Book: Хронофаги



Екатерина Соловьёва

Хронофаги

Выражаю благодарность всем, кто помогал и поддерживал: Горация, Катерина Скойбедо, Ира Рожкова, Waldor.


Глава 1

Ностальгия

Время тянется так медленно,

что кажется, будто оно остановилось.

Овидий

«Здесь не найдут, — удовлетворённо думал Валентин, лавируя в сонной толпе. — По крайней мере, какое-то время. А времени будет полно. Целая вечность».

Он довольно усмехнулся собственной шутке и, поёжившись, втянул голову в песцовый воротник чужой куртки, ещё благоухающей дорогим «Pas de Calais»[1]. Октябрь оказался неласковым в этом году здесь, на Урале: холод обжигал покрасневшие уши и пощипывал ноги в тонких льняных брюках, в которых было так комфортно несколько часов назад в Краснодарском крае, а до того — в Риме, на площади Навона.

Солнце уже вставало над серым от утренней влаги городом, заливая сусальным золотом двускатные крыши хрущёвок. Глухо дребезжали древние, будто дореволюционые, трамваи, маршрутки суетливо обгоняли друг друга на полупустой дороге, у канализационных люков сердито воркотали голуби. Мятые зевающие люди спешили на работу, обречённо сгорбив плечи перед тяжестью очередного трудодня. Шагая по взбугрившемуся асфальту, Валентин то и дело воровато оборачивался. Спустя какое-то время он немного успокоился и сбавил темп.

«Людишки, мелкие людишки… Бегите, бегите… Мне, богу, по барабану ваша суета…».

Проходя мимо витрины дорогого бутика, мужчина замер, разглядывая своё отражение. Долговязый, худой и сутулый, широкие скулы заросли щетиной, серые глаза поблекли и покраснели. На лоб падают нестриженые редкие пряди сальных волос, левую щеку пересёкает розовый шрам. Острая жалость к самому себе кольнула так, что Валентин чуть не всхлипнул.

«В кого они меня превратили! Ничего, я отомщу. Так, что их мать родная не узнает».

Рядом простучали каблуки ботинок под серым пальто в клетку. Чёрный берет сполз набок, прикрывая пепельные, будто перья, пряди, сыплющиеся на воротник и чёрный шарф. Валентин облизал сухие губы, пристально разглядывая девицу. Она отчего-то вызвала смущение, неясную тревогу и, как и всякая привлекательная особа, сексуальный интерес. Незнакомка вдруг выронила перчатку и наклонилась, чтобы поднять её, на мгновение сверкнув оборками кружевных чулков. Валентин ощутил знакомый жар в паху, настойчивый и алчный.

«Вот бы её… Сколько же я с бабой-то не был? Неделю? Две? Загоняли, ублюдки».

Он быстро вынул из-за пазухи нагретые песочные часы, отделанные костью, и скрипнул зубами: немногочисленные серебристые крохи сонно колыхались в верхней колбе, не пересыпаясь сквозь стеклянную талию.

«Как мало, мать твою, как мало!»

Убрав склянку ближе к сердцу, в специально сшитый чехол, Валентин поднял глаза, но девицы уже не обнаружил.

«Ещё встретимся, — успокоил он себя, пытаясь скрыть досаду. — Скоро время сбора урожая».

Однако, чёрный берет на белокурых пёрышках отчего-то не отпускал. Что-то таилось в этой девке в чулках, нечто такое, что задело, всколыхнуло память старой, забытой жизни. Но что — Валентин вспомнить не мог, а потому злился. В голове крутилась какая-то музыка и обрывки голосов, но при попытке сложить всё воедино, паззл распадался, как песочный зáмок.

Остервенев вконец, мужчина понял, что проголодался, и толкнул дверь ближайшего кафе, шагнув в объятья тёплых запахов свежей выпечки и горячего кофе. В этот ранний час за одним столиком пригрелась пара пьяных с полупустой бутылкой и остывшими пельменями, за другим двое жуликов в кепках жадно поглощали жёсткий, как стелька, эскалоп. Валентин вновь вынул часы, повернул колбы навстречу друг другу, открывая поток, и задержал дыхание. Стеклянную талию пересекли несколько песчинок и исчезли, не достигнув костяного дна. Мужчина резко закрыл устьице и шумно выдохнул, пряча склянку. В воздухе застыла кружащаяся пыль и муха, которую Валентин сбил на пол щелчком ногтя. Один из пьяных карикатурно разинул рот, поднеся вилку, над пастью второго повисли капли водки, готовой в любой момент сорваться и хлынуть по пищеводу. Двое других намертво застыли в комичной попытке запить эскалоп пивом. Но Валентину было не до смеха. Торопливо шагнув на кухню и с трудом обогнув объёмистую официантку, он набрал на тарелку котлет, жареной рыбы, макарон в сыре и с жадностью набросился на горячую ещё пищу. Выплюнув косточки, мужчина откупорил бутылку с самым дорогим вином и сделал несколько больших глотков.

«Дрянь. Итальянскому кьянти и в подмётки не годится».

Дожёвывая сочный тефтель, тающий во рту, Валентин на всякий случай выглянул в окно. Рядом с кафе замерла чернокудрая румяная девушка в короткой куртке, не прикрывающей круглый зад, туго обтянутый бежевыми штанишками.

Сыто рыгнув, Валентин вытер пальцы о фартук официантки и вышел на прохладную улицу. Непрочная тишина успокаивала, расслабляя, словно выпитое вино. В воздухе застыли золочёные листья и рваный пакет, но мужчина не стал сбивать их, как муху, он плотоядно улыбался, словно хищник, заметивший жертву. Спустя пару мгновений, всё пришло в движение, будто кто-то нажал клавишу «пуск»: автомобили зашуршали покрышками, засигналили новичкам, брюнетка бодро зацокала вперёд, соблазнительно виляя задом. Телефон в сумке громко запел, и она поднесла его к уху, легкомысленно болтая и совсем не замечая Валентина, идущего по пятам.


«Старый дурак! Какого Хаоса он посмел… Недоумок!»

Низкорослый мужчина в очках и сером плаще был вне себя от ярости. Он тигром расхаживал по широкой тёмной комнате с высокими потолками, иногда задерживаясь у низкого стеклянного столика с пузатой бутылкой и бокалом. Но дорогой коньяк не приносил утешения. Стены в безвкусных золотистых обоях давили человеческой немощью. Мужчина привык к роскоши зеркальных залов и грандиозности мраморных террас.

Поправив круглые очки, он на мгновение прислушался к шуму за дверью. Там радостно орали, звенели рюмками, что-то пели, братались. Гремела варварская музыка. Профессор хмыкнул. Безумные рабы праздновали смещение старого вожака и приход нового.

«Плебеи! За сотни лет ничего не изменилось. Скоро все будут благоговеть предо мною, как они. Все!»

Он аккуратно промокнул платочком высокий лоб и глотнул из бокала. Упав на диван, щёлкнул ногтем по кольцу на среднем пальце, и перед ним выросла голограмма из разноцветных схем, таблиц, графиков с множеством мигающих точек.

«Пора взять то, что принадлежит мне. За столько лет пора задуматься и о повышении, верно, Господи?.. Время пришло».

Глава 2

Время перемен

«Хронофаг — это чаще всего человек,

который, не имея серьёзных занятий

и не зная, что делать с собственным временем,

принимается пожирать ваше…

С хронофагами надлежит быть суровыми

и безжалостно их уничтожать».

Андре Моруа

Время открывает все сокрытое

и скрывает все ясное.

Софокл

Она всё говорила и говорила. Сначала Иветта молчала из вежливости, делая вид, что вникает в эту бессмыслицу, но потом даже тактичная улыбка сползла с её лица, ибо поток никак не иссякал. С завидной настойчивостью женщина продолжала нести бред, помогая себе красноречивыми жестами и, очевидно, полагая, что этим хоть как-то можно реанимировать внимание. Девушка демонстративно смотрела на часы через каждые пять минут, тяжело вздыхала и постукивала пальцами по крышке стола, но Раскутова ничего и никого не слышала, кроме своего проекта.

Рекламный дизайнер, закреплённый за компанией «Окна плюс», сменился месяц назад. Хохотушка-Катя, переваливаясь уточкой, ушла в декрет и оставила клиентов на коллегу, которую кроме как по фамилии не называли. И теперь Вета понимала почему. Раскутова отличалась необычайно навязчивой работоспособностью, а также полным отсутствием таланта и художественного вкуса. Неприхотливые заказчики уходили довольными, а вот весьма крупные «Окна» с требовательным гендиректором нуждались в изысках и качестве.

Девушка вздохнула. Проект оказался вовсе не таким «сногсшибательным», как, не вникая в суть, вчера выразился директор. Этот план обречён изначально. Всё, начиная от непомерно раздутого бюджета на рекламу «трёхстворчатых окон по цене двустворчатых», которые сильно уступали по качеству, и заканчивая неплатёжеспособной аудиторией, так и кричало об этом. Иветта поняла это с первых слов, представив замысловатую ругань гендиректора и циничный смех из бухгалтерии. Проект мог жить только в голове этой безрассудной, он нужен только ей, у других же людей он не найдёт отклика.

«Деньги на ветер, курам на смех. А вместо того, чтобы выслушивать эту околесицу, я бы три раза успела поменять набойки, давно пора…»

Раскутова продолжала вдохновенно распинаться, заливаясь соловьём. В конце концов, Иветта не выдержала и опустила голову на сложенные руки: от бесконечного потока слов у неё заныли зубы, виски прострелила тупая боль, горло пересохло. Казалось, она задохнётся от любого предлога или частицы, которые дизайнер сейчас затолкает ей в мозг.

— Чайкý? — участливо осведомилась мучительница.

При одной мысли о чае замутило, заслезились глаза и желудок нетактично напомнил о себе в виде лёгкого спазма. Подняв глаза, Вета натолкнулась на взгляд коммуниста-энтузиаста, которому только что объявили, что он едет на всесоюзную стройку.

— Спасибо, — через силу выдавила она. — Я совсем забыла о важной встрече. Прошу меня извинить.

Вета натянула на лицо дежурную улыбку, торопливо сгребла в объятья сумку и поспешила к выходу.

— Иветта Ивановна (девушка поморщилась), а как же наши рекламные проспекты? — напомнил бодрый голос.

«Проклятье!»

— Ах, да, — (шире дежурная улыбка), — благодарю Вас. До встречи!

«В конце концов, — подумала Иветта, — было бы намного хуже, если бы я уснула под её зажигательный монолог».

Она представила, как всхрапывание тонким дискантом врывается в страстную речь Раскутовой, и хихикнула. Затянув пальто широким поясом, девушка покинула агентство.

Осенний ветер был сладковатым и прохладным, словно из далёкой страны Виноградарей, что таилась в старых тетрадках. Он надавал резких пощёчин, щедро приправленных листьями и песком, и взбодрил окончательно. Вета, наконец, проснулась.

Каждое утро начиналось с непримиримой борьбы, не на жизнь, а на смерть. Едва священную тишину оскверняли вопли будильника, голова превращалась в резиновый мяч, который невидимый баскетболист монотонно отбивал об пол. Немыслимым усилием воли приходилось выкорчёвывать тело из постели, чтобы умыться и позавтракать. А если учесть макияж и дорогу… Иветта опаздывала всегда. В школу, что белела за соседним кварталом, в вуз, в десятке шагов от общежития, и, понятное дело, на работу. Директор воевал с ней, как мог: вычитал из зарплаты штрафы, вёл разъяснительную работу через истеричную кадровичку, а неделю назад заявил, что уволит, если поймает на опоздании. Вета знала, что Игорь Викторович вряд ли сдержит обещание, так как она успешно совмещала в себе должности секретаря, завхоза, частенько занимаясь разработкой макетов для компании. Именно поэтому её рабочий день часто начинался то в рекламном агентстве, как сегодня, то в филиале компании в другом районе города. Девушка страстно завидовала обладателям свободного графика, тайком мечтая о времени, когда можно будет спать столько, сколько влезет, и плевать на всех начальников с высокой колокольни.

Она миновала два перекрёстка (обронив на одном перчатку) и решила идти дворами, защищёнными от ветра и чужих взглядов. На одном балконе белели ползунки и бюстгальтеры, на другом надрывалась собака, и девушка молча посочувствовала мёрзнущей псине.

Под ноги прыснуло нечто чёрное. Взвизгнув, Иветта отпрыгнула и вцепилась в ремешок сумки. Чёрных кошек она боялась с детства, с тех пор, как прочла «Майская ночь или утопленница» Гоголя — в каждой ей мерещилась ведьма с железными когтями, а в умении фантазировать девушке не откажешь. Животинка мявкнула и юркнула в окно подвала. Вета зло сплюнула и замерла. Взгляд упал на бурый дрожащий ком, прижавшийся боком к оголённой трубе теплотрассы. Уши тряслись над зажмуренными глазами.

«Бродячая собака… Ни семьи, ни дома. И жмётся к чему попало, чтобы согреться…»

— Чего встала? — хрипло раздалось рядом. — Думаешь, время бесконечно? Думаешь, его можно тратить, как ваши цветные бумажки?

Повернувшись, Иветта с удивлением увидела малорослого старика в длинной кожаной хламиде наподобие плаща. Седые пряди развевались, образуя белесый нимб, на фоне которого горели синие, как сапфиры, молодые глаза. Коричневое бородатое лицо, все в глубоких морщинах, перечёркивал массивный горбатый нос, уходящий в косматые усы. Узловатые пальцы суетливо теребили потёртый сафьяновый чехол.

«Городской сумасшедший», — сочувственно определила Вета и попятилась.

Здесь, в Демидовске, она не встречала их ни разу, а вот в родном Тишинске видела одного юродивого — он всегда припадал на левую ногу, приговаривая: «Я тебя люблю», и провожал похоронные процессии. Никто не знал настоящего имени, называя его «Ятебялюблю». Говорили, что он обезумел, вынимая из петли любимую жену. Именно тогда молодое ещё лицо перекосила страдальческая улыбка и словарный запас сократился до одной сакраментальной фразы.

— Он, как вампир, высасывает твоё время, а ты ничего не замечаешь! — мучительно морщась, выкрикнул старик. — Все жрут, все, а он — больше других!..

Иветта развернулась и быстро зашагала к автобусной остановке.

— Время лучше убивать, чем терять! — донеслось следом.


На столе, загромождённом пустыми бутылками вина и бокалами, догорала сонная свечка. Сквозняк, пробравшийся с распахнутого балкона, изредка трепал янтарное пламя. Развалившись в старом кресле, Сергей Павлович что-то лениво вещал в усы, будто капитан Парассό из тетрадок, но сегодня мысли девушки были далеко. Мужчина затянулся сигаретой, и Вета поморщилась: курить она бросила уже давно. Глубокий вдох вызвал неприятную ассоциацию с жадным поглощением чего-то важного.

«…а он — больше других!.. Он, как вампир, высасывает твоё время, а ты ничего не замечаешь!»

— …Нина решила поехать в Пицунду, — отдавался эхом голос старого донжуана.

— Сергей, — задумчиво перебила Иветта, — ты решил, когда едем мы?

По виноватому блеску в тускло-серых глазах и облачку дыма вместо ответа Иветта поняла, когда они едут. Никогда.

— Ты же взрослая женщина, — завёл старую песню любовник, пытаясь подать ей в прихожей остывшее пальто. — Когда-нибудь это должно было случиться. Днём раньше, днём позже…

— Не надо, — сухо отстранилась Вета, — больше не надо.

Она набросила пальто, схватила сумку и ринулась вниз, перепрыгивая через ступеньки, на ходу застёгивая и обрывая пуговицы. Слёзы хлынули неудержимо, застывая на холодном ветру, как обманутое сердце.



Глава 3

Песочные часы

Деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже,

а время дороже всего.

Суворов Александр Васильевич

Осенний дождь неустанно молотил по жестяному подоконнику, тёмную комнату заткали паутины теней. Иветта лежала, закинув руки за голову, и беспокойно сверлила карими глазами узорчатый потолок, весь жемчужный от света уличного фонаря. Негодующий взгляд то и дело путался в замысловатых изгибах, тугие мысли бились, словно птицы о стены клетки.

«Бросил меня! Бросил! Как посмел! Жена. Жена… На кой чёрт ему эта курица?! Всё было так хорошо, всех всё устраивало… А, может, и не было? И не устраивало? Может, это меня всё это время обманывали? Крали здоровье, нервы и время?.. Время, время…

Тьфу ты! Опять этот идиот вспомнился!»

Заросшее лицо вновь замаячило настырно, как муха. Черты его постепенно вытягивались, складываясь в большие песочные часы.

Поморщившись, Вета с трудом прогнала назойливый образ.

«Любил ли он меня? Ну, да, конечно, никого он никогда не любил, кроме себя. Любила ли я его? Возможно… Когда-то давно, пока чувство не выродилось в привычку… Тогда почему так обидно?»

Их знакомство больше напоминало дешёвый голливудский триллер, чем романтическую драму. В тот жаркий июньский вечер Иветта забрела на огонёк к старой подруге, а попала на день рождения её брата. Оглушительно звенели бокалы и пивные кружки, бились рюмки, колонки рвало Сердючкой и клубняком. Недоеденная курица покрылась слоем жира, когда кто-то истошно завопил: «А поехали к Лёхе!»

Вета так и не поняла, зачем нужно было куда-то ехать, но так набралась, что бездумно последовала за пьяной оравой в маршрутку, а затем в чью-то занюханную хрущёвку, где попойка, перемежаемая пляской, вспыхнула с новой силой. Гости всё прибывали и прибывали, танцевать стало тесно и тяжко в густом дыме перегара, и девушка выбралась освежиться. В голове стоял такой туман, что она решила прилечь в соседней комнате, но диван уже был завален грудой неподвижных тел, а в кресле дремал усатый мужчина. Вета устало оперлась на шкаф, и в этот момент из зала послышались дикие вопли. Незнакомец вскочил, распахнул дверцы шкафа и втолкнул девушку внутрь. Затем нырнул следом, чудом удерживая створку за сломанный замок. Сквозь щель Вета увидела, как в комнату ворвались люди в масках из лыжных шапочек и прошили спящих длинными автоматными очередями. Протрезвела она мигом, а вопль ужаса задавила мужская ладонь. Пока убийцы орудовали в квартире, в тёмном и пыльном шифоньере, девушка слышала, как тикают часы, как часто бьётся чужое сердце у её левой лопатки, как незнакомец жарко дышит в затылок…

«Но почему? Почемупочему?»

Она порывисто села и, издав звериный рык, запустила подушкой в стену. Заснуть удалось лишь под утро.


Валентин проснулся довольным и практически счастливым. Шрам уже не ныл, а лишь слегка чесался, заживая. «Серых» он так и не встретил. Песка вполне хватило на вчерашнюю брюнетку.

«Почти, как та итальянка с горячей, нагретой солнцем, кожей…»

Мужчина блаженно потянулся, вспоминая, как девушка скворчала в замке ключом, а он в этот момент этажом ниже поворачивал колбы. К тому времени, когда он поднялся по ступеням, жертва застыла у открытой двери. Оставалось лишь втащить её внутрь, захлопнуть дверь и жадно овладеть. Валентин засмеялся.

«Да, я бог. Бог».

Песка вполне хватило набить карманы деньгами, а также закусить копчёным мясом и батоном из чужого холодильника. На случай внезапного бегства осталось совсем немного, но хватит. К тому же, сегодня пора наполнить часы до отказа. Валентин зевнул и сладко потянулся. Ночевать он предпочитал в дорогих отелях, на последних этажах, где можно расслабиться и прилично выспаться, не выдавая себя соседям — в таких номерах их попросту не было.

Местную гостиницу отремонтировали недавно, поэтому она сверкала, как начищенный чайник — тяжёлая люстра в холле, подвесные потолки, новая сантехника, белоснежные обои. Вечерний портье был весьма любезен застыть перед ресепшном, пока гость деловито шарился в стопке электронных ключей. Обнаружив копию в специальном ящике под пластиковым лотком с документацией («идиоты, они все ложат на одно и то же место»), Валентин вернул оригинал на место и прошествовал к лифту.

Мужчина ещё раз потянулся, жмурясь от тёплых лучей, рвущихся сквозь малахитовые шторы, и отправился в ванную. Через несколько минут оттуда донесся весёлый свист и запах пены для бритья.


Иветта изнывала. В тесную приёмную «Центра коммунальных платежей» вместе с нею набилось человек тридцать, потных, негодующих и жаждущих пробиться без очереди. Стоялый воздух, жестоко стиснувший виски, преданно хранил запахи мочи и бедности. Старухи, занявшие немногочисленные стулья, утробно стонали, призывая на головы бухгалтеров-консультантов сталинские репрессии и послевоенную разруху. Где-то в коридоре вяло переругивались:

— Годы мои не те — в очередях стоять, да и времени нету…

— Вот Вам-то как раз есть когда — Вы на пенсии…

— Молодая да шибко умная! Да я в твои-то годы…

Вета достала мобильник и вздохнула: до конца обеденного времени оставалось меньше получаса. Самое время представить себя суровым охотником Гуро из тетрадок, что затаился в растопыренных корнях баньяна с острым, как бритва, мачете, и только и ждёт, чтобы… Из-за заветной двери донеслась раздражённой ругань по поводу бессовестного подъёма тарифов на коммунальные услуги, вернув девушку в реальность. Очередь завздыхала, зашепталась, разродившись характерным фольклором:

— Зашли, как умерли…

— Все туды: и сидячие, и стоячие…

— Давление… не сплю ночам-то…

— Простатит… оба яичка…

«От же блин! Почему нельзя оплачивать счета через терминалы, как сотовую связь? — злилась Вета. — Более тупой траты времени, чем очередь, и придумать нельзя!»

Образ Гуро растаял без следа. С тоски она полезла смотреть новости. Браузер загрузил страничку и предложил следующее:

«Мистические явления над Россией»

«В Канаде видели сразу нескольких йети»

«Гигантский спрут напал на японское судно»

«Экстрасенсы заявляют о скором апокалипсисе»

Девушка поморщилась и закрыла программу: подошла её очередь.


Валентин наслаждался ясным октябрьским днём. Он только что вышел из парикмахерской, щеголяя новой стрижкой. А до этого на нём весьма удачно сели дорогие джинсы и замшевые туфли, которые он приобрёл на краденые деньги. Мужчина позавтракал в презентабельном кафе и, памятуя, что на дворе конец месяца, и отправился к банкомату, у которого уже собралась приличная очередь. Хмурые металлурги негромко переговаривались и нетерпеливо дымили дешёвым «Альянсом». Повернув колбы против часовой стрелки, Валентин лениво прогуливался вдоль колонны, а в пустом сосуде под курткой копились серебристые песчинки. Очередь начала постепенно уменьшаться, человек за человеком, всё быстрее и быстрее, пока совсем не иссякла. «Бог» потряс часами и, найдя их неполными, отправился к ближайшей школе. За углом он угостил пару лоботрясов дорогими сигаретами, и, пока они курили, прогуливая уроки, обчистил и их. Заполнить колбу временем до отказа хватило одной очереди к терапевту в старой поликлинике.

В кармане оставалась ещё несколько тысяч, но Валентин решил пополнить запасы, чтобы залечь на дно с комфортом, ни в чём не нуждаясь. Приглядев у бордюра мордатого нувориша, что пытался выволочь из салона «Нисана» объёмное брюхо, мужчина глубоко вдохнул и повернул часы. Богатей оправдал надежды: в его портмоне слиплись не только зелёные, но и красные купюры, которые удобно поместились в карманах краденой куртки. Насвистывая, Валентин вернулся на тротуар, достал и повернул часы, закрывая устье. Он попытался убрать сосуд, но тот вдруг зацепился за чехол, никак не желая пролезать. Не понимая в чём причина, мужчина сначала пытался протолкнуть колбу, затем, разозлившись, торопливо выдернул её из-под куртки и в этот миг ход времени восстановился.

Потеряв равновесие, он закачался и тут же получил толчок в спину. Часы выскользнули.


На полупустой остановке околачивались двое. Иветта не приглядывалась, но оба показались похожими на Сергея Павловича. Девушка поджала губы, сдерживая слёзы, и отошла, чтобы пропустить одного из мужчин в душный зев маршрутки. Спиной она натолкнулась на второго и обернулась.

Вета видела, как колба, будто в замедленной съёмке, три раза перевернулась в воздухе и печально звякнула о бордюр, взорвавшись тысячью хрустальных искр.

— Мать твою! Корова! — истерично завопил он. — Неуклюжая, неповоротливая корова!

— Простите… — вздрогнула девушка и упала на колени, безуспешно пытаясь собрать осколки. Битое стекло больно ранило тонкие пальцы, но Иветта почти не замечала этого, карминная кровь всё больше смешивалась с серебристым песком. Увидев это, незнакомец взвыл громче и отчаяннее.

— Что ты наделала!

— Я нечаянно, нечаянно… — как заведённая, повторяла Вета. Казалось, ещё чуть-чуть и слёзы хлынут по бледным щекам.

— Ты всё испортила! Всё испортила!!

— Я же извинилась! Чего Вам ещё надо?! — навзрыд вскрикнула девушка и заплакала.

Солёные капли падали на серебристый песок и, сливаясь с ним и кровью, вскипали, как сода, гашёная уксусом. Незнакомец повизгивал от страха, то и дело пытаясь сгрести содержимое, но тут же боязливо отдёргивал пальцы.

К остановке причалила белобокая «ГАЗель», и Вета торопливо скрылась в салоне.

Беловатая пена, тем временем, начала исходить голубоватым дымом, который раздёргивал в разные стороны осенний ветер. Через несколько минут на асфальте темнело лишь влажное пятно. Обезумевший Валентин судорожно обшаривал серый бетон, в безуспешных поисках осколков — часы растаяли вместе с песком. С трудом осознав этот ужасный факт, он воровато огляделся и бросился вверх по улице.

Глава 4

Ва-банк

В определенном возрасте столкновения между людьми

начинают осложняться борьбой со временем. И это уже безнадежно.

Камю А.

Пальцы болели, кровоточа сквозь бактерицидные пластыри, которыми помогла обклеиться главбух, Нина Николаевна. Стиснув зубы, Иветта усердно набивала приказ, свернув окно с цветами фона для нового макета. Изредка с подбородка капала слеза, разбиваясь о кромку стола.

«Мы встречались два года. Что его вдруг перестало устраивать? Что?»

— Иви, ты до ночи засела? — окликнула её бухгалтерша Лена. — Пошли, проводишь меня до «Пассажа».

— Не могу, — буркнула девушка, не отрываясь от текста, — иди одна.

Лена демонстративно вздохнула, поправила шарфик с пайетками и хлопнула дверью. Вета позвонила сторожу, чтобы зашёл через два часа, и закрылась изнутри. Она распечатала, наконец, приказы и сложила их в папку, вместе с зарегистрированными письмами. Когда за окнами стемнело, она даже не вспомнила включить свет, и монитор заливал её сосредоточенное лицо синевато-мертвенным сиянием.

«Он говорил, что я — всё. Что ещё пару недель и он разведётся. Что лучше лежать в могиле, чем с ней рядом… И всё это обман, обман… Да разве можно так врать: в глаза, чуть ли не со слезами? Видно, сказкам место только в тетрадках…»

Лазоревый цвет в редакторе никак не желал сочетаться с коричневым, как девушка ни старалась. В итоге с последним пришлось расстаться путём обширного высветления и преобразования до орехового. Осталось подкорректировать тени надписи «Окна плюс» и выбрать наилучший вариант композиции.

«Поделом мне. За что бы я ни бралась, не получается ничего… Да и разве я заслуживаю другого?»

Вета, выключила компьютер и, сунув распечатанный макет к письмам и приказу, позвонила сторожу. Пальцы ныли и зудели.


Валентина трясло. Он ходил из угла в угол, не замечая, что выкуривает пятнадцатую по счёту сигарету. Раздавив горячий окурок в переполненной пепельнице, мужчина машинально щёлкнул зажигалкой, сжал зубами очередной фильтр и глубоко затянулся.

«Мать её так! Мать её так за ногу!» — метались злобные мысли, а сухие пожелтелые губы шептали:

— Что ж делать? Что ж делать-то теперь, а?

Охряные стены дешёвой гостиницы, обклеенные полосатыми советскими обоями, давили со всех четырёх сторон. На расправленной кровати валялись куски колбасы, хлеб, бутылка газировки и блистеры анальгина. Клубы вонючего дыма висели в комнате плотными кольцами, неприятно напоминая ядовитых змей.

«Я был богом. Мог абсолютно всё. И в одну минуту эта неуклюжая сука разрушила всё!.. Они найдут. Найдут. Да, теперь-то точно найдут».

Шрам чесался невыносимо. Валентин не заметил, как разодрал его, по щеке потекла кровь. Нервно почёсываясь, он периодически размазывал её по лбу и шее. Потное лицо покрылось багровой коркой, стянувшей кожу.

«Убьют. Убьют, где бы ни прятался. Теперь точно…»

Он то и дело теребил, словно незажившую рану, воспоминание о том, как ему достались часы, пытаясь выжать крохи спасительной информации.

Тогда он корчился между ржавыми заброшенными гаражами, а в глазах двоилось бездушное серое небо. Герыч и Лом работали качественно, так, что Валет (а тогда он был именно Валетом) мог только исступлённо выть разбитым ртом, загребая острую щебёнку. Болела печень, почки, избитые ноги и, кажется, сломанное ребро. Солёная кровь из расквашенного, забитого густыми соплями, носа текла в рот, попадая между выбитых зубов.

Но это было лишь предупреждение. Инвалида из него сделают, если за неделю он не наберёт ещё два миллиона. И будет он всю оставшуюся жизнь в форме «чеченца» сидеть у вокзала и клянчить подаяние для Колпака. Пока пролежни на заднице не завоняют так, что никто не рискнёт приблизиться, чтобы бросить в грязный берет мятый червонец.

Валет застонал: сердце заходилось, разгоняя кровь по повреждённым органам. По щекам пробежали две слезы.

«Бог, — мысленно взмолился он, — если ты есть, сделай хоть что-нибудь!»

И небо, такое хмурое и укоряющее, вдруг заслонила чья-то массивная тень. Валет инстинктивно сгруппировался и перекувыркнулся, откатываясь к двери гаража. Страх пересилил пульсирующую боль, рука нащупала кусок кирпича и с неожиданной силой опустилась на макушку склонившегося незнакомца. Тело гупнуло оземь глухо, как тряпичная кукла, набитая соломой. Шумно вытерев сопли рукавом, мужчина проморгался. Перед ним лежал навзничь какой-то патлатый старикан в кожаном плаще из цветных лоскутов. Седые космы побагровели от крови на месте удара, глаза беспомощно закатились.

Привычно обшарив жертву, Валет обнаружил только зелёный бархатный чехол. Дёрнув за шёлковый шнурок, он извлёк на свет божий большие песочные часы в какой-то зеленоватой оправе. Старик застонал, и мужчина, торопливо сунув находку под куртку, захромал по тропке между гаражами, подальше от этого места.


Подъезд встретил такой кромешной тьмой, что пришлось пробираться ощупью вдоль холодной стены. Опершись спиной на дверь, Иветта долго рылась в сумке в поисках ключей, то и дело чертыхаясь, наткнувшись на барахло, вроде шариковой ручки и мятных леденцов.

— Аминь! — она, наконец, вынула увесистую связку и вставила бороздку в скважину.

В это мгновение лестничную площадку залил жёлтый фосфоресцирующий свет. Вета зажмурилась, поэтому не сразу увидела, что на косяк лениво облокотился высокий тип в длинном сером плаще, ещё двое облюбовали ободранные перила.

— Видела Старика с песочными часами? — бесстрастно поинтересовался один верзила.

Девушка отчаянно замотала головой, сунув руку в сумку. Второй сокрушённо вздохнул и кивнул третьему. Они окружили плотной серой стеной, и когда первый наклонился, Иветта издала воинственный клич, вонзив ему в щёку ручку. Тип молча накрыл лицо лопатообразной ладонью. Не теряя времени, девушка развернулась и попыталась повернуть ключ, но запястья крепко сжали железные пальцы незнакомцев, и связка печально брякнула о металлическую дверь.

— Спокойно, мадемуазель, — так же невозмутимо посоветовал первый, засовывая в карман Веты «оружие», не оставившее на его лице ни следа. — Побеседуем без свидетелей. Надеюсь, Вы не откажете нам в гостеприимстве? В Ваших же интересах начать сотрудничать с нами и, как можно скорее…


Когда голова разбухла от боли и сигаретной вони, Валентин набросил куртку и покинул душный номер.

Янтарные фонари светлячками озаряли холодную ночь, превращая дорогу в сказочную аллею, уходящую вдаль. У бордюра в ряд теснились «Волги» и «Ниссаны», пряча в тёплом чреве флегматичных водил со сканвордами. Рядом, у гостиницы, негромко переговаривались растрёпанные голоногие проститутки, назвать которых «ночными бабочками» не поворачивался язык:

— Весь в чёрном, на башке рога, шары красные… как выскочит, как заорёт… Анжела чуть не родила…

Одна из них, покачивая бёдрами в сетчатых колготках, подошла, с надеждой заглядывая в лицо и выпуская в сторону струйку дыма.



— Скучаем? Могу помочь. Недорого, кило в час.

Валентин поморщился от такой перспективы, будто под нос сунули протухшее мясо. От запаха сигарет, которым он, казалось, пропитался насквозь, затошнило.

Резко развернувшись, он зашагал по направлению к центру города. Кличкой «Валет» его наградил Фома, местный «архивариус» — белобрысый флегматичный толстяк, одарённый феноменальной визуальной памятью. Стоило ему лишь однажды пожать человеку руку, как этот образ послушно укладывался в одну из миллиона ячеек в мозгу, маркируясь именем, фамилией и даже адресом. Но зарабатывать этим Фома начал не сразу. Когда однокурсники путали преподавателей и предметы, он всегда чётко знал, кто, где и что ведёт, изредка делясь драгоценной информацией. И лишь спустя восемь лет он стал информатором Колпака, получая неплохие деньги за выданные сведения. Толстяк знал, что его ценят, как банк данных, и гордился этим.

Почувствовав, что голова прояснилась, Валентин свернул на улицу Октябрьской революции. Индиговое небо переливалось алмазной росой, липы задумчиво сыпали за воротник крылатые семена. Опавшая листва благоухала яблочным вареньем, будя старые воспоминания.

Валетом его прозвали за страсть к дорогому шмотью: на свою долю от первой крупной кражи ювелирного салона Валентин купил модный берет и длинное пальто. Подельники долго издевались, но парень упрямо продолжал рядиться в безвкусные тряпки, желая казаться состоятельным.

Мужчина вздохнул, всё ещё не веря в гибель часов, разом обесценившую всю жизнь. Он нырнул во двор, густо заросший боярышником, отыскал нужный подъезд и поднялся на третий этаж.

«Всё, как раньше. Ничего не меняется в этой жизни», — думал он, надавливая на кнопку звонка.

Открыл сам Фома, раздавшийся ещё больше, щурящийся сослепу маленькими глазками, почти полностью утонувшими в рыхлых щеках.

— Здорово, кореш, — ухмыльнулся Валентин, нашаривая в кармане купюры, — дело есть.

«Она заплатит. Заплатит».


Вета сидела в кресле, распахнув пальто, и исподлобья разглядывала непрошеных гостей. Она горячо молилась, чтобы прямо сейчас хоть кто-нибудь позвонил. Может, она и не успеет ответить, но долгое молчание в любом случае должно насторожить. Серая небитая троица расположилась на диване напротив так, что теперь их можно было различить. Первый, тот, что каким-то образом не пострадал от ручки, оказался седым, однако, даже немногочисленные морщины его не старили — с одинаковым успехом можно дать и тридцать лет, и сорок. Второй, лысый, как коленка, беспрестанно водил мясистым носом, шумно вдыхая запах одинокой квартиры. Третий откровенно пугал тусклыми зелёными глазами и свёрнутым набок носом, его толстые губы то и дело неприятно шевелились, будто их владелец повторял злые заклятья.

Соединив кончики длинных пальцев (средний палец каждого гостя украшало серебряное кольцо в виде змеи, кусающей себя за хвост), седовласый сверлил необычайно холодными льдистыми глазами и неустанно повторял:

— Не усугубляйте, Иветта Ивановна. Время — деньги. Чем быстрее скажете, где видели старика, тем быстрее мы расстанемся.

— Не помню, — ужаснулась она, поняв, что действительно не помнит. Ярко-голубые глаза и слова старика врезались в память накрепко, однако, ни места, ни времени девушка вычленить не могла.

— Что ж, — с искренней печалью в голосе вздохнул седой, — в Ваших же интересах вспомнить, и немедленно. У нас есть и другие, более действенные, способы получения информации. Но это причинит Вам некоторые неудобства…

— Не надо… — еле слышно прошептала Вета.

— Я успею выпить кофе, — пробасил лысый и вышел на кухню, сразу зазвенев там посудой. Второй остался, продолжая буравить мутными оливковыми глазами.

— Вспомнили? — нетерпеливо осведомился седой.

— Нет… Дайте мне ещё немного времени, и я вспомню! Обязательно вспомню! — солгала она, поняв, что именно сейчас не вспомнит ни за что.

Он покивал, словно в чём-то с ней соглашаясь, и резко выдохнул.

«Странные у них плащи, вроде и болонь, но нет, не похоже…» — успела подумать девушка перед тем, как седой распахнул плащ, ставший вдруг таким огромным, что поглотил всю комнату и столкнул её лоб в лоб с седым. Льдистые глаза искательно впились в чайно-карие, тяжёлые руки легли на узкие плечи.

— Давай, вспоминай… я хочу знать…

Парализованная Вета кричала не столько от боли, сколько от унижения: казалось, она предстала перед незнакомцем совершенно голой со всеми своими тайными страхами и страстями. Её будто вывернули наизнанку, обнажая самое сокровенное, то, что она пыталась зарыть, как можно глубже, и воспоминания посыпались, как картинки в калейдоскопе.

Выцветшие чернила на тетрадной бумаге, слова, вырастающие в яркие образы…

Холодное озеро и мать… она уже не кричит, а хрипит, в который раз вынырнув на поверхность и выплёвывая воду. Вета держит её за руку и тащит вперёд, она плачет и вопит, что есть сил, но голос сел и больше похож на звук, что выпускает гармонь со сдувшимися мехами. До берега, где в палатке спит пьяный отец, далеко… Так далеко!..

Агх! Удар под рёбра армейским сапогом… И боль… И ещё, ещё…

И флейта, сказочная флейта, она играет, дарит волшебные звуки, которые не дают упасть в бездну, чтобы забыть обо всём, забыть, забыть, забыть…

А вот и старик — во дворе, рядом с пересечением двух главных улиц. Да только выражение лица у него странное, оглядывается в растерянности, будто что-то забыл или потерял. Артритные пальцы трясутся, синий взгляд полон танталовой муки. За спиной из тёмного переулка тянется сизый след…

Бертран резко разорвал контакт, и девушка упала на пол, закрыв лицо руками. В тишине слышалось его тяжёлое дыхание и её сдавленные всхлипы.

— Позавчера. Угол Мира-Ленина.

Дверь квартиры хлопнула. Вета лежала и горько плакала, подвывая.

Глава 5

Серые кардиналы. Римма

В жизни каждая минута

таит в себе чудо и вечную юность.

Камю А.

Симбионт перешёл в невидимый режим и скорбно притих: хозяин угрюмо молчал, сжав губы в полоску. Мартин и Олег знали, что сейчас его лучше не трогать: брат терпеть не мог подобные процедуры, но ситуация не оставляла выбора. Копаться в чужих мозгах, всё равно, что рыться в грязном белье, обязательно выплывет какая-нибудь дрянь, вроде убийства, кражи или изнасилования. Вот и сейчас Бертран видел, как девчонка вместе с матерью бултыхалась на глубине, пока у матери лёгкие не наполнились водой, и она не пошла ко дну. Мало того, эти образы будут ещё Хаос знает, сколько времени преследовать, вынося на поверхность всё новые и новые детали.

Кардинал сплюнул. Он был зол на себя, за то, что пришлось влезть в её память, но если бы не влез, может случиться кое-что похуже женской истерики.

«Нужно найти Старика и, как можно скорее. Оболочка истончается со скоростью звука, и, если её вовремя не укрепить… Нет, лучше об этом не думать…»

Месяц назад их было двенадцать. Святая дюжина… Кардинал слышал, будто древние двенадцатое число каждого месяца посвящали Старику.

Двенадцать… Осталось трое…

Бертран поднимался по беломраморным ступеням Храма, когда крик Али разорвал Чертоги. Он помнил, как вспыхнуло алым кольцо, знаменуя высочайший уровень тревоги, как мелькали по бокам расписные стены, когда он летел к тронной зале, что встретила его взволнованными кардиналами.

— Его нет, братья! — потрясённо надрывался Али, нарезая круги вокруг огромного глобуса на яшмовой подставке. — Старика нет! Он исчез! Исчез вместе с конгрегатором[2]!

Братья возбужденно посыпали вопросами:

— Как Он мог?

— Нашёл лазейку?

— Похищение?

— Побег?

Али, смуглое иранское лицо которого от волнения пошло красными и белыми пятнами, бессильно вцепился в свою курчавую шевелюру.

— Кабы я знал! Я зашёл узнать, не надо ли Ему чего, а здесь уже было пусто.

Кардиналы тревожно переглядывались, пытаясь понять, что же произошло впервые за несколько тысяч лет.

— Это против правил, — покачал, наконец, выцветшей головой Макджи. — Мы должны найти Его и как можно быстрее вернуть. Самайн на носу.

— Как? — бросил низенький Чан, ожесточённо крутя кольцо на пальце. — Я уже минуту пытаюсь настроиться, но Его нет. Нет нигде!

Ещё несколько бесконечных минут братья мерили шагами узорчатый пол залы, изображающий создание Вселенной. Хесус и Олег о чём-то горячо спорили, Герхардт с завидной дотошностью обследовал трон, хмурый Михал задумчиво крутил глобус.

— Симбионты, — вдруг заявил Макджи, потерев белесую бровь.

Бертран мысленно поздравил флегматичного канадца с победой, сам бы он не рискнул предложить столь рискованный способ. Зато заметил, как завистливо ухмыльнулся сквозь очки лобастый Марк, мечтающий об уважении, которое все испытывали к Макджи.

— Ты уверен? — сощурился Чан. — Никто не знает всего, на что они способны.

— Вот и узнаем.

Двенадцать кардиналов окружили глобус, взялись за руки и отдали приказ обнаружить след Старика и конгрегатора (на последнем настоял Макджи). Бертран почувствовал, как симбионт пропускает сквозь себя информацию соседей, как нагреваются кольца, обжигая пальцы и ладони. Затем пронеслась первая горячая волна, активизирующая способности мозга. Вторая заставила изо всех сил сосредоточиться на объекте и стиснуть дребезжащие от напряжения зубы. Третья запустила поиск прямо в глобус, перелистывая увалы, моря и глубокие ущелья, словно страницы сказочного сборника. Руки, что сдавили с обеих сторон Хесус и Джамал, онемели, а по лицу, казалось, хлестали острые сучья, чьё-то мокрое бельё, вороны, осы. Голова умножилась в двенадцать раз, вспыхнула ярким светом и тупой болью, разрываясь на части.

«Сейчас… сейчас…»

Симбионты и хозяева слились в единый мощный организм, раздирающий время и пространство в неистовом желании отыскать цель. Он летел по Земле, жадно вглядываясь во всякую подозрительную точку, но на каждое движение нужно столько сил, столько сил…

Бертран помнил, что челюсти свело судорогой, а кисти закололо: Хесус и Джамал, не выдержав, упали в корчах. Кардинал почувствовал металлический привкус крови на языке и увидел сквозь слепящий свет две длинные серебристые нити, указующие куда-то в глобус.


Фома обрюзг, разжирел. Потерял былые навыки и стал брать в два раза больше «за вредность». Когда-то он мог за пару минут определить, о ком идёт речь, но Валентину понадобился час, чтобы описать внешность девушки, и ещё час, чтобы «архивариус» назвал имя и координаты.

Иветта Ивановна Маркина, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, незамужем, детей нет. Живёт в съёмной квартире одна, на Карла Маркса, первый подъезд, третий этаж налево.

Валентин шагал во дворах по усыпанному листьями тротуару, засунув руки в карманы. Его всё ещё грызла злость, которая требовала выхода. Возвращаться к прежнему ремеслу неудачливый вор не желал, памятуя о том, что Харя и Прыщ загремели по статье 162 УК РФ, а для «щипача» у него слишком грубые руки.

«Карманник — музыкант, дирижёр, — любил повторять Колпак. — А ты, Валет, разве играешь? С клиентом надо работать нежно, как с женщиной (здесь Лом и Герыч всегда хихикали, вспоминая, как Колпак насмерть забил битой свою жену, заставшую его с любовницей)».

«Музыкант», — презрительно хмыкнул Валентин и снова расстроился.

Нечто волнующее таилось для него в этом слове, нечто грустное и одновременно радостное, дорогое. Но что именно — он вспомнить не мог.

Ночной город давно уснул, зевая свистом прибывающих к вокзалу поездов дальнего следования. Фонари сеяли неверным светом, рассыпающимся в подступившем тумане. Мужчина вышел к пересечению двух главных улиц, подслеповато щурясь на вывески круглосуточных магазинов, плотные ряды таксистов и редких прохожих.

«Город работяг-металлургов… Не для честного вора…»

Изредка мимо проносились оголтелые лихачи. Светофор подмигивал жёлтым глазом, табло под ним сообщало, что сейчас один градус тепла и полтретьего ночи. С пруда задуло осенней стынью и Валентин поспешил к одному из автомобилей с шашечками.

Он устроился на заднем сиденье чёрной «Сузуки» и приказал:

— Вези в «Ермак».

Идя на дело, он решил выпить для храбрости.


Занималось субботнее утро. Смеженные веки Веты трепетали, на лице цвела безмятежная улыбка. Ей снилась та самая музыка. Живая, настоящая…

И вдруг в колдовские грёзы ворвался звук, короткий и резкий, как жужжание осы, пролетевшей над ухом. Девушка перевернулась на другой бок, но назойливое «бзз! Бзззз!» не отставало. Издав стон разочарования, Иветта открыла глаза.

«Кого там черти принесли? Катерина Петровна вроде уже приходила за деньгами…»

Думать о «серых» не хотелось совсем. Набросив зелёный махровый халат, она влезла в тапочки и прошлёпала в прихожую. Глазок показывал нечто невысокое и расплывчатое. Девушка вздохнула и открыла дверь.

На площадке, чёрно-жёлтой от тусклой лампочки, сгорбилась полуголая девочка лет десяти, завёрнутая в простыню. Подростка трясло от холода, и светлые пряди мелко дрожали в унисон с телом, напоминая золотистый шафран под ветром.

— Чё надо? — грубо рявкнула Вета. — Иди к родителям.

Ребёнок поднял голову на худой шее и, преодолевая озноб, радостно улыбнулся. Девушка раздражённо хмыкнула и уже потянулась, чтобы закрыть дверь, но вдруг остановилась. Девочка громко шмыгнула, суча босыми ногами. Простыня спала и на груди проступили глубокие впадины ключиц.

Вета застыла. Гостья напомнила ей саму себя лет семь назад, когда отец выпорол её и выгнал босиком на площадку за то, что она нечаянно разбила его хрустальную награду «За волю к победе». Тогда она сидела в грязном углу, сжавшись в комок, и тряслась на холодном бетоне, глотая слёзы и думая:

«Я бы никогда не выгнала свою дочь в холодный подъезд».

А мимо неодобрительно топали собаки на поводках, сапоги и ботинки соседей…

Вета подобрала простынь и набросила на узкие плечи подростка.

— Да ты вся горячая! Так… иди сюда…

Впустив гостью, хозяйка щёлкнула замком и спросила:

— Как зовут?

Девочка так дрожала, что смогла выдавить сквозь сведённые судорогой челюсти:

— Ррх… рремм…

— Римма?

Она опустила голову, тряхнув золотистыми локонами.

— Ну, Римма, так Римма. Вши, чесотка, грибок есть?

Округлив большие лазоревые глаза, Римма испуганно помотала головой и тут же пошатнулась от слабости.

— Ладно. Всё равно потом хлоркой всё мыть… Иди пока в ванную, я тебе сейчас что-нибудь подберу… И не разлёживайся там, у тебя температура…


Все они были такими разными, каждый умел нечто такое, чего не мог другой. Макджи первым выдвинул предположение, что Старик разлучён с конгрегатором. Он и возглавил группу, которая двинулась на поиски жизненно важного аппарата, назначив Бертрана командующим поимкой Хозяина Часов.

Первые сведения пришли от угрюмого Михала, он сообщал, что вор молод, быстро засёк их и ловко уходит. Братья несколько раз пытались окружить его, но грабитель будто чуял их приближение, всякий раз останавливая время, чтобы вновь ускользнуть. Определение местонахождения конвегатора здорово измотало симбионтов, приходилось рассчитывать только на себя, хорошо ещё, что кольца верно держали сигнал. Спустя пару дней, когда беглец устал, удалось окружить его в номере римского «Моргана». Вопреки приказу Макджи дождаться пяти утра, запальчивый Али подбил Чана напасть сразу, в полночь, зная, как честолюбив китаец. Вор, сильно поранившись, сбежал через окно, снова оставив их с носом, а потом начались серьёзные помехи. Голоса братьев сильно искажало какое-то поле, а затем эфир разорвал отчаянный крик Макджи, который не спутаешь ни с чьим другим.

Им же самим везло не больше: прибыв в Демидовск, весь расчерченный серыми линиями, они неделю безуспешно рыскали по подвалам и крышам. Джамал и чернокожий новичок Абдул беспрерывно вызывали Старика кольцами, Олег и Герхардт сканировали всех седых бородатых мужчин, а Мартин с Бертраном тщетно пытались выйти на связь с пропавшей группой. А драгоценное время утекало, как вода сквозь пальцы.

Первым погиб дотошный Герхардт. Он хотел выяснить, что случилось с Джамалом, который не выходил на связь вот уже два часа. Последним, что услышал командир, было:

— Untier! Untier! Main Gott!![3]

Прибыв на место, тело так и не нашли. Только ветер швырял в переулке картофельные очистки и пакеты от чипсов. Джамал матерился на хинди, симбионт послушно переводил, Олег что-то бубнил о вселенском заговоре, Абдул потерянно молчал. Разве мог знать ошалевший Бертран, приказавший не разъединяться, что новичок посмеет ослушаться? Кардиналы обыскивали семнадцатый квадрат и уже покинули территорию старого завода, как вдруг все кольца отчётливо передали хрип отставшего креола:

— Damballa, Damballa ivaia…[4]

Похватав битые бутылки и куски ржавых вагонных осей, братья ринулись назад, в сумрачные заброшенные цеха. Бертран почувствовал, что сходит с ума, поднимая из лужи крови с пола темнокожий палец с серебряным кольцом в виде змеи. Больше от юного Абдула ничего не осталось.

«Какого дьявола? Он же был в симбионте…»

Джамал вполголоса молился на хинди и урду, но и это не спасло его. Исследуя береговую полосу искусственного пруда, связь держали каждую минуту, не выпуская друг друга из виду. Внезапно бесстрастное лицо Олега изумлённо вытянулось, и Бертран проследил его взгляд. Над стылой осенней водой разверзлась беспроглядная бездна, из которой, опершись на четыре локтя сразу, выглянула полупрозрачная гигантская женщина. С каждым мгновением она наливалась объёмом и цветом: золотая диадема на длинных чёрных волосах, пустой глаз во лбу и алые ухмыляющиеся губы на невиданно красивом лице.

— Dja! Dja! — успел крикнуть Джамал, перед тем, как чудовище молниеносно схватило его и утащило в бездну. — Sundara Mata…[5]

Тёмная дыра тут же схлопнулась со звуком пробки, вылетевшей из бутылки шампанского, и хмурое небо снова затянули свинцовые снежные тучи. Издав душераздирающий вопль, Бертран рухнул на колени и выдрал клочья жухлой травы вперемежку с влажной землёй.

И лишь сегодня вечером Олег, единственный способный отключаться от всего происходящего, заметил на светловолосой девушке большую концентрацию сизых нитей, ниспадающих с плеч полупрозрачными призраками…

В безрадостную реальность мелькания дворов, залитых тусклым желтушным светом, вернули чужие воспоминания.

«Набойки… какие набойки? Сергей Павлович — козёл?! Кто это?»

Давая симбионтам передохнуть после долгого перелёта из Европы, кардиналы бежали по асфальту неслышно, лишь под подошвами лёгких кожаных сапог хрустели сухие листья. Луна на беззвездном небе ухмылялась, как глаз чёрного Дамбалла. Достигнув перекрёстка, они разделились, тщательно обыскивая близлежащую территорию. Мартин обнаружил Старика скрюченным на лавке в полутёмном дворе, Он кутался в длинный кожаный плащ, но ночной холод донимал так, что зубы выбивали частую дробь. Подав сигнал братьям, кардинал активировал симбионта на согревание, с силой растёр ладони и положил озябшему беглецу руки на спину. Старик застонал, его скрутила крупная дрожь, свалявшаяся борода по-козлиному тряслась.

— Зачем ты бежал? И где конгрегатор? — спросил Мартин, распределяя тепло по немощному телу.

Старик хотел было что-то ответить, но, заметив приближающихся кардиналов, смолчал. Узнав Его, Бертран радостно переглянулся с Олегом, но чужое воспоминание резануло так ярко и больно, что мужчина чуть не задохнулся. Он увидел, как конгрегатор переворачивается в воздухе и разбивается… разбивается… разбивается!.. Стыд и боль капают на осколки красным и прозрачным, выжигая последние спасительные осколки, и исчезают… тают, тают…

Издав стон, кардинал бессильно опустился на бордюр. После всего пережитого мучительно захотелось умереть.

— Братья, братья… Часы разбиты… Конгрегатора больше нет…

Хранители отступили, не желая поверить в услышанное. Мартин замысловато выругался, Олег машинально затянулся сигаретой к неудовольствию своего симбионта и заглянул в опрокинутое лицо командира:

— Что ты видел?

— Они разбили его, разбили… Она и этот… этот…

Вдруг Бертран почувствовал, что воздуха не хватает, и, глотнув ночной осенней свежести, глухо закашлялся:

— Мар… тхин! Воспроизведи описание того вора, что Михал передал! Быстро!

— Рост метр восемьдесят, худощавое телосложение, волосы тёмно-русые, жидкие, — заученно чеканил кардинал. — Глаза серые, бесцветные, на левой щеке свежий шрам от осколков стекла… Одет…

— Стой! — хрипло выкрикнул пунцовый Бертран и снова взорвался кашлем. — Это он разбил Часы! Он здесь… Она видела его! Она его знает! Она пролила кровь на осколки… Мы должны вернуться! И немедленно!

Глава 6

Перекрёстки судьбы

Всепроникающая энергия Времени

Движет каждого из нас без сожаления

в будущее,

и в то же самое время

бросает нас в неподвижное прошлое,

и в нашу иллюзию настоящего,

время обманывает Вечность.

Инаят Хан Хидаят

Валентин икнул. На холодном воздухе развезло. «Ермак» ничуть не изменился за полтора месяца отсутствия, только коричневые скользкие шторы стали ещё темнее от жирных пальцев, а официантки моложе и доступнее. Воры всегда сидели в правом углу, у окна, чтобы видеть автомобили потенциальных жертв, и, ясное дело, мусоров. Валентин не надеялся, что его исчезновение забыто, но твёрдой рукой сунул бармену несколько сотен. Палец (у которого нас самом деле недоставало лишь мизинца на левой руке) довольно улыбнулся, сверкнув золотыми фиксами, и начал отрабатывать. Колпака свергли всего пару дней назад, новичка-положенца мало кто знал и все «крышаки» уже вовсю плели интриги и строили планы — кто по свержению, а кто по влезанию в доверие и свиту. Ситуация усугублялась тем, что фигура Профессора (вот уж погоняло, так погоняло!) уже обросла настолько противоречивыми слухами, что к нему толпами валил народ; многие просто «пробовали на зуб», уползая с переломанными конечностями, но в основном лезли любопытные — поглазеть, как хлипкий мужичок в очках и ношеном плаще без помощи охраны раскидает с десяток бугаёв.

Валентин решил отпраздновать неожиданное списание всех долгов перед Колпаком и заказал пельмени с сыром в горшочке, эскалоп с картошкой и поллитру. Настроение уверенно поднималось, впервые после потери часов, в особенности этому способствовала водка, что стопка за стопкой опускалась в желудок, обжигая пищевод.

«А жизнь-то налаживается!»

Палец поставил Круга, чему явно радовались за соседним столиком, обсуждая какую-то старую ходку и хаты, что ещё оставались надёжными. В синеватой тьме, окутанной вонью дешёвого «Альянса» и «Парламента» сновали официантки с усталыми глазами. Как и другие клиенты, Валентин принялся раздевать их глазами.

«Студентки…»

Здесь обычно вкалывали те, кому родители не присылали денег, либо потенциальные приживалки, в надежде сесть на шею богатому «папику». Общежитие колледжа за углом всегда справно снабжало «Ермак» персоналом.

«Студентки… Где вы были, когда я был студентом?»

На мгновение в паутине никотиновых нитей ему почудилась босая растрёпанная Иветта, с кистью и банкой воды в руках. Валентин почувствовал, что зал расплывается перед глазами, и решил что пора. Обменяв у Пальца пятихатку на удостоверение участкового, он выбрался из кабака, икнул и, покачиваясь, сел в такси.


Ночь отступала неохотно. Чернильная мгла бледнела, прячась в тёмных переулках и подвалах, рассвет томно целовал дремлющие крепости домов, а на фоне розовой кромки горизонта уже победно полыхал факел горящего газа, сжигаемого металлургическим комбинатом. Кое-где уже желтели светом окна, по асфальту изредка взвизгивали шины автомобилей. Кардиналы торопливо шагали по дворам, срезая дорогу и экономя бесценное время. Они могли бежать, если бы не Старик, что еле передвигал ногами от усталости.

— Кто хоть она такая? — спросил Мартин, забросив Его руку на плечо и волоча тщедушное тело практически на себе.

— Сейчас… Сейчас вспомню… — пообещал Бертран, наморщив лоб. — Учени… студентка, продавщица, менеджер по рекламе, администратор, секретарь, кадровик… Тьфу ты! Маркина Иветта Ивановна…

— Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта!.. — вдруг ни к селу, ни к городу, хрипло и радостно заорал Старик.

Бертран побелел и вздрогнул, будто позвоночник прошил ток с высоким напряжением, а следом кожу продрал ледяной ноябрьский ветер — мистраль.

— Как Ты сказал? Иветта… piaf[6]?.. — повернулся он к Нему, но сморщенное длинноносое лицо не выражало ни единой мысли, а коричневые губы растянулись в дебиловатой ухмылке.

— Что это с Тобой? — выдавил кардинал, ощущая лёгкую испарину на лбу.

Старик молчал и лыбился, показывая зубы, не чищенные несколько недель.

— Хаос его знает, Бертран, — глухо ответил Мартин. — Он валяет дурака с тех пор, как я Его нашёл…

— Это из советского мюзикла, — пробасил Олег, — «Соломенная шляпка», вроде. Только при чём здесь воробьи?

— Воробьи?.. — прошептал Бертран, — воробьи…

Он вдруг ощутил металлический привкус во рту и прикусил нижнюю губу. Отерев лицо, мужчина поднёс ладонь к глазам. В утреннем сумраке тени показались запёкшейся кровью.


Первым делом Иветта одела гостью. Правда, старая байковая пижама розовая в синий цветочек, которая жала, да выбросить было жалко, на подростке повисла, зато смотрелась в любом случае лучше, чем грязная простыня. Поставив чайник на плиту, девушка напоила Римму, молчаливо благоухающую шампунем и гелем для душа, жаропонижающим. Тосты, вымоченные во взбитых яйцах, уже совсем поджарились, но через пару минут, повернувшись к столу, Вета обнаружила, что девочка спит на столешнице, положив пушистую голову на руки — подействовал димедрол. Хозяйка перетащила гостью на кровать и укрыла толстым одеялом. Девушка долго стояла рядом, сложив руки на груди и кусая губы. Здравый смысл яростно протестовал такому альтруизму, но сердце отчего-то не позволяло открыть дверь и вышвырнуть ребёнка на все четыре стороны.

Закрыв дверь в комнату, она надела шерстяные малиновые шорты, вязаные носки по щиколотку и майку с крупными клубничинами. Вернувшись на кухню, Вета оседлала табурет и налила чаю. Матерью Терезой она себя назвать не могла, да и вообще старалась держаться обособленно как от людей, так и от их проблем, потому как от помощи первым всегда получала второе. Жуя хрустящие тосты, девушка всё больше приходила к мысли, что впустила гостью не просто так. Девочка явно кого-то напоминала: эти пышные светлые волосы, тоскливый взгляд… кого-то настолько близкого и родного, что не пригреть просто невозможно. Но вот кого?.. Брат отца давно уехал в Братск вместе с семьёй, да и племянники не радовали сходством с Риммой — ни вечно потный Лев с сальными космами, длиннорукий, как паук, норовящий дёрнуть за волосы или поставить подножку, ни наштукатуренная в три слоя Зоя (Змея Особо Ядовитая), разодетая в гламурные шмотки и язвящая по любому поводу. Других детей тётя Анна иметь не могла, а родня матери растеряла всех отпрысков по свету, вырастив, по её же, родни, словам, «неблагодарных выродков».

«Кто же она такая? Не сестра, не племянница, не перечит, не жеманится… Сказочная принцесса?»

Звонок в дверь заставил вздрогнуть и разорвал цепь размышлений. Вета поставила пустую чашку в мойку и прильнула к глазку в тёмной прихожей. Стекло увеличило удостоверение участкового инспектора по Центральному району.

— Откройте, милиция! — раздалось из-за двери.


Девка оказалась полной дурищей, купившись на старый трюк, как и многие другие. Спрятав удостоверение в карман джинсов, Валентин дождался щелчка отпираемого замка и с силой рванул дверь на себя. Хозяйка закричала, пришлось ударить её в грудь, вталкивая внутрь. Не удержавшись на ногах, она растянулась в прихожей. Мужчина быстро шагнул в квартиру и уже потянул ручку, чтобы закрыться, как между створкой и металлическим косяком встал чей-то массивный ботинок. Подняв налитые кровью глаза, Валентин не поверил им: в тусклом свете лампочки на площадке стояли трое «серых», причём один из них поддерживал какого-то вонючего бомжа.

— Не переборщи, Олег, — услышал Валентин перед тем, как кулак лысого врезался ему в череп, взорвавшись целым каскадом красно-жёлтых звёзд.


Вета успела доползти до сумки, вытащить телефон и даже его разблокировать, когда кисть сдавила лопатообразная ладонь. Взвыв, она выронила мобильник и попыталась укусить железную клешню, но не тут-то было: кожу «серого» моментально покрыл какой-то стальной налёт, по которому зубы мерзко скрипнули.

— Спокойно, мадемуазель, — выдохнул седой, — мы, кажется, только что спасли Вас.

Вета лихорадочно пыталась выдернуть руку, но «ледяной» не отпускал. Он поднёс её пальцы к глазам и принялся отрывать пластырь. Ещё двое втиснулись в узкую прихожую, щёлкнув замком; один посадил на полку для обуви лохматого старика, второй, безуспешно тряс какого-то бесчувственного пьяного.

— Да что вам всем от меня надо?! — обозлилась Иветта, безуспешно силясь выскользнуть.

Вконец измучившись с пьяным и поняв, что толку от него пока не будет, лысый, опустил его на пол и глубоко вздохнул:

— Слушай, Иветта, может, пригласишь нас уже на кухню? Чаю предложишь? Пирогов? Или чем у тебя там так вкусно пахнет…

Девушка так удивилась, что на мгновение перестала вырываться.

— А иначе что?

— А иначе, — раздражённо отозвался толстогубый со сломанным носом, — я съем твою левую ногу, Олег — правую, а наш вечно голодный Бертран — всё остальное. Вишь, как вцепился…

— Слышал, людоед! — прошипела Вета, и седой от неожиданности выпустил её. — И пусть извинится! Нефиг в чужие мысли лезть!

Льдистые глаза Бертрана, казалось, раскалились добела. Гневный взгляд обжёг обоих спутников, требуя поддержки, но Олег устало вытер ладонью вспотевшую лысину и пристыдил:

— Мы пять дней не ели, командир. И симбионты тоже. Извинись, она не виновата, что этот придурок спёр конгрегатор.

— Извини, — скрипнул зубами кардинал. Желудок его предательски заурчал на весь коридор. — Нам нужна твоя еда и помощь.

— А что я получу взамен? — уперла девушка руки в боки.

— Жизнь!! — рявкнул Бертран. — Если она тебе ещё дорогá!

Вета хмыкнула, и «серые» расценили это, как приглашение. Мартин деловито прошёл на кухню, поддерживая старика, они заняли стулья у окна. Олег последовал за ними, волоча пьяного на себе. Он попросил скотч и, завернув руки за спину, обмотал толстым слоем их и лодыжки, усадив пленника на пол и оперев на стену; сам же занял единственный табурет. Бертран встал рядом с дверью, сердито сложив руки на груди.

— Если я вас накормлю, точно уйдёте? Раз и навсегда? — спросила Вета, расставляя фарфоровые чашки.

— Не обещаем, — пробасил Олег добродушно улыбаясь, — но в голову к тебе лезть точно больше не будем. Особенно если сама всё расскажешь.

— Отличная перспективка, — хмыкнула девушка, разливая чай.

Горячие ещё тосты исчезли в мгновение ока. Гости хватали их грязными руками и жадно заталкивали в голодные рты, мыча от удовольствия и не подозревая, насколько голодны. Даже Бертран не смог удержаться, отрывая от ломтя сочные куски. Первая чашка чаю сменяла вторую, третью, четвёртую и пятую, потом пришлось наполнять чайник заново и ставить на газ.

— Я ещё хочу! — капризно простонал старик, вылизывая пустую тарелку с крошками хлеба. — Вкуууууууусно!

Поддерживая хриплый возглас, мужчины с надеждой посмотрели на хозяйку. Вета вздохнула, достала из морозилки заначку на чёрный день — килограммовую упаковку пельменей, и водрузила на плиту кастрюльку с водой. Затем порезала целую булку, замочила её в оставшихся взбитых яйцах и абсолютно серьёзно предупредила, пригрозив шумовкой:

— Кто руки не вымоет, добавки не получит. Мне здесь микробы не нужны.

Олег, конечно, первым протиснулся к раковине и намылил тяжёлые руки. Вета заметила, что когда он улыбался, становился не таким уж и страшным — нос расплывался между щеками печёной картошкой, а лысина добродушно блестела под лампочкой. Старик тоскливо взмыкнул, когда Мартин подтолкнул его к крану с водой, но послушно потискал мыло и смыл пену. К тому времени, когда все расселись и Бертран вытирал ладони вафельным полотенцем, на сковороде дымился последний тост, благоухая ароматом свежей выпечки. Трапеза возобновилась с новой силой: хрустящие хлебцы разобрали за пару минут, но их вовремя сменила глубокая тарелка с дымящимися пельменями. Вета успела достать только майонез, кетчуп и вилки, и пока тянулась за плоскими блюдцами, весь килограмм был уже уничтожен.

— Ты не смотри, что мы столько слопали, — миролюбиво заметил Олег, сыто привалившись к стене. — Считай, что нас не четверо, а семеро.

С этими словами он довольно похлопал по круглому животу. Девушка непонимающе округлила глаза, Бертран погрозил коллеге из-за её спины кулаком.

Мартин отхлебнул из чашки, покосился на старика, задремавшего на столешнице, и кивнул Вете на пленника:

— Знаешь его?

Девушка наклонилась, чтобы рассмотреть лицо пьяного, Бертран поднял за волосы его бесчувственную голову. Показавшиеся белки глаз и короста шрама на щеке заставили хозяйку поморщиться.

— Не знаю. На остановке я его толкнула случайно, — неохотно делилась она, стягивая носок, чтобы достать крошку, колющую пятку. — Он часы выронил, а они разбились… И он так орал, так орал. Я хотела осколки собрать, только не получалось почему-то, только все пальцы изрезала…

— Всё ты врёшь, подлая сука. Это ты их разбила, — вдруг глухо донеслось из угла.

Вета вспыхнула. Валентин поднял голову и натолкнулся взглядом на её голую пятку. Девушка уже занесла руку для удара, как вдруг пленник посерьёзнел и грустно улыбнулся:

— Луна взошла, шумит камыш, скажи, принцесса, ты не спишь?

Ладонь застыла на полпути. Лицо девушки вытянулось. В полной тишине шёпот громом прозвучал на тесной кухне:

— Не сплю, мой верный менестрель, рисую лунный акварель…

Валентин впервые смотрел не клоуном, а человеком, потерявшим что-то значимое. Единственно дорогое за всю бездарно прожитую жизнь. Он почти забыл ту осень, когда впервые почувствовал себя живым, потому что стал нужен кому-то.

«Вот почему мне показалось, что я знаю её…»

Глава 7

Лунная флейта

Помнишь ли ты старые добрые

восьмидесятые годы,

Когда всё было таким простым?

Как хочется вновь вернуться туда,

Чтоб всё вновь стало прежним.

Я приобрел билет на Луну

И вскоре улетаю отсюда — на днях,

Да, я купил билет на Луну,

Но лучше бы мне увидеть

Восход солнца в твоих глазах…

«Билет до луны», группа ELO.

(перевод И. Мостицкого)

В начале сентября общага ещё пустовала и одинокие шаги гулко отдавались в длинных пыльных коридорах. Горячую и холодную воду уже дали, на столе дымилась варёная картоха с дешёвыми селёдочными консервами, но этими радостями поделиться было не с кем.

О Гремячем Валентин старался не вспоминать. Дома на полу кухни вечно громоздились чьи-то вусмерть пьяные тела, в ванной блевали, в его комнате характерно скрипели расшатанной кроватью, в зале дрались, в коридоре стоял мат. С каждым годом мать пила всё сильнее, назло всем трём кодировкам. Валентину казалось, что за последние пару лет ненависть к нему только обострилась.

— Весь в папашу, весь! — пьяно орала она, густо сыпля пеплом от дымящейся сигареты. — Если бы не ты, щенок, я бы вся в золоте ход-дила, как цыганка! В кот-теже бы жила, на вилле… Вся бы в белом ходила… У, сучонок, убью!..

В квартире он выдержал неделю. Скатав старую палатку, Валентин поселился на берегу шумной Гремучки, устроился пастухом в местном селе. Котелок и мыло одолжили местные рыбаки. Но лето быстро кончилось, и уже в конце августа стылая земля морозила бока сквозь дырявый брезент. Собрав заработанные деньги, парень вернулся в общагу. Ещё год из положенных пяти и прощай Гремячий — здравствуй захолустная школа и собственная избушка с баней и колодцем. Сельским учителям в виде поощрения предоставлялось жильё в деревне, обычно бревенчатый одинокий дом на окраине.

Тёплыми ночами, когда тыква-луна зрела на влажной небесной бахче, а ветер приносил с пруда запахи рыбы, Валентин сидел на подоконнике, свесив ноги, и курил. За спиной молчала тёмная комната, в которую не хотелось возвращаться. А впереди мохнатые мотыльки щекотали скулы, летя на свет дешёвой сигареты, в камышах хрипло перекликались сонные лягушки, где-то в траве цвиркали редкие сверчки.

Однажды сверху послышался шум, и Валентин высунулся по пояс на свой страх и риск. Этажом выше болтались две пятки. Судя по изящному изгибу и размеру, их владелицей была девушка. Четвёртый всегда занимали художники и «инязовцы», третий — физики и математики.

«Кто она? Хиппи в беретике или пафосная курица с акцентом?»

— Луна взошла, шумит камыш, скажи, принцесса, ты не спишь? — выкрикнул он в ночь.

Сверху послышалась возня, звук разбитого стекла, ругань, и пятки исчезли.


Иветта молча смотрела в кухонный пол. Вспоминала.

«Это было давно, так давно…»

Июль она прожила у подруги, но в августе та уезжала в Крым, поэтому пришлось вернуться домой. Тот месяц был сущим адом: с утра отец казался благодушным, но после обеда напивался в дым, выволакивал её за волосы в зал и пинал, пинал, пинал. В казарме его не ждали, выделив по случаю смерти жены внеплановый отпуск. Иным вечером Вете удавалось сбегать и болтаться по городу, сверкая незамазанными синяками и жадно вдыхая у булочных аромат свежей выпечки, на которую не было денег. Ночью она старалась отсиживаться в комнате, особенно после того, как её пытались затолкать в проезжающий автомобиль, и вырваться получилось лишь чудом. Постепенно Вета уяснила, что если ударам не сопротивляться, боль и кровоподтёки проходят быстрее. Но дождаться начала учебного года она не смогла: побросала в спортивную сумку тёплые вещи и прыгнула в старый «ПАЗик», что шёл до железнодорожной станции.

Давно привыкнув к одиночеству и постоянному чувству вины, Вета не ощущала себя несчастной. Она смирилась с тем, что не смогла вытащить из воды на берег мать, когда у той свело ноги от холода подземного ключа. Все эти ядовитые шепотки за спиной на похоронах, косые взгляды… Все они были правы и отец вместе с ними, Вета понимала, как ему больно, но выносить побои больше не могла.

Общага встретила мёртвой тишиной и отсутствием воды. Пришлось сделать два похода с гроздьями пустых пластиковых бутылок к колонке и обратно. Хватило на помывку в тазу с дыркой, залепленной жвачкой, и лапшу быстрого приготовления. Днём девушка гуляла по глинистому берегу пруда, а вечером читала учебники и раскладывала нудные пасьянсы на игральных картах. Когда она, наконец, выспалась, а шишки зажили, ночи превратились в пытку молчанием. Пару раз Иветта открывала толстую тетрадь и искательно смотрелась в чистый лист, но на душе было пусто, как и в общаге. Второкурсники не спешили покидать уютные гнёзда.

Вета развлекала себя рисованием «лунных» акварелей. Сидя на широком подоконнике, она смешивала чёрный с фиолетовым и ультрамарином, щедро умащала ими ватман и макала кисть в банку с водой. Пальцы окрашивались во все цвета радуги, зато луна выходила лёгкой, полупрозрачной, как тонкая дынная долька.

— Луна взошла, шумит камыш, скажи, принцесса, ты не спишь? — однажды заорал кто-то снизу.

Вета чертыхнулась и, уползая в комнату, сбила банку. Стекло, разбившись, звякнуло, вода разлилась, смешав все краски пейзажа. Девушка выключила свет и приникла к окну, соображая, что же нужно сказать в ответ, ведь в стихах она не сильна.

— Не сплю, мой верный менестрель, рисую лунный акварель…

Они разговорились, сидя на подоконниках и совершенно не видя друг друга. Сначала, как водится, обсудили преподов и вахтёрш, даже не забыли штатного маньяка, что вечно ошивался у общаги. Когда темы иссякли, воцарилось неловкое молчание. Закусив губу, Иветта уже собиралась закрыть окно, чтобы не испортить волшебный вечер, как вдруг менестрель откашлялся и заиграл. А она так и застыла, сжимая ручку рамы, околдованная необыкновенной музыкой, что лилась и лилась с третьего этажа, качая сонные камыши и задумчивую луну.

Ничего прекраснее она никогда не слышала: сипловатые сильные звуки танцевали, рисуя то утреннюю росу на изумрудном стебле, то кондора, величественно парящего в небе, то пастушка в густом клевере, чьи пальцы проворно перебирали отверстия свирели.


Флейту Валентин нашёл случайно. В то лето он возвращался из института домой на каникулы. За окном электрички, переполненной садоводами с колючими кустами рассады, мелькали пышные шали берёз и мрачные ватники елей. Поезд качнулся, разгоняясь после короткой остановки, и в пыльный вагон из тамбура посыпались бритые загорелые люди в жёлтых хламидах.

— Харе Кришна! Харе Рама! — вопили они что есть сил и долбили в небольшие барабаны на тощих шеях.

Замыкала шествие худая измождённая девушка с красной пластмассовой коробкой, гремящей тяжёлой мелочью. Она абсолютно безнадёжно брела по проходу, выставив ящик для пожертвований вперёд, и что-то едва слышно бубнила в тон собратьям. На широком поясе её брякали множественные колокольчики, флейты, свирели и подвески.

Неожиданно для себя Валентин привстал и бросил в коробку нагретую в кармане «двушку». Девушка даже испугалась и запоздало склонила голову в знак благодарности. Бритые окрикнули ее, и она поспешила догнать своих жёлтых спутников.

Выходя на Гремячем, парень зацепил ногой на полу какую-то вещь. Нагнувшись, он подобрал одну из флейт, что украшали пояс сборщицы пожертвований.

Дома находку разглядеть никак не удавалось: то мать, то её бесконечные гости, то редкие друзья. Лишь на елани, выпустив коров в Сухом Логу, посчастливилось изучить детально. Она была сработана из настоящего бамбука — тонкая трубочка в десять сантиметров, гладкая, будто покрытая лаком, лёгкая, красивая. Валентин дунул в и флейта выдала мерзкий сопливый хрип. Ближайшая корова протяжно замычала, очевидно, пытаясь воспроизвести звук, и дёрнула мохнатым ухом. Парень почесал в затылке и попробовал ещё. Но лишь к вечеру удалось продудеть нечто, отдалённо напоминающее мелодию.

Раз от раза получалось всё лучше — животные больше не шарахались, даже наоборот, некоторые подходили поближе, послушать. Мелодии множились, пальцы всё реже путали отверстия, лёгкие выдерживали силу дыхания. Особенно хорошо почему-то выходило в полночь, под серебристой россыпью созвездий, в свете беременной луны — река и трескучий костёр умолкали, вслушиваясь в незнакомую музыку, что напоминала низкое пение кукушки в пряном пролеске. Но Валентину не терпелось продемонстрировать свои успехи человеку, а не природе.


Его первая фраза стала паролем, её — отзывом. Днём Вета суеверно блуждала по улицам, засунув руки в пустые карманы и разглядывая витрины, усыпанные косметикой и неприлично дорогой обувью. Осень убрала Демидовск в тёплые, шафранно-пурпурные одежды, качая золотые кроны тополей под ласковым ветром. Девушка полной грудью вдыхала пьянящий сентябрьский воздух и вспоминала волшебные мелодии, что влекли в чудесный мир, где нет тяжёлых армейских ботинок и мерзкого перегара. В нём таились звёзды в гриве единорога, рубины в драконьей короне и солнечные зайчики, что пахли ванилью. Забытые чудеса из детства вернулись. Эта сказка — всё, что у неё есть, ни за что нельзя позволить испортить её. Всё должно оставаться так, как есть.

Вечерами Вета долго расчёсывала непокорные светлые пряди, открывала окно, садилась и ждала пароля. Она знала, что менестрель видит внизу, на траве, её чёрный силуэт в оранжевом квадрате света. Но выглянуть, означало разоблачить себя, испортить игру, нарушив неписаные правила. Иногда девушка снова брала краски, ватман и пластиковую банку с водой, выписывая юного пастуха на лугу, добела облитом лунным светом — склонив вихрастую голову, музыкант играл на широкой флейте, и всё от серебряной муравы до угрюмых туч внимало ему.

Он так увлекательно рассказывал о дальних пажитях, куда гонял послушных коров, о ледяном роднике под елью, о котором знал только он, и семье полевых мышей, что охотно делили с ним ужин каждый вечер, что Иветта иной раз с трудом вспоминала, что перегибаться через подоконник чревато. Она хохотала до слёз, слушая историю о том, как он плутал в трёх соснах, когда местные подлили ему во флягу спирта, молча грустила под звёздами и мечтала, чтобы всё это никогда не кончалось. А потом менестрель выводил «Ticket To The Moon»[7], и в глазах принцессы стояли слёзы.


Сколько Валентин не высовывался и ни просил показаться, принцесса не согласилась ни разу. Он упорно не верил в её уродливость, которая, как единственная причина, приходила на ум в связи с этим отказом. Она представлялась почему-то именно блондинкой, с пушистой шевелюрой и карими глазами, тёплыми, как чашка свежезаваренного чаю. Парень часто думал о том, что это и есть настоящее счастье — когда ты кому-то нужен, и кто-то ждёт тебя каждый вечер.

«А что будет, когда наступит учебный год? Захочет ли она встречаться? Почему она не показывается?»

Эти мысли пугали, он гнал их от себя, чему весьма способствовала невероятная эйфория.

Валентин начал писать. Стихи рванулись изнутри внезапно и мощно — тугим бурлящим потоком. Парень без устали строчил песни о любви, безграмотные поэмы о вечности, какие-то нелепые сонеты о судьбе. Когда закончилась тетрадь, он с упоением перешёл на облезлые обои цвета ячневой каши. Незнакомка приходила почти во всех утренних снах — ночная фея со светлыми локонами и вздёрнутым носиком, босоногая, с круглыми изящными пятками и удивительно тонкими запястьями.

Валентин целиком сконцентрировался на этой краткой неделе, ненавидя подступающий учебный год. Он мечтал во что бы то ни стало остановить время, что так неумолимо несло к первым парам и — о, ужас! — соседям по комнате. Вот если бы был какой-нибудь рычаг, вроде стоп-крана… или какие-нибудь часы, не важно — со стрелками или песочные, он бы смог, он бы точно смог…

Похолодало резко, будто погода спохватилась, что осень должна немного отличаться от нежного лета. Соседи вернулись накануне первого учебного дня: прыщавый Иван распихивал по тумбочкам картошку и соленья, простодырый Колян, подстриженный под полубокс, врубил «Сектор газа» на полную громкость, разом уничтожив всё волшебство, ещё витавшее в воздухе. Валентин вышел под злой холодный дождь, обогнул общагу и пробрался к окнам, выходящим на пруд. Сигарета никак не раскуривалась, но, в конце концов, удалось поджечь кончик и вдохнуть едкий горячий дым, который заполнил лёгкие, обдав ядом ноющее сердце.

Её окно светилось нежно-розовым из-за плотно задвинутых штор. Валентин стряхнул со лба студёные капли и затянулся ещё раз. В комнате мелькнула одна фигура, другая: кто-то рылся на полке среди учебников, кто-то шарил среди скоропортящихся продуктов на подоконнике.

«Где она? Может, суп варит? Или вообще в туалете?»

Можно мокнуть здесь до ночи, пока сливовое небо не обратится чернильной мглой, и тосковать. Никакая флейта здесь не поможет — шум дождя поглотит любую музыку, вода забьёт все отверстия.

И тут, словно бы услышав немую мольбу, штора отошла, показав тот же самый силуэт с пышными прядями до плеч. Девушка склонила голову, словно тоскуя о чём-то, и Валентин едва сдержался, чтобы не заорать: «Я здесь! Это я! Твой менестрель!» Фигурка пожала плечами и скрылась за плотной занавеской. Парень закрыл глаза и подставил лицо ледяному дождю, чтобы хоть как-то заглушить боль.

«Опоздал… дурак. Сколько раз я мог постучать в её дверь!»

Валентин принялся караулить принцессу в общажном коридоре, зачастив в «курилку» четвёртого этажа. Он вставал так, чтобы видеть дверь комнаты № четыреста двадцать пять. Однако, удача будто навеки отвернулась: вдоль облезлых тёмно-зелёных стен тёк нескончаемый поток студентов с кастрюльками, тазами, мылом и грязной морковью. Они мыли полы, орали из одного конца в другой, швырялись друг в друга огрызками, дымили дешёвыми сигаретами и безудержно хохотали. Из заветной комнаты за три дня появились только соседки: жгучая брюнетка с безумной улыбкой в спортивном костюме да маленькая кудрявка с большой грудью, вылезающей из майки.

Но Валентин не терял терпения. Он заметил её на чётвёртый день со спортивной сумкой на плече и совсем не удивился, когда увидел вздёрнутый нос, на который падали светлые локоны. Чайные глаза были полны такой усталой горечи, что хотелось выпить её всю, без остатка, чтобы они снова прояснились…


Валентин подёргал связанными руками, оглядел кухню сквозь мутную пелену боли и оценил обстановку. Бомж спал, пуская слюни, «серые» уставились на вора, не сводя цепких глаз.

«Попал… вот попал!»

Пленник коснулся затылком стены и застонал: голова раскалывалась от удара, висок надрывался ноющей болью, что беспощадно охаживала молотом каждый нерв.

— Куда… куда ты пропал? — тихо спросила принцесса. — Я так ждала твою флейту…

Вор улыбнулся сквозь мýку: вот она, здесь, склонилась над ним, так близко, что запах душистой кожи щекочет ноздри. Вот она, почти босая и доступная, спрашивает о нём, волнуется. Должно быть, ей даже интересна его персона…

— Помнишь скандал с дракой в общаге?

— Нет, не знаю… не помню… Мы всё время по пленэрам ездили…

— Отчислен за пьяную драку, — вальяжно заявил Валентин. — Без права на восстановление и сочувствие.

— Хватит миндальничать! — оборвал Бертран, которого, надо полагать, давно распирало. — Говори, отморозок, остались у тебя осколки Часов?

В эту секунду пол под ногами мелко задрожал и почти неуловимо подпрыгнул. За окном в сторону Лехновки на огромной скорости пронеслась ослепительная молния. Земля станцевала нечто латиноамериканское, Бертран и Вета упали на Валентина, который издал болезненный стон. Едва всё стихло, девушка рванулась к подоконнику, отодвигая мирно спящего старика и Олега, что вдруг грозно свёл брови.

— Твою мать… — прошептала она, вглядываясь в чёрный столб дыма за грядой тополей. — Там же наш офис…

Глава 8

Кольца Сатурна

И кольцо стирается со временем.

Овидий

— Хватит ломать комедию! — взревел Бертран, встряхнув Валентина за грудки. — Что ты сделал со Стариком, когда спёр Часы? Отвечай, мразь!

Связанный вор жалко скорчился:

— Какой старик? Отвали, урод…

— А вот этот. Узнаёшь? — Мартин подвинул своего подопечного так, что смуглое лицо оказалось как раз на уровне подбородка поднятого пленника

Голубые глаза сонно сощурились:

— Мааааальчик… Здравствуй, мальчик… А ты сколько времени сожрал?

— Чё… да чё бл*… — припёртый к стенке Валентин забегал глазами, узнав ограбленного деда, и вдруг, оскалившись, заорал. — Нехрен ко мне подкрадываться! Сам виноват! По башке меня огреть хотел! А вот нехрен! Кто полезет — сам и получит!

— Вот оно что, — басовито протянул Олег. — Что ж, это всё объясняет.

— Что объясняет? — от неожиданности Бертран выпустил борта куртки вора.

— А всё, — зевнул кардинал. — Это придурок огрел Старика по башке и спёр Часы. Поэтому-то Старик потерял память и не мог ни вернуться, ни выйти на связь. Знать бы ещё, какого дьявола Ему понадобилось здесь, на земле?..

— Прекрасно, Хаос возьми! — выругался командир, ударив кулаком по столешнице так, что чашки и ложки зазвенели.

— Поаккуратнее! — сердито обернулась Иветта.

— И что нам теперь делать? — угрюмо поинтересовался Мартин, наблюдая, как старик вдумчиво обводит указательным пальцем коричневые завитушки листьев на обоях.

«Был бы здесь Макджи, — подумал Бертран, — он бы точно знал, что нам делать».

Он переводил обезумевший от злости взгляд то на Иветту, то на Валентина, то на Старика, не в силах ничего сказать. Ему хотелось убить людей за уничтоженный конгрегатор и покалеченного Хозяина. Хотя, какая разница! Скоро всех их ждёт смерть — да такая, которую человеческий разум и вообразить-то не в силах.

«Великий Змей ошибся… — всплыло откуда-то из памяти, и кардинал неистово сжал кулаки. — Суккуб сломала его всего за три дня!»

— Итак, до Самайна у нас три дня. О Часах можно забыть, эти двое их угробили… Старик впал в детство и не знает, кто Он. Единственный выход — вернуть Старику память.

— Угу, — кивнул Олег, — только Часы и были памятью Старика. А их, как ты выразился, угробили эти двое…

— Да, верно… — Бертран одарил Валентина ненавидящим взглядом. — Я и забыл. Однако, без конгрегатора стены кольца не укрепишь. А конгрегатор может создать только Старик…

— Который заперт в человеческом теле и все его знания вместе с памятью уничтожены, — подытожил Мартин. — Замкнутый круг. Ещё одно кольцо…


Вета кусала губы, пытаясь скрыть разочарование. Она никогда не видела его лица, только слышала голос, густой, негромкий, волнующий. И вот теперь менестрель здесь: жалкий, пьяный, исцарапанный. Это не сказка, а так, криминальная хроника. Удостоверение — это ведь обман. Обман, чтобы проникнуть в квартиру. Ограбить, убить… или ещё что похуже…

«Но ведь тогда он не знал, что я — это я… И… разве это его оправдывает?.. Получается, эти трое и правда защитили. Даже этот мужлан Бертран с простуженным голосом. Надо ли их так быстро выгонять?»

— Пока Старик в глухом отрубе, — гнусаво продолжал Мартин, — Великий Змей передушит всех своими кольцами. Как Джамала, Герхардта и Абдула.

— Нужно взяться за Старика, — упрямо гнул своё Бертран. — Рассказать всё с самого Начала, может, Он что и вспомнит..

— У нас нет на это времени, командир, — прогудел Олег, сложив громадные кулаки на столешнице, — на это может уйти вечность.

— А гипноз? Загипнотизировать его пробовали? — с изумлением услышала себя Вета.

Три головы, как по команде, повернулись к ней. Взгляд Бертрана выражал невольное уважение, холодные глаза сверкнули победной радостью.

— А что, братья, это мысль! Мартин, ты у нас самый чувствительный, садись, выстраивай портал. Я настрою связь с бессознательным и точкой перехода. Олег… так, Олег… мы здесь надолго, надо запастись провизией.

— Почему я? — удивился здоровяк.

— Во-первых, ты больше унесёшь, а во-вторых, у тебя единственного есть деньги этой страны и опыт общения с аборигенами. Я тебе доверяю.

Вета, тихо закипая от ярости, смотрела, как мощная фигура в сером плаще скрылась в прихожей, а затем оттуда донёсся щелчок замка. Кардинал глухо хлопнул дверью и загремел по лестнице.

— Какого чёрта? — прошипела она, дёрнув Бертрана за рукав. — Ты обещал оставить меня в покое! Я вас накормила, всё рассказала. Что это за фокусы: «мы здесь надолго»?

Не выдержав, за брата ответил Мартин:

— Ты когда-нибудь слышала о Боге Вишну? О том, который спит на свернувшемся кольцами змее? Тысячеголовый правитель змей Шеша, чьи кольца обвивают основание оси мира…

— Вы кто, сектанты? Или так, обкурились?

Бертран неодобрительно покачал головой.

— Мы — серые кардиналы, хранители нашей Вселенной, что течёт во времени и пространстве. Мы служим человечеству ещё с начала времён, когда Старик призвал нас. Сейчас Его разум спит, а память утрачена, но можешь поверить мне — Он самый настоящий бог. Хозяин Времени.

Иветта перевела сумасшедший взгляд на растрёпанного деда — он сосредоточенно катал по скатерти шарики из хлеба, комично вытянув губы трубочкой.

— Древние звали Его по-разному, одни Хронос, Другие Сатурн, третьи Вишну. В годы своей молодости Он создал конгрегатор — прибор, способный собирать время. Старик придал ему вид песочных часов… Да-да, именно его вы и разбили. И теперь всех нас ждёт мучительная смерть.

— Какая сказочная чушь… — безумно улыбнулась Вета.

— Если бы это было чушью, стал бы твой дружок так убиваться? — горько усмехнулся кардинал. — Он украл его! Украл, чтобы красть чужое время и останавливать его. Чтобы пока человек замер, ограбить его, изнасиловать. Так, вор?

— Пошёл ты, — равнодушно отвернулся к стене Валентин, пряча глаза от Иветты.

Девушка осознала, что достаточно больно кусает нижнюю губу, и непроизвольно облизнулась. Слова кардинала были слишком похожи на правду.

— Время — это кольцо, — Бертран сложил ладони так, будто держал прозрачную сферу. — И мы в нём постоянно движемся. Человеческое сознание может улавливать только одно измерение, но это не значит, что время одномерно. Представь себе орбиту, по которой кружат одновременно десятки, сотни, тысячи колец. Как кольца тела огромной змеи. То есть существует не один, а множество вариантов развития событий, мириады «альтернативных реальностей». Но с течением времени кольцо истончается, образуются дыры, за которые зацепляются другие кольца. Если эти дыры вовремя не заделать — миры сольются. Представители других миров повалятся в наш мир, и не во всех вселенных всё так радужно, как у нас. Сатурн всегда отслеживал появление этих дыр, наняв для этого специально обученных людей — хронов, которые раз в году брали часы и заделывали дыры с помощью лишнего времени. Позже они стали называть себя кардиналами. А серыми — по цвету плащей, наших симбионтов-защитников. Ты понимаешь?

Иветта слушала, приоткрыв рот и ничегошеньки не понимая. Где-то далеко-далеко, на задворках сознания эхом отдавалась информация о неминуемой гибели, но девушка видела совсем иное: льдисто-голубые, глубоко посаженные глаза, прямой нос с узкими крыльями и резко прочерченную линию губ.

«Он похож на брата эльфа Элáно», — вдруг подумала она.

Сердце гулко стучало, и, осознав это, Вета густо покраснела. Припомнив, что с Сергеем Павловичем такого даже приблизительно никогда не было, она ощутила дикий стыд и опустила голову.

— Ты можешь выгнать нас. Но любая задержка может стоить жизни всем нам. Решай сама.

— Та молния… Она оттуда? Из другого мира? — сухо спросила девушка.

— Наверняка, — пожал плечами Бертран. — С каждой минутой дыры всё больше. Троих братьев уже похитили существа из соседних вселенных.

— И что… что вы собираетесь делать?

— Последовать твоему совету, что ж ещё. Без конгрегатора кольцо не укрепишь. А создать его может только Старик.

Командир и Мартин сели в разных углах кухни друг напротив друга и принялись сосредоточенно крутить свои кольца в виде змей, будто настраивали радиоволны на невидимом приёмнике. Постепенно над полом, выложенным сине-белой плиткой в шахматном порядке начало сгущаться зеленоватое облако.

Вета лихорадочно тёрла виски, пытаясь вернуть в происходящее логику. Однако, подушечки пальцев снова заныли, напоминая о недавних ранках и пришлось оставить это занятие. Самый обыкновенный день за окном кухни опровергал напрочь все рассуждения кардиналов. С улицы несся визг покрышек, шум моторов и какие-то невнятные вопли. Синица в «чёрном берете» зависла перед стеклом, словно проверяя, нет ли чего поживиться, и упорхнула по своим делам.

«Гнать их всех надо, гнать в три шеи. Сейчас уже двенадцать, наверное. Ленке бы позвонить, узнать, что там, на Лехновке…»

— Всё это какое-то безумие…

— Не спорю, — отозвался Бертран, не оборачиваясь. — Быть может, времени нет вовсе, откуда нам знать? Может, мы существуем только здесь и сейчас.

— Но я же помню, что было до. Я помню, я знаю, что это было.

— Что есть память, как не осознание прошлого?

«Так нельзя. Это неправильно. Если так и дальше пойдёт, я начну думать, что мне нравится эта спесивая морда. Всё это добром не кончится».

И всё же она стояла, оперевшись на мойку, и смотрела — жадно, стараясь запомнить каждую чёрточку и тень морщинки.

— Я могу как-то помочь?

— У меня стойкое ощущение, что ты ко мне липнешь.

Вета отпрянула, побелев, будто её ударило током.

«Липнешь? Липнешь?!»

— У тебя комплекс недостатка отцовской любви, — бесстрастно добавил он. — Вот и липнешь ко всем, кто старше тебя.

— Липну?

— Ну, да. Как та собака у теплотрассы. Сколько лет было Сергею Павловичу?

Девушка молчала, понимая, что кардинал прав. И правда эта ранила хуже острого ножа.

— Это просто от нехватки любви отца. Это пройдёт. Поверь, я знаю, о чём говорю. Я ведь был у тебя в мозгах.

Иветта отчаянно сжала кулаки, развернулась и встретилась взглядом со скрюченным пленником, у двери.

— Может, распакуешь меня? — предложил Валентин. — Неудобно, затекло всё.

Девушка молча кивнула и вышла в комнату. Субботнее осеннее солнце обливало молочным светом два мягких кресла в накидках, угрюмый платяной шкаф, колченогий стул и собранный стол-тумбу. В углу, на разложенном диване, разметалась гостья. Склонившись, Вета машинально потрогала её лоб, убедившись в том, что жар спал, и поправила сбившееся одеяло. Рука потянулась, чтобы убрать прядки, налипшие на мокрый висок, но тут же отодвинулась.

«Я так с ума сойду. С ума. Её кто-то дома ждёт».

Решив, что свет только мешает, она решительно задёрнула плотные шторы, вернув комнату во власть бархатного сумрака, и вынула ножницы из ящика в столе.

Олег скрутил пленника на совесть: несмотря на то, что руки уже заметно вспотели, запястья было бы сложно выпростать из такого толстого слоя скотча. Едва Вета перерезала ленту, Валентин охнул, потирая затёкшие кисти и плечи, а затем икры, когда ноги обрели свободу.

— Зря ты это делаешь, — заметил Мартин, не отрываясь от едва видимого облака, сконцентрированного в центре кухни. — Боком выйдет.

— Чё ты этих уродов слушаешь, — презрительно бросил вор, расстёгивая куртку. — По ним же видно — убьют и не спросят, как звали.

Девушке почудилось, будто плечи Бертрана едва заметно просели.

— Пошли хоть поговорим, — Валентин кивнул в сторону комнаты. — Сколько не виделись…

«Никогда не виделись», — хотела парировать Иветта, но промолчала.

В полутёмной комнате он по-хозяйски упал на диван, чудом не задев спящую девочку. Хозяйка села на самый краешек, сложив руки на коленях. Как школьница. Всё шло не так, она чувствовала это. Будто с того момента, когда они увидели друг друга, нарушилось какое-то волшебное табу, запрещающее лицезреть менестрелю принцессу и наоборот.

— Неплохо тут, у тебя, — осклабился гость, стаскивая куртку.

Он подвинулся ближе и Вета поморщилась: от вора несло пόтом и перегаром.

— Что ж ты не позвала ни разу, в гости не пригласила? — осведомился Валентин, приобнимая её. — Я ждал-ждал, ждал-ждал…

Девушка вздрогнула и сбросила руку с плеча.

— Ты не такой был…

— Жизнь научила. Бери, что плохо лежит, а то возьмёт кто-то другой. А ты как раз плохо лежишь.

— Я же не вещь…

— Разве ты не этого хотела? У тебя тогда даже голос дрожал!

Вета покачала головой, не сводя с него раненого, негодующего взгляда.

— Да ладно тебе, — распаляясь, озлился Валентин, — хватит цену-то набивать! Тоже мне, недотрога…

Он легко опрокинул девушку навзничь, и, уже задирая майку, получил ощутимый удар кулаком в затылок. Обернувшись, вор с удивлением увидел длинноногого белобрысого мальчишку в розовой пижамке, который тут же зарядил ему в левый глаз. От неожиданности Валентин завопил и рухнул на пол. Поднявшись, он получил несколько резких ударов в уже пострадавшую челюсть и поставил неприятелю подножку. Парнишка навзничь упал на ковёр.

— Проститутка! — прорычал мужчина. — Развела тут блат-хату!

Вета сидела на диване с круглыми, как блюдца, глазами и совершенно ничерта не понимала. Так Бертран с Мартином и застали её, когда ворвались в зал, щёлкнув выключателем. Комнату залил бледно-золотой свет, временно ослепив напуганную девушку, вора с перекошенным от злобы лицом и лохматого мальчишку лет тринадцати.

Глава 9

Бертран. Рем

Время — лучший учитель,

но, к сожалению, оно убивает своих учеников.

Берлиоз Гектор

Бертран онемел. Хватило одного взгляда на растрёпанную девушку, сжавшуюся на диване, чтобы спину снова продрал ледяной ветер. Тогда он был совсем молод, вечно голодный юнец… тогда тоже царила осень, такая же непривычно холодная и странная, не предвещающая ничего хорошего…

Ноябрьский мистраль завыл нудно и протяжно, забираясь холодными лапами под старое пальто. Бертран поёжился и почесал гладко выбритый подбородок, безбожно натёртый жёстким крахмальным воротничком.

Церковь святого Бенедикта соседствовала со старой библиотекой из красного кирпича и небольшой аптекой. Обычно тёмный переулок полыхал закатным пурпуром, поэтому Бертран не сразу заметил, что у чёрного хода в храм, хихикая, обжимались двое. Влажные звуки поцелуев разносил ледяной ветер.

— Пошли прочь! — рявкнул молодой человек.

Вспугнутые влюблённые, оба мальчишки, прыснули в проулок. Диакон осенил себя крестом и проводил парочку неодобрительным взглядом.

В храме было немногим теплее, изо рта вырвались клубы пара. Сквозь стрельчатые окна и разноцветные витражи, изображающие Христа в Гефсиманском саду, рвались последние солнечные лучи, словно копья воинов архангела Михаила. Аквамариновые, оранжевые, изумрудные, они, словно пронзали скамьи, ажурные колонны и статую Девы Марии на западном престоле, застревая в тенистых углах. По белому мрамору тяжёлого католического креста крались алые пятна.

Диакон задвинул засов и подул на озябшие пальцы. Паллиумы[8] в сакристии[9] понурились на вешалках, лишившись сутулых плеч владельцев. Повесив пальто, Бертран достал из кладовой щётку, вымел пол, затем пришла очередь ведра с водой и тряпки. Скоро колючая шерстяная сутана взмокла от пота, а бледные щёки украсил румянец.

Пресвитеры[10] уже давно дома, ужинают и пьют чай со своими жёнами, отец Антуан любит клубничный, а отец Раймон — с бергамотом. Старый сторож Мишо помер позавчера, в среду, поскользнувшись на свежем льду и свернув тощую шею. Бертран сам вызвался охранять церковь но ночам, святые отцы только радовались такому решению, потирая морщинистые руки. Они не знали, что за магнит тянул его сюда.

«В конце концов, они многого не знали», — улыбнулся служитель, проведя по густой шевелюре, словно припорошенной инеем.

Три года назад, увидев на утренней мессе, что юнец, что околачивался с остальными бродягами возле церкви в дни раздачи бесплатной похлёбки, поседел за ночь, отец Антуан не оставил этот факт без внимания. Бертран начал заикаясь, но дальше ложь полилась легко и свободно, словно он всю жизнь только и делал, что лгал. Он нёс что-то о святом Бенедикте, что привёл его в этот храм, пообещав кров и пищу, если он будет служить богу. А когда молодой человек попросил доказательств, призрак разверз перед ним геенну огненную. И было это так ужасно, что волосы встали дыбом.

Пресвитеры долго и горячо шептались у исповедальни, пока Бертран жадно уписывал горячую похлёбку в кладовой. Ещё несколько часов назад он лежал в лесной яме, в которой заночевал накануне, проснувшись и заледенев от ужаса: по нему ползало не менее трёх десятков змей, привлеченных теплом человеческого тела. Парень почти не помнил, как выбрался и, дрожа, побрёл в сторону города.

Отец Антуан оставил прихожанина служкой, а через полтора года отец Раймон отправил письмо прелату Марсельскому. Тот не замедлил приехать и долго пытал седого юношу, стараясь отыскать в его льдистых глазах хоть один намёк на ложь. Служка отвечал терпеливо, пока не сомлел в глубоком обмороке, что, конечно же, не могло не умилить пресвитеров. Было принято решение хиротосанить[11] юношу, которому явно покровительствовал основатель ордена, сам святой Бенедикт. Так церковь получила симпатичного диакона, который седой шевелюрой в сочетании с обаятельной улыбкой сумел привлечь новых прихожан и увеличить пожертвования.

Когда Бертран закончил, солнце село, наполнив храм сумерками. Христос на витраже пропал, зато физиономия Петра так налилась тьмой, будто он снова собрался предать учителя. Диакон зажёг несколько свечей и принялся чистить подставки от воска, пытаясь утихомирить суматошный стук сердца. Затем он вымыл и натёр до блеска потир, перекрестился и, взяв свечу, спустился в подвал, обгоняя по стёртым ступеням бесноватые тени. Она звала. Так же сильно, как и накануне. Горячий воск тихо плакал на запястье, разделяя немой восторг диакона.

Бертран откопал её вчера ржавым заступом, звенящим о стылую землю, и несколько часов не мог оторваться, разглядывая со всех сторон и не находя изъяна. Она была прекрасна. Неведомый мастер высек божественное тело из белого мрамора, вклеив кусками розового кварца соски, ноготки и даже уголки прикрытых глаз — бездонно-агатовых, как глухая полночь, как первозданный Хаос. Полные зовущие губы алели рубинами на лице сердечком, обрамлённом водопадом волос иссиня-чёрного камня. Она застыла в позе танцовщицы, удивительно живая и настоящая. В первую ночь он опомнился лишь под утро, тесно прижавшись к полным бёдрам и обнимая тонкую мраморную талию. Вторую нараспев читал Евангелие от Марка в слепой надежде оживить. Холодная статуя захватила целиком разум и душу, он весь день изнывал от желания обнять её, собирая пожертвования на западном престоле. И лишь назойливые видения, что вдруг стали сопровождать редкие сны, пугали Бертрана. По рубиновым губам бежала чья-то тёплая кровь, и прелестница улыбалась так, что заходилось сердце, только что сдавленное страхом: а чья же кровь?..

Юноша томно вздохнул. Он никогда не видел такой красоты, да и откуда? Разве можно считать за женщин бородавчатую садистку-надзирательницу Мари в приюте, толстуху Фюи с жёлтыми прокуренными зубами или воробышка Жаннетту?

«Жаннетта, piaf…»

Ей было пятнадцать, но выглядела она младше года на два. Жаннетта проводила у храма больше времени, чем дома, но это мало кого удивляло, все знали, что отец-грузчик бьёт дочь, а мать скользнула под лёд прошлой весной, когда полоскала бельё. Бертран не жалел для неё похлёбки, вспоминая себя в приюте, но не мог не отметить, что девушка проявляет к нему интерес. Большие глаза цвета свежезаваренного чая загорались огнём при виде молодого диакона, а бледное лицо расцветало улыбкой, когда широкая ладонь проводила по светлым волосам, растрёпанным, как воробьиные перья.

Бертран вздрогнул, услышав чей-то стук. Торопливо забросав статую ветошью, он поднялся по лестнице и хлопнул крышкой подвала. Звук шёл от центрального входа.

— Кто там?

— Это я, отец Бертран…

Последнее слово унёс вой ледяного осеннего ветра, но диакон и без него понял, кто за дверью. Лишь один человек называл его «отцом», нарушая церковную субординацию. Отодвинув засов и тяжёлую створку, он выставил перед собой свечку. Апельсиновый треугольник света выхватил из мрака подростка, закутанного в старую шаль. Из-под низко надвинутой вязаной шапочки, во все стороны торчали вихры светлых волос. Недолго думая, Бертран впустил девушку внутрь и задвинул чугунный засов.

— Ты что здесь делаешь в такой час? И сколько тебе повторять: я не отец, а всего лишь диакон…

— Отец с Гюставом деньги получили, — шмыгнула разбитым носом Жаннетта. — Они там празднуют… на столе плясать заставляли…

Бертран привычно разогрел похлёбку на каменке в кладовой и нарезал хлеба, пока гостья умывалась в медном тазу. Наскоро помолившись, они разделили поздний ужин и чашку чая. Девушка даже развеселилась, когда диакон закутал её в меховой жилет Мишо и уложил на тюфяк.

— Ты должна уйти до рассвета, пока не явится отец Раймон, — погрозил пальцем юноша. — Тебе скоро шестнадцать, представь, какие слухи поползут, если тебя здесь найдут! Нам обоим тогда несдобровать.

— Не уходи, — попросила в ответ Жаннетта, моля влажным щенячьим взглядом.

Бертран вздохнул и сел рядом, но тепло сразу разморило гостью, и она заснула, по-детски приоткрыв рот. Притворив дверь кладовки, диакон начал мерить пол широкими шагами — от престола до входа и обратно. Она звала. Она требовала. И что самое ужасное — он хотел подчиниться. Сделать всё, лишь бы она хоть раз улыбнулась.

Юноша смахнул пот со лба, взял свечу и вернулся в подвал. Ветошь пала к точёным ножкам красавицы, обнажая грудь, готовую вздохнуть. Изнемогая, Бертран прильнул к алым устам, которые показались горячими и солёными. Сверху донеслись двенадцать ударов часов с городской ратуши, но суматошный стук сердца заглушил и их, так что не сразу удалось расслышать:

— Отец Бертран…

Он обернулся и побледнел. Жаннетта, растрёпанная и печальная, сама протягивала хлебный нож. Жилет и шаль она оставила в кладовке, оставшись в платье, которое ей было мало и, наверняка, жало в бёдрах.

— Жанет… — начал он, и тут видение с окровавленными губами накрыло так яростно и жестоко, что Бертран застонал.

Очи налились багровым и всё-всё-всё, кроме статуи перестало существовать. Выхватив нож, он схватил девушку за волосы и полоснул по белому горлу. Тугой горячий поток хлынул прямо в глаза, диакон зажмурился и отпустил жертву. Она почти не кричала, но добить резким ударом в сердце ума хватило. Смочив дрожащие пальцы в крови, Бертран мазал и мазал рубиновые губы, плечи и соски. И падая в тяжёлое забытьё, он увидел то, чего так добивался — мёртвые уста ожили, разомкнувшись в хищной улыбке, но вместо зубов или языка показалась бездна, чёрная, как грех, и бесконечная, как сам Хаос…

Юноша не знал, сколько длилась тьма, но до сознания вернулся слух. Говорили двое, один с явно восточным акцентом, второй с северным.

— Сэм, может, Великий Змей ошибся? Суккуб сломала его всего за три дня!

— Йормунганд никогда не ошибается, ты же знаешь, Джамал. Нужно дать парню шанс.

— День слияния колец миновал совсем недавно. Может, Великий Шеша ещё не пришёл в себя?

— Уроборос не может ошибиться, — вмешался третий голос, удивительно мощный и тяжёлый. — Посмотрите на его волосы, Змей сам отметил его.

— Где я? — прошептал Бертран. Перед глазами плыли разноцветные пятна.

— Почему бы тебе не спросить, где крошка Жанетта? — возмутился «восточный».

Молодой человек попытался и снова потерял сознание…

«Oh, le piaf, mon piaf[12]…» — мысленно простонал кардинал и вдруг понял, что произнёс это вслух.

— В чём дело? — голос Олега вернул в действительность. — Наш балбес расшалился? Ручонки распускает?

Здоровяк закрыл дверь в квартиру и, передав пакеты с продуктами Мартину, демонстративно закатал рукава. Валентин попытался дать дёру, но чтобы пробиться сквозь массивную фигуру кардинала, нужно было стать по меньшей мере призраком. Олег поднял вора за шкирку, пристально разглядывая.

— Бить-то тебя жалко, малец вон как славно навалял. Но надо.

Он быстро ткнул куда-то в область печени, солнечного сплетения и за ухом. Валентин только глухо охал и сдавленно матерился, сильно напоминая марионетку: руки бессильно повисли, голова свесилась набок.

— Выставь его за дверь. Пожалуйста, — попросила Иветта.

— Позже, с твоего позволения, — пробасил Олег, — чует моё сердце, этот поганец нам ещё пригодится. Глядишь, за три дня человека из него сделаем…

Голубоглазый мальчишка — будто брат-близнец недавней маленькой гостьи, уселся на диван, небрежно почёсываясь и с недоверием поглядывая на Валентина. Пижама едва не трещала на широкой груди, штаны еле закрывали колени, болтаясь на бёдрах.

— Ты кто? — пусто спросила Вета. — И откуда здесь взялся в моей пижаме?

— Рррем, — по-волчьи оскалился парень. — Женщин надо защищать.

— Угу, — задумчиво кивнула девушка, потирая виски.

— А особенно матерей.

— Угу…

— А твоя мама любила тебя?

Вета задумалась. Старые воспоминания отдавали болью и нежностью. А ещё мамиными духами — лаванда и роза, когда она склонялась, чтобы поправить одеяло, перед лицом всегда покачивался маленький золотой кулон в виде четырёхлистного клевера.

— Да… конечно, любила…

Затем помолчала и внезапно заговорила: торопливо, неразборчиво.

— Ты знаешь, когда я была маленькая, я страшно не любила вставать по утрам. И она… она говорила мне, что время, которое я просыпаю, собирают в мешки ольшики. И чем больше этого времени, тем быстрее они построят дорогу из своей страны. А потом вылезут из-под кровати и утащат к себе в тёмные норы… Я верила. Каждое утро рано вставала. А когда… её не стало… я наоборот сначала спать по утрам. И просыпать. Будто назло. Чтобы они забрали меня к себе. А вдруг она тоже там, у них?.. Мне иногда даже снились их норы… только это не норы, а большой замок с флагами, на стенах густой плющ, а с потолка, представляешь? Всё время лепестки сыплются!..

Она вымученно рассмеялась собственной выдумке и обернулась. Лучше бы она этого не делала, потому что перед ней снова сидела девочка: фигура стала меньше, грудь ỳже, пижама снова легла почти в размер. Римма улыбнулась и доверчиво потёрлась о плечо.

«Да по мне дурка плачет…» — тоскливо подумала Вета.

— Идём, — тяжёлая рука Олега легла на плечо. — Посмотришь, как Старик проникает сквозь пространство к Началу Начал. Да и Мартину надо помочь продукты разгрузить.

— А он? — девушка кивнула на обездвиженного Валентина, что сломанной куклой стонал в углу, опершись на стену.

— Возьмём с собой, — улыбнулся кардинал. — Надо торопиться.

— А мальчик? Он же де…

— Нет времени. Идём же.

Он посадил вора в углу на его же куртку, а сам занял место Мартина, который раскладывал продукты в холодильнике. Римма рвалась помочь, но девушка строго-настрого запретила, приказав забраться под одеяло и ждать её. Вета покосилась на бледного, как привидение, Бертрана, истово вращающего кольцо, и, вздохнув, оттеснила зеленоглазого хранителя. Чего только не было на полках! Банки с йогуртом, дорогущая ветчина, сыры нескольких сортов, маринованные грибы, копчёная форель, мешки шоколадных конфет, гусиные паштеты, сардельки, яйца, пельмени…

— А это что такое? — она показала две бутылки водки и бутылку мартини.

— Одна тебе, вторую по дороге подарили, — не отрываясь, бросил Олег. — Ребята у вас тут весёлые. Закурить просят, а как дашь… в зубы, так подарки дарят.

Вета пожала плечами и сунула алкоголь обратно, в кармашек дверцы. Булки она убрала в хлебницу, фрукты помыла и выложила на стол в чашке. Вынув нож, она отрезала кусок банана и с аппетитом съела его.

— Кажется, всё, — напряжённо объявил Бертран. На его висках темнели дорожки пота, голубые глаза покраснели. — Давай Старика.

«Что ж это такое ты по-французски шептал?» — подумала девушка.

Зелёноватое облако в центре кухни сгустилось, обретя форму шара, и начало кружиться вокруг своей оси подобно газовой планете. Однако, старика все эти фокусы совершенно не интересовали: он с видом философа-пифагорейца ковырял в носу, затем доставал содержимое и детально рассматривал в свете лампочки.

Мартин занял место Бертрана, когда тот аккуратно взял бога под руку, как престарелого дядюшку, и бережно повёл к вращающейся сфере.

— Иди на глубину, в подсознание, по дорогам древности… Вспомни, вспомни всё, что было с самого Начала!

И вдруг у Иветты обмерло сердце: Валентин неожиданно разогнулся в каком-то отчаянном и неуловимо быстром прыжке, цапнул нож и занёс его над Бертраном.

— Не надо! — взвизгнула девушка, совсем забыв о непробиваемых симбионтах и, понимая, что крик опаздывает, оттолкнула вора в сторону.

Лезвие сместилось от командира к старику, который тут же схватился за живот и громко застонал, осев на пол. Вета запнулась за его ноги и на какую-то долю секунды оказалась в центре бешено крутящейся сферы. Её завертело на месте, как юлу, и вдруг она пропала.

— Мать твою, выродок Хаоса! — проревел Олег, сшибая Валентина с ног тяжёлым ударом. — Не в тот час ты родился на свет!

Вор налетел на стол, и, потеряв сознание второй раз за сутки, сполз на пол, выронив окровавленный нож. Мартин упал на колени перед стенающим стариком, всё ещё не веря в происходящее. Дрожащими пальцами он жал на пуговицы, включая режим лечения, затем расстёгнул плащ и накрыл им страдальца.

— Свяжи этого ублюдка, Олег… — нервничая, он начал картавить. — Посмотги, что он наделал… Нужно было убить его… Что будет, если Он умгёт, а?

Здоровяк хмуро склонился над богом, оставив сферу, очертания которой начали понемногу бледнеть.

— Нет, Олег! — крикнул Бертран. — Я должен вернуть её, держи точку входа открытой столько, сколько сможешь!

Он прыгнул в искривлённое пространство, понимая, что не успевает: девушка уже далеко, крик её затихал с каждой секундой.

Глава 10

Иветта. Старые долги

«Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта…»

«Соломенная шляпка», текст Б.Окуджавы

«Это сон. Сон. Как давно я не видела этих снов… Какая нежная музыка!»

Длинный стол, уставленный блюдами и кувшинами, уходил в глубь светлой широкой залы. Гости в бархатных беретах, склоняли головы, качая перьями, едва взгляд падал на них, дамы приветственно кивали высокими причёсками, снова принимаясь за болтовню и пищу, как только она отворачивалась. Красивые девушки с распущенными волосами в длинных платьях подливали вино, подносили тарелки.

С невидимого потолка непрерывно сыпались розовые лепестки, не долетая до столешницы, они растворялись, зато пол был устлан ими в три слоя. Мутный воздух сладко благоухал цветами. Вета повернулась вправо и увидела с десяток музыкантов у каменной стены, густо увитой плющом. Зелёные кафтаны непривычного покроя сочетались с шутовскими колпаками и лёгкими кожаными сапожками. Руки ловко орудовали скрипками, лютнями, губы — флейтами. Сказка оживала на глазах.

Пурпурный лепесток мягко спланировал на колени, присоединившись ещё к нескольким в складках длинного белоснежного платья. Босые ступни холодили гладкие деревянные ступени. Вета попыталась встать, чтобы оглядеться, но её остановила чья-то рука:

— Не вставай. Гости могут подумать, что ты чем-то недовольна.

Голос принадлежал мужчине слева, что восседал на высоком деревянном троне. Густые чёрные волосы до плеч украшала золотая корона, на широкой груди, облечённой в изумрудную рубашку, покоился тяжёлый медальон.

— Ты кто? — удивилась она, разглядывая бледное скуластое лицо, бороду и сверкающие, словно звёзды, глаза, что переливались то синим, то зелёным.

— Царь Ольши, — широко улыбнулся он, показывая крупные белые зубы. — Я вижу, тебе скучно. Эй, музыканты! Сыграйте-ка что-нибудь весёлое!

И тут же грянула такая задорная разухабистая мелодия, что Вета с трудом удержалась, чтобы не пуститься в пляс, как некоторые гости — кавалеры выскочили из-за стола и принялись кружить дам по залу, образуя пары, цепочки, хороводы.

— Где это я? Как я сюда попала? — забеспокоилась девушка, оглядывая своё шелковое платье с длинными рукавами и ощупывая пушистый венок на голове.

В памяти мелькала только кухня, отведённый нож, вскрик старика и провал… куда-то в холодную воду, как тогда, на озере… и чьи-то руки несут куда-то… свет…

— Я вижу, ты голодна, — царь хлопнул в ладоши, и тут же тоненькая девушка протянула широкий поднос с печёной птицей, обложенной яблоками и виноградом.

— Мне бы домой… — пробормотала Вета, отодвигая предложенную пищу. Такое странное гостеприимство настораживало.

— Хочешь обидеть нас? — нахмурился государь, сведя чёрные брови. — Сядь и отведай, повара постарались на славу.

Видя, что гостья никак не решается, служанка взмолилась:

— Останьтесь, хоть на минуточку! Мы так ждали Вас, так ждали!

Голос девушки был таким искренним, обволакивающим, что Вета уступила и села обратно, на трон, угостившись кроваво-красным яблоком.

Царь довольно улыбнулся.


Когда пространство перестало выкручивать, словно мокрое бельё, что отжимает прачка, Бертран рискнул открыть глаза и тут же рухнул на поляну, залитую оливковым светом. Высоченные сосны чередовались с могучими дубами, закрывая полуденное, отчего-то мрачное небо. С разлапистой ели, затрещав, вспорхнула сорока.

— Идём, — сипло прокаркал кто-то рядом.

Поднявшись, Бертран увидел сгорбленную старуху, закутанную в настолько тонкую ветошь, что сквозь дыры виднелось дряхлое тело. Белые космы, закрывающие сморщенное лицо, из-под капюшона небрежно вырывал ветер.

— Ты кто? Ведьма?

— Торопись, рыцарь, — ответила бабка, — с минуты на минуту царь поднесёт ей кубок с зельем. А потом будет поздно. Ступай за мной.

Кардинал поспешил за шустрой старухой, ныряющей между стволами с приличной скоростью. Они достигли опушки леса, где жёлтыми пеньками светлела просека, и остановились. Спустя мгновение на широкой проплешине появился босой дровосек в старой грязной рубахе и серых портках. Бросив на траву верёвку и сняв с плеча тяжёлый топор, он примерился к небольшому платану, поплевал на ладони и принялся рубить. Бертран так и смотрел бы на него, если бы старуха не ткнула его в бок, кивнув головой на фигуру, что высилась в тени, опираясь на вековую сосну, и задумчиво разглядывала крестьянина. Незнакомец вдруг вышел на свет и легонько толкнул шершавый ствол. По всему лесу раздался оглушительный треск, свист, но дровосек, даже обернувшись, не успел отпрыгнуть в сторону — ему придавило ноги. Просеку огласил мат и вопли боли, страдалец силился приподнять тяжеленное дерево, но ничего не выходило. Прождав минут десять, пока у жертвы иссякнет надежда, фигура подобралась ближе, оказавшись богато одетым чернобородым мужчиной в золотой короне.

— Что, голубчик, не повезло тебе сегодня? — деловито поинтересовался он у крестьянина, наклонившись над ним.

— Добрый господин, помоги, сделай милость! — взмолился мученик. — У меня жена дома на сносях, пропадёт ведь одна-то… А я уж не забуду, Ваша милость, буду тебе служить до самой смерти! Ох, больно-то как!.. Только помогите…

— Будешь, будешь, ещё как будешь, — усмехнулся богач, поцокав языком, и навалился всем весом на сосну, вырывая у страдальца новые стоны. — Поклянись своим родом, что отдашь мне то, что дома у себя никогда не видал. Иначе лежать тебе здесь до ночи, пока лисицы да барсуки не явятся…

После нескольких минут раздумий лесоруб согласился, очевидно, решив, что женщина на сносях не станет бегать по соседям или в город за новой вещью. Едва заполучив согласие, «благодетель» сделал вид, что напряг все силы, приподнимая дерево, и выпуская крестьянина из опасной ловушки. Осмотрев целые ноги, дровосек поднял голову, чтобы поблагодарить незнакомца за спасение, но никого не увидел. Торопливо перекрестившись, он поднял верёвку, топор и заковыял домой.

— Держись за меня, — хрипло посоветовала старуха и Бертран опасливо ухватился за костлявое плечо.

В полёте лес слился по краям в две изумрудные сверкающие полосы, остановившись на самом краю, где раскинулась крохотная деревушка в десять дворов, едва озаренная рогатым месяцем. У ворот покосившегося дома, в окне которого теплился свет, столпились соседи, мужчины одобрительно хлопали по плечу бледного ещё дровосека, пыхтели самодельными трубками и громко смеялись. Вдруг дверь скрипнула и на пороге появилась полная краснолицая женщина в чепце. Отерев вспотевший лоб, она шумно выдохнула и громко объявила:

— Девочка!

— Девочка… — эхом отозвался дровосек, и лицо его расплылось в нездоровой улыбке облегчения, больше похожей на оскал. — Девочка…

— Держись. Пойдём ещё через шестнадцать лет, — глухо пробормотала старуха, и в её голосе кардиналу послышалась давняя затаённая боль.

Следующим пейзажем открылся песчаный берег широкой полноводной реки, залитый полуденным солнцем, телега с дровами, прикорнувшая на обочине узкой дороги, и семья из трёх человек. Бертран без труда узнал постаревшего лесоруба, и теперь с интересом рассматривал его жену и дочь: сгорбленная светловолосая женщина в переднике, с усталым лицом и синяками под глазами, и прелестная девушка в изношенном сером платье, явно маленьком, с мечтательным взглядом и аккуратной шапочкой золотистых волос.

— Мюзетта, дочка, набери воды, да зайди подальше, чтобы чистая была, — крикнул дровосек. — А ты, Марта, сполосни мою рубаху, вся в пыли. Не дело в город грязным ехать.

Улыбнувшись, девушка взяла с телеги баклажку и бросила взгляд на кусты вереска, где стояли старуха и кардинал. Бертран вздрогнул, инстинктивно подавшись назад, но бабка остановила его, пробубнив:

— Тихо. Моя дочь нас не видит. Это прошлое. Иди за ней, сам всё увидишь…

Они по колено зашли в реку вслед за Мюзеттой, оставив позади её мать, полощущую мужнину рубаху в мутных илистых потоках. Вдруг вода вокруг бёдер девушки слегка забурлила, показались руки в изумрудных рукавах, уцепившиеся за подол холстяного платья, потянули вниз, на дно. На визг женщина бросилась со всех ног. Схватив дочь подмышки, она потянула её к берегу, что было сил.

— Жак! Помоги, Жак!

Бертран обернулся на дровосека. Тот истово крестился, не сходя с места и неразборчиво шепча молитвы. Кардинал перевёл взгляд обратно: борьба шла нешуточная, из глубины на мгновение выглянула недовольная чернобородая физиономия и тут же ушла под воду, дёрнув испуганную девушку вниз сильнее. Однако, в какой-то момент матери удалось с силой рвануть дочь на себя и оттолкнуть на мелководье.

— Беги, Мюзетта…

Это были её последние слова: речные руки крепко обхватили лодыжки женщины и мгновенно утащили на дно. Выпачкавшись в иле и песке, девушка выползла на берег и горько разрыдалась, закрыв лицо грязными ладошками. Внезапно река забурлила снова, из волн по пояс поднялся разгневанный бородатый мужчина в дорогом изумрудном кафтане и закричал, грозя лесорубу:

— Счёт не закрыт, Жак! Не закрыт, слышишь?! Добром или силой — я получу ребёнка из твоего рода!

— Незачем дослушивать, — прошелестела старуха, смахивая непрошеную слезу. — Идём в твоё время, рыцарь…

Всегда свободная, гордая Рона, ныне скованная небывало толстым льдом, сверкала под солнцем морозным утром, и у путешественников во времени изо рта вырывался пар. Они встали на берегу, где теснились старые кирпичные лачуги, а из редких труб валили чёрные столбы дыма. По скользким деревянным мосткам осторожно пробиралась женщина с корзиной белья подмышкой, следом ступала закутанная в старую шаль четырнадцатилетняя девочка в вязаной шапочке, низко натянутой на лоб. Она тащила мешок с мылом и щётками.

— Жанетта! — дёрнулся вперёд Бертран, но замер, понимая, что ничего не может изменить. Сердце колотилось глухо, мощными ударами отдаваясь во всём теле.

Мадам Бурре намочила две простыни, одну вручила дочери, вторую принялась методично намыливать сама. Они о чём-то шутили между собой и едва слышно посмеивались, а кардинал тоскливо подумал о том, что тогда воробышек улыбался чаще. Девушка наклонилась над прорубью и опустила бельё в воду, чтобы смыть грязь, жир и мыло. И вдруг что-то потянуло ткань вниз, Жанетта вскрикнула, сжав скользкие края, и упала на лёд. Раздался громкий треск, белая корка начала лопаться и мадам Бурре, в ужасе отбросив стирку, протянула руки вниз:

— Хватайся! Скорее!

Девочка не успела встать, как из воды высунулись всё те же мужские руки в изумрудных одеждах и крепко сжали её ноги в изношенных ботинках, дёрнув вниз.

— На помощь! Анри, на помощь! — истошно завопила мать, прыгнув на ломающийся лёд.

Она легла животом на гладкую поверхность, намертво вцепившись одной рукой в сваю, а второй в рукав платья дочери.

— Давай! — скомандовала она. — Цепляйся за меня и ползи по мне наверх!

Жанетта совсем онемела от страха, но с каждым рывком в воду, судорожно вцеплялась в пальто матери. Стиснув зубы, женщина медленно, но верно отодвигала девочку от проруби, больше не тратя сил на крик. Она совсем не удивилась человеческим пальцам, мёртвой хваткой давящим тонкие лодыжки. Оставив сваю, мадам Бурре принялась разжимать чужие руки. Они были сильны, словно железные тиски, но материнская любовь сильнее — победно выдохнув, удалось расковать эти клещи. Постепенно они менялись местами: дочь влезла на мостки, женщина подкатилась к треснувшей лунке.

— Давай, мама, — Жанетта, дрожа от холода, протянула вниз сухую простыню, — хватайся… я вытяну…

Мадам Бурре обернулась, выдавила из себя жалкую улыбку и резко скользнула под лёд. От отчаянного крика девочки, казалось, лопнут барабанные перепонки — так она надрывалась, молотя кулачками по обледенелым доскам.

— Я не знал… — шептал Бертран, — если бы я только знал…

— А теперь туда, откуда ты пришёл… — пробормотала старуха и снова пространство по краям слилось в бесконечные белые полосы с воплем маленькой Жанетты, что так и звенел в ушах.

Оранжевая походная палатка рядом с красной «шестёркой» выделялись ярко на фоне утреннего леса и берега озера, словно заранее грозя непоправимой бедой. Бабка и кардинал замерли прямо над водой, всего в двадцати метрах от людей. Вета в жёлтом купальнике казалось ещё совсем юной, угловатой. Тонкие руки разрезали синие волны плавными взмахами, золотистые волосы потемнели, намокнув на затылке.

Её мать, словно что-то почувствовав, вышла из палатки, наскоро поправляя чёрный, будто траурный, купальник. Она торопливо рассекла озёрную гладь и поплыла к дочери сильными, быстрыми гребками. Уже догоняя, женщина увидела, как дочь окружают буруны маленьких водоворотов.

— Назад, Вета! Назад!

Девушка обернулась, набрала в грудь воздуха и послушно поплыла в обратную сторону. Видя, что вода за ней продолжает странно пениться, мать ускорила темп и начала подталкивать дочь вперёд, к берегу.

— Зачем? Что такое? — заволновалась Иветта.

Но та, ни говоря ни слова, поднырнула под неё и понесла на себе, как дельфин раненого пловца. Вета решила, что это шутка, однако, мать вдруг пошла на дно. Девушка нырнула, и, видя уходящее вниз тело, попыталась погрузиться следом, но воздуха не хватило.

— Папа! Папа! — кричала она, оказавшись на поверхности. — Папа!

Бертран имел возможность наблюдать, как долго она опускалась в глубину, всплывала, звала отца, вдыхала и снова окуналась. Раз за разом, упрямо, отчаянно, посинев от холода и безнадёжных попыток.

— Больше матери она не увидит никогда, — проскрипела старуха, — а вот нам надо бы. Идём.

Хмурый кардинал привычно сжал сухое плечо и спутники опустились на тёмное дно озера, распугивая косяки рыб и редких выдр. Звуки здесь разносились дольше и глуше, предметы расплывались от лёгких волн. Стоя среди плоских камней, Бертран видел, как тот же самый бородач, ни капли не изменившийся за годы и столетия, исходил от злобы, прохаживаясь перед бледной утопленницей в чёрном купальнике взад и вперёд.

— И ты! — гордое лицо перекосило от ярости. — И ты посмела! Она принадлежит мне по уговору! Но ты заплатишь… Ты станешь служить мне, выполняя самую чёрную работу! А когда она попадёт ко мне, сама приготовишь напиток любви. Ты подашь ей кубок своими руками, и первым, кого она увидит, отведав его, буду я!

— Это лесной царь, — пояснила, наконец, старуха, даже не удосужившись повернуться. — Благодаря ему, я давно мертва, и только дух мой скитается по его бессчетным владениям. Как видишь, ни одна мать не смогла отдать ему своё дитя…

— А отцы?

— Отцы всё знали. Всегда. Они все прокляты со времён Жака, что дал клятву служить Ольши вечно… А тот нашёптывал им денно и нощно, пока не приходило осознание, что девушка уже принадлежит царю. Потому они и не могли простить дочерей за гибель жён… Как ты забросил мою прапрапраправнучку в такие дебри памяти, я не знаю, и знать не желаю. Но знай: он не вправе забрать её, ибо за неё отдала свою жизнь её мать. Сейчас она у него во дворце гостит. И с минуты на минуту он угостит её любовным зельем, выпив которое…

— Да где дворец-то?! — не утерпев, выпалил Бертран.

— У тебя за спиной, — удивилась бабка. — А если выпьет… Рыцарь!.. Убежал…


В зале заметно стемнело, однако, лепестки продолжали порхать, подобно мёртвым бабочкам. Воздух наполнился крупными светлячками и уже не казался таким благоуханным, а давил на виски приторными ароматами. По стенам метались причудливые тени, и при одной попытке представить их владельцев бросало в дрожь. Яблоко оказалось безвкусным, как пучок травы, и Вета отложила его на стол. Музыка стала громче, ритмичнее, разнузданнее, превратившись в какую-то какофонию, гостей прибавилось, они отплясывали совершенно незнакомые, но какие-то откровенные, танцы. Дамы визжали и неистово прижимались к кавалерам, а те влажно целовали их в губы. Венок и белое платье всё больше настораживали и беспокоили.

— Я пойду, — девушка встала в очередной раз, но царь твёрдо положил руку на её кисть на подлокотнике.

— Окажи нам честь, пригуби вина.

— Я не знаю, кто вы, где я и почему, — возразила Вета, — а Вы всё ещё говорите загадками. Я ухожу, хватит.

Ольши поднялся, взял её за руки и заглянул в глаза:

— Всего глоток, и можешь идти на все четыре стороны. Я прошу тебя.

Девушка заколебалась. Крупные зубы царя в темноте казались ей острыми клыками, в уголках его век затаились тени, превращая лицо в череп с чёрными провалами. Сказка превращалась в старую легенду, тёмную и неприятную.

— Обещаете?

— Конечно! — улыбнулся Ольши и скомандовал, — вино!

И, не отрывая глаз, протянул руку вправо. Вета почти проследила взгляд, но царь шагнул вперёд, заслонив спиной того, кто передал ему золотой кубок.

— Пей, дорогая гостья, пей, — круглая чаша оказалась у самых губ.

— Пей… пей… пей! — эхом вторили все гости, что замерли, остановив танцы и музыку. — Пей! Пей! Пей!

Девушка испуганно оттолкнула царя, но он ловко схватил её затылок и дёрнул за волосы. Голова Веты опрокинулась, из горла вырвался вскрик, который Ольши тут же заглушил вином, опрокинув кубок и заливая белое платье. Проглотив большую часть, она закашлялась и вырвалась, выбив чашу из рук государя. Сосуд ударился о ступени трона и со звоном покатился по каменному полу. В зале послышались возмущённые крики, будто кто-то бесцеремонно расталкивал гостей.

— Посмотри на меня… посмотри…

Иветта подняла глаза и увидела кардинала, что возник перед царём за секунду до этого. Хранитель тяжело дышал, будто пробежал стометровку, ветер растрепал седую шевелюру.

— Бертран… Бертран… — шептала она, не находя слов от щемящего чувства в груди. Сладкое вино всё ещё оседало в гортани, будя невыразимый восторг от льдистых глубоких глаз и широких плеч.

— Человеческий выродок! — понимая всю неизбежность катастрофы, взревел разъярённый Ольши и выхватил из ножен уже поднесённый слугами длинный меч. — Ты всё испортил!

— Идём, Иветта, — бросил кардинал, поворачивая её спиной к трону так, чтобы убрать из поля зрения заколдованную мать, по бледному лицу которой текли немые слёзы. — Мы здесь загостились.

Разгневанный царь обрушил меч ему на спину, но кардинал даже не дрогнул: симбионт, как обычно, принял страшный удар на себя.

— Она моя! Она наша! — государь дёрнул Вету за запястье, притянув к себе, и сжал шею железными пальцами.

Венок свалился, девушка, хрипя, пыталась разжать жестокую клешню, но ей не хватало сил, приходилось вставать на цыпочки, чтобы не задохнуться.

— Ты забрал её мать, — хмуро бросил Бертран. — Долг отдан.

— Она наша, рыцарь, отступись, — обрекающе покачал головой государь. — Сделка совершена!

— Я, серый кардинал, вечный слуга Уробороса, признаю эту сделку ничтожной! — гневно ответил Бертран. — Ты всё подстроил, старый бес, я видел! И нет правды в твоих словах!

— Посмотри на нас! Посмотри! — закричал Ольши, и от голоса этого задрожали стены. — Мы гибнем, вырождаемся! Время пожирает нас…

Бертран увидел, как на коже царя и всех его вассалов вздутыми венами проступили иссиня-чёрные морщины, налились и лопнули, брызнув во все стороны красным и вонючим. Иветта закричала, когда щёки обагрились тёплой жидкостью, платье из белого стало кровавым. Она из последних сил пыталась освободиться, повиснув на мёртво сжатой кисти.

— Нам нужна её кровь! — взревел лесной государь, и все подданные эхом отозвались ему: — Нам нужна её кровь! Кровь! Кровь!

И тогда сильный и уверенный голос перекрыл все вопли, воцарившись единым в парадной зале:

— Я, младший диакон церкви святого Бенедикта, изгоняю тебя, нечистый дух, со всеми твоими полчищами и скопищами! Во имя и властью Господа нашего Иисуса Христа: будь ты искоренен прочь во искупление драгоценной крови Божьего Агнца. Отныне и впредь не смей преследовать и беспокоить этот род. Amen.

И тишина окутала тронную залу. Не сыпались больше лепестки, стол и яства обратились в труху, онемел лесной царь и все его подданные, став теми, кем им быть и полагалось — изогнутыми деревцами ольхи. Лёгкий ветер разносил серую пыль — музыкальные инструменты и зелёный плющ со светлячками.

Бертран шагнул к полузадушенной Иветте, всё ещё закованной в деревянные тиски, и одним ударом сломал гнилое дерево. Она рухнула на пол, заходясь сухим кашлем, и он помог ей подняться.

— Уведи меня отсюда, уведи, — прошептала Вета, порывисто прижавшись к хранителю.

Они вышли через высокую каменную арку навстречу песчаному озёрному дну, кое-где устланному пучками водорослей и тины. Где-то далеко-далеко наверху тонкими золотистыми лентами колыхались солнечные лучи.

— Попробуем вернуться, — вздохнул Бертран, расстёгивая плащ. — Я не знаю, выдержит ли симбионт двоих, но сейчас всё зависит от тебя. Думай о своём доме, постарайся представить его, как можно чётче.

— Мы ведь сможем вернуться? — дрожа, спросила Вета, устраиваясь под плащом на груди кардинала. — Мы ведь не останемся здесь навсегда?

— Давай, — скомандовал хранитель, нажимая пуговицы, как клавиши, что тут же застёгивались. — Вообрази свою кухню: вилки, ножи… сковородки…

Вета закрыла глаза и сконцентрировалась. Сердце, стучащее прямо под ухом одно время сбивало, навевая мысли, совершенно далёкие от дома, но потом удалось настроиться под его ритм: ту-ду, ту-ду, обои-бежевые, цветы-коричневые, кран-протекает, холодильник-бьётся током, две-табуретки, стул-шатается, пол-шахматы… кардиналы-пешки… белый-синий… шах-и мат… синий-белый… кап-кап — вода из крана… ту-ду, ту-ду — его сердце…

Глава 11

Хронофаги

Сяду ль утром за бумаги,

Молотком ли застучу —

Лезут в двери хронофаги,

Как чахоточный к врачу.

Тянут речи, как резину,

Им визиты — что бальзам,

Лезут, лезут, образины,

Как паломник к образам.

Входит гостья молодая,

Вслед за ней спешит другая.

Та купила пять ужей,

Та сменила пять мужей.

Утешать мужей спешу;

Чем кормить ужей, пишу.

Всем я должен рассказать,

Как зачать иль не зачать.

Только ложку суну в рот —

Входит новый обормот.

Хронофаги, хронофаги —

Лезут в бровь и лезут в глаз.

Отменить вас нет отваги —

Я и сам один из вас.

«Хронофаги», Виктор Фет

(написано совместно с Р. А. Дановым)

«Богом быть легко… — злился Валентин. — Всё твоё, бери, что хочешь: бабы, деньги… А человеком? Опять маяться, с копейки на копейку перебиваться, стелиться перед этими дурами, которые всё равно не дадут…»

Он то и дело сглатывал слюну: похмелье мучило жестоко, высушивая всю глотку и донимая мозги. Желудок то и дело подло подбирался к горлу, норовя вывалить переваренный эскалоп вперемежку с пельменями на пол. В голове неистово грохотали молоты, эхом отдаваясь в ушах и многострадальной челюсти. Судя по тому, как вывернуло руки и ноги, лысый снова связал его, только на этот раз чем-то крепким, не скотчем.

«И врезал, ублюдок… Господи, как врезал… У него не кулаки, а паровые молоты…»

Но и это досаждало не так сильно, как то, что она заступилась за своего седого козла.

«Жизни своей не пожалела. Значит, любит. Вон как млела, пока он чё-то там про вселенные зачёсывал. Дура… Дура и есть».

Когда она вдруг растворилась в воздухе, он, конечно, струхнул немного, а когда и лягушатник провалился, совсем дар речи потерял. Потом Олег этот со своими кулачищами… Валентин пошевелил челюстью и выдохнул от тупой боли.

Старика разложили на полу, опасаясь переносить в комнату. Под тело подложили одеяло, под голову краденую куртку, свёрнутую в ком, сверху накрыли плащом, который (мужчина мог бы поклясться в этом) едва уловимо пульсировал. Кривоносый в серой, как весенние сумерки, рубашке и таких же брюках, ежесекундно проверял глубокую рану, ероша свои короткие чёрные волосы на затылке. Олег сидел неподвижно, как изваяние Церетели, уставившись в невидимую точку, где недавно крутилась сфера, и держал пальцы на кольце, словно на пульсе.

Валентин ещё подумал о похмельных глюках, когда на полу, выложенном шахматной плиткой, прямо из воздуха закапало грязной водой. Замычав, пленник попытался отползти от возможной угрозы, пусть даже ближе к этим двум уродам в сером и вонючему бомжу.

— Э… Э! Ээ!

Кухня как-то болезненно исказилась, отдавая зелёными точками и рыбным запахом, и на цветной пластик шмякнулось нечто большое и грязное. Валентин запыхтел, изо всех сил норовя забиться под стул или табуретку. Серые наконец-то заметили «новоприбывшего» и удосужились обступить его, аккуратно разворачивая, словно новогодний подарок. Куча тряпья застонала, переворачиваясь на спину и раскинув ручищи по всему полу.

«Лягушатник…» — с отвращением подумал Валентин, узнавая ненавистный профиль и мокрые седые волосы.

Бертран с трудом сел и закашлялся.

— Куда вас Хаос носил? — тихо спросил Мартин, разглядывая бледное лицо и опустелые глаза командира.

— Да куда… — начал кардинал и громко закашлялся, выплёвывая воду, — куда только нас не носило… И над водой, и под водой… Вета… Вета!

Нажав на пуговицы, он распахнул вздувшийся плащ, открывая взгляду недвижимую девушку в сыром длинном платье, безвольно скатившуюся на пол.

— Подонок! — зло выкрикнул из угла Валентин. — Ты убил её!

Бертран бросил на него только взгляд и перевернул Иветту лицом вниз, чтобы вылить воду. Пришлось пару раз нажать на грудину, но жидкости вышло совсем мало. Положив бездыханную на спину, кардинал зажал ей нос и сделал несколько глубоких вдохов в холодный рот.

— Дыши же, дыши!

Он не сразу понял, когда искусственное дыхание перешло в долгий поцелуй, но совсем не задумался, а стоило ли на него отвечать. Тонкие руки обвили его шею, он бережно поднял Вету, придерживая за спину. Ни один суккуб не смог бы вложить столько чувства, столько теплоты и…

— Командир… мы вам не мешаем? — как бы невзначай спросил Мартин.

Бертран открыл глаза и обвёл взглядом кухню. Олег смотрел с понимающей ухмылкой, Валентин с нескрываемой ненавистью, Старик улыбался.

— Какие новости?

— Невесело, командир, — вздохнул Мартин. — Дыр становится всё больше. Похоже, хронофаги начали пожирать нашу оболочку. Слишком много у них выкачал этот голодранец, — хранитель кивнул на вора. — Теперь им мало обычных людей, они почуяли вкус внешнего кольца…

Вета медленно открыла глаза, не отводя взгляда от груди кардинала.

— Хронофаги? Это ещё кто?

— Предлагаю поесть, — буркнул Олег. — А после ужина устроить дискуссию. Мы донельзя вымотаны, симбионты тоже. Залечивать смертельные раны и держать почти сутки порталы, это, знаете ли…

Девушка поднялась, с недоумением глядя в окно: на улице вовсю расползались лиловые сумерки, перемешанные с ядовито-желтым светом фонарей:

— Сколько сейчас времени?

— Полвосьмого, — ответил Мартин, глядя куда-то на кольцо.

— К чёрту всё, — глухо заявила Вета. — Надо смыть всю эту дрянь.

И прошлёпала в комнату. Римма сидела, сложив ноги по-турецки, на аккуратно застеленном диване и вполголоса молилась. Увидев девушку, она вскочила и порывисто её обняла, прижимаясь лицом к мокрому животу.

— Надо было взять меня с собой, — шептала девочка. — Я бы помогла.

— Шшшш. Всё хорошо.

— Бертран не всегда будет рядом. А я буду.

Вета гладила спутанные пряди, ощущая волну небывалого покоя.

«Ну, позвоню я сейчас в милицию, отвезут её… или его в отделение, посадят в детскую комнату или, хуже того. В интернат отвезут… Ночь, холодно, одиноко, кругом злые, чужие люди… Всё это может подождать до понедельника. Отпрошусь на полдня и найду родителей…»

— Ты меня не бросишь?

— Ну, о чём ты говоришь? У тебя родители где-то, своя мама. Ждёт и волнуется…

— Ты — моя мама, ты!

— Не говори ерунды. С родителями иногда ругаются. Но это не повод, чтобы… в общем, не повод.

— Я умру, если ты меня отдашь, — грустно пробормотала Римма. — Ни одна мать не отдала, а ты отдашь…

— Что?

— Так, ничего…

— Есть хочешь?

— Неа.

— А я голодная, как волк. Сейчас душ приму и приготовлю что-нибудь.

Выходя из ванной в бордовом махровом халате и с тюрбаном полотенца на голове, она наткнулась на Бертрана.

— Можно и нам… всем душ принять? — словно нехотя, попросил он. — Симбионты конечно, многофункциональны, но не настолько. Мы возместим.

— Всем сразу? — коварно улыбнулась Иветта, но тут же приняла серьёзный вид, глядя, как вытягивается его лицо.

Она выдала им свежее полотенце и, повесив своё сушиться, переоделась в чёрные спортивные брюки и жёлтую футболку с надписью «Поговори с человеком о нём и он будет слушать тебя часами». Впрочем, кардиналы управились быстро: пока кипел чайник, порозовевшие и чисто выбритые Бертран и Мартин вернулись в кухню, а Олег остался помогать старику и чистить ванную.

Девушка щёлкнула выключателем и лица вмиг потеплели охряным, уютным светом, бросая по углам коричневые оттенки. За окном окончательно и полновластно разлилась чернильная мгла, в которой изредка пролетали крупные хлопья снега.

— Снег в октябре? — изумилась Вета, прильнув к холодному стеклу.

— Это ещё цветочки, — буркнул Бертран. — Ягодки впереди…

Оторвавшись от небывалого зрелища, девушка вытащила из морозилки куриное филе, а из шкафа банку с рисом.

— Я помогу, — командир кардиналов подошёл, едва касаясь плеча. — Что делать?

Она окинула скептическим взглядом его расстёгнутый плащ, под которым темнела такая же серая строгая рубашка, и протянула обледенелый пакет, разделочную доску и нож.

— Кубиками, пожалуйста.

Вета промыла рис и замочила его в глубокой металлической тарелке.

— Со мной что-то происходит… — едва слышно вдруг выдавил Бертран. — Я не могу себя контролировать… Сердце заходится, а в голове только ты…

— Ну, что ты, это ведь комплекс, — передразнила девушка слова, не так давно и так небрежно брошенные им. — Ты всё время был один, а теперь, оказавшись в тесном обществе с дамой, ощущаешь потребность в чувствах…

— Ты что, мстишь мне? — тихо удивился кардинал.

— Видит бог — да! — гневно встряхнула она пышной шевелюрой. — Я не такая дура, какой ты меня себе представляешь. У меня ещё оставались на языке капли того зелья!

— Так тот поцелуй…

Вета молчала, тяжело дыша и пытаясь сдержать слёзы. Пальцы до боли вцепились в края сотейника. Чтобы прийти в себя, она поставила сковороду на плиту и зажгла газ.

Олег, блестя лысиной под лампочкой, усадил благоухающего мылом старика на табурет к окну. Омытый дед горделиво подергивал головой, отчего благородно расчёсанные и уложенные седины струились на покатые плечи. Однако, тревога не покидала его: длинные узловатые пальцы всё время обшаривали лоскутный плащ, безуспешно отыскивая часы.

— Нету времени… жрут время… всё сожрут… — изредка причитал он.

— Поправился, — с облегчением вздохнул Мартин. — Сколько энергии на лечение ушло…

Вета засадила его чистить лук и морковь, высыпала мясо в раскалённый сотейник и прошептала Олегу, косясь на Валентина.

— Ты уверен, что он здесь ещё нужен?

Вор лежал, прикрыв тусклые серые глаза, изображая полное безразличие. Его выдавал только цвет лица: бледно-землистый, со шрамом, налившимся лиловым.

— Не переживай… Моя вина, я не уследил. Это был последний инцидент. Я обещаю и лично прослежу. А пока мальчик наказан. Мальчик будет сидеть в углу. У меня к нему есть пара вопросов.

Кухня наполнилась пряными и острыми ароматами, когда Иветта добавила морковь, луку и специи. Кардиналы скрестили мечтательные взгляды на парующем сотейнике, но хозяйка отдала приказ накрывать на стол. Стало ещё теснее, когда явилась Римма. Она уверенно уселась напротив старика и сложила из пальцев замысловатую фигуру. Глаза бога изумлённо округлились, он почесал длинный нос и ответил крестом из перекрещенных указательных. Девочка покачала головой и приложила мизинец к среднему, а безымянный к большому.

— Как глухонемые, ей-богу, — заметила Вета.

Едва Олег успел нарезать хлеб, груднику и сыры, а Мартин разложить корнишоны по тарелкам, как вдруг погас свет.

— Это ещё что такое? — удивилась девушка. — Первый раз за четыре года…

— Не трать времени, — из темноты ответил Бертран. — Свечи есть?

— Да, в шкафу. Мне бы кто посветил…

Рядом что-то негромко щёлкнуло и от плаща командира полилось мягкое серебристое сияние. Бертран поднял руку вверх, осветив щурящиеся лица, и Вета нащупала на полке парафиновые цилиндры. Плов приготовился как раз, когда кардиналы зажгли две свечи, поставив их рядом с бутылками. Девушка даже расстроилась, когда симбионт перестал мерцать: мужчина казался охвачен неземным пламенем, совсем, как ангел.

Кухня превратилась в одну из комнат средневекового замка, маленькую, словно созданную для интриг и тайн. По каймам тарелок, как одержимые, метались тени, высветляя дымящийся рис. Кардиналы приладили широкую доску из ванной на табуреты, изобретя скамью. Хозяйку усадили рядом со стариком и Риммой, которые с явным недовольством отвлеклись от непонятных игр в фигуры. Ловко разлив водку по кружкам, за неимением рюмок, а мартини для Веты в кофейную чашку, Олег пробасил, вспугнув робкое пламя:

— За знакомство!

Опрокинув стаканы, гости принялись за плов и нарезки. Ужинали молча, устало опустив плечи, переживая всю сумбурность дня и, очевидно, смущаясь пленника в углу. Однако, спиртное и вкусная пища постепенно раскрепощали, лица растекались в улыбках, глаза заблестели. Ощущение причастности к некой тайне усилилось, сплотив всех за одним столом.

— Итак, — начал Олег, наливая по третьему разу, — хронофаги. Что мы знаем о хронофагах?

— Вампиры, — уголком губ улыбнулся Бертран. — Пустышки.

— Что не мешает им быть людьми, — гнусаво продолжил Мартин. — Скользкие пиявки, присасывающиеся к вам, но требующие вместо крови, что легко восстанавливается, ваше бесценное время. Время, которое раз утерявшись, обратно не вернёшь.

— Отгадай, — предложил Вете Олег, дирижируя огурцом, — почему в мире не сделано так много талантливой работы? Хронофаги. Не дают сосредоточиться и осмыслить, вечно отвлекают, шумят, куда-то тянут, придумывают кучу причин и ненужных занятий… Кстати, замечено ускорение времени в присутствие хронофага, даже если он молчит.

— Ну, так, а что такое тогда, по-твоему, время? — удивилась девушка. — Разве его не хватит на всех?

— Это возможности. Упущенные возможности, которые спёрли. Ты могла встретить хорошего мужика, получить повышение на работе…

— Да откуда? Откуда ты знаешь, что это всё могло быть?

— А откуда ты знаешь, что не могло?

Вета задохнулась от невозможности парировать убийственным аргументом и презрительно фыркнула.

— Ну, и чушь!

— Время, как и здоровье — практически невосстановимая ценность, — назидательно покивал Мартин. — Поверь, вычислив в своём окружении пожирателей времени, имеет смысл как можно меньше общаться с ними. А по возможности — вообще свети все отношения на нет. К счастью, хронофагия — не вирусное заболевание. Но при общении с хронофагами иногда и «здоровыми» людьми перенимаются повадки хронофагов.

— Может, хватит болтать? — мрачно обронил Бертран. — Мир рушится, если кто ещё не в курсе…

— Бегтган, — улыбнулся Мартин, — от нашего молчания, впгочем, как и от болтовни, миру никакого пгоку. А вот пгиятные мгновения беседы нужно ценить… кто знает, повторятся ли они когда-нибудь?

Вета сочла это сигналом к дальнейшим расспросам.

— А что насчёт пустышек? Разве люди могут быть пустыми?

— Ещё как, — вступил Бертран. — Поэтому-то они и жрут чужое время — они всегда голодны, как и всякие вампиры. Не способны ничего давать, только брать, брать и брать. Не умея жить своей жизнью, хронофаг пытается жить чужой, пожирая время и саму жизнь.

— Но хуже всего, когда человек — сам себе хронофаг, — вздохнул Олег и задержал дыхание, превозмогая икоту.

— Это как?

— А вот так… ик!.. ой… СМИ, Интернет, мессенджеры, блоги, ик… игрушки. Это общение. Новости… Снятие стресса. Но только до того, ик!.. ох… пока они не начинают пожирать время впустую. И здесь… ик!.. очень важно не врать самому себе и осознавать, вставая из-за компьютера, что ты превратился в хронофага… ик… а не делать вид, что контролируешь ситуацию, и сам хотел быть изнасилованным…

Давясь от смеха, Вета протянула ему кружку воды.

— Бросивший возлюбленный — вообще мощнейший хронофаг, — как бы невзначай заметил Бертран. — И время отнял, и пепелище оставил…

Девушка замерла с куском колбасы, надетым на вилку.

— Нам всем нужен здоровый сон, — командир устало провёл по влажной ещё шевелюре. — Сейчас девять. Как командир, я буду дежурить первым, в полночь на часах Мартин, с трёх до шести — Олег. В семь попробуем ещё раз открыть портал.

Кардиналы кивнули: оба они клевали носом.

— Олег, ты был снаружи. Доложи обстановку.

— Есть, — густо пробасил тот, подавляя раздирающий зевок. — Обстановка обычная — криминогенная. Власти безуспешно пытаются скрыть информацию по молнии, ударившей в районе Лехновки, где уничтожено три здания. Пожар локализован, очаг оцеплен, но толпу на тот момент по слухам сдерживали с трудом… Волнения… Да, волнения есть, расти будут с каждым часом, психов и здесь хватает. Особенно после дождя из лягушек в спальном районе и явления золотого Будды троим беременным…

— Ты не против, — Бертран повернулся к Иветте, — мы ляжем на полу?

— До понедельника оставайтесь. А потом — чтобы глаза мои вас не видели, — солгала она.

Пока Мартин грузил грязную посуду в мойку, Олег убрал в холодильник тарелки с нарезками и проверил, крепко ли связан Валентин.

— Слышь, лысый, — хрипло предложил вор, — отпусти, денег дам. Много.

Кардинал упёр руки в боки и усмехнулся:

— Кончай мерить свободу деньгами, парень. Иначе когда-нибудь и тебя так измерят.


Римму Вета уложила на диван к стене, на другом краю пристроился старик — его едва уговорили снять затасканный плащ, под которым оказалась сине-белая рубаха да короткие штаны странного покроя. Кардиналы уснули прямо на ковре, девушка хотела предложить хотя бы покрывало, но Бертран успокоил её:

— Симбионт обеспечит и тепло и мягкость. Они создавались для самых тяжёлых условий.

Квартира, наконец, затихла, погрузившись во тьму. Лишь пленник на кухне невнятно взмыкивал и шумел, но командир категорически запретил оставлять для него свет. Мартин во сне свистел носом, Олег вёл мощные басы, а бог врывался в промежутки тонким альтом. С улицы неслись редкий визг шин да чей-то запоздалый смех. Толстая свеча в старом оловянном канделябре оплывала на столе, разделяя Бертрана у окна и Вету в кресле. Пламя тревожно потрескивало, будто знаменуя высокое напряжение между ними. Девушка долго сверлила мужской профиль болезненным взглядом, отсчитывая секунды тиканьем настенных часов, и кардинал, наконец, повернулся:

— Слушай, есть у тебя какая-нибудь связь с внешним миром? Телевизор? Радио?

Вета покачала головой и достала из сумки мобильник. Бертран встал за спинкой кресла, ожидая, пока загрузится браузер, показывая обычную сводку новостей:

«Мистические явления над Россией»

«Дождь из лягушек в Демидовске»

«В Сиднее пробудился Ктулху!»

«Лос-Анджелес разгромлен ангелами»

— Отшельничаешь, значит?

Девушка кивнула и повернулась к нему вполоборота. Взгляды встретились, и кардинал сглотнул, словно пытаясь удержать в груди разбушевавшееся сердце. Тени от пламени свечи залегли глубоко в морщинах на лбу и Вета машинально протянула руку, чтобы разгладить их.

— Тебе бы от меня подальше держаться, — хрипло пробормотал Бертран. — Да я не могу…

— И не надо…

Глава 12

Ночная вахта. Конгрегатор

Объясните теперь мне, вахтёры,

Почему я на ней так сдвинут.

«Вахтёрам», Бумбокс.

Вета чувствовала, что сошла с ума, но, как ни странно, ощущение это нравилось. Будто наружу вышла, наконец, она настоящая, обычно скрытая жёсткими рамками условностей и правил. Словно удалось стать одной из своих героинь — смелой, уверенной, готовой на всё. Стыд на удивление не мучил, наоборот, грело ощущение неимоверного счастья, что именно Его она и ждала всю жизнь, такого сильного и надёжного.

Ночной Демидовск за окном, наконец, стих, несмотря на дождь из лягушек и нежданный снег. Свеча давно погасла, по сонной комнате сквозь толстые шторы крались оранжевые пятна света уличных фонарей, золотя две фигуры в широком кресле. Светлые пряди Веты разметались на широкой груди Бертрана, закрыв лицо, тонкие руки обвили крепкую шею. Настенные часы громко тикали в такт биению сердца любимого: тик-так, ту-ду, тик-так, ту-ду.

«Как быстро летит время. Уже скоро вахта Мартина… Мне бы сейчас те песочные часы, — мечтала она, — остановила бы время. Навсегда».

Бертран молчал, изо всех сил пытаясь сосредоточиться и вслушаться в шорохи на кухне и за окном. Глаза безбожно слипались, по всему телу раскатилась сладостная нега, словно из него вытряхнули все мысли и заботы, оставив блаженную пустоту. Руки, обнимающие спину и плечи девушки, предательски подрагивали. Женщины у него не было никогда. После Посвящения Али как-то спросил, какой из способов любви брат предпочитает. Бертран буркнул нечто невразумительное, вроде того, что его вера против подобной скверны, и тут же густо покраснел, осознав, что брякнул заученное по инерции. Макджи сам принимал теоретический экзамен, на котором седовласый юнец без запинки рассказывал о том, что Уроборос поощряет секс, ибо мужчина накапливает энергию, чтобы наполнить ею женщину. Благословенно всё, что приносит радость и удовольствие. Всё иное же — домыслы узколобых ханжей.

Али тогда понимающе кивнул и спустя месяц предложил прогуляться по иранскому кварталу Эль-Шахаз. Восточная луна, словно огромная сахарная голова, плыла среди сиропа вечернего неба, изредка утопая в лиловых тучах. Узкая Кашанская улочка вилась мелким бесом, как курчавые бороды местных — затейливо, круто, змеясь серпантином от центра к окраине. В знойном воздухе неподвижно висела вонь помоев, которую вдруг начали облагораживать тонкие ароматы кориандра и пачулей. Одноэтажные дома со стенами, шершавыми, обмазанными глиной, растрескавшейся на солнце, наощупь были тёплыми, будто чьи-то сухие ладони. Где-то уныло тренькали басовитые струны тара, недалеко надрывался младенец.

Беспокойство подкралось, когда за очередным углом забелел двухэтажный дом утех, весь в плюще и розовых кустах. Неумолчный стрёкот цикад оглушал, сбивая сердце с привычного ритма, он перекрывал даже негромкую музыку, что неслась изнутри. В этой трескотне будто слышался чей-то шёпот, но Бертран не подал и виду. Али сверкнул в темноте белозубой улыбкой и толкнул тяжёлую дверь.

Небольшой дворик с фонтаном посередине освещали масляные фонари, сея тусклый шафранный свет на мощные буковые брусья. Из комнат повсюду несся заливистый женский смех, унылые звуки тара, топот босых ног. К Али подбежал выбритый до синевы хозяин с феской на затылке, поклонился и пригласил в общий зал, не переставая сыпать частыми восточными согласными. Бертран с трудом воспринимал перевод симбионта: тяжёлый аромат роз в глиняных кадках душил, сбивал с ног.

— Что предпочтёшь, брат, — предложил Али, — китайскую нежность или арабскую чувственность?

Кардинал отрывисто кивнул, опасаясь, закричать, чтобы заглушить ненавистный шёпот, что царапал нервы. По лбу кипятком катился пот.

Смуглый иранец засмеялся, что-то ответил хозяину и тот, подобострастно кланяясь, повёл их на второй этаж. Ступени запели, вклинившись в хор цикад и дополнив общую какофонию. Муаровые занавески, подброшенные ветром, колыхались, словно злые духи, обманно скользили по лицу. Всю дорогу Али рассказывал какой-то длинный анекдот, смысл которого неизбежно ускользал, как угорь из рук марсельского матроса. И когда бритый владелец распахнул одну из многочисленных дверей, Бертран увидел внутри, на ярко-алом диване, женщину, закутанную по самые глаза в полупрозрачный хеджаб. Она медленно встала и подошла, чтобы пригласить гостя. Время замерло и лишь гетера под грохот обезумевшего сердца двигалась ближе, ближе. Груди её упруго раскачивались под тканью в такт шагам. Густо насурьмлённые агатовые глаза приказывали, требовали, повелевали, и едва Бертран смог вырваться из их плена и повернуть голову влево, фонарь осветил бледное девичье лицо.

— Отец Бертран…

На террасе стояла Жаннетта и безуспешно пыталась зажать широкую резаную рану на шее, но только размазывала по груди кровь. Струйки покрыли чёрной паутиной всё платье, стекая на гладкий пол дома утех. Али что-то кричал, что — не разобрать, будто он далеко-далеко.

— Прости меня, прости, — просипел Бертран, но его просьба потонула в издевательском смехе суккуба…

— Там… под водой… была моя мама, да?

Кардинал с трудом вернулся в реальность, чтобы выдержать её прямой взгляд. Память подсказала слова отца Антуана: «Не трусь говорить людям правду. Лгать — значит, не уважать их». Кардинал вспомнил, как неблагородно обманул пресвитеров с историей своих седин и ответил:

— Да.

Вета опустила голову.

— Не переживай так. Она теперь далеко. Волею божьей мы освободили её душу.

— Я хотела увидеть её ещё раз. На прощание, — помолчав, добавила она.

Бертран затих. Последний раз он говорил с девушкой около двухсот лет назад, может, больше. Жаннетта не пришла в этот раз, суккуб тоже. Он искупил свою вину.

«Mea culpa… [13]Двухсотлетний девственник стал мужчиной».

Часовая и минутная стрелки слились в тесных объятьях, подобно им, и Бертран рывком поднялся, оставив задремавшую Иветту в кресле. Растолкав Мартина и дождавшись в его зелёных глазах осмысленного выражения, кардинал привычно отчитался, перейдя на шёпот:

— За время дежурства в мире зафиксированы заметные разрушения в Австралии, Северной Америке и здесь. Амплитуда выросла на двадцать процентов на сутки, периоды стабильности всё реже. Проникновение составляет около тридцати пяти процентов. И всё время растёт…

— Хгеново… В смысле есть, — опомнился и сонно козырнул Мартин.

— Приказываю дальнейшее наблюдение за очагами и сбором статистических данных. Ну, и пленник, конечно.

— Есть.

Бертран вздохнул и устроился на полу. Потёртый коричневый ковёр ещё хранил тепло братнего тела, но мужчина всё-таки включил режим мягкости и обогрева. Симбионт тихо взмуркнул и заработал. Кардинал всегда поражался гениальности изобретения Сатурна: живая, быстро регенерирующая ткань, оболочка из непробиваемого сплава, регулируемая термозащита, переводчик, рация, спальный мешок с разными уровнями мягкости, да ещё и телепат. Такой костюм мог создать только бог. Чан как-то обронил, что всех возможностей симбионтов не знает никто, даже Макджи. К Старику с этим соваться было бесполезно, он никогда не придавал значения деталям. Он даже думал и выражался общими фразами, навроде: «Судьба — кольцо».

«Cesaris Cesari, Dei Deo»[14], — подумал Бертран.

Ещё какое-то время кардинал вслушивался в сопение Мартина, а потом заснул, как убитый. Ему снилась исполинская луна на зеленовато-чёрном небе, налитая белым светом, как молоком. Пленник, юный, худой и ободранный стоял на склоне серебристого холма, наигрывая на бамбуковой флейте. Заколдованная мелодия чаровала, звала к себе неумолимой страстью и теплотой. И привлечённый ею летел вокруг луны бесконечный змей Уроборос с лицом Старика. А в низине белой бабочкой танцевала Вета.


Валентин глухо застонал в темноте: затекшие конечности безбожно ныли. Похмелье раскалило затылок добела, отбивая в висках дикий ритм. Но даже сквозь шум крови в ушах он слышал негромкие голоса и знакомые шорохи в комнате. С досады хотелось помереть. Нет, сначала провалиться на месте, а потом помереть. Резкая вспышка света заставила зажмуриться. На шахматный пол упала массивная тень. Краем глаза вор зацепил круглый подбородок, нос картошкой и лысину.

— Где учился?

— С чего ты взял, что я учился?

— Да разве бы она на тебя тогда посмотрела?

Неохотно буркнул:

— Физмат…

И, немного помолчав, добавил:

— А ты чё, спецназовец? Или так, мусор?

— Батюшка, — серьёзно ответил Олег. И широко улыбнулся, — бывший. Вот, до кардинала повысили. А учил один японский бодзу. Хороший мужик, строгий. Зелёный чай шибко любил… Похмеляться будешь?

— Не, — Валентин опустил глаза. — Мне бы в сортир…

— Пошли. Руки развяжу, ноги пока нет. Сам понимаешь.

Кардинал встряхнул его одним рывком, но затёкшие ноги не желали стоять. С трудом обретя равновесие, Валентин оперся на широкое плечо в серой рубашке и запрыгал к двери санузла. Олег поколдовал с узлом и пленник, потирая запястья, торопливо ввалился в уборную.

Спустя десять минут вор появился на пороге с довольной улыбкой, которая тут же угасла при одном взгляде на мощные руки надзирателя, сложенные на груди.

— Вязать будешь?

Олег молча подставил плечо и доставил Валентина к столу, приглашая сесть на табурет. Предчувствуя неладное, пленник положил локти на стол и с недоверием уставился на здоровяка, что поставил перед ним тарелку с хлебом, сыром и колбасой, а рядом кружку, в которую плеснул водки.

— На вот, похмелись. Лучше станет… Да и поешь, проголодался ведь…

Валентин, не раздумывая, опрокинул кружку, поморщился и сразу же закусил слоистым бутербродом. Олег молча подвинул корнишоны и фрукты, и, облокотившись на столешницу, терпеливо наблюдал за тем, как жадно подопечный поглощает пищу.

— Что тебе Старик-то сказал? — спросил он, наконец.

— Да ничего…

— Как так? А за что ты его тогда?

— Да я… Колпаку был должен, — путано начал вор, зажав в руках кусок грудинки, словно опасаясь, что его сейчас отнимут. — Много, столько старухи в сумках не носят… Ребята его меня обработали. А дед этот подкрался… Я и подумал — вернулись…

Олег с минуту вглядывался в шрам на лице пленника, а потом прокомментировал:

— Так только в романах бывает.

И, немного подумав, прибавил:

— А не врёшь?

Валентин устало помотал головой, громко хрустя огурцом и подтягивая к себе тарелки с грудинкой и сёмгой.

— Как зовут-то хоть тебя, отрок?

— Валет… Валентин.

— Наелся?

— Развяжи ноги. Развяжи, а? Боишься?

— Опасаюсь, — серьёзно ответил Олег. — Всё бы ничего, да последние мозги ты при виде её теряешь. Негоже.

— Она со мной должна была быть, — сердито буркнул Валентин.

— Должна? — усмехнулся кардинал. — Да женщина по одной своей природе никому ничего не должна. Эх, ты… Так ты и взгляда-то её никогда не получишь. Если любишь — сделаешь для неё всё. Для неё, не для себя. Чтобы она счастлива была. Понял?

Вор угрюмо молчал. Здоровяк принялся развязывать тугие верёвки.

— А заняться чем думаешь? Если выжить удастся.

— Положенец новый появился. Надо бы к нему наведаться. Отметиться, присмотреться. Профессор, — хмыкнул Валентин, потирая затёкшие руки.

— Почему профессор?

— В очках, говорят, такой интеллигентный. И жлобов на ура раскидывает.

— На ура, говоришь, — Олег задумчиво поскрёб чисто выбритый подбородок и освободил ноги пленника.

Не веря счастью, вор шустро поднялся, покачнулся, вытер руки о джинсы. Икнул, набросил куртку и засеменил в прихожую.

— Иди с миром, Валентин, — пожелал Олег спине, спешно удаляющейся в тёмные глубины подъезда. — Привет Профессору.

И тут раздался крик Иветты.


Вета спала. Ей снился остановочный комплекс «Зарянка». Холодный ночной воздух приятно отрезвлял, расплёскивая по плечам белокурые волосы. Полуослепший фонарь очерчивал почти правильный круг грязно-жёлтого света, выхватывая её саму в клетчатом пальто и запертый магазинчик. На заплёванном крылечке павильона, обклеенного рекламой дешёвого пива, туда-сюда перекатывался окурок. Ни людей, ни маршруток, ни вечно ссорящихся воробьёв. Лишь макушки тополей склоняются друг к другу, чтобы пошептаться о странной гостье, что неизвестно зачем явилась сюда в полночь. Тихо.

— Я тебе не нужна.

Это не вопрос, утверждение, да такое уверенное и тяжёлое, что Вета повернулась и с удивлением заметила рядом понурившуюся Римму. Как нелепо видеть её здесь, в этой легкомысленной розовой пижамке с аляповатыми пятнами от света фонаря. Голова-одуванчик поникла, взгляд устремлён на босые ноги на бетонной площадке, но не здесь, далеко-далеко. Сердце девушки забилось чаще. Что это? Сон? Или ещё одна страшная сказка?

— Я в понедельник в милицию позвоню. Я найду твоих родителей.

Тени вздрогнули на лице девочки, но Вета почему-то твёрдо уверена, что губы её скривились в безутешной ухмылке.

— Ты такая глупая, мама… Иногда я думаю — а правда ли я твоя дочь? Тебя ведь никто не заставлял, ты сама. Сама в осколки полезла, сама крови в песок времени намешала, душу мне подарила. А сейчас родителей искать хочешь…

Девушка почувствовала, что не хватает воздуха. Она всё силилась что-то сказать, но слова не шли.

В голове вертелась одна фраза, которой человек автоматически отгораживается от мира фантазий и сказочного бреда, и, наконец, она была озвучена:

— Не может быть!

Римма вынула руки из карманов и снова засунула, продолжая сверлить взглядом бетон.

— А ольшиков тоже не может быть?

Вета замолчала, пытаясь собрать мысли воедино. Всё правильно — именно её саму и напомнила девочка, волосы, черты лица, сложение, манеры, горькая складка у рта. Только глаза голубые, не её…

Откуда-то из темноты голодным волком заурчал двигатель, неприятно свистнули шины и перед «Зарянкой» выросла громада длинного чёрного автобуса. Таких Вета раньше не видела, ни здесь, ни в Тишинске: не ПАЗ, не ГАЗ, не ЛАЗ, и не Икарус. Тонированные окна, затянутые тьмой, как нефтяной плёнкой, подрагивали в такт гудящему мотору. Со змеиным шипением дверца открылась, сложившись гармошкой. Бездонной пастью зиял провал, приглашая внутрь ступеньками, обитыми рифлёной резиной.

— Что это за автобус?

Римма подняла, наконец, голову. В голубых глазах плескалась тоска, щедро разбавленная страхом.

— Он забирает детей, от которых отказались родители.

— Зачем? Куда?

— Никто не знает. Оттуда никто не возвращается. Если я не нужна, я должна уехать.

— Да я… Не готова. Какая из меня мать? — торопливо забормотала девушка.

Ей казалось, что это прозвучит сердито, но ночной воздух исказил слова до нелепого оправдания. Римма вздохнула, покачнулась и нехотя шагнула в сторону автобуса. Вета вдруг поняла, что по его гладкому корпусу не бегут фонарные блики. Из отверстой пасти несло слепым ужасом и липким одиночеством.

— Да мне тебя одной даже не прокормить! — возмутилась она в спину дочери.

«Господи… она что, туда

Римма остановилась. Замерла. Обернулась.

«Господи… слава богу!»

— Знаешь, какие гроши я зарабатываю? — радостно зачастила Вета. — Еле на себя-то хватает — всё на оплату квартиры уходит…

— Тебе надо денег? — сухо произнесла девочка. — Сейчас.

«Зарянка», фонарь и автобус в мгновение ока перекувыркнулись и обратились ночной квартирой, тихой и душной. На диване, раскинувшись, по-прежнему сопел старик, бормоча во сне что-то неразборчивое, на полу распластались Бертран и Мартин. За окнами отступала тьма, серея в мутную тяжёлую завесу. Настенные часы показывали пять утра. В прихожей послышался негромкий щелчок замка.

Римма крепко сжала ладонь Веты и, склонившись над Мартином, приказала:

— Смотри.

Внезапно всё разом замерло и стихло: храп, сопение и даже тиканье часов. Воздух загустел и, казалось, потерял все запахи и жизнь. Словно кто-то вдруг взял и остановил вечный конвейер, что неумолимо несёт людей вперёд. И остались во всей Вселенной лишь двое: оторопелая девушка и странная девочка. Немного выйдя из ступора, Вета нагнулась к дочери:

— Римма… Ты что наделала?

Та же с молчаливой деловитостью нажимала на пуговицы кардинала, как накануне вечером это делал Бертран. Распахнув плащ Мартина, Римма со знанием дела отстегнула внутренний карман и вытащила пухлый бумажник.

— Вот, — она довольно совала портмоне ничего не понимающей матери. — Бери. У тебя будет сколько хочешь денег, только попроси. Только не выгоняй меня.

— Ты у кого… у кого научилась… этому? — заплетающимся голосом спросила Вета.

— Как у кого? — недоумевающе пожала плечами девочка. — У отца, конечно. Он за этим меня и останавливал.

— Что?

— Мам, я и есть Время. Не Рем, не Римма. Просто Время.

Больше Вета не выдержала. Сжав голову ладонями, она отчаянно закричала.

Глава 13

Выбор Бертрана

Деньги пропали — наживешь,

время пропало — не вернешь.

Пословица.

Сумерки раннего субботнего утра разорвал рыдающий женский вопль. Кардиналы проснулись, вскочили и, отталкивая друг друга, ринулись к креслу, где Олег пытался удержать кричащую Вету.

— Да стой ты! Успокойся, Змея ради! Что случилось-то? Кошмары снятся?

Увидев Бертрана, девушка обмякла, опустила голову на руки и прошептала:

— Римма пропала…

— Это та… девочка? — заспанно сощурился Мартин и обернулся на диван.

Бог, разбуженный воплями, сидел, подобрав под себя одеяло, и боязливо косился на людей синими глазами. Даже сквозь ворох белья было ясно: ребёнка нет. Однако, кардинал предпочёл проверить каждый угол. Костеря неизвестно кого и чертыхаясь, он отправился обыскивать квартиру.

— Это не девочка!.. — истерично взвизгнула Вета. — Совсем не девочка.

— Точно, — сонно пробасил Олег. — Мальчик. Или… нет?

Сбиваясь и путаясь, девушка пересказала сон. Когда речь зашла о портмоне, Мартин, вернувшийся ни с чем, удивлённо похлопал по карману и картаво выбранился. Опухшие, невыспавшиеся лица кардиналов вытягивались от усталого удивления. Вета смотрела на взъерошенного Бертрана в надежде, что он посмеётся и обругает дурой, однако, тот сосредоточенно тёр переносицу и настороженно переглядывался с братьями.

— Только Автобуса и не хватало… Как она пропала?

— Убежала… — бесцветно обронила Иветта. — Уехала. Я кричала… вроде… Она, наверное, испугалась. Остановку потом помню, фонарь в тумане… И двери автобуса сразу закрылись…

— Дерьмо, — мрачно прокомментировал Бертран и бессмысленно уставился в стену.

И, как по команде, с другой стороны послышался стук, сопровождаемый каждый раз протяжным скрипом. И ещё. Ещё. Ещё. Глухие, мерные, до ломоты в зубах, удары продолжались, напоминая больше всего методичное биение головой о стену. Командиру вдруг отчаянно захотелось присоединиться к обезумевшему соседу и со всей дури долбить лбом бетонную плиту в обоях.

«Конгрегатор был так рядом. Руку протяни и бери… А я снова всё испортил! Был бы здесь Макджи…»

Овладев собой, он спросил:

— Какое сегодня число?

— Тридцатое, — вздохнул Олег.

— Два дня до Самайна, — прибавил Мартин.

— Времени нееету… Нееету времени… Ушло врееемя… — вдруг скрипуче захныкал Старик, вцепившись в бороду и раскачиваясь взад-вперёд.

Бертран бросил мутный тяжёлый взгляд на мятого расхристанного бога и хрипло скомандовал:

— Всем умыться. Мартин, организуй быстрый завтрак. Олег, доложи обстановку.

— Есть. За время дежурства замечены глубокие трещины в Антарктических плитах, льды откалываются, перемещаются в океан, уровень воды постепенно растёт. Голландия под угрозой затопления, в Исландии над тающими льдами проседает почва. Северная и Южная Америки, Европа, Россия, Индия, Китай и Япония переведены на чрезвычайное положение. Амплитуда сорок четыре процента, периоды стабильности сократились до раза в сутки. Проникновение пятьдесят процентов. Хронофаги продолжают жрать, увеличивая разрывы.

Послышалось, как Мартин хлопнул дверью ванной и загремел сковородой на кухне. Змеёй зашипел газ, танцующий в конфорке, стукнул о железную решётку чайник. Гулко зашумел металл, расширяясь в молекулах.

— Наблюдение и сбор данных продолжать, — привычно скомандовал Бертран. — Старика из поля зрения не выпускать.

— Есть, — отчеканил Олег и повёл бога умываться.

Тот, по-видимому, немного успокоился и не слишком сопротивлялся, опершись на кардинала. Из ванной послышался плеск воды, густой бас и дребезжащее пение.

Вета помялась, набралась храбрости и спросила:

— Бертран, слушай… Ты же не хочешь сказать, что всё это правда? Это ведь сон, да? И девочка мне приснилась. Не было никакой девочки…

Кардинал только вздохнул.

— Чушь собачья! — оскалившись, зашипела девушка. — Я не мать, а он не отец! Понятно?! Понятно, спрашиваю!!

— Тихо, — Бертран не нашёл ничего лучше, как крепко прижать её к груди. — Всё будет хорошо. Ты ни в чём не виновата и ничем никому не обязана…

Вета билась, сухо всхлипывая в серую рубашку и сжимая плотную ткань в кулаках. Слова любимого не приносили успокоения, хуже того, казалось, он лжёт.

— Не плачь, — прошептал мужчина. Её слёзы расстраивали, как безнадёжный осенний дождь. — Не плачь. Я ведь с тобой.

После этих магических слов, Вета стала вздрагивать реже, глубже задышала.

— Как, — остаточно всхлипнула она, — как он может быть её отцом, как? Как я могу быть её матерью? Это же просто кровь, я же хотела, как лучше, понимаешь?..

— Наверное, на Часы наложился отпечаток его характера, личности. Такое бывает, когда вещь носишь часто, а если у сердца — тем более. Поэтому и не должны такие вещи попадать, кому попало…

Дверь ванной хлопнула.

— Света нет. Я свечку не погасил, — предупредил Олег.

— Иди лучше, умойся, — неуклюже посоветовал Бертран. — Все глаза покраснели…

Вета вспыхнула и вышла из комнаты на заплетающихся ногах. Командир будто только этого и ждал. В шесть шагов он достиг кухни и негромко заявил:

— Мартин, Олег, вы должны знать. Это наша работа. Наш вор владеет одной из флейт Кришны. Кажется, четвёртая. Шаралá.

— Не может быть… — в глазах Мартина появился интерес. — Неужто та самая? Но откуда ты… он иггал для неё, да? Когда-то давно…

Бертран нехотя кивнул:

— Вот только этот парень совсем не Кришна.

— Не боги иггают музыку сфег, но сильные чувства, помнишь, бгат? Этот вогишка гвётся к матеги Вгемени, как голодный пёс… Четвёгтая флейта… — отстранённо повторил кардинал, — надо же… Судьба шлёт нам подагок.

— Шарала… — повторил Олег, вглядываясь вдаль помутневшими глазами, словно припоминая. — Звучит низко и мягко, напоминая пение кукушки. Когда Кришна играет первую мелодию, Брахма и Шива сразу же впадают в медитацию и забывают обо всём. Вторая мелодия заставляет Ямуну останавливаться и течь вспять. Слыша третью мелодию, луна замирает на месте и начинает сиять во всю силу. Четвёртой Кришна зовёт к Себе коров, пятой — гопи. С помощью шестой Он создаёт вокруг осень и плавит камни. Седьмая вызывает все шесть сезонов сразу: весну, лето, осень, зиму, сезон росы и сезон дождей… Ты знаешь, что делаешь, брат?

— Я помню Упанишады, — сухо отозвался Бертран. — Восьмая мелодия завораживает Радху и она стремглав бежит к своему возлюбленному.

— Она же в тебя втюрилась, как кошка, — нахмурился Олег.

— Забыл, кто ты? — чужим голосом скрипнул командир. — Могу напомнить, зачем мы здесь. Это единственный шанс спасти наш мир.

Олег вздохнул, разведя ручищами.

— В чём дело? — забеспокоился Бертран.

— Я его отпустил. Как ты и велел.

Кулаки командира непроизвольно сжались, и без того бледное лицо, казалось, побелело ещё больше.

— Всё под контголем, бгат, — Мартин положил руку ему на плечо. — Я поставил на всех маячки. На Стагика, гебёнка, хозяйку и вога.

Бертран с благодарностью посмотрел на подчинённого, но смолчал.

— Хорошо… Мы разделимся. За Временем поедем мы с Иветтой, только мать сможет вернуть своё дитя назад…

Стукнула дверь, причёсанная Вета появилась в проёме.

— Ты бы оделась, накрасилась, — предложил командир, — прогуляться нам надо. А со мной ты в безопасности будешь.

— Куда? — удивилась она.

— М… Необычное место, ты там не бывала. Кроссовки, джинсы одень. Что попроще. Поторопись только, время уходит.

Девушка нерешительно почесала нос и отправилась переодеваться.

— Вора задéржите вы, — едва она вышла, продолжил Бертран, — если у нас ничего не получится, ему придётся сыграть на своей флейте. Да, Старика придётся взять с собой, один он в опасности, где бы ни был. Олег, понадобятся деньги этой страны…


Подъездная дверь отсутствовала, создавалось ощущение, что её вырвало напрочь, оставив, как нервы, торчащие осиротелые петли. Снаружи сеялся странный свет: желтовато-зелёный, будто кто-то подмешал в солнце лишних акварельных красок. Кардиналы, старик и девушка выбрались осторожно, поминутно оглядываясь и сканируя местность. Вета порадовалась, что не надела пальто: даже в свитере почему-то было жарко. В ранний час двор пустовал. Дома хмуро склонились над квадратом земли, словно предъявляя свои права на площадку с парой кривых яблонь. Старые лавки и качели замело сухими листьями, в воздухе неприятно пахло раскалённой медью.

— Всем держаться рядом, — почти шёпотом приказал Бертран. — Ничему не удивляться. Не паниковать.

Они двинулись к улице Циолковского, чтобы затем выйти на проспект Мира, но уже в следующем дворе их поджидал сюрприз.

Идеально круглый островок снега венчал пустой милицейский УАЗик. У распахнутой настежь дверцы в сугробе, окроплённом красным, блестел широкий браслет мужских часов и обручальное кольцо. К ним тянулось сразу несколько цепочек следов.

— Кровь ещё свежая, — вполголоса, словно боясь спугнуть кого-то, оценил Мартин. — Гляди-ка, на цацки ловит, как на блесну…

Вета поёжилась: ей почудилось, будто затхлый воздух в салоне колыхнулся и снова застыл невидимым чудищем. Оглянувшись на небо, она долго пыталась прийти в себя: левую часть затянуло чёрно-зелёной мутью, густой, как расплавленный гудрон, и опасной, правая вся была заляпана оранжево-жёлтыми гепатитными пятнами. Солнце куда-то спряталось подальше от всего этого безобразия, укутавшись в грязно-оливковую тучу. На проводах серыми гирляндами висели дохлые голуби, перемежаемые мелкими воробьями и тёмными тушками галок. Мимо просеменила псина с человеческой берцовой костью в зубах. Зашагали торопливо, по-прежнему молча. Бог боязливо жался к Олегу, как к самому массивному из троицы.

По обочинам тротуара бледными поганками валялись новые ещё бюстгальтеры, галстуки, битая посуда, беловатые остатки пищи. Старая радиола задрала единственную уцелевшую ножку в небо. Вета вспомнила, давным-давно, когда мама была жива, у них в квартире пылилась точно такая же «Ригонда», а потом отец отнёс её в часть. Дырчатое дно щерилось десятками рваных проводков, искрящихся медью. Безвольным хвостом рядом лежал провод с желтоватой вилкой. Вдруг проигрыватель ожил, осветился изнутри, откашлялся и заявил:

— От советского информбюро… Кха-кха!.. Хррррхм! Работают все радиостанции Советского Союза…

— А как он… — начала было Вета, но её прервал мощный бас:

— Над границей тучи ходят хмуро,

Рай суровый тишиной объят.

На высоких берегах Амура

Часовые Родины стоят…

На Мира люди всё-таки оказались: маршруток раза в два меньше, редкие иномарки, «копейки». Две женщины, стараясь, как можно теснее прижаться друг к другу, торопливо семенили, стараясь нырнуть в ближайший магазин, юная, гламурно-пьяная, блондинка с банкой «Jaguarа» в руке брела на высоченных каблуках и раскачивалась, то и дело грозя рухнуть. Хмурый, плохо одетый дедок, что-то бормочущий и небритый, двое мужчин с бегающими глазами в стандартных китайских куртках беспрестанно косились на небо. Колобкообразная бабулька в кроваво-красном платке пристроилась у входа в училище прикладных искусств, повесив на необъятную грудь картонку с надписью: «Конец света, братья и сестры! Отмолю грехи каждого», и громогласно цитировала:

— Когда Агнец снял последнюю, седьмую печать, «бысть безмолвие на небеси, яко полчаса»! Явилось семь Ангелов, которым дано было семь труб…

Страшный гул заглушил её слова: казалось, весь мир содрогнулся от протяжного низкого рёва невидимого зверя, но больше всего было похоже на невероятно громкий вой трубы или охотничьего рога. Онемев, Вета зажмурилась и инстинктивно вцепилась в плащ Бертрана, Старик пал ниц, воздевая руки к гневящемуся небу, на фоне которого темнел ровный косяк каких-то неправдоподобно больших птиц. Наконец, вой стих. Мартин, поморщившись, прочистил уши: слух возвращался медленно, но верно.

Стайка школьников, возбуждённо галдя, скучковалась у газетного киоска:

— А я чё говорил! Дудит оно, дудит!

— Расходимся, — напряжённо скомандовал Бертран, с трудом оторвав от себя девушку. — При любых изменениях ситуации выходим на связь. Берегите Старика.

— Да хранит вас Великий Змей, — негромко отозвались кардиналы и быстро отправились вниз по проспекту.

Труба оглушительно грянула ещё раз, но немного дальше. Иветта взвизгнула, закрыв уши, и присела на корточки, намереваясь стать, как можно незаметнее. Мужчина поморщился, рывком поднял её и отряхнул голубые джинсы.

— Нужна маскировка… Где у вас тут..? Ага, гм, — загадочно определил он и потянул девушку к небольшой вывеске над подвальным помещением: «Moneytoo»[15].

Магазинчик тоже пустовал. С чёрных футболок, бандан и флагов приветственно скалились черепа, пентаграммы и перекошенные физиономии рок-звёзд, которых до неузнаваемости исказил печатный станок. Под потолком покачивались разноцветные гирлянды китайских колокольчиков. Колонки безрадостно предлагали:

— Давай вечером

С тобой встретимся,

Будем опиум курить, рить, рить, рить.[16]

За прилавком тосковала тощая мрачная девица лет семнадцати — изредка отбрасывая смоляную прядь, она меланхолично пережёвывала жвачку и разглядывала трещины в серо-известковых стенах. Невидимый певец со знанием дела изводил нервы:

— Давай вечером

Умрём весело,

По-китайски говорить, рить, рить, рить.

Бертран бесцеремонно оперся на стойку, окинул усталым взглядом потолок с ржавыми потёками и улыбнулся продавщице.

— Хорошего дня, мадемуазель. Нам позарез нужны два чёрных плаща, банданы, чёрный лак, помада…

— Готичная вечеринка? — хмыкнула девица, приподняв густо накрашенную бровь.

— Даже не представляешь, насколько, — подмигнул Бертран. — Одна беда: заждались нас. Названивают, сил нет.

— Ща сделаем, — подмигнула она и нырнула под прилавок. — Размеры плащей?

— Мужской пятидесятый и женский… — кардинал смерил спутницу быстрым взглядом, — сорок второй.

Вета с изумлением смотрела, как на стойке появляется пузырёк лака, цилиндр помады, следом мятый ворох чёрного хлопка, словно сложенные вороньи крылья.

— Накрась ресницы губной помадой,

А губы лаком для волос.

Ты будешь мёртвая принцесса,

А я — твой верный пёс.

— Мерить будете? — осклабилась девица.

Кардинал холодно улыбнулся, сгрёб плащи в пакет с черепами и выложил три зеленых купюры с изображением Ярославля. Звякнул кассовый ящик, деньги исчезли в его недрах, фискальный регистратор запищал, выдавая чек.

— Не прячь музыку, она опиум,

Для никого, только для нас.

Давай вечером, умрём весело,

Поиграем в декаданс.

«Поиграем, — мысленно согласился Бертран, — ещё как поиграем. И на флейте не забудем».

— Египетский крест дочке купить не желаете? — вдруг спросила продавщица.

Вета почувствовала, как заливается краской. Страстно захотелось опрокинуть эту хамку на грязный пол и оттаскать за немытые чёрные космы. Бертран, на лице которого не дрогнул ни один мускул, аккуратно разжал стиснутые кулаки девушки и кивнул:

— Давай два.

На прилавок легли два тяжёлых медных креста на кожаных шнурках — похожие на католические, но с характерной петлёй вверху, вместо поперечины. Кардинал, не раздумывая, одел один на шею озадаченной Вете, другой себе. Снова зашуршали банкноты, загремела внутренностями тяжёлая касса.

— Убей меня, убей себя,

Ты не изменишь ничего.

У этой сказки нет конца,

Ты не изменишь ничего, — пообещал напоследок голос.

Бертрану послышалась неприятная правда в этих словах, он едва заметно поёжился и нетерпеливо толкнул тяжёлую металлическую дверь.

— Куда теперь? — спросила Вета, поправляя новое украшение на малиновом свитере.

— Кафешка, ресторан есть поблизости?

— «Маркиз», но там дорого…

Кардинал коротко кивнул и, сжав узкую ладонь девушки, направился к вычурной вывеске, через дорогу по диагонали. И действительно, беломраморные ступени, кованые перила и дорогая облицовка так и кричали о том, что здесь с клиента снимут последние штаны. Вета никогда не была здесь и с удивлением разглядывала настоящий очаг, свечную люстру, пучки искусственного лука и чеснока вдоль балок, высокие резные стулья, свежие цветы на столах, длинные багровые портьеры с жёлтыми кисточками. Очевидно, изначально планировалась отделка под французский средневековый кабачок, однако, вычурные зеркала во весь рост портили весь интерьер. Из небольших динамиков, замаскированных под плетёные корзины, глухо брякала вездесущая попса.

Бертран небрежно бросил пакет на стол и отодвинул стул:

— Присаживайтесь, мадемуазель.

Иветта неуверенно села, словно опасаясь, что сиденье взорвётся. Она знала, что в рестораны ходят в вечерних платьях и смокингах, их же сейчас выставят по одной простой причине: она в свитере, джинсах и кроссовках, кардинал в пыльном сером плаще. И едва Бертран выложил лак и помаду, к столику поспешил красный от благородного негодования официант:

— Уйдите немедленно из-за стола, он заказан!

— Где табличка, парень? — хладнокровно осведомился кардинал.

— Да какая вам разница! Вы даже не в костюме…

— Послушай, парень, — Бертран встал во весь рост и заглянул в его прыгающие глаза, — если хочешь жить, принесёшь немедля бутылку божоле тысяча восемьсот сорокового. Нарезку из сыра, ветчины… Пару груш. Возьми. Что останется, себе оставишь.

Кардинал решительно дёрнул официанта за руку и вложил в растопыренную пятерню две крупных красноватых купюры с изображением Хабаровска.

Парень развернулся было и даже сделал два шага, но тут же замер и глуповато улыбнулся:

— А у нас такого нет.

— Как это нет? — нахмурился Бертран. — Тогда бургундское пино-нуар тысяча девятисотого!

Метрдотель покачал головой.

— Шамбертен? Мюсиньи? Нюи-сен-жорж?

С каждым «нет» парень краснел всё больше, но уже не от благородного негодования. На висках его заблестел пот, банкноты промокли, измявшись.

— Что, и кьянти нет? Ну, и дыра! А ещё «Маркиз», a la France[17]! — фыркнул мужчина. — Что у вас вообще есть?

— Шампанское, — с трудом выдавил тот, — хорошее, «Абрау-Дюрсо». «Брют», «Юбилейное»…

— Неси оба, — махнул рукой кардинал, изображая недовольство.

Не веря своему счастью, официант кивнул и прыснул к кассе разменивать купюры: уж очень хотелось присвоить обещанную часть.

Вета заулыбалась: спектакль явно был устроен для неё. Бертран подвинул к ней лак и помаду:

— Крась ногти, губы. У нас не так много времени.

— Зачем? — расстроилась она. — Тебе не нравится мой макияж?

«Неужели накрасилась слишком вульгарно? Я же с утра каждую ресничку обводила, подвивала, румян самую капельку, помада чуть ли не телесного цвета…»

— Ну, при чём здесь твой макияж? Я же говорю: маскировка… Ну, давай, ради меня.

Вета вздохнула и принялась покрывать розовые ноги густо-чёрными потёками. Едва она закончила, кардинал взялся мазать свои — быстро, небрежно, вылезая на кутикулу и пачкая кожу. Когда официант водрузил на стол тарелки с нарезками и ведёрко с шампанским, обложенным льдом, лак уже высох. Унылая попса, слава богу, стихла, из колонок причудливой мозаикой посыпались мелодии групп «Enigma» и «ERA». Розоватое «Юбилейное», победно зашипев, полилось по бокалам, хрусталь гордо звякнул.

— За что пьём? — спросила Иветта.

— Чтобы всё получилось, — серьёзно ответил Бертран и опрокинул разом половину.

Девушка за ним не успевала, хотелось смаковать сладковатое вино бесконечно, раз за разом ощущая на языке терпкую прохладную негу, как его поцелуи прошлой ночью. Кардинал торопил: за первым бокалом следовал второй, третий, четвёртый, Вета едва успевала закусывать дольками солёного сыра и острой ветчины.

— Ты меня спаиваешь… Куда мы так торопимся? — порядком захмелев, спросила она.

— Туда, откуда не возвращаются, — неохотно отозвался Бертран, откупоривая вторую бутылку. — Мы должны вернуть Римму.

Вета почувствовала, как во рту становится кисло и холодно… Но нет, это всего лишь очень сухой «Брют». Пришлось взять ещё кусочек перчёной ветчины.

— И зачем же нам столько пить?

— Чтобы страх заглушить, — пояснил кардинал, откусывая от пластика сыра. — Там, куда мы идём, его предостаточно. Так что угощайтесь, мадемуазель!

Глава 14

По следам Валентина

День миновавший всегда лучше,

чем нынешний день.

Овидий

«Вначале было слово…

Все через него начало быть…»

Евангелие от Иоанна (Глава 1)

Валентина трясло от обиды. Он чувствовал себя не героем, чудом выбравшимся из логова опасных хищников, а жалким побитым школьником. Герыч и Лом хотя бы просто били, а Олег… Он же ноги вытер, опустил! Залез в душу своими кувалдами и разворотил там всё, что мирно дремало столько лет. Но хуже всего лягушатник. Даже руки марать не стал…

«Нет… Я не прав. Хуже всего она: «Ты уверен, что он здесь ещё нужен?» — мысленно передразнил мужчина. — «Как про вещь, как про собаку… Ну, что ж, эта французская шлюха своё получит. Олег сам навёл на отличную мысль».

Скопившаяся злость клокотала где-то у печени, бросала в жар и срочно требовала выхода. Срочно!

Но тёмная улица была пуста и равнодушна. Два фонаря из десяти сыпали мутный болотный свет на сонные пятиэтажки, лживые вывески запертых магазинов, тощие топольки в металлических оградах и узкие тротуары. Где-то за домами уныло взлаяла псина, резко свистнули шины легковушки и снова всё смолкло.

Вор понял, что замерзает на утреннем холоде, и плотнее запахнул куртку. Он прислонился к мёрзлому столбу неработающего фонаря, вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Никотин обжёг горло и лёгкие, вернувшись наружу сизым дымом и едкой горечью.

Из-за новостройки вдруг вышел парень в дорогой куртке, острые пряди модной стрижки падали на лоб, не отягощённый мыслями. Обвислая породистая собака тащила подростка вперёд, деловито помечая каждый угол. Вдруг на всю улицу истошно завопил телефон:

— Где лучшие девчонки?

У нас в клубе!

Где лучшие девчонки?

У нас в клубе!

Парень лениво вытащил здоровенный мобильник, сонно зевнул и ответил:

— Алё, чувачок… Не, пошёл ты… Ха-ха… Не, я её завалил, ага… Ну, как… Пелотка… Вот те фак!.. хааааа!.. чмо, вафел… Предки?..

Валентин с удовольствием отметил, что мажор не видит его в утреннем сумраке. Он вдруг вспомнил, как в детстве часто мечтал, как встретит своего отца на улице, приведёт домой и спросит мать, что они оба ей сделали. Позже это переросло в желание жестоко избить старого подонка, из-за которого Валентин терпел всю жизнь обиды и побои. В бытность Валетом мужчина порой спьяну бродил по улицам и, встретив, как ему казалось, «папашу», беспощадно молотил и пинал несчастного по почкам до потери сознания, приговаривая:

— На, на, получи! На, говнюк! Подарочек от сыночка! Нна!

Мать никогда не рассказывала о нём. Из ругани было понятно, что когда-то он бросил её, а если бы не родился Валентин, такого бы не случилось, и жили бы все припеваючи. А ещё: что он и отец очень похожи. Вот только чем?

— Лошаааара, — радостно протянул мажор, — мне предок последнюю модель отвалит, и в Ебипет на две недели… Может, и с чиксами…

Валентин почувствовал, как скрипнули от злости зубы, и хищно ухмыльнулся. Красивым щелчком он отбросил сигарету, крупно шагнул, быстро схватил поводок и резко сдавил им шею жертвы. Подросток захрипел, отчаянно хватаясь за удавку, мобильник выпал и разлетелся на три части. Псина было затявкала, вор с силой пнул её и она, жалко взвизгнув, отлетела.

Валентина это позабавило, он низко рассмеялся в ухо парню:

— Что, сучонок, херово без папаши-то, а?

Месть сладко ползла по мышцам. Ощущение всевластья захлёстывало мозги не хуже спиртового дурмана. Он уже хотел давануть напоследок, чтобы щенок потерял сознание и «поделился» наличкой, как вдруг ощутил сзади тяжёлый удар в затылок. Голова вспухла колокольным звоном и огромным белым шаром, полным лекарственной горечи, тело послушно обмякло и завалилось набок. Улица перевернулась, как в калейдоскопе, рассыпавшись угловатым набором линий и глубоких дыр в тротуарной плитке. Потом были пинки, жестокие удары по почкам, рёбрам, лицу. Каким-то чудом на этот раз не задели нос.

«Почему они всегда бьют по почкам?» — равнодушно думал он, машинально прикрываясь руками.

— Ублюдок, ты хоть знаешь, чьего сына тронул? — харкнул в темя кто-то сверху. — В Таналку поплывёшь рыб кормить, понял?!

— Профессор… — прошептал Валентин разбитыми губами, — мне надо к Профессору… Он знает…

Побои прекратились. Над ним совещались трое, изредка награждая пинком в бок или горячим пеплом сигареты. Вор придушенно кашлял и разглядывал улицу в кровавых потёках.

— …он бы знал, что это Колябин сын.

— Профессор сам недавно поднялся, этот мог и не в курсах быть. Мож, это евонный крендель. В чужую хату полез, делов не знал.

— Да ты сам глянь, Булыга! Как учить начали, сразу Профессора вспомнил!

— Ну, тя, Жбан, «учить-учить». Профессор сердце за три шага вырывает, а я только-только хату в Семёновом забубенил. Башку свернуть да в лес — недолго. А Профессор через день-два и спросит: «Где орёл мой, который намедни откинулся? Не видали, ребята?»

— Чё резину тянуть? Или понятых с мусорами ждать будем? Грузи его в багажник, да и к Профессору.

Улица заколебалась, затейливо разложилась напоследок серым, жёлтоватым и красным и одним махом стекла в густую чернильную мглу. Клацнул замок багажника, автомобиль просел под тяжестью трёх тел, двигатель дрогнул, будя металлического зверя. Железная тюрьма затряслась, разгоняя боль по телу, и шины легко шаркнули по асфальту.

В багажнике воняло бензином и кровью. В ногах безжизненно брякала пустая канистра. Лёгкие скоро начало выкручивать от недостатка воздуха.

«Что я скажу Профессору?» — подумал Валентин перед тем, как чернильная мгла залила кислой горечью глаза, нос и разбитые губы.


Тепло… Как тепло… Тепло и покой со всех сторон приглушают ноющую спину, бока, челюсти. Горьковато и свежо пахнет баней, горящей берёзой. Боль…

«Почему всегда всё начинается с боли?»

Рядом негромко скрипели аккорды церковной музыки. Сквозь веки что-то краснело.

— Валентин…

Это могла бы быть мать. Нет, не та спившаяся стерва, а настоящая мать, у которой занавески в красный горох на окне и пироги по воскресеньям…

— Ты меня слышишь?

Хотя, какая мать, голос-то мужской. Тогда отец. Настоящий, в очках, с газетой. И чтобы улыбался. Улыбался ему, как сыну. Анекдоты, байки травил…

— Валентин…

Вор разлепил глаза и встретился взглядом с худым мужчиной сорока с лишним лет. На дужке его очков играли огненные блики от камина, в морщинах на высоком лбу затаились тени. Чёрный пробор на левую сторону делал похожим на учителя математики. Лицо показалось знакомым, но откуда, Валентин определить не мог. Незнакомец сидел рядом, на краю мягкого дивана.

Вор огляделся в полумраке. Подвесные потолки взлетали высоко, светили мягко, внимательно, огромное окно прятали толстые шторы, во всю стену гордо блестел домашний кинотеатр — чёрный, новенький. Знакомая мелодия торжественно лилась из колонок массивного музыкального центра на широком стеллаже.

«Бах, — откуда-то отозвалось в больной голове, — токката…»

На стеклянном столике темнела бутылка коньяку и полупустой бокал со льдом. Дрова в камине приятно потрескивали, в комнате тонко пахло чем-то дорогим, недоступным, а потому приятным. Куртку заботливо сняли, мятая рубаха и грязные джинсы дико смотрелись на белоснежных подушках. Внезапная догадка застала врасплох и его самого:

— Ты… Профессор?

Мужчина моргнул, слегка кивнул и деликатно поправил роскошный галстук. Валентин сглотнул. Что-то таилось в незнакомце, что-то невероятно опасное, как индийская кобра, заметившая добычу.

— Ты убьёшь меня?

— Нет. Если скажешь, где Часы.

Вор побледнел. В полумраке он не сразу заметил, как рубашка и плащ Профессора отливают тёмно-серым. Вот откуда он знаком — этот хлюпик очкастый был среди тех, кто гнал его, как зайца, по всей Европе…

Валентин рванулся ужом, резко, но не успел. Кардинал накрепко сжал горло, пригвоздив к дивану так, что пленник взвыл, цепляясь пальцами за железные клешни.

— Я тебе не Макджи, — предупредил он, не повышая тона. — И не дурак Али, не сопляк Бертран. Спрошу только раз. Где Часы?

— Не… ту… Разбились…

Он сдавил сильнее, так, что Валентин забился рыбой, выброшенной на берег, и в полной мере испытал ощущения полузадушенного мажора. Комната поплыла фиолетовыми пятнами, будто вечный калейдоскоп взял и развалился. А следом и сам мужчина.

«Воздух! Дышать! Дышать!»

В ушах зашумело. Перед глазами в чёрной рамке кинокадра промелькнули тенистые чащи Гремячего, грустное лицо Иветты да серебристый луг, облитый пьяной луной. Токката взорвалась крещендо, знаменуя трагедию беспомощности.

В тёмных зрачках Профессора качалось разочарование, однако, холодный голос волнения не выдавал:

— Никчёмное жалкое быдло. Это о тебе говорят: дай дураку стеклянный хрен, он и его разобьёт. В твоих руках была власть, настоящая, неоспоримая. А ты не удержал её. Nullitá[18], достойный сын своего отца… da tua dum tua sunt, post mortem tunc tua non sunt[19]

Валентин умирал. Вокруг шеи обвился железный удав, безжалостно сминая мышцы, трахею и гортань. Сквозь красный звон в ушах чудились приглушённые матерные вопли, грохот и сухие хлопки выстрелов. Он не понял, когда давление ослабло и воздух начал понемногу поступать. Скатившись на пол, мужчина заперхал и пополз за диван в слепой попытке бегства. Горло драло немилосердно, будто туда насыпали толчёного стекла.

Немного отдышавшись, он с удивлением услышал за стеной дикие вопли и треск автоматных очередей. Совсем рядом шумно топотали, орали благим матом и азартно крушили роскошные апартаменты. Музыка умолкла, видимо, кончилась запись.

— Во имя Уробороса! — зло крикнул Профессор и запустил в дубовую дверь бокалом. — Уймитесь, проклятые макаки, или вами займусь я!

На какое-то мгновение всё стихло, он взялся за диван и одним рывком отшвырнул его в угол комнаты. Угол мебели зацепил стеклянный столик, он перевернулся, зазвенел, по полу покатилась початая бутылка. Хозяин пнул её и решительно шагнул к пленнику, желая довершить начатое.

Валентин отполз к стене, отыскивая взглядом окно, но вдруг раздался страшный удар. Дорогая двустворчатая дверь крякнула, сорвавшись с петель, и тяжко бухнула на пол. Профессор оскалился волком и обернулся. Сквозь пыль в проёме проступили три фигуры, одна грузная, мощная, вторая поменьше, третья и вовсе согбенная. Двое покашливали, разгоняя руками белые облака, третий оглушительно чихнул.

— Я обещал, что выну сердце всякого, кто потревожит меня без спросу? — холодно осведомился хозяин. — Обещал или нет?

— Обещал, обещал, — раздался от двери знакомый бас. — Вечно сулишь с три короба, Марк…

Валентин встрепенулся в слабой надежде, Профессор напротив растерял уверенность и заметно напрягся, нахмурив высокий лоб. Кардиналы разом вошли в комнату, стараясь держать взлохмаченного Старика друг между другом, и моментально оценили обстановку.

— Ба, кого я вижу, — процедил Марк. — И пердуна старого притащили.

— Где бгатья, Магк? — бросил Мартин. — Почему ты не выходил на связь?

Профессор холодно улыбнулся и атаковал в красивом затяжном прыжке. Удар пришёлся Мартину в плечо, тот потерял равновесие, а Марк, пользуясь этим, схватил за шкирку Старика. Разбежавшись от порога, кардинал хотел, было, нырнуть в окно вместе с добычей, но его остановил тяжёлый столик, пущенный, словно из пращи, разъярённым Олегом. Бог выскользнул из мёртвой хватки и, поскуливая, по-пластунски пополз к Валентину.

— Что ты сделал с Макджи, отродье Хаоса?! — проревел здоровяк и наградил кардинала градом точечных ударов.

Марк кряхтел и подёргивался, распластавшись на ковре, но симбионт защищал исправно. Выбрав момент, мужчина выбросил руку к шее противника и резко нажал. Олег поперхнулся и закашлялся, схватившись за горло — если бы не плащ, он перестал бы дышать. Профессор вскочил и рванулся к Старику, однако Мартин был уже наготове: двумя короткими ударами в солнечное сплетение и грудь он вышиб уверенность и воздух, но брат успел двинуть в челюсть так, что у обычного человека оторвало бы голову. Кардиналы поднялись, оценивая обстановку.

Марк интеллигентно поправил очки, хищно поглядывая за спину Мартина. Бог с Валентином смотрели затравленно. Олег флегматично сплюнул и утёр рот:

— Сдавайся, предатель. Биться можно, пока чей-нибудь симбионт не устанет. А нас всё-таки больше.

Профессор с достоинством кивнул, сделал шаг к выходу, затем резко развернулся, подпрыгнул и молнией выскочил в окно, только стекло звякнуло. Снаружи раздался треск, грохот, скорбное дребезжание. Утренний сквозняк тут же ворвался в развороченную комнату, надув шторы розоватыми парусами.

— Догнать бы, — кровожадно процедил Олег, отряхивая осколки.

— Нельзя, — покачал головой Мартин, — у нас двое подопечных. Они нужны ему. Он сам нас найдёт. — И, повернувшись, к Валентину, добавил: — Что он сказал тебе?

Тот что-то прошептал и попробовал прокашляться, но боль дала только немного прочистить глотку. Голос стал чужим и сиплым.

— Часы хотел. Убить меня хотел. А он кто, а?

— Был когда-нибудь в Италии? — вздохнул Мартин.

Вор кивнул, тут же отвёл глаза и встретился взглядом со скорчившимся богом.

— Площадь святого Магка знаешь?

Он пожал плечами.

— Так вот эту площадь в его честь назвали. Понял, нет?

Валентин глупо моргал, ничего не понимая.

— Он и есть святой Магк, — с досадой пояснил кардинал, и, видя, что и это ничего не сказало, добавил: — один из апостолов. Ученик Хгиста. Евангелие написал. Дошло или нет?

Вор почесал в затылке, поморщился, и пожал плечами. Подумал и непривычно выдавил:

— Спасибо, мужики.

Кардиналы переглянулись и принялись переворачивать мебель. Мартин заботливо усадил бога на диван и устало плюхнулся рядом. Олег поднял бутылку и надолго присосался к горлышку. В глаза Валентина вдруг зажглось любопытство.

Видя, что бить пока больше не будут, он задушевно спросил:

— А на хрена я вам, а? Вы ж не за красивые глаза помогли?

— Для начала поесть принеси, — проворчал Олег, с неохотой оторвавшись. — Столько энергии затратили, хватит ли отбиться, если эти самоубийцы скопом полезут… Холодильник там, как выйдешь слева.

Валентин хотел, было, поломаться, но вдруг понял, что так устал, что молча поплёлся в сторону кухни. Скоро столик ломился от буженины, мясных деликатесов, розовой лососины и свежих фруктов. Старик первым ухватил солидный кусок вырезки и отправил в рот. Кардиналы, отблагодарив одним кивком, принялись с аппетитом уминать щедрые дары положенца. За окном светлело, камин угас. Комната наполнилась утробным чавканьем, причмокиванием и гулким звуком коньячных глотков. Зябкий ветер теребил послушные шторы, врываясь сквозь разбитый стеклопакет от «Окон плюс».

Валентин, устроившись на неудобной ручке дивана, машинально сжевал пару кусков рулета и терпеливо ждал, пока «серые» и бог насытятся. Наконец, челюсти заработали медленнее, и он вставил свой вопрос:

— Ну, и? Что я вам должен-то?

Мартин облизнулся и кивнул. Кардиналы выжидательно молчали, испытывая терпение. Олег театрально откашлялся и задумчиво спросил:

— Тебя когда-нибудь интересовало, что было вначале? В самом-самом начале, самом, что ни на есть?

Лоб вора покрылся морщинами, казалось, послышался тугой скрип извилин.

— Слово?..

— Да нет, слово прозвучало гораздо позже. А до того был Хаос. Вечный, безграничный, темный… Но уже тогда в нем бился пульс жизни. Все возникло из Хаоса — весь мир и бессмертные боги. Повинуясь неведомой силе, заставившей вращаться и создавать, Хаос породил самое древнее во Вселенной — Время. Его, Хроноса, — здоровяк кивнул на Старика. Тот сыто рыгнул и счастливо улыбнулся. — И с тех пор всё происходило во времени, так как пространство еще не зародилось. Хронос породил три стихии — Огонь, Воздух и Воду. Но это уже после того, как появилась Земля.

— Фуфло, — оборвал вдруг Валентин. — Из ничего не будет ничего.

— Молодец, — ухмыльнулся Олег, — схватываешь на лету. В том-то и весь парадокс мироздания, когда из бесконечного Ничто рождается Что-то. Ничто создаёт Нечто. Собственно, в этом и смысл. Чтобы стать Кем-то, нужно создать Нечто из Ничто…

— Олег… Ты к чему гнёшь-то?

— Флейта твоя у тебя с собой?

Валентин удивлённо округлил глаза и тут же растянул губы в довольной улыбке.

Глава 15

Тетрадки. Чёрный автобус

Употреби текущее время так,

чтобы в старости не корить себя

за молодость, прожитую зря.

Джованни Боккаччо

— Куда идём? — поинтересовалась Вета.

В длинном хлопковом плаще было непривычно, фалды вороньими крыльями хлопали по икрам, высокий воротник щекотал скулы. Вино ещё играло в крови, добавляя пикантности ситуации: по центральному проспекту вышагивали двое в чёрном: плечистый мужчина и девушка. Редкие прохожие старались обходить необычную пару, кто-то неодобрительно косился, кто-то ругался вполголоса, но вслух облаять не посмел никто.

«Мы сейчас похожи на парочку гόтов», — усмехнулась про себя Иветта.

— Искать место, где Он останавливается, — отозвался Бертран.

Он в отличие от девушки, казалось, не испытывал никаких неудобств: из-под широкой банданы на лоб и уши падали седые пряди, узкие губы, буро-чёрные от помады, недобро ухмылялись, угольные ногти загребали воздух в такт широким шагам. Вета представила, что выглядит также, и передёрнула плечами.

— Он — это автобус?

— Да.

Небо потеряло все краски и теперь жутковато отливало перламутром, словно Демидовск накрыла раковина гигантского моллюска. Хотя, кто знает, возможно, так оно и было. Мимо мелькали растерянные и откровенно напуганные лица, неряшливо одетые люди переговаривались негромко, словно опасались быть услышанными кем-то, и жались к чугунным заборам по краю тротуара. Поток маршруток заметно увеличился, на развязке Мира-Победы даже увяз трамвай на рельсах, однако, пассажиры не спешили покидать его, недоверчиво выглядывая из-за грязных стёкол.

Внезапно прямо с неба громом ударило мощное гитарное соло, украшенное сочными низкими перегрузками, затем рокот красиво ушёл в высокие частоты и взорвался неожиданно роскошным, быстрым перебором.

Вся улица на мгновение замерла, а спустя пару секунд взорвалась, где воплями негодования, а где и аплодисментами. Кто-то свистел, засунув два пальца в рот, кто-то улюлюкал и орал: «Кошерный соляк! Врежь ещё!», кто-то сдавленно визжал: «Подонки! Засажу вас всех!». Но все вопли перекрыла истошная сирена, из-за угла вылетела милицейская «девятка», за ней белобокая ГАЗель «Скорой». Кардинал схватил девушку за руку и нырнул вместе с ней в тёмную арку двора.

— Вот это да! — восхитилась Вета! — А кто это так вдарил?

— Смотря, из какого мира, — осторожно ответил Бертран, — кто-то из Высших. Может, тоже Хранители. Последние дни отрываются.

— А как ты узнаéшь, куда идти? Где искать этот автобус?

— Кольцо, — он нажал на перстень и в воздухе повисла полупрозрачная голограмма карты, испещрённая венами направлений, точек и осциллограмм. — В эфире постоянно вспышки помех, видишь? Чёрно-фиолетовая — знак автобуса. Видимо, сейчас он курсирует сразу между несколькими мирами одновременно. Мы здесь. Если окажемся рядом с ним в радиусе десяти метров — дело в шляпе, сможем увидеть его, а он доставит нас, куда надо. Где-то через полчаса он будет на Красном Камне, вот в этой точке. Идём?

И снова замелькали дворы с ржавыми качелями, зарешёченные окна первых этажей, скамейки с бомжами, усыпанными алыми листьями, чёрные мусорные пакеты, что развевались на ветру пиратскими флагами. В столь ранний час старый двухэтажный дом содрогался от грохота из двух соседних квартир.

В одной гремело:

— Две ладошки, нежные кошки,

А за окошком ночь.

Две ладошки, нежные кошки,

Ты не прогонишь прочь.

Другая вторила:

— Больше, больше гламура,

И макияжа, и маникюра!

Больше, больше гламура,

Лицо — супер, и суперфигура!

В окнах мелькали пьяно дрыгающиеся тени, они вскидывали руки, трясли головами, словно желая избавиться от ненужной тяжести, издавали дикие вопли в безуспешной попытке перекричать колонки.

«Они обезумели, — мысленно поморщилась Вета и вдруг вспомнила своё знакомство с Сергеем Павловичем. — Боже… Это было чистой воды безумие. Я будто не в себе была…»

Пытаясь скрыть смущение от неприятного открытия, она то и дело поглядывала на серебристо-розовое небо, ожидая очередного «кошерного соляка».

— Слушай, — вздохнул, наконец, Бертран, почесав правую бровь, — я тогда залез к тебе в мозги… Сейчас все воспоминания откликаются, чем попало. Пока идём, расскажи, что за «тетрадки» такие.

Вета закусила губу, опустила голову и долго шла молча. Наконец, спросила:

— Ты действительно хочешь знать?

— Хочу. Когда я их вспоминаю, мне так тяжело, будто я потерял дорогих людей. Как Макджи, Герхардта, Михала… И я хочу знать, почему и как.

Девушка разбежалась, поддала что есть сил мятую жестянку из-под пива, подождала, пока она брякнется о бордюр, и начала рассказывать.

Тетрадки начались ещё в детстве, когда отца в чине лейтенанта перевели в военную часть под Нижнеилимск. Тогда он был молод, много шутил, улыбался маме и ей — восьмилетней девочке с шафранными бантами в косичках. Волоча тяжёлый ранец из школы, Вета «считала ворон» — ровные клинья уток под облаками, галок на голых яблоневых ветвях и ушлых воробьёв на расползающемся в трещинах асфальте. Птицы представлялись разноголосыми народами, что жили на самом деле в далёкой волшебной стране, а возвращаясь на родину, сбрасывали перья, чтобы превратиться в людей. Но родиной самих сказок всегда был Старый Дом.

Семью Маркиных поселили в двухэтажной коммуналке с двускатной крышей и массой соседей. Бревенчатые стены полнились звуками и запахами: по вечерам ступени визжали и пели на все лады, по коридорам гремела музыка из радиоприёмников, из-за двери, обклеенной газетами, неслась горечь подгоревшей каши, из клеёнчатой — замысловатая ругань, из крашеной зелёной краской — надрывный плач младенца.

Осенью, когда на Урале хозяйничали северные ветра, Старый Дом, скрипел, как бывалая шхуна: белые простыни надувались парусами, верёвки туго гудели снастями, антенна на крыше подрагивала, словно неправильно поставленный бушприт, а чёрные фасадные доски стонали, будто самая настоящая корма. Сердце не раз замирало: казалось, ещё немного и грузный гигант оторвётся от стылой земли и взлетит навстречу небывалым приключениям, встроившись в утиный клин. Вета вообще сильно подозревала, что на чердаке в углу есть настоящий штурвал — блестящий и гладкий от сотни рук, впитавший солёные брызги всех океанов. И, если его повернуть и скомандовать: «Курс: зюйд-зюйд-вест! Поднять паруса!», Дом немного качнётся, расправит невидимые крылья и сорвётся ввысь. Но на чердачной двери всегда висел тяжёлый замόк и проверить догадку было невозможно.

Среди небогатого набора книжек больше всего она любила истрёпанные сборники Житкова и Крапивина — не раз заготавливала фляжку, прятала в холстяной мешочек сухари, чтобы однажды улететь вместе с птичками, как смешная Катя, или на ковре-самолёте, как Сашка и Виталька. Жаль, Нижнеилимск не смог подарить ей таких друзей — в школе всем заправляла конопатая Анька с резким петушиным голосом, а в Доме детей не было, разве что невидимый младенец, вечно кричащий за зелёной дверью. Валентину Петровну, злую колдунью с чёрной башней на голове, Вета боялась, как огня, лысого Семён Фокича, который держал мундштук для вонючих сигарет двумя чёрными кривыми когтями — тоже. Казалось, они заодно — вечно придирались к дешёвой одежде, выспрашивали о родителях и оценках в школе, читали нотации. Они и жили на первом этаже, насквозь пропахшем подвалом и колдовскими зельями. Пара за «клеёнчатой» дверью всё время ругалась и гремела бутылками, а жильцы за «газетной» дверью оставались тайной за семью печатями.

В конце октября морозы неожиданно сковали землю, ровный слой жухлых листьев покрылся серебристым инеем, а Вета вернулась из школы и слегла с высокой температурой. Она просыпалась днём одна, отец дежурил в части, мама устроилась воспитателем в местный садик. Крохотную комнату заливал белый свет, из-за двери слышались знакомые позывные «Радио-Маяк». На душе было так тоскливо, что ни зачитанная до дыр «Чёрная стрела», ни «Остров сокровищ» не утешали. Девочка надела платье, ботинки, свитер и вышла в коридор. Из другого конца шепелявый диктор из транзистора пытался рассказать сказку, хрипя, улюлюкая и жалко подвывая. Усевшись на подоконнике, Вета некоторое время смотрела, как во дворе пёс облаивает кошку на рябине, а потом её осенило: приёмник гремел из-за «газетной» двери! Подкравшись ближе, она пыталась вслушаться в шорохи, но механические вопли заглушали всё. Внезапно чёрно-жёлтые столбцы и заголовки исчезли, а на пороге появилась маленькая старушка в круглых очках и с пучком седых волос на затылке.

— А я тебя знаю, — звонко сказала она, — ты — принцесса Иветта, да?

Девочка от неожиданности онемела, а соседка рассмеялась:

— Заходи, коли пришла. Мне тоже одной скучно.

Вета зашла и ахнула: стены комнаты сплошь покрывали выцветшие картинки с губастыми неграми в белых бусах, рыцарскими доспехами, старыми зáмками, женщинами в диковинных платьях, жирафами и морским берегом. С полок белели ракушки всех видов: колючие, игольчатые, закрученные спиралью, свешивались коралловые ожерелья, плетёные пояса и браслеты. От потёртого шкафа с множеством ящичков к оконной раме тянулась бельевая верёвка, рядом с железной койкой на электроплитке подгорала…

— Каша! — взвизгнула старушка и, схватив полотенце, переставила кастрюльку на разделочную доску.

На бегемотообразном комоде затаились всего две фотографии: на одной черноволосая женщина с букетом сирени, на другом лысый мужчина в мятой рубахе.

— Василий, сын мой, — негромко отозвалась соседка, — Утоп прошлым летом.

Вета недоумённо почесала в затылке: этот неряшливый дядька — её сын?

— Пил он. Вот и утоп… Мёртвым царствие небесное. Ты чернилами писать умеешь?

Девочка помотала косичками. Старушка выдвинула один из многочисленных ящичков шкафа и достала стеклянную непроливайку, металлическое перо и толстую тетрадь. Иветта просидела в гостях до вечера, сажая синие кляксы на жёлтую клетчатую бумагу и выписывая под диктовку кривые буквы. Счастью её, казалось, не было конца, когда добрая волшебница протянула письменные принадлежности:

— Дарю, принцесса. Пиши хорошие сказки.

Следующим утром Вета, не завтракая, достала гостинец, устроилась за шатким столом и обмакнула перо в чернила. Как ни странно, история полилась на страницы сама собой: капитан Парассо с дурным характером и обвислыми усами хмуро глядел с корабля на берег острова. Он с утра был не в духе: кто-то стащил из его каюты остатки грога, и, судя по походке боцмана, это был он. Но капитан был не дурак: боцман — единственный, кто знает выход из этого узкого пролива, а поэтому с расправой надо бы обождать. Но потом капитан его не пощадит… И тогда доля сокровищ боцмана достанется ему, Парассо…

Уже потом появился Гурό — суровый охотник из джунглей, маленькая колдунья Пáола с чёрными косами, Элано — робкий эльф, который умел танцевать и во всём хотел походить на брата — хитрого и сильного воина, ловкая плясунья Идáна и далёкая страна Виноградарей, где растили сладкий розовый виноград размером с дыню.

Всю неделю, пока саднило горло и температура поднималась до тридцати восьми, Вета аккуратно вписывала приключения героев в едва заметные клетки листов. А когда сказка вдруг почему-то останавливалась, девочка брала тетрадь подмышку и стучалась в «газетную» дверь. Нина Вениаминовна здорово рассказывала о жарких пляжах на далёком юге, легендах о старых крепостях и кладах, удивительных свойствах камней и растений. Пока они обедали варёной картошкой (каша так вечно и подгорала), сказка оживала снова и синие буквы знаменовали новое путешествие к Озеру Снов или в Таинственные Подземелья.

А потом старушка слегла. Сразу откуда-то взялись два угрюмых дядьки, представились родственниками, принялись пить, браниться, делить и без того крохотную комнату. Лишь один раз, когда они ушли сдавать бутылки, Вете удалось проникнуть за «газетную» дверь. Нина Вениаминовна исхудала, пожелтела, глаза потускли, уголки рта низко опустились. Девочка взяла её за руку и заплакала.

— Сделай то же, что я для тебя, — прошептала соседка. — Пусть люди знают, что сказки живут вокруг. Что чудеса рядом, только руку протяни.

А потом ввалились дядьки, загремели консервами и жбанами.

— Чего тут расселась, а, соплявка? На метры мои претендуешь? Своих мало? А ну, пошла отседова, курва малолетняя!

Вета разозлилась и решила вечером наябедничать отцу. Однако, тот вернулся с дежурства непривычно злой и пахнущий спиртом. Не дослушав до конца, он попросил принести тетрадку и начал небрежно листать. Затаив дыхание, девочка, ждала вопросов, как же капитан Парассо и боцман теперь выберутся из подземелья, или что теперь будет делать Паола, которая только что сбежала из крепости на Озере Снов. Однако, отец молчал и хмурился, напряжённо потирая правую бровь. Потом натянул сапоги и быстро вышел. Заподозрив неладное, Вета бросилась следом, но было слишком поздно: когда она спустилась во двор, из ржавой бочки вовсю валил дым, несло бензином и мёртвыми сказками. Ветер рвал сизые нити, унося далёкую страну Виноградарей ввысь, в равнодушную фиолетовую небыль.

— Папа! Папа! Что ты наделал! Там же Элано! Гуро и Паола!

Отец сплюнул, последний раз затянулся, отбросил папиросу, придавив её останки подошвой, и угрюмо обронил:

— Чтоб я такой погани больше не видел. Поняла? Чтоб моя дочь всякой херовиной бумагу портила… Чтоб смеялись все над ней… Да ни в жисть… Нормальным человеком будешь. Поняла?..

Пепел Таинственных Подземелий и жарких джунглей оседал на рябинах чёрным снегом. Мёртвые сказки пахли ядом и злобой. Не в силах больше смотреть на гибель мечт и фантазий, Вета горько заплакала и убежала в Дом. Он должен был помочь, Он должен был понять и дать сил пережить…

Отец больше никогда не увидел тетрадок. А сама Вета, сколько ни пыталась возродить погибших героев, так ничего и не удалось — выходили лишь куклы из папье-маше, неживые, послушные марионетки, будто в бочке сгорело нечто большее, чем просто бумага. Они остались жить лишь в её сердце за «газетной» дверью…

— Пришли, — неохотно прокомментировал Бертран и вдруг добавил, — ты прости, что я тебе тогда про отца сказал. Неправда это.

За спиной его на фоне безликих многоэтажек серели контуры стен остановки. На облезлых кусках штукатурки крупно чернели матерные слова, неприличные рисунки и замысловатые символы граффити. В правом углу в землю намертво вросли каменные ножки старой лавки, лишённой сиденья, в левом прела груда мусора из сигаретных пачек, окурков, бутылочных осколков и использованных презервативов.

Вета хотела сказать, что он не прав, что любви отца действительно не хватало, и что Сергей Павлович был ошибкой, и Бертран не такой, нет-нет, совсем не такой, как вдруг боковым зрением отметила слева жуткую гигантскую тень.

Обернулись они разом. Зыбкие контуры Чёрного Автобуса неприятно подрагивали, напоминая бока голодного хищника. Дверь с шипением отъехала, приглашая внутрь, и Вета отчётливо поняла, как сильно ей туда не хочется: обратного пути не будет.

— У нас нет выбора, — рука Бертрана тяжело опустилась на плечо. — Идём.

Кардинал шагнул во мглу проёма, и девушка поспешила следом: от страха почудилось, будто мужчину навеки поглотила тьма. В утробе монстра царил густой фиолетовый полумрак, по окнам ползли липкие свинцовые потёки. Иветта торопливо села рядом с Бертраном — кожаное сиденье податливо прогнулось. Дверь хлопнула, Автобус затрясся, словно в агонии и, низко взревев, куда-то рванул.

Девушка с ужасом обернулась по сторонам: адская машина была полна пассажиров, отдалённо напоминающих детей: маленькие, бледные, с чёрными губами и мёртвым, безразличным взглядом. Все они сидели неподвижно и апатично смотрели в одну точку, покачиваясь лишь на редких ухабах.

И вдруг ей почудилось, будто кресло под ней шевельнулось. Вне себя от ужаса, Иветта перевела взгляд на тёплое кожаное покрытие и слегка коснулась его кончиками пальцев.

«Оно дышит! Господибоже, оно, мать его, дышит!»

Ей стало дурно, и, если бы не шампанское, из горла вырвался бы истеричный вопль. Сейчас же сил хватило лишь прошептать:

— Бертран… Автобус… он живой…

— Сиди, — процедил кардинал, положив широкую ладонь ей на колено.

— Куда… куда мы едем? — еле выдавила девушка.

— На тот свет.

Глава 16

По ту сторону. Так держать, Бертран, так держать

Постигай порядок…

Постигай порядок -

Кто Святой отец…

Кто ни разу не жилец…

Кто разорвал кольцо…

Кто упал под колесо…

В аккурат всё сбудется…

Всё позабудется…

Всё образуется…

Вода играет…

Воск плывёт,

Дитя умирает,

Старичок поёт:

Сядь на лесенку,

Послушай песенку,

Сухого колодца,

Виноватого уродца…


Ниже кладбища…

Выше солнышка…

Ниже кладбища…

Выше солнышка

прыг — под землю!!

Скок — на облако!!

Прыг — под землю!!

Скок — на облако!!

Е. Летов, «Прыг-скок»

Чем дальше, чем больше в Автобусе пахло страхом и безнадёгой. Бертран вспомнил, как когда-то Он приезжал и за ним. Только тогда это был Чёрный Экипаж: гармошка крыши натянута на коляску, и там, внутри, настолько темно, что по спине пробежал нехороший холодок. Четвёрка вороных стояла смирно и не дышала, не цокала по мостовой, не всхрапывала и не мела бока хвостами. А на кóзлах никого не было.

Дверца призывно открылась, и прямо к деревянным башмакам мальчика, на камни брусчатки, разложились ступеньки лестницы. От страха он выронил яблоко, только что украденное с лотка, и убежал, грохоча подошвами по мостовой.

«Но, видно, от Судьбы не уйдёшь…»

Бертран смотрел на полупрозрачные детские лица и вспоминал себя в этом возрасте. Тогда он страстно мечтал узнать, какими были его родители. Мать представлялась красивой, улыбчивой и золотоволосой, отец — умным и решительным, с сильными руками и добрым советом. Сколько носов пришлось разбить приютским мальчишкам, доказывая кулаками, что его мать не портовая шлюха, а отец — не спившийся сутенёр. Он помнил их всех: Кривого Анри, Гнилого Пьера, Матье Прыща. Они любили подкрасться сзади, набросить на шею пояс и душить, а пока ты отчаянно пытался высвободиться, радостно пинали тощие бока. Помнил жестокосердую Мари в бородавках, надзирательницу, что обожала запирать детей в кладовке. Сколько ночей пришлось простоять в той тёмной и узкой, как гроб, темнице, наедине с крысами…

Единственным, кто подходил под выдуманное описание отца, был Макджи. Как впоследствии узнал Бертран, в кардиналы избирали лишь за высокие заслуги в духовном служении и только по достижении тридцати лет: Али спас от наркомании несколько сотен семей, Михал вывел из подземелья общину, обманутую лжепроповедником, Чан раздавал деревенским беднякам вещи. До Посвящения будущие братья мерили недоверчивыми взглядами в обеденной зале, старательно обходили его стол, подсмеивались на тяжёлых тренировках, ставили запрещённые блоки и подножки, — никто не понимал, как такой молодой и глупый дьякон может встать вровень с ними, великими Хранителями, прожившими не одну сотню лет. Больше других усердствовал Марк. Он нападал смело, с улыбкой, совсем как Кривой Анри, зная, что новичок не сумеет уйти от сложных приёмов. Но хуже всего ранили его шутки: он потешался над седой шевелюрой, над крошкой Жаннеттой, над неуклюжей манерой боя. Лишь Сатурн знает, как сильно хотелось разбить его круглые очки.

Один Макджи верил в него с самого начала: ему не раз приходилось вступаться и разнимать их с Марком, канадец упорно не замечал шёпотков за спиной, до седьмого пота повторял с Бертраном сложные упражнения и приёмы, учил абстрагироваться от условностей человеческого мозга и медитировать, вслушиваясь в звуки Вселенной. Мало того, белобрысый канадец радовался каждому успеху ученика, улыбался, клал ему на плечо сухую ладонь и повторял:

— Так держать, Бертран, так держать.

И, Великий Змей, как не хватало сейчас этой поддержки, этого дружеского прикосновения! Он знал бы, что делать, скажи «отчим» ему хоть полслова.

Бертран вдруг задумался.

«А для чего, собственно, я жил все эти годы? Что делал?»

Вспомнились отжимания на кулаках перед сном, долгие мантры на холодных ступенях Чертогов, мозголомные апокрифы Юнга, Канта и Ницше. И молитвы, тяжёлые и горькие, он молил Жаннет о прощении каждый вечер, не в силах простить себя. Он хотел… хотел доказать, не им, не кардиналам, не себе, а Макджи, что тоже достоин сана хранителя. Всё ради Макджи, ради его улыбки и «Так держать, Бертран, так держать».

Несмотря на нехватку фактов исчезновения второй группы, Бертран твёрдо понимал: наставник мёртв. Сколько носов не разбей, не оживёт. И боль потери становилась всё горше с каждым днём, требуя жестокого отмщения обидчику. Ведь, таких, как Макджи, больше нет.

«Я выясню, как он погиб, во что бы то ни стало. А когда выясню, убью того ублюдка. Если тот вор замешан в этом, он пожалеет, что появился на свет…

А потом… Что потом? Как жить с этой дырой внутри?»

Бертран скосил взгляд на сжатую, как пружина, девушку: в чайно-карих глазах волны страха, неуверенности, чёрные губы сдавлены в полоску. Но даже испуг не способен изуродовать эти изящные черты, эту линию точёного подбородка, к которой так и хочется прикоснуться…

Кардинал с трудом сдержал себя. С той ночи прошло лишь несколько часов, но, ему казалось, недель или месяцев. Если всё пройдёт гладко, не придётся задействовать флейту Кришны и калечить чувства Иветты. Хотя, было бы лучше, если бы она сама выбросила его из головы… Получится ли забыть её там, в Чертогах? Или ничто не помешает хладнокровно отбирать и готовить новых кардиналов, собирать каждый год время в склянку, чтобы снова и снова защитить эту проклятую вселенную?..

Автобус покачнулся и замер, дверь с шипением распахнулась, открывая сизо-тусклый просвет. Дети начали вставать и выходить.

— Слушай внимательно, — обернулся к девушке Бертран. — Мы найдём её. Мне придётся замаскироваться. Ты должна вернуть ее, во что бы то ни стало.

— Как?

— Соври. Наобещай игрушек, конфет, сказок на ночь… Что там детям обещают… Лишь бы она вернулась, собрала время и заделала дыры.

— Бертран… Я не смогу. Детям нельзя врать. Она же всё поймет.

— Твоя задача — сделать так, чтобы она приняла всё за чистую монету.

— У меня нет денег на ребёнка… Да и отец…

— Иветта, — оборвал он, — ты жить хочешь? Есть, пить, сказки свои писать?

— Да…

— Ну, так идём.

Когда Автобус уехал, пришлось долго оглядываться в густой серой, как студень, мгле. Мир мёртвых напоминал картину душевнобольного сюрреалиста: безликие бетонные заборы, лестницы, уходящие в дымчатую пелену, и двери. Сотни, тысячи самых разных дверей — деревянных, металлических, стеклянных, пластиковых, с ручками и без, с массивными амбарными замками, с железными засовами, с ключами, торчащими из скважин. Одни плыли в воздухе, другие зарывались в сухую безжизненную землю. Сквозь рваные клочья туч по небу змеёй бежала гигантская строка: «ТЫ НИКОМУ НЕ НУЖЕН… НИКТО ТЕБЯ НЕ ЛЮБИТ…».

Вета наступила на что-то хрустнувшее и подняла ногу, чтобы убрать с подошвы мусор. Им оказалась треснувшая пустышка с голубой пластмассовой каймой и жвачкой на краешке.

Бертран провёл по лицу, наскоро что-то прошептал и всем телом ударился оземь. Девушка ахнула, не веря глазам: с пыли, отряхиваясь и ворча, поднялся огромный чёрный доберман с массивным египетским крестом на мощной шее. Серые глаза глядели также строго, за ушами короткая шерсть серебрилась. Бертран чихнул и вывалил мокрый розовый язык.

В голове пронеслось:

«Ты будешь мёртвая принцесса, а я твой верный пёс».

— Зачем? — только и смогла спросить она.

— Мне нельзя бывать здесь, — ответил он с примесью сухого лая. — Но защитить тебя я должен. Идём, она не успела уйти далеко.

Среди полурассыпавшихся опустелых дворов то там, то здесь попадались пустые коляски, вымазанные в грязи колыбельки со старыми погремушками. Посреди разбитого тротуара сама собой крутилась карусель, одиноко свистя несмазанной осью. Вете на секунду показалось, что она видит на облупившихся сиденьях детей, что грустно мелькают бледными отрешёнными лицами.

Дальше с обеих сторон потянулись нескончаемые ряды гаражей — низких бетонных коробок, запертых ржавыми дверьми. В проходах часто пестрели брошенные игрушки: медвежонок с оторванной лапой, перевёрнутый грузовичок, лопнувший мячик. Казалось, за спиной пройденные «коридоры» стремительно меркнут, но оборачиваться не хотелось. Девушка остановилась: на фонарном столбе среди истёртых объявлений желтел обрывок газеты с неразборчивой фотографией.

— «Пропал мальчик, Ваня Узелков, 8 лет. Волосы чёрные, глаза голубые. Был одет…»

— Идём, — глухо пролаял Бертран, — чем дольше она здесь, тем сложнее будет до неё достучаться.

— Почему? Что с ней случится?

— Попав сюда, дети гаснут. Развоплощаются. Это место высасывает их души.

Вета сглотнула и зашагала быстрее. Пейзаж сменился развороченными дворами с кусками лестничных маршей, изогнутыми змеями металлических перил. Рядом с гнилыми скамейками, изрисованными жуткими рожами, из урны торчали детские ботинки разных размеров. Возле маленьких разбитых очков белел носовой платок со следами свежей крови. Где-то мерно скрипели пустые качели, и скрип этот неприятно царапал нервы.

Откуда-то послышался сдавленный детский плач и тут же умолк. Когда они поравнялись с глухим деревянным забором слева, воздух наполнил гнетущий шелест, словно тысячи сумасшедших принялись неистово бредить. Вета стиснула зубы от желания закрыть уши ладонями.

Сначала шёпот крался по доскам, словно призрачная тень, но чем дальше они шли, тем разборчивее становились слова:

— Ты любименький, сыночек, родненький,

И понесут-то тебя, добрый молодец,

И по широкой-то, все гладкой улочке…

И опять:

— Да попрошу я, сиротинушка,

Что тебя, мила доченька,

Да погости, мила доченька,

Да во своем теплом гнездышке.

Теперя не неделюшку тебе неделывать

И не денечек тебе деневать…

Голоса плакали. Рыдали на все лады. Выли.

— Что это, Бертран? — прошептала Иветта. — Что это такое?

— Матери, — тихо ответил тот, слегка наклонив собачью голову. — Плачут по покойным детям. Отказались, а потом плачут.

Девушка похолодела от ужаса. Голоса были пусты и мертвы от безвозвратной потери, но такая непередаваемая горечь слышалась в них, что никакое шампанское не могло помочь.

— И прогляни-ка ты очам ясныим,

Так уж скажи-ка словечко ласково…

«Жуть-то какая… Они ошиблись и платили всю жизнь… А может, больше…»

— Из-за моря, из-за леса возвращаются,

Ждут да и дождутся,

А тебя, мой милый дитятко, не воротишь.

И не встречу я тебя на ясной тропиночке,

И никто мое горюшко не снимет

С несчастной моей головушки…

— Бертран… — она склонилась над доберманом, — и ничего нельзя вернуть?..

— Человек делает выбор один раз… — глухо пробормотал пёс и угрюмо замолчал, будто ему дали под дых.

Безликая пелена уплотнилась, рассыпав вокруг густые хлопья тумана. Запахло странно — молоком и слезами. Девушка задрала голову, небо злорадно известило: «…У ТЕБЯ НЕТ ДОМА…» и меланхолично укуталось в толстое одеяло мышиного цвета. Раздвигая руками белесую хмарь, она с трудом разглядела бурые очертания невысоких фигур и озадаченно застыла. Внезапный порыв чего-то тёмного сорвал плотную завесу и Вета отпрянула.

Дети, мёртвые брошенные дети, стояли молчаливыми рядами и равнодушно смотрели на пришельцев. Больше всего было младенцев. Пошатываясь на нетвёрдых ножках, они провожали жуткими немигающими взглядами, словно ожидая чего-то.

«Видимо, в таком возрасте больше бросают», — подумала девушка, ёжась.

Их было много, так много, что и не сосчитать. Бледные, черногубые. Чёрные кудри, бритые затылки, пыльные банты, лбы в ссадинах, и глаза, пустые, как у кукол, холодные, немые. Иветта вдруг заметила, что одни много бледнее других, словно выцвели и потеряли объём. Дети механически расступались, давая дорогу, Бертран трусил рядом, но ощущение того, что всё это — одно большое кладбище, никак не отступало.

«Где же ты? Где ты, Римма?»

Кружевные воротнички, заколки, зимние шапки… Костюмчики, жуткие лохмотья, яркие комбинезоны… Грязные щёки, сопли под носом, синяки, царапины…

Светлая чёлка промелькнула среди круглых лохматых макушек ярким лучом надежды. Пижама розовела свежим флоксом внутри клумбы увядших навеки цветов жизни. Вета даже удивилась собственной радости.

— Римма! Римма, стой! Я здесь, здесь!

Расталкивая безвольные, словно манекены, тела она пробралась к дочери, но та уже мало отличалась от остальных. Пустые глаза, апатичный взгляд, едва бьющаяся жилка на шее.

— Ри… Римма! Очнись! Скажи что-нибудь!

Девочка болталась в руках, как тряпичная кукла, не узнавая никого вокруг. Вета безуспешно тёрла ей щёки, что-то кричала, но дикое отчаяние подступало к горлу с каждой секундой. В конце концов, девушка опустилась на холодную землю и принялась раскачиваться, баюкая дочь.

— Давай… Скажи хоть что-нибудь. Я же здесь, с тобой. Я пришла, чтобы тебя забрать… Вернись ко мне. Будем подругами. Хочешь в кино вместе? Сказку на ночь и чай с малиновым вареньем? Или по магазинам… На выставку японских гравюр…

Вета закрыла глаза, не в силах видеть эту безликую толпу. Губы всё ещё что-то шептали, касаясь тёплой мочки уха Риммы, словно невидимые голоса матерей. И вдруг сквозь тяжёлое дыхание Бертрана послышалось хриплое:

— Враньё…

Боясь спугнуть чудо, девушка отняла от груди ребёнка и заглянула в грустные глаза цвета свежезаваренного чая. И тут же опустила голову.

— Враньё… Прости… Я бы и правда хотела иметь такую дочь, как ты. Когда-нибудь. Нянчить, заботиться… А сейчас даже о себе позаботиться не способна. Не знаю, зачем живу, чего хочу…

— Знаешь. Просто боишься. Что не получится, что они все умерли. А они живут. И всегда жили с тобой рядом. И эльф, и Гуро, и Идана.

— Откуда… Почему ты так думаешь?

— Я знаю. Ты просто струсила, как твой отец, ты ему поверила. А бояться нельзя. Страх заставляет стать хронофагом и пожирать своё время. Скажи, сколько бы историй ты написала, если бы могла?

Вета поняла, что тяжело дышит, не в силах оторвать глаз от Риммы. Слёзы подступали удушливой волной, горькой, как лекарство. Такое нужное лекарство…

Дочь вдруг порывисто обняла и зашептала скороговоркой, обжигая ухо:

— Ты, правда, хочешь, чтобы я вернулась?

— Да…

— Тогда слушай быстро и запоминай. Кардинал тебя использует, чтобы вытащить меня отсюда. Он хочет вернуть память Сатурну. Для этого ему придётся убить меня, а умирать я не хочу.

«Время лучше убивать, чем терять!» — прокричал сумасшедший бог в голове Иветты.

Вверху резко стемнело, словно чья-то тень закрыла невидимое блеклое светило.

— Вета, быстрее… — предупредил Бертран.

— Есть способ обмануть его, — продолжала Римма. — У тебя будет год, больше нельзя. Я буду с тобой, ничего не бойся… Ты меня и не заметишь. Скажи ему: грехи сына превзойдут грехи отца. И лишь совершивший грех да искупит его…

Вета почувствовала, как ухо щекочет, словно пером, повеяло тёплым, как нагретая подушка, дыханием. Руки свесились, удерживая в объятьях пустую пижаму. Девочка исчезла. Нет… она здесь, близко и в то же время недосягаемо. Внутри. Под сердцем. В голове вдруг чётко вырисовалась картинка, как голая замёрзшая девочка ранним утром бредёт по спящему осеннему городу: вся скрюченная, дрожащая. Фонари ещё не погасли, но все окна темны и равнодушны, разве два-три желтеют уютом кухонь. Ледяной порыв ветра приносит с пруда жестокий холод и, о, счастье! — простыню с чьего-то балкона. Девочка улыбается первой в жизни удаче, пытается закутаться в полотно с головой, но босые ноги жжёт стылый бетон. И она бредёт дальше, туда, где ждёт мать, которая обнимет и обогреет. Ведь не может же быть иначе, правда?..

— Вета!! Ты что наделала!

Бертран рычал, оскалившись, с клыков капала слюна. Дети пропали, небо налилось свинцом, в воздухе завывали несколько вихрей.

— Все теперь умрут, понимаешь?!

— Ты хотел убить её! — разозлилась девушка.

— По-твоему, может жизнь одного человека стоить жизни целого мира?

— А, по-твоему, нет?

Ветер взвыл громче, перекрывая голоса. Вета прикрыла глаза ладонью от пляшущей пыли. На горизонте жабой вздувалась синяя пугающая туча, она росла с каждым мгновением, грозя в скором времени подобраться к ним.

— Беги! — пролаял Бертран. — Нас заметили!

Он зажмурился, помотал мордой и упал в клубящуюся пыль. Догонял Иветту уже злой, как чёрт, кардинал, не успевающий отплёвываться от пыли и песка. Он схватил её за руку и начал лавировать между заборами.

Всё слилось в кромешную желтоватую пелену, предметы угадывались по очертаниям. Ветер швырял в лицо скомканные обрывки газет, мокрые тряпичные игрушки, мелкие камни. Девушка налетала на что-то, запиналась, падала, Бертран выдёргивал её за шкирку и волок вперёд.

— От кого мы бежим?! — прокричала она.

— Кустόды![20] Стражи царства мёртвых! Отсюда не возвращаются!

Они бежали, что было сил, сопротивляясь неистовой силе ветра, но когда тьма накрыла целиком, стало ясно, что погони не избежать. Туча опустилась резко и хищно. Ветер стих так же внезапно, Вету и Бертрана качнуло по инерции, они навзничь рухнули в пыль. А когда поднялись, фиолетовые призрачные фигуры стояли кругом, за которым бушевал дикий ураган. Их голоса шелестели песком в стеклянной колбе часов, но так, что было слышно каждое слово.

— Живые… Живые…

— Смерть живым…

— Они наши… наши…

Костлявые пальцы потянулись вниз, к лицам, шеям, и девушка вдруг поняла, почему у детей такие бледные лица, чёрные губы и ногти.

«Они трогают каждого… А потом дети гаснут…»

— Идите к демонам!.. — устало рявкнул Бертран, неуклюже отмахнувшись. — Princeps gloriosissime… coelestis militiae, Sancta Michael Archangele, defende nos in proelio…[21]

Призраки возбуждённо зашептались, суетливо задёргались. Кто-то потирал руки, кто-то издевательски смеялся:

— Твоя вера бессильна здесь, святоша… Мы уже были здесь… когда тот, кого зовёшь ты, ещё не родился…

— Вы ничего не можете… — выдавил Бертран и закашлялся, выплёвывая остатки пыли. — На нас кресты…

— Смертный… если ты думаешь, что каждый болван может повесить железную цацку… и заявляться сюда, когда ему вздумается… тогда ты уже мёртв…

И кардинала скрыла густая тёмная туча. Когда ледяные полупрозрачные пальцы сомкнулись на горле, Вета сумела перекричать бурю. Она рванулась из душной фиолетовой пелены, крест на груди подпрыгнул и тускло блеснул, поймав невидимый луч. Дикий свистящий вой метнулся вверх, разорвав ряды смерчей, лиловый туман отдёрнулся, словно от боли, и заскрежетал:

— Аааанкх!

— Ансаааата!

— Убирааааайтесь!

— Сгиииииньте!

— Прооочь! Вместе со своей сквееееерной!

Кто-то из кустодов, злобно визжа, ещё пытался дотянуться, но их пальцы таяли, руки рассыпались, как недавние надежды. Бертран хрипло хохотал, запрокинув голову.

— Что, ублюдки, слабо тягаться с вечной жизнью?

Вой вырос, усилился и перешёл в ультразвук. Казалось, ещё чуть-чуть и барабанные перепонки лопнут от избытка высоких частот. Исчерна-лиловая туча надулась гигантским спрутом с немыслимым количеством щупалец и принялась туго закручиваться вокруг людей. Взлетевший кардинал едва успел подхватить девушку в воздухе — ветер набрал такую скорость, что дышать становилось невозможно. Захлёбываясь, Вета обхватила мужчину за шею и уткнулась в грубую ткань его плаща. Банданы содрало, ветер рвал и смешивал седые и белокурые пряди воедино.

Пару бешено завертело, словно бельё в стиральной машине, пришлось вцепиться друг в друга намертво, так, что заныли рёбра. Ураган выл и стонал, поднимая их всё выше и выше, под самые облака, что оседали на одежде мокрыми хлопьями.

В конце концов, буря немного стихла, милостиво швырнув людей на твёрдую почву. Охнув, Бертран разомкнул объятья, сел и поднял голову. В лицо с аспидно-чёрного неба ударили тугие холодные струи. Их вынесло на пологий склон Лисьей горы, что царственно высилась над Демидовском, увенчанная белой сторожевой башенкой позапрошлого века. Внизу, за прудом, раскинулся центр города с громадой колеса обозрения и графитовыми стержнями высоток, справа мрачная Матвеевка, вся испещрённая жерлами печей комбината, полутёмная, с дымом, стелящимся вдоль района. Свет в окнах и фары машин блестели россыпью жёлто-красных экзотических светлячков. Они гасли прямо на глазах: два, пять, десять. Серебристо-синяя молния змеёй разрезала индиговый горизонт, осветив маковки сразу двух церквей, в отдалении глуховато треснул гром. Гроза уходила. Бертран тряхнул гривой, смахивая потёки воды. В другой ситуации он оценил бы грандиозность пейзажа.

Вета дрожала, поджав ноги на мокрой траве. Голова раскалывалась, будто кто-то раздробил топором затылок. Шампанское выветрилось, оставив тошноту и слабость, поэтому холод лишь радовал. Девушка подставила лицо дождю и вытерла остатки косметики полой плаща.

Кардинал грянул, перекрикивая гром:

— Ты хоть представляешь, что натворила?

— Зато, я поняла, что такое время, — огрызнулась Вета.

— И что же?

— Это жизнь. Твоя, моя, чья-то ещё. Жизнь.

Бертран замолчал, меряя слепым взглядом ночной город. Сквозь ровный шум ливня на набережной слышались отчаянные вопли, гудки машин и звон стекла.

Вдруг кардинал вытянул вперёд руку с кольцом и в мутном воздухе расцвела зеленоватая голограмма с лицом Мартина.

— Приём. Бертран, приём. Приём.

— Приём, Мартин.

— Как всё прошло?

— Дерьмово… Мы пустые. Что у вас?

— Парень у нас. Марк хотел убить его…

— Марк? Он жив?! Что насчёт остальных?

— Не знаю. Он сбежал. Он что-то скрывает. Мы на углу Ломоносова-Первомайской, кафе «Штольня». Надо спешить, Бертран, в городе иномирцы…

— Сейчас будем. Приём.

— Приём. Бертран, приём. Приём. Сдаётся мне, это не первое исчезновение Старика из Чертогов…

— Что…

Голограмма растаяла, связь прервалась. Молния в последний раз, словно нехотя, озарила границы Матвеевки и угасла. Ливень стихал, капли долбили реже и тише, обратившись в мелкую морось.

— Ччто это за Чертоги ттт… такие? — клацая зубами, спросила Иветта. — Почему их нельзя покидать?

Глава 17

Убить бога

Время — это мираж,

оно сокращается в минуты счастья

и растягивается в часы страданий.

Олдингтон Р.

Давным-давно, после просмотра «Супермена», Вета мечтала оказаться на месте журналистки Лоис Лэйн и мчаться в облаках на пару с героем, за плечами которого красиво развевался бы синий плащ. Теперь был и плащ, и герой, и небо, однако, от желаемой радости не осталось и следа.

«Он использует тебя…» — горели огнём в голове слова Риммы. Они жгли калёным железом, вновь и вновь вспыхивая перед внутренним взором.

Разрывая клочья влажных туч, они летели над Демидовском, окутанным тьмой и страхом. В этот поздний час город не спал. Пламя жадно лизало деревянный музей местного писателя, от бутиков слышался звон бьющихся витрин, на площади перед кинотеатром грохотал стихийный митинг с факелами, но всё перекрывал истошный вой сирен нескольких милицейских «девяток», обливающих проспекты мертвенно-синим светом. На улицах творилось что-то страшное: подростки тащили за волосы в машину вопящую женщину, у «Маркиза» гремела перестрелка, у колонн театра толпа плотным кольцом окружила двух дерущихся, брызги крови возбуждали их, сводили с ума. Мимо промчалась белобокая «Скорая», где-то визжала пожарная сирена. Люди кричали, грабили, куда-то бежали, падали, вставали и снова бежали. Вета сощурилась, вглядываясь в нечто огромное белесое и колышущееся в переулке: блестящие жвала и скорпионий хвост, сегменты, сквозь которые просвечивали полупереваренные люди. Оно ползло, давя машины и сшибая фонари, перекусывая провода, что слабо искрились.

Стало дурно. Девушка сглотнула и закрыла глаза.

«Всё из-за меня. Но разве я могла иначе?»

Рука мужчины больно давила на рёбра, надёжно прижимая к телу. Тучи подло сеяли стылой моросью, но симбионт даже в полёте не давал продрогнуть ни ей, ни владельцу.

— Так что за Чертоги, Бертран?

Кардинал вздохнул:

— Ты что из греческих мифов помнишь?

— Ну… Эм… Зевс… Афина… Гарпии…

— Ясно… Короче, отцом Зевса был Хронос. Тот самый, что ушёл вместе с Мартином и Олегом. На заре времён Зевс осмелился свергнуть отца и занять его трон. Макджи рассказывал, поскандалили они тогда круто, много дров наломали… Так круто, что облик планеты необратимо изменили. Но Зевс был не самым плохим сыном. В конце концов, он велел титанам создать для отца Чертог Времени, чтобы Хронос мог править и не делить с ним Небеса. Но если Хронос уйдёт из Чертогов и заново займёт трон, миру, который ты знаешь, грозит разрушение. Мы навсегда выпадем из времени, оно остановится и уничтожит пространство.

— Но он же ходит по земле и ничего…

— Если бы он занял трон, нас бы уже… Постой… О, боги… Мартин сказал, что это не первое исчезновение… Боги…

— А кто сейчас на троне?

— Что?

— Кто сейчас занимает этот самый трон?

— Не помню… Никто, вроде бы.

— Никто? Как это «никто»?!

— Выходит, кому-то надо было, чтобы Старик сидел в Чертогах и не высовывался, — пробормотал Бертран, сощурившись. — Поначалу Зевсу, чтобы не делить власть, потом Митре, Яхве, Христу, Аллаху… А сейчас, когда трон опустел, Старик вырвался из плена… Но почему на землю, не к святому Престолу?

— Хочешь сказать, нас никто не любит и не бережёт? — гнула Вета, но кардинал не слушал:

— Он тоже внутри, как и мы. Само Время во Времени… Но Он же больше никогда не рвался к власти, мог гулять по земле хоть каждый день… Зачем Его заперли? Не понимаю…

— Бертран, так бога нет?!

— Зачем он тебе? — равнодушно пожал плечами мужчина и, не получив ответа, продолжил, — Христос ушёл совсем недавно. По его словам, он сделал всё, что мог, для этого мира. Ушёл в другой, творить добро и благо.

— Да как он мог!.. — задохнулась от возмущения девушка.

— А ты бы выдержала две тысячи лет подставлять левую щёку, когда тебя бьют по правой? Не суди, да не судима будешь. Помнишь? То-то. Аллах вообще плюнул в сердцах и хлопнул дверью, когда джихад, войну со злом в себе, люди объявили войной против неверных… Порой боги мало, чем отличаются от людей. И им надоедает стучаться в глухую стену…


В «Штольне» было темно — тусклый свет декоративной бленды на низком потолке неохотно расползался по неровному помещению, отделанному в стиле горного тоннеля. У стен, в которых зеленели куски фальшивого малахита и яшмы, теснились деревянные, грубо сколоченные, лавки. В центре темнело изогнутое деревянное тело сказочного полоза, извергающее из зубастой пасти воду в фонтан. Лишь стойка с зеркалами и батареей бутылок мешала полной атмосферности.

Кафе почти пустовало: лишь три из десяти столов занимали мрачные личности, при одном взгляде на которых становилось ясно, что с ними лучше не связываться: сжатые, словно пружины, они вели жуткие беседы вполголоса, а включить музыку бармен не осмеливался. Среди таких оказались и четверо совсем странных: взъерошенный бородатый дед, двое в старомодных плащах и один прощелыга со шрамом. Они заказали водки, запечённую в сыре рыбу и паштет. Уселись в углу и затихли. На них поглядывали недобро, но задирать, как ни странно, не пытались.

— У вас всегда так в городе: пожары, разрушения, а все кабаки открыты? — поинтересовался Олег.

— Этим торгашам что теракт, что революция: лишь бы бабло капало, да побольше! Вишь, народу тоже надо схорониться да выпить, а это тоже бабки… Слышь, Олег… — пьяно подмигнул Валентин. — Он, Марк этот, не по-русски чё-то нёс. Когда меня чуть не придушил, гад. Ща вспомню… Да два тум… тасун… пос… мортим туса… нут…

— Шестьдесят шесть пгеисподен Абадонны! — выбранился Мартин и тут же закрыл рот ладонью.

— Что Марк хотел взять у него? — удивился Олег. — Флейту?

— Силу, что можно ещё взять! Ты, что, не читал секгетный тгуд Загатустгы «Как убить бога»?

— Сдался на пятой главе, — сознался здоровяк, потирая лысину, — уж больно мудрёно излагает… Пятнадцать лет к ней допуск ждал, а оказалась такая нудятина. Погоди… как ты сказал, «бога убить»?

— Именно, дгуг, мой, именно! — волновался кардинал. — Вот зачем ему Стагик.

— А вор? Вор-то ему зачем?

Мартин уставился на обалдевшего Валентина так, будто тот был явной ошибкой природы и его, Мартина, стройной теории.

— Бога можно убить? — с подозрением поглядывая на старика, переспросил вор. Тот перестал возить по столу салфетку, изображая, вероятно, кораблик, быстро поморгал и высунул вместе с языком кончик карамельки.

— Попгобуешь ещё газ — оскоплю и не спгошу, как звали, — холодно парировал кардинал, поджав от досады губы.

Широкая тень заслонила туманный свет бленды и упала на стол.

— А вот и мы, — хрипло объявил Бертран, рухнув рядом с Олегом на лавку, которая жалобно скрипнула под его весом.

Вета молчаливо села на краешек напротив, Мартин поднялся и вежливо пропустил её к богу. Валентин с интересом следил за девушкой.

— Что будешь? — спросил у неё Бертран.

— Чай… чёрный…

— Так… А вам кому чего?

Кардиналы покачали головами, вор благоразумно промолчал. Командир подозвал бармена, заказал два крепкого чаю с лимоном, салат с курицей и горячее жаркое. Напитки принесли на удивление быстро, официантка бухнула на стол две чашки и тарелку, буркнула: «Жаркое готовится» и поспешно скрылась на кухне.

Бертран подвинул салат Иветте, но та глянула безучастно и отвернулась к расцвеченной прожилками стене.

Олег откашлялся в кулак и, чтобы разрядить обстановку, начал:

— Бертран, Марк посмеялся, когда Мартин спросил про братьев. Хотел утащить с собой Старика. Убить нашего парня. Заклятие даже сказал…

— Загатустга, — кивнул Мартин, — «Как убить бога». Помнишь, шестой способ: «…лишь в человеческом обличьи… и произнеся da tua dum tua sunt…»? Она ещё без последней страницы была…

Бертран шумно отхлебнул чай, поскрёб лоб, побарабанил пальцами по столу и помотал головой:

— Во имя Уробороса… Демон меня забери, если я что-нибудь понимаю… Мартин… Ты почему вообще решил, что это не первый визит?

— Не знаю, помнишь ли… лет двадцать-двадцать пять назад Гегхагдт обгонил, будто Магк пгосил подменить его в вечегнюю. Я тогда внимания не обгатил, а Гегхагдт, ты же зна… помнишь, какой он дотошный… в общем, смысл был в том, что Гегхагдт тогда подвёл Магка, и, как погядочный немец, гешил извиниться. А Магк… он злобно так бугкнул, мол, нельзя на тебя, Гегхагдт, положиться… Тот и гасстгоился. Чуть в депгессию не впал. И мне всё выложил…

— Погоди-ка… — протянул Олег. — Меняться же запрещено. Об этом все знают. Макджи бы три шкуры спустил…

— В том-то и дело, — грустно покивал Мартин. — Поэтому Гегхагдт и агтачился. Если бы Магк за пять минут до смены гукой сломанной не тгяс, он вгяд ли бы согласился. Симбионт просто не успел бы сгастить кость… Только Гегхагдт так негвничал, что и сам поскользнулся на ступенях и, как назло, ключицу сломал. Помните, там, у бассейна, где всё циновку бгосить хотели…

— Хитрό… — оценил Олег. — Герхардт ведь дежурил сразу после Чана, а Марк после Герхардта. А потом сразу Макджи заступал… Хочешь сказать, Марк умышленно от встречи с Макджи ушёл?

— Похоже на то. Гегхагдт был так взвинчен, что тут же вызвал ближайшего сменщика — Макджи. И тот вышел вместо него, сгазу после Магка. Думаю, именно на это Магк и газозлился… Он один тогда мог выпустить Стагика…

— Почему Макджи не знал об этом? — угрюмо спросил Бертран.

— Потому что Гегхагдт пгросил! Стыдно ему было…

— И на кой дьявол ему выпускать Старика?

Кардиналы молчали. Олег чесал вспотевшую от размышлений лысину, Мартин осторожно тёр виски, отгоняя подступающую мигрень. Получасовой мозговой штурм ничего не дал. Бертран в тоске оглянулся на девушку, что пришибленно забилась между Мартином и богом, и меланхолично полоскала в кипятке пакетик. От плаща и свитера, которые она бросила на спинку лавки, всё ещё тянуло сыростью. Взгляд задержался на её груди, туго обтянутой чёрной футболкой. Мокрые пряди торчали в художественном беспорядке, взор уныло точил столешницу, по щеке с волос бежала капля.

— Вета… Римма сказала тебе что-нибудь важное, перед тем, как… эээ…

Она пробормотала, не поднимая головы:

— Сказала… Грехи сына превзойдут грехи отца… И ещё… Что только тот, кто совершил грех, может его искупить…

— Peccata filii peccata patris superabunt[22]… — глухо проскрипел Бертран и уронил седую голову на руки. — Евангелие от Иуды, Псалом седьмой…

Он вдруг поднял полные ужаса от немыслимой догадки глаза на Старика, задумчиво ковыряющегося в длинном носу и, заикаясь от волнения, произнёс:

— Не первый раз, говорите, Он здесь… Старый сукин сын… Вот почему тебя держали в Чертогах!

Старик икнул, проглотил карамельку и, надувшись, ударил по столу кулаком:

— Время — честный человек! [23]

— Бертран… А конкретнее? — напрягся Олег, удерживая обиженного бога через стол за плечо. Сатурн шипел, плевался латынью и ещё каким-то варварским наречием. Симбионты молчали, очевидно, стесняясь переводить. Вета машинально погладила его по всклокоченной голове и старик постепенно начал затихать, ворча и шмыгая.

Командир заломил за затылком руки, откинулся на спинку и безумно улыбнулся.

— Грехи сына превзойдут грехи отца… Помните Грецию? Помните, что натворил там Его сынок? Да, да, Зевс… Вывороченные горы, реки, повёрнутые вспять, лава из вулканов… ничего не напоминает? А вы выйдите наружу… Вот он, тот, кто совершил грех, — палец Бертрана упёрся в вора, — и тот, кто может искупить его. С него всё началось, им и должно закончиться…

— Не может этого быть… — потерянно прошептал Мартин. — Это чистое безумие…

Четыре взгляда скрестились на Валентине. Тот перестал жевать, нахмурился и с усилием проглотил кусок паштета.

— Чё я-то опять… Чуть чё, сразу я…

— Тебе надо сыграть на флейте… — отстранённо добавил Бертран.

— А что я получу взамен? — ухмыльнулся Валентин.

По его довольной физиономии чувствовалось, что он уяснил свою значимость, и собирается извлечь максимум выгоды из своего положения.

— Жизнь! — хрипло рявкнул командир. Ему хотелось придушить вора. — Я оставлю тебе твою жалкую жизнь!

Поморщившись, Вета что-то шепнула Мартину, он встал, чтобы выпустить её, и девушка молча направилась в сторону уборной. Дождавшись, когда она исчезнет из виду, Олег всем корпусом развернулся к Валентину:

— Ты, что, жить не хочешь? Мир рухнет — всем конец, понимаешь? Ни убежать, ни уехать, ни спрятаться — это по всему миру происходит…

— А мне моя жизнь не дорога, — оскорблённо бросил вор, потирая шрам. — Жизнь моя копейка, судьба моя злодейка…

Некоторое время за столом зрело тягостное молчание. Олег страдальчески тёр виски, отгоняя жестокую мигрень. Снаружи послышались глухие хлопки выстрелов, крики, надсадный рёв.

— Тебя всё ещё интересует та девушка? — негромко поинтересовался Мартин, кивнув на место Иветты. — Ты можешь обрести власть над ней, если сыграешь то, что нужно. Она тебя полюбит. Ну, как, идёт?

Валентин принял задумчивый вид, удовлетворенно растянул губы в улыбке, кивнул и опрокинул рюмку.

— Добавить бы надо… Может, у вас вторые Часы есть…

— Да если б даже и были!.. — возмутился кардинал. — Двадцать тысяч зелёных. Идёт?

— Миллион.

— И ни центом больше.

Бертран с трудом сдержался, чтобы не задушить его прямо здесь и сейчас. И в ту же минуту понял: душить он должен себя. Мартин лишь взял на себя бремя озвучить его, Бертрана, предложение, чтобы спасти этот проклятый мир, что рушится на глазах…

Никогда ещё кардинал не чувствовал себя так мерзко. Впервые за полторы сотни лет он жалел, о вступлении в братство. Предатель, сутенёр, торгаш… Он много хуже этого вора и насильника, что так вальяжно развалился напротив. Хотелось рвать волосы от досады, когда вспомнилось:

— По-твоему, может жизнь одного человека стоить жизни целого мира?

— А, по-твоему, нет?

«Ах, Мартин, Мартин… Ему, наверняка, легче далось сказать это, ему ведь плевать на женщин. Али рассказывал, что когда-то Мартин настрого запретил своему симбионту вправлять нос, свёрнутый набок его любовником…»

Вспомнилась Жанетта: невысокая, угловатая. Иветта тоже хрупкая, но более округлая, взрослая. И обеих он предал…

— Поставь музыку! — приказал бармену прокуренный голос слева.

Бертран обернулся: небритая опухшая рожа, куртка из натуральной кожи, стопка с водкой, пепельница. Из-за стойки послышался шум, жужжание, щелчок и женский голос бодро затянул:

— Честного не жди слова, я тебя предам снова…

— Э! Чё за шняга!

— Сейчас-сейчас! — пообещал бармен, так и не выглянув из-за буфета.

— И ты попала! К настоящему колдуну, он загубил таких, как ты, не одну! — зарыдали колонки мужским голосом.

— Пацанское чё поставь! — скомандовал опухший и опрокинул в горло стопку.

Бертран тоскливо заглянул в свою и Олег тут же ловко плеснул в неё. Командир с благодарностью посмотрел на здоровяка и снова уронил взгляд в стеклянное дно, колышущееся спиртом.

«Что бы Макджи сделал, будь он здесь?

Заткнись. Заткнись! Заткнись!!!

Нету больше Макджи, нету! Умер он, умер!

Имей мужество справиться сам! Или он зря потратил на тебя столько сил?!»

Бертран забросил в глотку сто грамм прозрачного пламени, поморщился и стал закусывать куриным салатом. Водка обожгла пищевод и пропала где-то в желудке. Напряжение немного спало, дико захотелось спать. Трёхмесячная усталость навалилась разом, сложив на плечи многотонные лапы.

«В конце концов, я же не убиваю её. Так даже лучше: она меня забудет. Всё равно ведь в Чертоги возвращаться. Работа такая… Работа… Да…»

Колонки захрипели Шуфутинским, проглатывая слова и смысл. Старик совсем угомонился, тяжело вздохнул и спрятал лицо в спутанных космах. Официантка скользнула к столу и поставила с разноса жаркое с вилкой и хлебом.

Вета вернулась и снова села с краю, подтянув ближе остывший чай. Бертран кивнул на ароматно дымящуюся тарелку:

— Жарким моим не побрезгуешь? Всё равно я твой салат съел…

Девушка покачала головой, улыбнулась краешком губ и молча принялась за поздний ужин: голод взял своё. Седой командир заказал ещё и разлил остатки водки по стопкам.

— Итак, что мы имеем… Марк выпустил бога в свою смену, чтобы тот стал человеком, чтобы убить его и забрать силу. Так? Так. А богу-то это всё зачем, если он не рвался к трону?

— Он же старик… — устало пробасил Олег. — А что нужно старикам? Дети, конечно же, внуки… Этим Марк его и купил…

— А что нужно Марку?

— Мировой трон. И божья сила, чтоб его удержать.

Бертран грустно усмехнулся:

— Ничего у него не выйдет…

— Почему? — оживился Мартин.

— Заратустра изложил шесть способов убийства бога и доказал их. А седьмым, подобно Канту, доказал, что все они невозможны, кроме седьмого, последнего. И в трактате он был на последней странице…

— Ты знаешь, кто её выгвал?!

— …Макджи… Он сам рассказал мне об этом. Не спрашивайте, способ он унёс в могилу, вы же знали, каким он был.

— За это Магк его и убил… а потом остальных… Поэтому и смены его избежал. Эх, не миновать Стагику смегти, кабы Гегхагдт ключицу не сломал! Макджи, навегняка, пришёл слишком гано и спугнул: Магк не успел сказать заклинание и ему пгишлось сгрочно возвгащать Стагика в Чегтоги.

— С чего ты взял? Как можно убить кардинала? — нахмурился Бертран.

— Он сделал самое страшное. Он изъял их всех из этого мига, бгат…

Валентин, которого надо полагать, давно разбирало, дождался, пока все замолчат, и повернулся к здоровяку:

— Олег, погоди… Я чёт не понял тут про сына-отца… Отца-сына…

Кардинал одарил вора взглядом, каким дарят шизофреников и безнадёжно слабоумных, и тяжело вздохнул:

— Вот твой отец… Напротив сидит. Его ты по башке кирпичом огрел. Полубог ты. И дурак…

Валентин обиженно засопел, уставившись на Сатурна, как баран на новые ворота. Фыркнул, ненатурально заржал, показывая жёлтые зубы, но, видя, что никто не улыбается, угрюмо смолк и набычился.

— И чё он тогда меня бросил? И мать тоже… Слышь, бомж? Чё молчишь да пялишься?

— Да обманули его, обманули. Сказали, что мир обрушит, если останется. А потом ты ему память отшиб. Вот сыграешь на флейте, всё вернётся на круги своя, и память его тоже. Глядишь, узнáет ещё.

Вор съёжился и побледнел. В мгновение ока он потерял интерес к Иветте, недоверчиво разглядывая хлюпающего носом Сатурна. Глаза жадно шарили по божьему лицу, отыскивая фамильные черты. Морщины изрезали его лоб; очевидно, вспомнился и удар ножом в спину в квартире девушки, и пьяные избиения прохожих. Пальцы так тёрли щёку, что шрам налился красным.

— Я ведь тогда… молился первый раз… сказал: помоги, господи… если ты есть… Он и пришёл… А я его… Хосподи…

Валентин дышал сипло, со свистом, глаза поедали старика. Столько раз он представлял, как славно начистит рыло отцу, когда встретит, а сейчас смотрел на него и ненависть таяла, как дешёвый пломбир на солнце. Мужчина сунул руку за пазуху, порылся и достал небольшую бамбуковую флейту, гладкую и блестящую в тусклом свете. Затем громко шмыгнул, вытер нос тыльной стороной ладони, мутно оглядел всех и глухо спросил:

— Ну, и чё сидим? Время-то идёт.

Кардиналы переглянулись, Вета наскоро промокнула губы салфеткой и натянула свитер.

Снаружи пахло кровью и гарью. Багрово-синие сумерки таяли, уступая сизому рассвету. У порога ничком лежал какой-то забулдыга с пустой бутылкой в обнимку; карманы его были выворочены, голова в красных ожогах. На перекрёстке дымилась перевёрнутая «Газель», из разбитого окна торчала чья-то окровавленная рука. Асфальт поблёскивал чем-то неприятно жирным и склизким. Ветер злился и сыпал с тополей за шиворот холодные капли. Чёрные мусорные пакеты реяли уродливыми птицами, застревая в сломанных ветвях.

Бертран подхватил Иветту, Олег — Валентина, Мартин — Сатурна, и кардиналы взмыли ввысь.

Глава 18

Забытая мелодия для флейты

Взял билет на Луну

И вскоре высоко взнесусь над Землей,

А пролитые мною слезы превратятся в дождик,

Который тихонько постучится в твое окно.

Билет на Луну…

Лети, лети сквозь пасмурное небо

К новым сияющим мирам.

…Лечу высоко над Землей,

Несусь сквозь неизведанность

И печально гадаю, а не могут ли пути-дорожки,

Что занесли меня сюда,

Повернуться вспять, чтобы вновь мне тебя увидать

Стоящей здесь (и я увижу, как ты ждешь меня).

Билет на Луну…

Рейс отправляется сегодня со Спутника № 2

Минуты постепенно утекают… Что делать мне?

Я оплатил проезд — что еще сказать?

Это дорога в один конец…

«Билет до луны», группа ELO

(перевод И. Мостицкого)

Безоблачное небо отдавало буро-зелёным, на горизонте повисли крупные белые шары, спустя какое-то время к ним присоединилась плоская тарелка. С крыши новой девятиэтажки хорошо просматривался ясеневый парк с давно неработающим фонтаном в форме каменного цветка. Посреди центральной аллеи валялся разломанный диван, багровая обивка смотрелась выпотрошенными внутренностями. По узкой тропинке, пошатываясь, брела пара пьяных. Время от времени они прикладывались к бутылке и оглашали окрестности нечленораздельным матом. Следом за ними семенили ещё двое: низенькие, зелёные, они по-сорочьи потрескивали и то и дело забавно прядали длинными заячьими ушами.

На крыше от вентиляционных шахт шло тепло и кисловато несло газом. Вета обняла себя за плечи, прислонилась к одному из таких «домиков» и прикрыла зевок ладонью: после горячего ужина клонило в сон. Не смотря ни на что, не покидало ощущение неправдоподобности происходящего, будто с минуты на минуту появится умелый фокусник и сдёрнет, как шёлковую накидку, все эти фальшивые спецэффекты. Бертран за последний час осунулся, посерел и постарел на добрый десяток лет.

Олег монотонно зачитывал отчёт:

— По Австралии с юга на юго-запад пошла трещина с десяток километров… В Антарктиде крупные льды легли в дрейф, перемещаются в океан, уровень воды постоянно растёт. Голландия затоплена, в Исландии разрушено много домов… Южные провинции Китая несут постоянные потери, четыреста человек погибло из-за сильного землетрясения… Амплитуда семьдесят девять процентов на сутки, периоды стабильности сократились до пары в сутки. Проникновение восемьдесят процентов. Кольца очень нестабильны…

Внезапно из-под земли раздался низкий, вибрирующий гул, крыша содрогнулась, резко дёрнулась в сторону и выпрыгнула из-под ног. Пока все поднимались, Бертран вскочил и крепко схватил Валентина за плечо:

— Начинай прямо сейчас… Ты должен сыграть восемь разных мелодий. От того, как сыграешь, зависит, вернётся ли к Нему память. И выживем ли все мы… Помни: мелодии должны идти от сердца. Останавливаться нельзя, у тебя только один шанс.

Мужчина с неудовольствием вывернулся и долго крутил флейту в руках, нервируя всех вокруг. Он не играл с той памятной драки в общаге, когда мечты о сельском домике и бане рухнули в один момент. Вспомнилась прокуренная комната с жёлтыми обоями, много палёной водки в железных кружках, на закуску — жёлтая водопроводная вода. Много пили, курили, матерились, рыгали, ржали.

«Что мы тогда отмечали? Что я праздновал? Зачем так надрался?»

Ответа не было. Зато вспомнилась ухмылка Колпака, когда Лом и Герыч «учили» его, молодого и неопытного вора, попавшегося на территории положенца. Тогда, кажется, и угасла надежда, вера в людей, в добро… и в себя…

Валет играть не мог никогда. Пальцы с подушечками, подпиленными пилкой, и со сбитыми костяшками теребили свирель грубо, неуверенно. Душа потерянно молчала, глуповато глядя на круглое отверстие. Однако, не выбросил, не потерял, все эти годы таскал в кармане, будто ключи от старой жизни.

«Получится? Вряд ли. Точно нет. Кулаки Герыча выбили всю эту романтическую хрень… разве что попробовать… в последний раз…»

Он прокашлялся, прислонил флейту к губам и легонько подул. Звук вышел неуверенный и словно бы какой-то горький, как тяжёлый вздох. Валентин помолчал, и продолжил — мелодия полилась низко и отрывисто, словно пение кукушки в полуденном лесу. Пальцы перебирали отверстия медленно, нервно, будто заикаясь.

Один…

Всё время один…

В школе, дома, в институте…

И даже на Гремячке только шустрые полёвки да толстые пауки…

А воры смеялись и тыкали пальцем, все: Афонька, Лапоть, Фома…

Слёзы душили, как железные пальцы Марка, в горле что-то клокотало. Обида рвалась изнутри наперегонки с лютой злобой за всё, за всё, что эта жизнь наделала! За все синяки, выбитые зубы и растоптанную душу!.. За всё…

Мелодия на мгновение смолкла, рука с флейтой бессильно опустилась. Валентина трясло. Подбородок щекотали тёплые капли. Он слепо уставился в недоумённые физиономии кардиналов, белое лицо Веты, яркие глаза старика. Видеть их не хотелось.

«Какого хера… Я один здесь…»

Мужчина вдруг остро ощутил, что если игра прервётся — он умрёт, и судорожно приложился к инструменту, словно измождённый пустынник к горлышку кувшина, полного ледяной воды.

Жизнь ли виновата? Или сам? Сам… Разве жизнь ограбила ту старуху в зелёном платке? Жизнь изнасиловала ту итальянку? Ту брюнетку в штанишках?

Горечь плотно засела в горле. Мелодия шла туго, неспешно, словно нехотя… Боль осознания уходила медленно, растворяясь, словно сахар в густом чае. И ничего не оставалось. Лишь пустота — гулкая, необъятная, как звук после щелчка ногтем о дно пустой бутылки. Пустота в душе, которая должна быть чем-то заполнена, иначе… Иначе смерть. Не от пули Герыча, не от биты Лома, смерть изнутри…

Жизнь, прожитая зря жизнь, вдруг нависла тяжёлым монолитом. Кроме ночей с Ветой да лета на берегу Гремячки, нечего даже вспомнить. Нечего! Напрасные, бессмысленные годы жёрновами легли на плечи и Валентин с ужасом осознал, что возраст подбирается к тридцати.

Столько времени…

Как они сказали? Хронофаг…

Пожирающий время…

На что я растратил жизнь? На ненависть… Ненависть к отцу…

Отец… было бы всё по-другому, будь он у меня?..

В моём возрасте люди семьи заводят, на дачу по выходным…

Пожирающий своё время…

Но нельзя… нельзя сбиваться. Играть дальше. На кону слишком много.

Следующая мелодия далась много легче. Она дрожала где-то высоко-высоко, словно жаворонок в беззвучный летний полдень, когда травы утомлённо сомкнулись над землёй полной неги и жара. Лёгкая, как первая крапивница в году…

Хотелось счастья — чистого, как студёный Гремячинский родник, и ясного, как ослепительное весеннее небо. Душа рвалась вверх, в неведомые выси, к луне, сияющей во всю свою колдовскую силу. И к Вете, что вечно и гордо попирала её своей босой ножкой.

Невидимые нити, словно струны невероятно старой гитары, вдруг пронзили насквозь, через кожу, мышцы и костный мозг, натуго стягивая гигантские окружности. Он видел, как гигантский, непостижимый уму, змей, невероятно древний и мощный, заворожённо свивает кольца, словно кобра, послушно танцующая под его дудочку, под волшебную лунную флейту. Миллионы, мириады незримых миров пропитывались энергией искреннего раскаяния, наливались силой, обретали прежнюю, твёрдую форму.

Я чувствую… Я их чувствую…

Сердце радостно подскочило, когда пришло понимание:

Я их создаю! Создаю заново! Нечто из Ничто! Как говорил Олег…

Кардиналы, Вета, старик — все они были рядом, их прозрачные силуэты колыхались в божественно-зеленоватом мареве. Глаза закрыты, но вот они все: Мартин хмурится, Олег изумлённо озирается, отец радостно бьёт в ладоши, Иветта кружит в танце, как бабочка. Восторг могущества захлестнул с головой: хотелось обнять их всех крепко-крепко… кроме Бертрана, конечно… и прижать к сердцу, чтобы они знали, что и он не хуже их — и у него есть оно, сердце…

И вспомнилось: томное мычание коров, первая роса на траве, засветло, ещё солнце не встало — небо цвета парного молока, луна над общагой, будто зрелая тыква, взрывается сочной мякотью, и горизонт окрашивается тёплым светом родного окна, где занавески в красных горох и пироги по воскресеньям…

— Хорошо играет, шельма, — пробасил Олег, — заслушаешься…

Валентин мысленно улыбнулся, просветлев от похвалы. В памяти всплыла осень — та самая, неторопливая и ласковая. Руки постепенно вспомнили темп и умение создавать нужные паузы и переливы. Мелодия струилась уверенно, возвращая в мир терпкий шёпот сухих карминных листьев и жухлой травы. Задумчивый октябрьский ветер рвался из отверстия флейты и обволакивал малиновыми мечтами. Повеяло яблоками и рдяным бархатом тенистых аллей.

«Почему только осень? Неужто за тридцать лет ничего не вспомню?»

Пальцы уже устало подрагивали; лёгкие, забитые смолой и никотином, саднило от непривычной нагрузки.

«Надо попробовать. Ещё две мелодии…»

Он коротко выдохнул и заиграл быстро, радостно. Здесь было всё: касание бабочкиных крыльев, морозный орнамент на стёклах, плач стылого дождя и аромат цветущих яблонь. Жар только что отваренной картохи, пение синицы на тополиной ветке, женский смех — рассыпчатый, заразительный.

Валентин на мгновение приоткрыл глаза. Шары и тарелки исчезли. В ясном небе цвета берлинской лазури переливалась молодая радуга. От неё едва различимо отражались ещё с десяток, и он вдруг подумал, что много таких же Валентинов, как он, в других мирах стоят и смотрят на это чудо. Старик отвернулся, что-то увлечённо напевал и притоптывал, уперев руки в боки. Мужчина мельком поймал уважительный взгляд Мартина, мечтательное лицо Иветты и снова зажмурился.

«Последняя…»

Звуки посыпались сочные, зрелые, как спелый виноград. Торопливые, горячие, как пальцы любовника. Краем уха Валентин отметил, как что-то брякнуло о гудрон, покатилось, и Бертран прорычал:

— Я увольняюсь! К чёртовой матери!

— Какого демона?..

— Бегтган… Какая муха тебя укусила?

— Теперь я против вас, братья. Осточертело спасать этот чёртов мир… этих людей, которые только и делают, что вечно пожирают время!..

— Ты нагушаешь пгиказ Макджи! Он назначил ответственным тебя!

— Макджи мёртв, Мартин, пора бы усвоить это! — гаркнул кардинал и повернулся к девушке. — Вета! Прости меня! Если он не заткнётся… ты забудешь меня!.. Весь этот мир не стоит тебя, слышишь?! Весь этот мир… ты дороже всего! Не молчи, прошу тебя… только не молчи…

Валентин открыл глаза, не переставая играть.

Она смотрела на Бертрана, будто в последний раз. Будто знала. И прощалась. Лёгкая и грустная улыбка ясно давала понять, что она изо всех сил старается удержать его в памяти.

— Ты не виноват. Ты не мог иначе…

— Вета, я ошибся… Вета!!!

— Хочешь сухим из воды выйти? — рявкнул Олег. — Мы исполняем твой приказ, а ты дезертируешь!

Бертран горько усмехнулся.

— Братья… Да разве добро совершается по приказу или по долгу службы? Я столько врал всю жизнь, столько трусил… Я так больше не могу…

Он прыгнул так быстро, что Олег едва успел перехватить его почти в сантиметре от Валентина. Вета завизжала. Сцепившись, кардиналы покатились по крыше. Багровый здоровяк отвесил бывшему командиру такую затрещину, что тот на мгновение потерял сознание, но тут же изловчившись, резко ударил по ушам брата рёбрами ладоней. Олег взревел и боднул противника в живот. Бертран охнул, хватил ртом воздуха и одним рывком перебросил кардинала через себя.

Вор опасливо косился на бледного и растерянного Мартина.

— Иггай… — судорожно прошептал тот. — Это наш последний шанс…

Валентин вдруг ощутил смутное беспокойство, словно что-то забыл, словно делает ошибку. Внутренний голос уверенно и подло зашептал: никогда, никогда-никогда не увидишь, как она улыбается тебе сама, от души — всё это будет враньё, всё это будет флейта. Потому что любит она его, и счастлива с тобой никогда не будет…»

Могу ли я изменить мелодию? Что тогда будет?

— Забавники, — вдруг усмехнулся кто-то рядом.

Кардиналы замерли: на крыше, сложив руки на груди, стоял Марк — круглые очки опасно сверкнули на солнце, губы решительно сжались в полоску. Вета инстинктивно попятилась, Старик наоборот смотрел неотрывно и мучительно. Валентин негромко доигрывал. Абсолютное спокойствие предателя заметно всех напрягало. Он был настолько уверен в себе, что любое сопротивление казалось глупостью.

— Отступитесь, олухи, я не трону вас. Мне нужны только эти двое, — он кивнул на бога и Валентина.

— Зачем тебе трон? — прогудел Олег, потирая разбитые кулаки. — Ты ведь кардинал, бывший апостол…

— Тебе не понять, — краем губ усмехнулся мужчина. — Я шёл к нему всю жизнь, все эти долгие столетия. Сколько я претерпел… Иешỳа обещал мне трон. Я отдал жизнь за него! Жизнь, слышишь! Грязные язычники переломали мне ноги. Они плевали мне в лицо и волокли по мостовой. Я взывал к Иешуа, и он обещал мне трон небесный, если я не отрекусь от веры… Я своё слово сдержал, и пришёл за обещанным.

— Боги, Марк, — не удержался Бертран, — неужто ты не понял? Он же всегда говорил иносказательно…

— Хватит болтовни, сопляк! Я и так потратил слишком много времени!

— Остано…

Резкий удар оборвал Мартина и вышвырнул с крыши. Олег прыгнул, но опоздал: кулак Марка уже сжимал воротник куртки Валентина, а сам вор обмяк куклой. Музыка смолкла, флейта упала и откатилась к бордюру. Голова полубога болталась из стороны в сторону, и здоровяк сразу понял, что позвоночник безвозвратно сломан.

Олег и Бертран бросились одновременно. Казалось, время замерло, словно кто-то вновь повернул конгрегатор против часовой стрелки — целую вечность кричал Валентин, целую вечность Марк шептал и шептал заклинание, и никак этот ад не кончался. И словно кто-то спустил пружину и запустил время вновь, когда кардиналы тяжело обрушились на предателя. Он оборонялся играючи, успевая вставлять между приёмами слова заговора, и даже успел обронить:

— Макджи плохо учил тебя, сопляк.

Марк долгое время одерживал верх с техникой разделения противников — Олег и Бертран нападали разрозненно и действия их было легко предугадать, а значит и отразить. Бывший апостол ждал мгновение, когда кто-нибудь из них ошибётся, и вот тогда-то можно будет отключить одного, затем другого.

Взмокшие кардиналы, наконец, перемигнулись и использовали отвлекающий маневр с двойным захватом, слегка оглушив предателя. Марк пыхтел, но братья держали крепко.

— Я так устал… — обрушился вдруг на город тяжёлый рокот, накрывший все голоса и звуки разом.

Старик обернулся, заставив всех замереть на месте: вместо бомжеватого деда у бордюра стоял самый настоящий бог: седой, статный, жилистый, с развевающейся гривой-бородой и горящими глазами-сапфирами. Во взгляде вечность, в речах суровая неколебимость.

— Любому богу опостылеет сидеть на троне, видя, как одно столетие сменяет другое. Потянет ли простой человек то, что и богу-то надоело, а, Марк? В одном ты был прав: старикам нужен покой, а мне нужен молодой наследник. За ним-то я и спустился. Он ведь звал меня, Марк, просил помощи…

— Pezzo di merda![24] — вопил предатель, — Vaffanculo![25] Какой я тебе простой человек?! Много званых, да мало избранных! Я избранный!

Он пытался вырваться, но Бертран и Олег только сдавили крепче. Сатурн простёр к нему широкую длань и Марк задёргался сильнее.

— Ни один трон не стоит всех тех жизней, что ты сломал. Ты разгневал Уробороса и заслужил венца, но не трона. Суди, о Великий Змей, и пусть суд твой будет справедливым.

На мгновение утро почернело, словно Вселенную поглотил гигантский змей, и на горизонте возник Вечный город — древний, с широкими арками и гордым Колизеем, белыми статуями и роскошными храмами. От рыбацких деревень неслись простоватые песни и запах рыбы, от роскошных вилл аромат цветущих апельсиновых деревьев и розового масла. Всё громче заунывный звон литавр, мычание волов и грохот тяжёлых повозок…

— Нет… — прошептал Марк, — нет-нет, не надо… Я буду служить тебе лучше прежнего… Я буду прилежен и чист душой… Клянусь, я буду…

На широкой площади говорливый фонтан перекрикивала разномастная толпа: кто-то толкал застрявшую телегу, кто-то хлестал зазевавшегося раба, кто-то скандалил. Марк сдавленно охнул, когда симбионт змеиной кожей тихо слез с него и ртутью застыл у дрожащих ног.

— Не на… — начал разжалованный кардинал, но фраза оборвалась, когда мужчину подбросило вверх и вперёд.

И площадь загомонила, взвыла, увидав на мостовой распластанное тело в драной тоге. Лохматый человек осторожно поднялся и, оглядевшись по сторонам, дико заорал. Он рвал отросшую бороду и тряпьё на хилой груди, проклиная всех богов в мире. Вой его перешёл в обезумевший смех, когда появилась когорта вигилов[26] и поволокла Марка вдоль по улице под улюлюканье толпы, швыряющей в него камни и гнилушки.

В мгновение ока город затих и померк. Ясное утро вновь заиграло красками осеннего Демидовска, оставляя на радужке глаз разноцветные пятна. Где-то внизу мели битые стёкла, шумел мотор мусоровоза, отрывисто сыпались команды «Левее!» и «Свали, придурок, зашибу!». Валентин, распростёртый у ног Сатурна, будто сломанная кукла, жалобно застонал, возвращая притихших людей в реальность. Он сильно побледнел, дыхание рвалось с жутким сипом, глаза закатились, исходя страхом.

На крышу приземлился Мартин, быстро оценил обстановку и на секунду замер, уставившись на бога. Затем поспешно поклонился и упал перед умирающим вором.

— Мартин… — гулко пророкотал Старик, — ты хотел знать, что было на последней странице… Бог может умереть, если сам отдаст жизнь человеку, которого любит…

Он тяжело опустился на колени и провёл ладонью по бледному мокрому лбу Валентина, хрипящего из последних сил.

— Я отдаю тебе всю свою силу и жизнь, ибо ты единокровный сын мой, и я желаю, чтобы ты жил. Да будет так.

И не было ни сияния, ни дрожания земли, ни грома, ни молнии. Лишь Хронос старел на глазах: кожа одрябла и повисла, яркие очи потухли, плечи сгорбились и просели под тяжестью многих сотен лет. Время убивало своего бога. Он оперся на бордюр, но дрожащая рука не выдержала, и Старик упал.

Валентин постепенно розовел, задышал ровно и тихо, открыл глаза и пошевелил пальцами. Медленно сев, он откашлялся и удивлённо ощупал всё тело. Боль ушла, мышцы горели невиданной силой.

— Так не бывает, — неожиданно громко заявил он остолбеневшему Мартину и обернулся к отцу.

Поймав взгляд сына, полный жалости и досады от бессилия помочь, Сатурн собрался с оставшимися силами и тягуче проскрипел:

— Даже бог времени оказался хронофагом… Старый дурак… Сколько лет я слушал этого проходимца, и не мог прижать тебя к сердцу… Столько времени потеряно, сын…

Валентин не удержал всхлип:

— Да… точно… Но мы же встретились… Оно ведь того стоило?

— Да… Одно слово, сын, одно слово на прощание…

— Ты — мой отец…

И на мгновение божье лицо, словно лучом солнца, озарила счастливая улыбка, которая тут же растаяла. Уголки рта опустились и навеки застыли на омертвевших устах. Голубые глаза остекленели, грудь перестала вздыматься.

Валентин отчаянно обхватил руками голову и в немой муке уставился на покойного, словно пытаясь взглядом вернуть его к жизни. Он растерянно шмыгал носом. Вор не привык кого-то терять.

— Он умег счастливым. Спокойным, — тихо проговорил Мартин. — Не каждый отец может похвастаться, что подагил сыну жизнь дважды.

Кардиналы, наконец, подошли. Вета так и осталась сидеть в стороне, обхватив колени руками и тихонько хныча, что голова раскалывается и чтобы её отпустили.

Валентин опустошённо молчал. Он хотел плакать и не мог. Не умел.

— Идём, — Олег положил тяжёлую ладонь на осевшее разом плечо.

— Куда? — тихо спросил Валентин и не узнал свой голос, пророкотавший далёким громом в горах.

— Теперь ты — Хозяин Времени. А мы твои кардиналы.

— Я же ничего не знаю… не умею…

— Узнáешь. Научишься. Времени будет полно. У тебя впереди вечность…

Глава 19

Вне времени

Я смотрел в эти лица

И не мог им простить,

Того, что у них нет тебя

И они могут жить.

И. В. Кормильцев, «Я хочу быть с тобой»

Сегодня Иветта в первый раз не опоздала: настенные часы, в которых она недавно меняла батарейку, показывали 08:45. Офис пустовал, в тёмных кабинетах царила гулкая тишина, словно в заброшенном замке Ольши. Только слышно было, как в подъезде с кем-то ругается сторож. Девушка торопливо повесила пальто в гардероб и включила компьютер.

Кресло негромко скрипнуло, послушно приняв в мягкие объятья. Кусая губы, Вета кликнула по значку. На мониторе раскрылся пустой лист, на белоснежном поле от нетерпения дрожал курсор. Буквы запрыгали робко, неловко, как воробьи на льду.

Капитан Парассо смотрел в подзорную трубу. Стекло увеличило туманный остров на горизонте. Волны упруго бились в борта шлюпки, качая обессилевшее тело.

Плюх, плюх, плюх…

Вздохнув, он облизал потрескавшиеся губы и положил трубу на дно. Судя по зарубкам на лавке, шёл пятый день изгнания. Зачинщиком бунта был проклятый боцман с хитрой турецкой рожей…

Не веря глазам, девушка перечитала ещё раз. И ещё. Ещё. Вышло. Получилось. Смогла. Впервые за столько лет… Парассо вернулся. Мало того — ожил. Значит, смогут и остальные: Идана, страна Виноградарей…

— Смоглааааааа!!

На какое-то время даже пропало чувство горького опустошения, словно что-то потеряла. Оно возникло недавно, будто из ниоткуда, и неясно было, как от него избавиться.

«Римма была права. Я всё смогу. Главное — не бояться!»

В памяти всплыл Старый дом, надутые паруса простыней, морщинистое лицо Нины Вениаминовны и газетная дверь, за которой…

«Газеты… Газеты!»

Нацепив берет и на ходу прыгнув в пальто, она выскочила на крыльцо и помчалась к серо-оранжевому газетному киоску «Огонёк» за углом. И едва отстояла очередь, получила толстый свёрток местных новостей и собралась выдохнуть с облегчением, как рядом сломанно хрипнуло:

— Добрый день.

Вета вздрогнула и попятилась. Этот маньяк попадался почти каждый день: у почты, на узле электросвязи, на рынке. Здоровался и пялился, как баран на новые ворота. Без сомнения, симпатичный даже седой, но вот глаза… От человека с такими глазами надо бы держаться подальше. Неровён час прирежет и не спросит, как звали.

Помнится, однажды он даже схватил её у подъезда и долго тряс, что-то спрашивая, какой-то бред. Она уж тогда и с жизнью попрощалась.

Девушка юркнула в толпу, затерявшись среди разноцветных пуховиков и чугунных сумок, бьющих по лодыжкам.


Незнакомец угрюмо молчал, оперевшись на угол киоска и провожая взглядом чёрный берет. Он вспомнил, как месяц назад оставил девушку у подъезда и долго безнадёжно повторял:

— Я — Бертран, помнишь? Кардиналы, хронофаги… Чёрный автобус…

Она смотрела чужими глазами и отводила испуганный взгляд в сторону двери. Он протянул ладонь, чтобы в последний раз провести по белокурым перьям, и она дёрнулась в сторону. Это было уже слишком. Будто под дых дали. Бертран опустил голову, развернулся и ушёл.

Навстречу попадались люди, иногда с детьми, собаками, кто-то в машинах. Всех их он ненавидел. Люто. До черноты в глазах. Они выжили. У них целый мир, чтобы снова и снова жрать время, а у него нет Иветты. Нет ничего… Последняя нить оборвалась, оставив вне времени, без отца, без любимой. Без любви и надежды. Мир снова превратился в ад с бородавчатыми Мари и Гнилыми Пьерами.

Вернуться в Чертоги он так и не смог, сколько ни просили Олег и Валентин. Прощание вышло скомканным. Мартин стоял в стороне и молчал. Возможно, он один всё понимал. Сдавая симбионта, Бертран ощутил, насколько беззащитен. Он словно снял кожу, обнажив миру серые нервы и такую уязвимую душу. Новый Хозяин Времени всё кривился, пытаясь улыбнуться, да так и не смог. Лишь кивнул на прощание, взлетая над городом на пару с кардиналами.

Устроиться в православную церковь не удалось: кроме идеального знания текстов Писания, требовали каких-то рекомендаций от батюшек, сорокадневного поста, беседы с настоятелем. Всё слишком изменилось за эти годы. Поначалу Бертран хотел очиститься, справить документы через Олега, поститься тоже не составило бы труда, да потом раздумал. Религия утомляла, не принося облегчения, лгала, а ото лжи воротило, словно от падали.

Демобилизовавшийся кардинал долго бродил по набережным и паркам, старательно избегая людей и места гибели Абдула, Герхардта. Он будто искал что-то. Или кого-то. А кого — и сам не знал. В конце концов, он обменял заработанные франки, открыл небольшой счёт в банке и снял квартирку на Лехновке. Соседи слева оказались буйными алкашами, но после шумной попойки ночью, когда Бертран «успокоил» забулдыг точными ударами по нужным точкам, затихли. Иногда, конечно, брякали бутылками и пытались включать CD, но больше не наглели. Справа всегда вопил ребёнок — надсадно, переходя в вой. Этажом ниже вторила пыльная, словно швабра, древняя выжившая из ума болонка — будто соревнуясь, кто кого переорёт. Собаку удалось подкараулить в подъезде, когда она мчалась по этажам, оглушая визгливым старушечьим лаем; вспомнить, где у животных сонная артерия, не составило труда. Весь вечер под окнами истерично верещала хозяйка, хлопали дверью газели злые ветеринары, уставшие объяснять, что через сутки питомица придёт в себя.

С ребёнком было сложнее. В случае с болонкой вина лежала на хозяевах, здесь — на родителях. Бертран видел мать-одиночку, молодую и расплывшуюся. Под глазами размазанная тушь, в глазах пустота. Она попросту не слышала своего ребёнка. Люди начинают ценить то, что у них есть, только когда теряют. Бертран слишком хорошо усвоил это за последнее время. Поэтому и незаметно толкнул содрогающуюся от рёва коляску на проезжую часть, когда мамаша лениво ковырялась в мобильнике. Очнулась она только от резкого визга покрышек по асфальту — машины тщетно пытались объехать люльку, сталкивались с глухим стуком, словно кегли; звенели разбитые стёкла, сыпался отчаянный мат. Наверное, в этот момент что-то перемкнуло, женский визг перекрыл надрывный плач младенца и нерадивая соседка, сломя голову, бросилась между автомобилями. В создавшейся пробке её окружила плотная орущая толпа, но голоса притихли, когда она выхватила из коляски ребёнка, прижала его к груди и зарыдала от счастья.

Он не помогал, не стремился кого-то изменить, всего лишь устранял временные неудобства.

Скоро по утрам в доме воцарилась относительная тишь, и можно было долго лежать и смотреть в неровный потолок молочного цвета с осыпающейся известью. Всё лучше, чем ни свет, ни заря отжиматься на кулаках до седьмого пота, а потом нарезать бесконечные круги вдоль мраморных колонн. Но и безмолвие не приносило облегчения.

Старухи у подъезда жеманно склоняли закутанные в платки головы и беззубо улыбались. Одни люди боялись его, другие обожали, а он всех их по-прежнему ненавидел.

«Пусть, пусть бы всё погибло! Зато эти мгновения были бы вечны — когда она так смотрела. Когда она любила… Эти мгновения и были настоящей жизнью. Мартин был прав: мгновения нужно ценить, кто знает, повторятся ли они когда-нибудь…»

Время шло. Шло мимо и как-то ровно вскользь, не замечая на своём пути уволившегося слуги своего. Страх того, что он остался вне времени, вынудил купить большие, чудовищно безвкусные часы, чуть ли не во всю стену, с кукушкой, боем и маятником. Стрёкот секундной стрелки раздавался в каждой комнате, словно стук чьего-то мёртвого сердца, но и этот равнодушный звук не добавил ни радости, ни покоя.

«Жизнь. Она говорила, время — жизнь. Нельзя заключить жизнь в рамки».

Бесконечные прогулки по опустевшим дворам и вдоль руин кирпичных купеческих домов позапрошлого века вскоре утомили. Ум требовал нагрузки, сознание наполненности, тело действия. Он подал объявление в местную «желтушку» и уже через неделю переводил французские тексты на дому, а по ночам разгружал вагоны. Думать больше было некогда и незачем. Сердце помалкивало, когда ныли мышцы, и скрипели мозги. Бертран чувствовал себя симбионтом, которого кто-то по ошибке на себя нацепил, продел руки в рукава и теперь хладнокровно орудовал.

Он увидел её снова в магазинчике «Аккумулятор». Лоб под светлой чёлкой сосредоточенно хмурился, розовая губа прикушена. Она покупала батарейки, и мужчина вполне ясно представил, как она вставляет их в настенные часы в офисе. Изящный палец надавит на цилиндр и сердце часов забьётся в привычном ритме. Тик. Так. Тик. Так…

«Матерь Времени… Запусти и моё сердце…»

Он таскался за ней, как собачонка, и ничего не мог собой поделать. То ли дело было в зелье Ольши, то ли в том, что Вета была единственной веточкой, что связывала его с жизнью, то ли подкосили годы служения Уроборосу.

Дни летели. Листва умерла и опала, лужи сковал первый лёд. Иветта не желала его вспоминать. От каждого её испуганного взгляда становилось всё хуже. Бертран решил оставить её в покое.


Утреннее кладбище подёрнулось сизой сенью тишины. Мрачные ели плотно сдвинули ряды, могильная земля покрылась голубыми кристалликами инея. Свежие бело-жёлтые хризантемы легли на надгробья. Две слева — рядом с фотографией молодой белокурой женщины, грустно улыбающейся в кадр. Другие две — рядом с портретом угрюмого мужчины с крепко стиснутыми губами.

— Ты ошибался, папа, — твёрдо прошептала Вета, — ты ошибался. Чтобы быть нормальной, надо быть собой.


В тот же вечер она обнаружила на пороге квартиры нетбук в чехле с надписью: «Для сказок» и завядшую розу.

Глава 20

Искупление

Непоправимым оскорбленьям

Приносит время исцеленье.

Лопе де Вега.

Она не любила вспоминать про двух кардиналов в серых плащах и мир, где куча дверей висит в липком тумане, а из подворотни раздаётся горький, как полынь, плач. И грустный пастух с бамбуковой флейтой теперь виделся, словно сквозь толстое матовое стекло — был он или не был? Пела ли свирель о любви при полной луне? И когда они должны увидеться с Риммой? Кто знает?

Иногда снилось, как она парит с кем-то над городом, а внизу темно и высоко. Люди спешат куда-то, спорят, ругаются. Но страха больше нет, только радость птицей бьётся в груди. Бьётся оттого, что рядом… или кто?..

Днём мучило сильнее. Нет ничего хуже, когда не знаешь, что потеряла. Когда не знаешь, что искать. Порой тревога вырастала до потолка, заливая кремовые стены офиса красной паникой, и хотелось бежать, сломя голову, бежать, незнамо куда, не знамо к кому, чтобы упасть… упасть… и зары… зарыться… И всё. Тупик. Пустота. Одна из тысяч закрытых дверей в липком тумане. Заперто. И даже нет ручки, чтобы подёргать.

Маньяк постепенно и как-то незаметно исчез из жизни. Пару раз она встречала его на почте, но в её сторону седой не смотрел. Девушка подумала тогда даже с долей разочарования:

«Выздоровел? Надо же…»

Он был единственным, кто ей хоть как-то интересовался.

Декабрь принёс суровые холода, метели и шквальный ветер. Окна «Окон плюс» иногда не выдерживали, и офис разрывался от звонков недовольных клиентов. Вета не успевала отправлять заявки злым, как цепные собаки, монтажникам. Коммунальные службы решили вдруг переоформить все договоры, рекламное агентство изменило условия, словом, на сказки приходилось выкраивать драгоценные минуты, чтобы вечером соединить хаотичные наброски в осмысленный текст. Розу она, конечно, выбросила, а на нетбуке до сих пор работала с опаской: а вдруг эксцентричный хозяин вернётся и отнимет дорогой подарок? И как его никто не спёр в подъезде? Караулил он, что ли? А уж кто такой щедрый, можно ломать голову годами. Только толку от этого было мало: у неё и друзей-то нет…

Сегодня в офисе с утра царила благословенная тишина, и девушка не преминула ей воспользоваться. В ультрамариновом окне безмолвно сыпались снежинки, «Pilot» красноглазо подмигнул, компьютер вздрогнул и послушно заработал.

Ответ Татьяны из «Альманаха» прогрузился на удивление быстро. Вета зажмурилась. Утихомиривая разбушевавшееся сердце, она открыла глаза и прочитала:

«Хороший рассказ. Пришлите ещё 2 или 3, на выбор».

В поле для файлов был прикреплён документ «Договор». Не веря своему счастью, девушка распечатала контракт и, воровато оглядываясь, спрятала его в папку. И вовремя: хлопнула входная дверь, дохнув морозом, застучали каблуки, заскрипели стулья, кресла, переплёты папок, запели на все лады телефоны. Начинался новый день.


В свободные от работы дни Бертран полюбил слоняться в библиотеках, музеях. Там властвовала тишь да пыль, изгоняя людей, суетных и алчных. Он всё ещё ненавидел их, но уже не так яростно: гнев остывал, принося досаду и усталость. В бесконечных галереях же не оставалось ни будущего, ни настоящего, лишь тени прошлого качались вдоль картин и стеллажей, охотно возвращая в минувшее. Из зала в зал, от одной эпохи к другой, от колонны к инсталляции, вдыхая запах формалина и канцелярского клея. Пожилые смотрительницы собачками семенили следом.

Бездумно разглядывать получилось недолго. Во все времена у всех авторов была муза. Та, образ которой и воплощён в статуе, полотне, старом куске дерева. Все они создавали её заново, раз за разом, во всевозможных ипостасях — любую характерную чёрточку, волнующую округлость, взмах ресниц. Потому что она и есть…

Он хорошо запомнил момент, когда трезвая мысль ворвалась в мозг, руша паскудную ненависть и выметая тенёта липкой тоски — золотой луч прорвал синебрюхую тучу, и, пронзив пыльное музейное стекло, ударил в старинный брегет. Сотни солнечных зайчиков брызнули по витринам и лицам.

«Да ведь если бы рухнул мир, не было бы и Иветты. Что бы я делал? Ничего. Ведь не было бы и меня…

Парадокс… Мы спасли Вету и целый мир. Значит, жизнь одного человека не может стоить целого мира. Она и есть целый мир…»

Туча жадно поглотила нежданный кусочек зимнего солнца и деловито поплыла дальше, оставив Бертрана в глубоком раздумье.


День не задался с утра. Ещё дома немилосердно тошнило, будто одолел самый настоящий токсикоз. На размышления не было времени. На работе пять коробок с канцтоварами пришлось три раза обменивать, и, в конце концов, возвращать. В новом филиале опять намертво легла телефонная линия, а бюро повреждений лишь вяло отбрыкивалось. В аптеке подло обсчитали, у пешеходного перехода какие-то гонщики облили грязью, клиенты соревновались, кто гадостнее нахамит. Апофеозом, разумеется, выступил начальник. Он отчитывал долго и со вкусом, наслаждаясь ролью минидеспота, а на столе надрывался телефон. Начальник пожирал время жадно, и вместе с тем неторопясь — своё, сотрудников, клиентов, фирмы. Вета знала, что звонили из агентства недвижимости, куда вот уже вторую неделю не могли подъехать монтажники, и офис без сигнализации вряд ли…

— Ты меня слышишь?!

Она кивнула, натянула на лицо привычную маску тупого подобострастия и ушла в себя.

«Пропадите вы все пропадом… Достали хуже горькой редьки!..

Как там Паола в лапах у гоблинов? Может, послать ей кого-нибудь на выручку? Погибнет ли храбрый Элано? Хватит ли Гуро смелости в схватке с Нараком?

И, в конце концов, придёт ли ответ от редакторов «Рассвета» и «Вселенной»?

— Готов отчёт за сентябрь? Готов или нет?

— Сейчас принесу, — не снимая маски, пообещала Вета и вышла.

Телефоны истерично визжали наперебой. Стол изнемогал под тяжестью договоров и необработанных бланков заказов, на мониторе маячили непрочитанные письма. В офис ввалился красный от натуги мужчина, весь перекошенный от веса какого-то необъятного аппарата:

— Куда кофемашину-та ставить?!

«Этот день не закончится никогда! — зло подумала Вета. — Будьте вы прокляты, хронофаги чёртовы!»


Ядовито-жёлтая маршрутка слегка покачивалась на заснеженной дороге. Сквозь замёрзшие стёкла чернели окошечки, заботливо протёртые чьими-то тёплыми пальцами. В салоне неподвижно парил задушенный, словно висельник, воздух. Дама в шубе вяло трепалась по мобильнику, ритмичное «туц-туц-туц» из колонок мешалось с шумом мотора. Девушка устало закрыла глаза, не замечая седого мужчину напротив. Хотелось забыться, уйти, спрятаться…

Она почти не вслушивалась. Это было похоже на чей-то вкрадчивый шёпот, словно приоткрывалась очень важная тайна. Мелодия лилась будто бы отовсюду, поначалу тихо и едва слышно, но затем всё увереннее, перекрывая нудение дамы, визг магнитолы и рёв двигателя.

Где-то далеко пела кукушка. В индиговом небе качалась розовато-жемчужная луна, разбрызгивая колдовское сияние. Пряно пахло чайными розами и церковным ладаном. Хрустальными колокольчиками звякнуло, рассыпалось, и она знала — часы, Песочные Часы разбились. И билось, билось под серой сталью чьё-то сердце, такое верное и большое…

А музыка сыпалась сентябрьским звездопадом, скользила беспечным дуновением ветра в сонных камышах и печальным вздохом: «oh, le piaf, mon piaf…»

Она открыла глаза, желая увидеть всё сама, и столкнулась взглядом с седовласым, который (и в этом не было никакого сомнения!) тоже слышал эту музыку.

Лицо его тронула улыбка — лёгкая, светлая, ни к чему не обязывающая. Грусть в ледяных глазах побледнела, рассыпалась тысячью дней одиночества.

Маршрутка качалась, как на волнах. Флейта пела. А они всё летели и летели вдвоём над обледеневшим городом.

«Я нашла. Нашла!» — ликовала Иветта.

«Спасибо, тебе, Валентин», — мысленно благодарил Бертран.


Конец.

Май, 2010

1

Па де Кале (французское Pas de Calais, английское Дуврский канал), пролив между северным берегом Франции и южным берегом Англии. Здесь: название туалетной воды.

2

От лат. congregatio — собирать.

3

Чудовище! Чудовище! Боже мой! (нем.)

4

Дамбалла, Дамбалла пришёл…(креольск.)

5

Уходите! Уходите! Прекрасная Мать… (хинди)

6

Воробышек (франц).

7

«Билет до луны» (англ). Песня группы ELO.

8

Паллиум (в византийской традиции — омофор) — элемент церковного облачения епископов в виде белой тканой ленты, надеваемой поверх других одежд. Носится высшими иерархами Римско-Католической Церкви. Папа Римский также носит особый паллиум, однако вариант этой детали облачения, который выбрал для себя Бенедикт XVI, более приближен к древнему омофору, который можно увидеть на мозаиках Равенны.

9

Сакристия (позднелат. sacristia, от sacrum — священная утварь), помещение в католических храмах (расположенное к С. или Ю. от хора), где хранятся принадлежности культа, совершаются облачение священнослужителей и некоторые обряды.

10

Пресвитер или священник (греч. πρεσβύτερος — старец, старейшина) — вторая степень священнического служения, следующая после диакона и перед епископом.

11

Рукоположить (лат.)

12

О, воробышек, мой воробышек… (франц).

13

Моя вина (лат). Католическая молитва, с которой начинается исповедь.

14

Кесарю — кесарево, Богу — богово. (лат).

15

Игра слов. Money too (англ.) — деньги впридачу. Созвучно с маниту — аналог «души», «духа» или «силы», традиционных анимистических воззрениях североамериканских индейцев.

16

Песня «Опиум» группы Агата Кристи.

17

В духе Франции (франц.)

18

Ничтожество (итал.)

19

Отдай твое, пока оно твое, после смерти оно не твое… (лат).

20

Страж, хранитель (лат).

21

Княже преславный воинств небесных, святой архангел Михаил, защити нас в бою. Молитва «Ко святому Михаилу Архангелу».

22

Грехи сына превзойдут грехи отца (лат).

23

Афоризм Пьера Бомарше.

24

Кусок дерьма (ит.)

25

Пошел в жопу (ит.)

26

Городская стража в Древнем Риме.


home | my bookshelf | | Хронофаги |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу