в автобус. Он поехал на запад, на десять долларов на запад, расплатившись пригоршней мелочи, и приехал куда-то в незнакомое место. Он счел, что для начала это неплохо, вышел из автобуса и пошел пешком. Тротуаров здесь не было, и когда по шоссе проезжали машины, он прыгал в придорожную канаву, где было безопаснее.

Солнце стояло высоко. Ему захотелось есть, он порылся в ранце и достал один «Марс». Когда он съел его, ему захотелось пить, и он выпил чуть ли не полбутылки воды, но спохватился, поняв, что воду придется экономить. Он думал, что за городом повсюду текут ручьи с чистой водой, но до сих пор не нашел ни одного. Неподалеку, впрочем, под широким мостом, текла река.

Последыш остановился на мосту и поглядел вниз, на темную воду. Он вспомнил, как в школе рассказывали, что все реки рано или поздно впадают в море. Он никогда не был на море. Он спустился к реке и пошел по течению. Вдоль берега шла слякотная тропинка, по которой, судя по пустым пивным банкам и пакетикам из-под чипсов, ходили, но ему никто не встретился.

Он допил остатки воды.

Интересно, ищут ли его, думал он. Он представил себе, как кружат полицейские машины и вертолеты, как идут по следу собаки, пытаясь его разыскать. Им его не найти. Он доберется до моря.

Река плескаясь, бежала через пороги. Он видел, как в небе, широко раскинув крылья, плавно пронеслась голубая цапля, он видел несколько стрекоз, празднующих закрытие сезона, и иногда - облачка мошек, наслаждавшихся последним теплом бабьего лета. Небо из голубого стало сумеречно-серым, над головой мелькнула летучая мышь, охотясь за мошками. Где он будет спать этой ночью, Последыш не знал.

Тропинка разделилась на две, и он пошел по той, которая вела прочь от реки, надеясь, что выйдет к дому или ферме, где найдется пустой амбар. Он шел, и сумерки сгущались, и в конце концов он вышел к дому, полуразрушенному и довольно неприятному на вид. Последыш обошел его, и в нем крепло ощущение, что ничто не заставит его войти внутрь; тогда он перелез через покосившийся забор и устроился на ночлег в траве на заросшем выгоне, положив рюкзак под голову.

Не раздеваясь, он лег на спину и смотрел в ночное небо. Спать ему не хотелось ни чуточки.

– Они уже меня хватились, - сказал он сам себе. - И беспокоятся.

Он представил себе, как вернется домой через много лет: восторг на лицах родных, увидевших, как он идет по дорожке к крыльцу. Как они обрадуются. Как они вспомнят, что любят его…

Он проснулся через несколько часов. Прямо ему в лицо светила яркая луна. Ему был виден весь мир - яркий, как днем, как в детских стихах, только бледный и лишенный цвета. Луна в небе была полной, или почти полной, и ему почудилось, что тени на ее поверхности похожи на почти доброе лицо, которое смотрит на него.

– Ты откуда? - услышал он.

Он сел, не испугавшись - не успев испугаться - и огляделся. Деревья. Высокая трава.

– Вы где? Я вас не вижу.

Он уловил в тени под забором какое-то движение. Из-за дерева на краю пастбища вышел мальчик, его сверстник.

– Я сбежал из дому, - сказал Последыш.

– Ух ты, - сказал мальчик. - Да ты, видно, не из робких.

Последыш гордо улыбнулся. Он не знал, что сказать.

– Пошли прогуляемся? - спросил мальчик.

– Давай, - ответил Последыш. Он поставил рюкзак к столбу в изгороди, чтобы его легче было найти.

Они пошли вниз по склону холма, стараясь держаться подальше от старого дома.

– Там кто-нибудь живет? - спросил Последыш.

– Вообще-то нет, - сказал мальчик. Волосы у него были светлые, легкие, почти белые в лунном свете. - Однажды пробовали, когда-то давно, но им не понравилось, так что они уехали. Потом приехали другие. А сейчас никто не живет. Как тебя зовут?

– Дональд, - сказал Последыш.

И добавил:

– Но все зовут меня Последыш. А тебя?

Мальчик задумался.

– Гор, - сказал он.

– Крутое имя.

Гор сказал:

– Раньше было другое, но я уже не могу его прочесть.

Они протиснулись в узкую щель между ржавыми створками ворот в кованой железной ограде, и вышли на лужайку у подножия холма.

– Здесь круто, - сказал Последыш.

На лужайке стояли десятки камней, любого размера. Высокие камни, выше обоих мальчиков, и маленькие, годные только чтобы присесть. Некоторые были разбиты. Последыш знал, что это за место, но не боялся. Это место было полно любви.

– А кого здесь хоронили? - спросил он.

– Хороших людей, по большей части, - ответил Гор. - Здесь неподалеку был городок. Вон за теми деревьями. Потом построили железную дорогу, станцию сделали в соседнем городе, а наш город вроде как усох, и завял, и исчез. Теперь там только кусты и деревья, где раньше был город. В деревьях можно прятаться, а в дома - залезать и оттуда прыгать.

Последыш спросил:

– А они как тот дом, на холме? Те, что в городе?

Он не хотел идти туда, если они были такие же.

– Да нет, - сказал Гор. - Туда никто не ходит, только я. Ну, и звери иногда. Тут других детей нет, кроме меня.

– Понятно, - сказал Последыш.

– Можно пойти и поиграть там, - предложил Гор.

– Вот это круто! - согласился Последыш.

Стояла прекрасная ночь, какие бывают в начале октября: тепло, почти как летом, и полная луна светила чуть ли не в полнеба. Все вокруг было видно, как на ладони. Последыш огляделся.

– Который твой? - спросил Последыш.

Гор приосанился и взял Последыша за руку. Он привел его в дальний, заросший травой угол лужайки. Вместе они раздвинули длинные стебли. Камень лежал заподлицо с землей, и когда-то, лет сто назад, на нем была надпись. Сейчас она почти стерлась, но под двумя датами можно было разглядеть слова:

ГОР ЧО ЛЮБИМОМУ НЕЗАБВЕ

– Бьюсь об заклад, здесь было «незабвенному», - сказал Гор.

– Ну точно, я так и подумал, - отозвался Последыш.

Они вышли из ворот, и пошли оврагом к развалинам старого города. В домах проросли деревья, и стены обвалились, но здесь не было страшно. Они играли в прятки. Они играли в первопроходцев. Гор показал Последышу отличные места, и даже хижину, в которой была только одна комната. По его словам, это было самое старое здание во всем округе. И оно довольно неплохо сохранилось, для своего возраста.

– Как здорово все видно при лунном свете, - сказал Последыш. - Даже в домах. Я не знал, что ночью можно разглядеть все вокруг.

– Еще как можно, - хмыкнул Гор. - А потом, как привыкнешь, научаешься видеть вообще без всякой луны.

И Последыш позавидовал ему.

– Мне надо в туалет, - сказал он. - Есть здесь туалет?

Гор задумался.

– Не знаю, - признался он. - Мне он как-то ни к чему. Во дворах, конечно, есть кое-где сортиры, но я бы поостерегся туда соваться. Лучше просто вон иди в лесок.

– Как медведь, - сказал Последыш.

Он обошел хижину, и зашел за дерево в лесу, подступавшем прямо к задней стене. Он никогда еще не справлял нужду под открытым небом, словно дикий зверь. Он вытерся опавшими листьями и пошел обратно. Гор сидел, облитый лунным светом, и ждал его.

– Как ты умер? - спросил Последыш.

– Заболел, - ответил Гор. - Мама сильно плакала и дала мне какую-то гадость. Я и умер.

– Если я захочу остаться здесь, с тобой, - спросил Последыш, - мне тоже надо умереть?

– Может быть, - ответил Гор. - Ну, то есть, наверно, да.

– А на что это похоже, когда ты мертвый?

– Так себе, - вздохнул Гор. - Самое плохое, что поиграть не с кем.

– Но на том лугу ведь полно людей, - сказал Последыш. - Они разве с тобой не играют?

– Не-а, - ответил Гор. - Они все больше спят. И даже если встают, им неохота просто сходить на что-нибудь посмотреть. Или там, сделать что-нибудь. Им неохота гулять со мной. Видишь то дерево?

Это был огромный бук, его гладкая серая кора потрескалась от старости. Он рос на том месте, где девяносто лет назад была городская площадь.

– Вижу, - сказал Последыш.

– Полезли?

– Так высоко ведь!

– Ага. Высоко. Но туда легко залезть. Сейчас покажу.

И правда, залезть на дерево оказалось легче легкого. За трещины в коре было удобно цепляться, и мальчики мигом оказались наверху, словно пара мартышек, или пиратов, или разведчиков. С верхушки дерева был виден весь мир. Небо на востоке начинало светлеть, самую чуточку.

Мир замер в ожидании. Ночь кончалась. Мир затаил дыхание, готовясь родиться заново.

– У меня сегодня был самый лучший день в жизни, - сказал Последыш.

– У меня тоже, - отозвался Гор. - А что ты будешь делать теперь?

– Не знаю, - признался Последыш.

Он представил себе, как пойдет по этому новому миру, до самого моря. Он представил себе, как он будет расти и стареть, выбиваясь в люди. Когда-нибудь он станет сказочно богат. А потом он вернется обратно в дом с близнецами, подъедет к нему на роскошной машине или, может быть, придет на футбол - в его истории близнецы не только не постарели, но и вообще не выросли. Он ласково смотрит на них, и приглашает всех - и близнецов, и родителей - в лучший ресторан в городе, и они говорят ему, что никогда не понимали его и всегда плохо к нему относились. Они просят прощения и плачут, а он молчит, и ни говорит ни слова. Он просто ждет, когда схлынет этот поток. А потом он подарит что-нибудь каждому, и снова исчезнет из их жизни, на этот раз навсегда.

Хорошая была мечта.

На самом деле - он понимал это - он пойдет дальше, и его найдут завтра или послезавтра, и отвезут домой, и там на него будут кричать, и все останется, как прежде, и день за днем, час за часом, до скончания века он останется Последышем, только теперь на него будут злиться за то, что он посмел сбежать из дому.

– Мне спать пора, - сказал Гор, и полез вниз.

Последыш вскоре понял, что слезать намного тяжелее: не видно, куда поставить ногу, и приходится нащупывать упор. Пару раз он чуть не сорвался, но Гор всегда помогал ему, подсказывая, что «здесь надо взять чуть правее», и они в конце концов слезли вниз.

Небо светлело, луна бледнела, стало хуже видно. Они пошли обратно по оврагу. Иногда Последыш вообще не мог разглядеть Гора, но когда он вышел на луг, он увидел, что тот ждет его.

Они молча вышли на лужайку, полную надгробий. Последыш обнял Гора за плечи, и они в ногу пошли по склону холма.

– Ну, спасибо, что заглянул, - сказал Гор.

– Здорово погуляли, - заметил Последыш.

– Ага, - отозвался Гор. - Точно.

Где- то в чаще защебетала птица.

– Если бы я решил остаться… - вдруг выпалил Последыш. И умолк. Я уже ничего не смогу изменить, подумал он. Я никогда не доберусь до моря. Меня не отпустят.

Гор долго молчал, не говоря ни слова. Мир был сер. К птичьему хору присоединилось еще несколько голосов.

– Я этого сделать не могу, - в конце концов сказал Гор. - Они могут.

– Кто?

– Те, кто там.

Светловолосый мальчик указал на полуразрушенный дом на холме, черным силуэтом выделявшийся на фоне рассвета, который светил в разбитые окна. Даже в сером полусвете дом нисколько не изменился.

Последыш поежился.

– Так там кто-то есть? - спросил он. - Ты вроде говорил, там пусто.

– Пусто? - удивился Гор. - Нет. Я говорил, там никто не живет. Есть разница.

Он взглянул на небо.

– Ну все, я пошел, - сказал он.

Он пожал Последышу руку. А потом просто исчез.

Последыш стоял посреди старого кладбища совсем один и слушал, как щебет птиц разносится в чистом утреннем воздухе. Потом он пошел вверх на холм. Одному идти было тяжелее.

Он нашел свой рюкзак там, где оставил его. Он съел последний «Милки Вэй» и посмотрел на разрушенный дом. Его пустые окна были словно глаза, следившие за ним.

Внутри было темно. Темным-темно.

Он пробрался через заросший сорной травой двор. Дверь в дом почти развалилась. Он остановился на крыльце и подумал, стоит ли оно того. Он чувствовал запах гнили, сырости, и еще чего-то. Ему показалось, что он услышал, как что-то движется в глубине дома, в подвале, или, может, на чердаке. Какое-то шарканье. Или царапанье. Трудно сказать.

И потом он вошел в дом.

Все молчали. Октябрь, закончив, наполнил свою деревянную кружку сидром, осушил ее, и снова наполнил.

– Вот так история, скажу я вам, - промолвил Декабрь, и вытер глаза кулаком. Глаза у него были бледно-голубые.

– А что было дальше? - робко спросила Июнь. - Когда он вошел в дом?

Май, сидевшая рядом, положила руку ей на плечо.

– Тебе лучше не знать, - сказала она.

– Кто-нибудь еще будет рассказывать? - спросил Август. Никто не ответил. - Тогда, наверно, на этом и закончим?

– Это нужно ставить на голосование, - заметил Февраль.

– Все за? - спросил Октябрь.

В ответ нестройно прозвучало:

– Все.

– Кто против?

Тишина.

– Объявляю собрание закрытым.

Все встали, зевая и потягиваясь, и пошли в лес, кто по двое, кто по трое, кто сам по себе. У костра остались только Октябрь и месяц, сидевший рядом с ним.

– В следующий раз кресло твое, - сказал Октябрь.

– Я знаю, - отозвался Ноябрь, бледный и тонкогубый. Он помог Октябрю встать и сказал:

– Мне нравятся твои истории. Мои слишком мрачные.

– Ну что ты, - сказал Октябрь. - Просто у тебя ночи длиннее. И ты сам не такой теплый.

– Когда ты так говоришь, мне куда легче, - вздохнул Ноябрь, глядя брату прямо в глаза. - Наверно, себя не переделать.

– Да и не стоит, - сказал Октябрь. И они взялись за руки, и пошли прочь от догорающих углей костра, унося свои истории обратно во тьму.

РЫЦАРСТВО

 Рэю Бредбери


Миссис Уитакер нашла Святой Грааль: он был под шубой.

Каждый четверг, после обеда, миссис Уитакер ходила на почту за пенсией, хотя ноги у нее были уже не те, что раньше. По дороге домой она заглядывала в благотворительный магазин и покупала себе что-нибудь для души.

Магазин «Оксфам» продавал ношеную одежду и всякие мелочи, разности, вещицы и безделушки, а также множество пожертвованных дешевых книжек: подержанное старье, зачастую оставшееся от умерших одиноких стариков. Вся выручка шла на благотворительность.

Продавцы в магазине работали на общественных началах. В тот день продавцом была Мэри. Ей было семнадцать, она была полновата и одета в сиреневый свитер, сидевший на ней мешком и выглядевший так, словно она здесь его и приобрела.

Мэри сидела за прилавком, читала журнал «Современная женщина» и отвечала на вопросы теста «Открой свое внутреннее ‘я’». Она поминутно заглядывала в конец журнала, чтобы узнать, сколько очков зарабатывают ответы «А», «Б» и «В», прежде чем ответить на очередной вопрос.

Миссис Уитакер оглядела полки.

Чучело кобры еще не продали, подумала она. Оно стоит здесь уже полгода, покрылось пылью, но стеклянные глазки все также яростно блестят, упершись взглядом в стойки с одеждой и шкаф со щербатым фарфором и пожеванными игрушками.

Проходя мимо, миссис Уитакер погладила кобру по голове.

Она выбрала пару романов, изданных Миллзом и Буном - «Ее тревожная душа» и «Ее мятущееся сердце», оба ценой в шиллинг - и долго стояла в раздумьях над бутылкой из-под шипучего розового, на которую был насажен большой абажур, но потом решила, что ей все равно некуда ее ставить.

Она отодвинула в сторону протертую почти до дыр шубу, которая страшно воняла нафталином. Под ней оказались трость и покрытый пятнами том «Рыцарский роман и легенды о рыцарстве» А.Р. Хоупа Монкриффа, оцененный в пять пенсов. Рядом с книгой лежал на боку Святой Грааль. На основание Грааля был прилеплен маленький круглый ценник, а на нем фломастером была написана цена: 30 пенсов.

Миссис Уитакер взяла пыльный серебряный кубок в руки и оценивающе осмотрела его сквозь толстые стекла очков.

– Очень мило, - громко сказала она в сторону Мэри.

Мэри пожала плечами.

– Очень недурно будет смотреться над камином.

Мэри еще раз пожала плечами.

Миссис Уитакер отдала Мэри пятьдесят пенсов и получила десять пенсов сдачи и коричневый бумажный пакет, в который она положила книги и Святой Грааль. Она зашла еще в мясную лавку по соседству и купила себе неплохой печенки. Потом она пошла домой.

Дно кубка толстым слоем покрывала бурая запекшаяся пыль. Миссис Уитакер тщательно промыла его под сильной струей и оставила на часок отмокать, залив его горячей водой с уксусом.

Потом она до блеска отполировала его пастой для чистки столового серебра и поставила его на каминную полку в гостиной, между фарфоровым бассетом и фотографией ее покойного мужа, Генри, снятой на пляже во Фринтоне в 1953 году.

Она была права. Он действительно недурно смотрелся.

На ужин она поджарила себе печенку в сухарях и с луком. Печенка была очень недурна.

Назавтра была пятница; по пятницам миссис Уитакер и миссис Гринберг по очереди ходили друг к другу в гости. В этот раз миссис Гринберг пришла к миссис Уитакер. Они сидели в гостиной, ели миндальное печенье и пили чай. Миссис Уитакер клала в чай один кусочек сахара, а миссис Гринберг вместо сахара пила чай с подсластителем, который всегда носила в сумке, в пластиковой баночке.

– Очень мило, - заметила миссис Гринберг, указывая на Грааль. - Что это?

– Это Святой Грааль, - объяснила миссис Уитакер. - Чаша, из которой Иисус пил на Тайной вечере. Потом, во время распятия, в нее собрали его драгоценную кровь, когда центурион пронзил ему бок копьем.

Миссис Гринберг, старая сухонькая еврейка, хмыкнула. Она не одобряла антисанитарии.

– Насчет этого не знаю, - сказала она, - но смотрится очень мило. Наш Майрон получил точно такой же, когда победил в плавании, только на нем написано его имя.

– Он все еще встречается с той милой девушкой? С парикмахершей?

– Бернис? О, да. Они собираются обручиться, - ответила миссис Гринберг.

– Как мило, - сказала миссис Уитакер. Она взяла еще одно печенье.

Миссис Гринберг пекла миндальное печенье сама, и каждую вторую пятницу приносила с собой эти маленькие сладкие светлые кружочки с миндалиной наверху.

Они обсудили Майрона и Бернис, и племянника миссис Уитакер Рональда (детей у нее не было) и их общую подругу миссис Перкинс, которая лежала в больнице с вывихом бедра, бедняжка.

В полдень миссис Гринберг пошла домой, а миссис Уитакер сделала себе на обед тосты с сыром, и после обеда приняла таблетки: белую, красную и две маленьких оранжевых.

Зазвенел дверной звонок.

Миссис Уитакер открыла дверь. Перед ней стоял молодой человек с волосами до плеч. Волосы были настолько светлые, что казались почти белыми. Поверх сияющих доспехов был наброшен белый широкий плащ.

– Здравствуйте, - сказал он.

– Здравствуйте, - ответила миссис Уитакер.

– Я ищу… - начал молодой человек.

– Прелестно, - уклончиво ответила миссис Уитакер.

– Можно войти? - спросил он.

Миссис Уитакер покачала головой.

– Извините, нет, - ответила она.

– Я ищу Святой Грааль, - объяснил молодой человек. - Он здесь?

– У вас есть удостоверение личности? - спросила миссис Уитакер. Она знала, что не стоит впускать неудостоверенных незнакомцев в дом, если ты уже на пенсии и живешь одна. Того и гляди, стянут сумку, а то и хуже.

Молодой человек пошел к изгороди вокруг садика перед домом. Его серый конь, огромный, как крестьянский тяжеловоз, гордо поглядывавший вокруг умными глазами, был привязан к калитке. Рыцарь порылся в седельной сумке, вытащил свиток и вернулся к двери.

Свиток был подписан Артуром, «королем всех бриттов», и извещал всех, без различия титула и звания, что подателем сего был Галахад, Рыцарь Круглого стола, и что он отправился в Великий и Достойный поход. Внизу был рисунок, изображавший самого рыцаря в полный рост, и даже почти похоже.

Миссис Уитакер кивнула. Она думала, что молодой человек покажет ей карточку с фотографией, но свиток был намного внушительнее.

– Думаю, вам лучше пройти в дом, - сказала она.

Они пошли на кухню, и миссис Уитакер заварила чай. Потом она провела его в гостиную.

Галахад увидел Грааль на каминной полке и преклонил колени. Он аккуратно поставил чашку с чаем на бурый коврик. Золотой луч света, пробравшись сквозь тюлевые занавески, озарил его лицо и превратил волосы в серебряный нимб.

– Это воистину Санграль, - очень тихо произнес он. Бледно-голубые глаза трижды моргнули, очень быстро, словно он пытался сдержать слезы.

Он склонил голову, словно беззвучно молился.

Потом он поднялся и повернулся к миссис Уитакер.

– Милосердная госпожа, хранительница Святого Святых, дозвольте мне ныне покинуть дом сей с Благословенным кубком, дабы странствия мои закончились и обеты мои были выполнены.

– Прошу прощения? - переспросила миссис Уитакер.

Галахад шагнул к ней и взял ее за руки.

– Мой поход окончен, - сказал он. - Санграль, наконец, передо мною.

Миссис Уитакер поджала губы.

– Не могли бы вы поднять чашку и блюдце? - спросила она.

Галахад смущенно поднял чашку.

– Нет. Боюсь, нет, - сказала миссис Уитакер. - Мне нравится, как он здесь стоит. Самое для него место, между собачкой и моим Генри.

– Не золота ли вам нужно? Я могу принести золота…

– Нет, - твердо сказала миссис Уитакер. - Золото мне без надобности. Не интересуюсь.

Она проводила Галахада до двери.

– Рада была познакомиться, - сказала она на прощанье.

Конь рыцаря, положив голову на ограду, задумчиво жевал гладиолусы. Несколько соседских детей стояли рядом, разглядывая его.

Галахад вытащил из седельной сумки пару кусочков сахара и, подозвав самого храброго, показал детям, как надо угощать им лошадей, держа сахар на открытой ладони. Дети хихикали. Одна девочка постарше погладила коня по носу.

Галахад одним легким движением вскочил на коня, и тот затрусил к выезду с Готорн-Кресент.

Миссис Уитакер дождалась, пока они скроются из виду, вздохнула, и пошла в дом.

Конец недели прошел без происшествий.

В субботу миссис Уитакер села в автобус и поехала в Мэрсфильд навестить своего племянника Рональда, его жену Юфонию и их дочерей, Клариссу и Диллиан. Она отвезла им пирог со смородиной, который испекла сама.

Утром в воскресенье миссис Уитакер пошла в церковь. Местная церковь, апостола Иакова Младшего, была чуть более склонна к новомодным веяниям вроде «мы здесь скорее не церковь, а место, где можно встретиться с друзьями и возрадоваться», чем это устраивало миссис Уитакер. Однако ей нравился молодой викарий, преподобный Варфоломей, вот только не стоило ему браться за гитару.

После службы она было собралась сказать ему, что Святой Грааль стоит у нее в гостиной, но передумала.

Утром в понедельник миссис Уитакер пошла работать в огород. На крошечном заднем дворике она выращивала разные травы, чем немало гордилась: укроп, вербену, мяту, розмарин, тимьян и непокорно разросшуюся петрушку. Она надела толстые зеленые резиновый перчатки, опустилась на колени и принялась пропалывать грядки и собирать слизняков, которых аккуратно складывала в полиэтиленовый пакет.

Миссис Уитакер была очень мягкосердечна, когда дело доходило до слизняков. Она относила их к дальнему краю участка, за которым проходила железная дорога, и выбрасывала их за забор.

Она как раз срезала петрушку на салат, когда услышала позади вежливое покашливание. Она обернулась. Там стоял Галахад, рослый и красивый, и его доспехи сверкали под утренним солнцем. В руках он держал что-то длинное, завернутое в промасленную кожу.

– Я вернулся, - сказал он.

– Здравствуйте, - сказала миссис Уитакер. Она потихоньку поднялась с колен и сняла садовые перчатки.

– Ну что ж, - продолжила она. - Раз уж вы здесь, займитесь чем-нибудь полезным.

Она дала ему пакет, полный слизняков, и попросила выбросить их за забор.

Он выбросил.

Потом они пошли на кухню.

– Чай или лимонад? - спросила она.

– То же, что и вы, - ответил Галахад.

Миссис Уитакер вынула графин с домашним лимонадом из холодильника и послала Галахада в огород за веточкой мяты. Она взяла с полки два высоких стакана, тщательно вымыла мяту, положила по нескольку листиков в стаканы и налила в них лимонад.

– А лошадь у вас где, во дворе? - спросила она.

– Лошадь? Ах, да. Его зовут Пепел.

– А приехали вы, видимо, из далека?

– Очень издалека.

– Понятно, - сказала миссис Уитакер. Она вынула из шкафчика под раковиной синий пластиковый тазик и на половину налила туда воды. Галахад понес воду коню. Он дождался, пока Пепел выпил воду, и вернул тазик миссис Уитакер.

– Так вы, значит, опять за Граалем? - сказала она.

– Именно так, я все еще жажду получить Санграль, - ответил он. Он поднял с пола кожаный сверток, положил его на парадную скатерть и развернул.

– И вот что я предлагаю взамен.

Это был меч, едва ли не полутора метров длины. По всему клинку шли искусно выведенные слова и рисунки. Рукоять была украшена золотом и серебром, а в головку рукояти был вставлен большой драгоценный камень.

– Очень мило, - с сомнением в голосе сказала миссис Уитакер.

– Мечу сему, - начал Галахад, - имя Бальмунг. Его выковал кузнец Вёлунд в стародавние времена. Его брат-близнец зовется Фламберг. Тот, кто владеет им, неукротим в битве и непобедим в бою. Тот, кто владеет им, неспособен на малодушие или подлость. В рукоять его вставлен драгоценный сардоникс Биркон, способный защитить владельца меча от яда, влитого в вино или эль, и от предательства друзей.

Миссис Уитакер внимательно осмотрела меч.

– Он, наверно, очень острый, - наконец сказала она.

– Он может надвое разрубить падающий волос. Больше того, он может разрубить луч солнца, - гордо ответил Галахад.

– Тогда, наверно, лучше убрать его со стола, - заметила миссис Уитакер.

– Разве он вам не нужен? - растерянно спросил Галахад.

– Нет, спасибо, - ответила миссис Уитакер. Хотя, подумала она, Генри он бы понравился. Ее покойный муж повесил бы меч на стене в кабинете, рядом с чучелом карпа, которого он поймал в Шотландии, и показывал бы его гостям.

Галахад завернул меч Бальмунг в кусок кожи, перевязал сверток белым шнуром и безутешно вздохнул.

Миссис Уитакер сделала ему на обратную дорогу сэндвичи с сливочным сыром и ломтиками огурца и завернула их в пергаментную бумагу. Еще она дала ему яблоко - для коня. Галахад, похоже, очень обрадовался, и тому, и другому.

Она помахала им вслед.

После обеда она съездила в больницу к миссис Перкинс, которая все еще лежала там с вывихом бедра, бедняжка. Миссис Уитакер отвезла ей немного пирога, который испекла сама, только не стала класть орехи, как полагалось в рецепте, потому что зубы у миссис Перкинс были уже не те, что раньше.

Вечером она немного посмотрела телевизор и легла спать пораньше.

В четверг ей в дверь позвонил почтальон. Миссис Уитакер как раз решила прибраться в кладовке на чердаке. Поэтому, ступая по лестнице медленно и осторожно, она не успела вовремя открыть дверь. Почтальон оставил ей записку, в которой говорилось, что он хотел занести бандероль, но дома никого не оказалось.

Миссис Уитакер вздохнула.

Она положила записку в сумочку и пошла на почту.

Бандероль была от ее племянницы, Ширель, которая жила в Сиднее, что в Австралии. В ней были фотографии ее мужа Уоллеса и двух их дочерей, Дикси и Вайолет, а еще - витая раковина, завернутая в вату.

Тумбочку в спальне миссис Уитакер украшали несколько декоративных раковин. На одной из них, ее любимой, был вид Багамских островов, нарисованный эмалевыми красками. Ее подарила сестра миссис Уитакер, которая умерла в 1983 году.

Она положила раковину и фотографии в сумку. Потом решила, раз уж она оказалась поблизости, зайти в магазин «Оксфам» по дороге домой.

– Привет, миссис Уит, - сказала Мэри.

– Добрый день, дорогая, - отозвалась миссис Уитакер и поглядела на нее. Мэри сегодня накрасила губы (помада, впрочем, была не самого подходящего цвета, и наложена явно неопытной рукой, но это придет, подумала миссис Уитакер) и надела весьма элегантную юбку. Налицо был явный прогресс.

– Тут один мужчина на прошлой неделе спрашивал про ту вещицу, которую вы купили. Ту, железную, типа бокала. Я ему сказала, где вас можно найти. Вы ведь не против?

– Нет, дорогая, - ответила миссис Уитакер. - Он меня нашел.

– Он был какой-то не от мира сего. Вот совсем сказочный, - с легкой завистью вздохнула Мэри, и добавила:

– Я могла бы им увлечься. А еще у него был большой белый конь, и все такое.

А еще, одобрительно подумала миссис Уитакер, Мэри перестала сутулиться.

На полке с книгами миссис Уитакер нашла новую книжку от Миллза и Буна - «Ее великая страсть», хотя она еще не дочитала те две, которые нашла в прошлый раз.

Она взяла с полки «Рыцарский роман и легенды о рыцарстве» и открыла первую страницу. От книги отдавало плесенью. На первой странице красными чернилами было написано «EX LIBRIS ФИШЕР».

Она положила книгу обратно на полку.

Когда она вернулась домой, Галахад уже ждал ее. Он катал соседских детишек на коне, и Пепел гордо вышагивал взад-вперед по улице.

– Как хорошо, что вы зашли, - сказала миссис Уитакер. - Мне тут надо кое-что подвинуть.

Она привела его в чулан на чердаке, и он отодвинул все старые чемоданы, чтобы она смогла добраться до буфета у дальней стены.

В чулане было полно пыли.

Галахад двигал вещи в чулане почти до вечера, а миссис Уитакер вытирала пыль.

На щеке Галахада виднелся свежий порез. Еще он старался поменьше тревожить руку.

Пока миссис Уитакер прибиралась, они немного поболтали. Она рассказала про своего покойного мужа Генри; про то, что, получив страховку, она смогла расплатиться за дом; про то, что все эти вещи ей просто некому оставить, разве что Рональду, но его жена любит все только самое современное. Она рассказала ему, как они с Генри встретились во время войны, когда он служил в гражданской обороне, а она недостаточно плотно занавесила окна во время налета; и про танцы, на которые они ходили в соседний городок; и как они перебрались в Лондон после войны; и как она первый раз попробовала вино.

Галахад рассказал миссис Уитакер про свою мать, Элейн, которая была ветреной и взбалмошной дамой, да еще к тому же немного колдуньей; и про своего деда, короля Пелеса, в общем, вполне благонамеренного старика, хотя и страдавшего, по меньшей мере, забывчивостью; про свое юные годы в замке Блиант на Острове Радости; и про своего отца, известного ему под именем «Кавалер Мальфет», который был скорее безумен, чем нет, а на самом деле он был Ланселотом Озерным, величайшим из рыцарей, путешествовавшим скрытно и потерявшим рассудок; и про то, как Галахад в молодости служил пажом в Камелоте.

В пять вечера миссис Уитакер осмотрела чулан и решила, что теперь, пожалуй, она им довольна; потом она открыла окно, чтобы проветрить его, и они пошли вниз, на кухню, где она поставила чайник.

Галахад присел за кухонный стол.

Он открыл кожаный кошель, висевший в него на поясе и вынул круглый белый камень размером с мяч для крикета.

– Госпожа, - сказал он, - я принес вам это в дар, дабы получить Санграль.

Миссис Уитакер подняла камень, который оказался неожиданно тяжелым, и поднесла его к свету. Камень был молочно-белым, полупрозрачным, и под лучами вечернего солнца в его глубине поблескивали серебряные крупинки.

Когда она взяла его в руки, ее охватило странное чувство: в душе наступило странное спокойствие и некая умиротворенность. Безмятежность, самое подходящее слово - вот что она ощутила.

Она неохотно положила камень на стол.

– Очень мило, - сказала она.

– Это философский камень, - гордо объяснил Галахад. - Праотец Ной повесил его в ковчеге, дабы разгонять тьму; он может превращать низменные металлы в золото. Есть у него и другие достоинства. И это не все. Вот.

Он достал из кошеля яйцо и протянул ей.

Оно было размером с гусиное - черное, блестящее яйцо, в алых и белых крапинках. Когда миссис Уитакер дотронулась до него, волосы у нее на затылке зашевелились. Первое, что она почувствовала - ощущение невероятного жара и полной свободы. Она услышала гул далеких пожаров, и на долю секунды ей показалось, что она реет высоко над миром, широко раскинув огромные огненные крылья.

Она положила яйцо на стол, рядом с философским камнем.

– Это яйцо Феникса - сказал Галахад. - Родом оно из далеких аравийских стран. Однажды из него проклюнется птенец и по истечении времени, Феникс построит огненное гнездо, отложит яйцо и умрет, возродившись в пламени, через много лет.

– Я сразу поняла, что это именно оно, - заметила миссис Уитакер.

– И, наконец, госпожа, - продолжал Галахад, - я принес тебе вот это.

Он вытащил из кошеля яблоко и протянул ей. Оно было словно вырезано из целого рубина, а черешок - из янтаря.

Она робко приняла его. На ощупь оно было мягким - обманчиво мягким: кожица треснула, и рубиново-красный сок потек по пальцам миссис Уитакер.

Вся кухня наполнилась - непостижимо, волшебно - запахом летних плодов: малина, груша, клубника и красная смородина смешались в нем. Откуда-то очень издалека миссис Уитакер послышалась веселое пение и едва слышная музыка.

– Это яблоко Гесперид, - тихо сказал Галахад. - Если откусить один лишь раз, оно исцеляет любую болезнь или рану, сколь бы глубокой она не была; на второй раз оно возвращает молодость и красоту; на третий - дарует вечную жизнь.

Миссис Уитакер осторожно лизнула палец, покрытый липким соком. На вкус он был точно хорошее вино.

Всего на мгновение она вспомнила, что такое быть молодой - чувствовать упругое, стройное тело, которое выполняет то, что от него хотят; пробежаться по тропинке в поле из простой, не подобающей настоящей даме, радости бега; видеть, как ей улыбаются мужчины просто потому, что она была самой собой и была счастлива этим.

Миссис Уитакер взглянула на сэра Галахада. Он был самым прекрасным из всех рыцарей, и вот - сидел, гордый и доблестный, у стола на ее маленькой кухне.

У нее перехватело дыхание.

– И это все, что я принес вам, - сказал Галахад. - И их нелегко было раздобыть.

Миссис Уитакер положила рубиновое яблоко на стол. Она поглядела на философский камень, яйцо феникса и яблоко вечной молодости.

Потом она вышла в гостиную и посмотрела на полку над камином: на фарфоровую собачку, на Святой Грааль и фотографию ее покойного мужа Генри, который стоял, обнаженный по пояс, с мороженым в руках и улыбался - почти сорок лет назад.

Она вернулась на кухню. Засвистел чайник. Она ополоснула заварной чайничек кипятком и вылила воду в мойку. Потом она положила две ложки в чайничек две ложки чаю и добавила еще одну - «на чайник» - и залила кипятком. И за все это время она не произнесла ни слова.

Потом она повернулась к Галахаду и посмотрела ему прямо в глаза.

– Уберите яблоко, - твердо сказала она. - Пожилым дамам нельзя предлагать такое. Это неприлично.

Она помолчала.

– А яйцо и камень я возьму, - продолжила она. - Они будут прелестно смотреться над камином. И потом, две вещи за одну - это, я считаю, честный обмен.

Галахад просветлел лицом. Он убрал рубиновое яблоко в кошель. Потом он опустился на одно колено и поцеловал руку миссис Уитакер.

– Прекратите, - сказала миссис Уитакер. Она разлила чай, вынув из шкафчика две чашки лучшего фарфора из своего единственного сервиза, которые доставала только в самых особых случаях.

Они сидели молча и пили чай.

Когда они закончили, они пошли в гостиную.

Галахад осенил себя крестным знамением и приподнял Грааль.

Миссис Уитакер пристроила яйцо и камень на то место, где раньше стоял Грааль. Яйцо так и норовило скатиться на пол, и она прислонила его к фарфоровой собачке.

– И правда прелестно, - сказала миссис Уитакер.

– Да, - согласился Галахад. - Прелестно.

– Может, возьмете чего-нибудь на дорожку? - спросила она.

Он покачал головой.

– Кусочек пирога, - сказала она. - Сейчас вам, может быть, и не хочется, но вы еще вспомните о нем через пару часов. И, наверно, вам стоит сходить в туалет. Теперь давайте я его заверну.

Она показала ему, где туалет, и пошла на кухню с Граалем в руках. В буфете у нее с Рождества хранилась праздничная оберточная бумага. Она завернула Грааль в бумагу и перевязала шпагатом. Потом она отрезала большой кусок пирога и положила его в бумажный пакет. Еще она положила туда банан и пачку плавленого сыра в фольге.

Галахад вернулся из туалета. Она подала ему пакет и Святой Грааль. Потом она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Вы милый юноша, - сказала она. - Смотрите, осторожнее там.

Он обнял ее, а она сказала ему «Кыш!», прогнала с кухни и закрыла за ним дверь. Она налила себе еще чаю, и всплакнула, утирая глаза бумажной салфеткой. Звук подков эхом разносился над Готорн-Кресент.

В среду миссис Уитакер осталась дома.

В четверг она пошла на почту за пенсией.

Женщину, сидевшую за прилавком, она не знала.

– А где Мэри? - спросила миссис Уитакер.

Женщина за прилавком взглянула на нее поверх голубых очков, стекла которых были сделаны в форме капель, покачала головой в седых, подцвеченных синькой кудрях, и пожала плечами.

– Уехала, с молодым человеком, - ответила она. - Верхом на лошади. Что вы на это скажете? Я вообще сегодня должна была работать в Хитфилде. Мне пришлось попросить Джонни привезти меня сюда, пока не найдут замену.

– Ну что ж, - сказала миссис Уитакер, - разве не прелестно, что для нее нашелся молодой человек?

– Для нее, может быть, прелестно, - отрезала женщина за прилавком, - но кое-кто сегодня должен был работать в Хитфилде.

Миссис Уитакер прошла к дальним полкам. На глаза ей попался потускневший серебряный сосуд с длинным носиком. Судя по ярлычку, налепленному на него, он был оценен в шестьдесят пенсов. Он был чем-то похож на низкий и длинный чайник.

Миссис Уитакер нашла книжку от Миллза и Буна, которую еще не читала. Она называлась «Ее единственная любовь». Она взяла книгу и сосуд, и пошла к прилавку.

– Шестьдесят пять пенсов, - сказала женщина за прилавком, взяла в руки серебряный сосуд и принялась его разглядывать. - Какая забавная штука, правда? Сегодня утром принесли.

По выпуклым бокам сосуда шла надпись из древних угловатых китайских символов, а сбоку была приделана элегантно выгнутая ручка.

– Что-то вроде масленки, видимо, - продолжала она.

– Нет, это не масленка, - сказала миссис Уитакер, которая точно знала, что это такое. - Это лампа.

К ручке лампы бурым шпагатом было привязано тонкое металлическое кольцо, ничем не украшенное.

– Вообще-то, - добавила миссис Уитакер, - если подумать, я, пожалуй, возьму только книгу.

Она уплатила пять пенсов за книгу и поставила лампу обратно на дальнюю полку. В конце концов, думала она по дороге домой, ей и ставить-то ее некуда.

ЦЕНА

Бездомные бродяги оставляют на воротах, деревьях, и дверях знаки, чтобы дать друг другу понять, что за люди живут в домах, мимо которых они проходят. Наверно, у кошек тоже есть что-то подобное: как иначе можно объяснить, что под нашей дверью год за годом неизменно появляются бездомные кошки, брошенные, голодные, блохастые?

Мы берем их в дом. Мы кормим их, мы выводим блох и клещей, мы везем их к ветеринару. Мы платим за прививки и - унижение из унижений - за то, чтобы их кастрировали.

И они остаются жить у нас: на пару месяцев, на год, навсегда.

Появляются они в основном летом. Мы живем за городом, как раз на таком расстоянии, чтобы горожане сочли возможным бросать своих питомцев у нас под боком.

У нас никогда не живет больше восьми кошек, но редко - меньше трех. На данный момент популяцию кошек в моем доме составляют: Гермиона и Под, соответственно полосатой и черной масти, две безумные сестрицы, обитающие в моем кабинете на чердаке и с остальными кошками не общающиеся; Снежинка, голубоглазая длинношерстная белая кошка, которая несколько лет наслаждалась жизнью дикаря в лесу, прежде чем променять свободу на мягкие диваны и кровати; и последняя, зато самая крупная - Чапа, дочка Снежинки, тоже длинношерстная и похожая на подушку в рыжих, черных и белых пятнах. Однажды, еще совсем крошечным котенком, она едва не задохнулась в гараже, просунув голову в петли старой сетки для бадминтона. Когда я ее нашел, почти мертвую, мы думали, что она не выживет, но она, к общему удивлению, оправилась и выросла самой доброй из всех встречавшихся мне кошек.

А еще есть черный кот. У него нет имени - он просто Черный Кот, явившийся с месяц назад. Мы сперва думали, что он вряд ли намерен остаться надолго: он не был похож на бездомных кошек, поскольку был достаточно хорошо упитан; с другой стороны, вряд ли его просто выбросили на улицу - для этого он был слишком стар и самоуверен. Он был похож на маленькую пантеру и двигался, словно клочок ночи.

Однажды летом мы обнаружили его под нашим ветхим крыльцом. Он сидел там и поглядывал наружу: самец, с виду лет восемь-девять, глаза желто-зеленые, дружелюбный, абсолютно невозмутимый. Я решил, что он забрел к нам с соседней фермы или усадьбы.

Мне надо было уехать на пару недель, закончить книгу. Когда я вернулся, он все еще жил под крыльцом, где спал в старой кошачьей корзинке, которую нашел для него один из детей. Однако его было почти невозможно узнать. С него клочьями сходила шерсть, и на голой серой коже были видны глубокие царапины. Одно ухо было изжевано едва ли не в клочья. Под глазом виднелась глубокая рана, а нижняя губа была разорвана. Он похудел и выглядел уставшим.

Мы отвезли Черного Кота к ветеринару, который прописал ему антибиотики, и давали ему лекарство каждый вечер, подмешивая к кошачьим консервам.

Мы не могли понять, с кем он дрался. Со Снежинкой, белоснежной красавицей, нашей почти дикой королевой? С енотами? С крысохвостым клыкастым опоссумом?

Каждую ночь его раны становились хуже - то мы видели, что у него изодран бок, то на следующее утро весь его живот был исполосован следами когтей и кровоточил.

Когда дело дошло до этого, я отнес его в подвал, чтобы он мог поправить здоровье, лежа у обогревателя, за грудой старых коробок. Он оказался на удивление тяжел, этот Черный Кот, но я взял его на руки и отнес вниз. Я перенес туда корзинку и миску, приспособленную вместо туалета, и оставил немного еды и питья. Потом я закрыл дверь в подвал. Когда я вышел оттуда, руки у меня были в крови.

Он не выходил из подвала четыре дня. Сначала он даже не мог есть сам: из-за раны на морде он смотрел только одним глазом, он хромал и, когда он пытался ходить, его шатало. Рана на губе была полна густым желтым гноем.

Я заходил к нему каждое утро и каждый вечер. Я кормил его и давал ему лекарство, которое смешивал с консервами. Я вытирал самые жуткие раны и разговаривал с ним. У него был понос и, хотя я выносил миску каждый день, в подвале жутко воняло.

Те четыре дня, пока Черный Кот жил в подвале, выдались нелегкими: младшая поскользнулась в ванной, ударилась головой и едва не утонула; мне сообщили, что от проекта, которым я жил последнее время - сценария радиоспектакля по роману Хоуп Мирлис «Смех-в-тумане» для Би-Би-Си - решили отказаться, и я понял, что мне не хватит сил начинать все заново, пытаясь пристроить его где-нибудь еще; старшая дочь, которую мы отправили в летний лагерь, засыпала нас душераздирающими письмами и открытками, по пять-шесть в день, умоляя нас забрать ее домой; сын подрался с лучшим другом, да так, что они больше не разговаривали; жена, возвращаясь домой поздно вечером, насмерть сбила оленя, выбежавшего на дорогу прямо перед машиной. Машина стояла в гараже, дожидаясь ремонта; жена отделалась небольшой царапиной на лбу.

На четвертый день кот уже расхаживал по всему подвалу, ступая еще неуверенно, но уже нетерпеливо между стопками книг и журналов с комиксами, коробками со старыми письмами и кассетами, картинками, подарками и всяким хламом. Он побрел к двери и замяукал, глядя на меня. Я неохотно открыл дверь.

Он пошел на крыльцо и проспал там до вечера.

На следующее утро на его боках появились новые глубокие раны, а доски крыльца были усеяны клочьями черной кошачьей шерсти - его шерсти.

В тот день мы получили еще несколько писем от старшей дочери, которая писала, что жизнь в лагере, похоже, налаживается и она, может, и выживет там еще несколько дней; сын помирился с приятелем, хотя в чем там была проблема - разошлись во мнениях по поводу компьютерных игр, «Звездных войн» или некой Девочки - я так никогда и не узнал. Редактор Би-Би-Си, который зарубил «Смех-в-тумане» оказалось, брал взятки (деликатно выражаясь, «сомнительные ссуды») у независимого продюсера, и его отправили в бессрочный отпуск; на его место пришла дама, которая, как я к немалой моей радости узнал из присланного ей факса, и предложила мне этот проект.

Я подумывал, не запереть ли снова Черного Кота в подвале, но решил, что не стоит. Вместо этого надо попробовать выяснить, что за зверь каждую ночь является к нашему дому, а уж потом разработать план действий - может быть, поставить ловушку.

На дни рождения и Рождество мне дарят разные устройства, которые я так люблю, и которыми, вообще говоря, едва ли когда-нибудь пользуюсь. Дарили мне, к примеру, пищевой дегидратор, электронож, хлебопечку, а в последний раз - бинокль с прибором ночного видения. На Рождество я вставил в бинокль батарейки и расхаживал по подвалу, выключив свет - мне не хватило терпения даже дождаться ночи, так хотелось представить, как я гоняюсь в темноте за Кларисой Старлинг. (Кстати, в инструкции запрещалось включать прибор на свету: можно было испортить и его, и глаза в придачу.) Потом я сунул его обратно в коробку, где он и дожидался своего часа, на полке у меня в кабинете, в компании компьютерных кабелей и прочей ерунды.

Вполне возможно, размышлял я, если эта дрянь - собака, кошка, енот, да кто угодно - увидит, что я сижу на крыльце, то вообще не придет, так что я устроил себе наблюдательный пост в чулане, из окна которого было видно крыльцо. Вечером, когда все улеглись спать, я вышел из дому и пожелал Черному Коту доброй ночи.

Это не просто кот, сказала моя жена, когда увидела его в первый раз - это личность. И действительно, даже его огромную львиную морду хотелось назвать лицом: широкий черный нос, желто-зеленые глаза, полный острых зубов и все же дружелюбный рот (нижняя губа справа все еще гноилась).

Я погладил его по голове, почесал под горлом и пожелал ему удачи. Потом я вошел в дом и выключил свет над дверью.

Я уселся на стул в чулане и положил на колени бинокль. В доме было темно. Я включил прибор ночного видения и окуляры замерцали зеленым.

Было темно. Время шло медленно.

Я попробовал смотреть в темноту через бинокль, чтобы научиться наводить фокус и разбираться в оттенках зеленого света. Помню, как я ужаснулся, увидев, как вьются в ночи рои насекомых: ночной мир был похож на кошмарный суп, полный бурлящей жизни. Потом я опустил бинокль и принялся разглядывать густые черные и синие краски ночи, непроглядные, мирные, невозмутимые.

Шло время. Я боролся со сном и жалел о том, что давно отказался от сигарет и кофе: и то, и другое оказалось бы сейчас весьма кстати. Однако я не успел перейти границу мира снов: к реальности меня вернул дикий вопль в саду. Я торопливо поднес бинокль к глазам, но это была всего лишь Снежинка, белая шерсть которой казалась зеленой. Она проскользнула куда-то вглубь леса слева от дома и исчезла из виду.

Я уже собирался опустить бинокль, когда мне пришло в голову, что неплохо бы рассмотреть, что именно так испугало Снежинку, и я принялся разглядывать лужайку перед домом, ожидая увидеть крупного енота, пса, или злобного опоссума. И действительно, на дорожке перед домом что-то было. Я видел его в бинокль, видел ясно, как днем.

Это был дьявол.

Я не видел дьявола раньше, и, хотя мне и приходилось писать о нем, но если бы мне устроили допрос с пристрастием, я бы признался, что я в него не верю - разве что как в фигуру воображаемую, трагическую, мильтоновского толка. То, что шло по дорожке к нашему дому, не было похоже на Люцифера из поэмы Мильтона. Это был дьявол.

Сердце мое так сильно забилось в груди, что стало больно. Я мог лишь надеяться, что он не увидит меня, что в темноте дома, за стеклом, я неразличим.

Тварь на дорожке мерцала, плыла, изменялась, двигаясь вперед. То она становилась темной, похожей на быка, на Минотавра, то она становилась элегантно женственной, то вдруг превращалась в кота, огромного, покрытого боевыми рубцами, серо-зеленого дикого кота со злобно искаженной мордой.

На крыльцо нашего дома ведут четыре ступеньки, белые, давно некрашеные (я знал, что они белые, хотя сквозь бинокль они, как и все прочее, были зеленые). Перед первой из них дьявол остановился и выкрикнул что-то, чего я не мог понять - три или четыре слова, похожие на вой или скулеж, но все же слова на незнакомом мне языке, который, скорее всего, был мертвым уже тогда, когда только строился Вавилон; и хотя я не понял слов, я почувствовал, как зашевелились волосы у меня на голове при звуках его голоса.

А потом я услышал, глухо, сквозь стекло, но вполне различимо, басовитое урчание, ответ на этот вызов и - медленно, неровно ступая - вниз по ступенькам сошла черная тень, прочь от меня, навстречу дьяволу. Поступь Черного Кота уже не была похожа на шаг пантеры - он спотыкался и качался, напоминая скорее моряка, только что сошедшего на берег.

Теперь дьявол стал женщиной. Она что-то сказала коту - нежно, ласково, на языке, похожем на французский, и протянула руку к его голове. Он впился зубами в ее пальцы, и у нее дернулись губы, и она плюнула в него.

Она взглянула вверх, на меня, и если у меня и были сомнения, была ли она тем дьяволом, что я видел раньше, от них не осталось и следа: ее глаза горели багровым огнем, но в приборе ночного видения не видно красного цвета, видно только зеленое. И дьявол увидел меня в окне. Он увидел меня. В этом нет ни малейшего сомнения.

Он вывернулся, и, корчась, превратился во что-то вроде шакала: в плоскомордую тварь с огромной головой и бычьей шеей, чудовищную помесь гиены и собаки динго. В запаршившей шерсти извивались черви. Тварь шагнула вверх, на крыльцо.

Черный Кот бросился на нее, и они превратились в бешено крутящийся клубок, двигаясь быстрее, чем могли уловить глаза.

И все это происходило в полной тишине.

А потом послышалось далекое рычание - вдали, по проселку, от которого шла дорога к нашему дому, ехал запоздавший грузовик, и его фары сияли, словно два зеленых солнца. Я опустил бинокль и увидел лишь темноту, уютный желтый свет фар, а затем - красные огоньки, когда грузовик проехал мимо и скрылся, словно в никуда.

Когда я снова поднес бинокль к глазам, перед домом уже никого не было. Только Черный Кот стоял на ступеньках, вглядываясь в пустоту. Я подкрутил фокус и мне показалось, что я вижу, как что-то летит прочь - стервятник, может быть, или орел - что бы это ни было, оно сразу скрылось за деревьями.

Я вышел на крыльцо, взял Черного Кота на руки, и гладил его, и шептал ему что-то, нежно, утешительно. Он жалобно мяукнул, когда я подошел к нему, но через некоторое время заснул в меня на руках, и я осторожно положил его в корзинку и отправился наверх, спать. Утром я увидел, что на майке и джинсах у меня запеклась кровь.

Это было неделю назад.

Эта тварь приходит к нашему дому не каждую ночь - но почти каждую, это ясно по новым ранам и по той боли, которую я вижу в львиных глазах Черного Кота. Он почти не может ступать на переднюю левую лапу, а правый глаз больше не открывается.

Я не знаю, чем мы заслужили его появление. Я не знаю, кто послал его. И, к стыду своему и страху, я высчитываю, сколько еще он протянет.

КАК ЗНАКОМИТЬСЯ С ДЕВУШКАМИ НА ВЕЧЕРИНКАХ

– Да пошли, - сказал Вик. - Будет круто.

– Не будет, - сказал я, хотя уже давно сдался и понимал это.

– Будет здорово! - снова сказал Вик, как говорил уже раз сто. - Девчонки-девчонки-девчонки!

И он белозубо ухмыльнулся.

Мы учились в одной школе для мальчиков на юге Лондона, и хоть нельзя было сказать, что у нас совсем не было опыта общения с девушками - у Вика, по его словам, было полно подружек, а я уже пробовал целоваться с тремя подругами сестры - но если начистоту, мы в основном говорили и общались со своими сверстниками мужского пола. И по-настоящему понимали только их. Я, во всяком случае. Трудно говорить за кого-то другого, а мы с Виком с тех пор не виделись уже тридцать лет. Не уверен, что нам найдется, о чем поговорить, если мы с ним вдруг встретимся.

Мы шли по глухим улочкам, свивавшимся в закопченный лабиринт за станцией Ист-Кройдон. Кто-то сказал Вику, что здесь будет вечеринка, и Вик намеревался на нее попасть, хотелось мне того или нет. Мне не хотелось. Но мои родители на неделю уехали на какой-то симпозиум, я гостил у Вика, так что таскался с ним повсюду.

– Будет как обычно, - сказал я. - Через час ты будешь тискать в углу самую симпатичную девчонку, а мне на кухне придется слушать, как чья-нибудь матушка рассуждает о политике, о поэзии и так далее.

– С ними просто надо разговаривать, - ответил он. - Похоже, нам вон в тот проулок.

Он махнул куда-то в сторону сумкой, в которой лежала заготовленная бутылка.

– А ты что, точно не знаешь?

– Элисон объяснила мне, куда идти, я даже записал на бумажку, и забыл я на столике в коридоре. Да ладно, сейчас найдем.

– Как?

В душе у меня затеплилась надежда.

– Пойдем по улице, - терпеливо объяснил он, словно говорил с недоразвитым ребенком. - Увидим, где вечеринка. Раз плюнуть.

Я огляделся, но вечеринки не увидел: только узкие фасады домов, ржавеющие остовы машин или велосипедов в садиках перед ними, и пыльные стекла газетных лавочек, от которых пахло заморскими специями, и где было все - от поздравительных открыток и подержанных комиксов до журналов настолько порнографических, что их продавали в непрозрачных запечатанных конвертах. Вик однажды сунул такой журнал под куртку, но продавец поймал его в дверях и заставил отдать.

Мы дошли до угла и свернули на узкую улочку, вдоль которой тянулись ряды стандартных домиков. Было очень тихо и пусто.

– Тебе хорошо, - вздохнул я. - Ты им нравишься. Тебе даже говорить с ними не надо.

Что правда, то правда: Вику достаточно было лихо ухмыльнуться, и любая девчонка в комнате была его.

– Да иди ты. С ними просто надо разговаривать.

Когда я целовался с подружками сестры, я с ними не разговаривал. Они приходили к сестре, потом она куда-то выходила, они случайно оказывались рядом, и все получалось как-то само собой. Не помню, чтобы мы разговаривали. Я не знал, о чем говорить с девушками. Это я и пытался объяснить.

– Это же просто девчонки, - сказал Вик. - Они что, с другой планеты, что ли?

За поворотом мои надежды на то, что вечеринку найти не удастся, начали таять: из дома впереди доносился басовито пульсирующий ритм, приглушенный стенами и дверями. Было восемь вечера, не так уж рано, если вы младше шестнадцати лет, а мы как раз были младше. Чуть-чуть.

Мои родители всегда спрашивали, куда я иду. Не думаю, что родители Вика проявляли такую же заботу. У него было четверо старших братьев. Уже это казалось мне чудом: у меня было всего две сестры, обе младшие, а я был один и одинок. Сколько я себя помнил, мне хотелось иметь брата. Когда мне исполнилось тринадцать, я бросил загадывать желания на падающую звезду, но пока загадывал, всегда желал, чтобы у меня был брат.

Мы прошли за изгородь, по неровно мощеной дорожке, мимо одинокого розового куста, к облицованному каменной крошкой фасаду. Мы позвонили в дверь, и нам открыла незнакомая девушка. Сколько ей было лет, я не понял. Вот что меня уже начинало раздражать в девушках: вы растете вместе, мальчики и девочки, с одинаковой скоростью - пять лет, семь, одиннадцать, и вам, и им. А потом ни с того ни с сего вас бросает в разные стороны, они устремляются вперед, и уже все обо всем знают, и у них уже месячные, и растет грудь, и появляется косметика, и еще Бог знает что - Бог, но не я. Рисунки в учебнике по биологии не могут заменить реального ощущения, что вы стали взрослыми людьми, пусть и молодыми. А наши сверстницы ими уже точно были.

Вик и я не были взрослыми, и мне уже приходило в голову, что даже когда я начну бриться каждый день, а не пару раз в месяц, мне еще долго этого дожидаться.

Девушка вопросительно посмотрела на нас и сказала:

– Добрый вечер.

Вик начал:

– Мы друзья Элисон…

Мы познакомились с Элисон - веснушки, копна рыжих волос, и озорная улыбка - в Гамбурге, куда ездили по школьному обмену. Организаторы послали с нами несколько девушек из другой школы, для равновесия. Девушки, примерно нашего возраста, были шумные, веселые, и хвастались своими более или менее взрослыми приятелями, у которых, были нормальные заработки, машины, мотоциклы, и даже, как мне печально призналась одна из них - у нее были кривые зубы и шуба из енота - жена и дети. Она призналась мне в этом после вечеринки и, разумеется, на кухне.

– Здесь ее нет, - ответила девушка. - Элисон нет.

– Что за беда? - широко ухмыльнулся Вик. - Я Вик. Это Эн.

Через мгновение девушка улыбнулась в ответ. Вик поднял пакет с бутылкой вина, изъятого из шкафчика на родительской кухне.

– Так куда нести?

Она отступила на шаг и пропустила нас в дом.

– Кухня там, - сказала она. - Ставьте на стол, там, где все бутылки.

Волосы у нее были золотые, волнистые, и она была очень красивая. Уже смеркалось, и в коридоре было темновато, но я все равно видел, что она красивая.

– А тебя как зовут? - спросил Вик.

Она ответила, что ее зовут Стелла, и он снова ухмыльнулся, задорно и белозубо, и сказал, что это самое красивое имя из тех, что ему доводилось слышать. Ловок, что и говорить. Что еще хуже, он это сказал так, словно в самом деле так считал.

Вик направился на кухню с бутылкой, а я заглянул в гостиную, откуда доносилась музыка. Там танцевали. Стелла вошла и тоже стала танцевать, покачиваясь в ритм музыке. Я смотрел на нее.

Тогда только-только начинался панк-рок. Мы слушали «Эдвертс», «Джем», «Стрэнглерс», «Клэш» и «Секс Пистолз». Еще на вечеринках иногда играли «ЭЛО», «10 Си-Си» и даже «Рокси Мьюзик». Если повезет - Дэвид Боуи. В Германии, в программе обмена, единственной пластинкой, которая не вызвала возражений ни у кого, была «Жатва» Нила Янга, и его «Золотое сердце» пронизывало всю поездку, как рефрен: «Я море переплыл, чтобы его найти…»

Музыку, которая играла в гостиной, я не знал. Она немного походила на записи немецкой электронной группы под названием «Крафтверк», а немного - на пластинку, которую мне подарили на прошлый день рождения, со всякими странными звуками, записанными в лаборатории спецэффектов Би-Би-Си. В ней, однако, был ритм, и с полдесятка девушек в комнате неторопливо покачивались в такт ему, хотя я смотрел только на Стеллу. Она сияла.

Вик отодвинул меня и вошел в гостиную. В руках у него была банка с пивом.

– На кухне есть выпивка, - сказал он мне. Он подошел к Стелле и заговорил с ней. Из-за музыки мне не было слышно, о чем они говорят, но я знал, что в их беседе я лишний.

В те годы мне не нравилось пиво. Я отправился посмотреть, нет ли на полутемной кухне чего-нибудь более подходящего. На столе стояла бутыль «Кока-колы», я взял большой пластиковый стакан, налил и вышел из кухни. Я не осмелился заговорить с двумя черными, как смоль, девушками, о чем-то оживленно беседовавшими в уголке. Они были безумно хороши собой: блестящие волосы элегантно уложены, одеты, как кинозвезды, сильный иностранный акцент, в общем, явно не про меня.

Я побрел по коридору, вцепившись в стакан с колой.

Дом был больше, чем показался на первый взгляд с улицы, и найти дорогу в нем оказалось сложнее, чем в доме стандартной планировки: две комнаты наверху, две внизу. Было довольно темно; похоже, лампочек ярче 40 ватт здесь вообще не признавали. Насколько я помню, куда бы я ни заглядывал, я видел только девушек. Наверх я подниматься не стал.

Я зашел в оранжерею. Там тоже была девушка, одиноко сидевшая у стеклянного столика, сложив на коленях руки и глядя в сумерки, сгущавшиеся в саду за стеклом. У нее были прямые, длинные, настолько светлые, что казались белыми, волосы. Казалось, она о чем-то грустила.

– Не возражаете, если я здесь посижу? - спросил я, указав стаканом на стул. Она покачала головой, а потом пожала плечами, давая понять, что ей все равно. Я сел.

Мимо двери в оранжерею прошел Вик. Он говорил со Стеллой, но, увидев, как я сижу у стола в неловком молчании, поднял руку и изобразил пальцами что-то вроде болтающего рта. Правильно. Надо с ней заговорить.

– Вы здесь живете? - спросил я у девушки.

Она покачала головой. На ней была серебристая блузка с глубоким вырезом, и я старался не пялиться на ее округлую грудь.

– Как тебя зовут? - спросил я. - Меня - Эн.

– Прима Примы, - произнесла она, или что-то вроде этого. - Я Секунда.

– А… какое странное имя.

Она подняла на меня глаза - огромные, подернутые влагой.

– Оно означает, что моя прародительница тоже была Прима, и что я должна вернуться к ней с докладом. Размножаться мне нельзя.

– А. Ну… да и рановато, я бы сказал.

Она разжала руки, положила их на стол и раздвинула пальцы.

– Видишь?

Мизинец на левой руке был кривой и на самом кончике раздвоенный, словно ветка, уродливый, но не слишком.

– Когда меня заканчивали, нужно было решить: сохранить меня или уничтожить. Мне повезло, меня решили оставить. Теперь я странствую, а мои идеальные сестры ждут дома в стазисе. Они примы. Я секунда. Вскоре я должна вернуться к Приме и рассказать обо всем, что видела у вас, здесь.

– Я вообще-то не из Кройдона, - сказал я. - Не отсюда.

Может, она американка? Я не понимал ни слова из того, что она говорила.

– Понятно, - кивнула она, - значит, мы все не отсюда.

Она накрыла левую ладонь правой, словно пыталась укрыть от глаза свои шесть пальцев.

– Я думала, это место будет просторнее, и чище, и красочнее. Но и так оно - настоящее сокровище.

Она зевнула и на мгновенье прикрыла рот правой рукой, быстро снова опустив ее на стол.

– Меня утомляют странствия, и я иногда хочу, чтобы они закончились. На карнавале в Рио я увидела, как на помосте стоят они - стройные, золотистые, жукоглазые, крылатые, веселые, и я уже почти бросилась к ним навстречу, чтобы приветствовать их, и тут увидела, что это просто люди в маскарадных нарядах. Я сказала: «Ола Колт, почему они так хотят быть похожими на нас?» и Ола Колт ответило: «Потому что они ненавидят себя, свой цвет, смуглый и розовый, и они такие маленькие». Вот что я чувствую, даже я, а я еще не выросла. Это словно мир детей или эльфов.

Тут она улыбнулась и добавила:

– Хорошо, что они никто не могли видеть Ола Колт.

– Ммм… - замялся я. - Может, потанцуем?

Она резко покачала головой.

– Нельзя, - объяснила она. - Мне запрещено все, из-за чего может испортиться имущество. Я принадлежу Приме.

– Может, тогда выпьешь чего-нибудь?

– Воды, - ответила она

Я пошел на кухню, налил себе в стакан еще колы, а в чашку - воды из-под крана. Потом я снова вышел в коридор, а оттуда в оранжерею, но там уже было пусто.

Может, она пошла в туалет, подумал я. Может, она еще передумает насчет танцев - попозже. Я вернулся в гостиную и остановился на пороге. Гостей стало больше: среди танцующих девушек появились ребята, которых я не знал, и с виду они были старше, чем я и Вик. При этом ребята, танцуя, не подходили к девушкам слишком близко, но Вик держал Стеллу за руку, и когда песня закончилась, он обнял ее за талию, непринужденно, почти по-хозяйски, чтобы никто не совался.

Я подумал, что девушка из оранжереи, наверно, пошла наверх: на первом этаже ее не было.

Я зашел в комнату напротив той, где были танцы, и сел на диван. На другом его краю уже сидела еще одна девушка. Темные волосы у нее были коротко острижены и торчали во все стороны, как колючки.

Надо с ней заговорить, подумал я.

– Я тут воды принес, - произнес я. - Не хочешь?

Она кивнула и порывисто протянула руку. Чашку, впрочем, она взяла очень осторожно, словно это простое движение было для нее непривычным, словно она не доверяла ни глазам, ни пальцам.

– Мне нравится быть туристом, - сказала она и нерешительно улыбнулась. Между передними зубами у нее была узкая щербинка. Она отпила из чашки так, словно вместо водопроводной воды там было лучшее вино.

– В прошлый раз мы были на солнце и плавали с китами в солнечных заводях. Они рассказывали нам истории, а потом нам стало холодно снаружи, и мы поплыли вглубь, туда, где нас вспенивает тепло, где нам спокойнее. Я хотела вернуться. В этот раз хотела. Я еще столько не видела. Вместо этого мы пришли в мир. Тебе нравится?

– Что нравится?

Она неопределенно показала вокруг: на диван, кресла, шторы, незажженный камин.

– Да вроде ничего.

– Я говорила, что не хочу в мир, - продолжала она. - Но мой учитель-родитель не слушал. «Тебе надо многому научиться», говорил он. Я скала, что многому можно научиться и в солнце. И в глубине. Джесса вьют нити между галактиками. Я тоже так хочу. Но спорить было бесполезно, и я пришла в мир. Меня поглотил родитель-учитель, и я оказалась здесь, в куске разлагающегося мяса, насаженного на раму из кальция. Когда я воплотилась, внутри меня что-то двигалось, трепетало, как насос, хлюпало. Мне первый раз приходилось проталкивать воздух в рот, чтобы дрожали голосовые связки, чтобы я смогла сказать учителю-родителю, что я хочу умереть. Он признал, что это неизбежный единственный путь, которым можно покинуть мир.

На запястье у нее висели черные четки, и она перебирала их в такт своим словам.

– И все же здесь, в этой плоти, - продолжала она, - есть знание, и я буду учиться и у плоти.

Теперь мы сидели рядом, в середине дивана. Я решил, что надо попробовать ее обнять, но как бы мимоходом - положить руку на спинку дивана и потихоньку опустить ее, почти незаметно, пока рука не ляжет ей на талию.

Она снова заговорила:

– И вот это насчет жидкости в глазах, когда все расплывается. Никто ничего не объяснил, а я не понимаю. Я окунулась в складки Шепота, я дрогнула и слетала к тахионным лебедям, и все равно не понимаю.

Конечно, она была не самой красивой здесь девушкой, но, во-первых, достаточно привлекательной, а во-вторых, она была девушкой. Я чуть-чуть, на пробу, опустил руку, осторожно коснувшись ее спины, и она не сказала, чтобы я перестал.

Тут меня позвал Вик. Он стоял в дверях, по-свойски обнимая Стеллу, и махал мне рукой. Я покачал головой, давая ему понять, что у меня только-только начало получаться, но он снова меня позвал, и я неохотно поднялся и подошел к двери.

– Чего тебе?

– Слушай, насчет вечеринки, - сконфуженно начал Вик. - Это не та вечеринка, про которую я думал. Я тут поговорил со Стеллой, и до меня дошло. Ну, то есть она мне вроде как объяснила. Это другая вечеринка.

– Господи, и что теперь? Надо сматываться?

Стелла покачала головой. Вик наклонился и нежно поцеловал ее в губы.

– Ты же рада, что я здесь, дорогая?

– Конечно, ты же сам знаешь, - ответила она.

Он перевел взгляд с нее на меня, и улыбнулся своей фирменной белозубой улыбкой: проказливой, милой, помесь шельмы Джона Докинса и прекрасного принца.

– Ты не беспокойся. Они тут все туристы, в общем. По заграничному обмену, вроде как. Ну, как мы, когда ездили в Германию.

– Неужто?

– Эн, с ними надо разговаривать. Это значит, что еще их надо слушать. Понятно?

– Понятно. Я уже говорил.

– И как, получается?

– Получалось, пока ты меня не позвал.

– Ну извини. Просто хотел предупредить. Ладно?

Он похлопал меня по плечу и они со Стеллой в обнимку пошли по коридору и направились на второй этаж.

Поймите меня правильно, на этой вечеринке, в полутьме, все девочки были хороши; то есть внешность у всех у них была замечательная, но, что важнее, в каждой было что-то странное, или непонятное, или что-то такое, присущее только человеку, из-за чего люди красивее манекенов. Стелла была самой симпатичной из всех, но ее, понятное дело, уже присвоил Вик, и они вместе пошли наверх, чего, собственно, и следовало ожидать.

На диване, рядом со щербатой девушкой уже сидело несколько человек. Шел общий разговор. Кто-то закончил рассказывать анекдот и все засмеялись. Мне бы пришлось расталкивать их, чтобы снова усесться рядом с ней, да и непохоже было, что она хочет, чтобы я вернулся, и даже вряд ли заметила, что я ушел, так что я вышел в коридор, посмотрел на танцующих, и вдруг мне пришло в голову, что я не понимаю, откуда слышится музыка. Ни проигрывателя, ни колонок я не видел.

Я снова пошел на кухню.

Кухня - самое лучшее место на вечеринках. Здесь никогда не надо объяснять, зачем ты сюда зашел. А еще лучше то, что на этой вечеринке не было ни одной сердобольной мамочки. Я осмотрел батарею бутылок и банок на столе, налил на дно стакана на палец «перно» и долил колой. Потом я бросил в стакан несколько кубиков льда и сделал глоток, наслаждаясь резким кондитерским привкусом.

– Что это ты пьешь? - услышал я девичий голос.

– Это «перно», - объяснил я. - На вкус как анисовые конфеты, только с алкоголем.

Я не стал объяснять, что решил попробовать его только потому, что слышал, как кто-то заказывает «перно» на записи с концерта «Велвет Андерграунд».

– А мне можно?

Я налил «перно» в чашку, добавил колы и протянул ей. Волосы у нее были медно-рыжие и вились колечками густой шапкой по всей голове. Сейчас так уже не носят, но в те годы такая прическа встречалась довольно часто.

– Как тебя зовут? - спросил я.

– Поэма, - ответила она.

– Красивое имя, - сказал я, хотя и не был в этом уверен. Сама девушка была красивая.

– Это стихотворная форма, - гордо объяснила она. - Как я.

– Ты что, стих?

Она улыбнулась и отвела глаза, словно застеснялась. У нее был идеальный греческий профиль: прямой нос, продолжавший линию лба. В прошлом году мы в школе ставили «Антигону» - я играл посланца, который приносит весть о смерти Антигоны Креону. У нас были специальные полумаски, чтобы в профиль мы выглядели именно так. Сейчас, взглянув на ее лицо в полумраке на кухне, я вспомнил тот спектакль, и еще вспомнил, как Барри Смит рисует женщин в комиксах о Конане-варваре; пятью годами позже мне на ум пришли бы прерафаэлиты, Джейн Моррис и Лиззи Сиддалл. Но тогда-то мне было всего пятнадцать.

– Так ты поэма? - повторил я.

Она закусила нижнюю губу.

– Можно и так сказать. Я поэма, или узор, или народ, мир которого поглотило море.

– И не трудно это, когда три в одном?

– Как тебя зовут?

– Эн.

– Так ты Эн, - сказала она. - И мужчина. И двуногий. Не трудно это, когда три в одном?

– Но это же не разные вещи. В смысле, они не взаимноисключающие.

Это слово я видал много раз, но еще ни разу не произносил вслух, потому и ошибся. Взаимоисключающие, конечно.

На Поэме было тонкое платье из белой шелковистой ткани. Глаза у нее были бледно-зеленые; сейчас я решил бы, что это цветные контактные линзы, но тридцать лет назад все было по-другому. Помню, я тогда подумал про Вика и Стеллу, которые ушли наверх. Я был уверен, что они уже уединились в спальне, и мне стало чуть ли не болезненно завидно.

Тем не менее, я стоял и говорил с девушкой, пусть даже разговор, в общем-то, был ни о чем, пусть даже ее звали действительно Поэма (в моем поколении детей с именами, которые давали родители-хиппи, еще не было; Радугам, Зорям и Лунам в тот момент было лет шесть, семь, восемь от силы). Она сказала:

– Мы знали, что конец близок, и вот мы сложили поэму, чтобы рассказать вселенной, кем мы были, зачем мы жили, что мы говорили, делали, думали, о чем мечтали, к чему стремились. Мы облекли наши мечты в слова, а слова сложили в узор, вечный и незабываемый. Потом мы превратили нашу поэму в вихрь и погрузили его в сердце звезды, чтобы она своими вспышками, всплесками, вскриками рассылала нашу весть по всему спектру, чтобы со временем, в мирах, удаленных за тысячи солнц, наш узор прочли и поняли, и он снова стал поэмой.

– И что же дальше?

Она посмотрела на меня своими зелеными глазами, словно из-под маски Антигоны, и эти бледно-зеленые глаза, казалось, тоже были маской, только другой, надетой под первую.

– Нельзя услышать поэму и остаться прежним, - ответила она. - Поэма захватила тех, кто услышал ее. Она поселилась в них и стала жить; они начали думать ее рифмами; ее образы исподволь заменяли их собственные стихи и мысли, ее надежды становились их жизнью. Всего через одно поколение их дети, появляясь на свет, уже знали поэму, а довольно скоро дети перестали рождаться вовсе. В них больше не было нужды. Осталась только поэма, ставшая плотью, устремившейся в ведомые дали.

Я пододвинулся поближе, чтобы коснуться ее бедра своим. Похоже, она не возражала: она нежно положила ладонь мне на плечо, и я почувствовал, что начинаю непроизвольно ухмыляться.

– Кое-где нас встречают с радостью, - тихо говорила Поэма, - в других местах нас считают сорной травой, болезнью, которую надо тут же искоренить и уничтожить. Но где грань между заражением и искусством?

– Не знаю, - ответил я, все также глупо ухмыляясь. Из гостиной доносились незнакомые ритмы, пульсирующие, рассыпающиеся, гулкие.

Она потянулась ко мне и потом - наверное, это был поцелуй… наверное. Во всяком случае, она прижалась губами к моим губам, а потом удовлетворенно отпрянула, словно пометив меня, как свою собственность.

– Хочешь ее услышать? - спросила она, и я кивнул, не слишком понимая, что именно она предлагает, но точно зная, что мне нужно все, что она может предложить.

Она начала что-то шептать мне в ухо. Странная вещь - поэзия: даже если не знаешь языка, сразу понятно, что ты слышишь стихи. Поэмы Гомера, прочитанные по-гречески, можно слушать, не понимая ни слова, и это все равно будет поэзия. Я слышал стихи на польском и на эскимосском, и всегда сразу понимал, что это стихи. И то, что она шептала, тоже было поэзией. Я не знал этого языка, но слова струились через меня безупречно, и мне виделись башни из стекла и алмаза и люди с глазами цвета морской волны, и за каждым слогом мне слышалась неумолимая поступь надвигающегося океана.

Может быть, я действительно поцеловал ее. Не помню. Помню, что хотел поцеловать.

И вдруг Вик резко потряс меня за плечо.

– Скорей! - кричал он. - Живо! Пошли отсюда!

Я был словно за тысячи миль от него, и мне не хотелось возвращаться.

– Идиот, пошли скорее! Двигаем! - крикнул Вик и выругался. Голос его был полон ярости.

В первый раз за весь вечер я узнал песню, которая играла в гостиной. Печальные стоны саксофона сменялись каскадами текучих аккордов, и мужской голос выпевал короткие строки про детей безмолвного века. Я хотел остаться и послушать.

Поэма сказала:

– Еще не все. Ты не дослушал меня.

– Извини, дорогуша, в другой раз, - сказал Вик.

Он уже не улыбался. Он схватил меня за локоть и потянул за собой, и вытащил меня из комнаты. Я не сопротивлялся. Я прекрасно знал, что Вик легко со мной справится, если дело дойдет до драки. Конечно, Вик драться не полезет, если только не вывести его из себя, не разозлить, но как раз сейчас он был очень зол.

Мы вывалились в прихожую, и Вик распахнул дверь. Я обернулся, надеясь в последний раз увидеть Поэму в дверях кухни, но ее там не было. Зато у лестницы стояла Стелла. Она глядела вслед Вику, и я увидел ее лицо.

Все это было тридцать лет назад. Я многое забыл, еще больше забуду, в конце концов я забуду все; и все же, если считать, что есть жизнь после смерти, то это не то, что подается в обертке из псалмов и песнопений, это другое: я не могу поверить, что когда-нибудь забуду этот момент или лицо Стеллы, смотрящей, как убегает от нее Вик. Даже смерть не заставит меня забыть это.

Одежда на ней была в беспорядке, по лицу размазана помада, но взгляд…

Не стоит гневить вселенную. Разгневанная вселенная взглянет на вас именно так.

Мы побежали со всех ног, Вик и я, прочь от этой вечеринки, от туристов и полумрака, словно ураган гнался за нами по пятам, куда глаза глядят, не разбирая дороги в лабиринте переулков, и мы не оборачивались и не останавливались, пока не поняли, что вот-вот задохнемся. Мы едва дышали, я оперся на стену, а Вик склонился над придорожной канавой - его рвало, долго и натужно.

Он выпрямился и вытер рот.

– Она не…

Он запнулся.

Он покачал головой.

Потом он сказал:

– Знаешь, я вот что думаю. Когда зайдешь так далеко, как только осмелишься, и потом, если зайдешь дальше, это ведь уже будешь не ты, так ведь? Ты станешь тем, кто пошел дальше. Туда, куда просто нельзя… похоже, со мной случилось именно это.

Я решил, что понял, о чем он.

– В смысле - ты ее трахнул? - спросил я.

Он поднял кулак, словно собирался ударить меня, но только приставил его мне к виску и с силой несколько раз постучал мне по голове. Я было решил, что мне придется с ним драться - и он меня побьет - но он вдруг опустил руку, отвернулся и пошел прочь, хватая воздух широко открытым ртом.

Я недоуменно посмотрел на него и понял, что он плачет: лицо у него покраснело, из глаз и из носа текло ручьем, плечи тряслись. Он рыдал, бредя по улице, как ребенок, самозабвенно, надрывно, не обращая ни на что внимания. Я шел за ним и не видел его лица. Я пытался понять, что же случилось в комнате наверху, что могло довести его до слез, так напугать, но ничего такого не мог себе представить.

Один за другим стали зажигаться фонари. Вик, спотыкаясь, шел вперед, я за ним, и шаги мои звучали в ритм стихам, которые, как ни старался, я не мог вспомнить и никогда не смогу повторить.

ПТИЦА-СОЛНЦЕ

В те времена Эпикурейский клуб представлял собой горстку богатых бездельников, которые, безусловно, имели немалый опыт по части развлечений. Было их пятеро. Для начала - Огастус Два-пера Маккой, который один был толще иных троих, ел за четверых, а пил за пятерых. Его прадед основал Эпикурейский клуб на доход от некой тонтины, для получения которого в полной мере он применил все возможные, но вполне традиционные меры.

Следующим шел профессор Манделей, сухонький, раздражительный, почти прозрачный, как призрак (возможно, он и был призраком; случались и более удивительные вещи). Он не пил ничего, кроме воды, а за столом вместо тарелок пользовался чайными блюдцами, на которых размещал порции, которых хватило бы и кукле. Для того, чтобы насладиться кулинарным искусством, однако, этого вполне достаточно, и за что бы ни принимался профессор Манделей, он всегда докапывался до сути дела.

Еще в клуб входила Вирджиния Бут, теоретик гастрономии и ресторанный критик, некогда первая красавица. С ходом времени она превратилась в величественную развалину, но находила в этом определенное удовольствие.

Джеки Ньюхаус, потомок (по левой линии) великого любовника, гурмана, скрипача и дуэлянта Джакомо Казановы, как и его недоброй памяти предок, разбил немало женских сердец и отведал немало кулинарных шедевров.

Напоследок остался Зебедия Т. Крокастль, единственный из эпикурейцев, который был нагло и явно нищ: на собрания клуба он являлся прямо из очередной подворотни, с початой бутылкой дешевого вина в бумажном пакете, небритый, без пальто, без шляпы, а нередко и без рубашки, но ел он с большим аппетитом, чем все остальные.

Речь держал Огастус Два-пера Маккой.

– Мы ели все, что можно есть, - сказала Огастус Два-пера Маккой, и в голосе его звучали сожаление и мимолетная скорбь.

– Мы пробовали мясо грифа, крота и мыши-крылана.

Манделей порылся в записной книжке.

– Гриф по вкусу был похож на тухлого фазана. Крот - на трупного слизня. Плодоядный крылан на удивление напоминал сладкое мясо морской свинки.

– Мы ели какапо, ай-ая и гигантскую панду.

– Ах, стейк из панды на гриле! - вздохнула Вирджиния Бут, у которой потекли слюнки от одного воспоминания.

– Мы пробовали и давно вымершие виды, - продолжал Огастус Два-пера Маккой. - Мы ели быстрозамороженного мамонта и гигантского ленивца из Патагонии.

– Жаль, что до мамонта мы добрались слишком поздно, - с сожалением промолвил Джеки Ньюхаус. - Понятно, почему эти волосатые слоны исчезли так быстро, стоило только людям их распробовать. Я человек тонкого вкуса, но мне хватило и одного кусочка, чтобы представить себе барбекю-соус в стиле Канзас-Сити, и как бы он подошел к мамонтовым ребрышкам, если бы они были свежие.

– Что ж такого в том, чтобы пролежать в морозилке пару тысяч лет? - заметил Зебедия Т. Крокастль и ухмыльнулся. Зубы у него, хоть и кривые, были острые и крепкие.

– И вообще, если уж нужен настоящий вкус, я лично предпочту настоящего мастодонта. Мамонта брали, только если не могли достать мастодонта.

– Мы ели кальмаров, гигантских кальмаров и чудовищно огромных кальмаров, - продолжал Огастус Два-пера Маккой. - Мы ели леммингов и тасманийских тигров. Мы ели шалашников, садовых овсянок и павлинов. Мы ели дельфинью рыбу (не путать с млекопитающим дельфином) и гигантских морских черепах и суматрийского носорога. Мы ели все, что только можно есть.

– Ерунда. Есть сотни блюд, которые мы еще не пробовали, - отозвался профессор Манделей. - Возможно, даже тысячи. Например, сколько еще осталось видов насекомых, которых мы не ели.

– Манди, если ты пробовал одного жука, ты пробовал их всех, - со вздохом заметила Вирджиния Бут. - А мы съели их несколько сотен. Из всех, безусловно, выделялся скарабей.

– Да нет, - фыркнул Джеки Ньюхаус. - То были навозные шарики, которые они катают. А сам жуки ничем особенным не отличались. Но в твоих словах есть смысл. Мы покорили вершины кулинарии и глубины гастрономии. Мы словно космонавты, вернувшиеся с планеты Деликатес в галактике Гурманов.

– Верно, верно, - подтвердил Огастус Два-пера Маккой. - Больше полутора веков эпикурейцы собирались каждый месяц, пока был жив мой отец, а до него - мой дед и мой прадед. Боюсь, от этого придется отказаться, поскольку больше не осталось ничего, что мы - или наши предшественники по клубу - не ели.

– Жаль, нельзя вернуться в двадцатые годы, - вздохнула Вирджиния Бут, - когда в меню можно было включить человека без каких-либо претензий со стороны закона.

– Только после казни на электрическом стуле, - заметил Зебедия Т. Крокастль. - Он был почти готовый, поджаристый, с обугленной корочкой. Человечина, надо сказать, никому не понравилась, если не считать одного, к тому, впрочем, уже предрасположенного, да и тот покинул клуб вскоре после той трапезы.

– Красти, зачем притворяться, что там был? - зевнула Вирджиния Бут. - Всем понятно, что ты не настолько стар. Тебе лет шестьдесят, не больше, даже если не учитывать то, как тебя потрепали время и подворотни.

– Еще как потрепали, - ухмыльнулся Зебедия Т. Крокастль. - Не настолько, впрочем, как тебе кажется. И все равно, есть полно вещей, которых мы не пробовали.

– Назови хоть одну, - потребовал Манделей, и его карандашик завис над записной книжкой.

– Скажем, птица-солнце из Солнечного города, - ответил Зебедия Т. Крокастль и широко ухмыльнулся, показывая все свои кривые, но острые зубы.

– Ни разу не слышал, - заметил Джеки Ньюхаус. - Ты ее выдумал.

– Я слышал о ней, - кивнул профессор Манделей, - но в другом контексте. Впрочем, это существо воображаемое.

– Единороги тоже воображаемые, - заявила Вирджиния Бут, - но как же хорош был антрекот из единорога с соусом тартар. Чуть-чуть похоже на конину, чуть - на козлятину, и божественный гарнир с каперсами и сырыми перепелиными яйцами.

– В одном из протоколов собраний клуба что-то говорилось о птице-солнце, - сказал Огастус Два-пера Маккой. - Но что конкретно, не припомню.

– Там написано, какова она на вкус? - осведомилась Вирджиния.

– По-моему, нет, - нахмурился Огастус. - Впрочем, надо заглянуть в подшивки.

– Да нет, - сказал Зебедия Крокастль. - Если там что и есть, так только в тех томах, которые обуглились. В них уже ничего не прочтешь.

Огастус Два-пера Маккой почесал в затылке, где в завязанный узлом хвостик черных с проседью волос были действительно воткнуты два пера, некогда золотистые, а теперь - потрепанные, желтоватые, самые что ни на есть обыкновенные. В детстве он получил их в подарок.

– Насчет жуков, - заметил профессор Манделей. - Я однажды рассчитал, что если человек - я, к примеру - будет есть шесть различных видов жуков каждый день, ему понадобится больше двадцати лет, чтобы попробовать все открытые виды. А за эти двадцать лет могут открыть новых жуков, и их ему хватит еще на пять лет. А за эти пять лет могут быть новые открытия, на которые понадобится два с половиной года, и так далее, и так далее. Это парадокс неисчерпаемости. Я назвал его «Жук Манделея». Впрочем, тут надо, чтобы жуки тебе нравились на вкус, - добавил он, - иначе это может стать невыносимым.

– Ничего такого нет в том, чтобы есть жуков, если это правильные жуки, - встрял Зебедия Т. Крокастль. - Вот прямо сейчас мне страшно захотелось светлячков. Может, именно то, что они и светятся, и доставит мне особое удовольствие.

– Хотя жук-светляк, или Photinus pyralis, больше похож на жука, чем его личинки, - поджал губы Манделей, - ничто не заставит меня предположить, что он съедобный.

– Он-то, может, и нет, - отозвался Крокастль, - зато прекрасная закуска перед вещами съедобными. Пожалуй, сделаю себе сегодня зажарочку. Светляки с перчиками хабанеро. Вкуснятина.

Вирджиния Бут была женщиной крайне практичной. Она спросила:

– Предположим, мы решили попробовать птицу-солнце из Солнечного города. Где ее взять?

Зебедия Т. Крокастль почесал подбородок, покрытый щетинистой, недельного возраста бородой (она никогда не росла длиннее; это свойство всех бород, которым семь дней от роду).

– Что до меня, - начал он, - я бы отправился в Солнечный город, и там, в день летнего солнцестояния, нашел бы себе местечко поудобнее - предположим, кофейню Мустафы Штрогейма - и поджидал бы птицу-солнце там, ровно в полдень. Потом я поймал бы ее традиционным способом, и приготовил бы - также традиционным способом.

– И как же ее ловят традиционным способом? - спросил Джеки Ньюхаус.

– Да тем же, которым твой славный предок добывал себе перепелов и глухарей без королевского дозволения, - ответил Крокастль.

– В своих мемуарах Казанова ничего не пишет о том, что был браконьером, - возразил Джеки Ньюхаус.

– Твой предок был очень занятой человек, - объяснил Крокастль. - Вряд ли он стал бы записывать все без исключения. Но можешь поверить, он был браконьером и добывал неплохих перепелов.

– Рожь и сушеная голубика, вымоченные в виски, - сказал Огастус Два-пера Маккой. - У нас в семье птицу ловили так.

– Именно так делал и Казанова, - кивнул Крокастль, - только он брал ячмень и изюм, а изюм вымачивал в бренди. Он сам меня и научил.

Джеки Ньюхаус не обратил внимания на эти слова. На слова Зебедии Т. Крокастля можно было вообще не обращать внимания. Зато он спросил:

– А где именно находится кофейня Мустафы Штрогейма в Солнечном городе?

– Там же, где и всегда, по третьей улице от старого рынка в Солнечном городе, чуть не доходя до сточной канавы, которая когда-то была арыком, а если пройдешь мимо, прямиком упрешься в лавку, где одноглазый Хайам торгует коврами, - начал Крокастль. - Но, судя по вашим раздраженным лицам, вы ожидали описания менее краткого и заведомо менее точного. Что ж, ладно. Она в Солнечном городе, а Солнечный город - в Каире, в Египте, там, где всегда и был. Или почти всегда.

– Кто же оплатит экспедицию в Солнечный город? - спросил Огастус Два-пера Маккой. - И кто поедет? Спрашиваю только потому, что уже знаю ответ, и он мне не нравится.

– Заплатишь ты, Огастус, а поедем мы все, - ответил Зебедия Т. Крокастль. - Сумму расходов можешь вычесть из наших членских взносов. А я захвачу фартук и поварскую утварь.

Огастус прекрасно знал, что Крокастль уже невесть сколько раз пропускал сроки уплаты взносов в Эпикурейский клуб, но знал при этом, что клуб вступится за него: Крокастль был эпикурейцем еще в те времена, когда в клуб входил отец Огастуса. Поэтому он просто спросил:

– Когда отправляемся?

Крокастль остановил на нем безумный взгляд и разочарованно покачал головой.

– Ну, Огастус, - протянул он. - Мы отправляемся в Солнечный город, чтобы поймать птицу-солнце. И когда же нам отправляться?

– В солнечный день! - нараспев произнесла Вирджиния Бут. - Дорогие мои, мы отправимся в первый же солнечный день!

– Барышня вот посообразительней, - одобрительно кивнул Зебедия Т. Крокастль. - Точно, мы отправимся, когда выдастся солнечный день. Только не первый, а третий. И поедем в Египет. Там мы дня два или три будем охотиться и ставить силки на неуловимую птицу-солнце из Солнечного города, а потом возьмемся за нее традиционным способом.

Профессор Манделей серо прищурился.

– Однако, - начал он, - в понедельник у меня занятия. По понедельникам я преподаю мифологию, по вторникам - чечетку, а по средам - резьбу по дереву.

– Поручи ассистенту провести занятия, Манделей. О Манделей! В понедельник ты будешь охотиться на птицу-солнце, - возвестил Зебедия Т. Крокастль. - И много ли профессоров могут этим похвастаться?


*


Каждый из членов клуба счел благоразумным увидеться с Крокастлем еще до поездки, чтобы обсудить планы и поделиться своими опасениями.

Зебедия Т. Крокастль не имел постоянного места жительства. Тем не менее, его можно было найти, если знать, где искать. Рано утром он обычно спал на автобусной станции, где скамейки были поудобнее, а полицейские - не такие злобные; после полудня он отправлялся в городской парк, где обретался у подножия статуй давно позабытых генералов в компании пьянчуг и опустившихся наркоманов, в обмен на их компанию и долю в содержимом их бутылок предлагая свое мнение по различным вопросам. Мнение Зебедии, как члена Эпикурейского клуба, ценилось высоко, хотя и не всегда приветствовалось.


*


Огастус Два-пера Маккой нашел Крокастля в парке. С Огастусом пришла его дочь, Холлиберри Без-пера Маккой, юная, но обладавшая умом, по остроте не уступавшим акульим зубам.

– Знаешь, - начал Огастус, - есть в этом что-то очень знакомое.

– В чем? - спросил Зебедия.

– Во всем этом. Эта экспедиция в Египет. Птица-солнце. Кажется, я что-то уже слышал об этом.

Крокастль кивнул и пожал плечами. Он достал что-то из бумажного пакета, бросил в рот и с хрустом раскусил.

Огастус продолжал:

– Я взял подшивки протоколов Эпикурейского клуба и стал искать сведения о птице-солнце. И я даже нашел в указателе ссылку на эту птицу, на протокол сорокалетней давности, но больше - ничего.

– Это почему же? - спросил Зебедия Т. Крокастль и громко сглотнул.

Огастус Два-пера Маккой вздохнул.

– Когда я попытался найти эту страницу в протоколах, - объяснил он, - выяснилось, что она сгорела, и с этой даты в правлении Эпикурейского клуба началась какая-то жуткая неразбериха.

– А ты ешь светлячков из пакета, - сказала Холлиберри Без-пера Маккой. - Я сама видела.

– Именно так, дитя, - кивнул Зебедия Т. Крокастль.

– А ты помнишь эту неразбериху, Крокастль? - спросил Огастус.

– Еще бы не помнить, - сказал Крокастль. - И тебя помню. Ты тогда был не старше, чем вот Холлиберри сейчас. Только ведь неразбериха бывает всегда, Огастус, а потом она заканчивается, и вот уже нет никакой неразберихи. Это как солнце, которое встает и садится.


*


Джеки Ньюхаус и профессор Манделей тем же вечером обнаружили Крокастля под насыпью железной дороги. Он жарил что-то в жестянке, поставленной на кучку горящих углей.

– Что жаришь, Крокастль? - спросил Джеки Ньюхаус.

– Угли, - ответил Крокастль. - Для очистки крови и облагораживания духа.

На дне жестянки лежали мелко наломанные сучки липы и орешника, почерневшие, дымящиеся.

– Ты серьезно собрался есть эти уголья, Крокастль? - спросил профессор Манделей.

Вместо ответа Крокастль лизнул пальцы и выудил из жестянки уголек, который шипел и искрился у него в пальцах.

– Неплохой трюк, - заметил профессор Манделей. - Вот так, наверно, выступают в цирке пожиратели огня.

Крокастль бросил уголек в рот и раскусил его старыми острыми зубами.

– Именно так, - сказал он. - Именно.

Джеки Ньюхаус откашлялся.

– Тут вот какое дело, - сказал он. - У профессора, да и у меня тоже, есть серьезные опасения насчет предстоящего путешествия.

Зебедия мерно жевал уголек.

– Уже остыл, - сказал он, вытащил из углей палку и откусил от нее кончик, светившийся оранжевым.

– Это фокус, - сказал Джеки Ньюхаус.

– Еще чего! - обиделся Зебедия Т. Крокастль. - Это вяз.

– У меня самые дурные предчувствия, - заявил Джеки Ньюхаус. - От своих предков я унаследовал прекрасно развитое чувство самосохранения, которое нередко заставляло нас трястись от холода на крышах и отсиживаться в речных заводях, на шаг опережая закон или толпу родственников с ружьями и вполне обоснованными претензиями; и именно оно, это чувство, подсказывает, что мне не стоит ехать с вами в Солнечный город.

– Я ученый, - сказал профессор Манделей, - и, следовательно, обладаю прекрасно развитым здравым смыслом, который, впрочем, вряд ли смогут оценить те, кому не приходилось выставлять оценки за контрольные работы юных дарований, не читая самих работ. Я также нахожу, что все это крайне подозрительно. Если эта птица-солнце настолько вкусна, почему я никогда не слышал о ней?

– Да слышал ты о ней, старина. Слышал, - ответствовал Зебедия Т. Крокастль.

– Кроме того, я являюсь экспертом по географическим особенностям местности от Тулсы, штат Оклахома, до Тимбукту, - продолжал профессор Манделей. - И ни разу ни в одной книге не встречал упоминания о Солнечном городе в Каире.

– Не встречал упоминания? - удивился Крокастль. - Да ты рассказывал о нем в своих лекциях.

И он окунул дымящийся уголек в плошку с острым соусом, бросил его в рот, тщательно разжевал и проглотил.

– Я не верю, что ты их взаправду ешь, - сказал Джеки Ньюхаус. - Но даже смотреть на этот фокус мне противно. Похоже, мне пора идти.

И он ушел. Профессор Манделей тоже исчез. Впрочем, он был настолько призрачно прозрачен, что полной уверенности, здесь он или нет, не было никогда.


*


Вирджиния Бут споткнулась о Зебедию Т. Крокастля на пороге своего дома ранним утром. Она возвращалась из ресторана, о котором должна была написать статью. Она вышла из такси, споткнулась о Крокастля и растянулась в полный рост.

– Ух ты! - сказала она. - Вот это я слетала!

– Еще как слетала, Вирджиния, - отозвался Зебедия Т. Крокастль. - У тебя случайно с собой нет чего-нибудь навроде спичек?

– Спички где-то были, - ответила она и принялась рыться в своей очень большой и очень рыжей сумке.

– Вот, держи.

Зебедия Т. Крокастль откупорил бутыль ядовито-лилового денатурата и аккуратно отлил порцию в пластиковый стаканчик.

– Денатурат? - удивилась Вирджиния Бут. - Никогда не думала, что ты пьешь эту дрянь, Зебби.

– И я не думал, - ответил Крокастль. - Редкостная гадость. Гноит кишки и напрочь сносит вкусовые сосочки. Просто жидкость для заправки зажигалок добыть негде, в такую-то рань.

Он чиркнул спичкой, поднес ее к поверхности денатурата в стаканчике, и спирт занялся неверным пламенем. Зебедия съел спичку, прополоскал горло горящей жидкостью и выдохнул клуб огня, который пронесся над тротуаром и спалил мимоходом старую газету, валявшуюся поодаль.

– Красти, - заметила Вирджиния Бут, - это верный способ покончить с собой.

Зебедия Т. Крокастль обнажил в ухмылке почерневшие зубы.

– Я же его не глотаю, - объяснил он. - Только полощу горло и сразу выплевываю.

– С огнем играешь, - предупредила его Вирджиния.

– Это верный способ показать себе, что ты еще жив, - пояснил Зебедия Т. Крокастль.

– Слушай, Зеб, - продолжала Вирджиния. - Я волнуюсь, я так волнуюсь! На что, по-твоему, похож вкус птицы-солнце?

– Изысканнее перепелки, мягче индейки, жирнее страуса и сочнее утки, - ответил Зебедия Т. Крокастль. - Однажды попробовав, не забудешь никогда.

– Мы едем в Египет, - сказала она. - Я еще ни разу не была в Египте.

Потом она посмотрела на Зебедию и спросила:

– Тебе есть где переночевать?

Он коротко кашлянул, и кашель эхом отозвался в его старой груди.

– Староват я стал, чтобы спать в канавах да подворотнях, - заявил он. - Но гордость еще не потерял.

– Мог бы лечь у меня на диване, - предложила Вирджиния.

– Не то чтобы я не был благодарен за предложение, - ответил Зебедия, - но на автовокзале есть скамейка моего имени.

Он оттолкнулся спиной от стены и величественно побрел по улице прочь.

На автобусной станции действительно была такая скамейка. Зебедия подарил ее автовокзалу в приступе щедрости, и на ее спинке была укреплена маленькая латунная табличка с его именем. Зебедия Т. Крокастль не всегда был нищ. Иногда ему удавалось разбогатеть, но удержать полученное богатство ему никак не удавалось: стоило ему обзавестись деньгами, как он обнаруживал, что общество не терпит богачей, устраивающих посиделки под насыпью железной дороги или якшающихся с пропойцами в парке, и тогда он старался избавиться от привалившего ему счастья как можно быстрее. Богатство его, однако, не исчезало бесследно. То тут, то там попадались отдельные его кусочки, о которых Зебедия тут же забывал, а иногда он забывал даже, что ему не нравится быть богатым, и снова пытался ухватить удачу за хвост, и бывало, ему это удавалось.

Он не брился уже неделю, и в его семидневной щетине пробивалась белая, как снег, седина.


*


Они, то есть эпикурейцы, дождались нужного солнечного дня и отбыли в Египет. Их было пятеро, и Холлиберри Без-пера Маккой махала им вслед в аэропорту. Это был очень маленький аэропорт, где еще разрешали махать вслед улетающим самолетам.

– До свиданья, папа! - кричала Холлиберри Без-пера Маккой.

Огастус Два-пера Маккой махал ей в ответ, еще направляясь по взлетному полю к пропеллерному самолетику, на котором им предстояло совершить первый этап их путешествия.

– Мне кажется, - сказал Огастус Два-пера Маккой, - что я помню, хоть и весьма смутно, точно такой же день, только очень, очень давно, когда я был маленьким мальчиком, махал вслед уезжающим; что это был последний раз, когда я видел отца; и меня вдруг снова охватывают самые дурные предчувствия.

Он еще раз махнул рукой в сторону маленькой фигурки на другом конце летного поля, и та помахала ему в ответ.

– Ты тогда махал с не меньшим энтузиазмом, - кивнул Зебедия Т. Крокастль, - но в ней, мне кажется, больше уверенности в себе.

И это было правдой.

Они летели на маленьком самолете, потом на большом самолете, потом на самолете поменьше, на дирижабле, на воздушном шаре и на монгольфьере, потом пересели в поезд и, наконец, забрались во взятый напрокат джип.

Они пронеслись по улицам Каира в грохочущем джипе. Они проехали мимо старого рынка, потом свернули на третью по счету улицу (а если бы поехали дальше, остановились бы у сточной канавы, которая когда-то была арыком). Сам Мустафа Штрогейм сидел прямо на улице в древнем плетеном кресле. Все столики и столы стояли вдоль улицы, а улица была не сказать, чтобы слишком широкая.

– Друзья мои, добро пожаловать в мою каву, - воскликнул Мустафа Штрогейм. - «Кава» по-египетски означает «кафе» или «кофейня». Не желаете чаю? Или партию в домино?

– Мы желаем, чтобы нас провели в наши комнаты, - буркнул Джеки Ньюхаус.

– Только не я, - заявил Зебедия Т. Крокастль. - Я буду спать на улице. Погода нынче теплая, а вон та ступенька на взгляд очень удобная.

– Мне кофе, пожалуйста, - сказал Огастус Два-пера Маккой.

– Слушаюсь, господин.

– У вас есть вода? - спросил профессор Манделей.

– Кто это сказал? - удивился Мустафа Штрогейм. - Ах, это были вы, любезный серый человечек. Прошу прощения, ошибся. Мне сначала показалось, что вы чья-то тень.

– Мне принесите «шай соккар боста», - надменно сказала Вирджиния Бут, имея в виду стакан горячего чая на блюдце с кусочком сахара. - И я не прочь сыграть в нарды, если найдется достойный соперник. Нет в Каире таких игроков в нарды, кого я не обыграла бы - дайте только вспомнить правила.

Огастуса Два-пера Маккоя провели в его комнату. Профессора Манделея провели в его комнату. И Джеки Ньюхауса провели в его комнату. На это не потребовалось много времени - это была одна и та же комната. Позади нее была комната Вирджинии, а в третьей комнате жили Мустафа Штрогейм и его семейство.

– Что это вы пишете? - спросил Джеки Ньюхаус.

– Записки, анналы и протоколы Эпикурейского клуба, - ответил профессор Манделей. Он что-то вписывал в большую тетрадь в кожаной обложке маленькой черной ручкой.

– Я запротоколировал все наше путешествие, и описал все, что мы ели по дороге. И когда мы будем есть птицу-солнце, я буду продолжать писать, чтобы оставить для грядущих поколений подробные сведения обо всех оттенках ее вкуса и запаха, о каждой капле сока, о каждом волоконце мяса.

– А Крокастль рассказал, как именно он собирается готовить птицу-солнце? - спросил Джеки Ньюхаус.

– Рассказал, - кивнул Огастус Два-пера Маккой. - Он говорит, надо взять банку пива, и отлить так, чтобы осталась примерно треть. Потом в пиво надо добавить трав и пряностей, выпотрошенную птицу насадить на банку и поставить на решетку барбекю. Он говорит, это и есть традиционный способ.

Джеки Ньюхаус хмыкнул.

– На мой взгляд, это подозрительно современный рецепт.

– Крокастль говорит, что это традиционный способ приготовления птицы-солнце, - повторил Огастус.

– Говорил и говорю, - заявил Крокастль, поднимаясь по лестнице. Дом Мустафы Штрогейма был невелик, так что лестница шла не так уж далеко от комнаты, а стены были не такими уж толстыми.

– Самое древнее пиво в мире - египетское, и египтяне готовят на нем птицу-солнце уже больше пяти тысяч лет.

– Однако пивная банка - это сравнительно недавнее изобретение, - возразил профессор Манделей, когда Зебедия Т. Крокастль появился в дверях. В руках у него была кружка, от которой поднимался пар, как от чайника, а в ней - турецкий кофе, черный, как деготь, и идущий пузырями, как битум в смоляной яме.

– Горячий у тебя кофе, - заметил Огастус Два-пера Маккой.

Крокастль опрокинул половину содержимого чашки в глотку.

– Да нет, - сказал он, - не особенно. А пивная банка - не такое уж новое изобретение. В старину мы делали их из сплава меди и олова, иногда добавляли немного серебра, иногда - нет. Тут уж все решал кузнец, смотря что у него было под рукой. Нужно было, чтобы банка держала жар. Я вижу сомнение на ваших лицах. Господа, посудите сами: конечно же, у древних египтян были пивные банки, иначе в чем им держать пиво?

От столиков, расставленных вдоль улицы, раздался хор горестных воплей. Вирджиния Бут уговорила местных жителей сыграть в нарды на деньги, и теперь обирала их подчистую. В нарды она могла надуть кого угодно.

Позади кофейни Мустафы Штрогейма был дворик, а на нем - полуразвалившаяся кирпичная жаровня, поверх которой лежала оплавившаяся местами железная решетка, и древний дощатый стол. Весь следующий день Крокастль провозился у жаровни, перекладывая кирпичи и смазывая решетку.

– Ее, наверно, уже лет сорок не разжигали, - сказала Вирджиния Бут. Никто уже не садился играть с ней в нарды, а ее кошелек разбух от мятых пиастров.

– Где-то так, - сказал Крокастль. - Может, чуть дольше. Слушай, Джинни, займись полезным делом. Я тут составил список, чего нужно купить на рынке. По большей части травы, специи и щепки дерева разных пород. Возьми одного из детей Мустафы Штрогейма, пусть идет с тобой и переводит.

– С удовольствием, Красти.

Остальные трое эпикурейцев нашли себе другие занятия. Джеки Ньюхаус подружился с жителями окрестных домов, которые с восхищением взирали на его элегантные костюмы и с восторгались его умением играть на скрипке. Огастус Два-пера Маккой подолгу гулял. Профессор Манделей занялся переводом иероглифов, выдавленных на глиняных кирпичах жаровни. По его словам, только глупец мог бы предположить, что жаровня на заднем дворе Мустафы Штрогейма была некогда посвящена Солнцу.

– Мне, как человеку разумному, - утверждал он, - сразу видно, что эти кирпичи раньше составляли часть кладки в стене некоего храма, впоследствии, с ходом тысячелетий, разобранного и использованного в хозяйстве. Вряд ли эти люди могут представить себе всю ценность этого предмета.

– Еще как могут, - ответил Зебедия Т. Крокастль. - А из этих кирпичей никогда не строили никакой храм. Они здесь с тех самых пор, как пять тысяч лет назад мы сложили эту жаровню. А раньше приходилось строить из камней.

Вирджиния Бут вернулась с рынка с полной корзинкой.

– Вот, - сказала она. - Красное сандаловое дерево, пачули, ванильные бобы, пучок лаванды, шалфей, корица, мускатный орех, несколько головок чесноку, гвоздика, розмарин. Все, что тебе было нужно, с лихвой.

Зебедия Т. Крокастль довольно ухмыльнулся.

– Птица-солнце будет в восторге, - кивнул он.

После полудня и до вечера он готовил соус для жаркого, объяснив, что, во-первых, к птице надо относиться с уважением, а во-вторых, мясо птицы-солнце нередко чуть-чуть жестковато.

Вечером эпикурейцы в полном составе расселись в плетеных креслах на улице перед кофейней, а Мустафа Штрогейм с семьей носил им чай, кофе и отвары с мятой. Зебедия Т. Крокастль объявил, что они будут есть птицу-солнце из Солнечного города в день Солнца, то есть в воскресенье, и что недурно было бы накануне воздержаться от еды, чтобы нагулять аппетит.

– У меня предчувствие беды, - проворчал перед сном Огастус Два-пера, ворочаясь на слишком маленькой для него койке. - Боюсь, причиной ей будет этот соус.

На следующее утро они были голодны как никогда. Зебедия Т. Крокастль нацепил смешной передник, на котором ядовитым зеленым цветом светились слова «ПОЦЕЛУЙ ПОВАРА!». Он уже рассыпал изюм и зерна, вымоченные в бренди, под чахлым деревом авокадо, которое росло у дома, и теперь раскладывал душистые щепки, травы и специи на углях. Мустафа Штрогейм с семьей отправились в гости к родственникам, которые жили на другом краю Каира.

– Спички у кого-нибудь есть? - спросил Крокастль.

Джеки Ньюхаус вытащил зажигалку «зиппо» и подал ее Крокастлю. Тот поджег сухие листья корицы и лавра под углями. В полуденное небо поплыл душистый дымок.

– Корица и сандал приманят птицу-солнце, - объяснил Крокастль.

– Приманят откуда? - спросил Огастус Два-пера Маккой.

– С Солнца, - ответил Крокастль. - Она там спит.

Профессор Манделей сухо кашлянул. Он сказал:

– Земля в самой ближней к Солнцу точке своей орбиты подходит к нашему светилу не ближе чем на сто сорок девять миллионов километров. Наибольшая скорость, которую может развить птица, была показана соколом-сапсаном при пикировании: пятьсот пять километров в час. Птице, чтобы долететь от Солнца до нас на такой скорости, понадобится больше тридцати восьми лет - если, конечно, она выдержит тьму, холод и пустоту космоса.

– Конечно, - согласился Зебедия Т. Крокастль. Он заслонил глаза рукой, прищурился и посмотрел вверх. - Вон она.

Казалось, птица вылетела прямо из Солнца, хотя этого, разумеется, быть не могло. Да и смотреть прямо на солнце в зените нельзя.

Сначала это была просто тень, черная тень на фоне Солнца и синего неба, потом на ее крылья упал солнечный свет, и все глядящие с земли на птицу-солнце эпикурейцы затаили дыхание. Вам никогда не приходилось видеть, как солнечный свет играет на перьях птицы-солнца, иначе вы так и ходили бы до сих пор, затаив дыхание.

Птица-солнце махнула широкими крыльями раз, другой, и начала медленно, кругами, снижаться к кофейне Мустафы Штрогейма.

Она уселась на ветку авокадо. Оперение ее переливалось золотом, пурпуром и серебром. Она была поменьше индейки и побольше петуха; у нее были длинные ноги, а гордо посаженная голова на гибкой, как у цапли, шее была похожа на орлиную.

– Она прекрасна, - сказала Вирджиния Бут. - Взгляните-ка на те два длинных пера у нее на голове. Какая прелесть!

– Они и впрямь прелестны, - согласился профессор Манделей.

– Чем-то мне знакомы эти перья, - пробормотал Огастус Два-пера Маккой.

– Прежде, чем жарить птицу, эти перья выдергивают, - сказал Зебедия Т. Крокастль. - Так всегда делают.

Птица-солнце сидела на ветке авокадо и солнце светило прямо на нее. Казалось, она мягко светится сама, словно каждое ее перо сделано из солнечного света, переливающегося всеми оттенками пурпурного, зеленого и золотого цвета. Она подняла одно крыло и принялась чистить перья клювом. Она бережно укладывала каждое перышко на надлежащее место, а когда закончила с одним крылом, принялась за другое. Наконец она издала удовлетворенное щебетание и слетела с ветки на землю.

Там она неуверенно зашагала по засохшей глине, близоруко поглядывая по сторонам.

– Смотрите! - прошептал Джеки Ньюхаус. - Она нашла зерна!

– Она как будто их и искала, - сказал Огастус Два-пера Маккой. - Словно бы знала, что они должны там быть.

– Я их всегда там и рассыпаю, - хмыкнул Зебедия Т. Крокастль.

– Она так красива, - сказала Вирджиния Бут. - Однако сейчас, когда она ближе, видно, что она намного старше, чем я думала. Глаза у нее мутные, и ноги трясутся. И все равно она прекрасна.

– Птица Бенну - прекраснейшая из птиц, - промолвил Зебедия Т. Крокастль.

Вирджиния Бут неплохо знала египетский - ровно настолько, чтобы разобраться в меню. Слова Зебедии поставили ее в тупик.

– Птица Бенну, - объяснил профессор Манделей, - живет на дереве рода Persea. На голове у нее два пера. Иногда ее изображают похожей на цаплю, иногда - на орла. Есть и другие изображения, но они слишком неправдоподобны, чтобы их повторять.

– Она все съела - и изюм, и зерно! - воскликнул Джеки Ньюхаус. - Смотрите, как ее шатает спьяну - но как она величественна, даже в подпитии!

Зебедия Т. Крокастль подошел к птице-солнцу, которая стояла, с трудом удерживаясь на ногах, под ветвями авокадо. Он остановился прямо перед птицей а затем медленно, очень медленно поклонился, как кланяются очень старые люди - медленно, со скрипом - но все же поклонился. И птица-солнце поклонилась ему в ответ, и свалилась на землю. Зебедия Т. Крокастль бережно поднял ее на руки, обняв, как ребенка, и понес ее на задний двор кофейни Мустафы Штрогейма, и все пошли следом за ним.

Сначала он выдернул два величественных пера из хохолка и отложил их в сторону.

Потом, не ощипывая птицу, он выпотрошил ее и бросил потроха на дымящиеся угли. Он сунул внутрь птицы наполовину опорожненную банку с пивом и аккуратно поместил птицу на решетку.

– Птица-солнце жарится быстро, - предупредил он. - Готовьте тарелки.

Древние египтяне приправляли пиво кардамоном и кориандром, поскольку хмеля не знали. Оно имело резкий пряный вкус и прекрасно утоляло жажду. Напившись такого пива, можно было строить пирамиды, и иногда их действительно строили. Испаряясь, пиво в банке, поставленной на угли, парило, сдабривало и увлажняло мясо птицы-солнца изнутри. От жара углей занялись и сгорели перья, мгновенно, словно вспышка магния, настолько яркая, что эпикурейцам пришлось отвести глаза.

В воздухе повис аромат жареной птицы, изысканнее павлина, сочнее утки. У эпикурейцев потекли слюнки. Казалось, не прошло и минуты с того момента, когда Зебедия начал готовить птицу, но вот он уже снял ее с решетки и водрузил на стол. Потом он взял разделочный нож, разрезал птицу и разложил дымящиеся кусочки по тарелкам. Сверху он полил каждый кусочек соусом, а скелет положил прямо на угли.

Члены Эпикурейского клуба уселись вокруг старого дощатого стола на заднем дворе кофейни Мустафы Штрогейма и принялись за еду.

– Зебби, это волшебно! - сказала Вирджиния Бут, не прекращая жевать. - Тает во рту. Просто райский вкус.

– Солнечный вкус, - возразил Огастус Два-пера Маккой, опустошавший тарелку с такой скоростью, на которую способны только очень крупные мужчины. В одной руке он держал ножку, в другой - кусочек грудки.

– Это лучшее, что я когда-либо ел, и мне ничуть не жаль, что я ее ем, хотя я, наверно, буду скучать по дочери.

– Идеальный вкус, - сказал Джеки Ньюхаус. - Как любовь, как прекрасная музыка. Как истина.

Профессор Манделей раскрыл тетрадь с подшивкой протоколов Эпикурейского клуба и записывал свои ощущения от мяса птицы, а также ощущения других эпикурейцев. При этом он старался не капать жиром на страницу, отставляя подальше другую руку, в которой держал крылышко, и откусывая аккуратные кусочки.

– Странно, - сказал Джеки Ньюхаус. - Чем дольше я жую мясо, тем горячее оно становится. Во рту, да и в животе.

– Это да, - подтвердил Зебедия Т. Крокастль. - Так оно и бывает. К этому лучше готовиться заблаговременно. Есть угли, огонь, светляков, чтобы привыкнуть. Иначе может показаться тяжеловато для желудка.

Зебедия Т. Крокастль занялся головой птицы, и перемалывал тонкие косточки крепкими зубами. По его рту плясали маленькие молнии, но он только ухмылялся и продолжал жевать.

Скелет птицы-солнца раскалился на углях до оранжевого свечения, а потом вспыхнул ярким белым светом. Воздух в заднем дворе кофейни Мустафы Штрогейма жарко дрожал, все плыло в нем, и люди вокруг стола видели все вокруг словно бы сквозь поток воды или сна.

– Какая прелесть! - продолжала Вирджиния Бут. - Никогда ничего лучше не ела. Это вкус моей юности. Это вкус вечности.

Она облизала пальцы и взяла последний кусочек мяса с тарелки.

– Птица-солнце из Солнечного города, - сказала он. - Как еще ее называют?

– Феникс из Гелиополиса, - ответил Зебедия Т. Крокастль. - Это та самая птица, которая умирает в огне и рождается из пепла вновь, поколение за поколением. Это птица Бенну, которая летит над водами, когда наступает темнота. Когда ей приходит срок, она сгорает на костре, сложенном из дерева редких пород, из трав и пряностей, и рождается вновь из пепла, раз за разом, бесконечно.

– Как жжет! - воскликнул профессор Манделей. - Словно у меня внутри разожгли костер!

Он глотнул воды, но, судя по его виду, это не помогло.

– Смотрите, что это с моими пальцами? - удивилась Вирджиния Бут.

Она подняла руку. Ее пальцы светились изнутри.

Воздух раскалился настолько, что в нем можно было печь яйца.

Послышалось громкое шипение. Два желтых пера в волосах Огастуса Два-пера Маккоя занялись искрами, словно бенгальские огни.

– Крокастль! - крикнул Джеки Ньюхаус, охваченный пламенем. - Скажи честно: как долго ты уже ешь Феникса?

– Чуть больше десяти тысяч лет, - ответил Зебедия. - Плюс-минус пару тысяч. Это нетрудно, единожды научившись. А вот научиться действительно нелегко. Но этот Феникс удался мне лучше всего. Или я должен сказать, «на этот раз я лучше всего поджарил этого Феникса»?

– Твои годы! - воскликнула Вирджиния Бут. - Они сгорают, как старая кожа!

– Именно так, - признал Зебедия. - Только надо привыкнуть к жару, прежде чем браться за еду. А то можно просто сгореть начисто.

– Почему же я не помнил этого? - спросил Огастус Два-пера Маккой сквозь языки яркого пламени, плясавшие вокруг него.

– Почему я не помнил, что именно так уехал мой отец, и его отец, что они отправились в Гелиополис отведать Феникса? И почему я вспомнил об этом сейчас?

– Потому что с тебя, как старая кожа, слезают годы, - отозвался профессор Манделей. Он закрыл тетрадь в кожаной обложке, как только страница, на которой он писал, вспыхнула. Края тетради обуглились, но записи должны были остаться в целости.

– Когда сгорают годы, возвращаются потерянные в них воспоминания.

Сейчас, в волнах раскаленного воздуха, он казался менее бесплотным. И он улыбался. Еще никто не видел, как улыбался профессор Манделей.

– Так мы сгорим, и от нас ничего не останется? - спросила раскаленная добела Вирджиния. - Или сначала мы догорим до детства, потом - превратимся в призраков, ангелов, а потом придем снова? Какая разница! Красти, как весело!

– Возможно, - предположил Джеки Ньюхаус, - в соусе недоставало уксусу. К такому мясу явно надо подавать что-нибудь покрепче.

И он исчез, оставив после себя только едва различимый гаснущий след.

– Chacun a son gout , - произнес Зебедия Т. Крокастль (по-французски это значит «о вкусах не спорят»), облизал пальцы и покачал головой.

– Лучший из всех, - добавил он, с чувством крайнего удовлетворения.

– Прощай, Красти, - сказала Вирджиния. Она протянула раскаленную добела руку и крепко пожала темные пальцы Зебедии, задержавши ладонь на секунду, а может, на две.

А потом на заднем дворе кавы (или кофейни) Мустафы Штрогейма, что в Гелиополисе (который некогда был Городом Солнца, а теперь стал окраиной Каира) не осталось ничего, кроме белого пепла, поднятого налетевшим ветерком и осевшего, словно сахарная пудра или легкий снежок, и никого, кроме молодого человека с черными-черными волосами и ровными жемчужно-белыми зубами, снимавшего передник с надписью «Поцелуй повара!».

В горстке пепла в кирпичной жаровне шевельнулась крошечная золотисто-алая птичка, словно пробуждаясь от сна впервые в жизни. Она тоненько пискнула и посмотрела прямо на солнце - так ребенок смотрит на родителя. Она расправила крылья, словно высушивая их, а потом, собравшись с силами, взлетела прямо вверх, к солнцу, и никто не проводил ее взглядом - только молодой человек на заднем дворе кофейни.

У его ног лежали два длинных золотистых пера, покрытые пеплом, который когда-то был дощатым столом. Он поднял их, сдул с них пепел и почтительно спрятал во внутренний карман пиджака. Потом он аккуратно сложил передник и отправился в путь.


*


Холлиберри Два-пера Маккой была уже немолода, у нее уже были дети и уже появлялась седина в ее черных волосах, уложенных в пучок, в который были воткнуты два золотых пера. И сейчас еще было видно, что когда-то в этих перьях было что-то особенное, но очень, очень давно. Холлиберри была президентом Эпикурейского клуба, горстки богатых бездельников, много лет назад унаследовав этот пост от своего отца.

До меня доходили слухи, что эпикурейцы снова начинают роптать. Они заявляют, что уже все попробовали.

НАДГРОБИЕ ДЛЯ ВЕДЬМЫ

Для HMG - подарок на день рождения,

пусть и с опозданием


На краю кладбища была похоронена ведьма; это все знали. Сколько Ник себя помнил, мистрис Оуэнс говорила, чтобы он держался как можно дальше от этого места.

– Почему? - спрашивал он.

– Ни одной живой душе там делать нечего, - объясняла мистрис Оуэнс. - Сыро там, на том конце, того и гляди заболеешь. Болото, одним словом. Пропадешь, и вся недолга.

Мистер Оуэнс в своих ответах проявлял больше уклончивости и меньше фантазии.

– Нехорошее там место, - коротко заявлял он.

Само кладбище кончалось у подножия холма, под старой яблоней, и было огорожено проржавевшей железной решеткой с маленькими остриями по верхнему краю. За оградой же начинался пустырь, густо поросший крапивой и прочей никчемной травой, пробивающейся сквозь кусты ежевики и осенний сор, и Ник, мальчик в целом неплохой и весьма послушный, никогда не лазил за ограду, а только подходил к ней и смотрел сквозь прутья. Он понимал, что ему чего-то не договаривают, и это раздражало его.

Ник поднялся обратно на холм, к старой церкви посреди кладбища, и дождался темноты. В тот момент, когда сумерки сгустились и из серых стали фиолетовыми, со шпиля послышался шорох, словно кто-то перебирал складки тяжелого бархата. Это Сайлас выбрался из своего лежбища на колокольне и головой вперед спустился по шпилю.

– Что там, на дальнем конце кладбища? - спросил его Ник. - После Гаррисона Уэствуда, который «приходской пекарь», и его жен, Марион и Джоан?

– А что? - спросил Сайлас, опекун Ника, отряхивая пыль с черного сюртука длинными белыми пальцами.

Ник пожал плечами.

– Просто интересно.

– Там неосвященная земля, - ответил опекун. - Понимаешь, что это значит?

– Не очень, - сказал Ник.

Сайлас прошелся по тропинке, не задев ни одного опавшего листа, и уселся на каменную скамью рядом с Ником.

– Есть те, - вкрадчиво сказал он, - кто верит, что вся земля священна. Что она была священна еще до того, как пришли мы, и останется священной после нас. Но здесь, в ваших странах, церкви и земли, отведенные для того, чтобы хоронить людей, благословляют, чтобы они стали святыми. А отдельно за оградой оставляют неосвященные земли - их еще называют «землей горшечника» - где хоронят преступников, самоубийц и тех, кто не имел веры.

– Значит, те, кто похоронен в земле по ту сторону ограды - плохие люди?

Сайлас приподнял безупречно ровную бровь.

– Хмм… вовсе нет. Если подумать, давненько меня не ставили в тупик простым вопросом. Пожалуй, я не смогу сказать, что кто-то из них был особенно ужасным грешником. И не стоит забывать, что в давние времена тебя могли повесить, если ты стащил всего один шиллинг. И потом, всегда есть люди, которые считают, что их жизнь настолько невыносима, что лучшее, что они могут с ней сделать - приблизить ее конец и перейти на другую грань существования.

– То есть они себя убивают? - спросил Ник. Ему было лет восемь. Он был наивен и любознателен, но неглуп.

– Именно так.

– И у них получается? Когда они умирают, они становятся счастливее?

Сайлас неожиданно улыбнулся - так широко, что показались клыки.

– Иногда. По большей части - нет. К примеру, есть люди, которые считают, что им жилось бы лучше, если бы они уехали куда-нибудь в другое место, а приехав туда, понимают, что ничего не вышло. Куда бы ты ни отправился, от себя не уйти. Если ты меня понимаешь.

– Вроде понимаю, - сказал Ник.

Сайлас потрепал мальчика по голове.

Ник спросил:

– А как насчет ведьмы?

– Ну да, конечно, - вздохнул Сайлас. - Самоубийцы, преступники и ведьмы. Те, кто умер, не получив отпущения грехов.

Он поднялся на ноги - полуночная тень в сгустившемся сумраке.

– Одни разговоры, - заявил он, - а я еще даже не завтракал. Смотри не опоздай на урок.

Серые кладбищенские сумерки заполнили то место, где он только что стоял полуночной тенью, раздался бархатный вздох, и Сайлас исчез.

Когда Ник подошел к склепу мистера Пенниуорта, уже вставала луна, и Томас Пенниуорт («лежит здесь в надежде на благостное воскресение») уже ждал его, пребывая не в самом лучшем расположении духа.

– Ты опоздал, - сказал он.

– Извините, мистер Пенниуорт.

Пенниуорт неодобрительно поцокал языком. На прошлой неделе он преподавал Нику Элементы и Гуморы, и его ученик никак не мог запомнить, что есть что. Ник ожидал, что сейчас ему устроят контрольную, но вместо этого мистер Пенниуорт сказал:

– Думаю, самое время потратить несколько дней на практические занятия. Время-то идет.

– Неужели? - спросил Ник.

– Боюсь, что так, мастер Оуэнс. Ну-с, как у тебя дела с исчезанием?

Ник очень надеялся, что как раз это и не спросят.

– Нормально, - сказал он. - То есть… вы же знаете.

– Нет, мастер Оуэнс, не знаю. Не соизволите показать?

У Ника екнуло сердце. Он глубоко вздохнул, напрягся, зажмурился и изо всех сил попытался исчезнуть.

Это не произвело на мистера Пенниуорта особого впечатления.

– Фу! Это не то. Совсем не то. Учись ускользать и исчезать, мальчик мой, как то подобает мертвым. Ускользать сквозь тени. Исчезать из виду. Давай еще раз.

Ник, напрягшись еще сильнее, попробовал еще раз.

– Ты исчез ровно настолько, насколько исчез твой нос, - заявил мистер Пенниуорт. - А твой нос чудовищно заметен. Равно как и все остальное. Равно как и весь ты, целиком. Во имя всего святого, очисти ум от всяких мыслей. Давай. Ты - безлюдная улица. Ты - пустынный коридор. Ты - ничто. Тебя не увидать глазами. Тебя не удержать умом. Тебя здесь нет - нет никого и ничего.

Ник попробовал еще раз. Он закрыл глаза и попытался представить себе, как он исчезает в каменной кладке склепа, становится лишь тенью в ночи и ничем больше. Он чихнул.

– Отвратительно, - вздохнул мистер Пенниуорт. - Просто отвратительно. Боюсь, мне все же придется вызвать твоего опекуна.

Он покачал головой.

– Ладно. Гуморы. Перечисли их.

– Э-э… сангвинический. Холерический. Флегматический… и этот… как его… меланхолический.

Следующим уроком была грамматика и сочинительство. Преподавала их мисс Летиция Борроус, «умершая девицей (Вреда не причинила Я никому на свете, А ты сказать так можешь, Читая строки эти?)». Ник нравилась мисс Борроус, в ее маленькой гробнице было очень уютно, и ее легко было отвлечь от темы урока.

– Говорят, там в непосвяще… то есть, в неосвященной земле - ведьма, - как бы вскользь сказал он.

– Да, дорогой. Но тебе не стоит туда ходить.

– Почему?

Мисс Борроус улыбнулась - покойно и бесхитростно.

– Мы с ними не знаемся, - пояснила она.

– Но ведь здесь кладбище, так ведь? Ну, и мне можно ходить, куда захочу?

– Я бы от этого воздержалась, - сказала мисс Борроус.

Ник был послушен, но любознателен. После уроков он пошел к семейному склепу Гаррисона Вествуда, пекаря, с семьей - склеп был украшен статуей ангела, с крыльями, но без головы - однако свернул не к дальнему концу кладбища, а вверх по склону холма, где лет тридцать назад кто-то устроил пикник, в результате чего там выросла большая яблоня.

Кое- что из уроков Ник усвоил очень хорошо. Пару лет назад он нарвал здесь зеленых яблок, кислых, с белыми зернышками внутри, и очень пожалел об этом, объевшись ими настолько, что потом мучался болями в животе несколько дней, а мистрис Оуэнс наставляла его, что можно есть, а что нельзя. Теперь он дожидался, пока яблоки созреют и их можно будет есть, и никогда не ел больше двух или трех за ночь. Яблоки кончились неделю назад, но на яблоне ему всегда лучше думалось.

Он вскарабкался по стволу до своего любимого места в развилке двух веток и посмотрел на неосвященную землю внизу, поросший ежевикой и некошеной травой пустырь, залитый лунным светом. Интересно, подумал он, ведьма старая, с железными зубами и живет в избушке на курьих ножках - или она костлявая, с длинным носом и верхом на метле?

И тут ему захотелось есть. Жаль, что он съел все яблоки, которые были на яблоне. Хоть бы одно осталось…

Он огляделся и вдруг ему показалось, что он что-то увидел. Он пригляделся, и еще раз пригляделся, для пущей уверенности. Там было яблоко, красное, спелое.

Ник очень гордился своим умением лазать по деревьям. Он скользнул по веткам - одна, другая - воображая, что он Сайлас и ловко взбирается прямо по гладкой стене. Яблоко, такое красное, что в лунном свете казалось почти черным, висело чуть дальше, чем он мог достать. Ник медленно двинулся вперед по ветке, пока оно не оказалось почти прямо над головой. Потом он потянулся к нему и кончикам пальцев коснулся этого вкуснейшего яблока.

Ему не суждено было его попробовать.

Послышался треск, громкий, словно выстрел из ружья, и ветка под ним сломалась.


*


Он очнулся от пронизавшей его боли. Она была острой, как лед, а цветом - как медленный раскат грома. Он лежал в траве посреди летней ночи.

Земля под ним была довольно мягкой и странно теплой. Он пощупал ее рукой и ощутил под пальцами что-то вроде теплого меха. Оказалось, он упал на кучу, куда садовник сваливал скошенную траву, и уцелел. Грудь, однако, болела, а еще болела нога - похоже, он свалился сначала на нее и вывихнул.

Ник застонал.

– Баю-баюшки-баю, - послышалось позади. - Ты откуда взялся? Свалился, прямо как камень с неба. Это разве дело?

– Я полез на яблоню, - объяснил Ник.

– Вот как. Покажи-ка ногу. Сломал, поди, точно как ту ветку.

Ник почувствовал прикосновение холодных пальцев.

– Нет, не сломал. Вывихнул, а то и растянул. Чертовски тебе повезло, что ты свалился на эту кучу. Ладно, это еще не конец света.

– И то ладно, - согласился Ник. - А все равно больно.

Он повернул голову и посмотрел назад. Она была постарше, чем он, но все равно не взрослая, и во взгляде ее не было ни дружелюбия, ни неприязни. Была, скорее, настороженность. Лицо у нее было умное и нисколько не красивое.

– Я Ник, - сказал он.

– Живой мальчик? - уточнила она.

Ник кивнул.

– Я так и думала. Слышали мы о тебе, даже здесь, за оградой. Тебя как зовут?

– Оуэнс, - сказал он. - Никто Оуэнс. Или просто Ник.

– Привет, мастер Ник.

Ник поглядел на нее. На ней была простая белая рубаха. Волосы у нее были мышиного цвета, длинные, и в лице было что-то гоблинское - намек на косую улыбку, который, казалось, не исчезал, какое бы выражение на этом лице не появлялось.

– Ты самоубийца? - спросил он. - Или украла шиллинг?

– Ни разу ничего не крала, хоть бы и платка. Вообще-то, - весело добавила она, - самоубийцы вон там, за кустом боярышника, а висельники - в зарослях ежевики, оба-двое. Один чеканил монету, а другой был разбойник с большой дороги, хотя я лично думаю, вряд ли - небось, обирал запоздавших прохожих.

– Вон что, - сказал Ник. Потом в нем проснулись былые подозрения и он осторожно спросил:

– Тут, говорят, похоронили ведьму?

Она кивнула.

– Сначала утопили, потом сожгли, а уж потом похоронили и даже надгробия не поставили.

– Тебя утопили и сожгли?

Она уселась на кучу травы рядом с ним и положила холодные ладони на его ноющую ногу.

– Приходят это они ко мне прямо на рассвете, я и проснуться не успела, и вытаскивают меня прямо посередь деревенского луга. «Ты, - кричат, - ведьма!», а сами все жирные, гладкие, розовые с утра, что твои поросята, отмытые, чтобы на рынок везти. И выходят по одному вперед, и начинают, что у них-де и молоко киснет, и лошади хромеют, и тут встает мистрис Джемайма, самая жирная, поросявая, и гладкая из всех, и говорит, что ей вот Соломон Поррит дал от ворот поворот, а вместо того так и вьется у бани подглядывать, что оса над медом, и это, говорит, я его так заговорила, и бедняжку как есть околдовала. И тогда привязали меня к стулу и давай макать в утиный пруд, мол, если я ведьма, так мне ничего не будет, не утону, а если не ведьма, тогда да. А Джемаймин отец им дал монету в четыре пенса, чтоб они подольше стул под водой подержали, чтоб посмотреть, захлебнусь я или нет, а вода такая зеленая, гадкая.

– И ты захлебнулась?

– Еще как. Как вдохнула воды, так и окочурилась.

– А! - сказал Ник. - Так ты, значит, все-таки не была ведьма.

Девушка внимательно посмотрела на него и улыбнулась углом рта. Она все еще была похожа на гоблина, но теперь - на вполне симпатичного гоблина, и Нику пришло на ум, что ей совсем не нужно было волшебство, чтобы привадить Соломона Поррита, достаточно было одной такой улыбки.

– Ерунда какая. Конечно, была. Они это поняли, когда отвязали меня от стула и разложили на лугу, как есть мертвую, всю в ряске и вонючем иле. Я тогда глаза как закатила, и прокляла их всех и каждого, прямо там, на лугу, утром, чтоб им вовек покоя не знать в могиле. Я и сама удивилась, как оно запросто вышло, это проклятье. Вроде как когда пляшешь и слышишь новый танец, который и не слыхала раньше никогда, и не знаешь вовсе, а ноги сами уже пляшут и готовы плясать хоть до рассвета.

Она вскочила и закружилась в танце - босые ноги блестели в свете луны.

– И вот так, вместе с вонючей водой и моим последним вздохом, из меня выскочило проклятье. А потом я скончалась. Они жгли мое тело на костре посреди луга, пока остались только уголья, и бросили их в яму за кладбищенской оградой, и даже надгробия не поставили.

Только теперь она остановилась и на мгновение, казалось, стала печальной.

– А их всех похоронили на этом кладбище? - спросил Ник.

– Ни одного, - подмигнула ему ведьма. - В субботу сразу после того, как меня утопили и поджарили, мастеру Порринджеру привезли ковер, прямо из Лондона, отличный ковер. Вышло, правда, так, что ковер тот был не только доброй работы и доброй шерсти. В нем, оказывается, занесли чуму, и уже к понедельнику пятеро харкали кровью и почернели не хуже, чем я, когда меня вытащили из огня. Еще через неделю от чума вымерла чуть не вся деревня, и всех зачумленных без разбора бросили в чумную яму, которую выкопали подальше от города, да и закопали потом.

– И так умерли все-все?

Она пожала плечами.

– Все, кто смотрел, как меня топят и жгут. Ноге полегче не стало?

– Стало, - сказал он. - Спасибо.

Ник встал и, прихрамывая, слез с кучи травы. Он оперся о железную изгородь и спросил:

– Так ты всегда была ведьмой? То есть, еще до того, как ты их прокляла?

– Да надо ли быть ведьмой, чтоб Соломон Поррит стал болтаться вокруг моего дома, - фыркнула она.

Вряд ли это можно считать ответом на мой вопрос, подумал Ник, но не стал говорить этого вслух.

– Как тебя зовут? - спросил он.

– Надгробия у меня нет, - она состроила печальную гримасу. - Могут звать как угодно. Так ведь?

– Но у тебя ведь есть имя?

– Лиза Хемпсток, прошу любить и жаловать, - ядовито отозвалась она.

И добавила:

– Всего делов-то, поставить надгробие. Вон там, видишь? Только по крапиве и видно, где я лежу.

Она сказала это так печально, что Нику вдруг захотелось обнять ее. И тут его осенило, когда он протискивался сквозь ограду: он поставит Лизе Хемпсток надгробие, и на нем будет ее имя. И тогда она улыбнется.

Он повернулся, чтобы помахать ей на прощанье, но она уже исчезла.


*


Обломки чужих надгробий и статуй валялись по всему кладбищу, но Ник понимал, что сероглазой ведьме на горшечном поле они совсем не нужны. Ей нужно что-то другое. Он решил никому не говорить о том, что собирался сделать, не без оснований полагая, что делать это ему тут же запретят.

За последние несколько дней он придумал множество планов, один сложнее и хитроумнее другого. Мистер Пенниуорт пришел в отчаяние.

– Похоже, - объявил он, почесывая свои пыльного цвета усы, - знания твои с каждым днем становятся все хуже и хуже. Исчезание тебе не дается. Ты слишком заметен, мальчик мой. Тебя невозможно не увидеть. Наверно, если бы ты явился ко мне в гости в компании с лиловым львом, зеленым слоном и алым единорогом, на котором восседал бы король Англии в горностаевой мантии, то люди глазели бы на тебя и только на тебя, а все остальное сочли бы не стоящим внимания.

Ник лишь молча глядел на него. Он как раз задумался над тем, нет ли в местах, где обитают живые, специальных магазинов, торгующих исключительно надгробиями, и если есть, то как ему найти такой магазин, и Исчезание его заботило меньше всего.

Он ловко воспользовался склонностью мисс Борроус отвлекаться от тем грамматики и сочинительства, чтобы выспросить все насчет денег - зачем они нужны, и как ими пользоваться, чтобы получить то, что тебе нужно. У Ника скопилось немало монет, которые он собирал все эти годы (он, кстати, давно сообразил, что лучшее место, где нужно искать деньги - там, где парочки сидели, обнимались, целовались и валялись на траве в тиши кладбища; потом, когда они уходили, в траве нередко попадались монетки), и он решил, что они, наконец, могут принести хоть какую-нибудь пользу.

– Сколько может стоить надгробие? - спросил он у мисс Борроус.

– В мое время, - ответила она, - они шли по пятнадцать гиней. Сейчас - даже не знаю. Наверно, дороже. Намного дороже.

У Ника было пятьдесят три пенса. И он точно знал, что этого не хватит.

Последний раз Ник заходил в гробницу Индиго четыре года - почти полжизни - назад. Но как туда идти, он прекрасно помнил. Он поднялся на холм, откуда был виден весь город - выше яблони, даже выше шпиля на развалинах церкви, туда, где на вершине торчал, словно гнилой зуб, Фробишеров склеп. Он проскользнул внутрь и стал спускаться, все ниже и ниже, и еще ниже, по узким каменным ступеням, вырезанным прямо в толще холма, все дальше и дальше, пока не вошел в зал глубоко под его подножием. В гробнице было темно, как в самой глубокой шахте, но Ник видел не хуже мертвых, и здесь не было для него секретов.

Вдоль стен похоронного зала кольцом лежал Убиец. Он ничуть не изменился и, как и прежде, испускал струйки дыма, злобы и жадности. На этот раз, однако, Ник совсем не испугался.

БОЙСЯ МЕНЯ, шептал Убиец. ИБО Я СТРАЖ СОКРОВИЩ, ЧТО НЕ БУДУТ УТРАЧЕНЫ.

– Да не боюсь я тебя, - сказал Ник. - Ты что, забыл? Мне нужно отсюда кое-что взять.

НИЧТО НЕ ПОКИНЕТ ГРОБНИЦУ, послышалось из дымно извивающейся тьмы. НОЖ, БРОШЬ, КУБОК. Я СТРАЖ ИМ ВО ТЬМЕ. Я ЖДУ.

В середине зала лежал большой камень, а на нем были каменный нож, брошь и кубок.

– Извини, что спрашиваю, - начал Ник, - но это твоя могила?

ХОЗЯИН ОСТАВИЛ НА СТРАЖЕ НАС ЗДЕСЬ, НА ЭТОЙ РАВНИНЕ, ЗАКОПАЛ НАШИ ЧЕРЕПА ПОД ЭТИМ КАМНЕМ, ОСТАВИЛ НАС ЗДЕСЬ, ЗНАЯ, ЧТО НАМ ДЕЛАТЬ. МЫ ХРАНИМ СОКРОВИЩА, ПОКА ХОЗЯИН НЕ ВЕРНЕТСЯ.

– Думаю, он о тебе просто забыл, - заметил Ник. - Скорее всего, он уже давно умер.

МЫ УБИЕЦ. МЫ СТРАЖ.

Ник попытался представить себе, сколько лет назад самая глубокая гробница под холмом стояла посреди равнины, и понял, что это было неимоверно давно. Он чувствовал, как его оплетают волны страха, которые испускает Убиец, подобно плотоядному растению, расправляющему цепкие щупальца. Его охватил холод, словно снежная гадюка укусила его в самое сердце, и ледяной яд медленно сочится по всему телу.

Он шагнул вперед, к камню, нагнулся и взял в руки холодную брошь.

ШШШШ! шипел Убиец. МЫ СТОРОЖИМ ИХ ДЛЯ ХОЗЯИНА!

– Он не будет ругаться, - сказал Ник и шагнул назад, к каменным ступеням, стараясь не наступать на высохшие останки людей и животных на полу.

Убиец злобно растекся по залу, наполняя его дымными призрачными клубами. Потом он замер.

ОНА ВЕРНЕТСЯ, сказал он на три сплетающихся голоса. ОНА ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ.


*


Ник со всех ног бросился вверх по ступеням. На середине пути ему показалось, что за ним кто-то гонится, но когда он выбежал из Фробишерова склепа и вдохнул холодный предрассветный воздух, никого вокруг не было.

Ник сидел на вершине холма, сжимая в руках брошь. Сначала он думал, что она вся черная, но потом, когда взошло солнце, он увидел, что внутри камня в скрепах черного металла переливаются темно-красные вихри. Камень был размером с яйцо дрозда, и Ник смотрел в него, пытаясь глазами и душой разглядеть, что движется там, в пламенном мире, в сердце алого камня.

Вокруг камня, зажатого в черных когтях, вилось что-то змееподобное, только у него было слишком много голов. Ник подумал, что так, наверно, выглядел бы Убиец, если бы выполз из подземелья на свет.

Он пошел вниз по склону холма, напрямик, одному ему известными дорожками в зарослях плюща вокруг семейного склепа Бартлби (изнутри доносилось ворчание - семейство Бартлби готовилось ко сну), вниз, вниз, через решетку, на неосвященный пустырь.

– Лиза! Лиза! - позвал он и огляделся.

– Доброго утра тебе, балда, - услышал он.

Увидеть Лизу Ник не мог, но тень под боярышником была гуще обычного, и когда он подошел поближе, он увидел что-то жемчужно-прозрачное в лучах рассвета. Что-то, похожее на девушку, сероглазое.

– Мне бы спать уже, как всем приличным людям, - сказала она. - Что это ты принес такое?

– Я насчет надгробия, - объяснил он. - Что ты хочешь, чтоб на нем было написано?

– Как меня звали, - ответила она. - Там должно быть мое имя, с заглавного Э, потому что Элизабет, как та королева, которая умерла, когда я родилась, и с заглавного Х, потому что Хемпсток. А больше и не знаю, я читать почти и не умела.

– А даты? - спросил Ник.

– Уильям Завиватель, тыща шестьсят шесть, - нараспев произнесла она, и ее слова едва не заглушил шелест ветра в ветвях боярышника.

– Большое Э, пожалуйста. И большое Х.

– А ты где-то работала? - спросил Ник. - Ну, то есть, когда не была ведьмой?

– Белье стирала, - ответила мертвая девушка, и рассвет залил пустырь, посреди которого одиноко стоял Ник.

Было девять утра, и все спали. Ник решил, что не будет ложиться. У него ведь была цель. Ему было восемь лет, и ничто за оградой кладбища не могло его испугать.

Ему нужна одежда. То, что он всегда носил - бесформенное серое покрывало - явно не годилось. То есть для кладбища, среди серых камней и теней, в самый раз. Но если он собрался выйти за ограду, в большой мир, ему придется переодеться, чтобы не выделяться.

В склепе позади развалин церкви была кое-какая одежда, но Ник не хотел туда заходить, даже днем. Он был готов оправдываться перед мистером и мистрис Оуэнс, но не собирался объясняться с Сайласом. Ему становилось стыдно, стоило только представить себе, как в его глазах загорится гнев или, хуже того, разочарование.

На другом конце кладбища был сарайчик садовника, зеленое строение, провонявшее машинным маслом: там хранилась старая ржавая газонокосилка и всякий древний садовый инвентарь. Когда уволился последний садовник, еще до рождения Ника, про сарай забыли, и за кладбищем теперь следили по очереди добровольцы из числа местных жителей или работники муниципалитета (появлявшиеся раз в месяц с апреля по сентябрь).

Содержимое сарая защищал от воров огромный замок на двери, но Ник уже давно обнаружил, что в задней стене одна доска расшаталась. Иногда, когда ему хотелось побыть одному и спокойно подумать, он забирался в сарай.

И когда бы он сюда не залезал, внутри, прямо на двери, висела коричневая рабочая куртка, забытая или брошенная много лет назад, а под ней - испачканные чем-то зеленом старые джинсы. Они были ему слишком велики, но он подвернул штанины, пока из-под них не появились пальцы ног, и подвязал джинсы на поясе бечевкой, чтобы не спадали. В углу стояли сапоги, и он попробовал в них влезть, но они были такие большие и покрытые таким толстым слоем грязи и цемента, что он едва мог стронуться с места. Он протолкнул куртку в дырку под отошедшей доской, протиснулся наружу сам, и надел куртку. Если закатать рукава, решил он, очень даже ничего. В куртке были большие карманы, и когда он засунул туда руки, он ощутил себя едва ли не щеголем.

Ник подошел к воротам кладбища и посмотрел наружу сквозь прутья ограды. По улице проехал автобус, потом еще несколько машин. Там был шум. Там были магазины. А позади него была прохладная зеленая тень под деревьями и зарослями плюща: родной дом.

Сердце Ника часто забилось, и он шагнул навстречу миру.


*


На своем веку Эбенезер Болджер встречал немало странных типов; если бы у вас был такой же магазинчик, как у него, вы бы тоже их встречали. В заведение Эбенезера Болджера, затерянное в муравейнике Старого Города - отчасти антикварный магазин, отчасти лавка старьевщика, отчасти ростовщическая контора (и не только сам Эбенезер с трудом отделял одно от другого) - приходили разные странные люди, желающие что-либо купить или что-либо продать. Стоя за прилавком, Эбенезер Болджер торговал в полном соответствии с законом, но самые прибыльные сделки совершались в задней комнате, где он приобретал предметы, полученные не самым честным путем, и сбывал их потихоньку в надежные руки. Предприятие его было айсбергом - на поверхности виднелась только пыльный магазинчик, а все остальное было скрыто от глаз, и именно этого Эбенезер и добивался.

Эбенезер Болджер носил толстые очки и на лице его всегда было выражение некоторого неодобрения, словно он поздно понял, что ему подали чай со скисшим молоком, и он никак не может избавиться от противного вкуса во рту. Он прекрасно пользовался этим выражениям, торгуясь при покупке товара.

– Если честно, - начинал он с кислым выражением лица, - то, что вы предлагаете, вообще ничего не стоит. Дам, сколько смогу, раз уж вы говорите, что эта вещь вам так дорога.

Когда вам удавалось получить с Эбенезера Болджера сумму, хотя бы приближающуюся к той, которая предполагалась сначала, вы могли считать, что вам очень повезло.

В делах, подобных тем, которыми занимался Эбенезер Болджер, неизбежно появление самых странных людей, но мальчик, который открыл дверь в его заведение в то утро, был одним из самых странных - а ведь Эбенезер обманом облегчал карманы очень странных людей всю свою жизнь. На вид ему было лет семь от роду, а одет он был в старую коричневую куртку, не иначе как с плеча его дедушки. Он пах, как старый сарай. Он был бос. Он был длинноволос и грязен, но при этом неимоверно серьезен лицом. Руки он засунул глубоко в карманы куртки, но даже не видя их, Эбенезер понял, что в правой руке он что-то держит - очень крепко, чтобы не потерять.

– Прошу прощения, - сказал мальчик.

– И тебе привет, сынок, - настороженно ответил Эбенезер. Ох уж эти дети, подумал он. Стянут что-нибудь и бегут продавать, а то пытаются продать свои игрушки. И в том, и в другом случае он обычно отказывал им. Купишь у малыша ворованное, и обернуться не успеешь, как разъяренный родитель обвинит тебя в том, что ты, дескать, дал десятку малютке Джонни или Матильде за обручальное кольцо. Не стоят они хлопот, эти детки.

– Мне кое-что нужно для одного моего друга, - продолжал мальчик. - И я подумал, может, вы кое-что у меня купите.

– Я ничего не покупаю у детей, - решительно заявил Эбенезер Болджер.

Ник вытащил руку из кармана и положил брошь на грязный прилавок. Болджер взглянул на нее, потом он посмотрел на нее внимательно. Он снял очки. Он взял с прилавка ювелирный монокль и вставил его в глазницу. Он включил лампочку над прилавком и осмотрел камень через монокль.

– Змеиный камень? - прошептал он, не столько мальчику, сколько себе самому.

Потом он отложил монокль в сторону, снова надел очки и одарил мальчика недоброжелательным подозрительным взглядом.

– Где ты его взял?

– Вы хотите его купить? - спросил Ник.

– Ты его украл. Стащил в музее, или где-то еще, так ведь?

– Нет, - отрезал Ник. - Так вы его купите, или я найду другого покупателя?

Эбенезер Болджера резко изменился в лице. Кислое выражение сменилось самой приторной любезностью. Он широко улыбнулся.

– Извини, - сказал он. - Просто нечасто попадаются такие вещи. Не в таких лавочках, как моя. Скорее уж такое увидишь в музее. Но я, разумеется, куплю его. Знаешь что? Давай выпьем чаю с печеньем - у меня в задней комнате есть пакетик шоколадного печенья - и решим, сколько может стоить такая вещь. Что скажешь?

Ник облегченно вздохнул, заметив перемену в Болджере.

– Мне нужно, чтобы хватило на надгробный камень, - объяснил он. - На надгробие для одного моего друга. То есть подруги. Ну, то есть и не подруги вовсе, просто мы с ней недавно познакомились. Она мне ногу лечила, понимаете?

Эбенезер Болджер, не обращая особого внимания на детскую болтовню, провел мальчика за прилавок и открыл дверь в кладовку, маленькую комнату без окон, загроможденную доверху картонными коробками со всяким старьем. В углу стоял большой старый сейф. Еще там были ящик, полный скрипок без струн, куча облезлых чучел, несколько стульев без сидений, груды книг и журналов.

Рядом с дверью стоял маленький столик. Эбенезер Болджер подвинул к нему стул и уселся, не предложив Нику сесть. Он открыл ящике стола, где Ник разглядел початую бутыль виски, и вытащил почти пустой пакет с печеньем. Достав одно, он протянул его мальчику, а сам включил лампу на столике и снова погрузился в изучение броши, разглядывая красно-оранжевые вихри в камне и скрепы черного металла. Он с трудом сдержал дрожь, когда его взгляд упал на головы змея.

– Старая вещь, - сказал он. - Она (не имеет цены, подумал он) вряд ли стоит дорого, но всякое бывает.

Ник помрачнел. Эбенезер Болджер на всякий случай решил ободрить его.

– Мне только надо убедиться, что она не краденая, а то я тебе и пенса не дам. Ты взял ее в шкатулке у мамы? Или стащил в музее. Можешь рассказать мне все. Я никому не скажу. Просто мне нужно знать.

Ник покачал головой и принялся за печенье.

– Так где ты ее взял?

Ник молчал.

Эбенезер Болджер не хотел расставаться с брошью, и все же положил ее на стол и подвинул к мальчику.

– Не хочешь сказать, - он пожал плечами, - тогда забирай. Хочешь, чтобы я тебе доверял - доверься мне. Рад был иметь с тобой дело. Извини, но так не выйдет.

Ник забеспокоился. Потом он сказал:

– Я нашел ее в одной старой гробнице. Но где - не скажу.

Он замолчал, увидев, как из-под маски дружелюбия на лице Эбенезера Болджера проступила неприкрытая алчность.

– И много там еще такого?

– Если вы не хотите ее покупать, пойду к другим, - сказал Ник. - Спасибо за печенье.

– А ты что, торопишься? - задержал его Болджер. - Мама с папой ждут, что ли?

Мальчик покачал головой, и понял, что лучше было бы кивнуть в знак согласия.

– Никто, значит, не ждет. Отлично.

Эбенезер Болджер накрыл брошь ладонью.

– А теперь рассказывай, где ты ее нашел. Быстро!

– Не помню, - сказал Ник.

– Нет, так уже не пойдет. Ты давай вспоминай точно, где ты ее нашел и что там еще есть. А потом, когда вспомнишь, мы еще поговорим и ты все расскажешь.

С этими словами он встал, вышел из комнаты и запер дверь за собой большим железным ключом.

Он разжал ладонь, уставился на брошь и алчно ухмыльнулся.

Колокольчик над дверью в лавку звякнул, давая ему понять, что кто-то вошел, и он испуганно огляделся, но в лавке никого не было - просто дверь была приоткрыта, и он закрыл ее, а потом, для пущей уверенности, перевернул вывеску на двери, чтобы с улицы было видна надпись «Закрыто». Он задвинул засов, чтобы не мешали случайные назойливые посетители.

За окном осенний день из золотого стал серым, и на грязное стекло упали первые капли мелкого дождя.

Эбенезер Болджер поднял трубку с телефона на прилавке и набрал номер, стараясь не обращать внимания на мелкую дрожь в пальцах.

– Золотая жила, Том, - сказал он. - Быстро давай сюда.


*


Ник понял, что попался, когда услышал, как ключ повернулся в замке. Он потянул ручку, но дверь не подалась. Он ругал себя за то, что как дурак, дал себя заманить в ловушку, что не поверил первому впечатлению и сразу не бросился бежать, когда увидел этого кислорожего типа. Он нарушил все кладбищенские правила и все пошло наперекосяк. Что скажет Сайлас? Или мистер и мистрис Оуэнс? Он почувствовал, как подступает приступ паники, и подавил его, задушив в зародыше. Все будет хорошо. Он точно знает. Конечно, надо как-то выбираться.

Он осмотрел комнату, ставшую его ловушкой. Это была всего лишь кладовка, а в ней - стол. Кроме двери, другого входа не было.

Ник открыл ящик стола, но там были только баночки с краской (чтобы подновлять старые вещи) и кисточка. Может, плеснуть краской в лицо торговцу, он зажмурится, и хватит времени, чтобы сбежать? Он открыл одну баночку и сунул туда палец.

– Чего делаешь? - услышал он над ухом.

– Ничего, - ответил Ник, плотно закрыл крышку на банке и сунул ее в глубокий карман куртки.

Лиза Хемпсток с сомнением посмотрела на него.

– Ты зачем здесь? - спросила она. - И что это за жирняк там, за дверью?

– Это его лавка. Я хотел ему продать одну вещь.

– Зачем?

– Не твое дело, вот.

Лиза фыркнула.

– Вообще-то тебе пора идти на кладбище, - заявила она.

– Как? Он меня запер.

– И что? Ускользаешь через стену…

Он покачал головой.

– Я не умею. У меня только дома получается, да и то потому, что меня наделили кладбищенской свободой, когда я был маленький.

Он посмотрел на Лизу. Ее было почти не видно при электрическом свете, но Ник всю жизнь говорил с мертвыми людьми.

– А ты-то что здесь делаешь? Здесь не кладбище, сейчас день. Ты же не Сайлас. Ты должна быть на кладбище.

– Это для тех правила, кто похоронен на кладбище, а не в неосвященной земле. Мне никто не приказывает, чего делать или куда ходить.

Она посмотрела на дверь.

– Не нравится он мне, - добавила она. - Пойду посмотрю, чем он там занимается.

Свет мигнул, и Ник снова остался один. Где-то вдалеке прогремел гром.

В полутьме своей захламленной лавчонки Эбенезер Болджер подозрительно поднял глаза. Ему показалось, что кто-то следит за ним, но он тут же понял, что это глупо.

– Мальчишку я запер в комнате, - сказал он себе. - А дверь в лавку закрыл на засов.

Он чистил металлические скрепы вокруг змеиного камня, аккуратно, осторожно, словно археолог на раскопках, снимая черную патину с сияющего из-под нее серебра.

Он уже начал жалеть, что позвонил Тому Хастингсу, хотя этот громила был очень полезен, чтобы пугать людей. Еще он начал жалеть, что придется потом продать эту брошь. Это была вещь особая. Чем больше она сверкала в скудном свете лампочки над прилавком, тем больше он жаждал заполучить ее для себя, для себя одного.

Впрочем, там, откуда она взялась, есть еще. Мальчишка все расскажет. Мальчишка покажет, где это.

Мальчишка…

Тут ему в голову пришла некая идея. Он нехотя отложил брошь, открыл шкафчик за прилавком и вытащил оттуда жестяную коробку из-под печенья, набитую старыми конвертами, визитными карточками и обрывками бумаги.

Он порылся в ней и вытащил карточку чуть больше визитной. Карточка была с черным обрезом, а ней самой не было ни адреса, ни имени. Лишь одно слово, написанное от руки чернилами, порыжевшими от старости: «Джек».

На обороте карточки Эбенезер Болджер карандашом записал мелким аккуратным почерком точные инструкции, как пользоваться этой карточкой (хотя вряд ли он смог бы это забыть), чтобы вызвать человека по имени Джек. Нет, не вызвать. Пригласить. Таких людей не вызывают.

Во входную дверь постучали.

Болджер бросил карточку на прилавок, подошел к двери и посмотрел сквозь грязное стекло.

– Давай быстрее, - крикнул Том Хастингс. - Погода хуже некуда. Дрянная погода. Я весь промок.

Болджер открыл дверь и в лавку ввалился Том Хастингс. С его волос и дождевика капала вода.

– Что такое случилось, чего нельзя рассказать по телефону, а?

– Нам выпала удача, вот что, - с кислым выражением на лице сказал Эбенезер Болджер.

Хастингс сбросил дождевик и повесил его на дверь.

– Что за удача? С грузовика свалилось что-то стоящее?

– Сокровище, - объяснил Эбенезер Болджер. - Даже два.

Он подвел приятеля к прилавку и показал ему брошь, поднеся ее к свету.

– Никак старая?

– Еще языческая. А то и раньше. Может, друидская. Еще до прихода римлян. Она называется змеиный камень. Я такие в музеях видал. А вот такую тонкую работу видеть - нет, не приходилось. Она, наверно, королевская. Паренек, который ее нашел, говорит, что она из могилы - представь себе только курган, полный такими штуками.

– Может, стоит сделать все по закону, - задумчиво произнес Хастингс. - Заявить, что нашел клад. Нам должны будут заплатить по рыночной цене, а мы потребуем, чтобы его назвали в нашу честь. Дар Хастингса-Болджера.

– Болджера-Хастингса, - машинально поправил его Эбенезер.

Потом он сказал:

– Я знаю людей - богатых людей - которые заплатят цену больше рыночной, если смогут держать ее в руках, вот как ты сейчас (а Том Хастингс нежно гладил брошь, словно котенка), и не станут задавать лишних вопросов.

Он протянул руку и Хастингс неохотно вернул ему брошь.

– Ты сказал про два сокровища, - вспомнил Хастингс. - Где второе?

Эбенезер Болджер поднял с прилавка карточку с черным обрезом и поднес ее к глазам приятеля.

– Знаешь, что это такое?

Хастингс покачал головой.

Эбенезер положил карточку на прилавок.

– Вот есть некто, и он ищет кого-то.

– И что?

– И насколько мне известно, - продолжал Эбенезер Болджер, - тот, кого ищет некто - мальчишка.

– Да мальчишек полным-полно, - хмыкнул Том Хастингс. - Так и шныряют повсюду. одни неприятности от них. Терпеть их не могу. А этот некто, он что - ищет определенного мальчишку?

– Мой мальчишка подходит по возрасту. Он одет… ну, ты увидишь как он одет. И он нашел вот это. Может, как раз тот.

– И что, если тот?

Эбенезер Болджер снова поднял карточку, осторожно держа ее за угол и принялся медленно ей размахивать, словно проводя над невидимым пламенем.

– Возьми свечу, чтоб спать спокойно лечь, - нараспев начал он.

– … а вот топор, чтоб голову снять с плеч, - задумчиво закончил Том Хастингс. - Только вот что: если ты позовешь этого Джека, потеряешь мальца. А потеряешь мальца - не видать тебе сокровища.

И оба принялись снова и снова обсуждать все за и против: сообщить ли о мальчике или заняться сокровищем, которое в их воображении превратилось в огромную пещеру глубоко под землей, полную драгоценностей, а чтобы думалось легче, Эбенезер достал из-под прилавка бутылку сливянки и налил и себе, и приятелю по щедрой порции.

Лизе скоро наскучил их разговор, который ни к чему не приводил, а только кружился на месте, как волчок, и она вернулась в кладовку, посреди которой стоял Ник, плотно зажмурившись, сжав кулаки, весь сморщившись, как от зубной боли, и стараясь не дышать.

– Ну, а сейчас ты чего делаешь? - спросила она без особого интереса.

Он открыл глаза и выдохнул.

– Пытаюсь исчезнуть, - сказал он.

Лиза фыркнула.

– Давай еще раз, - сказала она.

Он попробовал, и на этот раз не дышал еще дольше и весь побагровел от натуги.

– Прекрати, - сказала она, - не то лопнешь.

Ник отдышался и со вздохом сказал:

– Не получается. Может, стукнуть его камнем и бежать, что есть силы?

Никаких камней в кладовке не было, и он взвесил в руке пресс-папье цветного стекла, прикидывая, сможет ли он запустить им в Эбенезера Болджера с такой силой, чтобы тот не успел его схватить.

– Их там уже двое, - сообщила ему Лиза. - И если тебя один не поймает, другой схватит, как пить дать. Они говорят - хотят, чтоб ты им показал, где взял брошку, а они тогда раскопают могилу и вытащат сокровище.

Про что еще они говорили и про карточку с черным обрезом она ему не сказала.

– И вообще, что за глупость ты придумал? Ты же знаешь, по правилам уходить с кладбища нельзя. Как будто сам напрашивался.

Нику вдруг стало очень стыдно.

– Я хотел сделать тебе надгробие, - жалобно сказал он. - Я думал, мне денег не хватит. И тогда решил продать ему брошь, чтобы купить тебе надгробие.

Лиза молчала.

– Ты что, сердишься?

Она покачала головой.

– Первый раз за пятьсот лет со мной обошлись по-доброму, - сказала она, и на лице у нее появилась тень гоблинской улыбки. - С чего же мне сердиться?

Потом она спросила:

– Так что ты делаешь, когда пытаешься исчезнуть?

– Как мистер Пенниуорт учил. «Я - пустынный коридор, я - безлюдная улица, я - ничто, меня не увидать глазами, и взгляд скользит мимо». Только ни разу не получилось.

– Это потому что ты живой, - шмыгнула носом Лиза. - С нами, мертвыми, такие вещи проходят, потому что нам приходится стараться изо всех сил, чтобы нас заметили, а для людей это не годится.

Она обняла себя руками и покачалась взад-вперед, словно обдумывая что-то. Потом она сказала:

– Это из-за меня ты попал в такую передрягу… Подойди ко мне, Никто Оуэнс.

Он сделал шаг вперед - больше и не получилось бы в этой кладовке - и она положила свою холодную руку ему на лоб: словно влажный шелк опустился на кожу.

– Ладно, - сказала она, - может, я и смогу чем помочь.

И она принялась что-то бормотать, так тихо, что Ник не мог расслышать слов. А потом она громко и четко сказала:

В пыль, в тень, в ветер, в ночь,

В сон, в ум, вон, прочь,

Вскользь, вгладь, в свет, в тьму,

Ты невидим никому.

Ника коснулось что-то огромное, прошелестело по всему тело, с головы до пят, и он задрожал. Волосы у него встали дыбом, по коже побежали мурашки. Что-то изменилось.

– Что ты сделала? - спросил он.

– Да помогла тебе немного, - ответила она. - Я и вправду мертвая, но я же мертвая ведьма, так ведь? Мы все помним.

– Но…

– Тихо! - шепнула она. - Они идут.

В замке заскрежетал ключ.

– Ладно, приятель, - этого голоса Ник еще не слышал. - Мы с тобой подружимся, правда?

И с этими словами в дверь протиснулся Том Хастингс. Он стоял в дверях, изумленно оглядывая комнату. Хастингс был огромным детиной, с тускло-рыжими волосами и красным пропитым носом.

– Эй, Эбенезер, ты же говорил, он здесь!

– Говорил, - подтвердил Болджер из-за спины Хастинга.

– Ну так вот что-то я ни разу его не вижу.

Из- за мощной спины возникло лицо Болджера, который сунул нос в комнату.

– Спрятался, - заверил он, глядя прямо на стоящего перед ним Ника.

– Ты чего, прятаться вздумал? - продолжал он громко. - Я тебя вижу. Выходи давай.

Оба они вошли в кладовку, а Ник замер прямо между ними и вспоминал уроки мистера Пенниуорта. Он старался ничем не выдавать себя и вообще не двигаться. Он чувствовал, как по нему скользят взгляды не видящих его мужчин.

– Ты еще пожалеешь, что сразу не вышел, - заявил Болджер и захлопнул дверь.

– Ладно, - он повернулся к Тому Хастингсу. - Ты стой перед дверью, чтоб он не сбежал.

И он пошел по кладовке, неуклюже заглядывая во все углы и даже нагнулся, чтобы посмотреть под столом.

Лиза хихикнула.

– Это что было? - спросил Том Хастингс, резко оборачиваясь.

– Я ничего не слышал, - поднял голову Эбенезер Болджер.

Лиза снова хихикнула. Потом она сложила губы трубочкой и дунула прямо перед собой, так что получился сначала свист, а потом - словно ветерок пронесся где-то вдали. Лампочка под потолком кладовки замигала, зашипела и потухла.

– Чертовы пробки, - сказал Эбенезер Болджер. - Пошли, чего время терять?

Ключ повернулся в замке, и Лиза и Ник снова остались одни.


*


– Он сбежал, - сказал Эбенезер Болджер. Нику было слышно, как приятели говорят под дверью.

– Не мог он сбежать из этой комнаты. И спрятаться ему там негде. Мы бы увидели, если б он там был.

– Этот Джек будет недоволен.

– А кто ему скажет.

Тишина.

– Эй, Том Хастингс! Куда делась брошь?

– Что? Брошь? Вот она. Я ее прибрал в безопасное место.

– Безопасное место? У тебя в кармане? Забавные у тебя безопасные места! Сдается мне, у тебя на нее свои виды - хочешь сбежать с ней, чтоб моя брошь тебе досталась!?

– Твоя брошь, Эбенезер? Твоя? Может, все-таки наша?

– Наша, как же! Что-то я тебя здесь не видел, когда я отобрал ее у мальца.

– У того мальца, которого ты даже не смог запереть, чтоб отдать этому Джеку, да? А ты знаешь, что он с тобой сделает, когда узнает, что ты отпустил мальчишку, которого он ищет?

– Может, это не тот мальчишка. Мало ли их в нашем мире - с чего бы этому быть именно тем? Да он, небось, сразу драпанул через заднюю дверь, стоило мне отвернуться.

А потом Эбенезер Болджер вдруг сказал тонким, вкрадчивым голосом:

– А об этом Джеке не беспокойся, Том. Точно тебе говорю - не тот это мальчишка. Старый я стал, глаза подводят. Смотри-ка, сливянка кончилась… а не выпить ли нам доброго виски? У меня есть в кладовке. Подожди-ка минуту.

Дверь кладовки снова отворилась и вошел Эбенезер. В руках у него были трость и фонарик, а на лице - выражение еще кислее обычного.

– Если ты все еще здесь, - негромко и злобно сказал он, - даже не думай сбежать. Я уже вызвал полицию, так-то вот.

Порывшись в столе, Эбенезер достал ополовиненную бутыль виски, а потом - крошечный черный пузырек. Он налил из пузырька несколько капель в бутыль и спрятал его в карман.

– Брошь моя, и только моя! - почти беззвучно прошептал он, и крикнул в сторону лавки:

– Иду, Том, иду!

Он обвел взглядом кладовку, снова не заметив Ника, и вышел, держа бутыль прямо перед собой. Дверь он запер.

– Вот, смотри, - услышал Ник голос Эбенезера за дверью. - Давай-ка стакан, Том. От глотка доброго виски грех отказываться. Скажешь, когда хватит.

Тишина.

– Дешевое пойло. А ты чего не пьешь?

– Да мне сливянка что-то не пошла. Подожду минуту, пусть в животе успокоится…

И вдруг:

– Эй! Том! Ты что сделал с моей брошью?

– Так это опять твоя брошь? Стой! Что-то мне нехорошо… ты мне что, подлил чего-то, гад?

– А даже если и подлил? У тебя на лице написано, Том Хастингс, что ты задумал! Ворюга!

А потом раздались крики, шум, что-то треснуло и с грохотом повалилось на пол… а потом наступила тишина.

Лиза сказала:

– Давай-ка быстрее выбираться отсюда.

– Но дверь же заперта! - Ник посмотрел на Лизу. - Ты можешь что-нибудь сделать, чтоб ее открыть?

– Я? Не знаю я такого колдовства, чтоб выколдовать тебя из запертой комнаты.

Ник сел на корточки и посмотрел в замочную скважину. Ключ остался в замке. Ник задумался, потом его лицо осветила улыбка. Он схватил мятую газету из коробки поблизости, расправил ее, как только мог, протолкнул под дверь и оставил в кладовке только самый кончик.

– Это что за игры? - нетерпеливо спросила Лиза.

– Нужно что-то вроде карандаша, только потоньше… вот, подойдет.

Он взял тонкую кисточку со стола, сунул ее обратным концом в скважину, покачал и толкнул ключ вперед.

С глухим звяканьем ключ вывалился с обратной стороны прямо на газету, Ник потянул ее за уголок и втащил ключ в кладовку.

Лиза радостно засмеялась.

– Хитро, парень, - сказала она. - Да ты умен, как я погляжу.

Ник вставил ключ в замок, повернул его и распахнул дверь.

На полу лавки, в которой, похоже, не осталось ничего целого, лежали без движения Том Хастингс и Эбенезер Болджер, один поверх другого, усыпанные обломками часов и стульев.

– Они умерли? - спросил Ник.

– Увы, нет, - вздохнула Лиза.

На полу рядом с телами сияла чистым серебром брошь, и вокруг алого камня струилось змеиное тело, увенчанное маленькими головами, в глазах которых, если присмотреться, сияли ликование, алчность и удовлетворение.

Ник сунул брошь в карман, где уже лежало тяжелое стеклянное пресс-папье, кисточка и баночка с краской.

– Это тоже возьми, - сказала Лиза.

Ник посмотрел на карточку с черным обрезом, на которой было написано единственное слово: «Джек». Она ему не нравилась. Было в ней что-то знакомое, что-то, будившее старые воспоминания, что-то опасное.

– Мне она не нужна.

– Ее нельзя оставлять им, - сказала Лиза. - Они хотели с ней что-то сделать, чтоб тебе было плохо.

– Не нужна она мне, - упорствовал Ник. - В ней зло. Ее надо сжечь.

– Нет! - вскрикнула Лиза. - Не вздумай! Нельзя ее жечь!

– Тогда отдам ее Сайласу, - сказал Ник, сунул карточку в конверт, чтобы как можно меньше касаться ее, а конверт положил во внутренний карман старой куртки, рядом с сердцем.


*


За две сотни миль оттуда этот Джек проснулся и принюхался. Он встал и спустился на кухню.

– Чего тебе? - спросила его бабушка, помешивая варево в большом котле на плите. - Что стряслось?

– Не знаю, - ответил он. - Что-то происходит. Что-то… интересное.

И он облизнулся.

– И вкусное, - добавил он. - Очень вкусное.


*


Вспышка молнии озарила мощеную булыжником улицу.

Ник бежал под дождем через Старый Город, все время в гору, по направлению к кладбищу. Пока он сидел в кладовке, серый день сменился преждевременно наступившей ночью, и он без особого удивления увидел, как над одним из фонарей сгустилась знакомая тень. Ник помедлил, и сверток черного, как ночь, бархата превратился в силуэт человека.

Сайлас стоял перед ним, сложив руки на груди. Он нетерпеливо кивнул.

– Ну? - спросил он.

– Прости меня, Сайлас, - сказал Ник.

– Ты разочаровал меня, Ник, - покачала головой Сайлас. - Как только я проснулся, сразу бросился тебя искать. Ты весь пропах бедой. И ведь ты знаешь, что тебе запрещено выходить сюда, в мир живых.

– Я знаю. Прости меня.

Дождь струился по лицу мальчика, словно слезы.

– Прежде всего, доставим тебя в безопасное место.

Сайлас шагнул вперед, обернул живого мальчика своим плащом, и Ник почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

– Сайлас, - осторожно сказал Ник.

Сайлас не отвечал.

– Мне было страшновато, - продолжал мальчик. - Но я знал, что ты придешь за мной, если станет совсем плохо. И там была Лиза. Она здорово помогла.

– Лиза? - резко спросил Сайлас.

– Ведьма. Из-за ограды.

– Так ты говоришь, она тебе помогла?

– Да. Особенно с моим Исчезанием. Теперь у меня, наверно, получится.

Сайлас что-то проворчал.

– Дома все расскажешь, - добавил он.

И пока они не приземлились рядом с церковью, Ник не произнес не слова. Они вошли в церковь, а дождь полил пуще прежнего, выбивая крупные капли из луж на земле.

Ник вытащил из кармана конверт.

– Вот, - сказал он. - Я подумал, тебе нужно на это взглянуть. Ну, то есть Лиза подумала.

Сайлас посмотрел на конверт. Потом он открыл его, вынул карточку с черным обрезом, оглядел ее со всех сторон и прочел записи, которые Эбенезер Болджер сделал на ней своим мелким аккуратным почерком - для памяти, чтобы не забыть, как точно ей пользоваться.

– Расскажи все по порядку, - потребовал он.

Ник рассказал ему все, что мог вспомнить, с самого утра. Когда он закончил, Сайлас медленно, задумчиво покачал головой.

– Меня накажут? - спросил Ник.

– Никто Оуэнс! - торжественно возгласил Сайлас. - Тебя, безусловно, накажут. Однако я считаю, что право принимать к тебе любые меры и налагать на тебя любые взыскания, которые они сочтут нужными, следует быть предоставлено твоим приемным родителям. А мне, тем временем, надлежит заняться этим.

Карточка с черным обрезом утонула в складках бархатного плаща и Сайлас исчез бесследно, как и подобает его племени.

Ник, не расстегивая, стянул куртку через голову и пошел на вершину холма, в Фробишеров склеп, а там - вниз, вниз, все дальше и дальше вниз.

Он положил брошь рядом с ножом и кубком.

– Вот она, - сказал он. - Ее почистили, смотри, как блестит.

ОНА ВЕРНУЛАСЬ, прошипел Убиец, и удовлетворение звучало в его дымно-извивающихся голосах. ОНА ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ


*


Ночь оказалась длинной, но рассвет был уже недалек.

Ник шел, сонно и словно оробев, мимо маленькой уютной гробницы покойницы с чудным именем мисс Свобода Тарракан («Что потратила она, исчезло без следа, А то, что отдала, всегда с ней. Странник, будь милосерден!»), мимо склепа Гаррисона Вествуда, приходского пекаря, и его жен Марион и Джоун, направляясь к пустырю за оградой. Мистер и мистрис Оуэнс умерли несколько веков назад, еще до того, когда было признано, что бить детей неправильно, так что этой ночью мистер Оуэнс в полной мере выполнил то, что считал своим долгом, и тощие ягодицы Ника немилосердно горели. Но гораздо хуже, чем после любой порки, Нику стало, когда по лицу мистрис Оуэнс он увидел, как они за него беспокоились.

Он дошел до железной ограды, отделявшей поле горшечника от освященной земли, и протиснулся между прутьев.

– Эй! - позвал он. Никто не ответил. Даже тень под кустом боярышника была самой обычной тенью.

– Тебя случайно не наказали из-за меня? - спросил он.

Тишина.

Он вернул штаны в сарай - в обычном сером покрывале было намного удобнее, но куртку оставил: ему нравилось, что в ней были карманы.

Когда он относил джинсы в сарай, он взял оттуда маленькую косу, которую висела на стене, и теперь, храбро размахивая ей, бросился в бой с крапивой на поле горшечника, и она отступила перед его натиском и пала к его ногам, но он не успокаивался, пока перед ним не осталась только жгуче-зеленая стерня.

Он вынул из кармана большое стеклянное пресс-папье, переливавшееся внутри многими цветами, а еще - баночку с краской и кисточку.

Он окунул кисточку в краску и аккуратно вывел на пресс-папье две коричневые буквы:

Э и Х,

а под ними дописал:

«Мы все помним».

Уже почти рассвело. Скоро надо было идти спать, а ему теперь вряд ли стоило опаздывать, по крайней мере некоторое время.

Он положил пресс-папье на клочок земли, который совсем недавно был зарослями крапивы, примерно в том месте, где, по его расчетам, была бы ее голова, и, бросив на свою работу прощальный взгляд, пролез сквозь ограду и пошел, уже совсем не так робко, вверх по склону.

– Неплохо, - прозвучало за оградой, чуть-чуть насмешливо. - Совсем неплохо.

Но когда он обернулся, там никого не было.

НАСТАВЛЕНИЕ

Подойди к стене, которой раньше не замечал.

Коснись калитки.

Не забудь сказать «спасибо»,

когда откроется замок.

Войди и иди по дорожке.

Латунный бесенок висит на зеленой двери

дверным молотком;

не трогай его, не то откусит палец.

Заходи в дом.

Не бери ничего.

Не ешь ничего.

Только, если кто-нибудь

на твоем пути скажет, что голоден -

накорми его.

Если скажет он, что нечист -

Очисти его.

Если скажет, что ему больно -

если можешь -

облегчи его боль.

Сад за домом примыкает к глухому лесу.

Вот тот колодец ведет в царство Зимы;

там, на дне, совсем другой мир.

Если здесь повернешь назад,

вернешься, ничем не рискуя -

и мы все равно будем дружить.

Пройдя через сад, выйдешь в лес.

Деревья в нем древние.

Кто- то глядит из подлеска.

Под корявым дубом сидит старуха.

Если попросит о чем-нибудь,

выполни ее просьбу.

Она укажет тебе путь к замку.

В замке будут три принцессы.

Не верь самой младшей. Иди дальше.

На поляне за замком

сидят у костра двенадцать месяцев,

и рассказывают друг другу сказки.

Если будешь с ними вежлив, они помогут тебе,

и ты сможешь набрать клубники в декабрьский мороз.

Верь волкам,

но не рассказывай им, куда идешь.

Через реку можно переплыть на лодке,

и лодочник охотно тебя довезет.

(На его вопрос отвечай:

если он отдаст весло пассажиру,

он сможет покинуть лодку;

только отойди подальше, прежде чем отвечать.)

Если орел даст тебе перо, храни его.

Помни:

великаны спят без задних ног;

ведьму подведет аппетит;

у дракона всегда есть уязвимое место;

сердце где-нибудь спрятано;

язык твой - враг твой.

Не завидуй сестре:

когда алмазы и розы падают с губ,

это также противно, как лягушки и жабы.

Еще холоднее, пожалуй, и можно порезать весь рот.

Не забывай свое имя.

Не теряй надежды - то, что ты ищешь, найдется.

Верь призракам.

Верь тем, кому помог: они отплатят тебе тем же.

Верь снам.

Верь своему сердцу и своей сказке.

Иди обратно той же дорогой.

Тебе вернут долги и вознаградят за добрые дела.

Не забывай, как себя вести.

Не оборачивайся.

Полетишь на мудром орле - не упадешь,

поплывешь на быстрой рыбе - не утонешь,

поедешь на сером волке - держись крепче.

Подножье башни точит червь,

вот почему ее никак не построить.

Когда вернешься в дом,

откуда ты вышел - узнаешь его,

хотя увидишь, что он стал много меньше,

чем ты помнил.

Иди по дорожке,

выйди в калитку, которую видел лишь раз.

А теперь - вспомни, где твой дом.

Или построй его.

Или закрой глаза и спи.

ДЕЛО СОРОКА СЕМИ СОРОК

От переводчика


Этот рассказ - «крутой» детектив в стиле Д. Хэммета или Р. Чэндлера, со всеми признаками и штампа жанра. Только его главные действующие лица - персонажи детских стихов из сборника «Сказки матушки Гусыни», на которых выросли уже с десяток поколений говорящих по-английски детей. Некоторые из этих стихов нам также очень хорошо известны, некоторые - известны значительны меньше. Поэтому нелишне будет вспомнить их - или ознакомиться с ними - до прочтения самого рассказа. Прим. перев.


Много, много птичек

Запекли в пирог:

Семьдесят синичек,

Сорок семь сорок.

Трудно непоседам

В тесте усидеть -

Птицы за обедом

Громко стали петь.

Побежали люди

В золотой чертог,

Королю на блюде

Понесли пирог.

Где король? На троне

Пишет манифест.

Королева в спальне

Хлеб с вареньем ест.

Фрейлина стирает

Ленту для волос.

У нее сорока

Отщипнула нос.

(пер. С.Я. Маршака)

Шалтай-Болтай

Сидел на стене.

Шалтай-Болтай

Свалился во сне.

Вся королевская конница,

Вся королевская рать

Не может Шалтая,

Не может Болтая,

Шалтая-Болтая,

Болтая-Шалтая,

Шалтая-Болтая собрать!

(пер. С.Я. Маршака)

Джек Хорнер с утра, спозаранку,

Стащил со стола запеканку.

Изюм ковыряет

И вслух повторяет:

– Ай, умница, мне бы сметанку!,

(пер. А.М.)

"Кто малиновку убил? -

Я, ответил воробей.

Лук и стрелы смастерил -

И малиновку убил".

(пер. Л.Л. Жданова)

Вышли мыши как-то раз

Посмотреть который час.

Раз- два-три-четыре,

Мыши дернули за гири.

Тут раздался страшный звон -

Разбежались мыши вон.

(автор перевода неизвестен)

Мисс Маффет к тетке шла пешком,

Устала и решила

Присесть в тени под бугорком,

Съесть простокваши с творожком,

Салфетку разложила:

Как вдруг взъерошенный паук

По паутинке сполз на сук,

Сверкнул глазами и застыл.

Мисс Маффет тут же след простыл.

(пер. А.М.)

Джорджи-Порджи, вот нахал!

Всех девчонок целовал.

А девчонки - обижаться,

Да за Джорджи не угнаться.

(пер. И. Бернштейн?)

Том, Том, сын трубача,

Украл свинью и дал стрекача.

Украл он свинью и за это побит.

И вот он в слезах по дороге бежит.

(пер. С.Я. Маршака)

Доктор Фостер

Отправился в Глостер.

Весь день его дождь поливал.

Свалился он в лужу,

Промок еще хуже,

И больше он там не бывал.

(Перевод С. Маршака)

Идут на горку Джек и Джилл,

Несут в руках ведерки.

Свалился Джек и лоб разбил,

А Джилл слетела с горки.

(пер. С.Я. Маршака)

Матушка Хаббард, которой сто лет,

Пошла и открыла старинный буфет,

Чтоб косточку псу принести,

Но смотрит в буфет,

А косточки нет,

Ну что ж, милый песик, прости!

(пер. Ю. Сабанцева)

Дама бубен

Варила бульон

И пудинг пекла на обед.

Десятка бубен

Украла бульон,

А пудинг украл валет.

(пер. С.Я. Маршака)

Я сидел у себя в конторе, ласкал стакан с остатками спиртного и от нечего делать чистил пистолет. За окном непреклонно шел дождь, как почти всегда в нашем славном городе, что бы там нам ни пел совет по туризму. Мне-то что за дело? Я не вхожу в совет по туризму. Я частный сыщик, один из лучших, хоть, вам, конечно, и не верится: стены обшарпанные, аренда не плачена, выпивка кончается.

А кому сейчас легко?

Чтобы было совсем невмоготу, единственный клиент, который обратился ко мне за неделю, так и не пришел на место встречи на углу, где я его ждал. Обещал неплохо заплатить, да теперь поди разберись: еще до меня ему назначили свидание в морге.

Так что когда эта дамочка вошла ко мне в контору, я понял, что жизнь налаживается.

– Чем торгуем, барышня?

Она одарила меня взглядом, от которого даже тыква вывалила бы язык на бок, и мой пульс подскочил до цифры с тремя нулями. У нее были длинные светлые волосы, а при виде ее фигуры Фома Аквинский забыл бы все свои обеты. Я, к примеру, тут же забыл свой: никогда не брать работу у женщин.

– Как насчет заработать зелененьких? - спросила она хрипловатым голосом, не тратя времени на предисловия.

– Давай дальше, сестренка.

Показывать, что я на мели, было нельзя, так что я прикрыл рот рукой: ни к чему клиенту видеть, как у тебя текут слюни.

Она открыла сумочку и вытащила фото. Глянцевое, восемь на десять.

– Знаете его?

В моем деле людей нужно знать в лицо.

– А то!

– Он мертв.

– Знаю, дорогуша. Тоже мне новость. Несчастный случай.

Ее взгляд стал просто ледяным - хоть пили на кубики и бросай в коктейль.

– Мой брат умер не от несчастного случая.

Я поднял бровь - в моем деле пригодится любое тайное искусство - и сказал:

– Брат, говорите?

Как- то не похоже было, что у нее могут быть братья.

– Я Джилл Болтай.

– И брат ваш, значит, был Шалтай Болтай?

– Он не свалился со стены, мистер Хорнер. Его сбросили.

Уже интересно, если правда, конечно. В этом городе Болтая знали; из тех, кто ходил по кривой дорожке, как минимум пятеро определенно предпочли бы Болтая мертвого Болтаю живому. Как минимум.

– В полицию обращались?

– Еще чего. Королевской рати дела нет до того, как он умер. Они сказали, что сделали все, что могли, пытаясь его собрать.

Я откинулся на спинку стула.

– И чего вы хотите? Я вам зачем?

– Я хочу, чтобы вы нашли убийцу, мистер Хорнер. Я хочу, чтобы он был отдан в руки правосудия. Я хочу, чтобы его поджарили, как яйцо. Да… и еще, - добавила она, как бы невзначай. - У Шалтая был конверт из оберточной бумаги, а в нем - фотографии, которые он хотел мне послать. Медицинского свойства. Я учусь на медсестру, и они мне нужны для дипломной работы.

Я внимательно обследовал свои ногти, потом поднял глаза, по дороге отдав должное линии талии и еще нескольким округлостям. Красотка, право слово, только вот носик чуть-чуть блестит.

– Я возьмусь за это дело. Семьдесят пять в день и две сотни премиальных, если найду что-нибудь стоящее.

Она улыбнулась; у меня внутри все перевернулось и пустилось в пляс.

– Получите еще две сотни, если вернете фотографии. Я очень хочу стать медсестрой.

И она бросила три полусотенных на стол.

Я выпустил на поверхность своей физиономии бесшабашную ухмылку.

– А что, сестренка, как насчет согласиться поужинать со мной? У меня тут завелись деньжата.

Она непроизвольно содрогнулась и пробормотала что-то насчет карликов, из чего я сделал вывод, что я на верном пути. Потом она улыбнулась мне одной стороной рта, от чего даже Альберт Эйнштейн пропустил бы запятую.

– Сначала найдите убийцу брата, мистер Хорнер. И фотографии. Там посмотрим.

Она закрыла за собой дверь. Дождь, наверно, продолжал идти, я не заметил. Мне уже не было до этого никакого дела.


*


Есть в нашем городе места, не упомянутые в путеводителе. Куда даже полицейские ходят только по трое, если ходят вообще. В моем деле туда приходится ходить чаще, чем это полезно для здоровья. Можно подумать, реже будет полезнее.

Он ждал меня перед заведением Луиджи. Я подошел сзади, и он не слышал, как резиновые подошвы моих ботинок беззвучно ступали по асфальту.

– Привет, Петух.

Он дернулся и обернулся; мне в нос уставился ствол сорок пятого калибра.

– А, Хорнер… - Он спрятал пушку.

– Я тебе не Петух, коротышка. Я тебе Берни Робин, для друзей - Малиновка, и забывать не советую.

– Меня вполне устраивает Петух Робин, Петух. Кто убил Шалтая Болтая?

Не поймешь, что за птица этот Петух Робин, но в моем деле выбирать не приходится. Лучше него, стукача из уголовников у меня не было.

– Для начала покажи, какого цвета у тебя бумажки.

Я показал ему полсотни.

– Вот ведь черт, - пробормотал он. - Зеленая. Хоть бы лиловые сделали, или сиреневые, для разнообразия.

Однако полсотни взял.

– Слышал только, что толстяк запустил палец не в тот пирог.

– И?

– И в одном пироге оказалось сорок семь штук сорок.

– И?

– Тебе что, по слогам сказать? Я… а!

Он повалился на мостовую. Из спины у него торчала стрела.

Докукарекался, Петух Робин.


*


Сержант О’Грейди посмотрел вниз, на тело, потом посмотрел вниз, на меня.

– Гром и преисподняя, вот уж точно, - сказал он. - Никак сам малыш Джек Хорнер?

– Я не убивал Петуха Робина, Сержант.

– А тот звонок в отделение, когда нам сказали, что ты собрался пришить покойного мистера Робина - это, значит, розыгрыш?

– Если я убийца, где у меня стрелы? - Я бросил в рот резинку и принялся жевать. - Это подстава.

Он затянулся пенковой трубкой, сунул ее в карман, и промычал пару тактов партии гобоя из увертюры к «Вильгельму Теллю».

– Может да. А может, и нет. Ты все равно под подозрением. Из города ни на шаг. И еще, Хорнер…

– Чего?

– Смерть Болтая - несчастный случай. Так сказал коронер. Так говорю я. Брось ты это дело.

Я обдумал его предложение. Потом я обдумал предложение девушки, включая саму девушку.

– Нет, сержант, не играет.

Он пожал плечами.

– Ну смотри. Я тебя предупредил.

Вряд ли это можно было считать пожеланием успеха.

– Выше головы хочешь прыгнуть, Хорнер. Не лезь к большим мальчикам. Вредно для здоровья.

Насколько я помнил счастливые школьные годы, он был прав. Каждый раз, когда меня брали в игру большие ребята, я получал так, что мало не казалось. Но О’Грейди - откуда О’Грейди мог это знать? Потом я вспомнил.

Именно от О’Грейди мне доставалось больше всего.


*


Теперь пришло время, как это называется в моем деле, «поработать ногами». Я по-тихому навел справки кое-где в городе, но ничего, чего я уже не знал бы о Болтае, не выяснил.

Шалтай Болтай был на редкость тухлой личностью. Я помнил, как он только появился в городе - молодой оборотливый дрессировщик, первым научивший мышей дергать за гири на часах. Однако он довольно быстро пошел по дурной дорожке: вино, карты, женщины, всегда одно и то же. Каждый смекалистый юнец думает, что у нас в Детстве улицы мостят золотом, а когда убеждается в обратном, уже слишком поздно.

Болтай начал с вымогательства и грабежа по мелочи: он обучил банду малолетних пауков нападать на девчонок-молочниц, которые с перепугу бросали творог и прочее, а он подбирал брошенные продукты и продавал на черном рынке. Потом он занялся шантажом - самое отвратное дело. Мы с ним единожды пересекались, когда один парень из высшего света - назовем его Джорджи-Порджи - нанял меня, чтобы вернуть компромат: на фотографиях он целовал всех девчонок подряд, доводя их до слез. Снимки я добыл, но понял, что с Толстяком связываться себе дороже. А я ошибок не повторяю. Черт возьми, в моем деле я не могу позволить себе повторять ошибки.

У этого мира свои, суровые законы. Помню, когда Том, сын трубача, вдруг появился в городе… впрочем, зачем вам знать о моих проблемах? Если вы еще живы, у вас хватает своих.

Я просмотрел все, что писали в газетах о смерти Болтая. Вот он сидел себе на стене, и вдруг раз - и вдрызг внизу. Вся королевская конница и вся королевская рать прибыли на место происшествия моментально, но чтоб ему помочь, нужны были специалисты. Вызвали врача по имени Фостер - они с Болтаем были приятелями еще в Глостере - хотя мне в голову не приходит, чем поможет доктор, когда ты уже умер.

Погодите-ка минуту: доктор Фостер!

Бывают в моем деле такие минуты, когда чувствуешь, что две клеточки серого вещества потерлись друг о друга нужным образом, и за секунду у тебя в мозгу рождается ответ на двадцать четыре карата.

Помните клиента, который так и не объявился - которого я целый день прождал на углу? Несчастный случай. Я не потрудился проверить: не могу позволить себе тратить время на клиентов, которые за него не платят.

Так что, похоже, три трупа, а не один.

– Это Джек Хорнер, - сказал я оператору. - Дайте сержанта О’Грейди.

В трубке послышался шум, потом он ответил:

– О’Грейди у телефона.

– Это Хорнер.

– Привет, малютка Джек.

В этом весь О’Грейди. Он издевался над моим ростом, еще когда мы вместе играли во дворе.

– Ты, наконец, убедился, что Болтай умер от несчастного случая?

– Нет. Теперь я расследую три убийства. Толстяка, Берни Робина и доктора Фостера.

– Фостера? Пластического хирурга? Несчастный случай.

– Точно. А твоя матушка была замужем за твоим отцом.

Он молчал. Потом сказал:

– Хорнер, если ты звонишь просто, чтобы сказать гадость, можешь считать, что меня это не интересует.

– Ладно, умник. Если Шалтай Болтай умер от несчастного случая, и доктор Фостер тоже, ответь-ка тогда: кто убил Петуха Робина?

Меня еще ни разу не обвиняли в избытке воображения, но на этот раз я мог поклясться, что слышу, как он ухмыльнулся и сказал:

– Ты, Хорнер. Могу поспорить на мой жетон.

И повесил трубку.


*


В конторе было холодно и одиноко, так что я пошел в заведение к Джо, надеясь найти компанию и пропустить стаканчик-третий.

Сорок семь сорок. Мертвый доктор. Толстяк. Петух Робин. Да в этом деле больше дыр, чем в швейцарском сыре, и больше неувязок, чем в продранном свитере. И какую роль здесь играет колоритная мисс Болтай? Джек и Джилл - неплохая бы вышла пара. Когда закончу это дело, завалиться бы вместе на горку, к Луи, где никто не спрашивает свидетельство о браке. «Ведерко» - так, вроде бы, называлось это заведение.

Я подозвал бармена.

– Слушай, Джо…

– Да, мистер Хорнер?

Он протирал стакан тряпкой, которая в лучшие свои дни была чьей-то рубашкой.

– Ты когда-нибудь видел сестру Толстяка?

Он почесал щеку.

– Вроде бы нет. Сестра, говорите? Да не было у Толстяка сестры.

– Уверен?

– Еще как уверен. Вот как раз сестра родила первого, я и говорю Толстяку - я, дескать, теперь дядя. Он так это посмотрел на меня, и говорит: "А мне вот дядей не стать, Джо. Ни сестер у меня, ни братьев, никакой тебе родни".

Если загадочная мисс Болтай не была его сестрой, кто же она такая?

– Тогда еще вопрос, Джо. Ты его видел здесь когда-нибудь с дамочкой - примерно такого роста, с такими вот формами?

Я описал рукой в воздухе несколько фигуристых дуг.

– Блондинка, с виду - прямо богиня любви?

Он покачал головой.

– Вообще ни разу не видел его с никакими женщинами. В последнее время он все ходил с каким-то коновалом. А на самом деле, кроме птичек и зверья, по которым он с ума сходил, его вообще ничто не волновало.

Я глотнул спиртного. Во рту словно бомба взорвалась.

– Зверье? Я думал, он с этим завязал.

– Еще чего: пару недель назад он тут сидел с целой стаей сорок, которых учил петь «Вот пирог на диво, как раз для ммм-ммм-ммм».

– Ммм-ммм-ммм?

– Точно. Понятия не имею, для кого.

Я опустил стакан. Спиртное капнуло на стойку, и я увидел, как оно разъедает краску.

– Спасибо, Джо. Здорово помог. - Я протянул ему десятку. - Это тебе за информацию.

И добавил:

– Все сразу не трать.

В моем деле, если не отпустишь иногда что-нибудь подобное, точно спятишь.


*


Оставался еще один источник информации. Матушка Хаббард. Я нашел телефон-автомат и набрал номер.

– «Буфет Матушки Хаббард»: пироги и фирменный суп. Собственная кухня.

– Это Хорнер, Матушка.

– Джек? Я не могу с тобой говорить, у меня будут неприятности.

– Разве что в память о добрых старых временах, дорогая. За вами должок.

Как- то раз местная шпана налетела на «Буфет», вынесла все подчистую. Я их выследил, и вернул Матушке Хаббард и пироги, и суп.

– Ладно. Только не нравится это мне.

– Вы знаете все, что творится в вашем едальном бизнесе, Матушка. Что может значить, когда тебе подают пирог, а в нем - сорок семь дрессированных сорок?

Послышался долгий протяжный свист.

– Ты что, не знаешь?

– Знал бы - не спрашивал.

– В следующий раз проглядывай светскую хронику в газетах, золотко. Господи, во что же ты влез?

– Да ладно, Матушка, колитесь.

– В общем, именно такое блюдо подали королю пару недель назад… Джек? Ты меня слушаешь?

– Слушаю, Матушка, - тихо ответил я. - Просто многое вдруг начало проясняться.

Похоже, Джек Хорнер - милый мальчик - наконец засунул пальчик в нужный пирог.

С неба размеренно падал холодный дождь. Я вызвал такси.

Через четверть часа оно вынырнуло из темноты.

– Что так долго?

– Напишите жалобу в совет по туризму.

Я уселся на заднее сиденье, поднял окно и закурил.

И поехал к королеве.


*


Калитка в ограде, за которую посетителей дворца не пускали, была заперта. Я, однако, к посетителям себя не относил, а вскрыть замок не составило особого труда. А вот дверь с нарисованным на ней большим красным ромбом заперта не была, так что я постучался и сразу вошел.

Дама бубен была одна. Она стояла перед зеркалом, и держала в одной руке тарелку с пирожными, а другой пудрила нос. Она обернулась, увидела меня, ахнула, и уронила тарелку.

– Привет, величество, - сказал я. - Или удобнее будет обращаться к тебе «Джилл»?

Она по-прежнему потрясно выглядела, даже без блондинистого парика.

– Пошел вон! - прошипела она.

– Это вряд ли, лапочка. - Я сел на кровать. - Давай-ка я тебе кое-что расскажу.

– Давай.

За спиной она нашарила потайную кнопку тревоги. Я ей не мешал. Я перерезал провода в коридоре - в моем деле осторожность не бывает чрезмерной.

– Давай-ка я тебе кое-что расскажу.

– Ты уже это говорил.

– Мне решать, что говорить, сударыня.

Я закурил, и тонкая голубоватая струйка дыма поднялась к небесам. Если интуиция меня подвела, я отправлюсь следом. Я, однако, привык доверять своей интуиции.

– Для начала скажем так: Болтай, он же Толстяк, не был твоим братом. Он даже не был тебе другом. Более того, он тебя шантажировал. Он знал про твой нос.

Лицо у нее стало белее, чем иные из мертвецов, с которыми порой приходится сталкиваться в моем деле.

– Понимаешь, я Толстяка знал много лет. И много лет он неплохо зарабатывал, натаскивая зверей и птиц делать всякие неприглядные вещи. Это навело меня на мысль… Не так давно был у меня клиент, который так и не объявился, поскольку его пришили раньше. Доктор Фостер из Глостера, пластический хирург. По официальной версии, он просто промок до нитки, сел поближе к камину и растаял. Предположим, однако, что его убили, чтобы он не смог что-то рассказать. Складываем два плюс два, берем банк. Я воспроизвел картину преступления, и сейчас все тебе расскажу. Ты была в саду - скажем, вешала белье - как вдруг прилетела сорока, натасканная Болтаем, и отщипнула тебе нос. И вот ты стоишь в саду, закрываешь лицо рукой, к тебе подходит Толстяк, и делает тебе предложение, от которого ты не можешь отказаться. К примеру, предлагает познакомить тебя с хирургом, который сделает тебе нос лучше прежнего, не бесплатно, разумеется. И никто ничего не узнает. Пока все правильно, так ведь?

Она молча кивнула, потом, когда к ней вернулся голос, пробормотала:

– В целом, да. Только после нападения я побежала в спальню и стала есть хлеб с вареньем. Там он меня и нашел.

– По крайней мере, честно.

На ее лицо медленно набегал румянец.

– Значит, Фостер сделал тебе операцию, и никто ничего не пронюхал. А потом Болтай заявил, что в операционной сделал несколько снимков. И тебе надо было от него избавиться. Через пару дней ты выходишь погулять в дворцовый парк. Шалтай сидит на стене, спиной к тебе, смотрит куда-то вдаль. Не помня себя, ты его столкнула. И Шалтай Болтай свалился вниз. А вот потом у тебя начались проблемы. Подозревать тебя в убийстве, конечно, никто не будет, но где же снимки? У Фостера их не было, хотя он почуял недоброе, и с ним тоже пришлось расправиться - прежде, чем он увидится со мной. Но ты не знала, что именно он успел мне рассказать, снимков ты так и не нашла, и наняла меня, чтобы их вернуть. И вот в этом была твоя ошибка, сестренка.

Нижняя губа у нее задрожала, и у меня сжалось сердце.

– Вы ведь не выдадите меня?

– Сестренка, ты сегодня пыталась меня подставить. Я этого не люблю.

Она принялась трясущимися руками расстегивать воротник блузки.

– Может быть, мы сможем договориться?

Я покачал головой.

– Извините, ваше величество. Матушка Хорнер учила своего малютку Джека не якшаться с королевским домом. Жаль, но так уж вышло.

Чтобы вновь обрести уверенность в себе, я отвернулся, и в этом была уже моя ошибка. Я не успел бы даже спеть про шесть пенсов, как у нее в руке появился дамский пистолетик. Игрушка была, может, и невелика с виду, но я знал, что ее вполне достаточно, чтобы вывести меня из игры навсегда.

Я понял смысл выражения «фатальная женщина».

– Бросьте оружие, ваше величество.

В двери появился сержант О’Грейди, сжав в похожей на окорок ручище штатный полицейский револьвер.

– Извини, что подозревал тебя, Хорнер, - сухо сказал он. - Нет худа без добра, впрочем, гром и преисподняя. Я висел у тебя на хвосте, так что все слышал.

– Привет, сержант, спасибо, что зашли. Только я еще не закончил. Может, присядете, пока я договорю?

Он коротко кивнул и опустился на стул у двери. Дуло его револьвера даже не дрогнуло.

Я встал с кровати и подошел к королеве.

– Так вот, лапочка, я тебе еще не рассказал, у кого же снимки твоей операции. Они были у Болтая, когда ты его убила.

На ее лбу появилась прелестная морщинка.

– Я не понимаю… я же обыскала труп.

– Конечно, но уже после. А раньше всех к Толстяку прибыла королевская рать. Копы. И один из них прикарманил конвертик. И собирался тебя шантажировать потом, когда шум стихнет. Только на этот раз ты уже не знала бы, кого пришить. Кстати, должен перед тобой извиниться.

Я нагнулся, чтобы завязать шнурок на ботинке.

– За что?

– Я тебя обвинил в попытке меня подставить. А это была не ты. Стрелу пустил парень, который лучше всех в нашей школе стрелял из лука - это оперение я узнаю где угодно.

Я повернулся к двери.

– Разве это не правда, Воробушек О’Грейди?

Нагнувшись, чтобы якобы завязать шнурок, я схватил несколько пирожных, упавших с тарелки королевы, и теперь швырнул их вверх, целясь в единственную лампу под потолком.

Она разбилась, и в полной темноте стрельба началась почти сразу же. Но этих нескольких секунд мне хватило, чтобы смыться, пока дама бубен и сержант О’Грейди по прозвищу «Воробушек» радостно всаживали друг в друга пулю за пулей.

В моем деле своя рубашка ближе к телу.

Жуя пирожное, я вышел из дворцового парка на улицу. Остановившись у мусорного ящика, я попытался сжечь конверт с фотографиями, которые на бегу выхватил из кармана O’Грейди, но дождь лил так, что огонь никак не разгорался.

Придя в контору, я позвонил в совет по туризму и заявил, что подам жалобу. Мне сказали, что дождь хорош для посевов, а я сказал им, куда они могут идти со своими посевами.

– А кому сейчас легко? - услышал я в ответ.

И я сказал:

– Это да.


home | my bookshelf | | М - значит магия |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 19
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу