Book: Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941-1945



Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941-1945

Питер Бамм

Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941–1945

Купить книгу "Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941-1945" Бамм Питер

Глава 1

Острый кусочек стали

Четко очерченная, выполненная в стиле барокко, далекая флотилия парила высоко над истерзанной войной землей. Белоснежные облака медленно плыли по бескрайнему украинскому небу. Они создавали игру света, время от времени бросая тень на окрестный пейзаж, состоявший из лесов и холмов.

На краю небольшого леса стояла крестьянская телега, а в ней находилась громадная бочка, заполненная не вином, а кое-чем гораздо более ценным – водой. К востоку гряда холмов становилась более пологой, напоминая нарисованный пейзаж. На третьей гряде зелень все еще не пожухла под палящим солнцем и четко просматривалась; четвертая гряда была скрыта за голубой вуалью. Между ними нес свои воды Днестр. Здесь и там двигались грузовики, то взбираясь на холм, то опять исчезая в ложбине; между деревьями поднимались дымки; откуда-то сверху был слышен звук летящего самолета.

На самом деле этот умиротворяющий пейзаж представляет собой поле боя. Немецкие войска пытаются форсировать Днестр. Ветер дует с запада, поэтому с опушки леса не доносится гул артиллерийской канонады, хотя река находится всего в четырех километрах от нас. В лесу медицинская часть разбила несколько палаток, замаскировав их кое-как ветвями ели и акации – акация уже начала сохнуть. Одна из палаток представляет собой операционную и, в некотором смысле, также является полем боя.

При упоминании об операционной у кого-то невольно всплывают в памяти белоснежный пол, покрытые кафелем стены, большое окно, покрытое инеем, сверкающая сталь операционного стола, над которым горит большая лампа, никелевые стерилизаторы, хирургические инструменты. Все эти атрибуты необходимы для того, чтобы избежать заражения, полностью избавиться от болезнетворных микробов; ни один из непростерилизованных или непродезинфицированных инструментов не должен прикасаться к ране. В полевом госпитале, который, как правило, расположен на некотором удалении от линии фронта, довольно легко создать все необходимые условия, но этого не так-то просто добиться в полевых хирургических госпиталях, которые открывают медицинские роты прямо на передовой. Судьба раненого человека в основном зависит от того хирурга, в руки к которому он попал. С каждым часом, который проходит от момента ранения и до оказания ему первой хирургической помощи, его шансы на спасение уменьшаются. Ранение в брюшную полость спустя 2 часа можно прооперировать с большим шансом на успех, но через 12 часов шансов на спасение раненого уже практически не остается. Поэтому исключительно важно расположить полевой хирургический госпиталь как можно ближе к передовой – даже если при этом он оказывается в зоне досягаемости вражеской артиллерии. Однако, с другой стороны, нет никакого смысла проявлять ненужный героизм и размещать его так близко к вражеским позициям, что его легко смогут уничтожить.

В самом начале войны штаб дивизии издал приказ, регламентировавший правила дислокации полевых хирургических госпиталей. Позднее мы сами стали выбирать места для их расположения. Когда нам приходилось делать операции во время отступления, мы должны были самостоятельно определять, как долго мы сможем делать операции в данном месте без риска оказаться в плену.

При выборе места для полевого хирургического госпиталя определяющее значение имеют три фактора. Первый должен учитывать ход сражения, второй – вражеский огонь, и третий – транспорт. Он нужен был как для доставки раненых в полевой хирургический госпиталь, так и для эвакуации их в стационарный госпиталь после оказания им первой хирургической помощи.

Организация такого полевого операционного центра не требует больших усилий и целиком зависит только от персонала. Единственное необходимое условие для этого – наличие воды. Обычно в штате каждой немецкой дивизии числились две медицинские роты, одна из них была моторизованной, а другая была оснащена транспортом на конной тяге. Личный состав последней часто пользовался велосипедами, хотя часто им приходилось передвигаться и пешком. Я был приписан именно к такой роте.

Крытые фургоны нашей медицинской роты выглядели как реквизит, оставшийся от войны 1870 года. Эти лошади, тащившиеся по проселочным дорогам и перевозившие медицинское оборудование, настолько же отстали от научного прогресса, как если бы они соревновались в скорости с «мессершмитами».

Пол операционной палатки представлял собой не что иное, как черную, немного сыроватую украинскую почву. Наклонные парусиновые стены были густо облеплены мухами. Не было никакого окна с покрытым инеем стеклом, а было только треугольное отверстие, служившее одновременно как входом, так и выходом. Для защиты от мух это отверстие приходилось закрывать одеялом. Стерилизация инструментов производилась на спиртовой горелке. Лампа освещения питалась от батареи. Инструменты и прочее оборудование были в полном комплекте и отвечали современным требованиям; в крытом фургоне, служившем амбулаторией, ничего не пропадало.

Ответственным за этот фургон был сержант Кинцль. Хотя его фамилия имела швабские корни, Кинцль до войны был пивоваром в Берлине. Он был первоклассным организатором и обладал врожденным даром все планировать наперед. Ни разу – ни во время наступлений или отступлений, находились ли мы на плацдарме или в «котле», будь то во время кишащего мухами знойного русского лета, или во время ледяной русской зимы – не было такого случая, чтобы у Кинцля под рукой не оказалось нужных лекарств. От него никто никогда не видел проявлений безумной храбрости, но он был ответственным, надежным человеком; сотни раненых должны быть благодарны ему за свое спасение.

Нам пришлось оперировать в этом месте в течение трех дней, так как именно три дня понадобилось на то, чтобы прорвать «линию Сталина». Какой убогой представлялась тогда эта палатка в небольшом лесу на берегу Днестра! Но впоследствии я часто вспоминал о ней – треугольный вход в операционную со стенами из парусины, через который санитары едва могли протиснуть носилки, в некотором смысле был волшебной дверью.

Солдат – просто человек – получил ранение. Он был ранен во время атаки и в мгновение ока стал совершенно беспомощным. До этого мгновения вся его энергия была направлена на продвижение вперед, на борьбу с врагом. Он настолько был погружен во все происходящее, что у него не было времени подумать о себе. Однако теперь он предоставлен сам себе: вид собственной крови заставляет его погрузиться в собственные проблемы. Еще мгновение назад он мог изменить ход истории, а еще через мгновение он не сможет помочь даже сам себе.

Через несколько часов на землю падает ночь. Его охватывает ужас. Неужели ему суждено умереть от потери крови? Найдут ли его? Не ранят ли его еще раз? Не отступают ли немцы? Не захватят ли его в плен русские?

Вечность проходит до того момента, когда несколько солдат оттащат его обратно кратчайшим путем. Здесь, в воронке от взрыва артиллерийского снаряда или в наскоро отрытой траншее, оборудован пункт первой медицинской помощи, там находится полковой врач. Раненого солдата перевязывают, накладывают шину и делают укол, чтобы облегчить его страдания. Затем его укладывают на свободное место, оставляя гадать, удастся ли ему отсюда выбраться. Наконец, его собираются отправлять дальше и грузят в машину скорой помощи. В конечном итоге он оказывается среди множества других раненых, лежа в полутьме. Напряженную тишину нарушают только стоны окружающих. Спустя долгий промежуток времени вновь появляется санитар. С того момента, когда пациент попадает в яркий круг света операционной лампы, он перестает быть просто несчастным, грязным, перепачканным кровью беспомощным телом, здесь, на операционном столе, вновь становится человеком, о котором заботятся и оказывают всю необходимую помощь.

Это маленькое чудо помогает совершить острый кусочек стали, который весит меньше 100 граммов и называется скальпелем. В нем сосредоточено мастерство хирурга, накопленное за многие годы учебы и работы; этот инструмент является воплощением многовекового опыта и своего рода символом современной организации медицинской службы в армии. А над всем этим, над этой маленькой палаткой в лесу, на берегу Днестра, под бездонным украинским небом развевается маленький гордый флаг, невидимый флаг, флаг гуманизма.

В тот момент мы еще не знали, придем ли мы под этим флагом к победе или к поражению.

Глава 2

На советской границе

«Линия Сталина», представлявшая собой линию укреплений на восточном берегу Днестра, была прорвана. Немецкие войска пересекли реку, а следом за ними инженерные подразделения переправили на противоположный берег несколько машин скорой помощи. Эти машины доставляли раненых с линии фронта на восточном берегу реки; некоторых из них на понтонах переправляли через реку; еще большее число машин скорой помощи доставляло раненых по пересохшему дну реки на обрывистый западный берег; большой гусеничный трактор затаскивал их наверх. Затем, уже на других фургонах скорой помощи, они попадали к нам. К тому времени мы уже переместились ближе к берегу реки, чтобы сократить им путь.

Мне надо было поехать в штаб дивизии, чтобы выяснить ситуацию. Только что прошла гроза, сопровождавшаяся сильным ливнем. Почти все машины быстро застревали в грязи: это было первое предупреждение относительно того, что нам ожидать от русской земли. Однако пока еще стояло лето; в течение нескольких часов солнце высушило всю грязь, образовавшуюся после грозы. Но во всех своих проявлениях – а их было много, и зачастую они были непредсказуемы – грязь оказалась таким же смертельным врагом для раненых, как и холод. Но пока мы еще в полной мере этого не осознавали.

Для поездки я выбрал лошадь. По дороге, когда я огибал опушку леса, я увидел протестантского капеллана, сидящего на земле. Он привязал свою лошадь к дереву и, казалось, что-то искал. Я спешился. Мы ранее были уже знакомы и испытывали по отношению друг к другу чувство симпатии. Впервые мы встретились в маленькой церквушке во Франции в 1940 году. Во время наступления под Шмен-де-Дам полевой хирургический госпиталь располагался как раз в ней. Церковь была разрушена во время Первой мировой войны, но затем старательно восстановлена, отчасти для этого была использована прежняя кладка. Старые камни отчетливо выделялись на фоне вновь отстроенных стен. У нас состоялась продолжительная дискуссия, касавшаяся круглых башен, покрытых черепицей, которые возвышались по углам. Не без чувства самодовольства ученый прочитал целую лекцию богослову; он ему объяснил, что башни такого типа, так называемые «круглые», можно найти на всем пространстве от Пиренеев до Южной Англии.

Всегда было крайне приятно встретить в зоне боевых действий кого-нибудь из старых знакомых. Первым делом вы испытываете чувство внутреннего удовлетворения и облегчения, что этот человек все еще жив. Затем каждый начинает рассказывать истории о том, что с ним приключилось за последнее время. Зачастую невозможно определить, где фантазия автора переплетается с реальными фактами. Но при встречах подобных этой есть шанс узнать какую-нибудь ценную информацию. Двое людей приветствуют друг друга, когда они встречаются в боевых условиях, точно так же, как и афиняне, наверное, приветствовали друг друга, когда они встречались на агоре:

– Τι υεωτερον? (Что нового?)

Мы сели вдвоем на стволе дерева с одинаковым чувством – словно мы сели за столик в кафе на бульваре.

У хирурга был хороший повод оценить самого капеллана и его работу. Когда хирург, слуга людей, достигает пределов своих возможностей, за дело берется слуга Господа. Он может указывать путь, начиная с того момента, когда ученый беспомощно разводит руками, к воротам, ведущим к вечности; это путешествие требует комфорта и подтверждения из источников знания более глубоких, чем те, которыми когда-либо располагала наука.

Раненый человек, который умирает в полевом хирургическом госпитале, не является инвалидом в прямом смысле этого слова. Это человек в полном расцвете сил, безвременно вырванный из жизни, не успевший многого сделать. Отчаяние молодого человека, которому судьба даровала еще несколько часов земной жизни, просто безмерно, и все те почести, которые во всем мире воздают павшим в бою, не могут уменьшить его страдания ни в малейшей степени.

Тогда перед умирающим человеком склоняется капеллан, – а в то время вокруг него другие раненые принимают пищу, – у него в руках нет ничего, кроме Книги, которая дает настоящее утешение. Очень часто я восхищался этими служителями Господа, многим они приносили успокоение в их последний час.

Даже сейчас я точно не знаю, как относиться к истории, которую мне тогда рассказал капеллан. Накануне днем к нам доставили интенданта, заведовавшего продовольственным складом. Взрывом шального снаряда, в нескольких километрах от линии фронта, ему оторвало левую руку и разворотило левое колено. Он был совершенно безвредным человеком: в первую очередь он заботился о бобах и ветчине и даже не помышлял стать героем. Мы сделали все, что только можно было, для обрубка его руки и ампутировали ногу. Он даже потерял не очень много крови; иногда, когда отрывает конечности, стенки кровеносной артерии сужаются, и их закупоривает сгусток крови, который через некоторое время рассасывается. Но пациент, этот мирный человек, который так внезапно попал в объятия смерти, испытал сильнейший нервный шок.

Состояние нервного шока, сопутствующее ранению, хорошо известно медикам, и его легко определить. Это органическое нарушение нервной системы, которое приводит к проблемам в кровообращении, перебоям пульса, сокращениям мышц и к сбою некоторых других функций организма. Все эти нарушения связаны с работой головного мозга.

Несмотря на все наши усилия, нам не удавалось вывести пациента из этого состояния. Когда я отправлялся в путь, он был при смерти.

Он попросил священника отослать имевшиеся у него часы его жене: это был ее подарок. Он их носил на утраченной ныне левой руке. Он точно описал место, где его ранили; как раз та самая опушка леса, где мы сейчас сидели. Это было последнее желание несчастного человека, который встретил смерть в заботах о доверенном ему складе.

Как священник, так и хирург занялись поисками воронки от снаряда. Это оказалось довольно просто, так как вокруг лежали поваленные деревья. На оторванной руке сидела ворона. Часы все еще шли…

Когда я добрался до штаба дивизии, то застал там начальника штаба, сидевшего на маленьком раскладном стульчике. Он как раз завтракал ветчиной и бобами, доставая их из жестяной банки. Майор Генерального штаба был лицом достаточно важным. Но этот великий человек был настроен дружелюбно. И на это была своя веская причина. С точки зрения командования, наличие первоклассной медицинской помощи для раненых помогало поддерживать высокий моральный дух в войсках. Кроме того, этот проницательный человек понимал, что никто не даст ему более достоверной информации о реальном моральном состоянии солдат, чем полевой хирург. Легкораненые всегда были весьма словоохотливы, они все еще были полны впечатлений от только что пережитых ужасов. Из обрывков информации, обычно отражавших ситуацию на крохотном участке фронта, а также по той манере, в которой люди о ней рассказывали, опытный слушатель всегда мог получить ясное представление о преобладающих настроениях. Майор как раз об этом и расспрашивал меня, кроме того, я поделился с ним некоторыми своими личными впечатлениями. Успех наступления воодушевил людей и вдохновил их на новые, еще большие подвиги.

Затем я расспросил майора относительно небольшой деревушки Голеркани, расположенной на правом берегу реки, куда мы собирались перевести наш полевой хирургический госпиталь. Он одобряюще улыбнулся. Деревушка находилась как раз возле переправы, сооруженной подразделениями дивизии. Он уже отдал приказ, чтобы там построили мост. Затем он взглянул на меня и несколько иронично сказал:

– Но Тимошенко стреляет по ней из своих тяжелых орудий!

В таких случаях приличия требовали того, чтобы один из собеседников пожал плечами и сказал: «Ну и что!»

– Почему мы не можем их уничтожить?

– Орудия находятся примерно в двадцати километрах от наших позиций и так хорошо замаскированы, что авиационная разведка не может их засечь. Мы послали за подразделением, оснащенным звукоуловительными приборами.

– Расскажите мне, кто он такой, этот Тимошенко?

Вот тогда я впервые и услышал о маршале Тимошенко, который, как утверждали, командовал всем южным флангом обороны русских, упиравшимся в Черное море. Майор познакомился с маршалом, когда, будучи офицером рейхсвера, он был направлен в Москву. Тимошенко был человеком блестящего ума, и майор считал его лучшим из тех командиров, которыми располагали русские. Простое здравомыслие маленького человека сводилось на нет осознанием величия тех событий, которые он мог наблюдать каждый день и которые сбивали его с толку. Я выразил свое удивление по поводу того, что мы так глубоко проникли на территорию русских, не встретив, по сути дела, серьезного сопротивления.



Майор засмеялся:

– Понятно, что ты не хранишь географический атлас среди своих медицинских инструментов! Сопротивление? Зачем русским стоять до последнего на берегах Днестра, если они могут организовать гораздо более эффективную оборону на берегах Волги?

Он вытащил карту России из кармана. На этой карте то расстояние, которое мы смогли преодолеть за последние три недели, по сравнению с остальной территорией страны было столь незначительным, что его едва можно было разглядеть. Фактически нам так и не удалось провести окружение сколько-нибудь значительных сил Тимошенко. В течение летней кампании 1941 года он отвел свои силы к Дону. Зимой мы в полной мере осознали, что они сохранили свою боеспособность.

В Голеркани имелось старое здание школы, построенное еще в царское время, нас оно привлекло своими крепкими каменными стенами. Военные строители, которые ранее заняли деревню, охотно освободили его для нас. Имелся строгий приказ, что полевым хирургам должен предоставляться приоритет при выборе помещений, но на этот раз все было сделано просто из дружеских побуждений. Командиром этой строительной части был наш старый знакомый капитан Штуббе. Он служил в качестве инженера еще в годы Первой мировой войны и был родом из городка Пирна, что на Эльбе. Он был настоящим служакой; чувствовал себя в военное время нужным и счастливым человеком, поскольку в полной мере мог применить некоторые из тех навыков, заложенных в него природой и которые были совершенно бесполезными на его мельнице в Пирне.

Мы впервые встретились с капитаном Штуббе в Болгарии. Наша часть получила приказ разместиться в одной из долин среди Родопских гор, вблизи южной границы этой страны. На лошадях мы добрались до вершины горы, затем спустились вниз, чтобы изучить долину с помощью биноклей, и неожиданно увидели сцену, словно заимствованную из книги. В тени громадного скального навеса, возвышавшегося над берегом реки, за только что сколоченным столом, под акацией, сидел толстый человек в штанах с подтяжками и пил нечто, напоминавшее кофе. Мы все сошлись во мнении, что перед нами любитель красивой жизни, и подъехали к нему на лошадях. Это и был капитан Штуббе. Он посмотрел на нас своими проницательными маленькими глазками, в которых читалось некоторое недоверие. Тем не менее, он предложил нам только что заваренного кофе, отвергнув при этом все наши ссылки на недостаток времени, заявив, что он вскипятит воду на ацетиленовой горелке в течение 30 секунд. Нам удалось отправиться в обратный путь только вечером, когда он пообещал нанести нам ответный визит, при этом мы здорово накачались водкой его собственного изготовления.

Штуббе с виду был человеком неприветливым, но на самом деле он всегда был готов прийти на помощь. Он был хитрым как лиса при поисках продовольственных запасов, испытывал чувство особой гордости за построенные им мосты, при этом равнодушно относился к почестям и наградам. Его главным богатством были 12 пятнадцатитонных тракторов, эти громадные машины тащили за собой понтоны для строительства мостов по просторам России, и им были не страшны ни грязь, ни снег. Мы всегда обращались к капитану Штуббе, когда испытывали трудности с транспортом, и он никогда не оставлял нас в беде. Однажды он даже прислал свои громадные машины за 100 километров, чтобы помочь эвакуировать раненых.

На берегах Днестра мы встретились вновь. В последний раз я его видел в знаменитом китайском ресторане, располагавшемся напротив королевского дворца в Бухаресте. Он угощал цыганский ансамбль шампанским. Капитан Штуббе, подобно большинству саксонцев, был очень музыкальным.

Один из понтонов был спущен на воду, и громадная лебедка тащила его к берегу. Как и предсказывал майор из штаба, русские начали обстреливать деревню: два разрыва, пауза, два разрыва, пауза… Ударная волна от разрывов снарядов сильно била по ушам. Мы установили их калибр, найдя один из неразорвавшихся снарядов на кладбище. Деревня располагалась на склоне холма, поэтому под огнем оказалось только несколько домов, располагавшихся на самой его вершине. Мы находились вне зоны обстрела. Но оставлять раненых в районе, который все еще находился под огнем врага, мы не имели права.

Трактор, который доставлял раненых на вершину прибрежной кручи и сбивал комками мягкую украинскую землю на пути от расположенного в низине русла реки, был предоставлен нам капитаном Штуббе. «Бедняжки», – причитал он; даже расход 125 литров бензина в час, которые он выделял из своего последнего резерва, не казался ему слишком большой потерей, если шел на пользу этим «бедняжкам».

Глава 3

Наука и страх

Пока я делал операцию, русские вели из дальнобойных орудий беспокоящий обстрел. Впервые я попытался сделать вид, что просто не замечаю его. Вся бригада хирургов, которой ранее никогда не приходилось бывать на передовой, последовала моему примеру.

Поведение небольшого коллектива во многом зависит от поведения руководителя. Но при разрыве артиллерийского снаряда, от которого, как при землетрясении, содрогается земля, даже если это происходит в нескольких сотнях метров от вас, может начаться паника. Это инстинктивная реакция, редко кто с ней может совладать. В такой ситуации хирург может скальпелем нанести повреждение пациенту.

Примерно в течение 20 секунд был слышен звук летящего в нашу сторону снаряда, и я отложил скальпель в сторону еще до того, как раздался взрыв. Еще через мгновение мы услышали, как совсем недалеко пролетел громадный осколок. Окна в школе были большими и низкими, почти доходившими до земли.

Затем появляется мысль, что надо остановить операцию, кто-то предлагает укрыться за крепкими каменными стенами. Но поскольку я остался на месте, все остальные также, естественно, последовали моему примеру. Со стороны можно было наблюдать довольно забавную картину. Сержант Германн, мой главный ассистент, и я сидели под стенами с поднятыми вверх руками, чтобы не запачкать наши простерилизованные резиновые перчатки. В течение некоторого времени у несчастного раненого не было никакой защиты от осколков снарядов.

Капрал Кубанке – до войны он работал ночным официантом в одном из берлинских баров – был наделен врожденным берлинским остроумием и способностью оценивать ситуацию одной фразой.

– Герои в белом, – проворчал он, глядя невинно на подвал. – Подстегиваемый страхом, вежливый хирург разрезал глубже, чем полагалось…

Мы рассмеялись. Капрал Кубанке после стерилизации инструментов выглядел точно так же, как и тогда, когда он расставлял бутылки перед посетителями бара, стоял в хорошо защищенном углу. После нескольких последовавших взрывов Германн и я все еще оставались возле операционного стола.

К середине дня полевой хирургический госпиталь был пуст. На некоторое время раненые перестали поступать. Строительство моста через реку было завершено. В конце концов стих даже артиллерийский обстрел.

Я послал за нашим вестовым. Все звали его Самбо, и, как и многие другие из нашей части, он был родом из Берлина. Если уж вам довелось попасть на войну, то лучше всего воевать в компании с берлинцами. Они неукротимы. И не только тогда, когда дела идут хорошо: чем хуже складывается ситуация, тем нагляднее видны их высокий боевой дух и острота ума.

Самбо был родом из района Мюнцштрассе – Коппенплац, одного из самых неблагополучных районов города. Это был крепкий, хитрый и жизнерадостный молодой человек с широким славянским лицом. Казалось, что его рот был специально предназначен для широкой ухмылки, с помощью которой капрал мог выражать целую гамму различных настроений. Он был отличным водителем. В люльке его мотоцикла неизменно находилась какая-нибудь добыча, и он всегда был готов сменять ее на что-нибудь. Даже сам мотоцикл был военным трофеем: это был тяжелый «Харлей-Дэвидсон», который Самбо «нашел» во Франции. Самбо был парень не промах: он всегда знал, где нужно искать то, что он хотел.

Находчивость вестового является вопросом жизненной важности для той части, в которой он служит. Все блестящие приказы окажутся совершенно бесполезными, если они не дойдут до тех, кому они предназначены.

Необходимо помнить о том, что во время маневренной войны штабы дивизий, в которых принимается большинство решений, часто меняют свое местоположение. В течение последующего года Самбо из Коппенплац выработал у себя замечательную способность безошибочно ориентироваться на громадных пространствах между Бессарабией и Кавказом. Мы крайне редко могли снабдить его картой. Однако Самбо гордился тем, что и так может добраться до любого места, – и на самом деле добирался.

На этот раз перед ним стояла простая задача. Я отправил его к капитану Штуббе, чтобы пригласить того на завтрак. Теперь мы сидели на солнышке.

– Я незнаком, – сказал Штуббе, – с этими проклятыми дальнобойными орудиями. Но они мне совсем не нравятся.

– Мне также, но с этим ничего нельзя поделать.

– Сразу же после завтрака, – сказал Штуббе, – они собираются стрелять конкретно по нас.

– Откуда ты знаешь?

– Мой дорогой доктор, пораскинь спокойно мозгами. Наши русские друзья сейчас едят свой борщ. Когда они его доедят, то откроют огонь по другой половине.

– Что за «другая половина»?

– Другой половине сектора обстрела. При артиллерийском обстреле цель условно делится на два полукруга. В течение двух часов они обстреливали один из секторов, теперь в течение двух часов будут обстреливать другой сектор.

Это был удачный повод для Штуббе, чтобы изложить свою теорию. Сержант Германн, который прислушивался к нашему разговору, внезапно встрял в него:

– Самбо нашел одинокую ферму к югу от деревни, менее чем в километре отсюда. Она идеально подходит для полевого хирургического госпиталя, к тому же там есть сад, где полно спелых вишен.

Я оказался в глупом положении. Скорее всего, капитан Штуббе прав. Артиллерийский обстрел значительно затруднит нашу работу. Конечно, я всегда смогу оправдаться, заявив, что передислокация госпиталя была вызвана необходимостью обеспечения безопасности раненых. Но у меня не было приказа, а была только неприятная дрожь в коленках; то есть я испытывал чувство, называемое страхом. Это чувство знакомо всем, и каждый знает, что другие также могут его испытывать, но не все об этом говорят. Страх был запретной темой. В конечном итоге было явным безумием спасать свое лицо ценой потери чьей-нибудь жизни, причем только для того, чтобы выиграть всего один день, так как затем все равно придется менять свое местоположение.

Я отдал приказ о передислокации полевого хирургического госпиталя на ферму, расположенную к югу от деревни. Первым делом, перебравшись туда, мы набросились на вишни, которых мы наелись до отвала. Затем стали поступать новые раненые. Мы опять начали делать операции. Спустя час в операционной появился Самбо и закричал:

– Старая школа в деревне уничтожена прямым попаданием снаряда!

Сержант Германн и я взглянули друг на друга с кислыми ухмылками.

Когда в старую школу, построенную еще в царские времена, попал снаряд, серьезные ранения получили три солдата, находившиеся рядом с ней. Они были приписаны к понтонному парку Штуббе. Поэтому мы приложили все усилия, чтобы спасти от смерти как можно больше людей. Молодым солдатам отдавалось предпочтение перед теми, кто принимал участие еще в Первой мировой войне. Благодаря проницательности капитана Штуббе, предсказавшего поведение артиллеристов, я заслужил репутацию человека, обладающего шестым чувством и умеющего предвидеть приближение опасности. Позднее это всегда давало мне возможность проявлять осторожность при выборе места дислокации полевого хирургического госпиталя. Мои подчиненные, разумеется, были очень довольны тем, что я обладал таким чувством. И оно на самом деле было; но часто оно было всего лишь только ширмой, а мотивы при этом могли быть совершенно разными. Но – при всем при этом – нет никакого сомнения, что от этого была большая польза.

Поскольку мы больше не находились под обстрелом, мы могли оставлять у себя ненадолго тех раненых, чья немедленная эвакуация сразу после операции представляла собой известные трудности.

К нам поступило двое солдат, служивших в артиллерийской батарее, они оба были ранены от взрыва одного и того же снаряда. Один из них был молодым симпатичным лейтенантом, у которого оторвало мочку левого уха, а другой был капралом, у которого осколком было пробито бедро. Капрал потерял много крови до того, как полковой врач на пункте первой медицинской помощи смог наложить ему повязку на бедро поверх раны, и теперь он находился в состоянии коллапса.

Подобный шок, или сосудистый шок, это отнюдь не то же самое, что нервный шок. В первую очередь он связан с понижением давления, вызванного значительной потерей крови. В таких случаях лучше всего помогает переливание крови. Его делают до операции; так как пациент без этого может просто ее не перенести. С помощью специального приспособления кровь из вены на руке донора поступает в вену на руке пациента. При этом существует опасность свертывания крови, кроме того, в приспособление для перекачки крови нельзя допускать доступа воздуха, так как в течение всего нескольких секунд воздушный пузырь может привести к закупорке важной кровеносной артерии, а это приведет к внезапной смерти пациента. Это называется эмболией.

Всегда производит глубокое впечатление вид бледного, часто пожелтевшего и находящегося в практически бессознательном состоянии пациента, который медленно приходит в себя после этой процедуры в течение последующей четверти часа. Сердце начинает биться сильнее, так как получает большое количество крови, и оно начинает ее перекачивать. Постепенно щеки пациента приобретают нормальный цвет. В конечном итоге он полностью приходит в себя и даже может принимать участие в разговоре.

В данном случае молодой лейтенант послужил донором для капрала. Их группы крови совпадали. Как обычно бывает в таких случаях, после переливания крови пациент, получивший ранение в бедро, быстро пришел в чувство.

Ранения такого типа, во время которых происходит повреждение не только кости, но и мягких тканей, вызывают наибольшие опасения у военных хирургов. Это одно из самых опасных ранений, поскольку при нем появляется риск возникновения гангрены. В таком случае жизнь раненому можно спасти только с помощью ампутации. Но это слишком высокая цена! Конечно, если хирург решает спасти ногу и все идет хорошо, это не может не вызывать удовлетворения. Однако, если он решает не делать ампутацию, а затем выясняется, что он не может спасти ногу, жизнь пациента оказывается под угрозой. Подобное решение принять не так-то просто; но хирург не может от него уклониться, он должен занять четкую позицию. Наиболее надежным советчиком в таких случаях обычно является его собственный опыт. Однако всегда остается некоторый элемент неопределенности, назовем его фактор «X», который обычно зиждется не на доводах разума, а на подсознательных инстинктах. Бывали сомнительные случаи, когда решалось, стоит ли пациенту для спасения его жизни удалять руку или ногу, а в других случаях подобные сомнения даже не возникали.

В самом начале войны мы стояли на очень консервативных позициях в том смысле, что любой ценой пытались сохранить раненым их руки и ноги. Это стоило жизни многим хорошим людям. Позднее, когда условия стали постепенно ухудшаться, мы стали действовать более решительно.

В данном случае решение принять было просто. Обследование раны показало, что повреждение мягких тканей было не очень значительным. Не возникло особых трудностей при обработке всей поверхности раны. Мы обработали рану и наложили большой пластырь, оставив в нем небольшое отверстие, через которое можно было следить за процессом ее заживления, не удаляя при этом повязки.

Вечером санитар рассказал нам о том, какой была реакция пациента на предпринятые нами меры. Он отошел от действия обезболивающих лекарств и спросил, что с ним сделали. Естественно, он был очень рад тому, что мы не ампутировали ему ногу. Когда ему сообщили, что кровь для переливания ему предоставил его лейтенант, он спокойно заметил:

– О, теперь у меня в венах течет офицерская кровь. Теперь я должен требовать повышения.

После этой тирады он выкурил сигарету, а затем погрузился в крепкий сон выздоравливающего человека.

Я не знаю, жив ли он до сих пор? Он мог вернуться в свою часть, когда его нога зажила, и теперь, возможно, валит лес где-нибудь вблизи полярного круга, но не исключено, что он уже давно похоронен где-нибудь на просторах России.

Глава 4

Работящие ангелы

С течением времени мои подчиненные научились приспосабливать под операционные даже самые жалкие лачуги, разбросанные по степи. Я на самом деле испытывал искреннее восхищение и свою полную беспомощность, когда видел, с каким мастерством они это делали. Обеспечение светомаскировки всегда представляло известные трудности. Хотя авиация русских стала представлять собой реальную угрозу только ближе к концу войны, хищная, кровожадная птица кружила над нашими головами почти каждую ночь и время от времени бросала бомбу где-нибудь в непосредственной близости от нас. Солдаты называли этого ночного посетителя «сеялкой». Она никогда особо нас не беспокоила, так как газовая горелка, использовавшаяся для стерилизации, и генератор, обеспечивавший электричеством осветительные лампы в операционной, производили такой сильный шум, что он заглушал шум от самолета.



Дверь из импровизированной операционной обычно вела прямо на улицу. Как правило, мы ее занавешивали конскими попонами. Благодаря этому из дома свет не проникал наружу, когда кто-нибудь выходил из комнаты или входил в дверь, но, разумеется, входное отверстие должно было быть достаточно большим, чтобы через него могли пройти двое санитаров с носилками.

Мы всегда работали при искусственном освещении, и благодаря этому всегда казалось, что мы работаем ночью. Атмосфера внутри операционной была густо пропитана запахом крови, пота, алкоголя, а также эфира. Время от времени я выходил наружу, чтобы сделать несколько глотков свежего воздуха, и каждый раз я приходил в легкое замешательство, увидев на небе сияющее солнышко.

Когда я заканчивал очередную операцию, а мои умелые помощники были заняты тем, что накладывали на рану повязку, то обычно присаживался на маленький ящик, прислоняясь спиной к стене, чтобы немного передохнуть. Я выкуривал сигарету, держа ее, во избежание заражения, стерилизованным хирургическим пинцетом. Рядом со мной стоял санитар и помогал мне выпить чашечку кофе. Если бы я касался чашки, то мне приходилось бы производить дезинфекцию рук каждый раз после того, как я позволял себе короткий отдых.

После завершения перевязки раненого укладывали на носилки. Это требовало определенного мастерства, так как пациент мог испытывать сильные боли. Обычно это делали два опытных санитара, научившиеся синхронизировать свои движения. В нашей хирургической команде служил сержант Майер. Перед войной он успешно занимался розничной торговлей где-то в западной части Берлина; он даже и не подозревал, что у него имеются способности к медицине. Он довел процедуру перевязки до уровня настоящего искусства, особенно удачно ему удавалось накладывать разного рода пластыри. Это был высокий, крепко сколоченный человек, всегда сохранявший непоколебимое спокойствие, и при этом, надо же такому случиться, был страстным футбольным болельщиком. Кроме того, он был искренне к нам привязан. Однажды, возвращаясь из отпуска, он попал в маршевую колонну и получил приказ остаться в другой части. Он просто дезертировал из нее и вернулся к нам; впрочем, он был достаточно хитер и смог стащить свои документы в неразберихе, царившей в той части, и привезти их с собой. Ему помогло то обстоятельство, что его фамилия была Майер, которая весьма часто встречается в Германии.

Казалось, что сержант Майер может стоять на ногах, подобно скале, в течение многих часов и даже дней. Я никогда не видел его уставшим. Он был настолько силен, что мог самостоятельно переложить раненого с операционного стола на носилки. Я до сих пор вспоминаю эти яростные, быстрые и мощные движения, а также его особую, исключительную вежливость. Мы звали его «работящим ангелом».

После того как пациент оказывался на носилках, капрал Кубанке укладывал рядом с ним его стальную каску, противогаз и сумку для провизии. Это входило в его обязанности. Если пациент был в сознании или хотя бы в полусознании, санитары часто отпускали различные шуточки:

– Люби свою подружку. Пришли нам открытку из Берлина!

Когда его выносили, хирург бросал на пациента прощальный взгляд. И на самом деле, крайне редко случалось так, что ему приходилось видеть его вновь, хотя, по всей вероятности, на этот раз его жизнь была вне опасности.

После короткого перерыва приносили следующего раненого, и так продолжалось час за часом, день за днем, год за годом. Это был мрачный конвейер, тянувшийся из самой гущи битвы к нашей операционной. Мы не могли никому выказывать особого предпочтения: мы просто не могли себе этого позволить. Иначе вскоре мы бы оказались в состоянии полного нервного истощения и не смогли бы дальше работать. Симпатия является естественным чувством простого человека, который не может дать больше ничего. Для нас оказание помощи очередному раненому было просто новой работой. И наши усилия не всегда были только физическими. Без сомнения, хорошая физическая подготовка, точно так же, как и профессиональное мастерство, необходимы для любого хирурга, но на него налагается величайшая ответственность, так как любой раненый вправе ожидать, что его проблема будет решена наилучшим для него образом. Сотый пациент имеет точно такие же права, как и первый; каждый из них представляет собой неповторимую и уникальную личность. Но бывали случаи, когда мы не в силах были помочь.

Мы ничего не знали о том, как эти люди жили раньше, и у нас не было времени спрашивать их об этом. Всегда имелось несколько раненых, лежавших в приемной и дожидавшихся своей очереди на операционном столе. А также всегда существовала вероятность того, что прибудет очередной фургон скорой помощи, заполненный ранеными в критическом состоянии, которым придется оказывать срочную помощь.

Была ли у этого солдата жена, которая никогда ему не писала? Был ли он художником или писателем, который все еще надеется нарисовать свои лучшие картины или написать свою лучшую книгу? Был ли это мерзавец, о котором никто не будет особо жалеть? Как бы то ни было, он был человеком, и ему нужно помочь. И это было все, что нам о нем известно.

Я все еще сидел на своем маленьком ящике. Раненому в первую очередь надо было удалить остатки одежды возле той части тела, в которую он был ранен. В случае необходимости, чтобы уменьшить боль, это можно было сделать с помощью больших портняжных ножниц. Если было надо, то разрезались и сапоги. Ближе к концу войны мы получили приказ, согласно которому сапоги разрешалось разрезать только в самом крайнем случае. Однако в приказе ничего не говорилось о том, что тем самым раненому можно было причинять лишнюю боль. В конечном итоге пришел приказ, согласно которому с мертвых надо было снимать сапоги. Похороны на войне обходятся без излишних церемоний; но все-таки было обидно, что для солдата, погибшего в бою, пожалели пару сапог.

Сержант Майер ухитрялся раздевать раненых ловко и осторожно. Когда он делал это, то отпускал несколько непристойных шуточек, благодаря этому раненый начинал думать, что на самом деле дела его не так уж и плохи, как он сам полагал.

А как мужественно вели себя раненые! Даже сдавленные стоны раздавались редко. Очевидно, их успокаивали сильные, умелые руки окружавших их людей. Здесь, вдали от ужасающего одиночества на поле боя, избавившись от страха попасть в плен, человек медленно начинал поднимать трепещущий флаг надежды.

В операционной мой ассистент прилег отдохнуть подальше от только что простерилизованных инструментов. Анестезиолог готовит маску с наркозом. Врач обследует раненого солдата, пытаясь понять, надо ли ему делать переливание крови. Затем хирург встает со своего ящика. Помощник помогает ему надеть резиновые перчатки, обсыпанные внутри пудрой. Ловким движением он сперва просовывает руку в правую перчатку, затем и в левую, а потом плотно их натягивает. Раненый наблюдает за каждым его движением. Что он думает обо всем этом? Эти создания в своих резиновых перчатках больше всего напоминают мясников. А он все еще не знает, кто именно из них является хирургом, кто именно из них держит его жизнь в своих руках.

Затем хирург смотрит на него:

– Сколько вам лет?

– Когда вы были ранены?

– Где вы были ранены?

У вас нет возможности долго разговаривать, для этого просто нет времени; но в любом случае вы можете сказать раненому несколько ободряющих слов. Очень важно внушить пациенту уверенность.

Бинты удалены, рана осмотрена. Иногда диагноз поставить несложно. Достаточно осмотреть входное и выходное отверстия от пули, чтобы оценить степень повреждений. Траектория полета пули редко проходит сквозь тело по прямой линии. Это бывает только в тех случаях, когда огонь велся с близкого расстояния, да и то далеко не всегда в этом можно быть уверенным. Иногда случаются совершенно невероятные вещи. Я помню человека, который был смертельно ранен прямо в середину лба. Пуля прошла навылет и вышла в затылочной части. По всем правилам, он должен был умереть, но случилось невероятное: пуля прошла сквозь череп, не задев жизненно важных центров. И таких необычных случаев можно вспомнить великое множество. Когда входное и выходное отверстия от пули найдены, вы должны оценить, какие внутренние органы при этом могут быть задеты.

Труднее всего приходится в тех случаях, когда пуля застревает в теле. По характеру входного отверстия вы пытаетесь определить, где она может находиться. Но насколько глубоко она вошла в тело? По неведомой мне по сей день причине, было запрещено пользоваться металлоискателем при обследовании раны. Но тем не менее, я им часто пользовался; любой член нашей бригады улыбался в тот момент, когда с помощью металлоискателя удавалось найти глубоко застрявший в теле кусочек металла. Но такие удачи случались редко, гораздо реже, чем хотелось бы. Лучше всего поддавались лечению конечности. Поначалу раненый лежал раздетым. Даже при этом я не всегда мог найти пулю, но, по крайней мере, у нас была возможность правильно одеть раненого. Люди, входившие в состав операционной бригады, которые всегда присутствовали в полной тишине при обследовании, с течением времени сами становились прекрасными диагностами.

Очень часто одного взгляда на поврежденную конечность было достаточно для того, чтобы понять, что без ампутации не обойтись.

То, что было на самом деле сложно, так это принять решение в сомнительных случаях – например, если имеешь дело с сильными повреждениями конечностей. Спасать или ампутировать? Наибольшую сложность представляли ранения в брюшную полость, грудь, спину и шею. В таких случаях использование металлоискателя было особенно необходимым. Надо было использовать все доступные методы диагностики.

Для этого существовала четко расписанная и хорошо разработанная процедура. В первую очередь хирург записывал все внешние признаки: состояние входного и выходного пулевых отверстий, выражение лица, чувствительность к боли, упругость брюшной полости, учащенное дыхание и тому подобное. Это позволяло ему поставить предварительный диагноз. Затем он пытался найти другие симптомы, которые позволили бы определить, верен ли был предварительный диагноз. Основываясь на всей совокупности симптомов, он ставил окончательный диагноз. Чтобы сделать это, он должен учитывать все возможности – но при этом он должен выбрать только одну из них. Это требует высокой собранности и способности свободно ориентироваться в накопленных современной хирургией знаниях. В некотором роде его труд можно сравнить с радаром, который ищет крошечный самолет в стратосфере. Настоящее мастерство хирурга в военное время проявляется и в том, что вам по 20 раз за ночь приходится собираться с силами, хотя при этом вы можете находиться в состоянии полного физического истощения. Хирург не имеет права уклоняться от выполнения своих обязанностей. Он сразу же должен приступать к их исполнению. Иначе через несколько минут его скальпель может оказаться уже бесполезным. Это может стоить жизни храброму человеку, у которого не было возможности самостоятельно выбирать, кто будет его оперировать.

Удачные и неудачные диагнозы! В этих грязных, пыльных хатах, разбросанных по обширной украинской степи, я с благодарностью вспоминал уроки по хирургии своего старого учителя. Он учил нас быть безжалостными. Он учил нас также тому, что у хирурга должно хватать мужества в случае необходимости разрубить гордиев узел – у него должно хватить мужества признать свою ошибку.

– Обезболивающие, пожалуйста…

Глава 5

Другая рука

Вероятно, через мои руки прошли тысячи раненых, но отчетливо я запомнил только нескольких из них. Раненый человек как бы выныривает из ужасающей темноты в этом маленьком, ярко освещенном убежище. Но хирург обращается к нему всего лишь с несколькими словами. Он смотрит на лицо раненого всего лишь в течение нескольких секунд. Затем на лицо пациенту надевают маску с наркозом и накрывают стерильными полотенцами; он становится просто «случаем» с определенным набором симптомов, которые следует изучить внимательно, продуманно и оценить с научной точки зрения. Главной целью всего этого является спасение человеческой жизни. Сохранение его физических данных до максимально возможной степени при этом является второстепенной задачей. Обратимся вновь, например, к вопросу о том, стоит или не стоит ампутировать конечность. Бывают ясные случаи, когда конечность сильно повреждена, и другого выбора просто не остается. Бывают также несомненные случаи и другого рода, когда ранение легкое, и вопрос об ампутации просто не возникает, даже если повреждены суставы. Суставы наиболее чувствительны к инфекции. Но бывают сомнительные случаи, когда неясно, надо ли производить ампутацию. При этом хирург, который преследует цель спасти как можно больше жизней своих пациентов, может ампутировать множество конечностей, которые можно было бы сохранить. Осторожный хирург спасет пациентам руки и ноги, которые другой без тени сомнения ампутировал бы, но за всю свою карьеру он потеряет многих, которые могли бы еще жить.

Мы все встречали в своей жизни человека, который заявлял: «Доктора хотели ампутировать мне ногу, но я отказался. Посмотрите, моя нога цела». Эта история всегда выставляет хирургов в невыгодном свете. А вот истории другого рода вы не услышите. Человек, который мог бы ее рассказать, мертв. Он отказался от ампутации, и это стоило ему жизни.

Понятно, что тяга к жизни и хорошее настроение пациента являются важными факторами при хирургическом вмешательстве. Временами хирург может себе позволить рисковать, полагаясь на здоровый оптимизм раненого, хотя, конечно, это будет неправильно, если подобным образом хирург попытается снять с себя ответственность. Отчаяние от потери конечности возрастает с течением времени. Решение не жить с искалеченным телом скоротечно, но смерть – вечна.

Ко всем этим соображениям следует добавить еще одну особенность проведения хирургических операций в военное время, которая весьма отличается от проведения таковых в мирное время. Вопрос о ситуации на фронте, вопрос о том, оперировать или нет, зависит не только от медицинских показаний. Тактическая ситуация также играет немаловажную роль.

Хирургия во время наступления очень отличается от хирургии во время отступления, хирургия летом – это далеко не то же самое, что хирургия зимой. Во время наступления активное противодействие противника постепенно уменьшается. Противник пытается отвести свою артиллерию в безопасное место. Его воздушное прикрытие задействовано над линией огня или же пытается не допустить сосредоточения сил противника. Вы можете оставить раненых на сборном пункте, и им будет оказана помощь после короткой транспортировки, так как полевые госпитали также продвигаются вперед.

Однако во время отступления огневая мощь противника постоянно возрастает. Раненых приходится сразу же эвакуировать. Полевой хирургический госпиталь должен быть готов в час приближения опасности трогаться с места, часто не имея возможности разрешить трагическую дилемму – бросать или не бросать раненых. Если исходить из этической точки зрения, в такой ситуации правильно было бы остаться вместе с ранеными. Но на практике это означает потерю сотен жизней. Дивизия, которая лишится одного из двух своих полевых хирургов, вскоре столкнется с определенными трудностями. Второй из оставшихся хирургов не сможет восполнить эту потерю, так как и без того уже работает на пределе своих возможностей.

Летом не так уж и трудно сохранить раненую конечность с нарушенным кровообращением. Но в холоде конечность начинает воспаляться, и вскоре возникает гангрена. Когда эвакуация из полевого хирургического госпиталя в тыл откладывается несколько раз, температура воздуха становится жизненно важным фактором, который может иметь для раненых исключительно тяжкие последствия.

У нас уже была довольно комичная прелюдия к ситуации подобного рода, которая в последние годы войны стала довольно обычной. Пока армия под командованием Тимошенко быстро откатывалась по направлению к новой линии обороны, располагавшейся вдоль берега Днепра, мы вновь разместили свой госпиталь в палатках, разбив их в нескольких километрах к востоку от Днестра. В течение нескольких дней шел сильный ливень. Практически все машины тонули в грязи. А мы каждый день сообщали нашему начальству в армейский корпус, что в тыл было отправлено от 70 до 100 раненых. Начальник медицинской службы корпуса находился на другой стороне Днестра. В течение нескольких дней он пытался добраться до нас, чтобы устроить одну из очередных проверок. Но каждый раз его машина застревала в грязи. И когда он возвращался в свой штаб пешком, он всегда находил наше послание, извещавшее его о том количестве раненых, которое мы отправили в тыл. В конечном итоге он все-таки появился в нашем полевом хирургическом госпитале, причем в очень дурном расположении духа. Госпиталь был пуст, за исключением одного пациента, которого мы тщательно скрывали.

В соответствии со странной армейской психологией командир нашей роты, благодаря которому эвакуация раненых осуществлялась весьма успешно, не получил никакой благодарности. Вместо этого он получил «ракету», а точнее говоря, целый их залп. Начальник медицинской службы корпуса поинтересовался, с помощью каких транспортных средств мы эвакуируем раненых. Мы поняли, что он не доверяет тем цифрам, которые мы ему сообщали. Естественно, это чудо стало возможным только благодаря тракторам, которые нам предоставлял капитан Штуббе. Но мы пообещали капитану, что никому не расскажем об этом, и сдержали свое слово. Это было сделано отнюдь не из эгоистических соображений. Не было никаких сомнений, что если мы раскроем наш секрет, то начальник медицинской службы корпуса будет постоянно пытаться позаимствовать тракторы у командира понтонеров. Непосредственным следствием этого будет то, что капитан Штуббе просто перестанет давать нам тракторы.

Наша способность игнорировать абсурдные приказы стремительно возрастала по мере продолжения войны в России. Но в то время капитан Штуббе все еще вынужден был неукоснительно выполнять все приказы. Мы могли лишиться его любезной помощи, и ее нечем было бы заменить.

Так что мы держали язык за зубами. Начальник медицинской службы корпуса покинул нас в гораздо худшем расположении духа, чем то, в котором он прибыл к нам. К нашему большому облегчению, мы через несколько дней узнали, что он отправил своего адъютанта с инспекцией по госпиталям, чтобы сверить количество поступивших туда раненых с теми сведениями, которые мы предоставляли в своих отчетах, – и он убедился в их достоверности.

Капитан Штуббе остался весьма довольным, что эта история закончилась именно так, и на радостях приказал зарезать пару свиней, угостив затем всю нашу роту вареным мясом. А в дополнение к нему было еще и пиво. В свое время он купил маленький бочонок в Бухаресте. Все это время он хранился под одним из его громадных понтонов.

После трапезы разговор в очередной раз зашел о нашем единственном пациенте. Его история до сих пор сохранилась у меня в памяти со всеми подробностями. Он поступил к нам с многочисленными осколочными ранениями обеих рук, они были достаточно опасными, хотя он и не успел потерять слишком много крови. Благодаря этому он мог двигаться самостоятельно, рукава его гимнастерки были разрезаны, а руки наскоро перебинтованы и заключены в лубки.

Поскольку осколки от мины обычно имеют крупные размеры и острые края, они способны причинить значительные повреждения мягким тканям. Края таких ран всегда выглядят рваными. И в подобных случаях угроза возникновения газовой гангрены особенно велика. Газовую гангрену вызывает анаэробная бактерия, которая размножается только при отсутствии воздуха, выделяя газ в мягкие ткани, что быстро приводит к их разложению. О ее присутствии свидетельствует свистящий звук, который появляется тогда, когда доктор ощупывает рукой область поражения, это выделяются пузырьки газа. Единственным надежным способом лечения в таких случаях является удаление поврежденных тканей. Поврежденная область вскрывается, и все поврежденные кусочки ткани бережно удаляются. Воздух должен проникать во все части раны. Затем она промывается перекисью водорода. Это способствует проникновению кислорода в мягкие ткани и действует как обеззараживающее средство. Операция должна проводиться с большой тщательностью. Если проглядеть хоть малейший участок поврежденной ткани, он послужит источником дальнейшего заражения.

Существовала также противогангренная сыворотка, но она оказалась не очень эффективной. Неплохие результаты достигались только при введении ее прямо в пораженную область, но она рассасывалась потоком крови. За несколько месяцев до описываемых событий, когда я находился в Греции, в только что занятом форте Эллас, входившем в систему обороны линии Метакса, протянувшейся вдоль турецко-болгарской границы[1], греческий коллега попросил меня предоставить ему сыворотку от гангрены. Чтобы не выглядеть невежливым, сержант Кинцль распаковал половину своих запасов. При этом он точно знал, в какой коробке и на какой полке хранятся пять ампул с противогангренной сывороткой, которые составляли наш неприкосновенный запас. Греческий хирург пытался оказать помощь пациенту, у которого гангреной был поражен язык. Сыворотку впрыснули прямо в основание языка, и пациент выздоровел.

Нашим пациентом в России был молодой человек примерно 22 лет. Он был студентом технического колледжа, который находился где-то в южной части Германии. К сожалению, мой подход к нему оказался бестактным с самого начала.

– Вы служили в шестой роте полка Рейнхарта, не так ли? Были ли вы среди солдат, которые раскалывали эти «коробки» на высоте 201? Были вы там?

– Да, да, я там был.

– Там было настоящее пекло.

Эта история о беспримерной храбрости небольшой группы пехотинцев превратилась в легенду менее чем за день.

Раненый молча посмотрел на меня. Затем он взглянул на свои бинты. Я все еще не знал, что скрывается под ними. Внезапно меня охватило чувство стыда. Мне было легко говорить, а также думать и чувствовать в обычных рамках. Вероятно, у него больше не было рук.

Они у него были; но какой они при этом имели вид!

После тщательного обследования, которое было очень болезненным, но которое он стоически перенес, выяснилось, что обе его руки были так искалечены, что их необходимо было ампутировать. Но вы только представьте себе, что значит для молодого человека потерять обе руки! К тому же студента! И всего в возрасте 22 лет. В моей голове внезапно мелькнула мысль, что он больше никогда не сможет обнять девушку.

Студент внимательно следил за моими действиями. Он вглядывался в выражения наших лиц с такой проницательностью, на которую человек способен только в моменты высочайшего напряжения. Сержант Германн сразу же понял, как себя следует вести. Мы взглянули друг на друга. Хотя выражения наших лиц были непроницаемыми, студент все и так понял.

Мы сказали ему, что сделаем все, что в наших силах. Студент согласно кивнул. Затем мы приступили к операции. Сперва я взялся за лечение левой руки. Как только я оценил степень ее повреждения, то сразу же понял, что ситуация безнадежная. И это несмотря на то, что кровообращение в руке сохранялось, уцелела та часть, в которой были расположены многочисленные узлы, соединявшие различные артерии. Но обе главные артерии были повреждены, большая часть одной из них вообще была утрачена, так что я даже не мог наложить артериальный шов, но, даже если бы это и удалось сделать, перспективы все равно были очень плохими. Я отрезал левое предплечье примерно до половины.

Шансы на спасение правой руки выглядели немного более оптимистичными. По крайней мере, была повреждена только одна из двух основных артерий. Если бы была ранена только правая рука, ее значительные повреждения и, соответственно, угроза возникновения газовой гангрены вынудили бы меня ее ампутировать, тем более что рука все равно осталась бы полупарализованной. Однако в данном случае ситуация была не совсем безнадежной. И я вынужден был попытаться ее спасти.

Пациент после операции чувствовал себя хорошо. Однако он оставался молчаливым, пребывая в состоянии меланхолии. Сержант Германн ухаживал за ним. Германн обладал большой врожденной добротой и вежливостью, к тому же по своим годам он вполне годился студенту в отцы. По своей основной профессии он был санитаром в больнице и поэтому немного разбирался в хирургии. Он крепко стоял на ногах, и если сравнивать его с самолетом, то он был, так сказать, «Юнкерсом-52» – старым, медлительным транспортным самолетом «Тетушка Ю». Однако некоторая медлительность была просто отражением того покоя, который царил у него в душе, а также исключительной надежности и уверенности в себе. Сержант Германн ухаживал за студентом, как за собственным сыном. Вся наша бригада с интересом следила за его выздоровлением. Конюхи, люди грубые, но преданные, приносили яйца и цыплят; Самбо организовал поставки меда и вина. Командир роты попросил прийти дивизионного капеллана. У святого отца состоялся долгий разговор со студентом. Студент хотел поговорить с ним, обычно же он сидел молча, погруженный в мрачную меланхолию. Мы не стали его эвакуировать в тыл. Во время этого путешествия он мог остаться без медицинской помощи на несколько часов.

Сержант Майер освободил кончики пальцев студента от бинтов, чтобы облегчить в них кровообращение. На следующий день они уже были теплыми; студент даже смог немного ими пошевелить. Казалось, что все идет хорошо.

На третий день сержант Германн прибежал с тревожными новостями, сообщив, что студент попытался с помощью ручной гранаты покончить жизнь самоубийством. Ему не удалось выдернуть чеку только благодаря своему бедственному состоянию.

На четвертый день у него внезапно поднялась высокая температура. Гангрена начала развиваться, несмотря на все предпринятые нами меры предосторожности. Мы вынуждены были ампутировать зараженную часть правой руки, чуть выше локтя, все это делалось для спасения жизни ее владельца, для которого она теперь потеряла всякий смысл. Вскоре мы получили приказ двигаться вперед. Мы вынуждены были оставить нашего пациента. Я больше никогда ничего не слышал о нем. Однако члены нашей операционной бригады на этом примере осознали, что даже сотня успешных операций обесценивается одним таким провалом.

Я не знаю: совершил ли студент самоубийство? Или какая-нибудь девушка набралась мужества и вышла за него замуж? И не раскаялась ли она в этом потом?

Легенда о высоте 201 была создана ценой отчаяния молодого человека.

Глава 6

Очень маленький жучок

Капитан Ромбах, который командовал нашей ротой, был еще очень молодым человеком. Он принял командование осенью 1940 года, когда мы стояли неподалеку от Парижа. Сперва он немного нас испугал своим поведением, изображая из себя придирчивого начальника, но вскоре выяснилось, что он был вполне неплохим офицером медицинской службы. Он прекрасно знал все плюсы и минусы этой организации. Кроме того, он был хорошим наездником и прекрасно играл в «скат».

В армии, состоящей из энергичных и решительных людей, надо быть жестким и поставить себя так, чтобы с тобой считались в плане распределения материальных ценностей. Это было весьма характерно для вермахта в годы Второй мировой войны, особенно когда людей спрашивали о том, что они хотят получить.

К счастью, капитан Ромбах обладал необычайной способностью обеспечивать для операционной группы наиболее благоприятные условия для работы. Особое значение это имело в некоторых случаях, Ромбах всегда решал наши проблемы перед лицом даже самых немыслимых трудностей. Важнее всего было то обстоятельство, что он кое-что знал о замыслах командования, поэтому у нас не было причин постоянно беспокоиться о том, что мы можем попасть в руки к русским. Очень часто мы проводили операции до последней возможности и всегда успевали вовремя эвакуироваться.

Но в тот момент у нас были совершенно другие заботы. Мы были преисполнены амбиций. Между двумя медицинскими ротами дивизии существовала определенная конкуренция. Поскольку мобильность и скорость в нашем деле имели немаловажное значение, вполне понятно, что поначалу моторизованная рота имела некоторые преимущества перед нами. Но как только наступила распутица, наши лошади оказались к ней больше приспособлены, чем машины, которые вязли в грязи.

Мы получили разрешение от нашего отнюдь не глупого начальника медицинской службы дивизии присоединиться к одному из пехотных полков и открывать полевой хирургический госпиталь там, где мы сами сочтем необходимым, не обращаясь при этом к нему за дополнительными разрешениями. Полковник Рейнхарт, командир полка, к которому мы обратились с соответствующей просьбой, был старым воякой, прошедшим еще Первую мировую войну.

В новом вермахте те, кто вступал добровольцами в армию в 1914 году и у кого за плечами был неудачный опыт мировой войны, составляли особое братство. Они приветствовали друг друга с несколько старомодной и неизменной вежливостью. Они знали, что могут положиться друг на друга в любых обстоятельствах. Они всегда старались помочь друг другу. Они прекрасно понимали, что значит вести войну на два фронта. Они также прекрасно знали, что первоначальные крупные победы в отдельных битвах не гарантируют победы в войне. И кроме того, они знали, что где-то в тени притаились «другие», которые, как и ранее во Франции – куда они попали только после того, как армия навела там порядок, – начали топтать древние традиции Европы своими коваными сапогами.

Эти старые солдаты, которые еще безусыми юнцами стали героями сражений под Верденом и на Сомме, теперь превратились в зрелых, уверенных в себе мужчин, пытавшихся следовать цивилизованным традициям ведения войны. Молодые солдаты в этом плане были настроены более скептически и по этой причине были более раскованными; но их смелость больше походила не на доблесть, а на фанатизм. Только когда мы начали осознавать всю бессмысленность этой войны, мысль о которой с годами медленно поразила армию, как тромбоз человеческий организм, и в первую очередь голову, постепенно мы начали понимать, что обречены.

Мы заключили своего рода джентльменское соглашение со старшим штабным офицером нашей дивизии. Он сразу же понял все преимущества того, что медицинская рота будет располагаться вблизи позиций боевых частей. По этой причине он разрешил нам обращаться к нему в любое время, чтобы получить точную информацию не только о текущей ситуации, но и о замыслах Верховного командования. Это была ценная привилегия, так как время для принятия верных решений обычно было ограничено. При нашей невысокой скорости передвижения потеря каждого часа означала, что мы будем постоянно отставать на 3 или 4 километра от передовых частей. Без прямой связи со штабом дивизии мы бы работали вполовину своих возможностей.

Теперь у нас была непосредственная связь с передовыми боевыми подразделениями. Сами же мы были просто воинской частью. Между этими понятиями существовала определенная разница, и только через несколько лет нам удалось добиться, чтобы в документах за нашим подразделением закрепилось определение «боевое». Мы всегда отстаивали перед медицинским начальством корпуса наши права. Конкретно для нашей роты это означало дополнительные поставки масла, сигарет и спиртных напитков, а кроме того, нам выделялась дополнительная квота при награждениях.

Мы въехали в село на рассвете и распрягли наших усталых лошадей, чтобы накормить и напоить их. Расположились в одном из крестьянских дворов, расположенном ближе всего к вражеским позициям. Существовала также некоторая вероятность того, что именно здесь мы и откроем полевой хирургический госпиталь. Мы еще не знали, планируется ли наступление.

Мы слышали пулеметные очереди, раздававшиеся из небольшого лесочка, расположенного примерно в 600 метрах от нас. Так что линия фронта проходила совсем недалеко. В тот период войны это не имело особого значения. Обычно русские отступали ближе к ночи. На рассвете они имитировали некоторую активность, которая производилась несколькими небольшими группами, специально оставлявшимися с этой целью, а затем и они исчезали в утреннем тумане. Постепенно это приводило к беспечности, и машины вдоль деревенской улицы стояли в хаотическом беспорядке. Мимо следовали небольшие группы солдат. Несмотря на ранний час, они уже выглядели усталыми, их гимнастерки были покрыты пылью и пропитаны потом; их лица были усталыми и безучастными. Они были нагружены оружием и тащили за собой небольшие минометы на повозках. Капитан Ромбах и я сидели, прислонившись к стене хаты, и наслаждались первым теплом восходящего солнца. Через час оно уже будет палить нещадно.

Внезапно стало заметно некое движение к востоку от крестьянского двора. Через поле подсолнухов, раскинувшееся между лесом, откуда раздавались пулеметные очереди, и крестьянским двором, медленно брел человек. Он был одет в военную форму, но у него не было оружия. Русский. Когда он брел через поле подсолнухов, раскачивавшихся на своих высоких ножках, они расступались перед ним, как гладь моря перед носом корабля.

Кто-то схватил винтовку, прислоненную к стене, и передернул затвор. Затем он внезапно вспомнил, что она не заряжена. Все начали смеяться.

– Теперь не получишь Железный крест!

– Прицел двести! Огонь!

– Ты что, только что вернулся из самовольной отлучки, а, солдат?

– Наверное, его девушка заимела ребенка.

– Орден Отцовства с дубовыми листьями и мечами!

В едином порыве они стали напевать старую песенку:

Три приветствия, три приветствия, три приветствия для

Санитара Нойеманна,

Который давным-давно…

Тем временем русский подошел к нам совсем близко. Вероятно, он решил, что мы сошли с ума. Для человека, который хочет перебежать от своих к врагу, промежуток времени, который для этого необходим, кажется бесконечным. Он находится между двух огней. В любой момент гнев может выстрелить в него сзади или же недоверие спереди.

Русский вошел в ворота. Вероятно, ему было около 19 лет; он был очень красив: высокий, жилистый, с широким славянским лицом и с волосами пепельно-серого цвета, столь характерного для сибиряков. Он испуганно озирался. Мы все смеялись, поэтому и он выдавил из себя тонкую выжидательную улыбку. Такая улыбка обычно означает, что жизнь спасена. Кто-то похлопал его по плечу и сказал:

– Хорошо, Иван, расслабься.

Русский громко рассмеялся, обнажив при этом свои великолепные зубы. Затем он повернулся и увидел ведро, которое на одну треть было заполнено водой. Он схватил его обеими руками и приложил к губам, как будто это был кубок. Ни разу в своей жизни я не видел человека, который бы выпил так много жидкости за такой короткий промежуток времени. Вероятно, он испытывал чувство жажды в течение многих дней.

Повар сразу же привлек русского к работам на кухне, в первую очередь к чистке картошки. Он оставался вместе с нами в течение 4 лет. Он стал одним из первых, из, вероятно, миллионов русских солдат, которые перешли на службу к немцам. Ему на кухне очень нравилось. Когда мы убедились в этом спустя неделю, у нас не хватило духу отправить его куда-нибудь.

Вскоре после описываемых событий появился регулировщик дорожного движения. Он сообщил, что трое раненых русских лежат в дальнем конце деревенской улицы, там, где она поворачивает на север.

Я отправился туда. Двое из них были ранены легко, а вот третий потерял много крови, получив пулевое ранение в спину. В то время, когда я склонился над ним, позади меня по пыльной деревенской улице проносились машины, набитые пехотой. Я прослушал легкое на той стороне, где имелось ранение, но не смог ничего определить. Когда я перевернул раненого на другой бок, я сразу же заметил кровь, вытекавшую тонкими ярко-красными ручейками из раны, вероятно, из одной из артерий, проходившей под нижними ребрами. Я наложил примочку прямо поверх застегнутой гимнастерки раненого. Когда я поднялся, то увидел, что рядом со мной стоит командир дивизии. Поскольку мои руки были испачканы в крови, я не стал отдавать ему честь. Но поскольку генералу показалось крайне странным, что ему не отдали честь, он спросил меня со смешанным чувством смущения и любопытства, но вполне вежливо:

– Почему Вы не отдали честь?

Я показал ему свои испачканные в крови руки. Я увидел, что он помрачнел.

– Вы ранены?

– Это не моя кровь; это кровь русского, который здесь лежит. Я только что делал ему перевязку.

Двое легко раненных русских сидели возле стены, согнув ноги в коленях. Они с подозрением прислушивались к нашему разговору. Вероятно, они предполагали, что важный «господин» генерал обсуждает, следует ли их расстрелять или нет. Третий русский лежал прямо возле дороги. Колеса проносившихся мимо машин едва не задевали его. Его могли задавить в любой момент. Генерал странно посмотрел на него. Он сказал:

– Я прикажу поставить рядом с вами часового. Он проследит, чтобы с этим русским… раненым ничего не случилось. Вы хотите его забрать отсюда, не так ли?

– Да, господин генерал.

Мы ничего не могли объяснить этому раненому, даже на русском. Он был монголом, у которого отобрали его юрту и верблюдов где-то в пустыне Гоби и отправили на эту войну. Случилось так, что он был ранен пулей, которая застряла у него в ребрах. Легкое осталось незадетым. Мы удалили отколовшийся кусочек ребра, наложили шов на поврежденную артерию и зашили рану.

Мы делали операции всего по нескольку часов в день. Потери были небольшими. Тимошенко не оказывал никакого сопротивления. В полдень командир приказал мне установить связь с полковником Рейнхартом.

Я нашел его на возвышенности, заросшей кустами с белыми распустившимися цветами и заполненной гудением шмелей. От нее на запад вела проселочная дорога. На вершине скалы был установлен пулемет, мы стояли прямо под открытым небом. Как раз в это время офицерам штаба доставили горячую пищу. Дежурный офицер – поскольку он говорил с ярко выраженным берлинским акцентом, его обычно называли Столичным Острословом – приветствовал меня с большим энтузиазмом:

– Они бегут! И еще как бегут! Мы дали Тимошенко сильного пинка. Он размяк; размяк, как масло под солнцем. Теперь перед нами Днепр. Затем будет Дон. Затем – Волга. Полковой оркестр включил в свой репертуар песню о челнах, плывущих по Волге. Естественно, ты слышал об Урале, не так ли, доктор? Приятное местечко, не правда ли? Вот жизнь; вот жизнь! – И припустился в пляс.

Полковник попросил меня остаться с ними на завтрак, после которого мы выкурили по сигарете и попили кофе. У меня была возможность отблагодарить его за гостеприимство, угостив его хорошей водкой, которую я хранил во фляжке. Столичный Острослов произнес тост:

– Да здравствует медицинская служба!

Затем он вынужден был отправиться в расположение одного из батальонов.

Полковник и я сидели в тени кустов. Все было спокойно. У нас в запасе было много свободного времени. Прямо над нами большая птица в поисках добычи кружила между белыми грудами облаков и голубым небом. Яркое солнце, благоухание цветов, запах земли, жужжание пчел: это был один из тех коротких и запоминающихся моментов, которые изредка выпадают на долю солдат в пекле войны.

Крошечный жучок полз по моей руке. Его черные крылышки блестели на солнце, как золото. Я не трогал его, хотя было довольно щекотно. Полковник наблюдал за всей этой сценой. Я взглянул на него, и нам одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Когда в следующий раз по нас будут ползать жуки, будет ли так же щекотно? Мы оба рассмеялись и были слегка смущены. Момент прошел. Я сбросил с себя жука.

Мы оба уцелели во время войны.

Глава 7

Могила на Буге

В течение многих недель мы двигались вперед от рассвета до заката по бескрайним полям Украины, с которых так и не успели убрать богатый урожай. По ночам обычно укладывались спать прямо под открытым небом; это было проще, и у нас оставался лишний час для сна. Спали на подстилках из соломы под усыпанным яркими звездами небом. Иногда мы просыпались от холода, а иногда от похрапывания лошади, которая смогла отвязаться и начинала щипать солому. Кухонная обслуга готовила кофе и завтрак еще с полуночи, чтобы мы успели перекусить на рассвете, до того как отправимся в путь. Скорость продвижения была стремительной. До боев дело почти никогда не доходило, поэтому у нас практически не было работы. Лошади настолько отощали, что у них можно было пересчитать все ребра. Все мы также сильно похудели и очень устали. Но Тимошенко убегал еще быстрее. Мы пересекли Буг и уже достигли Днепра.

Широкие и полноводные, эти две реки протекают через южную часть России и впадают в Черное море. Как раз с берегов Черного моря Ясон привез золотое руно. Ифигения проследовала через темные воды Пропонтиды по направлению к уготованной ей земле. Греки на его берегах основывали свои города. Остатки Ольвии, расположенной в устье Буга, слегка возвышаются над водой и однажды могут стать такой же археологической сокровищницей, как Геркуланум и Помпеи.

На противоположной стороне Черного моря, около Трапезунда, закончилось путешествие греков, описанное в «Анабасисе» Ксенофонта. На берегах Понта Эвксинского правил Митридат VI Эвпатор. До тех пор пока его не разгромил Помпеи, у Рима не было более опасного противника после Ганнибала.

Здесь ссыльный Овидий оплакивал лавры, пиры и оставшихся в далеком Риме друзей; название Овидиополис служит напоминанием о его ссылке.

Здесь скифы и сарматы сходились в битвах, о которых в исторических источниках не осталось никаких или почти никаких свидетельств. Здесь также расположена крепость Очаков, возле которой во время русско-турецких войн барон Мюнхгаузен летал на пушечном ядре. Здесь Арман дю Плесси, граф де Ришелье, по желанию Александра I, построил совершенно новый город в классическом русском стиле. С пьедестала своего монумента он смотрит вниз на знаменитые двести ступенек, ведущих к гавани; там же в 1905 году случилась революция.

Возле Николаева, где мы пересекали Буг, мы нашли первое свидетельство того, что Тимошенко начал отступать еще поспешнее. На полях, раскинувшихся вдоль реки, стояли тысячи хлебоуборочных комбайнов, широко использовавшихся в украинских колхозах. Русские вынуждены были их просто бросить.

Мы разместились в селе, расположенном к северу от Николаева, или к западу от Буга. Раненых было немного, и те, которые к нам поступали, получили ранения во время штурма крепости Очаков. Мы получили распоряжение, согласно которому все расположенные в этом районе части должны оказывать помощь местному сельскому хозяйству. Наше село входило в состав колхоза, которому принадлежало около 15 тысяч акров земли. Первым делом нам пришлось с помощью лошадей убрать комбайны, брошенные вдоль реки в районе Николаева; затем мы убедили крестьян завершить уборку урожая, которая была прервана войной.

Крестьяне вскоре обратились к нам с просьбой о выделении им запасов зерна на зиму. Крестьянское мышление отличается конкретикой. Они опасались, что в обстановке общей неразберихи об их нуждах просто забудут. При советской власти каждому члену крестьянской семьи полагалось по 7 пудов пшеницы – примерно 250 фунтов. В то время мы сами себя считали освободителями, и мы выделили по 15 пудов на человека.

Следующей проблемой была соль, крестьяне куда-то уезжали в поисках ее. Большинство из нас впервые слышали о том, что скот не может жить без соли. Но где мы могли ее найти?

Куда пропал Самбо? Самбо был оснащен громадной коллекцией разного рода пропусков и паролей. Если бы служба безопасности арестовала его за пределами расположения его части, и Самбо заявил бы, что он искал соль для крестьян, мы, вероятно, больше никогда бы его не увидели – но через несколько недель получили бы извещение, что он арестован за самовольную отлучку. Через два дня он вернулся. Он обнаружил солеварню на побережье, и там этот драгоценный товар лежал целыми кучами. Это известие произвело сильное впечатление на крестьян, и они начали испытывать к нам чувство доверия.

Регулярно, с интервалом несколько дней, мы проводили собрания на каменных ступенях церкви, во время которых крестьяне могли излагать свои просьбы или жалобы. Судебные тяжбы также представлялись на наше рассмотрение. Так, например, женщина вернулась в село, чтобы вновь вступить в права владения своим домом. Ее муж был арестован НКВД и расстрелян без суда и приговора. Их дом был конфискован. Его купил другой крестьянин и заплатил за него 100 рублей.

Первым делом мы объявили о том, что казни без суда и конфискации являются незаконными. Требование вдовы о возврате ей дома было признано обоснованным. Собравшийся народ встретил это решение одобрительным гулом.

Но тот крестьянин, который купил дом, настаивал на том, что он приобрел его на законных основаниях. Без сомнения, он был прав. Явный конфуз! Что нам было делать?

Крестьяне выжидающе смотрели на меня. Я посмотрел на Германна и понял, что его осенила какая-то идея. Он засунул руку в карман, вынул из него банкнот в 100 марок, отдал его крестьянину и сказал:

– Это компенсация из фондов нашей роты!

Все засмеялись. Справедливость была восстановлена.

Затем мы приступили к распределению коров среди крестьян. Впервые они стали их личной собственностью. Это уже было достижение.

Перед моим взором предстала одна пожилая крестьянка. Благодаря солнцу и ветру кожа ее лица приобрела коричневый оттенок, его избороздили тысячи морщинок. На меня смотрела пара ясных, проницательных и дружелюбных глаз. Наверняка ей было уже за семьдесят. На ее юбке все еще можно было различить следы вышитых узоров, некогда характерных для национального костюма этой чудесной страны. Я слышал, что она знает так же много народных сказок, сколько морщинок можно было насчитать на ее лице. Никогда, даже в царские времена, у нее не было большего богатства, чем одна коза. Мы дали ей корову. Ее лицо просияло. Она посмотрела на свою корову. Внимательно ощупала ее вымя. Затем она благодарно кивнула и подозвала к себе маленького мальчика. Судя по виду, ему было не больше 4 лет, но, подобно взрослому крестьянину, он схватил корову за поводок и увел ее прочь. Это была настолько умилительная картина, что даже пожилые крестьяне с длинными бородами начали улыбаться и одобрительно бормотать. Довольная старуха разговорилась и сообщила мне, что она одна воспитывает троих внуков. Их отец был арестован, а их мать, которая отправилась на его поиски, бесследно исчезла.

Вот она стоит передо мной, воплощение матери – России, согбенная под тяжестью годов и жизненных испытаний, но с горящим сердцем и непоколебимой верой в высшую справедливость. Она распрощалась с «господином» командиром с легким изяществом и в заключение сказала:

– Благослови Господи ваше превосходительство!

Крестьяне опять выразили свое одобрение.

На следующий день мы похоронили младшего лейтенанта, которому всего было 17 лет. Он получил ранение в грудь. Я запомнил его очень хорошо. Он был из числа тех пациентов, которые вскоре поняли, что мы ничем не сможем ему помочь. Когда мы подняли простыню, под которой лежало тело, чтобы забрать его документы и ценные вещи, мы увидели перед собой прекрасное лицо с тонко выточенными чертами, такое же прекрасное, как и лица юношей на греческих стелах.

Все село принимало участие в похоронах. Женщины так оплакивали этого юношу, как будто это был их собственный сын. Пришел и полковник Рейнхарт; ему было очень жалко парня. Пока капитан произносил речь, мы стояли в строю в своих стальных шлемах под палящим солнцем, нас окружали скорбные женщины, у них по щекам текли слезы. Когда раздались залпы прощального салюта, среди крестьян началась паника – они были незнакомы с подобным обычаем, – но мы их успокоили. На могилу они положили охапки цветов, сорванных в их собственных садах, а затем торжественно пообещали нам, что всегда будут ухаживать за могилой.

После завершения погребальной церемонии я рассказал полковнику о нашей политике в отношении местного населения. Он скептически улыбнулся. Он знал многое из того, о чем я еще не знал.

Накануне захвата крепости Очаков нас посетил с визитом обаятельный кавалерийский капитан, который еще при кайзере служил в гвардейском полку полевой артиллерии. Будучи молодым лейтенантом, он застал лучшие дни Второй Германской империи. Он находился в нашей дивизии в течение 3 недель и часто бывал нашим гостем, но мы никогда не спрашивали его о том, какую должность в дивизии он занимает.

– Надо идти, мой дорогой доктор, надо идти. Мои самые искренние благодарности за ваше гостеприимство.

– Вы собираетесь уходить? Но завтра мы должны штурмовать крепость. Вы также будете принимать в этом участие?

– Увы, это невозможно! Но я буду там.

– Невозможно?

– Мой отпуск заканчивается.

– Ваш отпуск?

– Я командую одной из этих проклятых бесполезных батарей на голландском побережье. Мне предоставили отпуск. Я холостяк! Что мне было делать? Все мои друзья находятся на военной службе. Поэтому я и приехал сюда, чтобы своими глазами посмотреть на войну в России. И как раз сегодня мой отпуск заканчивается.

Естественно, что мы приложили все усилия для того, чтобы устроить этому потомку Дон Кихота подобающий прощальный пир.

Вскоре после этого нас перевели в Николаев. В течение двух осенних недель, которые мы провели в Николаеве, мы ничего не делали, а просто ели и спали. Но внезапно произошли события, которые вырвали нас из состояния умственного и физического расслабления, причем с такой яростью, которая навсегда лишила нас душевного покоя.

В 1934 году интеллигентный и порядочный солдат, прошедший Первую мировую войну, поступая на службу в новый вермахт в своем прежнем чине, произнес:

– Вступление в армию является самым легким способом эмиграции.

Это было большим заблуждением.

В Николаеве все советские граждане из числа лиц еврейской национальности были подвергнуты регистрации, согнаны за колючую проволоку, расстреляны, а затем кое-как погребены в противотанковом рву командой из числа «других». До нас доходили об этом неясные слухи, которым мы поначалу не хотели верить, но в конечном итоге нам пришлось поверить. Офицер из штаба армии сфотографировал всю эту сцену – и в результате был уволен из штаба. Мы ждали дальнейшего развития событий. В то время мы еще не хотели верить в то, что у командующего армией недостаточно власти для того, чтобы запретить подобные зверства в зоне своей ответственности. Спустя несколько дней разведывательный самолет генерал-полковника при посадке налетел на мину[2]. «Шторьх» разнесло на куски. Во время похорон новый командующий свалился в открытую могилу. В сознании войск два этих события слились в зловещее предзнаменование. Больше никаких действий в отношении расследования расстрела жителей Николаева не проводилось.

Без сомнения, в войсках было распространено чувство протеста против убийства невинных людей. Любой солдат считал несправедливым, что «другим» позволено использовать в своих собственных целях успехи армии, которых она добивалась в ходе тяжелых и жестоких боев. Но открытых проявлений возмущения не было. Вирус антисемитизма уже глубоко укоренился в душах людей. Неодобрительная реакция со стороны боевых частей на подобные преступления не предотвратила дальнейшие убийства, а просто вынудила их непосредственных исполнителей действовать более скрытно. Не было яростных протестов. Жар тлел слишком глубоко в дереве. После 7 лет доминирования «других» моральное разложение коснулось даже душ тех людей, которые первоначально противились всему этому. Каждый человек сам по себе был бессилен – не только потому, что ему угрожала опасность, если он выступал против таких зверств; многие их уже испытали на себе. Репрессии могли коснуться и семьи. Письмо, в котором один полковник из нашей дивизии изложил жене свое отношение к подобным вещам, попало в руки цензора. Его жена была арестована. Их эмоциональное неприятие было также затруднено фактом того, что русские и сами совершали подобные же зверства. Наши передовые части находили целые горы трупов в немецких деревнях, расположенных вдоль берегов Буга. Советские власти хотели эвакуировать их обитателей – советских граждан немецкой национальности. Но быстрое продвижение наших войск не оставило им для этого времени, и эти несчастные люди были просто расстреляны.

Во время битвы за Николаев многие евреи, которые догадывались, что их ожидает в случае захвата города, принимали участие в уличных боях в качестве добровольцев. Была предпринята попытка оправдать казнь евреев в Николаеве тем, что это были законные репрессии. Противники во многом стоили друг друга и старались друг другу не уступать. Каждый из них пытался оправдать собственные зверства тем, что такие же зверства совершает и противник. Каждый заявлял о том, что имеет право на месть. На самом деле такого права не было ни у одного из них.

Между ними стоял немецкий солдат. Великое заблуждение, которое развеялось, впоследствии сменилось еще более абсурдным заблуждением – как только армия одержит победу, она будет в состоянии остановить эти зверства. Последнее заблуждение не было привнесено извне, как это может показаться сейчас. После завершения кампании во Франции «другие» сразу же ушли со сцены. Но они затаились в тени. Преступник никогда не будет ровней порядочному человеку, который пытается играть по правилам.

Второй удар обрушился на нас практически незамедлительно. Застрелился командир противотанкового батальона, входившего в состав дивизии. Он был моим другом. Он был неоднократно награжден в ходе Первой мировой войны, а во время Второй мировой войны отличился в ходе кампаний во Франции, в Греции и в России. За 10 лет, проведенных мною на войне, я встречал очень мало людей, практически лишенных чувства страха. Он был одним из них. Он любил опасность. Он был неустрашим. Он умел прекрасно планировать операции и неустанно заботился о благополучии своих людей. Однажды случилось так, что он попросил у своих друзей в Бухаресте в долг румынские деньги, а вернул его немецкими деньгами. Это считалось валютной операцией. С формальной точки зрения солдат находился на иностранной территории. Однако подобный обмен выглядел просто смехотворно. Вероятно, вся эта история могла закончиться даже без дисциплинарного взыскания, которое командир дивизии, бывший в данном случае высшей судебной инстанцией, мог наложить. Но было еще одно обстоятельство. В течение нескольких месяцев один лейтенант, служивший в штабе соединения, которым командовал мой друг, записывал высказывания майора, которые он позволял себе относительно нацистского режима. Свои записи лейтенант направил одному из высших партийных руководителей в Германию, и обратно они вернулись в дивизию уже по официальным каналам. Майору грозило разжалование и отправка в штрафную часть в качестве рядового. Ему уже исполнилось 45 лет, и он прожил свою жизнь честно. Поэтому он решил застрелиться. Согласно правилам, во время похорон таким лицам было запрещено отдавать воинские почести, более того, даже капеллану не разрешалось произносить речи на могиле. Однако генерал дал великодушное разрешение провести почетные похороны.

Один человек, служивший начальником медицинской части в том соединении, которым командовал майор, и который многим был ему обязан, отказался присутствовать на похоронах. Он принадлежал – как мы неожиданно для себя узнали – к «другим». Система доносительства опутала армию. Человек, который несколько позднее довел эту систему до совершенства, был ранен во время попытки покушения 20 июля и умер от ран.

Могила располагалась в уединенном месте на вершине одного из холмов близ устья Буга. Солдаты из противотанкового подразделения водрузили на могилу каменную стелу, которую они нашли вдали от этого места, и украсили ее надгробной эпитафией. Ниже по течению реки были видны руины Ольвии, древнегреческого города. Ветры, которые дули над могилой, прилетали с берегов Волги или с побережья Малой Азии. Они приносили с собой насыщенный аромат степи или же далекий соленый привкус моря. Под этим камнем лежат не просто бренные останки старого солдата. Здесь также покоятся мужество и благородство.

Глава 8

Глаз циклопа

Географы нарисовали условную линию, протянувшуюся от северо-восточного угла Каспийского моря вдоль реки Урал к южным окончаниям Уральских гор, и назвали ее границей между Европой и Азией. Но эта граница проходит также и в душах людей. Петр Великий был европейцем; Владимир Ульянов (Ленин) – азиатом.

Ветер, который приносит дождь в ногайскую степь, прилетает из Азии. Этот ветер дует с моря – ветер, который надувает паруса, вздымает большие волны и швыряет их на пустынный берег; этот ветер дует в течение многих недель; этот ветер выдувает душу из тела.

Осенняя степь: ее пустота не поддается описанию; человеку, который ее никогда не видел, ее трудно себе представить. По ней перекатываются только шары высохшей травы, которые без конца гоняются друг за другом по коричневой, выжженной солнцем земле, которая весной представляла собой море цветов. Степные шары имеют округлую форму; это вырванные из земли с корнем кусты травы – перекатиполе, несущиеся сотни километров по пустынным пространствам немыслимыми зигзагами, иногда группами, иногда поодиночке, а затем снова группами, подобно игрокам в какой-то чудовищной и немыслимой игре.

Даже эта земля – земля ссыльных и заключенных – не полностью позабыта Богом. Позднее, в ноябре, перед тем как выпал снег, случилось чудо: однажды утром вся степь окрасилась в зеленый цвет, это пустила ростки свежая травка. Если вы совершите прогулку по этой твердой земле, вы сможете найти здесь и там зеленые пятна, все остальные цвета исчезают, подобно воде перед Танталом. Однако оглядитесь вокруг и обратите свой пытливый взор на линию горизонта, которая блестит подобно изумруду – самому драгоценному из всех драгоценных камней. Именно за эту неброскую красоту, за это чувство бесконечности пространства и извечной простоты, именно за все это мы и полюбили степь за те несколько лет, которые провели в ней. И когда расстались с ней, то испытывали чувство тоски даже по степным ветрам.

На топографических картах, на которых изображен Перекоп – перешеек, соединяющий Крымский полуостров с материком, – перепады высот настолько незначительны, что они даны в сантиметрах, между Сивашем и Черным морем высоты составляют всего лишь несколько метров над уровнем моря. Перешеек пересекает большой ров – это часть направленной для отражения атаки с севера оборонительной системы, которую татары соорудили в начале XVIII века, когда русские загнали их обратно в Крым. Земляные укрепления высотой от 15 до 20 метров возвышаются надо рвом глубиной примерно 10 метров. Даже спустя 200 лет эти укрепления являются достаточно серьезным препятствием, которое танки не могут преодолеть, и в конечном итоге их приходится штурмовать пехоте.

Во время осады Одессы меня на несколько недель отправили туда в командировку. Когда в ноябре я вновь вернулся в свою роту, которая в то время располагалась в деревушке к северу от Татарского вала, я вскоре непосредственно столкнулся с изменениями в тактике наших войск, которые произошли этим летом. Меня доставили обратно на очень маневренной машине, обладавшей прекрасной проходимостью, – «Kubel»; это была машина с откидным верхом и очень эффективным четырехколесным приводом – немецкий аналог джипа. Командование дивизии предоставило ее в мое полное распоряжение на то время, когда я был в отъезде. Во время поездки из Одессы через Николаев и Херсон я сильно страдал от холода; погода стояла пасмурная и дождливая, мы много раз вынуждены были останавливаться для того, чтобы вытаскивать из грязи другие машины, и, когда мы прибыли к цели нашего назначения, стоял уже поздний вечер. Было пасмурно, и мы вынуждены были ехать с включенными фарами. Когда мы, наконец, добрались до деревни и выключили двигатель, то услышали пронзительный и совершенно необычный рев рядом с нами. Мой шофер немедленно выключил фары, они могли привлечь к нам внимание. Стояла кромешная тьма, даже луна не проглядывала сквозь облака. Я услышал шум летящего самолета, и в тот же самый момент послышался и вой падающих бомб. Мы бросились прямо в грязь. Вокруг раздавались взрывы, на нас сыпались комья земли, а затем все стихло. Без всякого сомнения, внимание противника привлек свет от наших фар. В мертвой тишине, которая всегда нависает после налета, я явственно услышал жалобные, призывные крики раненых, в которых слышались страх и отчаяние; но не было заметно никакого движения. Было не совсем понятно, как такое могло случиться, что бомбы упали в самую гущу испуганных и беззащитных людей, не причинив особого вреда. Внезапно кто-то опять начал кричать, причем всего в нескольких метрах от меня:

– Идиоты! О чем вы только думаете? Вас всех надо расстрелять!

Я узнал голос командира своей роты. Он раздавался откуда-то справа. В кромешной тьме я доложил ему о своем прибытии, и это прозвучало настолько нелепо, что мы оба начали громко смеяться; затем мы протянули друг другу испачканные в грязи руки. Естественно, он также ползал по земле.

Первым делом мне сообщили, что следующим утром нам придется передислоцироваться на новые позиции, а это означало, что через несколько часов мне опять предстоит отправляться в путь, чтобы найти подходящее место для полевого хирургического госпиталя. Ромбах ожидал меня уже в течение нескольких дней; мы были рады встретить друг друга после долгой разлуки, а обстоятельства нашего появления были столь драматичными, что они послужили дополнительным поводом для того, чтобы устроить праздник. Специально к моему возвращению была припасена бутылка водки, и мы решили сразу же ее опорожнить. Вероятно, разумнее было бы несколько часов поспать, но завтра будет бой, и к следующему вечеру нас, возможно, уже не будет в живых.

Оставаться спокойным при таких обстоятельствах позволяет только внутреннее самообладание, демонстрация того, что древние называли virtus; а также демонстрация определенного стиля поведения, присущего денди, – такого, знаете ли, savoir vivre (или же savoir mourir). Так, например, Стендаль гордился тем, что брился каждый день во время отступления из Москвы в 1812 году.

Вероятно, разумнее всего было бы пойти спать, чтобы хоть немного отдохнуть перед боем. Но провести такую ночь в разговорах и за выпивкой является высшим шиком, это придает человеческим взаимоотношениям дополнительную и особенную остроту.

Подобно воинам Александра, которые накануне решающей битвы с Дарием, положившей конец великой империи, сидели вокруг походных костров на Иссе и беседовали – о восходе солнца над афинским Акрополем, о виноградниках на холмах Аттики и о женщинах, которых они оставили на берегах Эгейского моря, – точно так же и мы сидели вокруг раскаленной железной печи и разговаривали о восходе солнца над Гевельзеен – группе озер в окрестностях Берлина, о пивных близ Ораниенбургских ворот, а также о девушках, слушающих выступления духового оркестра в городском парке в Трептове.

Но между нами была и существенная разница. Любую реку, которую мы преодолели, можно было считать Галисом, а империя, которую мы уничтожили, была создана нашими же отцами. У всех были на этот счет какие-то смутные предчувствия; об этом старались не говорить, но определенное напряжение всегда чувствовалось и, чем дольше продолжалась война, становилось все сильнее. Временами мы просто старались не подавать виду и старались поддерживать свою репутацию бравых вояк.

В то время у нас было принято каждый вечер слушать «Лили Марлен». Как только прозвучал последний куплет, недалеко от нас упало еще несколько бомб, и окончание песни мы дослушали уже лежа под столом.

Затем зашел разговор о наших делах: сперва о лошадях, которые снова располнели после того, как их стали кормить овсом; о том, что у Пани, непревзойденной попрыгуньи, случилась колика и что сержант Гарлофф водил ее кругами на поводке всю ночь, пока колика не прошла. Затем достали целую партию очень красивых болгарских медалей, их распределение сопровождалось шутками и оживленными разговорами. Руководил вечеринкой полковник Рейнхарт и в состоянии алкогольного опьянения заявил, что медицинская рота отныне будет пятнадцатой ротой его полка. Я рассказывал о храбрости, проявленной румынскими солдатами во время боев за Одессу, и о гостеприимстве их офицеров, а также поведал комичную историю о том, что штурм города был назначен на следующий день после того, как русские сами его оставили. Я рассказал о достопримечательностях Одессы, о знаменитой лестнице, о памятнике Дюку Ришелье, а также о громадной добыче, захваченной в порту.

Затем разговор плавно перешел на обсуждение предстоящего боя. Некоторые части нашей дивизии уже вступили в бой, и с фронта до нас доходили странные слухи: русские больше не бегут, а сражаются с таким ожесточением, будто в них вселился сам дьявол; наши вынуждены были зарыться в землю; местность была абсолютно ровной и вся находилась под обстрелом русских на такую глубину, что лошадей пришлось спрятать в укрытия, иначе их просто перестреляли бы; окопы были заполнены грунтовыми водами; как говорили, уровень потерь был очень высоким; появились серьезные сомнения относительно того, смогут ли вообще наши войска прорваться через перешеек; перед нами вырисовывалась ясная перспектива делать громадное число операций в сырости и холоде в течение многих дней и ночей.

Внезапно восточная дверь распахнулась, и прилетевший из степи ветер задул лампу; при тусклом свете, исходившем от печи и освещавшем только нижнюю часть лица, мы выглядели как участники некой средневековой мистерии. Пришел конюх и доложил, что лошади оседланы. Было 3 часа утра. Мы допили водку и, собрав свои халаты, перчатки, кобуры от револьверов, планшеты и противогазы, покинули комнату. Конюхи стянули с лошадей попоны, мы залезли в седла и поскакали вперед в ночной мгле. Дождь перестал лить, и когда мы обернулись, то увидели, что печь, подобно глазу циклопа, все еще светится в темноте.

Глава 9

Грязь

То село на Перекопском перешейке, которое я покинул сегодня в 3 часа утра, лежало в нескольких километрах к западу от проселочной дороги, и именно до нее мы и должны были добраться. Я взял с собой сержанта Гарлоффа. Это был сухой, молчаливый, надежный человек, который вырос на конном заводе в Померании. Всю свою жизнь он провел среди лошадей, и с годами его лицо стало чем-то похожим на лошадиную морду, что иногда случается у людей его профессии. Он был первоклассным наездником, практически представлявшим собой одно целое со своей верховой лошадью, которую звали Наполеон. В первые дни после начала войны на одной из открытых равнин вблизи Прута русский истребитель, выполнявший разведывательный полет, устроил на нас настоящую охоту. В поисках спасения мы помчались галопом прямо навстречу самолету и выскочили из зоны его обстрела как раз перед тем, когда, по нашим расчетам, он должен был открыть по нас огонь из пулеметов. Мы повторяли этот маневр до тех пор, пока не оказались в безопасности.

Если бы он был англичанином, то мог бы просто совершить круг почета над нами и помахать на прощание крыльями, но он был русским и не мог себе позволить никаких вольностей.

Мы скакали бок о бок в ночной тишине, почти ничего не видя вокруг в кромешной тьме. Гарлофф внезапно натянул у Наполеона поводья. Лошадь присела на задние ноги и остановилась. Я также натянул поводья. Первым делом я подумал о том, что у Наполеона одна из ног попала в заячью норку, но Гарлофф спрыгнул с лошади, сделал несколько шагов вперед и исчез во мраке. Моя лошадь Пани встревожено что-то пережевывала. Когда Гарлофф появился вновь, он произнес всего лишь одно слово:

– Мины!

Я вспомнил, что неподалеку находятся позиции русских. Своими острыми глазами Гарлофф смог заметить маленький кусочек белой тряпки, закрепленный на проволоке в нескольких сантиметрах над землей. Обычно так обозначаются границы минного поля.

Я также спешился, и, ведя за собой лошадей, мы пошли вдоль проволоки с белыми тряпками. Она тянулась как раз вдоль дороги, по которой одновременно могли двигаться только несколько рядов машин. Не было необходимости делать большой объезд. Однако минные поля не ставили по отдельности, и не было уверенности в том, что все они были обнаружены и обозначены соответствующим образом. Мы пристально вглядывались в простиравшуюся перед нами тьму. Вероятно, места для могил уже были нам выделены на полоске земли, простиравшейся между нами и проселочной дорогой.

Разумеется, лучше всего было бы двигаться вперед пешком. Но возможно, дальше нет никаких минных полей. Сверхосторожность иногда приводит к противоположным результатам и заставляет людей действовать иррационально. Тяжелые комья глины прилипли к нашим сапогам, когда мы прошли вместе с нашими лошадьми несколько сот метров. Шаг за шагом мы вынуждены были вытаскивать ноги из непролазной грязи.

Опытный солдат всегда настороже. Но временами осторожность может привести к тому же самому результату, что и предсказание Дельфийского оракула, следуя которому человек попадает еще в большую беду, чем та, которую он стремился избежать. Если мы и дальше будем продолжать свой путь пешком, то потеряем полчаса. Потеря получаса под защитным покровом ночи может привести к тому, что мы попадем под бомбежку на перегруженной дороге. Фатализм опытного солдата основан на знании того, что будущее непредсказуемо.

– Итак, Гарлофф, что ты думаешь обо всем этом?

Мы только что едва выбрались из одной опасной ситуации. Зачем нам опять испытывать судьбу? В это самое время Наполеон, старая строевая лошадь, приподнял голову и радостно заржал. Пани ответила ему. На востоке забрезжили первые проблески зари.

Это был Божий знак. Страх упокоиться здесь навеки оставил нас. Мы решили идти пешком, хотя это было не так-то просто, поскольку нам пришлось руками счищать с сапог комья грязи. Через полчаса мы добрались до дороги.

Когда вы видите одну из тех дорог, по которой к линии фронта движутся подкрепления, испытанная временем фраза «армия прокладывает себе путь» точно отражает происходящее. Любой солдат, любая лошадь, любая машина пересчитывались дважды, один раз в штабе армии и один раз здесь, в грязи. В штабах всегда царят тишина и покой; здесь же царит полный хаос. Части растягиваются на много километров. Никто не может остановить новую часть, которая с левой или с правой стороны вливается в маленький промежуток, образовавшийся между движущимися колоннами. Так называемая «дорога» представляет собой обыкновенную тропинку, по которой могли ездить только легкие телеги украинских крестьян, – ее наскоро укрепили гравием и обломками камней. Камни представляют собой большую редкость в степи. В течение многих часов армейские подкрепления утюжат крестьянскую тропинку. К этому следует добавить еще одно неудобство – по обочинам прорыты канавы, что делает невозможным объезд по полям возникшего затора.

Вот что может случиться: заднее колесо одной из повозок, в которую запряжена лошадь и которая движется в составе растянувшейся на много километров колонны, попадает в глубокую воронку от снаряда, заполненную водой. Колесо ломается. Ось повозки летит вверх. Лошади рвутся вперед. Один из поводьев рвется. Повозка, следовавшая сзади, пытается объехать ее слева, но не может выбраться из глубокой колеи. Правое заднее колесо второй повозки цепляется за левое заднее колесо первой повозки. Лошади ржут и начинают метаться во все стороны. Вперед и назад путь закрыт. Грузовик, доставлявший на фронт боеприпасы и возвращающийся обратно пустым, пытается объехать это столпотворение по оставшейся свободной полоске земли вдоль обочины. Раздаются крики:

– Мы должны прорваться!

Грузовик медленно сползает в канаву и прочно там застревает. Это частный грузовичок, приспособленный для армейских нужд, но совершенно не отвечающий предъявляемым ему в данной ситуации требованиям.

Теперь на дороге возникает невообразимая пробка, и это на дороге, которая используется для снабжения армии! Всех охватывает неудержимая ярость. Все кричат друг на друга. Вспотевших, проклинающих все на свете, испачканных людей начинает бить озноб, у вывалявшихся в грязи лошадей изо рта течет пена. Но внезапно ярость проходит. Кто-то закуривает сигарету. Кто-то берет на себя инициативу. Грузовик вытаскивают из канавы с помощью лошадей, пристегнутых к одному тросу. Из повозки с поврежденным колесом вытаскивают весь груз. Начинается всеобщий смех, если находится какая-нибудь совершенно нелепая в данной ситуации вещь типа голубого стеганого одеяла или нескольких живых гусей. Люди заходят в лужи настолько глубокие, что вода попадает им в сапоги. Они хватаются за грязное колесо и с криками «Взяли! Взяли!» выталкивают пустую повозку на обочину. Лишних лошадей запрягают в другую повозку, и она трогается с места. Грузовик объезжает их, сигналя все время, а затем продолжает свой путь на склад боеприпасов в тылу.

Подобные сцены повторялись сотни раз с монотонной регулярностью. За день обычно удавалось преодолеть подобным образом когда 12, когда 6, а иногда и 3 километра. В одном месте было уложено рядом несколько досок, по которым можно было проехать через канаву. Вся ползущая масса людей и машин должна была делать крюк в 20 метров, чтобы объехать неразорвавшуюся бомбу, лежавшую прямо посреди дороги. Слева и справа от дороги поля были усеяны разного рода брошенными вещами, среди которых встречались кухонные плиты, обеденные столики, кровати, радиоприемники, пустые ящики из-под боеприпасов, фонари и тому подобное. Такое впечатление, что здесь было наводнение. Через каждые несколько сот метров стоит сломанная машина, лежит мертвая лошадь с раздутым брюхом или даже чей-нибудь труп. Взлетают вороны, громко хлопая крыльями. Каркающие серые стаи беспрерывно кружатся над живыми и мертвыми, над животными и людьми.

В конечном итоге мы принимаем решение скакать прямо через поле и примерно через 2 часа добираемся до штаба дивизии. Он разместился в деревушке, отмеченной на карте как Казак I и расположенной в самой узкой части перешейка. Начальник штаба дивизии обрадовался, увидев нас:

– Слава богу, что вы здесь. Мы вас ждем уже несколько дней.

Майор объяснил нам сложившуюся ситуацию. Примерно в 4 километрах к югу от нас находится местность под называнием Ишунь, там был мост через речушку Четарлык. Это был ключевой пункт обороны русских, и все попытки овладеть им лобовой атакой закончились неудачей, причем с большими потерями. К западу от моста протекала река, которая в степи представляла собой просто небольшой ручеек, но при впадении в море она расширялась, образуя болотистую дельту. Русские вряд ли ожидают, что их начнут атаковать через болото, и, поскольку вполне вероятно, что на этом участке их оборона слабее, было принято решение атаковать именно через болото. Однако это будет возможно только тогда, когда ударит мороз – а это было маловероятно в ближайшее время, – поэтому было решено мостить гати.

Открыть полевой хирургический госпиталь возле ближайшего к нам берега Четарлыка было невозможно, поскольку там не было никаких домов и вообще никакого укрытия. Казак I, Казак II и Казак III были единственными населенными пунктами в этом районе, отмеченными на картах. Штаб дивизии ранее на короткое время уже останавливался в Казаке II.

– По местным меркам, мой дорогой доктор, – сказал майор, – Казак II является довольно уютным местечком. Единственный недостаток заключается в том, что местные жители повынимали и спрятали все оконные рамы, а также спрятали в степи всех цыплят.

Поэтому если мы собираемся здесь делать операции, то лучше всего для этих целей подходят Казак II или Казак III. Я решил лично осмотреть оба населенных пункта. В то же время я должен был подумать и о том, какой именно передовой пункт медицинской помощи разместить вблизи берега Четарлыка, возле входа на только что вымощенную гать через болото. Я также хотел выяснить, каким образом передовые подразделения собираются переправлять раненых к оконечности гати, когда они переправятся через реку. Все это будет происходить на местности, плоской как блин, и всего в нескольких километрах от позиций русских.

Мы сели на наших коней и отправились в путь. Казак II мы вообще не смогли найти; но где-то в степи мы наткнулись на глубокую яму. К ее краям были прислонены оконные рамы, рядом бегали жалкие цыплята с мокрыми, взъерошенными перьями. Мы смогли поймать одного из них, но все это зрелище в целом произвело на нас настолько удручающее впечатление, что мы постаралась ускакать оттуда как можно быстрее.

Село Казак III состояло примерно из дюжины хат. Одну или две из них занимали подразделения, при виде которых создавалось впечатление, что им просто нечем заняться, что до них не доходят никакие приказы и они просто живут сами по себе, тихо и незаметно, в то время как кругом идет война. Наше заявление о том, что они должны освободить занимаемые помещения, было встречено с заметным недовольством.

На дверях всех хат мы написали мелом «ПХ» – «полевая хирургия», а внизу приписали дату и время. Затем мы поскакали по направлению к Четарлыку. Артиллерия русских вела интенсивный огонь, но, к счастью для нас, стоял густой туман. Возле реки нас ожидало диковинное зрелище: там стояло, сбившись в тесную кучу, около сотни людей, хотя русские были всего в нескольких километрах отсюда. Я спешился неподалеку от них и передал поводья от своего коня Гарлоффу. Саперы уже успели намостить около 600 метров гати. Среди этой толпы я заметил офицера медицинской службы, который открыл здесь пункт первой медицинской помощи, имея при себе лишь аптечку, а также несколько носилок. Все его снаряжение лежало рядом с ним прямо в грязи. От него я узнал, что две роты стремительным броском уже перебрались через болото и окопались на противоположном берегу, а теперь они просили прислать им боеприпасы. По его мнению, войска смогут доставлять раненых на носилках не далее того места, где мы сейчас находимся, и только после того, как будет закончено сооружение гати.

Итак, они лежат где-то, зарывшись в землю, в грязи, в которую превратилась степь, под бездонным небом, которое рассекают летящие в их сторону снаряды; и им кажется, что у них не остается другого выбора, кроме как молча умереть, так и не дождавшись помощи. Почему бы нам не запустить одну из сигнальных ракет, которые используют терпящие бедствие моряки, чтобы она вспыхнула над ними как символ надежды и поддержки!

Пока я раздумывал об этой крошечной искре надежды, которая должна была озарить сердца обреченных на гибель людей, в воздухе раздался какой-то странный, пугающий, предвещающий гибель звук. Люди посмотрели вверх. Никто не знал, что это такое. Внезапно раздался мощнейший взрыв. Примерно в сотне метров от нас в воздух вздыбился громадный столб грязи, а затем вверх поднялось облако дыма. Мы ощутили на себе ударную волну; в воздух полетели осколки; люди закричали и бросились на землю. Все были напуганы. Мы впервые испытали на себе действие нового оружия русских, делавшего одновременный залп из множества тяжелых минометных стволов. Несколько позднее его окрестили «сталинским органом».

Пострадал только один человек – он был ранен осколком в легкое. Его уложили на одни из носилок, и офицер медицинской службы перевязал ему рану. Я сказал этому офицеру, что мы собираемся открыть полевой хирургический госпиталь в Казаке III. Спустя несколько часов этого храброго человека самого принесли к нам на носилках. Во время одного из последующих залпов из «сталинского органа» он был ранен в живот и умер от потери крови, так как у него была повреждена селезенка. Ему была оказана вся необходимая помощь, но спасти его не удалось.

То обстоятельство, что мы с ним дружески беседовали хотя бы некоторое время, означало, что он мог умереть с осознанием того, что останется по крайней мере один свидетель, который может утверждать, что он сражался и побеждал под невидимым флагом до самого конца.

Глава 10

Казак III

Пока инженерное подразделение мостило гать через болотистое устье реки Четарлык, по которой дивизия пыталась обойти с фланга оборонительные позиции русских у моста близ Ишуни, Гарлофф и я поскакали обратно в Казак III.

Где сейчас может находиться наша медицинская рота? Все еще продвигается вперед? Или застряла где-то в пробке на дороге? В любом случае, как только я объявил, что полевой хирургический госпиталь будет открыт в Казаке III, туда сразу же устремился поток раненых. Такие новости распространяются быстро. Раненых будут просто выгружать перед нашим постом, а все дальнейшие заботы о них уже лягут на наши плечи.

Я обрисовал сложившуюся ситуацию Гарлоффу и объяснил ему некоторые особенности местности. Залог успешной военной службы на одну треть состоит из хорошего знания своих обязанностей. Еще одна треть приходится на наличие здравого смысла. И еще одна треть – это просто удача. Так, Фридрих Великий однажды сказал, что он не берет на службу «офицеров, не обладающих удачей», а Наполеон полагал, что удача – это просто черта характера человека.

Учитывая сложившиеся обстоятельства и особенности местной почвы, карета скорой помощи Гарлоффа на конной тяге сможет работать гораздо более эффективно, чем автомобили скорой помощи, среди которых было всего несколько трехосных машин, способных передвигаться по бездорожью. Наш старый приятель капитан Штуббе в данное время находился в районе Херсона, где его часть занималась строительством моста через Днепр, поэтому мы не могли рассчитывать на его помощь. Кроме того, его громадные тракторы представляли собой настолько заметную цель, что русские не могли удержаться от соблазна их обстрелять. Армия образца 1941 года была гораздо хуже подготовлена для борьбы с распутицей, чем Великая армия образца 1812 года.

Когда Гарлофф и я заехали на небольшую возвышенность, чтобы я мог показать ему несколько ориентиров, по которым он смог бы найти обратную дорогу, откуда-то снизу раздался зычный оклик:

– Эй, вы! Вы что, не видите, куда вы едете?

Прямо перед нами, вкопанная в землю и прикрытая несколькими охапками степной травы, стояла стереотруба. Я свесился вниз на шее моей лошади, чтобы посмотреть, кто со мной разговаривает:

– Кто вы такие? Что вы здесь делаете?

Капрал, который сидел рядом с трубой, очевидно, пришел к выводу, что неизвестно откуда взявшиеся сумасшедшие, скачущие на лошадях по окрестным степям, могут служить только в Генеральном штабе. Поэтому он четко доложил:

– Передовой артиллерийский наблюдательный пост. Третья батарея.

Это была одна из батарей артиллерийского полка нашей дивизии.

– Передовой наблюдательный пост?

– Русские находятся как раз перед нами. Это передовая линия.

Итак, это была передовая. Вероятно, мы выглядели довольно комичной парой. Попросив ухмыляющегося капрала показать нам дорогу, поскакали обратно с весьма неприятным чувством на душе. Туман уже рассеялся, но легкая дымка все еще стояла. В любом случае ничего непоправимого не случилось. Ведь третья составляющая успешной военной службы – удача!

Подъехав к Казаку III, мы сразу же узнали фигуру капитана Ромбаха, нашего командира, который прибыл издалека; он стоял совершенно один на южной околице села. Он ждал именно нас. Мы попытались перейти на легкий галоп, но Наполеон и Пани не послушались нас.

– Где в данный момент находится наша медицинская рота?

– Меньше чем в двух километрах отсюда. Она прибыла полчаса назад.

Ромбах произнес это таким обиженным тоном, на какой только оказался способным. Естественно, он хотел насладиться своим триумфом. То, что он стоит здесь, было сродни подвигу, тогда как рота расположилась совсем рядом. А я даже не удосужился прислать ему записку.

Было бы неправильным полагать, что мы не думали ни о чем другом, кроме как о службе, или же что мы сами себя считали спасителями человечества. За долгие годы службы оба привыкли скрываться за подобными декларациями, как за фасадом. Нам хотелось жить, и мы воспринимали наше повседневное существование как своего рода игру. Я провел безупречную разведку, и теперь мы точно знали, что находится перед нами. Два – ноль в мою пользу! Ромбах сделал эффектный жест, приведя роту так быстро.

Мы сошлись на счете три – два в его пользу! Затем он повел меня – как хозяин имения своего желанного гостя – в дом. Что-то пылало внутри, и это пробудило во мне мои самые заветные желания – огонь в печи! Он взял меня за руку с наигранной нежностью – нежностью, которая была сведена на нет несколькими едкими замечаниями. Так под цветком кактуса скрываются колючки и шипы.

Он и я были так далеко от наших близких и родных очагов, так много времени провели в странствиях, так мало знали о грядущем, так много знакомых уже потеряли: многие из них были ранены, многие исчезли в таинственном мире лагерей и тюрем. Мы постепенно начали уже забывать, какой она была – прежняя жизнь.

Солдатская жизнь имеет свои особенности, а это ведет к созданию собственных обычаев и сводов законов, а также к такой вот нежности кактуса.

Согревание является длительным процессом, который проходит в несколько этапов. Сперва кажется, что огонь просто горит. Затем согреваются руки и лицо. Очень постепенно жар проникает в глубь тела, и в конце концов согреваются конечности. Тепло проникает туда вместе с кровью.

Впереди у нас был блаженный час отдыха. Как только мы начнем оперировать, придется работать почти без отдыха, может быть, в течение 3 дней, а может быть, и 3 недель. Но до тех пор пока наша рота не прибыла сюда и полевой хирургический госпиталь еще не открылся, у нас не было особых дел. К счастью, к нам добрался дивизионный протестантский капеллан. Мы приняли его со всей возможной гостеприимностью в нашем неприбранном доме, и он нам был крайне благодарен за это. Была велика вероятность того, что он будет обеспечен работой.

В войсках протестантского капеллана называли «есак», а католического священника «казак» – сокращения от слов «протестантская противогрешная пушка» и «католическая противогрешная пушка». Это была дружеская шутка. И без дальнейших церемоний в честь нашего гостя Казак III был переименован в Есак III.

Ромбах решил проблему с транспортом, избавившись от половины повозок, а освободившихся лошадей распределил по оставшимся, так что теперь в одну повозку можно было запрягать по четыре, а то и по шесть лошадей. Конечно, запряженные шестеркой лошадей, эти легкие повозки ездили довольно быстро, хотя колеса у них ломались весьма часто. Он разместил нас именно так, как я его и просил. Этот «дружеский консенсус» доставлял нам особое удовольствие.

Святой отец рассказывал нам невероятные истории о Крыме. В горах Яйлы, в месте, носящем запоминающееся и прекрасное имя Бахчисарай, до сих пор существует дворец, построенный в основном из дерева, в котором жили татарские ханы. Во всем мире сохранилось только два таких дворца. Другой расположен на южных склонах Кавказских гор и возвышается над Тифлисом. В Крыму имеется также караимская цитадель в Чуфут-Кале, возведенная хазарами, которые приняли иудаизм еще в VIII веке и которые обладали важными еврейскими книгами. Хазары! Я кое-что слышал о них во время обучения в последнем классе школы. А теперь у нас будет возможность лично посмотреть на все эти достопримечательности! На Южном берегу Крыма – русской Ривьере – среди пальм возвышаются дворец за дворцом, вилла за виллой. Ходили слухи о том, что между Симферополем и Севастополем проложена настоящая дорога.

Вот тогда я впервые и услышал о Севастополе. В течение многих месяцев он висел над нами как дамоклов меч. Но в тот момент решение вопроса о том, принадлежал ли он нам или же русским, которые решили провести зиму в Крыму, все еще зависело от исхода боя за болотистое устье реки Четарлык.

Двадцать раненых уже были доставлены в полевой хирургический госпиталь, и сержант Германн вышел доложить, что мы готовы начать оперировать. Одним из первых наших пациентов оказался Столичный Острослов. У него были прострелены обе ягодицы, но он смог добраться до нас собственным ходом. Мы часто встречались с подобными случаями. Сильное возбуждение во время боя на некоторое время приглушает чувство боли. Иногда она начинает ощущаться только через несколько часов. Когда пациент вошел в операционную со своими легкомысленными комментариями, в голове у меня мелькнула мысль, что такая рана вполне подходит этому клоуну. Но Столичный Острослов, хотя и не прекращал отпускать свои шуточки, больше не был клоуном. Он командовал одной из тех двух рот, которые первыми пересекли болото.

– Но, доктор, это был единственный выход. Мы представляли из себя сидящие мишени. Русские сидели в окопе. После каждого залпа у нас были раненые. Поэтому мы перегруппировались и двинулись на них. Нас могли наградить или же отправить в военный трибунал. Мы понятия не имели, что нас ожидает. Если бы у нас были сапоги, мы могли бы зайти сбоку – вот такая небольшая развлекательная экскурсия.

Его рана представляла собой одну из тех проблем, решение которых не описано в учебниках. Наверняка вместе с пулей в тело попали части одежды. Теоретически это может привести к газовой гангрене, причем чем глубже рана, тем больше вероятность ее возникновения, поэтому входное отверстие от пули должно быть как следует очищено. Но это означает превращение сравнительно легкого боевого ранения в глубокий хирургический надрез. Наш собственный опыт подсказывал нам, что, вопреки теории, подобные раны зарастают без особых осложнений. Поэтому мы обработали рану Столичного Острослова большой дозой йода и заклеили двумя полосками пластыря.

По тем сведениям, которые нам сообщали раненые, мы могли проследить ход операции во всех деталях. Внезапное, невиданное до тех пор ухудшение условий порождает в людях тихую ярость. В каждом рассказе сквозит уважение, смешанное с наигранным негодованием, к стойкости противника. Они все не выходили из боя более чем неделю и были на открытой местности целыми днями и ночами – об этом нельзя не упомянуть. Они все забыли о том, что некогда они были рабочими, крестьянами, торговцами. Это было очень давно. Они все стали исключительно опытными бойцами. Они сменили сантименты на холодную практичность. Русские раненые также проявляли нечувствительность к боли, если им демонстрировали дружелюбие. Ими также овладевала глухая ярость. Война по-настоящему еще только начиналась.

Мы также утратили чувство реальности. Конечно, здравый смысл удерживал нас от непродуманных поступков; но это была не более чем бледная тень на задворках наших мыслей. В дельте Четарлыка правила бал наполеоновская «безжалостная госпожа», стечение обстоятельств. Если случится худшее и русские перейдут в контратаку, они одолеют нас в течение нескольких часов. Маловероятно, что нам помогут условия местности. Только намного позднее я узнал, что одна из рот бережно ухаживала за русскими ранеными, которых ей удалось захватить, а затем эвакуировала их, когда угроза миновала. Война, казалось, утратила всякую связь с причиной, ее побудившей: она превратилась в войну до полной победы.

Сооружение гати было завершено, и по ней начали прибывать первые раненые с другого берега. Младший лейтенант Иохим, который командовал моторизованной медицинской ротой, то есть другой медицинской ротой нашей дивизии, лично приехал на трехосной машине скорой помощи, начал собирать раненых и привозить их к нам. Во время паузы, когда одного пациента убирали с операционного стола, а другого только готовили к операции, мы вдвоем выпили по чашечке кофе, присев на ящик. Иохим сказал мне, что саперы при входе на гать просили его захватить с собой на обратном пути винтовочные патроны и ручные гранаты – но он отказался, потому что он ездил под эмблемой Красного Креста. Но русские обстреляли из пулеметов его машину скорой помощи… и во время следующей поездки он замазал грязью белый круг, на фоне которого был нарисован красный крест.

Затем от одного из раненых саперов мы узнали, что войска обошли на лодках болотистую дельту по судоходному участку. Подобным образом удалось захватить и удержать плацдарм и даже предпринять наступление в сторону Ишуни.

Много сот раненых прошли через наши руки за эти двое дней и ночей. С подобным наплывом мы ранее еще не сталкивались. Начальник медицинской службы дивизии прислал нам в помощь еще одного хирурга вместе с его собственной операционной бригадой, так что время от времени нам удавалось передохнуть. Однако поток раненых был настолько велик, что выспаться во время этих коротких промежутков у нас все равно не было возможности. За это время нам довелось пережить по крайней мере дюжину авиационных налетов, однако занимаемые нами хаты были настолько малы, что ударная волна им была не страшна, их могло повредить только прямое попадание бомбы. От осколков бомб погибло некоторое количество лошадей.

Наш терапевт получил приказ вывозить пациентов. Все раненые, которых можно было транспортировать и которые не нуждались в постоянном наблюдении, были немедленно отправлены в полевой госпиталь, расположенный в Армянске. Временами мы вынуждены были оставлять на некоторое время лежащими под открытым небом от четырех до восьми раненых. Машины скорой помощи необходимо было сразу же разгружать. Хаты были забиты ранеными до отказа. Гарлофф гонял лошадей на пределе их возможностей. В конечном итоге он заключил соглашение с лейтенантом Иохимом и отправился на другой берег по гати в своей повозке, так как было меньше шансов, что в нее попадет бомба или снаряд, чтобы вывозить раненых с передового полкового поста первой медицинской помощи и доставлять их к самому началу гати.

Некоторое время нам доставляли пациентов, получивших ранения только от ружейного огня или осколков гранат. Русские начали отводить в тыл свою артиллерию. Затем к нам поступил первый раненый, который прибыл прямо с Ишуни. Сержант Майер перенес его на руках. Мост был захвачен соседней дивизией.

Вскоре после этого все закончилось. Стих гул орудий. Прекратились авианалеты. Перестали прибывать раненые. Наступила непривычная тишина. Война ушла вперед, а мы остались сзади – а вместе с нами и несколько несчастных степных сел, чьи названия были вписаны в историю войны кровью. Я не удивлюсь, если через некоторое время эти названия вообще вряд ли кто-нибудь вспомнит, как и имена сарматов и скифов, которые сражались и погибали здесь за две тысячи лет до описываемых событий, а теперь все упокоились в земле.

На окраине села выросло целое кладбище. В нашем приемном покое лежали всякие мелочи, оставшиеся от погибших: зеркало, бумажник, фотографии, на которых были запечатлены маленький пухленький мальчик или же дом на берегу одного из озер в окрестностях Берлина, иногда встречались часы, а иногда несколько банкнотов, испачканных кровью.

Вторая бригада хирургов покинула нас. Ее перевели на Ишунь. Внезапно постоянные обитатели села вновь вернулись в него. Никто из нас так и не понял, где они прятались все это время.

В течение ночи мы делали операции оставшимся раненым. Как только мы закончили оперировать последнего из них, принесли солдата с совершенно изувеченным лицом. Однако детальное обследование показало, что, к счастью, ни глаза, ни кости существенно не пострадали, была лишь утеряна незначительная часть мягких тканей. Я приступил к операции на лице. Подобную операцию полагалось проводить при местном обезболивании, или, если быть точным, надо было парализовать особую группу нервов. Если использовать общую анестезию, существует большая вероятность того, что кровь попадет пациенту в легкое, а это может привести к возникновению пневмонии. Капеллан сидел рядом и наблюдал за ходом операции. Во время дружеской шутливой дискуссии мы обсудили сравнительные достоинства духовных знаний и достижений естественных наук. Даже наша хирургическая бригада никогда ранее не проводила подобной пластической операции. Она требует затрат большого количества времени, если вы желаете восстановить черты лица с анатомической точностью, при этом надо пользоваться только самыми высококачественными нитями. Постепенно искалеченное лицо приобретает свои привычные черты – добродушное лицо крестьянина. Операция подошла к своей завершающей фазе. Я зашил один из уголков рта пациента. Затем мы усадили его на стул. Я сказал ему:

– Все хорошо, попробуй хоть что-нибудь сказать.

Поскольку действие местной анестезии еще не прошло, он не мог чувствовать боли.

Он осторожно подвигал губами, а затем с едва заметной улыбкой почти беззвучно произнес всего одно слово:

– Спасибо!

Глава 11

Джухари-Каралес

Наступила зима. Под Севастополем шли позиционные бои. Мы разместились в местечке, называвшемся Джухари-Каралес, это была татарская деревушка, раскинувшаяся в одной из узких долин гор Яйлы. Эта долина тянулась под прямым углом в сторону позиций русских, усиленных на этом участке батареями тяжелой артиллерии, а деревушка притаилась на одном из склонов этой долины настолько близко от позиций врага, что это спасало нас от обстрелов.

Из-за недостатка жилья в Джухари-Каралес там размещался только обслуживающий персонал полевого хирургического госпиталя. Остальная часть роты, включая склады и тяжелое оборудование, расположилась в другой деревушке, расположенной возле дороги, ведущей к Симферополю. Надо сказать, что это была настоящая дорога. Всего год назад автобусы, принадлежавшие «Интуристу», советской организации, занимающейся вопросами туризма, ездили по ней. Когда мы ехали по ней в тыл, нам приходилось проезжать один участок, длиной примерно с четверть километра, на котором все разговоры стихали сами собой. Дело в том, что он находился под обстрелом врага. Русские обстреливали машины, проезжавшие по дороге. Для этого они использовали тяжелые орудия, размещенные в двух бронированных башнях, именуемых «Максим Горький I» и «Максим Горький II». Многие из наших солдат тогда впервые услышали имя этого великого писателя.

Татарские дома по своему устройству сильно отличались от украинских мазанок. Они были деревянными и весьма необычными с виду. Бахчисарай – старая столица Крымского ханства, там размещались ханские дворцы, минареты, 127 фонтанов.

Дома в Джухари-Каралес обычно состояли из двух комнат. Наши люди занимали одну из них, а татарские семьи продолжали жить в другой. Татары, которые всегда считались воинственным народом, сразу же приветствовали наши войска. В течение многих веков они враждовали с Москвой, поэтому мы быстро с ними подружились. У них были орехи и табак; у нас были хлеб и водка. Кроме того, у них была одна вещь, которая для нас представлялась предметом неимоверной роскоши: большие круглые медные тазы диаметром два метра и глубиной до полуметра. Мы их использовали для купания, но наши люди с некоторым недоумением выяснили, что в тот самый момент, когда они собирались искупаться, могла появиться мать татарского семейства и предложить им помыть спину.

Помимо этих тазов, татары владели и некоторыми другими медными изделиями, некоторые из которых были очень древними. Медь добывали в шахтах под Керчью, именно там располагался древнегреческий город Пантикапей. В татарских жилищах не было никакой мебели, только низкие лавки, расположенные вдоль всех четырех стен. Днем мы сидели на них, а по ночам спали.

Ужасающие новости приходили с центрального и северного участков Восточного фронта, однако на нас они производили мало впечатления. У нас было полно собственных забот, хотя зима на юге не была настоящей «русской зимой». На южном побережье Крыма снег выпадает крайне редко. В расположенных к северу от них горах зима очень напоминает зиму в Германии.

Поначалу госпиталь разместили в Шули. Это была деревушка средних размеров, расположенная при входе в долину, которая постоянно находилась под огнем русской артиллерии. Мы проводили операции в здании местной школы. Каждый день случалось по три или четыре массированных обстрела, операционной стол находился в той части здания, которая была обращена в сторону противника.

Разместить нас в этом месте было глупо как с военной, так и с практической точки зрения. Хотя в это время большинством подразделений все еще командовали офицеры, имевшие за плечами опыт Первой мировой войны, казалось, что таинственным образом они полностью забыли, что такое окопная война. Давно надо было начинать строительство блиндажей. Ранее этому вопросу придавалось большое значение, поскольку в них раненые могут находиться, по крайней мере, в относительной безопасности. Однако ничего подобного не делалось.

С медицинской точки зрения это было чистым безумием, что тяжелораненые, которых нам приходилось оперировать, затем вынуждены были еще несколько дней лежать под обстрелом. Когда солдат ранен, ему хочется оказаться как можно дальше от линии огня и он держится из последних сил. Только попытайтесь себе представить человека, лежащего на ковре, беспомощного, неспособного самостоятельно двигаться, с минуты на минуту ожидающего, что его накроет очередным залпом. Едва отошедшие от действия анестезии, ослабленные, с пониженным давлением, наши пациенты вновь впадали в состояние коллапса. Длительное пребывание в состоянии тревоги приводит к сокращению мельчайших кровеносных сосудов и к нарушению деятельности кишечника; внезапный испуг приводит к выбросу адреналина в кровь. Иногда вернуть человека в нормальное состояние не удается. Мы потеряли довольно много пациентов, которых при других обстоятельствах вполне можно было бы спасти. Число могил на кладбище, расположенном напротив школы, росло с угрожающей быстротой.

Как раз в это время ко мне доставили капитана, который был ранен крошечным осколком мины. Он ему попал как раз под основания ребер с левой стороны, было трудно определить, проник ли осколок в брюшную полость или же в грудную клетку. Кроме небольшого уплотнения в верхней левой части брюшной полости, я больше ничего не смог нащупать, но оно могло быть вызвано и повреждением диафрагмы. Все это не внушало особого оптимизма, а кроме того, пациент сразу же спросил меня, сколько ему еще осталось жить.

С хирургической точки зрения было бы правильным сделать лапаротомию – вскрыть брюшную полость и поставить диагноз после прямого обследования. Если выяснится, что повреждены кишечник или один из больших кровеносных сосудов, необходимо делать операцию, если же выяснится, что там нет ничего серьезного, можно будет просто зашить разрез. Разумеется, это довольно сложная операция, но она не представляет сколько-нибудь серьезной угрозы для жизни пациента. Однако, если хирург не станет делать такую операцию и у пациента окажется повреждение внутренних органов, он неизбежно умрет. По своему прошлому опыту я знал, что в спорных случаях лучше не предпринимать поспешных шагов и подождать дальнейшего развития событий – хотя для полной уверенности я всегда советовался со своим коллегой, очень опытным врачом, который обследовал раненых исключительно внимательно, поэтому я потом мог их оперировать, нисколько не опасаясь, что их состояние ухудшится.

Однако в данном случае было крайне опасно вскрывать брюшную полость просто с целью диагностики. Нельзя было требовать от пациента оставаться под огнем в течение нескольких дней после такой операции, тем более что сам человек был уверен, что у него больше шансов умереть, чем выжить. Требовался всего час, чтобы доставить его на машине скорой помощи до полевого госпиталя, поэтому я и решил отправить капитана туда. Несмотря на то что он испытывал сильную боль, я не стал делать ему укол морфия. Поскольку, если у него на самом деле ранение в брюшную полость, боль станет тем важным фактором, который поможет другому хирургу поставить правильный диагноз.

В полдень до нас дошли новости, что капитан умер во время поездки. Поскольку он испытывал сильную боль, он время от времени просил водителя скорой помощи делать остановки, поэтому поездка затянулась почти на 2 часа.

Командир роты сказал мне, что начальник медицинской части дивизии намерен провести расследование этого случая, поэтому я изложил суть дела Ромбаху. В свое время он прослушал специальный курс судебной медицины и смог убедить начальника медицинской части дивизии, что отказ от операции не следует рассматривать как пренебрежение своими обязанностями со стороны хирурга, если причина смерти не была установлена при вскрытии. По некоторым причинам, которые я так и не смог выяснить, вскрытие трупа произведено не было.

Но все это мало меня волновало. Скорее всего, причиной смерти послужило повреждение селезенки. Без сомнения, капитан остался бы жив, если бы я сразу же сделал ему операцию. Это я был виновен в его смерти.

На следующий день – после смены хирурги имеют право отдыхать целых 24 часа – я отправился в штаб полка, чтобы встретиться с полковником Рейнхартом. Он встретил меня со всей сердечностью старого друга. Он уже знал суть дела и постарался меня успокоить. Я полностью разделял его возмущение тем обстоятельством, что полевой хирургический госпиталь продолжал оставаться в Шули. Он мог видеть деревушку со своего командного пункта и часто вспоминал о нас в тот момент, когда видел, что снаряды летят в нашу сторону. Я спросил его, не будет ли это считаться трусостью, если мы переместимся в более безопасное место. Он засмеялся, похлопал меня по плечу и сказал:

– Выбрось все эти героические глупости из своей головы. Ты через все это уже прошел. У тебя совершенно другая задача. Я обсужу этот вопрос с командиром дивизии.

Мы поднялись на наблюдательный пункт полка. Полковник Рейнхарт показал мне Севастополь через стереотрубу. Можно было только разглядеть несколько высоких домов на гребне холма. В свете садящегося солнца они казались подернутыми легкой дымкой.

Поскольку у нас не было официального разрешения передислоцировать полевой хирургический госпиталь, мы решили это сделать на свой страх и риск. Ромбах обнаружил деревушку Джухари-Каралес. До нее от Шули можно было добраться примерно за полчаса по узкой горной тропинке, что было не так-то легко из-за грязи, но тем не менее она была вполне проходимой. Под предлогом перемещения нескольких наших машин мы перевели хирурга со всей операционной бригадой в Джухари-Каралес. Все серьезные операции стали проводиться именно там. В Шули мы теперь оказывали помощь только ходячим раненым.

Спустя неделю нас посетил хирург – консультант из штаба группы армий. Он сразу же понял, насколько неудобными были занимаемые нами позиции, и дал разрешение перевести в Джухари-Каралес всю часть.

Однако чувство облегчения оттого, что мы перебрались из опасной зоны в более спокойное место, в очередной раз оказалось кратковременным, поскольку общая ситуация была угрожающей. С большим трудом русским опять удалось захватить восточную часть Крыма – Керченский полуостров. Русский десант высадился в гавани Феодосии (Южный берег Крыма). Как выяснилось, рыбаки из Феодосии, которые получили письменное разрешение от местного армейского командования ловить рыбу в бухте, показали им проходы через минные поля. После захвата города русские повыбрасывали раненых из местного госпиталя на улицу, а затем облили их водой. Я всегда слушал подобные истории с большим недоверием. Было известно, что у «других» был особый отдел, в котором специально придумывали подобные ужасные истории. Но в данном случае русским удалось сделать то, чего мне ранее не приходилось слышать даже в самых страшных историях. Остались свидетели, которым чудом удалось выжить.

Войска пытались воспрепятствовать проникновению на занятую нами территорию подвижных групп противника, именно тогда многие впервые услышали зловещее слово «партизан». В конечном итоге русские высадились и в гавани Евпатории, расположенной на западном побережье Крыма. Когда поздно вечером новости об этом дошли до штаба группы армий, ее командующий созвал совещание. У нас в наличии больше не было свободных резервов. Осада Севастополя висела на волоске. Обсудили все варианты. Никто толком не знал, что делать. В ходе совещания генерал-полковник обратился к самому младшему из штабных офицеров, майору, только что переведенному сюда из Генерального штаба:

– Фабрициус, ты последний из нас, кто закончил Академию Генерального штаба. Что ты думаешь о сложившейся ситуации?

Майор ответил:

– В Академии Генерального штаба такие ситуации никогда не рассматривались.

Командующий окинул взором всех штабных офицеров.

– Господа, – сказал генерал-полковник, – если ни у кого не возникло никаких идей, то самым разумным в такой ситуации представляется отправиться спать.

Ну что ж, во всяком случае, у него были крепкие нервы.

Тем временем маленький разведывательный отряд получил приказ атаковать русских в Евпатории. Во главе со своим командиром горстка людей обрушилась на русских с такой яростью, что среди войск противника возникла паника и они прекратили высадку. Русские суда отошли от берега. Те части, которые уже успели высадиться, сдались в плен. Командир немецкого отряда был убит очередью из русского пулемета.

24 декабря была произведена перегруппировка наших сил. Части, которые были заняты под Севастополем, на некоторое время были переброшены в восточную часть полуострова, чтобы отразить там наступление русских. Мы смогли удержать Крым в своих руках на протяжении этой зимы.

Утром рождественского дня полковник Рейнхарт – вымокший до нитки и перепачканный грязью – прибыл в нашу деревню вместе со всем своим штабом, и мы пригласили его на завтрак. Мы ели прямо на операционном столе. Другого стола у нас просто не было.

В течение этих месяцев многие из нас впервые познакомились с неприятным чувством, возникавшим в нижней части живота, впоследствии оно стало нам весьма привычным в различных «котлах» и на плацдармах. Ранее у нас постоянно находились поводы для хорошего настроения – по утрам, после того как мы хорошо отдохнули ночью, когда пригревало солнышко, или в полдень, после выпитой чашечки кофе, – а теперь мы внезапно задумались о неизвестном будущем, замаячившем на горизонте. Армия пыталась избавиться от чувства отчаяния, нанося во все стороны мощные удары; и она добивалась успеха в очередной раз.

В то время нас волновала одна весьма актуальная проблема, которая не описана ни в одной медицинской книге и не нашла отражения в инструкциях. Все одеяла, все наши больничные одеяла постепенно исчезли.

Я до сих пор могу во всех подробностях описать комнату в Джухари-Каралес, в которой лежали раненые. Вероятно, раньше здесь находился спортивный зал. Справа лежали раненые, которые проходили курс лечения; слева располагались свободные места для вновь прибывающих. Все лежали на коврах, расстеленных на полу. Несмотря на всю добросовестность наших исключительно опытных капралов, по-настоящему прогреть эту комнату нам удалось только один раз – когда мы зажгли свечи на рождественской елке. Горячий чай подавали всем желающим без задержек, и каждый раненый получил по два и даже три одеяла.

Однако вскоре одеяла превратились в большой дефицит. Мы часто отправляли раненых на машинах скорой помощи прямо на аэродром, расположенный в Сарабузе. Было опасно эвакуировать их по железной дороге через Херсон, так как несколько поездов ранее подверглись нападениям. В конечном итоге командование военно-воздушных сил согласилось предоставлять нам для эвакуации раненых транспортные самолеты, которые пустыми возвращались на Большую землю. Надо сказать, что в ходе войны именно военно-воздушные силы проявляли наибольшую готовность помочь раненым. Большинство самолетов летело до Бухареста, где находились прекрасные госпитали. Вероятно, раненому казалось почти чудом, когда он всего через несколько часов вместо холодного спортивного зала вдруг оказывался в теплой постели под присмотром заботливых медсестер.

Подобный способ эвакуации не был официально разрешен. Транспортные самолеты не были специально приспособлены для санитарных нужд. Мы вынуждены были обеспечивать раненых дополнительным количеством одеял; и, поскольку этот метод транспортировки был неофициальным, мы не получали их обратно. В конечном итоге мы вообще остались без одеял.

Мы слали нашему начальству один тревожный сигнал за другим, но постоянно получали стандартный ответ: «Подразделения должны обходиться тем количеством материальных ресурсов, которые им положены».

Однажды два капрала, Шурц и Вотруба, пришли к нам с предложением, что они полетят в Бухарест, чтобы пополнить наши запасы одеял. Шурц был опытным, много повидавшим человеком, в течение многих лет он служил в качестве шеф-повара на трансатлантических лайнерах. Вотруба был продавцом вакуумных пылесосов. Эта блестящая идея позволяла им хотя бы на некоторое время отвлечься от монотонных будней позиционной войны. Было ясно с самого начала, что это была их собственная идея и они были как раз теми людьми, которые могут успешно справиться с поставленной задачей.

Мы смогли сами изготовить целую коллекцию разного рода пропусков, а кроме того, дали им с собой несколько сот пачек сигарет. С их помощью было легче всего расположить к себе людей и заставить их помогать. Затем среди раненых мы выбрали одного пожилого старшего сержанта и посвятили его в суть дела. Он согласился сыграть роль человека, якобы получившего опасное для жизни ранение, которого должны были сопровождать два санитара. На самом деле у него было только легкое ранение в бедро. Вся тройка вылетела в Бухарест.

Через неделю два наших путешественника прибыли обратно в Джухари-Каралес. Они выпили большое количество коктейлей в барах Бухареста. Между делом они нашли своих подружек, с которыми познакомились еще в 1940 году, когда дивизия тренировалась в Румынии. Но они доставили два самолета, доверху забитые одеялами. Первым делом они отправились к начальнику госпиталя военно-воздушных сил. Он отнесся с пониманием к их просьбе и выделил необходимое количество одеял. Затем они дали взятку сигаретами водителю грузовика. Он доставил одеяла на аэродром. Затем они направились к начальнику аэродрома и попросили его предоставить им самолет. Нет ничего удивительного в том, что тот их просто прогнал. Но они проявили настойчивость и подошли к нему во второй раз. На этот раз он попросил их предъявить документы. Они могли быть арестованы в любой момент за самовольную отлучку. Начальник аэродрома отнесся к изготовленным нами документам без особого доверия.

– Но, – сказал Вотруба, – мы поведали ему красивую историю. А затем мы попытались его разжалобить: раненые лежат прямо на снегу… и тому подобное. Я даже смог выдавить из себя одну или две слезы.

В конце концов начальник аэродрома рассмеялся и выделил в их распоряжение два самолета.

Эта история получила широкую известность. К нам часто стали наносить визиты вежливости командиры соседних медицинских подразделений. Естественно, мы изображали полное непонимание. Но поскольку госпиталь не нуждался в таком количестве одеял, излишки были переданы соседям.

В конечном итоге Ромбах и я сочинили красивую историю, согласно которой любые два плута под благовидным предлогом могут отправиться в Бухарест, чтобы попить там коктейлей.

Глава 12

Пошел!

Весна пришла рано. Ценой громадного напряжения сил войска смогли справиться с зимними трудностями. Солдаты, сражавшиеся на передовой, находились на пределе своих физических возможностей, но они выстояли и доказали свою способность достойно отвечать на подобные вызовы. На своем операционном столе мы слышали невероятное число проклятий, но никогда не слышали жалоб.

Моральное состояние войск было довольно необычным. Войска были избалованы годами побед. Нынешнее поражение можно было списать за счет ошибок Верховного командования – это было совершенно ясно любому солдату. Это сделало людей гораздо более проницательными. Выражаясь их простым языком, это звучало примерно так: «Ладно, они допустили ошибку, а мы их вытащили из грязи». Это отражало реальные чувства людей по отношению к своим правителям, на которых у них не было иной возможности пожаловаться.

Подобное отношение со стороны солдат было неправильно понято властью. Диктатор, который стоял во главе государства, знал столько же о прусской дисциплине, сколько и конголезский знахарь о науке. Он не понимал, что приказы, отданные в момент кризиса или катастрофы, которые делают возможным невозможное, исполняются просто потому, что это приказы; они были непродуманными и спонтанными. Он впал в заблуждение, уверив самого себя, что он просто должен отдавать приказы – и все, что бы он ни пожелал, исполнится. Солдат дал ему реальный шанс. Потом это исключительное достижение в исключительных обстоятельствах было воспринято как норма. Но невозможное, разумеется, так и остается невозможным. А подобные приказы – это всего лишь порождения больного воображения.

С некоторым патетическим апломбом Диктатор принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Поначалу это казалось разумным и удачным решением. Оно производило впечатление того, что он берет ответственность за поражение лично на себя. Но он упустил из виду то обстоятельство, что солдат по сути своей является трезвым реалистом. Этим поступком он вызвал в войсках недоверие к людям, которые были ответственны за принятие важнейших решений, определявших ход войны.

В то же время началось усиленное выдвижение молодых штабных офицеров, которые громогласно объявляли себя приверженцами Партии, вне зависимости от того, было ли это их искренним убеждением или лишь расчетом. Эти решительные и амбициозные люди поняли, что они отходят от давно устоявшихся армейских традиций, но они быстро смогли успокоить свою совесть. Если кто-либо становился приверженцем этой совершенно антигуманной системы, у него полностью менялось мировоззрение: массовые убийства советских граждан оправдывались политической целесообразностью, а месть становилась правом. Это смещение моральных ориентиров с медицинской точки зрения может быть определено как симптом психоза. Небольшое число из этих офицеров, отобранных не за свои способности, а только за свои политические убеждения, вскоре примерили на себе обшитую золотом тунику полководцев. На заключительных этапах войны именно генералы этого типа своими параноидальными претензиями на успех и власть в немалой степени способствовали созданию обстановки истерии на самом высшем уровне.

Была еще одна вещь, которую они упустили из виду. Это может показаться достаточно странным, но мы никогда особо не задумывались о том, какой гнев может вызвать у русских наше вторжение в их страну. Все русские, с которыми нам приходилось иметь дело, казались достаточно милыми людьми. Население явно не выражало никакой враждебности. Большинство же из военнопленных выражали желание сражаться против Советов. Но по мере продолжения войны советские руководители смогли успешно эксплуатировать идею патриотизма, а их самые действенные аргументы строились на критике поведения противника. Для каждого русского любой немец был представителем враждебной ему системы. В конечном итоге немцы ведь сражались именно за нее! Несомненно, это одна из причин того, почему русские совершали так много зверств.

Все это, в свою очередь, использовалось в пропагандистских целях. Маленький человечек, стоявший во главе министерства пропаганды, полагал, что если убедить немецкого солдата в том, что в случае сдачи в плен его непременно убьют, то он будет сражаться до последнего вздоха. Однако это было не совсем правдой. Случалось всякое: много пленных и на самом деле было убито. Но солдат из всей пропагандистской шумихи делал другой вывод. Он сражался до последней возможности. Фактически это означало, что он сражался до тех пор, пока у него оставался шанс отойти. Он мог сам принимать решение. Решение часто определялось постоянным чувством тревоги. Солдат может проявлять чудеса храбрости, но у него нет желания совершать самоубийство. Таким образом, налицо была явная ошибка в расчетах Верховного командования.

По своей сути, все вроде бы было логично. Система держалась только на насилии. И она могла поддерживать свое существование только насилием. Нельзя утверждать, что можно было избежать всех ошибок, допущенных в ходе войны. Но можно с уверенностью утверждать, что все они были порождением этой системы.

Прошло определенное количество времени, пока стали заметны результаты этих ошибок. Поначалу все шло хорошо. Феодосию удалось отбить. Русские снова были изгнаны с Керченского полуострова. Только глубоко под землей, в заброшенных каменоломнях, которые протянулись на многие километры под Керчью, сохранились очаги их сопротивления. Там они держались в течение 2 лет, до весны 1944 года, когда Крым был окончательно нами потерян. Стойкость этих людей заслуживает всяческого восхищения, хотя в то время русские, вероятно, впали в отчаяние при виде возродившейся мощи немецких войск. Они опять обратились в бегство. Когда началось наступление на Кавказ, присущее Востоку чувство фатализма опять возобладало, в плен начали сдаваться целые полки. Не было сомнений в том, что в основном только советские политические комиссары, политруки, поддерживают в войсках волю к сопротивлению. Это понял и Диктатор. Он решил ввести институт политических руководителей и в германской армии. Но, сделав это, он уничтожил прусскую дисциплину, с помощью которой ему удалось одержать все предшествующие победы. И он позабыл, вероятно, также и о том, что за один год войны он не сможет создать тот тип человека, который русским удалось создать за 20 лет, прошедших после революции.

Во время атаки на русские позиции под Владиславовкой, с которой началось новое наступление на Керченский полуостров, мы открыли полевой хирургический госпиталь в маленькой деревушке под названием Петровка. Из-за плохой погоды атака несколько раз откладывалась. Хотя уже наступила весна, время от времени шли сильные ливни, и мы все теперь стали крупными специалистами по распутице – мы не хотели увязнуть из-за нее в грязи во второй раз.

Танковая дивизия, только что прибывшая с Западного фронта, приняла участие в разведке боем, проводившейся на ограниченном участке. Танкисты были хорошо экипированы – у них даже было зимнее обмундирование, и они смотрели с некоторым презрением на наших пообносившихся пехотинцев. Они с азартом приступили к выполнению поставленных перед ними задач, но вскоре застряли в грязи, с которой им ранее не приходилось иметь дело. В грязи утонуло множество танков, и их пришлось вытаскивать с помощью тягачей, после чего их отправили в тыл для капитального ремонта, и только после этого они смогли вновь принять участие в боевых действиях. Пехотинцы звали танкистов «ребятами, надушенными одеколоном» и характеризовали их следующими словами: «Приехали прямо из дома и растворились в прозрачном воздухе». Был издан приказ, запрещавший этот каламбур. Понятно, что таким образом даже те, кто ранее его не слышал, теперь узнали о нем.

В Петровке мы проводили операции сменами по 44 часа, начиная с 4 часов утра и заканчивая в 11 часов утра через день. Выдерживать такое напряжение можно только при определенных условиях – хорошая еда, решимость и большие порции кофе. Если в таком состоянии сделать хотя бы один глоток водки, то любой свалится с ног, как если бы он принял изрядную долю алкоголя. Во время французской кампании один из хирургов из нашего полевого госпиталя был ранен в ногу ниже колена, затем у него наступил паралич некоторых мускулов, его нога так сильно раздулась, что пришлось разрезать сапог. При таком чрезмерном напряжении силы постепенно иссякают, как и во время марафонского забега, кажется, что после 36 часов работы наступает полное физическое истощение, но затем открывается второе дыхание.

Поток раненых иссяк. Я прилег отдохнуть, но уснуть в таких условиях просто невозможно. Я помню свою кровать: матрас покоился на баках с водой. Преимущество такой конструкции было в том, что крысы не бегали постоянно по спящему. Крысы нас также приучили спать закутавшись с головой в одеяло.

Через неопределенное количество времени – оказалось, что прошел всего час, – в комнату зашел наш командир.

– Давай вставай. Прибыли двое раненых с пулевыми ранениями в легкие.

Сделав движение типа «мне уже все равно», я перевернулся на другой бок. Внезапно я услышал суровый голос:

– Я приказываю вам встать и продолжать оперировать.

Пребывая все еще в полусонном состоянии, я перевернулся на другой бок. Затем в моем заспанном мозгу промелькнула череда мыслей: официальные приказы, отказ подчиняться, вызывающее поведение по отношению к высшему офицеру, военный трибунал! Все это могло любого пробудить от самого глубокого сна. Однако я не смог победить свою усталость, я боролся и потерпел неудачу.

Поначалу ничего не произошло. Внезапно кто-то сел на кровать. Кто-то сел на ее край. Чья-то рука легла на мою руку. В этот же самый момент суровый голос опять произнес:

– Будь умницей – вставай! Не хотелось бы тебя наказывать.

После этих слов я встал. Но прошло еще 10 минут до того момента, когда мои кости оказались в состоянии выдерживать вес моего тела.

Когда истекли эти пресловутые 44 часа, было 11 часов утра. Я выполз из операционной берлоги. Светило солнышко. На деревенской улице уже проглядывало несколько сухих пятен. Дул мягкий, теплый ветерок. Между двумя домами стояла одинокая береза, на ее ветках стали появляться первые нежные листочки. Война продолжалась, и предпринятое наступление оказалось успешным.

Я обдумывал сложившуюся ситуацию. Мое состояние не позволяло принять ни единого пациента. Я только помнил, что я сделал бесчисленное количество операций, связанных с легочными ранениями. Поскольку у нас не было проблем с транспортом, мы имели возможность в сомнительных случаях отправлять пациентов прямо в дивизионный полевой госпиталь, а взамен они отправляли нам всех пациентов, получивших легочные ранения.

Зажмурившись от солнечного света, я увидел, что ко мне направляется сержант Германн, старый «Тетушка Ю». В его обязанности входило ухаживать за наиболее тяжело раненными. Пока он шел, я уже начал волноваться, не случилось ли чего-нибудь серьезного, поэтому спросил его:

– Германн, сколько сегодня было пациентов с легочными ранениями?

– Двадцать четыре.

– Сколько из них все еще живы?

Сержант Германн сделал паузу. Затем он улыбнулся и сказал:

– Все.

Солнышко улыбалось. Улыбалась и березка. Если разобраться, то хирургия – это замечательная вещь.

В сопровождении Германна я прошел между домами. Когда мы зашли в один из них, где лежали пациенты с легочными ранениями, я спросил их, есть ли у них какие-нибудь пожелания, и кто-то осторожно спросил:

– Как насчет сигареты, доктор?

Мы перевели полевой хирургический госпиталь в здание фабрики, расположенной на берегу Черного моря, всего в нескольких километрах к востоку от Феодосии. На время поток раненых иссяк. Мы ловили каких-то маленьких рыбок, похожих на сардин, в спокойной воде, и жарили их прямо на открытом воздухе. Во время одной из операций, которые у нас изредка случались в то время, пришел сержант Германн и с ухмылкой сказал:

– Русские подожгли склад горючего!

– Какие русские?

– Двое раненых – которым вы делали операцию всего час назад.

Я завершил операцию и, заинтригованный этим сообщением, вышел во двор. Один из русских получил легкое ранение в предплечье. Рука у него висела на перевязи. У другого из этих русских осколком была перебита рука чуть выше локтя. Мы заключили ее в проволочный каркас, в котором рука могла спокойно лежать в горизонтальном положении. В таком положении кость быстрее срасталась.

Огонь все еще тлел в углу двора. Капрал Вотруба выступил в качестве переводчика. Я кратко допросил пленных:

– Это вы подожгли склад горючего?

– Да.

– Почему?

Солдаты недоуменно пожали плечами.

– С вами хорошо обращались?

– Да.

– Вас кормили?

– Да.

– Вам давали сигареты?

В это время они стояли с дымящимися сигаретами в руках. Для того чтобы поджечь склад горючего, они использовали спички, которые им дали для того, чтобы они прикуривали сигареты. Вероятно, один из них держал спичечный коробок, а другой в это время чиркал спичку. Вся эта история представляла собой загадку. После всего сделанного они даже не пытались скрыться.

– С вами плохо обращались, когда взяли в плен?

– Нет.

– Вы хоть понимаете, что вы совершили акт саботажа?

Слово «саботаж» обычно производило на русских устрашающее впечатление.

– Вы знаете, какое наказание полагается за акт саботажа?

– Да.

– Какое?

– Смерть.

Когда они произносили это, то не выказывали никаких признаков волнения.

– Из какой части России вы родом?

– Мы узбеки.

То есть они из Средней Азии.

– Вы знаете, что вас собираются расстрелять?

– Да.

– Зачем вы это сделали?

Нет ответа.

– Вы члены Коммунистической партии?

– Нет.

Они едва ли вообще знали, кто такой Сталин. Они настолько плохо разбирались в политике, что вряд ли имело смысл сомневаться в их ответах. Мы вызвали эксперта. Это был капрал из нашей роты, про которого все знали, что он был махровым антикоммунистом, однако и он не смог вынести окончательное решение. Мы были больше солдатами, чем медиками. Во всем мире невозможно было найти свода военных законов, который предусматривал бы за акт саботажа в военной зоне иное наказание, помимо смерти. Постепенно вокруг стало собираться все больше солдат из нашей роты. Сержант Фуш, анестезиолог, прокомментировал это событие как истинный берлинец:

– Мы могли бы сэкономить на них эфир или же дать им немного больше положенного.

Все начали смеяться. У узбеков не дрогнул ни один мускул. Я дорого бы отдал, чтобы понять, о чем они подумали, услышав наш смех.

Однако что нам было делать? Стоило только составить рапорт об этом происшествии, и оба они будут расстреляны. Унтер-офицер, заведовавший складом, чей драгоценный бензин – сотня канистр контрабандного товара – теперь превратился в дым, предлагал их просто выпороть. Однако никто не имел права пороть раненых.

Стоила ли сотня канистр с бензином двух человеческих жизней? В данном случае найти компромиссное решение было невозможно. Или мы составляем официальный рапорт, и тогда эти двое будут расстреляны, или же мы вообще не будем предпринимать никаких шагов. А что делать с довольно ценным проволочным каркасом? Снять ли его с руки убитого после казни и продолжать использовать? А что делать, если он будет поврежден?

Сержант Фуш спас узбекам жизни. Командир роты был в отъезде, поэтому вся ответственность за принятие решения ложилась на мои плечи. Германн уже понял, что делать с нашими узбекскими саботажниками. Внезапно он заорал на них обоих: «Пошел!» – русский эквивалент слова «убирайся».

Узбеки вскочили. Он проводил их до ворот. Вероятно, они подумали, что мы собираемся устроить на них охоту. Он закричал на них опять: «Пошел!»

Эти двое бросились бежать, а мы продолжали смеяться. Солнышко ярко светило; море, которое древние греки называли Понт Эвксинский, шумело вдали; душа была переполнена ощущением счастья.

Через полчаса я поехал в Феодосию. На полпути я увидел узбеков, бредущих вдоль дороги. Мы замедлили ход. Они остановились. Но мы проехали мимо них, и улыбка озарила оба азиатских лица.

За подобный поступок два года спустя я вполне мог бы угодить под военный трибунал.

Глава 13

Поле вздохов

После того как вновь удалось отбить Керченский полуостров, нас вновь перевели под Севастополь. Крым стал нам так же знаком, как и парадный плац родной части. В степи возле Шейх-Эли росло дерево, которое могло служить ориентиром в радиусе до 20 километров. В степных селах на церквях не было шпилей. Иногда нам приходилось видеть мираж – зыбкие контуры города – над Сивашем.

Линия телеграфных проводов, подвешенных на стальных опорах, каждый с пятью изоляторами, протянулась через весь Северный Крым от Керчи до Перекопа. Это была англо-индийская телеграфная линия. Она тянулась от Калькутты через Персию, Кавказ, через Черное море в Крым и далее по просторам России в Данию, а уже оттуда по дну Северного моря в Лондон. Время от времени кому-нибудь приходила мысль прогуляться вдоль этой медной линии, соединяющей континенты. Лондон – Калькутта! Будет ли здесь когда-нибудь мир, который кто-нибудь вновь не нарушит? Подобно черепахе в панцире, завоеватель в чужой стране отгораживается от всего чуждого привычными для себя представлениями. Трудно понять чужую страну, если ты пришел в нее только для того, чтобы завоевать ее.

В течение нескольких десятилетий эти медные провода служили людям. По ним передавались разного рода сообщения – цены на бирже, приветственные телеграммы, телеграммы соболезнования, важные новости, начиная от смерти Эдуарда VII и до объявления войны в 1939 году, и тому подобное. Теперь они беспомощно обвисли и любой, кому нужна была медь, мог их обрезать.

Я расположил роту на берегу чистого горного ручья, протекавшего по невыразимо прекрасной равнине на краю горной цепи. Вечером я почувствовал озноб и лихорадку. Поначалу мне показалось, что это приступ малярии, но затем выяснилось, что это краснуха, которой я заразился у одного из местных детишек. Я вынужден был отправиться в госпиталь.

Далее следует провал в памяти на несколько недель, которые я провел в горячечном бреду. Как раз в тот самый день, когда мы захватили Севастополь, я смог, наконец, выписаться из госпиталя. Ромбах отправил машину, чтобы встретить меня. Машина доставила меня в Северную бухту, расположенную справа от Севастополя, как раз рядом с теми домами, которые я зимой рассматривал через стереотелескопическую трубу на командном пункте полковника Ромбаха.

Город сильно пострадал от артиллерийского огня, но его красота проглядывала даже сквозь руины. После того как он был разрушен в ходе Крымской войны, в 60-х годах XIX века русский царь приложил немало усилий, чтобы отстроить его вновь в позднем классическом стиле. Фасады многих зданий все еще стояли неповрежденными.

Гавань была забита полузатопленными судами. Одна из стен электростанции осыпалась, и внутри здания можно было разглядеть громадные турбины. Во многих местах все еще пылали пожары. Русские пленные очищали улицы от обломков, поэтому через некоторое время движение возобновилось.

Бронзовый памятник генералу Тотлебену, руководившему обороной Севастополя во время Крымской войны, все еще стоял на своем месте, но у него была отбита голова, и она валялась рядом с пьедесталом. Позднее, когда мы решили отремонтировать памятник, голова внезапно исчезла. Один из командиров полка нашей дивизии совершенно случайно обнаружил ее в берлинском Военном музее, когда отправился домой в отпуск. После долгих хлопот тяжелая бронзовая голова была доставлена обратно в Севастополь и водружена на свое законное место.

Артиллерийский форт на Малаховом кургане все еще напоминал о галантном французе, полковнике Мак-Магоне. Когда он получил приказ отступать, после того как ценой тяжелых потерь ему удалось ворваться в крепость, он дал следующий, ставший знаменитым ответ: «Я устал! Я отдыхаю!»

Осада Севастополя в ходе первой Крымской войны уже стала историей. Ярче всего остался в памяти рассказ о Флоренс Найтингейл, «даме с лампой», чудесной женщине с добрым сердцем, которая посвятила себя уходу за ранеными, хотя за это ей пришлось испытать многочисленные лишения, утраты, а иногда и просто непонимание. Она прибыла в Крым из Англии и впервые в современной военной истории организовала надлежащий уход за ранеными. Память о ней живет в веках.

Молчаливая боль пытается поцеловать

Ее тень, но падает

С темнеющих стен

Лонгфелло

Ромбах, которого назначили начальником медицинской службы Севастопольского гарнизона, столкнулся с опасностью распространения эпидемий. Исключать подобную возможность было ни в коей мере нельзя. Система водоснабжения города была полностью разрушена; везде лежали непогребенные трупы. Летали неисчислимые полчища мух. В занимаемых нами помещениях стены были настолько плотно покрыты этими насекомыми, что казалось, будто они выкрашены в черный цвет. Мухи садились слоями, один поверх другого. Когда мы обедали, то вынуждены были отгонять их от еды на всем протяжении от тарелки до рта, и все равно мы их глотали десятками. Мы не знали, страдали ли русские от инфекционных болезней. Среди немецких солдат отмечались многочисленные случаи дизентерии. Малярия характерна для Крыма. Благодаря судоходству она перемещается между Севастополем, портами Кавказа, Малой Азии и Константинополем, отдельные вспышки бубонной чумы время от времени здесь фиксируются даже в мирное время. Во время осады в городе развелось неимоверное количество крыс. Но тем не менее, единственной эпидемией, разразившейся в городе после его захвата, была вирусная инфекция, переносившаяся мухами.

Одновременно надо было решать множество проблем.

Мы были удивлены тем, что не нашли в городе раненых из числа гражданского населения, но вскоре сержант Кинцль нашел их в подвалах кафедрального собора. Я отправился туда, захватив с собой нескольких санитаров. Старухи, молодые женщины, дети, старики лежали бок о бок на подстилках из соломы. Их раны были хорошо прооперированны, но вместо бинтов перевязаны просто обрывками одежды. Вероятно, у русских закончились настоящие бинты.

В одном из углов священник Русской православной церкви молился, стоя на коленях. Он поднял руку с крестом. Мерцающий свет от свечи едва достигал потолка подвала; но он отражался в драгоценных камнях, которыми был усыпан крест. Он бормотал молитву. Перед ним лежала умирающая старуха, одной из своих костлявых, пораженных артритом рук она судорожно хватала воздух. Ее товарищи по несчастью повторяли слова молитвы вслед за священником. Глубокий булькающий звук вырвался из горла пожилой женщины, и после этого она умерла. Священник поднялся с колен; рука старухи так и осталась немного приподнятой.

Санитары начали делать перевязки. Кинцль отправился на поиски подходящего здания, в которое мы могли бы перенести раненых. Некоторых отправили в полевую кухню, где они получили горячий чай и еду. Даже пребывая в инертном, летаргическом состоянии, эти несчастные люди начали понимать, что для них стараются сделать что-то хорошее. Священник крепко пожал мою руку в знак благодарности. Но если разобраться по сути дела, мы же не были виноваты в столь бедственном положении этих людей?

Когда я вернулся в занимаемые нами помещения, которые находились на самой окраине города, над Херсонесским полуостровом, меня там уже поджидал Ромбах. Я хотел ему рассказать о том, что мне довелось увидеть, но он мне не дал и слова сказать. Он только произнес:

– Пошли со мной!

Мы отъехали примерно на 1 километр к югу от города. Среди виноградников, раскинувшихся на южных склонах Севастополя – не так далеко от того места, где Ифигения вглядывалась в даль Понта Эвксинского в сторону Эллады, – русские бросили своих раненых.

Тысячи их лежали среди виноградников. В течение нескольких дней они ничего не ели и в течение 48 часов ничего не пили. Большинству из них не было оказано никакой хирургической помощи. Час за часом они жарились на солнце. Над холмами непрерывно раздавались стоны. Отчаяние этих людей, которые пострадали от войны, не доходило до небес; казалось, оно струится как легкий бриз над холмами. В самой долине мы видели семь площадок, обнесенных колючей проволокой, в них было собрано до 30 тысяч здоровых пленных, которые ожидали своей участи. То там, то здесь раздавались отдельные выстрелы.

Ромбах и я посмотрели друг на друга. Что делать? Мы можем провести десять, двадцать, пятьдесят, даже сто операций. Но две или три тысячи? На это потребуется много, много дней. За это время сотни раненых умрут. Кроме того, все эти люди находятся при смерти от жажды.

Целый ворох проблем – и все за пределами наших реальных возможностей – надо было решать немедленно. В нашей медицинской роте не было ни одного человека, который не мечтал отдохнуть хотя бы часок в следующие два дня.

Ромбах поехал в Симферополь, чтобы собрать все необходимое, в том числе палатки, хирургические инструменты, бинты и лекарства, которые сможет выделить армия. Я отправился к коменданту лагеря для военнопленных, чтобы попросить его отпустить всех русских докторов, хирургов и санитаров, которые могли быть среди пленных, чтобы они нам помогли. Комендант оказался любезным венцем, он жил в палатке рядом с лагерями, в которых содержались пленные. Я представился и объяснил ему, что у меня есть приказ помогать раненым русским и что буду благодарен ему за любую оказанную помощь. Улыбнувшись, он спросил:

– Пулемет подойдет?

Я вынужден был сохранять вежливость. Если комендант не захочет, то никто не сможет заставить его передать мне пленных докторов. Я объяснил ему, что мы немного старомодные люди и хотим помочь раненым. Я вынужден просить его разрешить мне отобрать докторов среди русских. Он повел себя вполне достойно и сказал, что хочет удовлетворить мою просьбу.

Через переводчиков было распространено обращение, в котором говорилось, что все доктора и хирурги должны выйти вперед. Никакого движения. Русские были преисполнены недоверия. В конечном итоге мы нашли хирурга, отец которого был профессором в Санкт-Петербургском университете. Я смог ему объяснить, для чего это все требуется, и он собрал всех имевшихся в лагере докторов. Их оказалось около тридцати человек. Затем нашлось около пятидесяти фельдшеров и не очень квалифицированных докторов, это были люди, которые получали начальное медицинское образование и представляли собой нечто среднее между докторами и санитарами. Среди докторов было шесть женщин, две из которых были квалифицированными хирургами. Русские находились в состоянии депрессии. Сдача в плен после почти 9 месяцев ожесточенного и героического сопротивления любого человека может вывести из состояния равновесия. Поражение всегда деморализует. Русские смотрели на меня с чувством полной апатии. Все, что я им говорил, казалось, я говорю ветру – ветру вздохов и отчаяния.

Они использовали те же методы лечения, что и мы. Великий француз Шарко, который заложил основы лечения душевных болезней, получил почетную докторскую степень в Киевском университете; великий русский ученый Павлов, один из основоположников современной физиологии, был удостоен звания кавалера Почетного легиона. Одна из двух женщин-хирургов, которая к тому же была еще и необыкновенно красива, в заключение сказала одно или два предложения собравшимся русским, которые мой переводчик не смог понять. В ответ русские заявили, что они готовы со мной сотрудничать. Для начала им были предоставлены еда и сигареты.

Через несколько часов вернулся Ромбах во главе небольшой колонны грузовиков. Инженеры помогли нам выгрузить первые несколько палаток – громадные шатры, в каждый из которых могло поместиться по крайней мере по сотне раненых. Мы оставили их нижние части открытыми, так чтобы задувал легкий приятный ветерок.

Мы всегда ставили две палатки бок о бок и соединяли их входы перекрытием из листов фанеры. Под ним ставились операционные столы, поэтому мы могли работать на свежем воздухе, и, кроме того, мы находились в тени. Ближе к вечеру русские начали делать операции на 12 столах. В первый же день было произведено более сотни ампутаций конечностей.

Наиболее насущной проблемой была вода. Централизованное водоснабжение в Севастополе было разрушено, и воду приходилось брать из нескольких колодцев. Ходили слухи, что русские отравили все имевшиеся колодцы. С медицинской точки зрения я даже не мог себе представить, как это вообще можно было сделать, и вся эта история оказалась полным вымыслом. Но многие из них были забиты разным мусором, а в другие попали мертвые люди и животные.

Один из сержантов обнаружил колодец с пригодной для питья водой всего в полукилометре от виноградников, но вода в нем находилась на глубине почти 30 метров. Это означало, что ее невозможно доставать вручную. Солдаты починили стационарный двигатель, который они где-то нашли, и протянули трубопровод прямо к палаткам. Он состоял из труб газопровода, взятых из поврежденных городских коммуникаций, соединенных с резиновыми трубками от русских противогазов.

По крайней мере, это было уже хоть что-то для начала. Тоненькой струйки теплой и грязной воды было явно недостаточно для того, чтобы спасти сотни людей от смерти, которая могла последовать от жажды. Раненые начали верить в свое спасение, но мы не могли обеспечить их хорошей водой так быстро, как это было необходимо.

Примерно каждый час я обходил раненых, чтобы отобрать среди них тех, кому требовалась срочная хирургическая операция. Когда я проходил через палатки, они поворачивались ко мне и, протягивая руки, говорили:

– Вода, господин, вода!

Иногда мне по ночам до сих пор снится этот крик: «Вода, господин, вода!»

Потом они начали умирать.

Мы снова и снова пытались найти выход из создавшегося положения. Тем временем внизу, в Северной бухте, расположенной примерно в двух с половиной километрах от нас, были очищены несколько больших колодцев, и мы решили отправить всех ходячих больных туда. Это должно было уменьшить примерно на 1200 человек количество раненых, которых мы должны были обеспечивать водой.

Только небольшая часть из общего числа раненых продолжала жить в палатках. Большинство предпочитало лежать на свежем воздухе. Мы отобрали группу из легкораненых русских, чтобы они помогали нам в качестве надзирателей, и, чтобы их можно было выделить из общей массы, они носили марлевую повязку на левой руке. Мы отправили этих людей по виноградникам с заданием сообщать всем, кто может самостоятельно двигаться, чтобы они собирались в группы и отправлялись вниз, к колодцам. Пленные, все как один пребывавшие в состоянии апатии, даже не пошевелились. Поэтому надзиратели взяли в руки виноградные лозы и стали ими стегать раненых. Это многих заставило подняться. Мы стояли и наблюдали. Вмешиваться в эту жестокую процедуру не было никакого смысла, так как она спасла многих людей от смерти.

Медленной походкой, опираясь на палки и поддерживая друг друга, окруженные тучами мух, они поковыляли в сторону колодцев. Длинной, разрывающей сердце процессией они двигались по земле Ифигении под палящим крымским солнцем.

Они утолили свою жажду и немного окрепли. Это им поможет по дороге в королевство варваров. Мы были только передовым рубежом этого королевства.

Стойкость духа без справедливости – это удел грешников. Святой Амброзии это сказал еще 15 столетий тому назад.

Глава 14

Последняя маска

В течение последующих нескольких дней мы смогли взять ситуацию под контроль. После того как мы отправили всех, кто мог самостоятельно двигаться, в бухту Северную, на нашем попечении осталось около 1200 серьезно раненых.

Русские врачи работали день и ночь, и они работали очень хорошо. Особенно хорошо справлялись со своими обязанностями двое женщин-хирургов, которые были на удивление неутомимыми. Между ними и немецкими унтер-офицерами, которых мы прикрепили к ним, быстро возникло нечто вроде союза. За время военных кампаний в Польше, Франции, Греции и России эти унтер-офицеры приобрели громадный практический опыт в хирургии. Они хорошо разбирались в симптомах – прекрасно знали, какие оперативные процедуры требовались в тех или иных случаях. На второй день Вотруба, который совсем недавно получил звание сержанта, подошел ко мне. Он сообщил мне, что женщина-хирург, которую звали Анастасия Филипповна, не выполняет мои инструкции. В нескольких случаях, когда я рекомендовал проводить ампутации, она их не проводила.

Было ли это просто своеволие? Некая форма саботажа? Мы часто убеждались в том, что мышление русских сильно отличается от нашего, поэтому нас уже ничем особо удивить было нельзя. Но так уж получилось, что это была как раз та самая женщина, которая убедила своих коллег сотрудничать с нами. Я подошел к ней, попросил объяснить, в чем дело. Она и на самом деле сильно испугалась.

На этом примере мне стало ясно, какие пагубные последствия может иметь любая неограниченная власть одного человека над другим. Военнопленные XX века имели меньше прав, чем римские рабы 2 тысячи лет назад. Римский раб был защищен законом. Это был суровый закон, но тем не менее это был закон. Здесь же господствовал произвол. Любое недовольство с моей стороны означало для русского возвращение в лагерь для военнопленных. К сожалению, тип людей, которые стремятся к полному господству над другими людьми, встречается не так уж и редко, даже среди цивилизованных наций. В анархии войны тип людей, которые добиваются власти, чтобы компенсировать свой комплекс неполноценности, стремительно растет в числе.

В ходе нашего разговора выяснился очень простой факт. Русские военные хирурги действуют гораздо более решительно, чем наши. И у наших хирургов нет такого большого опыта лечения пулевых ранений в таких экстремальных условиях, в которых оказались русские пленные. Ее объяснение заключалось в том, что в течение последней зимы русские оказались способны гораздо эффективнее лечить своих раненых, чем наши врачи своих.

В нашей медицинской традиции не было принято утверждать свою правоту только с помощью приказов. Было важно объяснить нашим русским коллегам, что в данном случае с медицинской точки зрения предложенное мною радикальное решение было оправданным. Я прошелся по палаткам и отобрал десять пациентов с огнестрельными ранами в колено, которым не была сделана ампутация. Пациенты были отобраны в соответствии с датами, когда они получили свои ранения. Первый из них был ранен только 2 дня назад; его состояние было относительно неплохим. Последний из них был ранен 10 дней назад; он умирал. Я разместил всех этих людей в ряд в тени одной из палаток. У них были сняты бинты. Это зрелище чем-то напоминало замедленную съемку в кино. Затем я собрал русских врачей и расставил их вдоль цепочки раненых. Это зрелище убедило их в том, что правы были именно мы и что они должны действовать гораздо более решительно, чем ранее. Если последнему из раненых сделали бы ампутацию немедленно после того, как он был ранен, его жизнь можно было бы спасти. У первого все еще оставался шанс на спасение. Когда при завершении осмотра мы добрались до последнего человека в ряду, а это был именно тот раненый, который умирал, Анастасия Филипповна зарыдала.

Это признак того, что мы живем в нездоровом мире, поскольку даже через 10 лет после описываемых событий я не могу без риска для них назвать подлинные имена тех русских врачей, которые столь самоотверженно выполняли свои обязательства в столь сложных условиях. Даже сейчас – по обвинению в сотрудничестве с врагом – они могут быть наказаны за то, что служили под невидимым флагом.

Мы конфисковали для своих целей здание бывшей тюрьмы НКВД в Севастополе и в течение следующей недели перевели всех русских раненых в это каменное здание. По крайней мере, здесь было прохладно. Также был открыт госпиталь для русского гражданского населения, оснащенный рентгеновскими аппаратами, а кроме того, там стояли настоящие кровати.

Затем возникла проблема с определением статуса наших русских помощников. Мы входили в состав боевой дивизии. Было понятно, что она не задержится в Крыму надолго. Когда мы уедем отсюда, то не сможем оказывать никакого влияния на дальнейшую работу медицинской службы в Севастополе, которую создали с таким трудом. Партия уже готовилась к тому, чтобы взять управление этой территорией в свои руки, и вся наша работа могла быть сведена к нулю одним росчерком пера. Только того, что мы смогли вызволить русских докторов и хирургов из лагеря для военнопленных, было мало. Надо было добиться, чтобы они перестали считаться военнопленными и превратились просто в гражданских лиц.

Это можно было сделать только путем подмены документов, причем только с ведома и согласия коменданта лагеря для военнопленных. Нам помогла счастливая случайность.

Комендант обнаружил, что у него из лагеря пропали 700 заключенных. Он даже предположить не мог, куда они исчезли, то ли в списки вкралась какая-то ошибка, то ли они на самом деле исчезли. Скорее всего, большая часть из них просто сбежала и отправилась в горы к партизанам. Русские начали снабжать эти отряды с воздуха оружием, боеприпасами и продовольствием. Коменданта лагеря могли ожидать серьезные неприятности со стороны проверяющих, если обнаружится недостача пленных, поэтому мы предложили ему, чтобы он, разумеется только на бумаге, направлял к нам каждый день по сотне пленных, якобы страдающих от дизентерии. Мы же, в свою очередь, из этой сотни от 20 до 25 человек каждый день могли списывать как безвозвратные потери. Соглашение было достигнуто при условии, что комендант не будет претендовать на докторов и хирургов, которых он предоставил в наше распоряжение. Мы старались особо не задумываться над цинизмом всего происходящего. Это была стратегия – стратегия нашей собственной войны.

Все шло в соответствии с планом. Не учли только одного – что на нашу уловку может обратить внимание кто-нибудь из вышестоящего начальства. Судя по бумагам, вспышка дизентерии в городе достигла угрожающих размеров, поэтому была поднята тревога; нам сообщили о том, что нас завтра же посетит с проверкой высокопоставленный медицинский чин. Положение становилось угрожающим.

Однако на помощь пришла наша «старая банда». Всех больных и раненых, у которых были хоть какие-нибудь кишечные заболевания, собрали вместе в одной палатке. В течение нескольких часов солдаты соорудили уборную, которая сразу же была заполнена соответствующим образом. На двор было высыпано до центнера раствора извести, его обнесли колючей проволокой, и везде развесили предупреждающие таблички.

Затем я отправился к майору Фабрициусу, молодому офицеру, приписанному к Генеральному штабу, который исполнял обязанности начальника штаба нашей дивизии. Фабрициус был человеком широкой души и острого ума, отличился при разработке тактических операций, был непримиримым врагом нацистской партии и, наконец, просто порядочным человеком. Я поведал ему всю эту историю. Он рассмеялся и сказал, что будет рад сыграть роль местного начальника нашей потемкинской деревни. Граф Потемкин, русский политический деятель XVIII столетия, сооружал бутафорские деревни, которые должны были произвести впечатление на царицу во время ее путешествия по югу России. Присутствие майора Генерального штаба, естественно, должно произвести благоприятное впечатление во время предстоящей проверки. Фабрициус, в свою очередь, поведал эту историю генералу, и тот выразил желание пригласить высокопоставленных медицинских чиновников к себе на обед.

И на самом деле, это решение обернулось нашим спасением. Поначалу никаких проблем не возникло. Наша великолепная уборная выглядела вполне убедительно. Но высокопоставленный посетитель, опытный инфекционист, начал все глубже и глубже вникать в детали.

Постепенно ситуация начала осложняться. Майор Фабрициус бросил задумчивый взгляд на часы:

– Господа, генерал ожидает вас. Мы и так уже опаздываем на десять минут. А после обеда вас ожидает увлекательная поездка вокруг гавани.

Никто не имел права испытывать терпение генерала. Мы были спасены.

В течение нескольких дней мы смогли «справиться» с эпидемией дизентерии, и через несколько недель Ромбах, который был начальником медицинской службы гарнизона, даже был награжден за это выдающееся достижение. Наши русские доктора и хирурги превратились просто в гражданских лиц, и вплоть до взятия города русскими в 1944 году они продолжали оказывать медицинскую помощь населению Севастополя.

Постепенно период времени, который можно было охарактеризовать как относительно спокойный, ушел в прошлое. Нацистские идеи продолжали понемногу проникать в наше сознание, а затем начались массовые убийства. Все еврейские жители Севастополя были собраны в одном из крыльев бывшей тюрьмы НКВД, а затем приговорены к смертной казни. Осужденных загнали в кузов большого крытого грузовика; дверь за ними закрылась; двигатель заработал на полную мощность; внутрь машины стали поступать выхлопные газы. Через несколько минут ужасные крики стали постепенно стихать, и водитель мог выключать зажигание. Трупы были захоронены в противотанковом рву за пределами города.

Мы все это знали. Но не могли ничего сделать. Если кто-нибудь пытался протестовать или предпринимать какие-либо действия против этих палачей, его арестовывали в течение 24 часов, а затем он бесследно исчезал. Это была одна из характерных черт тоталитарной системы, установившейся в нашей стране, которая не давала своим противникам возможности умереть как мученикам за свои убеждения. Для этого не было недостатка в желающих. Но тоталитарное государство уничтожало своих противников тихо и анонимно. Человек, который предпочитал смерть, вместо того чтобы молча сносить все эти зверства, приносил свою жизнь в жертву напрасно.

Конечно, я не хочу сказать, что подобное самопожертвование было совершенно бессмысленным с моральной точки зрения. Я только хочу сказать, что с практической точки зрения это было совершенно бесполезным.

В Крыму наступило нестерпимо жаркое лето. В Ялте, расположенной на русской Ривьере, для войск были открыты дома отдыха. Так уж случилось, что капрал Самбо и сержант Германн – старый «Тетушка Ю» – играли в «скат» на той же самой террасе, на которой Черчилль, Рузвельт и Сталин будут запечатлены сидящими 2 года спустя.

В горном районе, известном под названием Яйла, дорогу через горы, которая вела из Симферополя в Ялту, периодически перерезала целая армия партизан. Русские продолжали сопротивление и в катакомбах под Керчью.

В один прекрасный день русские самолеты на бреющем полете атаковали террасу замка, расположенного на побережье, на которой командующий немецкими войсками в Крыму давал торжественный обед для своих подчиненных, которых он только что наградил Рыцарскими крестами. На следующий день весь Крым задыхался от хохота, слушая истории о том, с какой скоростью эти герои ныряли под столы и прятались в подвалах.

Мы не придавали большого значения тем предзнаменованиям, с помощью которых боги старались уберечь нас от греха гордыни.

Немецкие армии рвались вперед через Дон и Кубань на Кавказ. Они достигли побережья Каспийского моря[3]. Они достигли Волги. Тогда мы впервые услышали название Сталинград.

Мы все были преисполнены уверенностью в победе. Воинственные германские племена, современные остготы, начали мечтать о заселении Крыма. Поскольку земли эти были ничейными, мы пытались застолбить их за собой, подобно тому как это в свое время делали золотодобытчики на Клондайке; мы решали между собой, где будет возведен загон для овец, где будут цвести персиковые сады, а где будет расти кукуруза. Во времена Великого переселения народов здесь, на юге России, была основана империя остготов. Они бесследно исчезли в потоке времени, и следы их были утеряны. По всеобщему убеждению, хотя и не доказанному, эти легендарные люди не исчезли во мраке прошлого и превратились в наших уважаемых предков. Мечта о мировом господстве захватила умы даже наиболее трезвомыслящих из нас.

Затем победоносные потомки остготов поедут домой в отпуск и снова окажутся в столь знакомых им рабочих пригородах Берлина или же в небольших городках Померании и Бранденбурга. Когда они вернутся домой, обеспокоенные тем, что в новом рейхе, казалось бы, привычные для них вещи становятся все более чуждыми и незнакомыми, они поймут, что Германия для них больше не является домом, что именно армия стала их домом, а война – образом жизни.

Когда пришла пора осенних штормов, а перекатиполе опять помчались по бескрайним степям немыслимыми зигзагами, бог войны сбросил свою последнюю маску. Плотину, сдерживавшую поток бедствий, прорвало. Беда пронеслась над чащами, мечтами, трупами погибших, над слезами тех, кто страдал, и мужеством тех, кто стойко переносил страдания, над ужасом отчаяния и отчаянной храбростью – перевернулась очередная страница истории.

Глава 15

Первое жилище Адама

Дорога, по которой мы продвигались в сторону Краснодара, бывшего Екатеринодара, пролегала вдоль Азовского моря. Ранней осенью 1942 года вновь пошли дожди, и наша борьба с распутицей началась по новой. Пронизывающий северный или северо-восточный ветер дул со стороны моря, швыряя нам в лицо смесь снега и дождя. Поскольку мы ехали целый день, наши левые щеки постепенно замерзали сильнее, чем правые. Колеса наших повозок все глубже и глубже завязали в грязи на дорогах, и мы постоянно пытались поскорее объехать дорожные ямы по полям. Время от времени мы опять вынуждены были распрягать лошадей из одной повозки, запрягая их в другую; время от времени опять только ценой неимоверных усилий удавалось вытаскивать повозки из грязи; время от времени нам опять казалось, что мы застряли раз и навсегда. В некоторые дни нам не удавалось проехать за день более 2 или 3 километров. Нам приходилось добывать корм для лошадей. Незадолго до описываемых событий, еще до того, как пошли дожди, мы могли за один день преодолеть такое расстояние, на которое теперь приходилось тратить целую неделю.

Я ожидал подхода нашей медицинской роты в той точке, где дорога делает резкий поворот на юг, то есть в сторону от берега моря. В этой пустынной местности я нашел заброшенный крестьянский дом, где можно было разместить личный состав, рядом с ним находилась большая конюшня. Мы прикрыли одеялами отверстия в стенах, где некогда, вероятно, были окна. В мои обязанности входило выдергивать из движущихся войсковых колонн повозки нашей роты в тот момент, когда они проходили в этом месте, если же они проскакивали мимо, вернуть их уже не было возможности; лошадям приходилось ночевать прямо в открытом поле.

В это время у нас возникла одна не совсем обычная проблема. Сильно превысив квоту, мы отправили более половины личного состава в отпуск. Если начнутся бои, это может иметь для нас очень неприятные последствия. Кроме того, когда в Симферополе мы получили приказ о передислокации, наличных людей не хватило даже на то, чтобы усадить их в качестве возниц на все повозки с имевшимся у нас имуществом.

Это были восхитительные дни. Появился сержант Германн и вежливо спросил, можно ли нас пригласить на обед в столовую для унтер-офицерского состава. Ромбах принял это приглашение.

– Что там готовится?

– Пианино! – Хитрое лицо Германна приняло серьезное выражение.

– Я имею в виду, что там готовится на обед?

– Пианино!

– Пианино?

– Мы только что сменяли его на три овцы.

Наши унтер-офицеры постепенно перенимали привычки русских бояр. Из баранины были приготовлены шашлыки. Во время обеда безотказный и надежный сержант Кляйн, заведовавший перевязочной, поведал нам о том, как он навестил во время отпуска своего бывшего хозяина, владельца транспортного агентства:

– Он сказал, что возьмет меня обратно на работу после окончания войны, но будет платить только половину прежней зарплаты. Я спросил его: «Почему только половину?» – «Потому, – сказал старый ублюдок, – что ты не так умен, как мне раньше казалось». – «Я? Почему?» – «Ты не можешь быть умным, если провел всю войну на фронте. Ты мог бы найти себе и лучшее применение».

Мы засмеялись. Все понимали, как прав был старик. Но после 3 лет войны между нами возникла некая духовная близость. Любой человек, который нас покидал, уносил с собой частицу нас самих; оставались верность, преданность, память о совместных испытаниях, юмор и взаимопонимание. Было что-то успокаивающее в осознании того, что при любых обстоятельствах ты можешь положиться на другого. Феномен боевого братства имел свое очарование. Во время любых ужасных катастроф, которые приносит с собой война, даже если волею обстоятельств рядом оказываются совершенно разные люди, какими бы разными у них ни были характеры, у них не остается другого выбора, кроме как дружить. Однако, разумеется, речь не идет о том, чтобы оправдывать войну только на основании того, что некоторые производные от нее вещи выглядят не так уж отталкивающе.

Во время этого обеда мы подробно поговорили обо всех отсутствующих, которые находились в отпусках. Несколько капралов согласились надеть гимнастерки рядовых и занять места ездовых. Вотруба, который получил признание у местного населения в качестве переводчика, пригласил десять гражданских лиц. Все русские прекрасно знали, как управляться с лошадьми, поэтому десять человек для подобной работы удалось найти без особого труда. Они получили деньги и водку для себя лично и хлеб для своих семей. Одетые в немецкую военную форму, они были готовы сопровождать нас на протяжении более 200 километров, хотя мы и не могли им гарантировать, что они смогут вернуться обратно в Симферополь. Они отличали нас от партии более точно, чем мы сами могли это сделать. Все это промелькнуло у меня в голове, пока я поджидал свою роту.

С берега доносился шум прибоя. Шторм бушевал как над морем, так и над сушей. Рваные облака летели над землей. С пронзительными криками носились чайки. С начала времен природа сохранилась в своей первозданной красоте в некоторых забытых уголках земли. Час за часом я смотрел на белую полоску пены, остававшейся после убегавших волн. Азовское море обычно бывает спокойным, но буря гонит волны на его сохранившие девственную красоту берега. Я почувствовал, как холод медленно начинает пробираться в глубь тела; можно, конечно, было согреться, немного прогулявшись, но мне нечем было укрыться от капель дождя, которые быстро превращались в лед. Я направился в сторону маленького домика, который находился примерно в 200 метрах от меня; за его стенами я мог хотя бы на несколько минут укрыться от бури и даже выкурить сигарету.

В доме жили люди, и я вошел внутрь. Мои очки запотели, я попытался протереть их онемевшими пальцами и уронил. В домике была только одна комната, в которой на скамье, стоявшей возле стены, сидели три солдата. Они помахали руками, что при желании можно было принять за отдание чести.

В принципе я должен был устроить им суровую выволочку. В немецкой армии отдание чести является символом дисциплины, а от соблюдения дисциплины зависит само существование армии. Но здесь, в этом заброшенном домике – холодном, терзаемом штормом, который мог бы послужить первым жилищем Адаму после его изгнания из райского сада, – отдание чести, точно так же, как и выговор, выглядели бы одинаково нелепыми.

На громадной сковородке, стоявшей на железных кругах, прикрывавших округлое отверстие в верхней части печи, женщина жарила дюжину яиц. Вторая женщина, очень старая, закутанная в овчину, лежала на возвышении над большой мазаной печью. Стайка маленьких детей, младшие из которых были совершенно голыми, ползали у нас под ногами; они играли с покрытой щетиной черной свиньей, которая испуганно бегала по этой убогой хижине. Но когда мой нос вновь обрел способность воспринимать запахи, я моментально понял, там стоит такая невероятная вонь, что я предпочел опять выйти на улицу и мерзнуть на свежем воздухе в течение еще получаса, прежде чем я рискнул опять зайти внутрь дома.

Своей милостью Господь даровал нам возможность жить только в узком спектре электромагнитных волн. Между абсолютной точкой замерзания, составляющей —273 градуса по Цельсию – температура открытого космоса во Вселенной, – и несколькими миллионами градусов в центре Солнца имеется промежуток менее чем в сотню градусов, в котором могут жить живые существа. Точно так же в спектре возможностей имеется весьма узкий промежуток, в котором могут существовать культура и цивилизация.

Человек был изгнан из рая, и он больше уже никогда туда не вернется. А что, если так называемый прогресс является всего лишь одним из поворотов спирали, ведущей обратно к примитивному состоянию?

Наконец, ближе к вечеру, прибыла наша рота. Ничто меня так не согревало, как благодарность от людей, для которых я нашел пристанище в сложившейся ситуации. В большой конюшне мы легли на солому среди лошадей и уснули так, как могут спать только солдаты.

На следующее утро мы обнаружили проселочную дорогу, следуя по которой смогли срезать путь на 8 километров. Через 3 дня ударил мороз, рота выступила в середине ночи и продолжала двигаться вперед до тех пор, пока земля под лучами солнца не оттаяла опять. За это время рота продвинулась вперед примерно на 12 километров. Вскоре шоссе превратилось в нечто вроде грунтовой дороги. Самбо на его мотоцикле удалось добраться до Краснодара, и он вернулся обратно с весьма приятными новостями, что наши старые друзья из мостостроительной колонны, которой командовал капитан Штуббе, находятся именно там. Штуббе немедленно направил к нам три своих замечательных трактора, один из которых был загружен сеном. Мы отдыхали в течение целого дня, поэтому лошади могли вдоволь наесться, затем подцепили наши повозки к тракторам и двинулись в путь. Возничие оседлали своих тяжелых лошадей, на которых была надета сбруя, и скакали рядом. Таким образом, когда мы въехали в Краснодар, со стороны наша компания больше всего напоминала цыганский табор. Рота разместилась на постой по частным домам. Капитан Штуббе тщательно подготовился к нашему прибытию; он заботился о нас как родной отец и старался, чтобы мы ни в чем не испытывали недостатка. Впервые в жизни нам довелось есть икру прямо из жестяных банок; Кубань является одной из рек, где водится осетр.

В Краснодаре все еще сохранялось немало примет, оставшихся от царских времен. Тоталитарный режим не смог наложить свой отпечаток на неповторимую своеобразность этих мест. Казаки все еще носили свою традиционную одежду – высокие меховые шапки из персидского каракуля и красные рубахи с вышивкой на груди. На всем лежала печать необычности, ясно ощущалось влияние Востока и в том, как они ехали по улице, высоко приподнявшись в седле, сидя прямо, как кочерга, на своих быстрых и чрезвычайно выносливых маленьких лошадках. Здесь даже сохранились лавки древностей, в которых бойкие темноглазые армяне предлагали на продажу старинные изделия из серебра и ковры – можно было приобрести великолепный персидский ковер за банку кофе. Между солдатами и торговцами быстро завязались деловые контакты, но, поскольку солдатам приходилось таскать все свое имущество у себя на спине, торговый ажиотаж быстро иссяк.

Как только мы расположились, чтобы побеседовать по душам с капитаном Штуббе, нам сообщили, что из отпуска вернулся наш квартирмейстер. Он был мастер решать административные вопросы, но больше всего на свете этот жизнерадостный молодой человек с большими голубыми глазами любил красиво пожить. Он сочетал эту страсть с непомерным желанием добиться популярности. Эти два стремления было трудно сочетать между собой, но он решал эту проблему блестяще, стараясь, чтобы вся рота жила не хуже его, – так что мы не находили в его желаниях ничего предосудительного.

Квартирмейстер явился в сопровождении 35 служащих нашей роты. Когда ему сообщили в Херсоне, что он больше не вернется в Крым, и вместо этого он получил предписание следовать на Терек, он повел себя благоразумно и дальновидно. Очевидно, трудно было не заметить, что половина нашей медицинской роты все еще не вернулась из отпусков. Поэтому ему пришлось провести несколько дней и ночей на железнодорожном вокзале в Краснодаре, снимая с поездов наших людей. После своего возвращения он поселился в доме самой красивой в городе девушки. Несмотря на это обстоятельство, в его больших голубых глазах поселилась тоска, и как-то раз он сказал, что она является коммунисткой до мозга костей, и поэтому он вынужден вести себя с ней крайне осторожно.

Однажды я зашел к нему домой, поэтому у меня была возможность взглянуть на эту девушку. Она жила в большом доме, и вход в жилые помещения вел через галерею, тянувшуюся вокруг внутреннего дворика, в котором собирались все обитатели дома. Кто-нибудь рассказывал историю, а остальные смеялись; здесь же, рядом, стояли тощая коза и паршивый пес. Вероятно, это была одна из веселых историй, написанных Михаилом Зощенко. Я поднялся по шаткой скрипучей лестнице, и собравшиеся люди смотрели на меня с любопытством. Дверь открыла пожилая женщина, одетая в скромное платье, латанное и перелатанное сотни раз, впрочем, такие же платья носили почти все женщины в России.

Квартирмейстер поставил передо мной на стол бутылку старого доброго арманьяка. Затем пожилая женщина принесла чай в старинном и очень ценном серебряном чайнике для заварки, который являл собой прекрасный образец русского классического стиля. Она разлила чай. Я посмотрел на нее; и пока я смотрел на нее, то вспомнил прекрасные руки одной пожилой дамы, хозяйки замка в Нижней Баварии, где мне часто приходилось бывать в гостях. У этой старухи были точно такие же руки, хотя они и огрубели от работы, но грациозность ее движений, когда она разливала чай, приличествовала бы хозяйке любого замка. Когда я впервые на нее посмотрел, то сразу же заметил следы былой красоты на ее лице. Разумеется! Она из «бывших». Я поблагодарил ее по-французски:

– Большое спасибо, мадам.

Вскрикнув от удивления, она уронила чайник для заварки. Точно так же на французском языке она ответила:

– О, господин! Вы говорите по-французски? Вы бывали в Париже? Вы…

А затем случилось нечто необычайное. С той торопливостью, которая заставляет русских женщин разговаривать по-французски даже быстрее француженок, она пыталась выразить свое удивление. Однако это усилие оказалось чрезмерным для нее. Она начала заикаться и задыхаться; она не могла подобрать правильные слова; она уже порядком подзабыла французский язык и начала плакать. Ее дочь вошла в комнату; вероятно, она услышала, что ее мать плачет.

Тамара Михайловна носила так называемый «казак», доходившее до колен платье, которое подчеркивало все достоинства ее фигуры, а также кожаные сапоги, предназначенные для верховой езды. Ее черные волосы были коротко острижены. У нее были темные выразительные глаза, широкое лицо с изящно очерченными висками, немного смуглого цвета с розовым румянцем на щеках, и белоснежные зубы. Ей была присуща природная красота, «grande beaute», как говорят французы, которая встречается крайне редко. Я потерял дар речи от восхищения – вероятно, она привыкла к тому, что производит такое впечатление на мужчин. Благоразумный квартирмейстер выглядел смущенным.

Вчетвером мы, наконец, попили чаю. Пожилая дама была по происхождению аристократкой. В молодости она была богатой – владела земельной собственностью площадью примерно в 80 тысяч квадратных акров вблизи Екатеринбурга, что на Урале. Она много путешествовала и хорошо знала Европу.

Ее муж погиб во время Гражданской войны, так как служил офицером в деникинской армии. Тамара Михайловна выросла уже после революции. Она вступила в комсомол, молодежную коммунистическую организацию, позднее стала членом коммунистической партии. Она ничего не знала о том великолепии, в котором раньше жила ее мать. Она не только ничего не помнила об этом, но даже была убеждена, что рассказы ее матери являются контрреволюционной пропагандой. Хотя она не говорила по-французски, ее немецкий был вполне сносным. До начала Второй мировой войны немецкий входил в число обязательных предметов, изучавшихся в советских средних школах.

Пожилая женщина попросила меня:

– Расскажите ей о Париже!

Первым делом я поведал ей о парижском метро. Я знал, что советская пропаганда восхваляла московское метро как величайшее достижение социалистического государства. Тамара Михайловна отказывалась верить, что подземная железная дорога в Париже уже существует на протяжении жизни целого поколения.

Пожилая женщина, довольная тем, что подтверждаются все ее слова, настоятельно просила меня продолжать свои рассказы. Вот так мы и сидели. Я рассказывал об Эйфелевой башне, о небольших артистических кафе на Монмартре; о семи холмах, на которых стоит Рим, и о расположенной в этом городе площади Святого Петра, рядом с которой находится Ватикан; о Трафальгарской площади и Британском музее в Лондоне; о Берлине и дворце Сан-Суси; о Мадриде и о дворце Эскориал.

Вокруг этой прекрасной девушки рушился один мир и возникал другой. Она стала забрасывать меня вопросами. Постепенно стали собираться и другие обитатели дома, заинтригованные происходящим. Чай разливали безостановочно, а затем начался – на трех языках – один из тех великолепных вечеров, устраивать которые русские непревзойденные мастера; один из вечеров, проведенный в бурных дискуссиях, заполненных неподдельным удивлением, искренним воодушевлением, добрым юмором. Только завоевав половину страны, молодой квартирмейстер начал, наконец, хоть что-то в ней понимать.

Когда поздно вечером девушка и я вышли подышать свежим воздухом на балкон, в небе над нами висела громадная кавказская луна. Мы разговаривали о России, о матушке-России, о Святой Руси; о ее великом прошлом, о ее предназначении в этом мире, о простом народе. Эта Россия еще полностью не исчезла. Тридцать лет, прошедшие после революции, ничего не изменили в душе русской женщины. Если кто-нибудь и переживет ужасы революции, так это будет она.

Но луна внесла свои коррективы в планы русской женщины и немца, который стоял и смотрел на нее. Я не был гостем в этой стране, и у меня были задачи, которые я должен был решать. Я вынужден был предупредить эту красивую девушку, что, поскольку она была членом коммунистической партии, ее жизнь находится в опасности. Только благодаря счастливой случайности ей вскоре удалось спастись от ареста.

Глава 16

Поворотный пункт

Поздняя осень 1942 года стала поворотным пунктом в великой драме, разыгравшейся в степях. Мы уже давно были не на «русской границе», мы подошли к жизненно важным центрам врага; мы привели громадную могучую нацию в движение; из Краснодара нас отправили по железной дороге на 400 километров в юго-восточном направлении. Мы высадились в Моздоке, который расположен совсем недалеко от Владикавказа. Этот город, который прикрывал с севера горный проход к Тифлису и который русские отчаянно защищали, был жемчужиной Кавказа. Мы были ближе к границам Индии, чем к границам нашей родины.

В те дни Азия – громадная таинственная Азия – появилась у нас на горизонте. Солнце вставало над Каспийским морем и над древним Тифлисом, столицей грузинских царей, где в свое время прошли арабы, турки, персы; именно там Сталин сделал первые шаги в своей политической карьере; однажды, в 1918 году, его уже занимали немецкие войска – Тифлис, который был нашей желанной целью.

Мы совершили громадное путешествие вдоль северных берегов Черного моря, от Комотини в Греции до Моздока на Северном Кавказе; от точки, расположенной примерно в 300 километрах к западу от Константинополя, до точки, расположенной в 200 километрах к северу от Тифлиса. На берегах Эгейского моря, вблизи Александрополиса, мы последовали вслед за Одиссеем в пещеру Полифема. Возле Батума, в древней Колхиде, мы вступили на землю, откуда Ясон вывез золотое руно. Мы превратились в орду бродячих воинов.

Но нам так и не удалось привезти домой ни золотого руна, ни сокровищ. Нам было предназначено пройти через тяжкие испытания, прежде чем мы вернулись на землю наших предков. Нашей единственной наградой за все это стали только наши воспоминания.

Путешествие по железной дороге обычно обставлено определенными удобствами для простых солдат. Будучи опытными специалистами по преодолению любых трудностей, которые им могут встретиться в пути, наши люди устанавливали печки в товарных вагонах, в которых перевозили лошадей. Естественно, это было строго запрещено, поскольку солома могла легко воспламениться. Если двери закрыты, то шести лошадям, которые перевозились в каждом вагоне, было достаточно тепло и без всякой печки. Но все хотели, чтобы двери были открытыми. Они хотели посмотреть мир. Патрульного на железнодорожной станции в Краснодаре, начавшего возражать против печки, с помощью бутылки водки удалось легко убедить, что не существует никакой опасности. В пассажирском вагоне, в котором ехал личный состав, сержант Германн установил коленчатую трубу для отопления, которую он возил вместе с операционным оборудованием с тех пор, как приобрел ее в Румынии. Мы уговорили инженера прицепить наш пассажирский вагон позади паровоза, а затем подсоединили вагон к нему с помощью этой коленчатой паровой трубы. Все вагоны ездили по колее европейского образца.

В течение нескольких дней мы ехали по местам, которые совсем недавно упоминались в сводках вермахта. Нам нравилось часами сидеть в товарных вагонах; из них лучше всего был виден постоянно менявшийся кавказский пейзаж – благородный и раздольный, покрытый громадными полями кукурузы и зарослями грецкого ореха. У нас была масса свободного времени; была возможность отоспаться и наговориться в тишине и покое.

Во время своих отпусков большинство из наших людей испытали сильный шок; недовольство, охватившее всю Германию, произвело на них очень тягостное впечатление. Некоторые из наших людей в качестве санитаров сопровождали поезда, следовавшие в Германию. Эти поезда перевозили русских – мужчин и женщин, которые были завербованы в Севастополе на совершенно добровольной основе для работы в военной промышленности. Наши санитары были крайне встревожены теми условиями, в которых ехали эти люди. Мы все еще поддерживали добрые отношения с русскими. Нашим людям было неведомо, что эти русские едут прямиком в рабство, и все те недочеты, свидетелями которых они сами становились, списывали просто на недостатки в организации.

Однако далее в этом не было никакой необходимости. Нацистская партия торжественно провозгласила освобождение русского народа от большевистского рабства и позволила для вида учредить в Киеве марионеточное украинское правительство, которому было позволено только написать собственную конституцию. Сотни тысяч русских сражались в рядах немецкой армии и показывали такие же чудеса храбрости, как и во время своей недавней службы в рядах Красной армии. Они сражались за освобождение своей страны от советской власти. В то же самое время сотни тысяч пленных, которые не выражали особого желания сражаться против коммунизма, умирали от голода в концентрационных лагерях, разбросанных по Украине. Подобные сведения наши люди получали от конвоиров, с которыми время от времени они сталкивались в поездах.

Капитан граф Вюрмб, старый кавалерийский офицер, родом из южногерманской знати, позднее рассказывал мне о тех впечатлениях, которые ему удалось пережить, будучи командиром отряда казаков. В ходе летней кампании 1942 года он командовал тремя эскадронами в степи под Элистой; в каждом эскадроне было только по два немецких офицера и по нескольку немецких сержантов. Казаки были выше всяких похвал.

Однажды они пришли к нему и сказали, что их родные станицы расположены неподалеку и что они хотят съездить домой, привезти оттуда свежих лошадей, а также новых добровольцев. Ситуация складывалась несколько двойственная. Казаки могли просто дезертировать и присоединиться к Красной армии, но граф Вюрмб без всяких колебаний дал свое согласие.

Он знал, что нельзя ожидать от людей верной службы, если не доверяешь им. На два дня небольшая группа немцев осталась совершенно одна в бескрайней степи. На третье утро казаки вернулись обратно. Никто из них не сбежал, более того, они привели с собой 30 новых добровольцев. Казачий атаман с гордостью доложил немецкому командиру о прибытии.

Пока мы двигались в сторону реки Терек, стали появляться странные слухи. Признаки разложения Красной армии приняли такие масштабы, что они не на шутку испугали коммунистов. Отдельные части стали сдаваться немцам в полном составе; русские столкнулись с угрозой полного морального разложения своих войск. Появились слухи, что начались переговоры о перемирии – всегда ходили какие-нибудь слухи, даже о тех событиях, которые уже давно произошли, причем все сведения о них были сильно искажены. Черчилль посетил с визитом Москву. Где-то в таинственном мире дипломатии происходили некие важные события. Наши сердца были полны надежд.

Во время войны люди обычно воспринимают все события в крайностях, как ведущие в победе или к поражению. Однако теперь все постепенно обесценивалось. Больше не было искреннего желания одержать победу. Абсолютная власть Диктатора, неприкрытое высокомерие нацистской партии после победы – об этом было даже страшно подумать. Но еще страшнее была мысль о поражении. Солдат на фронте всецело находится под впечатлением искренних усилий сотен тысяч мужественных людей, которые окружают его. Непосредственные результаты борьбы, когда ты находишься в самой гуще сражающейся армии, вовлеченной в тотальную войну, отодвигаются куда-то все дальше и дальше за невидимый горизонт. Никто на самом деле не может предвидеть всех последствий войны. И в этой борьбе за существование солдат перестает мыслить, а просто предпочитает следовать по ходу событий.

Наша часть выгрузилась из поезда в окрестностях Моздока и, к нашему удивлению, тут же попала под артиллерийский огонь. Русские не могли быть очень далеко. Начальник железнодорожной станции, к которому мы обратились за разъяснениями, зло ответил:

– Это совершенно ненормальная страна, без всяких сомнений!

Мы переправились через реку Терек и отправились в приготовленные для нас квартиры, расположенные в населенном пункте в нескольких километрах к югу от реки, название которого я, к сожалению, забыл и не могу теперь найти ни на одной из карт. Мы открыли полевой хирургический госпиталь, но мы были глубоко в тылу, к тому же на нашем участке фронта все было спокойно. Особых дел у нас не было.

Это на самом деле была совершенно ненормальная страна. Даже в декабре солнце вставало здесь в 4 часа утра и к обеду, который проходил в полвторого, было уже совершенно темно и на небе сияли звезды. Дело было в том, что немцы ввели единое время для той части Европы, которую они занимали; и между нами и Бордо была разница в 5 астрономических часов. Впрочем, солнце и звезды можно было видеть довольно редко, так как в это время года в этом диком уголке Кавказа все обычно было укрыто густым туманом.

Еще одной крайне неприятной особенностью данной местности было обилие мышей, по своим масштабам напоминавшее библейский потоп. Сидя в своих домах, мы одновременно могли видеть сразу от 20 до 30 мышей, снующих по комнате. Они ели буквально все. Они ели нашу еду; они ели бумагу с наших сигарет; по ночам они ели письма, оставшиеся в карманах наших гимнастерок, так что по утрам мы находили только обрывки от них; они бегали по операционным столам; кухонная обслуга вела против них постоянную, но совершенно бесполезную войну. Ничто другое не могло продемонстрировать более наглядно тот факт, что этот мир далек от совершенства, как наша беспомощность против банд этих маленьких мародеров.

Мы часто сидели по вечерам в темноте, так как свечи стоили очень дорого. Никто не хотел вставать в 3 часа утра только потому, что в это время начинало светать, никто не хотел идти спать в 3 часа дня только потому, что в это время уже было темно. Несмотря на всю свою красоту, это была странная, непонятная страна, в которой происходило нечто сверхъестественное. Кроме того, мы понятия не имели о том, как на самом деле идет война. По сводкам вермахта мы не могли точно определить, где в данный момент проходит линия фронта. Мы даже представить себе не могли, что на самом деле больше не было сплошной линии фронта.

Было решено, что на следующий день я поеду в штаб дивизии, чтобы узнать у майора Фабрициуса о положении дел на фронте, что я и сделал, отправившись в путь в 3 часа утра. Этот день навсегда остался у меня в памяти.

Глава 17

Лемминги

Никто не может утверждать, что он по-настоящему знает лошадей, пока не сталкивался с ними в степи, которая является для них естественной средой обитания. Здесь, когда лошадь поднимает голову, чтобы приветствовать радостным ржанием первые лучи солнца, это является воспоминанием о далеком прошлом, растаявшем без следа.

Когда мы выехали из расположения нашей части примерно в 3 часа утра, вся прилегающая местность была укутана густым туманом, хотя и не было холодно. Кавказ представляет собой узкую цепочку гор; когда мы ехали по предгорьям, мы находились всего в 30 километрах от их высочайшей вершины. Южный ветер, дувший с противоположного склона, принес с собой не только туман, но и теплый воздух. Хамидия, где я надеялся встретиться с майором Фабрициусом, находилась всего в 4 километрах от расположения нашей роты. Маленькая речка, которая впадает в Терек с юга, была обозначена на карте как раз посредине между нами и штабом, причем нам необходимо было переправиться на противоположный берег реки.

Реки, протекающие по северокавказским степям, не идут ни в какое сравнение с реками, протекающими у нас на родине. Только здесь мы впервые узнали, что такое настоящая река. Долина Терека достигает нескольких километров в ширину, а ее крутые берега достигают в высоту от 35 до 50 метров. Их внимательное изучение позволяет совершить настоящий экскурс в геологическую историю земли. В спокойную погоду долина выглядит очень красиво. Между своеобразными островами, образуемыми зарослями кустов и деревьев, кружатся неисчислимые стайки птиц, извивается река, постоянно меняя направление; она настолько мелкая, что через нее можно пройти вброд во многих местах, вода имеет цвет светло-зеленого изумруда. В половодье ее течение становится настолько бурным, что она с легкостью сносит мосты.

Часто мы скакали вдоль ее берегов по многу часов, ища место, где можно было бы искупаться. Помимо Гарлоффа, на подобные прогулки я также брал с собой и сержанта Германна, поскольку он был настолько же хорош в седле, как и за операционным столом. Лошади отдыхали в течение нескольких дней, и нам с трудом удавалось их поймать. Их утренняя нетерпеливость, размеренное позвякивание упряжи, ритмическое покачивание седел, пар из ноздрей, чувство защищенности, которое давал туман, укрывший собой все окрестности, первые отблески восходящего солнца – все это создавало ощущение, что мир прекрасен, а эта страна полна тайн, опасности, красоты и скрытой мощи одновременно. Каждый из нас, скакавший на коне сквозь предрассветную мглу, точно знал, что он во всем может положиться на двух других своих попутчиков; в наших сердцах жило бесценное чувство товарищества, но некий подсознательный запрет не позволял высказывать его на словах. Наконец-то рассвело, и мы легко нашли дорогу к Тереку. Наши лошади перешли на легкий галоп.

Мы пришли к выводу, что сперва лучше направиться вниз по течению Терека – конечно, это был крюк, но таким образом мы могли спуститься с высокого берега прямо к реке. Затем мы намеревались ехать вдоль реки до того места, где в Терек впадал маленький приток, и далее следовать по нему, пока не доберемся до брода. Однако этот план потерпел неудачу. Приток, который впадал в Терек, протекал через непроходимое болото. В такой первозданной стране, как эта, в подобном болоте легко могли утонуть и лошадь, и наездник.

Мы отправились в обратный путь через степь и через некоторое время вновь оказались у предательской речушки. Хотя это был и не такой уж сложный трюк, но мы не могли спуститься с высокого обрыва к берегу реки и вынуждены были ехать еще около 5 километров, прежде чем нашли тропинку, по которой можно было спуститься прямо к воде. Дорога осыпалась под копытами наших лошадей, но когда мы перебрались на другую сторону, то оказалось, что и эта дорога выводит в степь. При удачном стечении обстоятельств мы должны были добраться до Хамидии за полтора часа. Было уже 10 часов утра, и еще через 4 часа уже стемнеет. Поскольку все еще стояла густая облачность, мы вынуждены были ориентироваться по компасу. Кони перешли на рысь. Тучи леммингов бросались в разные стороны при приближении наших лошадей. В отличие от хомяков это были храбрые создания, которые время от времени собираются в громадные стаи, насчитывающие десятки тысяч особей, и движутся в сторону побережья, преодолевая иногда сотни километров, а затем бросаются со скалы в море. Они не были особенно застенчивыми. Они делали несколько шагов в сторону, затем останавливались, садились на задние лапки и смотрели на нас своими выразительными черными глазками до тех пор, пока мы не исчезали из вида – своего рода граница любопытства. Один раз мы вспугнули стайку дроф. Подобно привидениям, эти громадные птицы растворились в тумане.

Внезапно налетел сильный порыв ветра, туман рассеялся, и сквозь его последние обрывки мы увидели очертания Кавказских гор. Перед нами открылась первозданная красота мира, как будто только что возникшего из вселенского хаоса. Сверкающие на солнце, острые, девственно белые вершины представляли собой фантастическое, невероятное зрелище, возникшее на фоне бездонного голубого неба; они напоминали собой замерзшую волну, такую же громадную, как и окружавшая их степь. Мы были потрясены видом и великолепием одной из высочайших горных систем на земле. Перед таким величественным творением природы вся людская суета кажется такой же бессмысленной, как и миграции леммингов. Бывают времена, когда этих зверьков охватывает некое таинственное безумие, некое неосознанное стремление к самоуничтожению, которое гонит их прямо в море. Гарлофф, весьма молчаливый по своей сути человек, тронутый открывшимся перед ним зрелищем, внезапно указал своей покрытой мозолями, натруженной рукой в сторону гор и сказал:

– Все, что мы можем сделать, так это выиграть войну!

Я и Фабрициус поприветствовали друг друга весьма сердечно. Мы крепко подружились в последнее время; у каждого из нас было полно новостей, которые с нетерпением хотелось рассказать.

Ординарец майора принялся жарить цыпленка, а мы открыли бутылку водки. Совсем недавно у Фабрициуса был день рождения; в качестве сюрприза солдаты специально для этого случая соорудили настоящий бар, в котором были и стойка, и высокие стулья, именно в этой диковинной пародии на «Эксельсиор Палас Отель» мы и расположились. У нас обоих было прекрасное настроение, и мы беседовали обо всем, что творится под луной, особенно о том сумасшедшем мире, в котором нам довелось родиться. Солдаты знают, что счастье – субстанция крайне недолговечная, но, если уж тебе выпал момент счастья, надо поскорее им воспользоваться, пока он не исчез.

Но пока я выяснил, что дела обстоят даже хуже, чем я предполагал. Япония вступила в войну, и часть американского флота была уничтожена в Пёрл-Харборе. Были ли нам это на руку или нет? Солдат, который знал, что такое американское вмешательство, по опыту предыдущей войны, отнесся бы к этому весьма скептически.

Фабрициус достал карту и расстелил ее на стойке бара. Точно так же двое друзей могли расстелить карту где-нибудь в «Эксельсиор Палас», чтобы решить, куда им ехать дальше. Следует ли нам двигаться на Тифлис или же попытаться встретиться с японцами на веранде «Гранд-отеля» в Карачи. До Карачи оставалось всего около 2 тысяч километров. Фабрициус ни разу в своей жизни не пробовал саке. Я рассказывал ему о Токио, этот город я посетил после землетрясения 1923 года; о Киото, старой столице страны, в которой расположены великолепные храмы, заполненные сокровищами глубокой древности, о громадном числе монахов, а также о телеграфных проводах, которые тянулись с одной крыши храма на другую.

На карте Фабрициуса можно было разглядеть странные символы. Я был незнаком с обозначениями, принятыми в Генеральном штабе. Некоторое время я внимательно рассматривал карту, а Фабрициус наблюдал за мной с иронической улыбкой.

– Гмм!

– Гмм!

– Скажи мне, Фабрициус, вот это позиции противника?

– Конечно, а что же это еще может быть?

– Посмотри сюда, в этом месте мы полностью окружены. Неужели русские закрыли этот узкий проход…

– Точно! – Затем он объяснил сложившуюся ситуацию: – Посмотри сюда. Русские перебросили пять дивизий на перевал, лежащий между Тифлисом и Владикавказом. Наше наступление на Владикавказ было отбито. На севере, в калмыцкой степи, остались отдельные подразделения, по крайней мере шесть дивизий. Русские перебросили их через Каспийское море в Махачкалу. Они даже построили здесь в большой спешке дорогу, которая тянется вдоль побережья, она еще не отмечена на этой карте.

– А как у нас обстоят дела?

– У нас? Мы собираемся отступать.

– Почему нас не отведут на более удобную линию обороны?

Фабрициус внезапно сделал героическое выражение лица и произнес:

– Немецкий солдат никогда не оставит и пяди завоеванной территории…

– Понятно!

– Но наверняка армии придется это сделать.

– Армия сама по себе ничего не решает. Мы можем только контролировать из штаба действия отдельных батальонов.

Затем он спросил меня:

– Как ты думаешь, до какой линии мы должны отступать, если действовать разумно и в соответствии с правилами ведения войны?

Я не знал ответа на этот вопрос.

– Вот сюда. – Он показал пальцем вдоль Волги.

– Но наши войска уже стоят на Волге.

– Нам и не следует двигаться дальше!

Фабрициус объяснил мне, что летнее наступление провалилось. Его можно было бы считать успешным только в том случае, если бы удалось завоевать весь Северный Кавказ и прочно взять его под свой контроль. Сталинград не был взят. Оттуда надо было немедленно уходить. Однако, по всей вероятности, теперь уже слишком поздно. Всю группу армий «Юг» надо отводить на Дон.

– На самом деле если у высшего командования осталось хоть немного мужества, то войска следует отводить за Днепр. Только тогда мы сможем остановить наступление русских зимой.

– А если этого не сделать?

Фабрициус посмотрел на меня холодно и сказал – я запомнил его фразу слово в слово:

– Тогда партия проиграет эту войну.

Цыпленок был уже готов, и разговор у нас перешел на другие темы. Тем временем стемнело. Я провел ночь в штабе дивизии. Во время ужина генерал, которого мы дружески называли «его отцовское превосходительство», спросил меня, как я отношусь к тому, чтобы поехать домой в отпуск. Мы с Фабрициусом быстро переглянулись. Я поблагодарил генерала; через неделю я и на самом деле поехал в отпуск. После еды генерал показал мне дарственную саблю, которую ему в торжественной обстановке вручил совет старейшин карачаевцев, одного из кавказских горных народов, объявивших себя союзником Германии. Это был шедевр, выкованный одним из мастеров примерно в середине XVIII столетия.

Через 3 месяца на Керченском полуострове я встретил членов этого совета старейшин, которые направлялись в ссылку – правители народа, который в течение многих столетий боролся за свою свободу и утратил последнюю надежду на нее с уходом немцев. В этой населенной леммингами степи теперь уже вряд ли кто-то помнит, что эти благородные мужи с длинными бородами создали правительство свободных людей. Сегодня, может быть, из них в живых осталось только несколько человек, томящихся в концентрационных лагерях в Сибири.

Так уже было, когда греки радовались слезам троянцев. Таков закон жизни, что победа и слава одних оплачивается горем и слезами угнетенных и обездоленных.

Глава 18

Отпуск из неизбежного

Отпуск домой является одним из самых желанных подарков, который может преподнести судьба. Вы можете себе представить Одиссея, уезжающего из-под стен Трои на две недели домой на Итаку. Это относительно новое изобретение, специальное поощрение отдельному человеку, разработанное машиной массовой организации. Это попытка – довольно возвышенная – внести некоторые коррективы в планы бога войны.

В один прекрасный день билет до Итаки оказался у меня в руках. Давно забытые воспоминания о том человеке, которым я некогда был, вновь всплыли у меня в памяти. И разумеется – и даже превыше всего – о Пенелопе. Я буду отдыхать под оливками. Я буду сидеть у камина и предаваться воспоминаниям.

Но здесь был Эрих, который спрашивал о чем-то таком, чего никогда не было в ящике Пандоры. В Германии сигареты достать невозможно. Что я собираюсь курить?

Эрих был берлинцем, рожденным вблизи Ораниенбургских ворот. Хотя в наши дни их можно увидеть разве что лишь на старых литографиях, память о них все еще живет. Однажды сержант Фуш заметил саркастически, что через них, когда война закончится, наша рота войдет в Берлин. Через несколько лет безработный Эрих закончит свою карьеру сторожем в одной из школ в Цоссене. Небольшого роста, хитрый, остроумный, всегда имевший наготове веселую историю, он, вероятно, казался старшеклассникам экспертом в тех проделках, которым не учат в школе. Прекрасно играя в шахматы, имел выражение лица школьника, который изучает окружающий мир с изрядной долей скептицизма и которого трудно чем-либо удивить. «Я, глас народа, чувствую, что…» – часто любил повторять он, подобные избитые клише он постоянно приберегал для важных случаев. Эрих ненавидел любые проявления сентиментальности – и в этом я был с ним солидарен. Он также ненавидел сапоги, но в этом вопросе я не мог с ним согласиться. Вместо сапог постоянно носил грязные, рваные, открытые ботинки, все звали его Мокасином. Узнав о том, что я отправляюсь в отпуск, Эрих вручил мне небольшой запас сигарет.

С едой в Германии было плохо, и, как следствие, с собой в дорогу надо было брать запас провизии. Таким образом, возвращавшийся домой герой тащил с собой 2 тысячи километров с Кавказа гуся в небольшую тирольскую деревушку. Для этого, как точно знал Мокасин, мне необходимо иметь кожаный ремень, с помощью которого, при отъезде из Ростова, надо будет подвесить этого гуся на свежем воздухе, чтобы он не протух в жарко натопленном вагоне. Его будет время от времени обдавать паром из трубы, и постепенно он покроется ледяной коркой. Обычно на каждой из сторон идущего домой поезда висело от 40 до 50 замороженных птиц.

Я попрощался с Ромбахом. Мы не знали, встретимся ли мы когда-нибудь вновь. Сталинград был окружен, к тому же наступала суровая русская зима. В том месте, где находилась наша часть, все еще стояла осень, но оба мы уже знали, какими холодными и резкими бывают здесь порывы ветра. Естественно, я рассказал ему обо всем, что узнал от майора Фабрициуса. Возможно, что мы оба – однако нет, поскольку час расставания уже был близок, – возможно, он окажется здесь во втором Сталинграде, пока я буду отдыхать в безопасности на другом конце Европы. С другой стороны, я могу вернуться обратно как раз в тот самый момент, когда разразится эта катастрофа, а Ромбах как раз в это время поедет домой в отпуск. Молчаливое соглашение с богом войны представляло собой определенную лотерею.

У меня было сильное ощущение того, что мне не следует уезжать. Наше замечательное партнерство будет нарушено. Отсутствие одного из хирургов во время столь значительных событий не может не сказаться на общем ходе дел, и мой отпуск будет оплачен человеческими жизнями. Следует ли мне отказаться от отпуска? Однако среди солдат существует старое правило, согласно которому никогда ничего не следует делать самовольно.

Ромбах и я никогда не говорили на эту тему. Каждый из нас знал, что – подобно давно живущим вместе супругам – мы мыслим одинаково. Ему понадобился весь его такт, чтобы не замечать мои сомнения. Было бы достаточно всего одного его слова, и я, вероятно, остался бы. Мокасин, с которым я обсудил эту проблему во время бритья, просто начал надо мной смеяться. Со своей обычной язвительностью он спросил:

– Тебе что, нужна еще одна медаль? На этот раз очень высокого достоинства? А как же твоя мадам? Ты не можешь так с ней поступить!

Я отправился на лошади в Моздок рано утром 21 декабря. Путешествие домой заняло 10 дней, и вот, наконец, вечером 31-го я добрался до тирольской деревушки с гусем, висящим у меня на плече: он настолько замерз, что по прочности мог сравниться с камнем. Было достаточно тепло.

В нашем доме собрались гости. Несколько симпатичных молодых летчиков и несколько подводников, очень серьезные люди, были приглашены на празднование Нового года. Пенелопа пригласила нескольких симпатичных девушек, которые должны были составить им компанию. Гусь, который был встречен гулом всеобщего одобрения, отправился в печь, а улыбки Пенелопы растопили лед моего сердца.

Так уж получилось, что, несмотря на то что я был переполнен впечатлениями и мог бы поведать о массе приключений, я предпочитал особо не распространяться на этот счет. Мог ли я описать те опасности, с которыми я опять столкнусь всего через несколько дней; следовало ли мне рассказывать об ужасах войны в этих все еще спокойных местах; должен ли был я рассказать о своих собственных достижениях и о том, какое они получили признание? Две тысячи лет назад Плавт насмехался над бравадой ветеранов, вернувшихся с войны. В моих воспоминаниях, связанных с тем, за что мы так отчаянно сражались в этих далеких степях, перемешалось все: имперские чиновники; ничтожество этих грубых людей, которые проявляли мало сострадания к несчастным военнопленным; насильственное перемещение мирных граждан с Востока навстречу неизвестной, но наверняка незавидной судьбе; безопасность тех, кому повезло и кто отправился служить во Францию, Норвегию, Данию или же на Балканы, где они могли спокойно загорать на солнышке.

Но в конце концов, Восточная армия все еще существовала, и я был ее частью. Там я выполнял заметную и весьма полезную работу. И мои друзья были там. Чем они там сейчас занимаются? До меня дошли слухи, что через 3 дня после моего отъезда Ромбаха поразил тяжелый приступ малярии, и его пришлось отправить в госпиталь, располагавшийся в Ростове. Не было никаких сомнений в том, что я вернусь к своим друзьям и к своему скальпелю – никаких сомнений! Я отправился в отпуск из неизбежного. В тот вечер у Пенелопы хватило ума не включать приемник и не слушать выпуски новостей из Англии.

Мне захотелось провести оставшиеся несколько дней отпуска в Вене, поэтому Пенелопа могла побыть со мной один лишний день. Чтобы не терять времени, я отправил телеграмму в отель «Бристоль» с просьбой зарезервировать для нас номер, но по своему прежнему опыту я знал, что, в лучшем случае, наши имена попадут в регистрационную книгу. Но когда мы прибыли туда, то, к нашему удивлению, оказалось, что номер для нас на самом деле готов – причем в нем было бесчисленное количество лампочек и, что еще более странно, все они горели.

За первым чудом последовали и некоторые другие. Я спросил у портье, могу ли я заказать несколько цветов.

– Конечно, доктор. Одну минутку, доктор, я пришлю коммивояжера.

Через 10 минут появился исключительно вежливый молодой человек с маленькими, элегантными черными усиками, в туфлях на толстой кожаной подошве. Он мог достать абсолютно все, начиная от виски и сигарет до хризантем и замшевых туфель. Вероятно, портье уверил его в том, что я являюсь неким таинственным, но весьма важным чиновником.

Итак, все упомянутые вещи все еще существовали. Правда, ко мне они никакого отношения не имели. Я улыбнулся и прикинул свои возможности. На последний день отпуска я заказал билеты на «Свадьбу Фигаро» в Государственную оперу. Я уже начал смотреть на подобные вещи с той точки зрения, как я о них буду рассказывать после возвращения на Кавказ.

Я надел свой китель – разноцветный, как одежда клоуна, поскольку я нацепил на него все свои награды. За 7 лет, проведенных на войне, их накопилась уже целая коллекция. Пенелопа надела свое вечернее платье, изготовленное из черной парчи с золотым шитьем. Затем мы стали разглядывать друг друга в подзорную трубу. Это был настоящий маскарад. Напевая песенку, мы отправились в буфет. Все места вокруг нас были заняты имперскими чиновниками; было нечто почти трогательное в их попытках подражать манерам старого мира, который они для вида презирали. Как только мы уселись за столик и заказали еду, начали передавать выпуск новостей. Администрация отеля старалась вести себя по отношению к гостям очень тактично – громкоговоритель почти всегда был выключен, но, когда передавали сводку новостей, его приходилось включать. Среди посетителей ресторанов появилась привычка прекращать все свои разговоры, когда зачитывалось очередное коммюнике вермахта. Я не знал этого. Один или два человека обернулись в мою сторону и зло посмотрели, но ничего не смогли сделать, увидев мой украшенный наградами китель. Поэтому они сидели как застывшие фантомы и благочестиво слушали тарелку, закрепленную на стене.

Первым делом сообщили новости из Сталинграда. Всем, знакомым с терминологией, использовавшейся в подобных коммюнике, было ясно, что конец окруженной там группировки был уже близок. Скорее всего, наступление, предпринятое для того, чтобы прорвать блокаду, провалилось. Но почему они сами не прорываются? Или они уже пытались, но потерпели неудачу?

Затем стали передавать новости с Терека. Я едва поверил своим ушам. Русские и там начали наступление. Мы начали отступать. Упоминались названия населенных пунктов! Они мне были хорошо знакомы. Очевидно, наступление русских некоторое время успешно развивалось. Я быстро прикинул в уме, какое расстояние за это время можно было пройти. Скорее всего, наша рота преодолела около 200 километров за 10 дней. То есть по 20 километров в день. Было крайне маловероятно, чтобы лошади могли двигаться с такой скоростью в грязи. Вероятно, земля была скована морозом. В голове у меня промелькнули слова Фабрициуса: «Тогда партия проиграет эту войну!»

Фантомы вновь ожили, даже не догадываясь о том, что только что был поднят занавес перед началом последнего акта драмы. Они сидели в этой великолепной комнате, украшенной позолотой и белым мрамором, и ели икру, которую доставили сюда с Дона. Вряд ли они понимали, что для них означает название этой реки. Они сидели во дворце Валтасара; но они все еще не могли видеть огненные послания на стенах. Удастся ли, думал я, остановить наступление русских на Дону?

Итак, партия проиграет эту войну. В этой величественной комнате подобная мысль наполнила меня чувством злорадного удовлетворения. Но что на самом деле происходит на Кавказе?

Пенелопа что-то начала понимать. Она посмотрела на меня вопросительно. Внезапно я представил ее в платке, наброшенном на голову, трясущейся в кузове грузовика во время метели. В таком виде я видел многих женщин в России, куда-то едущих на единственном виде транспорта, который возможен в покоренной стране, навстречу чему-то, что никто не может определить или описать. После всех совершенных зверств вряд ли мы могли рассчитывать на что-то лучшее, чем окончить наши жизни в какой-нибудь сибирской угольной шахте.

Итак, мы отправились смотреть «Свадьбу Фигаро». Для этого нам надо было всего лишь перейти на противоположную сторону улицы. Шел легкий снежок. Пенелопа надела на голову платок.

Мы заняли наши места в ложе. Мы также принимали участие в пантомиме – пантомиме XIX столетия. Пожилой лакей в панталонах до колен, который показывал нам наши места, рассказал мне, когда я его спросил, что он вспоминает при виде Его Апостольского Величества, входящего в имперскую ложу.

Оркестранты начали настраивать свои инструменты. В воздухе носилось чувство праздника. В это время я подумал: а что, если Гарлофф бросил в придорожной канаве устаревшие повозки «скорой помощи» и запряг лучших лошадей в другие повозки – те, которые тащили операционную, аптеку и, возможно, передвижную кузницу? Последнюю было тащить особенно тяжело из-за ее громоздкости. Ромбах отсутствовал. Подобные жизненно важные подробности планировались и обсуждались во всех мелочах. Выкинуть палатки и вместо них загрузить одеяла – помимо этого, не было ничего важнее! Была ли у него возможность посоветоваться с сержантом Германном? Он сразу бы все понял. Кинцль скорее застрелится, чем выбросит хотя бы один пузырек эфира. Старая команда! Пока я здесь сижу, они, вероятно, сейчас едут в ночи.

Дирижер поднял свою палочку. Пенелопа улыбнулась так, что Калипсо и не снилось. Скрипки сыграли увертюру. Я думал о Тамаре Михайловне, красивой девушке из Краснодара. Ушла ли она к партизанам? Стреляет ли в наших? Я думал и о многих других важных событиях, которые случились в моей жизни. Это была тоска. Занавес поднялся, и мы стали смотреть самую замечательную пьесу XVIII столетия с прекрасной музыкой. Все это, конечно, так, но нельзя забывать и о том, что она стала своеобразной прелюдией к тем потокам крови и слез, которые пролились во время Великой французской революции. Но разве эта музыка не пережила революцию? Какой будет Европа, когда все наши нынешние трудности уйдут в прошлое?

Великий, неунывающий творец заставил замолчать внутренние голоса. Он заставил бога войны еще раз уйти в тень, но теперь уже в последний раз. Истинная гармония напоминает глубокое, очень глубокое дыхание. Секстет, сыгравший заключительную увертюру в конце пьесы, одновременно сыграл и заключительную увертюру по моему отпуску – отпуску из неизбежного.

На следующее утро я снова отправился на Кавказ через Пшемышль.

Глава 19

Комары и малярия

Вновь наступила весна, но ветер, который дул с востока, утратил уже знакомый нам аромат. Волга осталась далеко позади. Ее берега были усеяны костями тысяч храбрых солдат, а степь превратилась в бескрайнее кладбище, которое весна усыпала букетами цветов.

Наши наступления ушли в прошлое; теперь немцы в основном отступали. Наша дивизия удерживала самый северный участок Таманского плацдарма[4], который частично состоял из заболоченных озер в устье небольшой речки Гурка, впадавшей в Азовское море. Поначалу этот участок вообще никто не оборонял – но русские, как всегда непредсказуемые, внезапно атаковали противоположный берег прямо через болото. Поэтому пехоте пришлось занять здесь оборонительные позиции; кое-как устроившись на островках, заросших камышом и ивняком, солдаты жили практически в воде.

На этом участке фронта сохранялось относительное спокойствие вплоть до глубокой осени. Русские попытались выдавить немцев с Таманского плацдарма, предприняв наступление южнее. Наша рота открыла полевой хирургический госпиталь в 10 километрах к востоку от Темрюка, в деревушке, называвшейся Северные Сады. Она расположилась возле дороги, идущей вдоль берега лимана, не так далеко от той самой дороги, по которой мы ехали в Краснодар, напоминая со стороны бродячий цыганский табор.

Отступление от Терека вызвало у нас страшный шок. Наша часть смогла отступить организованно, но, тем не менее, потери материальной части оказались довольно значительными. Гарлофф на самом деле бросил четыре повозки скорой помощи, о которых я вспомнил как раз в тот момент, когда исполнялась увертюра к «Свадьбе Фигаро». В оставшиеся повозки они запрягли от четырех до шести лошадей и, таким образом, смогли успешно выбраться, сохранив в целости и сохранности все необходимое оборудование и инструменты. Люди садились верхом на необъезженных и брошенных лошадей, которых удалось добыть, и только таким образом стало возможным преодолеть громадные расстояния.

Русские, что называется, висели на хвосте. Во время отступления боевые части постоянно перемешивались с нестроевыми частями, отступавшими в тыл, создавая при этом хаос и беспорядок. Не имея достаточной огневой мощи, чтобы участвовать в боях, они думали только о бегстве, хотя обычно у них не хватало транспорта для организованного отступления. У нашего Верховного командующего больше не хватало мужества посмотреть суровой правде прямо в глаза, и части в тылу получали приказы с большим опозданием. В ряде случаев, когда подразделениям приходилось в спешке отступать без запасов бензина, фуража для лошадей и продуктов, они добирались до очередного склада, однако, как оказывалось, там имелось предписание ничего не выдавать, и так продолжалось до тех пор, пока склад не попадал под огонь ввиду приближения русских. Только когда его уже охватывало пламя, людям разрешали выхватывать из огня то, что им было нужно. Однажды один несчастный начальник склада, который, ссылаясь на полученный приказ, отказался допускать кого-либо на вверенный ему склад, был просто застрелен.

Весьма странно, как быстро подобные вещи были преданы забвению. Через некоторое время опытный солдат просто научился быстрее отступать.

Вторая медицинская рота нашей дивизии располагалась на 2 километра ближе к линии фронта, чем наша, в станице Курганской, и довольно часто оказывалась под обстрелом. Русская разведка работала настолько эффективно, что по окончании каждого киносеанса, демонстрировавшегося силами армии, их полевая артиллерия накрывала это место несколькими залпами, что всегда приводило к потерям. В конце концов небольшой русский радиопередатчик, который использовался для корректировки ударов артиллерии, был обнаружен в доме, расположенном как раз рядом с кинотеатром.

Ромбах вернулся из госпиталя. Учитывая сложившиеся обстоятельства, не было никакой необходимости работать под огнем, и расстояние в 2 километра для повозок скорой помощи не представляло собой особого препятствия, поскольку поверхность дороги была твердой. Поэтому мы не стали настаивать на том, чтобы сменить другую роту, и они продолжали принимать основную массу раненых. Наша рота занялась другими делами.

Самое яркое воспоминание, оставшееся у меня в памяти от лета, проведенного на Таманском плацдарме, – это пыль. Она покрывала дороги многосантиметровым слоем; всем повозкам, всем всадникам, всем солдатам приходилось передвигаться в густом облаке пыли. Мы все были постоянно покрыты пылью. Мы постоянно ощущали ее у себя во рту и как-то подсчитали, что каждый из нас за месяц съедает ее чуть ли не килограмм. Гарлофф успокаивал нас рассказами о том, что каждой лошади для нормального функционирования ее кишечника необходимо съедать примерно такое же количество песка в месяц.

Когда по вечерам мы въезжали в Темрюк, нам часто приходилось двигаться среди перегоняемых стад крупного рогатого скота, каждое из которых насчитывало до нескольких сот животных. Пыль, поднимаемая их копытами, была настолько плотной, что впереди ничего не было видно, и ехать было невозможно. Садящееся солнце испускало последние красные лучи, и из дымящихся клубов пыли, заполненных криками погонщиков, мычанием животных, гавканьем собак, внезапно появлялись громадные головы, увенчанные рогами, проходили прямо перед нашей машиной, а затем исчезали в клубах пыли. Но из этого лета в моей памяти осталась не только пыль. На самом деле мои воспоминания о нем – и это достаточно примечательно – в целом доброжелательные и теплые. Только спустя много лет я понял, до какой степени мы сами себя вводим в заблуждение так называемыми соображениями общего порядка. Мы полагаем, что сами мы вели себя «порядочно», а вот русские – нет. Ни одна из их многочисленных атак против Таманского плацдарма не увенчалась успехом, и их потери были просто ужасающими.

Что касается партии, ни один из ее представителей не появился на этом проклятом полуострове. В своем близком кругу мы все еще без опаски могли говорить о том, что думаем, в некоторой степени мы жили вне идеологических установок, господствовавших в рейхе. Когда спустя несколько недель я вновь встретился с Фабрициусом, он приветствовал меня такими словами:

– Итак, мой друг, о чем говорят в высших кругах Вены? Они все пораженцы, это я точно знаю. Что нового слышно о Винни?

На самом деле Черчилль – живое воплощение британского льва – имел среди нас громадную популярность. Мы изобрели бутерброд, который состоял из слоев сыра «Грюйер», копченого осетра, а также икры, и назвали его «Уинстон Черчилль».

Однажды ко мне пришел один молодой офицер, служивший в разведке, чтобы посоветоваться со старым доктором относительно проблем, которые стали его беспокоить с наступлением зимы. Он занимал некий ответственный пост в гитлерюгенде, и я знал, что он во что бы то ни стало пытается себя проявить. В армии было много людей такого типа, и почти все они были прекрасными солдатами. У меня не было другого выбора, кроме как изложить упрямые факты против его пускай и трогательного, но опасного идеализма; и поскольку это означало полное крушение его прежних представлений о мире, это могло привести к очень серьезному нравственному и душевному кризису. Убежденный, что я являюсь изменником их дела, он мог запросто донести на меня властям.

Но ничего подобного не случилось. Он переосмыслил наш разговор и однажды пришел ко мне, прямо спросив, почему я продолжаю служить в армии. Он был полон бескомпромиссной решимости, которая является настолько же привлекательным, насколько и легковесным свойством юности.

И на самом деле, почему я до сих пор продолжаю служить? Возраст, трудные годы службы в России – поэтому, даже в соответствии с действующими уставами, в любой момент я мог требовать, чтобы меня перевели в один из госпиталей, расположенных на территории самой Германии. Так почему я этого не делаю?

Как правило, наши поступки диктуются не какой-нибудь одной причиной, а целым их комплексом, который может запросто включать в себя самые разноречивые мотивы. Первую из имевшихся у меня причин можно изложить словами Талейрана, который занимал пост министра иностранных дел Франции при различных режимах. Однажды он сказал: «Превыше всего – честь». Моя вторая побудительная причина была более специфической – мне нравилось испытывать то чувство опасности, которое появляется под артиллерийским огнем противника. Третья из имевшихся у меня причин была чисто исследовательской, своего рода тяга к научным наблюдениям: эта же тяга гонит метеорологов в снежные бури Гималаев, геологов к кипящему жерлу вулкана, а этнологов – к охотникам за черепами, живущими в верховьях Амазонки. Должны быть очевидцы, которые затем смогут точно рассказать, что здесь на самом деле происходило.

Настоящие специалисты – хирурги начали постепенно покидать полевые хирургические госпитали. Их места занимали представители следующего поколения: это были доктора, которые учились своему мастерству уже здесь. Никто не имеет права осуждать асов хирургии за то, что они добивались перевода на более престижную работу, поскольку с чисто профессиональной точки зрения работа в полевом хирургическом госпитале является достаточно однообразной, а надо было развивать целые отрасли хирургии, которые в противном случае могли быть просто утеряны. И, вернувшись в тыловые госпитали, они творили настоящие чудеса, помогая раненым встать на ноги. Но спасение жизни раненого в первую очередь зависело от того хирурга, к которому он попадал в первую очередь. Ни я, ни Ромбах не могли предать нашу роту, которая за многие годы превратилась в слаженную и эффективно работающую команду.

Мы сконцентрировали свои усилия на борьбе с малярией, и к этой борьбе были привлечены не только войска, но также и гражданское население. В результате обследования большой группы пациентов было установлено, что увеличенная селезенка является одним из симптомов хронического заболевания малярией среди значительной части русского населения. Дети выглядели особенно бледными, несчастные маленькие существа с распухшими животами и ногами, напоминавшими спички. Войска снабжали продуктами тех немногих русских, которые остались в станице, поэтому с местным населением у нас были хорошие отношения. Вместе с тем было отнюдь не легко убедить их принимать противомалярийные таблетки, после которых через некоторое время кожа приобретает желтоватый оттенок.

Мы должны были составить полный список местного населения, чтобы контролировать состояние его здоровья. Эта перепись сильно встревожила людей, и нам пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить их в том, что у нас нет дурных намерений.

Был отдан приказ об обязательном лечении всех, проживающих в этой местности. Plasmodium laveran, микроорганизм, который вызывает малярию, не разбирается, кто победитель, а кто побежденный. Большой уровень заболевания малярией среди войск можно было понизить только в том случае, если лечить также и гражданское население. В это же самое время мы провели кампанию по истреблению малярийных комаров, которые передают Plasmodium malariae от одного человека к другому. Исследования показали, что инфицирован только один комар из 10 тысяч, но даже этого количества комаров было достаточно, чтобы довести число заболеваний до уровня эпидемии.

Среди 500 обследованных лиц из числа гражданского населения мы выявили 23 новых случая заболевания малярией и, к нашему ужасу, не менее 11 случаев заболевания тифом.

Тиф передается через вшей, и мы постоянно находили их у себя на теле. Летом это бедствие не так распространено, как зимой, поэтому, соответственно, и опасность распространения тифа не так велика, хотя она всегда существует. Мы создали специальный лагерь для гражданских лиц, больных тифом, в удаленном месте, но, тем не менее, несколько врачей и санитаров все-таки заразились тифом. Уровень смертности среди больных тифом был чрезвычайно высок.

Наша профилактическая кампания имела некоторый успех. Мы взяли на себя труд подробно объяснить нашим людям всю опасность малярии, а также необходимые в подобных случаях профилактические меры. Эта разъяснительная работа была встречена с большим энтузиазмом, особый восторг вызывали латинские термины, которые многие заучили наизусть. Дети из станиц Северные Сады, Голубицкой и Старотитаровской, которым тогда было по 5, а теперь уже по 15 лет, может быть, до сих пор помнят людей, которые давали им шоколадки, чтобы перебить горечь и убедить проглотить горькие на вкус желтые таблетки. Наградой нам послужило чувство удовлетворения, полученное от мирной кампании против комаров и вшей, проведенной в самой гуще смертельной бойни, которая шла вокруг нас. Были также и другие мероприятия, с помощью которых, проявив некоторую изобретательность, мы продолжали нашу службу под невидимым флагом.

Глава 20

Мирные дни

Основная линия обороны, которую наша дивизия удерживала в болотистой дельте реки Гурка на Таманском плацдарме, проходила в основном по воде, а не по суше. Солдаты, жившие на островках, покрытых камышом и зарослями ивняка, немилосердно страдали от комаров, мошкары, мух и вшей; неизбежное при этом расчесывание кожи приводило к проникновению в нее различных инфекций. Нам приходилось видеть почти невероятные случаи: люди, у которых кожа представляла собой сплошной волдырь, продолжали стоять на ногах. Пациенты не приходили к нам в самом начале, когда у них только стали появляться подобные проблемы; они были мужественными бойцами, которые никогда не жаловались на боль до тех пор, пока уже были не в силах ее выдерживать. Но к тому времени их кожа уже обычно приходила в такое ужасное состояние, что их приходилось отправлять в тыловые госпитали – хотя они и старались этого избежать. По своему опыту они прекрасно знали, что лучше, чем в собственной части, им нигде не будет; их служба ценилась здесь, и они знали, что могут полностью положиться на своего соседа и что тот досконально знает свои обязанности. Командовавшие ими офицеры в течение многих лет делили с ними все тяготы службы, вместе они прошли не одну кампанию.

Эти старые солдаты составляли костяк армии. Они были опытными бойцами, неприхотливыми, обладали замечательным чувством юмора. В то время среди них ходила одна история, вообще надо сказать, что для них было характерно ироническое восприятие действительности. Они представляли себе торжественный парад под Бранденбургскими воротами после одержанной победы: впереди торжественным шагом идет строй фельдмаршалов; за ними следует Повелитель Мира, весь увешанный золотом, позади него на движущейся платформе закреплен громадный Рыцарский Железный крест с лаврами; сзади двигался бесконечный поток еще каких-то карикатурных персонажей, которых я уже позабыл. В самом конце появлялся очень старый капрал с неимоверно длинной бородой, весь обвешанный наградами, противогазом, саперной лопаткой, походным котелком, ручными гранатами и ружьем. Когда его спрашивали, что он здесь делает, он отвечал на странной смеси немецких и русских слов: «Нихт понимать». Он так долго пробыл в России, что забыл немецкий.

«Понимать» по-русски означает: «Ты понимаешь?» Как известно, рыбак с Фризских островов и виноградарь из Штирии смогут лучше друг друга понять, если они будут объясняться на русском языке. Однажды, например, был один случай, когда у нас на операционном столе оказался один крестьянин из Штирии, высокий черноволосый парень, обладавший неимоверной физической силой. Ему дали понюхать полагавшуюся при обычных ранениях дозу эфира, и четверым санитарам с трудом удалось его удержать. Они, разумеется, не смогли не отпустить едких комментариев относительно его мужских достоинств. Когда этот штириец пришел в себя от действия наркоза и постепенно до него стало доходить, что над ним подшучивают какие-то пруссаки, он приподнялся на операционном столе, недобро посмотрел поочередно на каждого из нас, а затем произнес с несколько необычным акцентом:

– Мы, австрийцы, ненавидим ваши вонючие прусские кишки! – А затем добавил по-русски: – Понимать?

Мы все поняли.

Надо было что-то придумать для пациентов, поступавших из района заболоченных озер. Старые солдаты были полностью согласны с решением своего генерала, что они должны остаться вместе. Генерал – умный, образованный, сдержанный, саркастического склада ума, обладавший хорошими манерами, великодушный – всегда находился либо в окопах, либо обследовал позиции в болотистых зарослях, чем-то напоминая старомодного английского офицера колониальной армии. Он был ранен в годы Первой мировой войны и в результате этого ранения немного прихрамывал. Когда он прохаживался вдоль линии фронта в стальном шлеме на голове, слегка припадая на одну ногу, он выглядел как уважаемый и галантный джентльмен. Он был холостяком, на левой руке носил золотой браслет, который, очевидно, многое значил для него. Однажды он попросил меня – это было как раз за несколько дней до того, как его убили, – чтобы его обязательно похоронили вместе с этим украшением. Он не был по-настоящему популярен в войсках; для этого он был слишком одинок и сдержан. Но среди солдат он пользовался большим уважением.

Генералу очень понравилась наша идея возвращать обратно в свои подразделения солдат, переболевших малярией, а также лечить раны на их коже в госпитале, располагавшемся в непосредственной близости от плацдарма, который должен находиться в подчинении у командования дивизии. Таким образом, опытные солдаты опять будут возвращаться в свои части.

Мы открыли госпиталь для легкораненых в станице Голубицкой, расположенной на берегу Азовского моря, всего в нескольких километрах к западу от Темрюка. Это была весьма живописная рыбацкая деревушка у подножия скалы, напоминавшая маленькие деревушки, характерные для побережья Балтийского моря, – дома, укрытые в тени акаций, были разбросаны довольно свободно. Под воздействием лучей солнца и свежего ветерка болотные болячки заживали очень быстро.

Это оказалось весьма полезным нововведением, мы баловали солдат, как только могли. В Темрюке был рыбоконсервный завод, и однажды я встретил человека в черной шляпе, с зонтиком в руках и в галошах на ногах. Он только что прибыл из Гамбурга. Я вежливо с ним поздоровался, он в ответ приподнял свою шляпу. Как оказалось, он был управляющим этим заводом. Он спросил меня, чем я тут занимаюсь. Когда я поведал ему о том, что здесь мы лечим раненых из района болот, он тут же предложил поставлять нам свежую икру. Таким образом, каждый день бочонок вместимостью до 5 килограммов икры самого высшего сорта отправлялся на специальном самолете в штаб военно-воздушных сил, а другой точно такой же бочонок доставлялся на крестьянской телеге бывалым солдатам, заболевшим в болотах. Мы намазывали икру толстыми слоями на черный армейский хлеб. Однажды мы услышали жалобу от одного из наших героев, что ему не нравится соленый мармелад. Мы стали намазывать ему хлеб сливовым джемом.

Мы переправили всех имевшихся у нас лошадей и весь наш багаж в Голубицкую, и теперь каждый день ездовые гоняли лошадей купаться на мелководье. Пляж был ровным, покрытым твердым белым песком. Было приятно смотреть на покрытых бронзовым загаром людей, сидящих на лошадях и прыгающих с них прямо в море. Однажды над нами пролетел русский истребитель, который выпустил несколько очередей из пулеметов. Хотя с медицинской точки зрения намного безопаснее, если пуля попадает в обнаженное тело, а не через одежду, грязные клочки которой засоряют рану, однако, как оказалось, обнаженный человек чувствует себя в такой ситуации гораздо более беспомощным, чем тогда, когда он одет в военную форму.

Солдатам нравилось развлекать себя тем, что, будучи в обнаженном виде, они с вполне серьезным видом отдавали друг другу честь. Однако мы прервали эту комедию, запретив им отдавать честь на пляже, и постепенно мирный, спокойный ритм жизни наладился сам собой. Помимо борьбы с малярией, наши усилия были направлены на борьбу со вшами, для чего пришлось строить душевые, проводить учебные курсы для медиков, которые тренировались на раненых, постоянно поступавших к нам, так как над пролегавшей рядом с нами дорогой каждую ночь летал самолет, беспорядочно разбрасывая бомбы. Мы также устраивали представления в театре на открытом воздухе, сооруженном на склоне холма на окраине Темрюка, боролись с язвами, от которых страдали лошади, а также готовились к возможной химической войне. Время от времени нам удавалось отправить нескольких человек домой в отпуск. Сержант Германн смог прихватить с собой несколько центнеров кофе во время отступления с Кавказа, и всем, кто отправлялся домой, мы давали с собой определенное количество кофе.

Язвы, от которых страдали лошади, доставляли нам почти столько же хлопот, сколько и болячки солдат. Мы соорудили узкие боксы, в которых лошади стояли так, что наружу, сквозь отверстия в стене, они могли высовывать только головы, кроме того, эти отверстия были прикрыты резиной. Мы смазывали их тела серой.

Подобный метод лечения оказался вполне обнадеживающим.

Никогда нельзя было сбрасывать со счетов вероятности того, что может разразиться химическая война, и тогда могла случиться настоящая катастрофа. Некоторые отравляющие газы, которые можно распылить на позиции врага с воздуха, представляют собой опасность для жизни, даже если они просто попали на одежду. Солдатам в походных колоннах, которые могут стать целью подобной атаки, придется сбрасывать с себя униформу. Такие газы можно нейтрализовать с помощью некоторых химических веществ, но их значительная концентрация в материале будет представлять опасность для жизни. Мы начали тренировать дезактивационные взводы, но вместо настоящего оборудования в нашем распоряжении были только муляжи. Если химическая война начнется по-настоящему, мы будем совершенно беспомощными, во всяком случае, с того момента, когда противник завоюет превосходство в воздухе. Почему одно из самых эффективных средств поражения так и не было применено в ходе войны, до сих пор остается для меня загадкой.

Однообразность существования была одной из оборотных сторон войны. Именно ей было заполнено все время между важными драматическими событиями. Во время подобных мирных передышек солдат занимается тем, что ремонтирует свое личное боевое оружие, совершенствуется в боевом мастерстве, обдумывает свое будущее и готовится к нему, обустраивается как можно комфортнее, в некотором роде уподобляется муравью, который все тащит про запас. Мы ходили друг к другу в гости. Случайно в наш район прибыли понтонеры, и в связи с этим у личного состава роты намечался праздник, поскольку полковнику Рейнхарту было присвоено звание генерала и он получил назначение на должность командующего укрепрайоном в Днепропетровске; по такому случаю он прислал нам пива. Мы сами приготовили свежие колбаски и сосиски. Пригласили к себе в гости командира дивизии, и он сделал нам приятный сюрприз, привезя с собой награды для личного состава.

Наступательные действия, которые русские предприняли на противоположном берегу Азовского моря, ясно показали, что мы не сможем до бесконечности удерживать Таманский плацдарм.

Фабрициус именно октябрь назвал решающим месяцем, и, как оказалось впоследствии, он был прав. Мы решили специально для операционной соорудить бомбоубежище, и постепенно оно превратилось в небольшой госпиталь, скрытый под землей. В связи с реализацией этого проекта возникли две проблемы – где достать необходимые строительные материалы и рабочую силу? Было совершенно невозможно получить материалы обычным, официальным путем; их можно было достать только на черном рынке – обменивая на бензин, кофе, водку, только таким путем мы могли приобрести все необходимое. И на этот раз наш старый друг Штуббе оказал нам неоценимую помощь. Он получил звание майора, и теперь его часть располагалась в станице Старотитаровской. В его сопровождении мы отправились на склад одной из инженерных частей, с одним из офицеров которой он был знаком. Пока мы были заняты тем, что «гнали теплый южный ветер», как сержант Германн называл подобные встречи, он лично договорился со всемогущим старшим сержантом, заведовавшим этим складом. Мы получили все, что хотели, в том числе цемент и стальные листы, а майор Штуббе распорядился, чтобы их доставили к нам на его тракторах.

Мы испытывали острый недостаток только в кирпичах, и так уж получилось, что в станице Северные Сады мы располагались совсем рядом с большим кирпичным зданием. На многие километры вокруг это была, пожалуй, единственная мало-мальски подходящая цель для бомбардировщика. Было очевидно, что в случае нашего отступления авиация русских будет усиленно бомбить этот район. Мы решили разобрать это здание на кирпичи и таким образом использовать материал из заброшенного здания для пользы раненых. В нашей роте служило несколько опытных строителей. Они смогли отобрать нужное количество кирпичей так, что здание даже не обрушилось. Мы закрыли листами фанеры пустые оконные глазницы, так что с дороги никаких следов повреждений не было заметно. Однажды генерал, который, так уже получилось, ничего не знал о нашей просьбе разобрать часть здания на кирпичи, проезжал мимо него на лошади и неожиданно для себя заметил следы наших работ. Он рассмеялся и прислал крест «За отличную службу» 2-го класса для того человека, который додумался это сделать. Три недели спустя русские во время авиационного налета разнесли это здание вдребезги.

Гораздо труднее оказалось найти необходимую рабочую силу. Во время таких относительно спокойных периодов мужчин из числа местного населения привлекали для выполнения различных работ. Однако мы смогли преодолеть и эту трудность. Две недели назад у нас гостил командир батальона майор Фельдман; во время осады Севастополя он командовал операцией, в ходе которой оборона крепости была прорвана в одном из ключевых пунктов. Он рассказывал нам, что ему выдали отпускных билетов даже больше того количества людей, которое он мог бы спокойно отпустить, не опасаясь оголить свой участок обороны. Мы обсудили с ним эту проблему. Мы приказали сержантам узнать у наших людей, не согласится ли кто-нибудь из них на время добровольно перейти в батальон Фельдмана, чтобы как можно больше его солдат смогли поехать домой в отпуск. Отношение нашей команды к данному вопросу было весьма характерным. Солдаты сказали, что они не против на время перейти на службу в другой батальон, но они не хотят писать рапорт, что они делают это добровольно, а хотят, чтобы им это приказали. Начальник медицинской службы дивизии, которого не так давно к нам прислали, был здравомыслящим, интеллигентным человеком, к тому же большим ценителем кларетов, а поскольку он занимался лечебной практикой между двумя мировыми войнами, неплохо разбирался в медицине. Он с готовностью удовлетворил нашу просьбу и приказал, чтобы людей заменили так, как мы сами предлагали.

Когда 2 недели спустя майор Фельдман заехал к нам в гости, мы рассказали ему о тех трудностях, с которыми мы столкнулись при поисках рабочей силы. Через 3 дня, с первыми лучами солнца, на наш пост прибыл сержант из его батальона:

– Самые добрые пожелания от майора Фельдмана. Он прислал вам двадцать русских для строительства бомбоубежища.

Фельдман прислал нам военнопленных. Не докладывая никуда об этом официально, он просто отправил их к нам.

У нас не только не было возможности охранять пленных, но мы даже и не хотели этого делать. Мы просто попытались завоевать их симпатии, надо сказать, только один из них впоследствии сбежал; все другие остались служить в роте, через некоторое время превратились в добровольных помощников и стали носить немецкую форму.

Однажды к нам подошел старший сержант из нашей роты, у которого было письмо от вдовы человека, умершего в нашем госпитале. Он получил ранение в брюшную полость в 3 часа утра и был доставлен к нам час спустя. Я сделал ему операцию, но его не удалось спасти. Через 3 дня он умер. Мы отправили вдове все его личные вещи.

Сейчас его вдова писала о том, что она получила письмо от своего мужа, которое он ей отправил вечером накануне гибели. В этом письме он писал ей, что собирается отослать ей 400 марок, которые ему удалось сэкономить, на следующий день. Однако эти деньги так и не дошли до нее, а среди личных вещей, которые мы ей отправили, было всего 20 марок.

Это было совершенно невозможно, чтобы эти деньги были украдены. Подобные вещи в нашей роте просто никогда не случались. Водитель «скорой помощи», который доставил раненого солдата, служил в нашей роте чуть ли не дольше всех. Санитаром, который ухаживал за раненым, был сержант Германн. Отправкой личных вещей занимался сержант Кинцль.

Мы обратились за помощью к майору Фельдману, так как раненый был из его батальона. Майор занялся расследованием и выяснил, что солдат на самом деле написал это письмо и передал его почтальону; затем он проиграл эти 400 марок в карты, потом отправился в караул, где и был ранен. Тех солдат, которые играли с ним в карты, он заставил вернуть деньги, и они были отправлены вдове.

Когда лето закончилось, днем стало заметно холоднее. Активность противника возросла. Это был верный признак того, что русские что-то замышляют.

Майор Фабрициус отправился домой в отпуск. Командный пункт дивизии находился всего в нескольких километрах от нас, на другой стороне холма. Из штаба открывался широкий вид на заросли камышей вблизи Кубани. На реке обитало немыслимое количество птиц, которыми правили несколько величественных лебедей. Фабрициус пришел к нам рано утром, чтобы попрощаться, и мы расположились на небольшой террасе, имевшейся перед нашей хижиной: двое старых друзей, которым многое надо было обсудить. В течение лета становилось все более и более очевидно, что «партия проиграла войну». Но в то время мы еще не особо задумывались над тем, что будет лично с нами.

Фабрициус объяснил мне, что стратегически важные события, которые произошли этим летом в России, явились неизбежным следствием ошибок, допущенных в 1941-м и 1942 годах. Новые ошибки, которые Диктатор совершает раз за разом, можно объяснить только тем, что он сам уверовал в миф о своей стратегической гениальности.

Как раз перед нами располагалось кладбище дивизии. Позади него солнце отражалось в глади Курганского лимана, населенного громадным количеством птиц. Мы прикинули, следует ли нам отводить нашу часть. Однако это было невозможно. Что с нами случилось, если старые степные лисы, которые знают внутренность и изнанку войны, отойдут в тыл, а фронт оставят оборонять новобранцам, которым еще предстоит всему научиться? Разве мы не хотели победить? Японцы в Карачи! Мы оба рассмеялись. Они даже не осмелились напасть на Индию.

Однако они захватили всю восточную часть Азии.

Как крысы в западне? Китай больше России.

Больше, чем Россия!

Мокасин, который был непревзойденным мастером в искусстве приготовления турецкого кофе, сделал великодушный жест. Затем появился сержант Германн, небрежно отдал честь, достал из своего кармана листок бумаги и с важным видом объявил о производстве майора Фабрициуса в почетные рядовые медицинской службы. Он вручил ему полкилограмма кофе, который теперь находился в его распоряжении. Фабрициус рассмеялся и поблагодарил его. Затем он сел в машину и, помахав на прощание, исчез в громадном облаке пыли. В этом же облаке исчезло и мирное лето. Через 3 дня мы похоронили генерала; он погиб по дороге к боевым позициям, его машина налетела на мину, и взрывом ее разнесло на куски. Мы похоронили его среди солдат на кладбище, расположенном на берегу Курганского лимана. Похороны прошли со всеми воинскими почестями в присутствии командующего армией, сверху всю церемонию прикрывала эскадрилья истребителей.

Через несколько недель на могилах не осталось ни одного креста.

Глава 21

День «X»

Наконец, настал день «X». Начиная примерно с конца лета становилось все более и более очевидным, что Таманский плацдарм придется эвакуировать. Вся операция была продумана вплоть до мельчайших деталей. И была проведена в соответствии с намеченным планом.

Ситуация была отнюдь не простая. Русские сконцентрировали значительные силы для наступления на наши позиции, и мы, вероятно, опередили их всего на несколько дней; было ясно, что они сделают все возможное, чтобы нанести нам как можно больший урон. Их планы были сорваны. Проведенную эвакуацию можно считать образцом оперативного искусства, разработанного Генеральным штабом; по всей видимости, на ее примере каждый год в Академии имени Фрунзе в Москве до сих пор рассказывают молодым штабным русским офицерам, как вообще надо проводить подобные операции.

В последние дни перед эвакуацией нас не только усиленно бомбили с воздуха, но и обстреливали из артиллерийских орудий. Русские ввели в действие батарею новых дальнобойных орудий калибра 8,8 сантиметра, установленных в зарослях ивняка на болотах, откуда они могли легко нас достать. Однако возведенные нами в течение лета укрытия спасли нас от неоправданных потерь, и теперь мы делали операции под землей. У нас даже была проточная вода, которая поступала из бетонного резервуара, расположенного на крыше бункера. В день «Х2» мы передали этот бункер другой медицинской роте, которая не могла больше оставаться в станице Курганской, потому что ее очень сильно бомбили, и их искреннее изумление от увиденного компенсировало нам все страдания от расставания с нашим детищем.

Мы открыли полевой хирургический госпиталь в Голубицкой, к западу от Темрюка. Наш госпиталь для легкораненых был расформирован некоторое время назад, и все медицинское оборудование было отправлено в Крым. Рота сформировала две независимые друг от друга полевые хирургические группы, которые были весьма подвижны и снабжены только самым необходимым; наш второй хирург был включен в одну из них, а молодой военный медик – в другую; меня вызывали туда, где в этом возникала наибольшая необходимость. Обе группы имели в своем распоряжении грузовики и машины скорой помощи, но на всякий случай – поскольку в любой день могли пойти дожди – мы приберегли несколько крестьянских телег. Все это было сплошной импровизацией; но эта импровизация была основана на накопленном нами громадном практическом опыте.

За ночь мы добрались до Голубицкой, и на рассвете следующего дня мы в последний раз искупались в волнах прибоя. Я позавтракал вместе с Ромбахом. Мы оба знали, что день «X» назначен на завтра, и ждали возвращения Самбо – он должен был доставить самые последние распоряжения командира дивизии. Он прибыл через некоторое время в сопровождении Германна – теперь уже старшего сержанта – и капрала Шварцбаха, который занял место сержанта Кляйна в качестве начальника канцелярии. Кляйн был переведен в непосредственное распоряжение начальника медицинской службы дивизии. Нам было очень жаль с ним расставаться, он был непревзойденным мастером военной бюрократии, но иметь близкого друга, который служит в канцелярии у нашего непосредственного начальника, было большим преимуществом.

Германн и Шварцбах выглядели очень живописно, когда пытались проехать на старом заржавевшем мотоцикле по песку. Мы понятия не имели, какая муха укусила вышестоящее начальство, и просто должны были выполнять приказ. Дело в том, что как раз этим утром мы получили распоряжение о повышении мобильности медицинских рот, оснащенных конной тягой; и это после двухлетнего опыта ведения войны в России. В соответствии с новым приказом, старший сержант роты и начальник канцелярии должны были иметь в своем распоряжении по мотоциклу. На самом деле в распоряжении у старшего сержанта роты имелся не только мотоцикл, но и лошадь, иначе он просто не смог бы справляться со своими многочисленными обязанностями.

На линии фронта в день «X» все прошло в соответствии с намеченным планом, но на нашем участке возникло одно непредвиденное обстоятельство. Русские ночью высадили десант на участке побережья, расположенном между нашей станицей и Темрюком, всего в нескольких километрах от нас. Очевидно, они собирались взорвать мост через Кубань. Корабли, которые высадили десант, растаяли в предрассветном тумане, а высадившиеся заняли круговую оборону вокруг одной из ферм. Некоторое время они вели себя тихо.

Все отнеслись к этому происшествию довольно легкомысленно, поскольку отрабатывали подобную ситуацию во время учений 2 недели назад. Таким образом, мы отдали команду, которая позднее стала знаменитой: «Сигнал тревоги № 3! Вы знаете, что делать!»

Тревожные группы, вооруженные пулеметами, заняли позиции в неглубоких окопах на восточной окраине станицы – они были отрыты во время учений, но за прошедшее с тех пор время осыпались. Нам только не хватало нашего медицинского начальника из штаба корпуса, который наблюдал за нашими действиями, гарцуя на лошади и фиксируя их с помощью секундомера.

Тем временем полевая хирургическая группа, действовавшая в станице, успешно справилась со своей задачей, так как было всего несколько легкораненых. На это ей понадобилось только 22 минуты – рекорд! Вторая группа была переброшена в другую часть станицы, которая располагалась на крутом склоне, возвышавшемся над дорогой; они смогли пробраться незамеченными вдоль затопленной дороги, а затем точно так же вернулись обратно. И они успешно справились со своей задачей. С серьезным выражением лица старший сержант роты заявил, что, по его мнению, за столь успешно проведенный маневр его следует угостить кофе.

– Как ты думаешь? – спросил Ромбах. – Мы не можем обидеть его отказом.

Поэтому мы отлили немного из фляжки Германна, в которую обычно, вопреки всем предписаниям, была налита водка.

Эти, на первый взгляд, малозначительные абсурдные мелочи являются симптомами внутреннего беспокойства, постоянного чувства страха. Была ли сложившаяся ситуация на самом деле опасной или, скорее, нелепой? Мы должны были это выяснить. Тем временем стало светло, и мы стали осматривать местность с помощью биноклей, однако, кроме одиноких фигурок, мелькавших то здесь, то там, ничего не было видно, причем чаще всего не было понятно, наши это или враги. Как всегда, я и Ромбах мыслили одинаково, не обменявшись при этом ни единым словом. Ядро роты составляли опытные бойцы; да я и сам, хотя и много лет назад, был далеко не последним пехотным лейтенантом. Решительное, быстрое наступление на позиции русских, поддержанное огнем двух пулеметов, должно было обеспечить нам успех. Военные медики должны брать оружие только в случае крайней необходимости, однако на этот раз был именно такой случай. Там впереди нас ждала слава – оставалось только ее добыть. Мы переглянулись. А стоит ли?

Совсем рядом с нами просвистело несколько пуль. Теперь уже было поздно отступать. И как раз в этот момент прибыл Самбо.

Самбо сразу же понял, что происходит. Он не доставил никакого послания; вместо этого он достал несколько ручных гранат из сумки, висевшей с левой стороны его мотоцикла, – обычно он возил там цыплят.

Он ухмыльнулся:

– Нужно выкурить оттуда этих русских!

– Самбо, что происходит?

– Помощник начальника медицинской службы хочет знать, может ли выступить вторая полевая хирургическая группа. У них уже сорок раненых.

– Ладно!

Теперь стало ясно, что происходит. С чувством легкого сожаления пехотный лейтенант, принимавший участие в сражении на Сомме, распрощался с шансом добыть себе немного славы.

По вязкой, затопленной дороге я въехал в станицу на заднем сиденье мотоцикла Самбо. К этому времени в наличии уже было не 40, а 60 раненых, так как к ним добавилось 20 русских. Я похлопал Самбо по плечу:

– Ах ты, старый негодяй, они ведь тоже раненые, не так ли?

У Самбо был вид бывалого солдата, которому сделали заслуженное замечание, и сам он знает об этом.

Через полчаса он привел с собой в операционную русскую женщину в военной форме. Она сидела возле дороги вместе с другими русскими пленными, и, поскольку она была доктором, он сразу же отделил ее от других. Она была сильно напугана, но уже через десять минут она перевязывала бинтами одного из русских, который получил не очень серьезное ранение.

Каждый день линия фронта отодвигалась на ΙΟΙ 2 километров к западу. Русским ни разу не удалось заставить наши войска отступать в беспорядке, и постепенно это стало вызвать у наших солдат чувство законной гордости.

Когда однажды я зашел к Фабрициусу, он показал мне несколько русских радиоперехватов. Они были отправленны незакодированными:

«От командующего 56 армией командующему 414 пехотной дивизией. Как можно было продвинуться вперед на 12 километров, не захватив при этом ни единого трофея?»

«От командующего 414 пехотной дивизией командующему 56 армией. Как я мог захватить трофеи, если немцы забирают с собой все ценное?»

Слово «трофеи» в радиоперехвате стояло на немецком языке.

Наши трудности возрастали по мере того, как эвакуация набирала обороты. Чем больше немецких частей оставляло плацдарм, тем ощутимее становилось превосходство русских. Таманский полуостров имеет два выступа, которые тянутся в западном направлении, не доходя всего нескольких километров до Керченского полуострова. Было сделано все возможное, чтобы убедить русских в мысли, что мы намереваемся использовать южный выступ для завершения эвакуации; но на самом деле провели эвакуацию с северного выступа. Русские были введены в заблуждение. Они бросили значительные силы на южный выступ и никого там не нашли. И к тому времени, когда им удалось произвести перегруппировку сил, эвакуация с северного выступа была уже закончена.

В той точке, где два этих выступа смыкаются, наш полевой хирургический госпиталь располагался в течение последних нескольких дней[5]. Начальник медицинской службы группы армий оставался с нами до самого конца. В письме домой он сообщил о дате дня «X», поэтому командующий фронтом и направил его сюда в качестве дисциплинарного взыскания. Его преемник уже прибыл в Крым. Но никто не мог приказать генерал-лейтенанту оставить свой пост в такой критической ситуации, тем более что его преемник находился не на своем боевом посту. Тот так и не смог прибыть на Кубань. На самом деле у этого весьма заслуженного человека и не оставалось другого выхода. На этой стороне пролива оставалось всего несколько частей. Поэтому он добровольно остался с нами и работал в полевом хирургическом госпитале в качестве обычного врача; естественно, что мы с благодарностью приняли предложенную им помощь. Но на самом деле польза от него была совсем в другом. Используя свои связи, он добился, чтобы в наше распоряжение выделили легкий самолет «шторьх», и теперь у нас появилась возможность эвакуировать пациентов с ранениями в брюшную полость в Крым сразу же после операции. Подобное средство передвижения доставляло им минимум неудобств. Точно так же мы могли эвакуировать и пациентов с ранениями в голову. Иногда черепно-мозговые операции можно было и не делать сразу, но если раненому уже сделали подобную операцию, то перевозить его после нее в течение некоторого времени было категорически запрещено.

Летчики, которые управляли этими «шторьхами», были замечательными ребятами. Чтобы не быть сбитыми по дороге к нам русскими истребителями, они летели вдоль посадок тополей, прямо над землей, проявляя чудеса летного мастерства. Они продолжали летать к нам даже тогда, когда поле возле станицы, на котором они садились, уже находилось под огнем артиллерии русских.

Это был единственный случай за все годы войны, когда мы не потеряли ни одного пациента из-за недостатков в организации вывоза раненых. Наконец, им были предоставлены все те удобства, которых они заслуживали; наконец, хирурги получили возможность продемонстрировать, на что они способны, работая в сносных условиях и используя современные методы лечения. Всем этим мы обязаны нашему генерал-лейтенанту.

Мы перебрались на другой берег пролива вечером самой последней ночи пребывания наших войск на Кубани. Мобильный отряд нашей роты оставался там до тех пор, пока Тамань не покинули последние части. С точностью до минуты эти части прибыли к местам посадки, где их ожидали скоростные катера, которые и доставили их на Керченский полуостров. На каждый причал было выделено по два сапера, которые должны были заминировать их до того, как корабли уйдут в море. Последний отряд прибыл на один из этих причалов в 3 часа и 10 минут утра; их забрал скоростной катер – и начал уходить в море, в сторону другого берега. Все прошло четко, как по секундомеру, но тут выяснилось, что исчезли два сапера. В конечном итоге их нашли, оказалось, что они просто уснули под причалом!

В полдень мы уже находились на дороге, идущей вдоль берега моря в сторону Керчи. Офицер из подвижного отряда нашей роты присоединился к Ромбаху, которого сопровождал сержант Вотруба. Водитель Ромбаха включил радио в машине своего начальника, и вся рота собралась вокруг нее. На противоположной стороне пролива был виден Таманский полуостров. По радио начали передавать очередное коммюнике вермахта: «Сегодня на рассвете, с гордо поднятой головой, последний немецкий солдат покинул Таманский плацдарм…»

– Капитан Ромбах, – сказал Вотруба, – вероятно, это был солдат из пополнения. Мы все уползли на собственном брюхе!

Вот так этот грандиозный успех нашей армии был увенчан смехом всей нашей роты.

Глава 22

«Не жалея пота своего…»

Итак, мы снова были в Крыму. Еще одна осень в степи, где восточный ветер без конца гоняет кусты перекатиполя от одной линии горизонта к другой. Снова они проносились перед нами. Когда наша дивизия была здесь в предыдущий раз, все уже успели к ним привыкнуть.

Нами теперь командовал новый генерал, и мы снова были счастливы. Он всегда прислушивался к запросам медиков и делал все возможное, чтобы обеспечить раненых всем необходимым.

В это же самое время в нашу дивизию прибыл новый начальник медицинской службы – уже двенадцатый по счету с тех пор, как я сам служил в ней. Я так и не смог понять, в чем заключался смысл политики постоянного перетряхивания людей; могу сказать только одно – эта политика была неверной. Этот полковник ранее никогда не бывал в России, поэтому мы с ужасом ждали целой череды приказов, которые наглядно продемонстрируют всю степень его некомпетентности.

В ходе двух последних зимних кампаний стали очевидны многие недостатки в системе эвакуации раненых, а транспортные возможности частей, занимавшихся их эвакуацией, все еще были далеки от потребностей. В Симферополе имелись новые шестиколесные машины скорой помощи, которые могли ездить только по очень хорошим дорогам, они и доставляли раненых по асфальтированным улицам города из главного госпиталя на железнодорожную станцию, тогда как древние колымаги лейтенанта Иохима запросто преодолевали любую грязь. Некоторые из них уже преодолели сотни тысяч километров – сотни тысяч километров дорог, покрытых пылью, грязью и снегом. Майор Штуббе был где-то на Большой земле. Больше я его никогда не видел и даже не знаю, жив ли он.

Если мы, несмотря ни на что, все-таки смогли преодолеть большинство из возникавших перед нами трудностей, то этим мы обязаны только помощи майора Фабрициуса. Каждый раз мы отправляли к нему Самбо, который доставал сигару из ящичка, ставшего знаменитым на всю дивизию, и майор давал нам столько машин для перевозки снаряжения, сколько мы просили.

Мы располагались в деревушке, расположенной в степях северной части Крыма, населенной болгарами. В 1878 году царь Александр II освободил болгар из-под власти турок, а затем пригласил предков этих людей поселиться здесь. Они расчистили эту землю и начали ее обрабатывать; деревня была окружена громадными полями подсолнухов и кукурузы, а в степи мирно паслись стада животных.

Мы жили в доме старосты. Это был высокий человек крепкого телосложения, с длинной черной бородой, что придавало ему сходство с изображениями святых на средневековых миниатюрах. Мы относились к нему с большим уважением, впрочем, как и все жители деревни, он же, в свою очередь, также весьма неплохо к нам относился, поскольку в тот же самый день, когда мы появились в деревне, мы заверили его, что не будем заниматься грабежами. Как он позднее нам рассказывал, в тот момент он не очень нам поверил, но мы твердо держали свое слово.

Наш собственный опыт показывал, что если относиться к крестьянам хорошо, платить им за яйца и цыплят или же просто обменивать их на нужные им вещи, то нужные нам продукты всегда оказывались в наличии. Более того, мы подружились с крестьянами и во время уборки урожая часто предоставляли им своих лошадей. Большинство из наших ездовых сами были из крестьян, и заботы местного населения им были близки, что способствовало установлению между ними дружеских отношений.

Однажды к нам пришел староста и попросил разрешения ему и старостам из нескольких близлежащих деревень слушать новости из Софии по нашему радиоприемнику. Командир сразу же дал такое разрешение, и теперь каждый полдень благообразные старики собирались в гостиной комнате дома старосты, в котором жили я и Ромбах. Мы всегда уходили, оставляя крестьян одних, а после выпуска новостей староста обычно приглашал нас выпить вместе с ними по стакану домашнего вина. Однажды я зашел в комнату во время прослушивания новостей, чтобы забрать свой ремень; я ни слова не знаю по-болгарски, но несколько раз я услышал словосочетание «Красная армия». Я позвал сержанта Вотрубу. Оказалось, что крестьяне слушают московское радио.

За то, что они сыграли с нами подобную шутку, мы решили преподать им урок. Втроем ворвались в комнату, размахивая револьверами, и заорали:

– Руки вверх!

Весьма напуганные, крестьяне подняли руки. Только староста остался невозмутимым; он спокойно подошел к радиоприемнику, выключил его, затем с улыбкой повернулся к Ромбаху и сказал:

– Господин командир, что нам делать? Мы в опасности. У нас есть жены и дети. Прощай! Простите!

Все это он произнес с достоинством свободного человека, обращающегося к другим свободным людям. Хотя, конечно, никто из нас не был по-настоящему свободным; но тем не менее ничто не могло выразить доверие этих крестьян к обычным немецким солдатам более наглядно, чем то обстоятельство, что они не восприняли наши угрозы, подкрепленные револьверами, всерьез. Немного пристыженные, мы засунули обратно наши револьверы в карманы брюк.

Вечером староста пришел к нам, чтобы спросить совета. Из сообщения московского радио он знал, что Крым вскоре будет занят русскими. Крестьяне от советской власти не ожидали ничего, кроме бесконечных проблем, поскольку среди них наверняка были информаторы, которые сообщат НКВД о тех добрых взаимоотношениях, которые они поддерживали с немецкими войсками. Хотя они и не были «кулаками» в советском понимании этого слова, но они и не входили в колхоз, и староста был убежден, что их всех вышлют в Сибирь. Поэтому он просил нас выяснить, смогут ли немцы удержать Крым, или же, в противном случае, им всей деревней придется переселяться на землю своих предков, в Болгарию.

Вопрос был более чем коварным. Не было сомнения в том, что Крым не удастся удерживать в течение долгого времени, но армейские офицеры не могут вот просто так взять и выложить какому-то старосте секреты, которые они не могут сообщить даже своим солдатам. Но в конце концов, мы ведь не были простыми армейскими офицерами. Можно ли обмануть этого достойного и честного человека, доверившегося нам?

Пока мы с Ромбахом обсуждали этот вопрос, жена старосты принесла бутылку вина; староста разлил его по стаканам, поднял свой и осушил его одним залпом, в соответствии с болгарским обычаем. Древние обычаи приходится соблюдать, поэтому мы последовали его примеру. Затем он внимательно на нас посмотрел, его руки поколись на коленях, и время от времени он почесывал свою седую бороду. С мудростью, присущей всем пожилым крестьянам, он понял, что мы обсуждаем. В любом случае им надо было уезжать. Мы сказали ему, что никто не может предугадать всех перипетий войны: если русских удастся остановить на линии пролива, то жители деревни смогут вернуться обратно в любой момент; если же русские придут сюда, то им лучше уехать насовсем. Староста пожал нам руки.

Следующие три дня крестьяне посвятили подготовке к отъезду, а в это время линия фронта, проходившая по северному берегу Азовского моря, начала постепенно откатываться на запад. Крестьяне крепили к колесам своих телег новые ободы; забивали овец, варили мясо и солили его в больших чанах; в кирпичных печах, расположенных прямо во дворе, они пекли хлеб. Все, что они делали, было вполне разумно и хорошо продумано; причем все это делалось спокойно и сосредоточенно. Казалось, что они действовали в соответствии с неким давно разработанным планом. Несколько поколений назад их предки прибыли на эту дарованную им землю, а теперь они готовились ее покинуть. Они сохранили чувство собственного достоинства.

Рота выделила старосте несколько карабинов, поскольку, не имея оружия, крестьяне были беззащитны против волков. Генерал был здравомыслящим человеком, и он благосклонно отнесся к нашей просьбе выдать им соответствующее разрешение.

На рассвете следующего дня лошади были запряжены в телеги, а скот выгнан на улицу из сараев. При первых лучах солнца собралась вся семья старосты. Старший сын поднял икону, которую его прадед привез некогда из Болгарии; вплоть до сегодняшнего дня она оберегала их всех. Вся семья начала молиться, опустившись на колени, староста на прощание прочитал «Отче наш» в своем старом дворе; он упал на колени рядом с печью, в которой они каждый день пекли хлеб в течение многих лет. Склонив свое бородатое лицо, поцеловал землю, которую всю свою жизнь поливал потом, землю, которая в благодарность за труд дарила им изобилие. Поцеловал икону. Потом поднялся на ноги, направился к нам, обнял, по-отечески расцеловал каждого, а затем призвал на нас Божье благословение. Череда телег тронулась в путь.

Медленно громоздкие телеги выехали за ворота. Коровы и овцы плелись сзади, окруженные лающими собаками. На широкой деревенской улице к этой процессии начали присоединяться прочие крестьяне, гоня свой скот в степь. Вплоть до полудня мы могли видеть облако пыли, которое постепенно исчезло за горизонтом. Бездомные и гонимые, эти люди скитались по земле, как и их далекие предки в незапамятные времена.

Через несколько дней, когда меня отправили за пределы части с разведывательной миссией, я вновь наткнулся на этих вынужденных переселенцев. Крестьяне ехали по дороге на телегах в строго установленном порядке, а староста приветствовал меня как старого друга. Мы отдали ему весь табак, который у нас был с собой. Крестьяне пересекли Перекопский перешеек, но они так никогда и не добрались до Днепра. Передовые части русских настигли их в Ногайской степи, и они рассеялись во всех направлениях. Их надеждам на светлое будущее не дано было осуществиться. Вряд ли кто-нибудь из них сможет вернуться в свое прежнее степное село, а если это и случится, то весьма нескоро. Вновь и вновь оно будет являться им в ночных снах, и они будут просыпаться по утрам со слезами на глазах.

Через несколько дней после отъезда крестьян Ромбах покинул роту. Он был назначен начальником медицинской службы одной из дивизий, занимавшей позиции на центральном участке Восточного фронта. Можно сказать, что дивизии, в которую его назначили, повезло: в его лице она получила человека, который впитал в себя весь опыт войны с русскими. Все были очень расстроены, поскольку надеялись, что он станет начальником медицинской службы нашей собственной дивизии. Вся наша часть выстроилась вдоль той самой деревенской улицы, по которой всего несколько дней назад ехали крестьяне на телегах. Ездовые даже поставили в парадную шеренгу двух коров, которых крестьяне нам отдали, чтобы раненые, которым требовалось диетическое питание, могли получать молоко, а также двух блеющих баранов и свинью.

Ромбах каждому пожал на прощание руку. Обошел строй своих старых товарищей, даже погладил лошадей, коров, баранов и свинью – при этом раздался оглушительный взрыв хохота. Затем, произнеся несколько напутственных слов, передал мне командование ротой. В течение 3 лет рота несла невидимый флаг под его мудрым и эффективным командованием. Расчувствовались даже испытанные и закаленные в трудностях бойцы.

Наконец Ромбах сел в машину. Я стоял на подножке и скомандовал:

– Направо!

На прощание мы с ним вдвоем проехали вдоль строя, а как только мы поравнялись с последним человеком, я спрыгнул с подножки и приложил руку к пилотке. Медленно доехав до угла, Ромбах исчез в облаке пыли за посадками акаций.

Он вернулся обратно через 7 лет плена.

Глава 23

«Ни поэзии, ни трезвого расчета…»

Дивизия вынуждена была передислоцироваться в Херсон. Мы заранее отправили в Одессу одно из подразделений с нашими наиболее ценными вещами – лекарствами, хирургическими инструментами, бинтами, кофе, сигаретами. Это было сделано без приказа: просто мы были уже научены горьким опытом во время отступления с Кавказа. Многие командиры поступали точно так же, и для отдельных частей, наподобие нашей, этот метод оправдал себя – хотя, конечно, отдельные подразделения, перемещающиеся самовольно взад и вперед в тылу фронта, увеличивали риск возникновения паники, которая там и так уже ощущалась. Об Одессе мы слышали совершенно невероятные истории. Говорили, что в городе скрываются сотни дезертиров; там существовал «черный рынок», на котором партизаны могли купить любое оружие, – цена пулемета колебалась от 4 до 8 тысяч марок. В душной атмосфере беззакония и преступности, которой поражены задворки всех крупнейших портов мира, начался адский карнавал непрерывной бойни. Во всем обвинили евреев. В результате в городе не осталось ни одного из них.

Рота погрузилась в поезда на станции Владиславовка. Здесь, в ожидании погрузки, скопилась громадная партия зимнего обмундирования со склада военно-воздушных сил. По своему качеству она была превосходной – такого в пехоте никогда не видели.

Дежурный, весьма упитанный офицер военно-воздушных сил, подошел ко мне, вспотевший и несчастный, и рассказал, что вещи разворовываются направо и налево, а он с несколькими людьми, которые остались в его распоряжении, больше не в силах обеспечивать охрану склада. Я сказал ему, что согласен взять этот груз под свою охрану и могу дать ему письменную расписку о получении. Он согласился со мной. Его люди начали загружать вещи в наш поезд. Примерно через час прибыл капитан из полевой жандармерии, кто-то поднял тревогу, появился Германн, немного бледный; капитан заявил, что к ним поступило сообщение, что наша рота занимается мародерством. Ситуация была довольно сложной; с капитаном полевой жандармерии связываться было опасно. Я начал надевать свою шинель.

– Нет, нет. Не надо надевать шинель, – сказал мне Германн.

– Почему не надо?

– Чтобы были видны ленточки, которые прикреплены к вашему мундиру. У капитана имеется точно такая же саксонская медаль, как и у вас.

Столь удачному разрешению этой ситуации я был обязан только его величеству королю Саксонии, светлая ему память, а также сообразительности своего старшего сержанта. Когда двое офицеров сталкиваются в столь напряженной ситуации, еще до того, как посмотреть друг другу в глаза, они в первую очередь бегло оценивают награды друг друга. У капитана полевой жандармерии на самом деле имелся саксонский орден Святого Альбрехта 2-го класса. Такой же орден был и у меня. Свой орден я получил в 1917 году, будучи еще очень молодым офицером, прикомандированным к штабу полка саксонских королевских гренадер, и только за то, что проверил качество завтрака, который особенно пришелся по вкусу его превосходительству командиру корпуса. Я не стал спрашивать капитана, за какие заслуги он получил свой орден. Но я спросил его, в каком полку он служил в годы Первой мировой войны; и поскольку была найдена основа для взаимопонимания, он не стал обвинять нас в мародерстве. Мы достигли компромисса. Рота должна была выгрузить из поезда и сложить на железнодорожной платформе все те вещи, которые я принял на хранение и которые, по его словам, были похищены. К счастью, у нашего квартирмейстера оказалась накладная, в которой указывалось количество подбитых мехом сапог, хотя их на самом деле и не пересчитывали. Не было особых причин, чтобы отдавать их все, да и капитан не собирался пересчитывать их точное количество – он просто поверил нам на слово. Так что мы оставили себе сотню лишних пар.

На следующий день была объявлена одна из тех ложных тревог, которые в то время часто случались. Высадка русских на северное побережье Крыма ожидалась со дня на день, и те грузы, которые все еще лежали на железнодорожной платформе, были облиты бензином и подожжены. Этот инцидент получил неожиданное продолжение спустя несколько недель.

Мы сидели на платформе, играли в «скат» и ожидали приказа, чтобы отправиться в Херсон. Однако вечером к нам подошел начальник станции – он получил приказ, согласно которому рота опять должна была выгружать все свое имущество из поезда. Я отправился к телефону, чтобы связаться со штабом дивизии. В это время дивизия располагалась примерно в 20 километрах к юго-западу от нас, в Шейх-Эли, маленькой степной деревушке к северо-востоку от Симферополя. Мне удалось связаться с капитаном Варнхагеном, заместителем майора Фабрициуса.

Варнхаген был молодым преподавателем университета, специалистом по археологии; интеллигентный, скептически настроенный, тонко чувствующий фальшь, он стал прекрасным офицером. В 1940 году мы оба получили приказ собрать материалы для военного журнала нашей дивизии, нам с ним довелось совершить захватывающее путешествие на машине, объездив половину территории Франции. В Отене мы любовались собором с его широкой, залитой солнцем лестницей, увенчанной сводом. Собор неповторимым образом соединял в себе легковесную беззаботность, присущую местной традиции, с готической набожностью. Талейран, который был епископом Отена, никогда не видел собор; это была единственная ошибка, которую он совершил за всю свою жизнь. Затем мы направились вдоль Золотого Берега, по которому цепочкой протянулись знаменитые винодельческие центры Бургундии. Осенью 1941 года Варнхаген был одним из моих пациентов в пункте Казак III, получив пулевое ранение в бедро; он был весьма встревожен, когда я сделал ему местную анестезию и оставил открытым входное отверстие от пули.

В данный момент я спрашивал его, не произошло ли ошибки и следует ли нам на самом деле выгружать все свое имущество из поезда.

– Нет, – ответил он, – приказ правильный.

– Но какова причина?

– Секрет высшей важности.

– Но это же сумасшествие! А что же будет с нами? В любой момент…

– Вам лучше остаться.

– Но почему?

– Ты помнишь время, когда ты лечил мою рану?

– Конечно помню.

– Встретимся в Филиппи. – И он повесил трубку.

Теперь стало понятно, что он имеет в виду. Некоторое время 6-я армия отступала. Теперь, судя по всему, немцы собираются оборонять Перекопский перешеек со стороны противоположной той, с которой они сами атаковали его 2 года назад, и, вероятно, на той же самой линии, на которой его обороняли русские. Крым становится «котлом», но, в отличие от многих других «котлов», достаточно большим. Немцы будут эвакуировать его постепенно и планомерно, они большие мастера подобного рода маневров – они только что продемонстрировали это при эвакуации с Таманского полуострова. В настоящее время они были окружены с одной стороны Черным морем, а с другой стороны – Азовским.

Англичанин чувствует себя на море как дома, но для всех прочих европейцев море является враждебной стихией – вероятно, именно в этом и заключается главное отличие между англичанами и народами, живущими на континенте. Русские также не являются прирожденными моряками. Де Токвиль однажды заметил: «Море не является для русских другом!» А что будет с немцами? Доберутся ли они до Большой земли в целости и сохранности, или тысячи их утонут в море?

Я вернулся в свою роту. Люди с нетерпением ожидали меня, желая знать, какой на самом деле приказ поступил из штаба.

«Разгружаемся».

Проклиная все на свете, яростно размахивая молотками, ездовые начали выбивать подпорки из-под колес повозок, с помощью которых они были закреплены в товарных вагонах. Люди еще не поняли, что связь с Херсоном нарушена, что мы, возможно, опоздали всего лишь на один день, чтобы эвакуироваться на Большую землю. Однако полученный приказ, не исключено, уберег нас от того, чтобы мы попали в руки передовых частей русских где-нибудь в Ногайской степи.

Я решил поехать на машине в штаб, поскольку я хотел точно выяснить, что произошло. Начинало темнеть. Сев в открытый «фольксваген», для лучшей видимости мы опустили ветровые стекла, хотя было очень холодно. Я положил в машину несколько пар подбитых мехом сапог в качестве подарков для офицеров штаба.

Тронулись в путь. На небе сияли первые звезды; луна должна была подняться только через час; на западе гасли последние отблески солнца. Я лично вывел машину из деревни, а затем указал водителю, в направлении какой звезды держать путь.

Так мы и ехали по степи под ясным ночным небом. Ничто не нарушало тишину – линия фронта проходила далеко за линией горизонта. Было очевидно, что 6-я армия не сможет удержать линию обороны по реке Миус, впадавшей с севера в Азовское море, и может произойти катастрофа, если Перекопский перешеек уже находится под угрозой. Ярость богов! Именно 6-я армия обороняла Сталинград – она стала символом крупнейшего поражения, которое мы потерпели в ходе войны, но с непостижимым упорством Диктатор присвоил новой армии прежний порядковый номер.

Мы ориентировались по звездам. Были ли эти звезды, сиявшие над чужой землей, «нашими»? Я думал о тех городах и странах, в которых мне довелось побывать за всю свою жизнь. Временами машина ныряла в ложбины и затем взбиралась на очередное возвышение, которое на фоне неба вздымалось как огромная черная волна. Мысленно я опять переносился под усыпанное яркими звездами небо над Карибскими островами, когда дует легкий, приятный ветерок, а на полубаке судна раздаются «спиричуэлз» негритянских музыкантов; я вспомнил бледные звезды над залитым яркими огнями Парижем; я также вспомнил ту зловещую ночь, еще до начала войны, когда в Берлине погасли все огни и пустынные улицы города освещала только луна.

Была большая вероятность того, что все это я больше никогда не увижу. Я не испытывал на этот счет ни чувства боли, ни сожаления; была только легкая печаль о несовершенстве нашего мира, в котором созидательный труд не в почете и люди постоянно убивают себе подобных.

Звезды больше не мерцали для отдельных отрядов солдат, которые спали глубоким сном в маленьких, широко разбросанных по степи деревушках. Тысячи из них были посланы на верную смерть, сотни тысяч познали все ужасы плена. С величайшим героизмом они долго и отчаянно боролись с собственной судьбой, и по злой иронии самые храбрые из них были преданы самым постыдным образом.

Но даже на самых мрачных страницах истории иногда встречаются небольшие забавные эпизоды; в конце моего ночного путешествия я как раз и столкнулся с одним из них. В штабе дивизии не ощущалось ни сожаления, ни боли, ни печали, напротив, витало немного странное чувство облегчения: после всех тактических перегруппировок под командованием штаба дивизии вообще не оказалось никаких войск. Впервые за 4 года войны не надо было ничего делать и не надо было нести никакой ответственности за принятые решения. Для любого солдата подобная ситуация может показаться невыносимой, насколько же тяжело ее должны были переживать генералы. Я приехал как раз в разгар бурного застолья. Раздача сапог с меховой подкладкой вызвала такое же воодушевление, как и мой рассказ о том, как их добыли; даже военный прокурор с радостью втиснул свои ноги в эти сапоги. А затем мы расселись вокруг стола, поднимая кружки с налитым в них крымским вином. Застолье затянулось почти до утра. О том, что нас ждало впереди, не говорили. По этому поводу не было сказано ни единого слова. Из многих вечеров за свою долгую жизнь, которые я провел, выпивая и беседуя со своими друзьями, этот был одним из самых приятных. Мы напоминали потерпевших кораблекрушение, которые дрейфуют на льдине к югу и пытаются согреться под лучами солнца.

Глава 24

Бронированная орхидея

Был получен приказ расположить полевой хирургический госпиталь в поселке Бромзавод, который, по сути дела, представлял из себя фабрику по производству брома; он располагался на берегу Сиваша, Гнилого моря, в самой узкой части Перекопского перешейка, который достигает в длину всего 5 километров. Сиваш крайне мелководен, и, когда дует западный ветер, вода вообще уходит из него. Вдоль берега расположены большие ванны, покрытые цементом, в которых морская вода выпаривается на солнце; во многих из них лежали небольшие кучки соли, из которой, собственно говоря, и добывается бром.

Дома в поселке были частично разрушены огнем нашей артиллерии во время наступления 2 года назад, но через некоторое время управляющий делами сельского хозяйства в этом районе открыл в здании фабрики свою контору и отремонтировал несколько домов. Операционную решено было разместить в большой комнате каменного здания – удобство, которого у нас давно уже не было. Рядом с нами располагался дивизионный склад провизии, и, учитывая, что в течение многих лет мы были в прекрасных отношениях с его начальником, это было весомое преимущество. Однако, с другой стороны, любое скопление крупных строений было желанной целью для русских бомбардировщиков.

Офицерам не было никакой необходимости лично наблюдать за устройством полевого хирургического госпиталя. У наших людей был такой богатый опыт в этом деле, что они вполне могли все сделать самостоятельно, и нам только оставалось прийти на все готовое. Остававшийся в нашем распоряжении час до того, как начнет поступать поток искалеченных тел, можно сравнить с короткой передышкой перед тем, как отправиться в самое пекло пустыни. Мы всегда использовали его для того, чтобы немного подкрепиться. Повар приготовил нам цыплят а-ля Генрих IV, и в этот вечер каждому человеку в роте досталось по отдельному цыпленку – результат взаимовыгодного обмена с сельскохозяйственным чиновником.

Бедняга находился в самом эпицентре предстоящего боя, а у него все еще не было приказа покинуть данную территорию. Когда Крым превратился в поле боя, его начальство исчезло в неизвестном направлении, а о нем в спешке просто позабыли. Если бы он самовольно отправился в путь, не имея на руках надлежащих документов, его запросто могли бы арестовать как дезертира, а затем либо расстрелять, либо направить в пехоту – с некоторого времени людей стали в качестве наказания направлять служить в пехоту. Мы добыли для него пропуск, на котором красовалась печать дивизии, а взамен он предоставил нам целое богатство: 40 коров, 200 овец, 400 цыплят, много центнеров меда, а также несколько бочонков коньяка, изготовленного из крымского вина.

Повара звали Орье, он был родом из Вейзензе, что неподалеку от Берлина. У него была неважная репутация, вполне заслуженная, – он мылся реже, чем кто-либо другой из роты; даже наш старший сержант не выдерживал с ним конкуренции, хотя у него было почти восточное неприятие воды. Орье оправдывался тем, что лярд[6]

был полезной субстанцией, в результате чего он и получил свою кличку Лярд-Орье. Тем не менее он был очень хорошим поваром и демонстрировал просто чудеса кулинарного искусства. Он не признавал никаких трудностей. В те времена, когда мы едва осмеливались выкурить в ночной тьме сигарету, Орье вполне беззаботно хлопотал возле печи, и, невзирая ни на какие обстоятельства, не было такого случая, чтобы у него не нашлось горячего чая для раненых.

Таким образом, Лярд-Орье был уважаемым человеком и ценным союзником медиков. Кроме того, он оказался очень верным парнем. О его подружке Лейшен знала, наверное, вся наша рота. Каждый раз, когда Орье отправлялся в отпуск домой, он собирался на ней жениться, но каждый раз выяснялось, что Лейшен родила ребенка, отцом которого он точно не мог быть, соответственно, каждый раз свадьба откладывалась вновь и вновь. Он любил свою Лейшен, но, когда он в последний раз вернулся из отпуска и его спросили, женился ли он, наконец, на ней, он кратко ответил:

– Я решил отложить это дело до тех пор, пока мы не выиграем войну.

В то время, когда мы сидели за столом, прибыл новый начальник медицинской службы дивизии. Сразу же стало очевидным отсутствие у него опыта, когда он начал возмущаться нашей очевидной безучастностью к его появлению. Но прежде чем он успел наговорить лишнего, Лярд-Орье положил перед ним целого цыпленка, а также поставил целую кружку коньяка. Таким образом нам удалось избежать бессмысленного спора.

Через полчаса мы начали оперировать. Как обычно, по характеру ранений мы пытались понять, что происходит на линии фронта, однако нам это не удалось. Казалось, что там царит полный хаос. Очевидно, в одном месте русским удалось прорвать Татарский вал, и к нам стали поступать раненые словаки, румыны, грузины и венгры. Если от наших раненых мы редко слышали даже сдавленные стоны, то эти крестьяне и пастухи из Пушты и Карпат были на редкость голосистыми. При этом они также молились вслух, что мы крайне редко слышали от немецких солдат.

Спустя несколько часов к нам поступил лейтенант, который командовал батареей 88-миллиметровых зенитных пушек. Он был лишь слегка ранен, но, поскольку на его батарее не было доктора, он хотел, чтобы мы его перебинтовали. Он поведал нам, что его батарея прикрывает большой участок фронта, а также сектор, который одним флангом упирается в Сиваш. Позиции его батареи не прикрывали никакие пехотные подразделения, хотя, конечно, его 88-миллиметровые зенитные пушки были современным оружием, способным вести беглый огонь с большой степенью точности, и поэтому их вполне можно было использовать для стрельбы по наземным целям.

Раненые из нашей собственной дивизии совсем пали духом. Поступило несколько раненых с самострельными ранениями; люди сами себе стреляли в руку. В таких случаях входное отверстие раны окрашено в характерный цвет: вокруг раны видны черные частички пороха, а волосы на коже обожжены. Многие опытные солдаты знали об этом; но время от времени русские разбрасывали листовки, в которых сообщалось, каким образом можно так совершить самострел, чтобы он выглядел правдоподобным. Но на практике это было почти невозможно; опытный специалист всегда мог распознать такую рану. Обо всех таких случаях надо было незамедлительно докладывать командованию, после чего обычно следовал суд военного трибунала, завершавшийся расстрельным приговором.

Первым с таким ранением поступил молодой крестьянский парень, прилетевший из Германии всего 3 дня назад после подготовки, длившейся лишь несколько недель. Я тщательно обследовал его рану; ее края были обожжены и покрыты черными крупинками пороха. Я осторожно прикоснулся к ней тампоном, она не была загрязнена. Затем я взглянул на пациента – на вид около 18 лет, даже еще усы не появились. Было понятно, что он просто впал в отчаяние, сразу же оказавшись в самой гуще сражения. Было также понятно, что он даже не догадывался, что подобный поступок может стоить ему жизни. Я задумался на какое-то мгновение. Германн внимательно на меня посмотрел; сержант Фуш, уже державший наготове маску и бутылку с эфиром, поднял лицо и уставился на руку пациента, чтобы определить область, которую я сейчас буду оперировать. Оба сразу же поняли, чем было вызвано это ранение. В задумчивости я приподнял брови. Если начнется череда самострелов – что, учитывая нынешнюю ситуацию на фронте, было отнюдь не исключено, – тогда нам всем конец.

Я попал в собственную ловушку. С самого начала войны я призывал всех членов нашей операционной бригады следовать принципам гуманизма и быть достойными этих высоких принципов. Я часто называл свой хирургический нож «скальпелем Гиппократа», и с течением времени мои подчиненные настолько привыкли к этой фразе, что сами стали постоянно ее употреблять. Мне также удалось объяснить им, каким великим человеком был Гиппократ.

Мой ассистент и анестезиолог обменялись взглядами. Затем сержант Фуш, почесывая свой громадный нос маской для наркоза, произнес:

– Здесь только древний Гиппократ смог бы рассудить верно, – и начал смачивать маску эфиром.

Германн передал мне скальпель. Я удалил все следы самострела единственно доступным способом, просто вырезав их, после чего рана стала весьма обширной. Таким способом я спас в русской степи жизнь молодому немецкому крестьянину; но последовавшие этой зимой бои оставляли все меньше и меньше возможностей следовать заветам великого Гиппократа.

С короткими перерывами мы оперировали в течение всей ночи, вплоть до следующего полудня. Ситуация на фронте становилась все более и более угрожающей. Иохим, который уже стал лейтенантом, заглянул к нам во время одного из таких перерывов – он прибыл прямо из передового поста по оказанию первой помощи, располагавшегося на Татарском валу. Он также, всегда выглядевший свежим, ухоженным и неизменно пребывающим в добром расположении духа, не спал три ночи и поэтому сейчас выглядел очень подавленным; я понял, что это объясняется не только чисто физической усталостью. Он несколько взбодрился после выпитого кофе, который всегда стоял наготове в операционной, после чего мы присели на ящики.

Он понял, что хочу от него узнать, как обстоят дела на фронте. Ему хотелось рассказать что-нибудь ободряющее, но он не стал меня обманывать, так как я мог сравнить его информацию с той, которая имелась у меня из других источников.

Благодаря виртуозной работе водителей «скорой помощи» мы успевали эвакуировать всех тех людей, которым делали операции, но их места тут же занимали от 40 до 60 новых раненых, которые ожидали своей очереди на носилках возле операционной. Лейтенант Иохим полагал, что, если не произойдет чуда, нынешнюю линию фронта не удастся долго удерживать; он также считал, что русские сосредоточили большое количество танков на противоположной стороне Татарского вала. Когда они нас атакуют, то смогут прорвать нашу оборону за час.

Хотя члены нашей операционной бригады не слышали наш разговор, они точно знали, о чем идет речь. Мы понимали друг друга с первого взгляда. Опасность просто витала в воздухе.

В этот момент вошел сержант Майер и сообщил, что прибыл бронепоезд и остановился на путях, которые вели к фабрике по добыче брома. Мы все побледнели. В сразу установившейся мертвой тишине капрал Кубанке произнес:

– Неплохо было бы узнать, чей это бронепоезд – русский или немецкий.

Напряжение было снято, все начали смеяться. Конечно же это был немецкий бронепоезд.

Я подошел к его командиру, молодому инженер-лейтенанту. Стоял ранний вечер. Я спросил его, что он здесь делает, и он ответил, что не знает. Он получил приказ из штаба дивизии занять позицию перед Бромзаводом и в полной боевой готовности ждать дальнейших распоряжений.

Неужели дела на фронте так плохи? Неужели этот бронепоезд был последней надеждой командования дивизии и с его помощью оно надеялось удержать перешеек хотя бы еще на несколько часов?

Я позвонил Фабрициусу:

– Большое спасибо за бронепоезд.

– Я хотел бы прислать вам орхидеи на самом деле, но в данный момент ничего, кроме бронепоезда, я вам прислать не могу.

– Очень любезно с твоей стороны. Большое тебе спасибо. Но что на самом деле все это означает?

Голосом, которым один приятель мог бы объяснить другому своему приятелю, что он не придет сегодня вечером к нему в гости из-за плохой погоды, Фабрициус сказал:

– По всей видимости, русские собираются высадить десант с помощью небольших катеров на побережье Черного моря, где-то недалеко от вас. Если начнется высадка десанта, то в вашем распоряжении будет не менее двух часов, чтобы эвакуироваться с помощью этого бронепоезда.

– Премного благодарен. Два часа. А как вообще идут дела?

– Пре-крас-но! – Он сделал ударение на каждом слоге.

Фабрициус повесил трубку.

Мы сделали все необходимые для срочной эвакуации полевого хирургического госпиталя приготовления, а затем продолжили делать операции. Но меня не покидало ощущение, что нечто важное должно произойти в самое ближайшее время. Хорнберг, второй хирург, сказал мне на следующее утро, что всю ночь его не покидало то же самое предчувствие. Если в случае возникновения тревоги у нас в запасе останется менее получаса, минимального времени, необходимого для завершения операции, это может погубить нас всех.

Мы установили второй операционный стол. Пока одному раненому делали операцию на первом столе, второго в это время готовили к операции на другом столе. Работали настолько быстро, насколько это вообще было возможно, сосредоточенно и молча. Работали без перерывов, разговоров и сигарет всю ночь. Эвакуация раненых производилась без заминок, и к 5 часам утра последний из раненых покинул операционный стол.

Пусть теперь приходят русские! Однако не было заметно никаких признаков их приближения. Мы вышли на свежий воздух. Занимался рассвет, и вся местность была укутана спасительным туманом. Рота могла остаться здесь еще по крайней мере на одну ночь.

Глава 25

Разговор

Я проспал несколько часов. На линии Татарского вала тем утром установилось относительное спокойствие; к нам до полудня поступило всего несколько раненых. Я поехал в штаб дивизии.

Фабрициус и командовавший дивизией генерал делили на двоих маленькую усадьбу на окраине деревни. Войдя в дом, человек сразу попадал в комнату, устланную картами. Фабрициус сидел на столе, плечи у него были опущены; он жевал потухшую сигарету и время от времени выглядывал в окно. Он не услышал, что я вошел в комнату. Окно выходило на север, и из него была видна почти вся дорога, ведущая в сторону Бромзавода. Окно было прикрыто занавеской, а из-за нее выглядывала связка из пяти ручных гранат. При умелом обращении и известной доле везения с ее помощью вполне можно было вывести из строя танк, попав ему в гусеницу.

Я окликнул Фабрициуса, и он медленно повернулся в мою сторону. Его лицо было совершенно безучастным. Оно не было ни серьезным, ни встревоженным, просто не выражало никаких чувств. Очевидно, он даже не расслышал моих слов. Затем внезапно выражение его лица сразу изменилось. Улыбнулся, но даже его улыбка была весьма вялой. Он сбросил с себя оцепенение, и его улыбка стала по-настоящему дружеской. Вероятно, это было в состоянии полного морального и физического истощения.

Нам не дали возможности как следует поприветствовать друг друга. Вошел командир инженерной части – он только что прибыл из Керчи, и его приход нарушил ту сердечность, с которой обычно встречаются после долгой разлуки два старых боевых товарища. Фабрициус обернулся к нему с улыбкой, которую он так и не успел убрать с лица, и спросил:

– Где ваши части?

– Одна рота находится в двух километрах отсюда, а другая прибудет после полудня.

Две инженерные роты это, конечно, было лучше, чем вообще ничего. Я ожидал, что у Фабрициуса вырвется вздох облегчения, но ничего подобного не произошло.

Показывая на карту, он объяснил вновь прибывшему командиру ситуацию, которая сложилась на их участке фронта. Одна из его рот должна была прикрыть правый фланг батареи 88-миллиметровых зенитных орудий; другая должна была занять, казалось бы, никому не нужные позиции далее к югу, на берегу Сиваша, далеко от линии фронта. Командир посмотрел на Фабрициуса с изумлением.

– И что я там буду делать? – спросил он.

Фабрициус, с дружеской улыбкой на лице, продолжил:

– Я собираюсь пригласить к вам в гости русский десант завтра утром. Русские будут очень довольны, если вы встретите их как следует.

На рассвете следующего дня русские начали высадку именно там, где начальник штаба приказал роте занять оборону. В течение нескольких предыдущих ночей русские, с помощью немецких военнопленных, намостили гать через топь; поскольку она лежала на 30 сантиметров ниже уровня воды, днем ее не было видно. Фабрициус совершенно правильно понял значение ночных звуков, которые доносились до нас при сооружении гати.

Затем командир инженерной части спросил:

– Скажите мне, Фабрициус, на самом ли деле ситуация столь безнадежна, как кажется?

Но Фабрициус уклонился от прямого ответа и ударился в трехминутные объяснения о преимуществах позиций, которые поручено оборонять вновь прибывшему командиру. Он отработал свое мастерство до совершенства – подчеркнул некоторые наши тактические преимущества, показал их с важным видом на карте, и инженер ушел, убежденный в том, что все не так уж и плохо.

Эта же самая сцена повторялась еще три раза в течение последующих нескольких минут, когда в комнату заходили командиры других частей. Совершенно непостижимым образом вконец измученный человек излучал уверенность, надежду и мужество, которые передавались другим. Офицер Генерального штаба всегда знает больше, чем командир фронтовой части. Во многих предыдущих случаях Фабрициус всегда мастерски разыгрывал подобные ситуации. «Если уж начальник штаба дивизии говорит…»

Но кто мог успокоить самого начальника штаба дивизии? Да и как успокоить человека, который знал истинное положение вещей?

В этот момент в комнату вошел командир дивизии. Он был весь заляпан грязью с головы до ног, так как всю ночь ползал вдоль Татарского вала, от одного командира батальона к другому. Спросил меня, как идет лечение раненых, и я уверил его в том, что все в порядке.

– Ладно, по крайней мере, хоть с этим все хорошо! У меня хватает и других проблем. Однако подождите. Заходите ко мне. У меня осталось немного старого доброго бренди.

Он прекрасно знал, какое сейчас у людей было настроение, но мог меня спросить об этом только тогда, когда мы с ним остались наедине. Генерал взял меня под руку, и мы вошли в соседнюю маленькую комнату, в которой он жил. Затем разлил бренди по стаканам.

– Итак, доктор. В полевом хирургическом госпитале вы всегда прекрасно знаете, какая сложилась ситуация. Какие настроения сейчас преобладают в войсках?

Я сел прямо напротив него, смотря ему в лицо, точно так же, как передо мной прошлой ночью сидел лейтенант Иохим. Но было и одно отличие: мне на самом деле была нужна точная информация, а генералу нет. Он и так уже все прекрасно знал. Все, что ему было необходимо, – самому обрести покой, хотя сам все время только тем и занимался, что успокаивал остальных.

Итак, я поведал ему о том, что пехотинцы крайне недовольны отсутствием артиллерийской поддержки и плохим питанием, но их воля к сопротивлению непоколебима. Это было не совсем верно. Но вероятно, даже у генерала есть пределы возможностей, и, несмотря на все трудности, у него в душе должна теплиться хоть искорка надежды. Генерал отреагировал на мой рассказ именно так, как я напрасно ожидал от Фабрициуса, – у него вырвался вздох облегчения.

– Это первые хорошие новости, которые я получил за последние три дня. Давай еще выпьем по стаканчику.

Вероятно, я должен был испытывать чувство стыда. Но я получил свою выпивку точно так же, как доктор получает деньги от пациента за совет принимать лекарства в строго назначенное время, хотя точно знает, что тот, скорее всего, умрет на следующий день.

– Командиры рот сообщают, что участились случаи самострелов. Вам приходилось их видеть?

– Только один раз.

– Вы написали об этом рапорт?

Если вы уже начали врать, то врите до конца.

Это была дьявольская месть за то, что я полез не в свои дела. Я решил рискнуть:

– Нет, герр генерал, я не написал рапорт.

– Почему?

– Это был молодой крестьянский парень, который только за три дня до того прибыл на фронт из запасного батальона. У него было просто временное умопомешательство. Он сам не понимал, что он делает. Я не хотел, чтобы вышестоящий начальник поставил свою подпись под его смертным приговором.

Этим вышестоящим начальником был не кто иной, как сам генерал. Он улыбнулся:

– А ты, оказывается, хитрец. Ладно, будем считать, что я ничего об этом не знаю.

Затем я поведал генералу замечательную историю о сельскохозяйственном администраторе. Я принес с собой несколько жареных цыплят.

Фабрициус опять занял свою излюбленную позицию на столе для карт и уставился на деревенскую улицу. Я сел напротив него и указал на разрушенный завод:

– Прекрасный вид из окна.

Фабрициус задумчиво взял в руки связку гранат, кто-нибудь другой точно так же мог бы взять в руки фрагмент скульптуры, чтобы лучше ее рассмотреть. Он вынул запал и поиграл с кольцом, которое сразу же выскочило.

Я посмотрел на него с улыбкой:

– Ну разумеется, если тебе так хочется, нет причины, по которой тебе не надо было бы собирать вещи.

Он затряс головой:

– Нет, нет. Разве ты забыл? Я старый солдат, семнадцатый пехотный полк. Я смогу уничтожить по крайней мере один танк, прежде чем уйду отсюда.

– Пойдем, Фабрициус. Давай прогуляемся вокруг дома.

– Прекрасная идея.

Мы вышли из особняка, стоявшего на окраине деревни, и отправились прямо в степь.

– Ты можешь держать язык за зубами?

Я щелкнул каблуками:

– Я буду нем как могила, герр полковник.

– И я тоже.

И с этой шутки, которую Фридрих Великий однажды сыграл с одним не в меру любознательным генералом, начался наш разговор, который врезался мне в память:

– Итак, что нас ждет дальше?

– Ничего, все уже закончилось!

– Ты имеешь в виду, что у нас нет шансов долго здесь продержаться?

– Ни малейших. У нас нет боеприпасов. Пехота совершенно измотана. Русские подтянули танки. Когда они начнут наступать, то смогут одним рывком прорваться прямо до Симферополя.

– Мы и так многое сделали. Наш единственный шанс заключается в том, что ты не сдашься, полковник. Еще три дня назад ситуация вырисовывалась в гораздо более мрачных тонах, чем теперь.

– Ты совершенно прав. Но я начисто проиграл начальнику штаба.

– Начальнику штаба? Такого не может быть, чтобы ты издавал бессмысленные приказы, и, в конце концов, командир корпуса не должен вмешиваться в твои дела. Ты хорошо знаешь командующего армией, а он хорошо знает тебя.

– Командующий армией является непревзойденным мастером тактических операций, и он прекрасно знает все особенности ведения войны в России. Но я говорю о другом начальнике штаба, о русском. Он великолепно знает свое дело.

– Ты знаешь его?

– В течение трех дней я играл с ним в игру, напоминавшую шахматы, только вместо фигур на доске мы использовали боевые части и бронетехнику. На каждый мой ход он немедленно делал правильный ответный ход. У меня было такое чувство, что за линией фронта сидит мой бывший коллега по Академии Генерального штаба.

– Возможно, что именно так оно и есть на самом деле.

– Что ты имеешь в виду?

– Это мог быть кто-нибудь из Национального комитета.

– Черт побери! Я даже не подумал об этом.

Из листовок, которые русские разбрасывали над нашими позициями, мы знали, что некоторые из офицеров, которые были захвачены в плен под Сталинградом, стали коммунистами.

Помолчав минуту, Фабрициус сказал:

– Какая мерзость!

– Все, что происходит вокруг, это большая беда. По сути дела, не имеет никакого значения, на чьей стороне ты воюешь. Все равно ты служишь неправому делу.

Пройдясь еще немного по степи, Фабрициус опять остановился:

– Скажи мне, как мы вообще попали в такую мясорубку? Умереть здесь… как крысы.

– Знаешь, полковник, никто не застрахован от гибели на войне. Но мы оба можем умереть здесь в степи только в том случае, если так угодно звездам.

Фабрициус задумчиво посмотрел на меня:

– Нет, нет, ты совершенно прав. Наши звезды нам этого не сулят.

Он обнял меня за плечи, и так, бок о бок, мы пошли по раскисшей после дождей степи.

Мы вышли на дорогу, которая вела к поселку Бромзавод. Затем, примерно в 200 метрах от нас, мы заметили отчаявшегося водителя, который толкал в нашу сторону свой мотоцикл.

– Запомни мои слова, – сказал Фабрициус, – он везет сообщение, что русские танки перешли в наступление.

– Проклятый пораженец! Я ставлю бутылку коньяка, если он скажет что-нибудь другое.

Человек, который толкал свой мотоцикл по раскисшей степи, оказался – как будто мы нетерпеливо ожидали его – посланцем Дельфийского оракула. Фабрициус взял у него сообщение, прочитал его, а затем передал мне. Это было представление от командира роты, который просил наградить Железным крестом 1-го класса одного бывалого капрала, который отличился по службе.

Это был чудесный момент. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Мы были спасены.

Уже через час Железный крест 1-го класса был на пути к его законному владельцу. В качестве дополнительного приза мы отправили вместе с ним и бутылку коньяка.

Затем оба вернулись к исполнению своих непосредственных обязанностей. Через полчаса три бомбардировщика пересекли Татарский вал и сбросили свои бомбы на русские танки, сконцентрированные для атаки за ним.

Через 3 недели Фабрициус признался мне, что посланец Дельфийского оракула появился как раз вовремя. Именно он навел его на правильную мысль. После 20 безуспешных попыток связаться с аэродромом Фабрициус решил сделать последнюю попытку и лично направился туда. По счастливой случайности ему встретился сам командир эскадрильи. Он просто объяснил ему, что сейчас нет времени ждать соответствующего приказа от его начальства; если он сейчас же не вылетит, то к исходу ночи танки русских будут уже на аэродроме.

На войне иногда бывают такие критические ситуации, когда судьба целого фронта зависит от решительных действий всего одного человека – и тогда приходит успех. В те дни мы еще не знали, что успех у Татарского вала был началом конца целой армии.

Глава 26

«Иди поведай спартанцам…»

Через несколько дней после памятного разговора в степи штаб дивизии перебазировался в Пятихатку, деревушку, расположенную прямо на перешейке, – одна из тех маленьких, убогих деревень, в которых в царские времена жили переселенцы из других краев. Из-за угрозы авиационных налетов на прочное каменное здание вблизи Бромзавода мы перевели полевой хирургический госпиталь в те помещения на Ишуни, которые ранее занимал штаб дивизии, а сами поселились в Воронцовке, расположенной в 4 километрах южнее.

Воронцовка некогда представляла собой имение графа Воронцова. В конце XVIII века Воронцов в течение многих лет являлся русским послом при Сент-Джеймсском дворе; его сын вырос в Англии, получил образование в Оксфорде, а после смерти своего отца вернулся в Россию и на южном побережье Крыма построил нечто вроде Версальского дворца. Когда умерла последняя графиня Воронцова, после нее остались сотни ценных платьев и костюмов, и их показывали перед войной посетителям дворца как ужасный образец излишеств, присущих правившему классу феодалов. В доме осталось большое число прекрасных греческих скульптур. Они были выкопаны из земли, когда разбивался сад, который отдельными террасами спускается прямо к морю.

Каждый раз мы выбирали себе жилье с той точки зрения, чтобы из него можно было легче всего эвакуироваться во время отступления, другой нашей важнейшей задачей была эвакуация раненых. Госпиталь не делал операций в тех местах, откуда невозможно было бы вывезти наших пациентов.

В результате прорыва немецких войск через Перекопский перешеек в 1941 году советские войска оказались расчленены на две группировки; одна из них отступала в сторону Севастополя, а другая – в сторону Керчи. Не было никаких сомнений, что подобная ситуация может повториться и на этот раз. Русские использовали Керчь как перевалочный пункт для дальнейшего отступления. Поэтому мы и выбрали Воронцовку, которая лежала немного к юго-западу от перешейка. Мы могли отступать в южном направлении или в сторону моря и в конечном итоге добраться до Севастополя.

В подобных ситуациях не могли помочь ни правила, регламентировавшие обращения с ранеными, ни инструкции начальника медицинской службы корпуса, во время отступления было не до хирургии.

В течение последующих двух недель продолжали прибывать некоторые новые подкрепления. Линия фронта вдоль Татарского вала вновь стабилизировалась, и во время затишья повседневная жизнь пошла своим чередом. Однако войска больше не чувствовали себя в относительной безопасности, как это было летом на Таманском полуострове. Где-то за линией горизонта притаилась постоянная угроза.

Даже во время затишья у медицинской роты было множество забот. В подобные периоды на роту было возложено не менее 19 различных поручений.

Самой главной заботой был полевой хирургический госпиталь, имевший двадцать коек для серьезно раненных, а также отдельную палату с 40 койками для легко раненных или же просто больных. На нашем попечении находились также два стоматологических кабинета, четыре химические лаборатории (они должны были использоваться в случае химической атаки), диспансер, наблюдательная палата для больных с нарушениями психики или же совершивших самострелы, а также мобильное подразделение, которое должно было обслуживать больных прямо в войсках.

Мы должны были снабжать всем необходимым медицинский персонал передовых постов, откуда раненых забирали машины скорой помощи и доставляли к нам. Кроме того, нашей роте иногда приходилось выделять людей для других заданий, например выносить раненых с поля боя. Надо сказать, что потери среди санитаров были даже выше, чем у солдат пехотных подразделений; вполне понятно, что раненых приходится вытаскивать с тех участков, где шли наиболее ожесточенные бои. Когда одного из наших капралов направляли в качестве санитара на передовую линию, он всегда очень быстро возвращался к нам обратно, но уже в качестве раненого. Люди крайне неохотно принимали подобные назначения.

Помимо всех этих обязанностей, мы должны были еще оказывать помощь ветеринарной роте, ремонтной роте, личному составу бронепоезда, а также грузинскому добровольческому батальону.

Один из наших офицеров был ответственным за медицинское обслуживание примерно 3 тысяч лиц из числа местного гражданского населения; он получил прозвище Списочный Доктор. За эту зону также нес ответственность боевой командир, который должен был обеспечить сохранность созданных здесь оборонительных сооружений. Затем мы вынуждены были взять под охрану знаменитый мост через Четарлык, находившийся как раз к югу от Ишуни. Наш сержант, заведовавший конюшней, проводил почти все свое время во внутренних районах перешейка, заготавливая исключительно хороший корм для лошадей. Зона ответственности нашей роты охватывала территорию с радиусом более 20 километров.

Когда русским не удалось внезапным броском прорваться через Перекоп, они обошли Крым стороной, и вскоре, впервые за долгое время, их наступление было остановлено на Днепре. В течение всего одного года Красной армии удалось отвоевать почти все те территории, которые немецкая армия захватила в ходе летних кампаний 1941-го и 1942 годов; линия фронта стремительно приближалась к нашим собственным границам. Чувство безопасности, которое основывалось на том, что у нас в запасе были огромные пространства завоеванных земель, постепенно исчезало; постепенно исчезало также и чувство превосходства, которое в течение долгого времени было присуще немецкому солдату. Бумеранг возвращался.

Все это сказалось на психологическом состоянии войск, сражавшихся на Восточном фронте. Когда армия терпит одно поражение за другим, ее моральный дух постепенно слабеет. Но успех русских имел и еще одно последствие. Совершенно была забыта причина, по которой начиналась эта война, борьба приобрела совершенно другой смысл, и теперь уже ничто не могло его изменить. Красная армия упорно продвигалась все дальше и дальше на запад, и никто не мог с уверенностью сказать, где она теперь остановится. Теперь не оставалось никаких сомнений, что из-за политических просчетов война на востоке приобрела для войск совершенно иной смысл. Теперь они уже защищали свою собственную страну.

Чем дольше мы сможем сдерживать наступление русских на востоке, тем дальше смогут продвинуться вперед войска западных держав. Мечта о встрече с японцами в Карачи была, конечно, наивной, но мечта о встрече с англичанами где-нибудь на Везеле теперь становилась заветной. Союз, в который большая часть Европы вступила, наряду с Германией, через 7 лет после окончания войны, зародился в русских степях.[7]

Поступки Диктатора становились все более и более непредсказуемыми. Это один из симптомов истерии, и особенно это было заметно среди окружавших его фанатиков, многие из которых явно страдали шизофренией, – они были не способны признать собственные ошибки. Истерия присуща многим женщинам, и, как правило, она протекает без особых последствий, но следствием истерии у мужчин являются самые мрачные и кровавые события в истории. Тот факт, что большинство людей не верит, что истерия встречается и у мужчин, делает ее последствия еще более опасными. После 10 лет террора, с помощью которого Диктатор правил у себя на родине, он испугался, что этот террор может породить оппозицию ему самому. Не создав за 10 лет правления ничего путного, а только нажив себе массу врагов, он испытывал теперь перед ними сильный страх.

Я провел ночь в Воронцовке, а утром мне позвонил военный прокурор нашей дивизии. Он был не только очень квалифицированным юристом, но и весьма образованным человеком и так строго и со знанием дела следил за соблюдением военных законов, что заслужил себе искреннее уважение во всей дивизии. Он смотрел на жизнь с некоторой долей скептицизма, который вообще характерен для саксонского менталитета. У нас с ним установились дружеские отношения. Благодаря сходному образу мыслей – хотя мы сильно о них и не распространялись – ему удавалось многие невыносимые вещи сделать вполне сносными. Он был бывшим артиллеристом и одним из последних участников Первой мировой войны, который все еще служил в составе дивизии.

– Я звоню тебе, – сказал он, – поскольку тебя обвиняют в мародерстве.

Меховые сапоги из Владиславовки!

Итак, обладатель ордена Святого Альбрехта не сдержал своего слова. Вероятно, он хотел получить какую-нибудь новую награду. Я рассмеялся. Однако юрист сказал, что ничего смешного в этом нет. Я должен немедленно прибыть к нему.

Итак, я поехал в Ишунь. Военный прокурор встретил меня довольно дружески, однако, когда мы сели за стол, он стал серьезным, даже очень серьезным. Он зачитал показания очевидца. Я улыбнулся и спросил, тепло ли его ногам. Немного удивленный, он посмотрел на свои сапоги. Он уже давно забыл об этом небольшом эпизоде, который произошел в Шейх-Эли. Таким образом, в это дело оказались втянутыми военный прокурор, командир дивизии и начальник ее штаба.

В некотором смятении он провел рукой по своей лысине.

– Всемогущий Бог! Ну и история!

К счастью, у меня сохранилась накладная, которую мне дал интендант люфтваффе, а также нашлось множество свидетелей, которые подтвердили, что склады сожгли на следующий день. Все эти подробности пока были неизвестны военному прокурору, но когда он узнал о них, то произнес с несколько загадочном видом:

– Я не дам ходу докладной полевого жандарма, в которой он обвиняет тебя в саботаже.

На этом дело и закончилось.

Военный прокурор пригласил меня посетить вместе с ним квартиру начальника медицинской службы дивизии: у него сегодня был день рождения и, вероятно, каждый из нас был вправе рассчитывать на стаканчик водки. По дороге мы с ним обсуждали вопрос, как долго русские позволят нам пользоваться этими меховыми сапогами, когда нас отправят в Сибирь. Юрист полагал, что нам их оставят навсегда; сапоги у русских были лучше, чем наши.

Дружная компания расположилась прямо перед домом, который занимал начальник медицинской службы дивизии. Было тепло, и землю укутывала легкая дымка – совсем не подходящая погода для авианалетов. Командир дивизии только что узнал, что вверенная ему часть была удостоена благодарности от Верховного командования за отличную службу.

Он был горд собой.

Пока мы сидели и выпивали, к начальнику медицинской службы подошел совсем юный младший лейтенант-медик. Это был крепкий, ладно сложенный парень, который отправлялся домой в отпуск и должен был на следующее утро покинуть Крым на самолете. Военный прокурор сидел рядом со мной. Мы оба посмотрели на младшего лейтенанта – можно считать, что он уже был спасен. Затем мы посмотрели друг на друга. Завидовали ли мы ему? Насколько мы смогли разглядеть его петлицы, у него вообще не было никаких наград. Он улетит в Германию, а мы останемся в «котле». Военный прокурор заметил:

– Пускай летит! Мы уже кое-что повидали в этой жизни, а у него все еще впереди. С моей точки зрения, он вполне может ехать!

Мы выпили за здоровье друг друга и решили не быть завистливыми.

Начальник медицинской службы дивизии предложил молодому офицеру стакан водки. Вероятно, для него еще рано было начинать пить – он был всего лишь юношей, но он не смог отказаться выпить за здоровье своего командира. Он подержал в руке стакан на некотором расстоянии от себя и в это же самое время окинул нас взглядом, в нем ясно читалось осуждение этих стариков, которые сидят здесь и распивают шнапс.

Военный юрист поймал на себе этот взгляд и, будучи саксонским гуманистом, решил его просветить наиболее доступным ему образом, процитировав надпись, выбитую на мемориальном камне в честь спартанцев, которые полегли в ущелье близ Фермопил:

– Итак, мой дорогой лейтенант, когда ты вернешься в Германию…

И произнес фразу на греческом языке:

«…άγγελειν Λαχεδαιμονιοιζ, οτι τήδε

χεΐμεθα τοίζ χεινων ρήμασι πειθόμενοι».

Молодой лейтенант посмотрел на него с удивлением.

– Ты понял что-нибудь?

– Нет.

Начальник медицинской службы дивизии поднял свой стакан и повторил ту же цитату, но на латыни:

«Dic, hospes, Spartae nos te his vidisse iacentes

Dum Sanctis patriae legibus obsequimue».

Но молодой офицер не знал и латыни. Подводя итог всему этому разговору, прокурор тихо сказал:

– Если он к тому же еще и не понимает латыни, он обязательно должен спастись, чтобы выучить ее.

Через несколько недель людям опять разрешили ездить домой в отпуск. Отправлявшиеся домой добирались из Севастополя до Одессы на катере, а затем, если повезет, летели на самолете прямо на родину. Бывалые бойцы шутили, что Крым является самой современной тюрьмой на свете. Спустя несколько лет я выяснил, что Черчилль то же самое сказал и о Крите.

Наступило Рождество, наше третье Рождество в России. Люди так страстно мечтали о мире, что едва не забыли о нем. Исполненные скорби, они сидели вокруг свечей и гадали, когда это все закончится.

Время от времени мы ходили друг к другу в гости, как мы это делали и на протяжении всех предыдущих лет. В Пятихатке Варнхаген сделал невозможное: он переоборудовал один из домов в баню, но из-за постоянной угрозы обстрелов ванна была вмонтирована прямо в пол. Но ситуация изменилась. Будущее рисовалось нам во все более и более мрачных тонах. Мы ждали приказа о начале подготовки всеобщей эвакуации из Крыма. Однако такой приказ все никак не поступал; из окружения эвакуировали только партийных функционеров.

Однажды мне пришлось поехать по делам в Севастополь. Русские доктора, которых мы освободили из заключения в 1942 году, все еще работали при госпитале, и я выпил с ними по чашке чаю. Когда я собрался уходить, русский главный хирург проводил меня до выхода, и я спросил его, не боится ли он, что, когда вернется советская власть, его могут обвинить в сотрудничестве с немцами. Он не боялся этого. Скорее всего, он уже давно установил контакты с партизанами, действовавшими в крымских горах. И кто может его осудить за это? Ведь это был его собственный народ.

Когда мы прощались, он сказал мне с любезной улыбкой, что мне не надо волноваться на этот счет, что русским также нужны хорошие хирурги. Мы пожали друг другу руки. Мы оба были солдатами, служившими под невидимым флагом. Я просто уверен, что этот благородный человек спас жизнь сотням немецких солдат, когда русские вновь заняли Севастополь. Нам не довелось больше встретиться, но мы никогда не забудем друг друга.

Глава 27

Маленький паровозик

На четвертый год войны любой немецкий солдат, воевавший на Восточном фронте, начал понимать, что он защищает свою родину от Красной армии, и эта мысль повышала его волю к сопротивлению. Понимал ли он, что руководители его страны ведут ее к катастрофе? Ошибки Верховного командования стали повторяться столь часто, что теперь они были очевидными для всех.

Цинизм одних порождает ответный цинизм у других. Войска начали насмехаться над теми, кто погибли в бою, над теми, кто остались лежать непогребенными в степи.

«Несгибаемая воля к сопротивлению солдат и офицеров, окруженных возле пункта X, всегда будет служить путеводным маяком, освещающим путь к победе немецкой армии и народу…» Это была стандартная фраза; однажды утром, когда я и Мокасин вышли из дверей нашего домика, он громко вдохнул воздух и сказал:

– Какой здесь странный запах!

– Что за запах?

– Огня на путеводном маяке!

По большому счету Мокасин был прав, хотя шутка получилась очень зловещей.

В глубине души у солдат начал возникать вопрос, сколько же еще человеческих жизней надо принести в жертву, чтобы спасти нашу страну, и должен ли каждый быть готовым к тому, что его самого принесут в жертву.

Всего лишь год назад я сомневался в том, стоит ли мне ехать в отпуск перед самым началом наступления. Теперь отпуск стал законным средством избежать, по крайней мере, очередной катастрофы. Я неудачно упал с лошади и что-то повредил себе в верхней части позвоночника; было невозможно сразу определить, что случилось, так как рентгеновские аппараты были уже эвакуированы из Симферополя. В конце концов генерал разрешил мне отправиться в отпуск.

Я откладывал свой отъезд с недели на неделю. Возвращаться после каникул в изолированный очаг сопротивления – это был бы верх безумия. Мне хотелось использовать шанс и отгулять полноценный отпуск. Если русские внезапно начнут наступление, все отпуска наверняка отменят. Но если такое наступление и на самом деле готовится, признаки этого всегда можно обнаружить, как бы противник их ни пытался скрыть.

В этой мрачной атмосфере мелькнул один лучик света – история одного скромного железнодорожного инженера.

Перед Татарским валом, на нейтральной полосе между немецкими и русскими позициями, на железнодорожной ветке, ведущей в сторону Херсона, оказались брошенными два вагона. Однажды немецкий патруль обследовал их содержимое и обнаружил, что в них хранятся невероятные сокровища – вагоны до крыши были забиты сигаретами, сигарами, шоколадом и водкой. Можно ли было их оттуда вывезти? Было несколько боковых веток, по которым их можно было перегнать на главную магистраль – она находилась в рабочем состоянии, так как по ней передвигался бронепоезд. Но дело было в том, что стрелки находились вблизи проволочных заграждений русских, однако в течение одной или двух ненастных ночей наши инженеры смогли их отремонтировать.

Теперь надо было подобрать опытного железнодорожного инженера, такого удалось найти в Симферополе. Он вполне соответствовал всем требованиям; правда, он был не военным, а гражданским специалистом, но в годы Первой мировой войны он служил в одной из инженерных частей и был награжден Железным крестом 2-го класса. К его голубой фуражке была прикреплена эмблема в виде дубовых листьев – символ того, что он 25 лет безупречно прослужил на железной дороге. Когда его спросили, сможет ли он оттащить с помощью маленького паровозика два вагона в безопасное место, он ответил, что, вероятно, сможет.

И вот в одну из темных, безлунных ночей маленький паровозик отправился в путь. Это был отважный маленький паровозик, изготовленный некогда в Касселе и безупречно прослуживший по крайней мере лет пятьдесят. В кабине управления стоял старый железнодорожник, которого сопровождал молодой командир бронепоезда.

Очень осторожно маленький локомотив прошел по путям до того места, где начинались проволочные заграждения русских. Стрелка была переведена, и паровозик перешел на боковую ветку, а затем к нему были прицеплены два вагона. Соблюдая все меры предосторожности, он тронулся в обратный путь. Стрелка была переведена вновь, и состав поспешил вперед по главной магистрали. Ничего страшного не произошло. Уже когда грузовой состав достиг немецких позиций, инженер обернулся к командиру бронепоезда и спросил:

– Могу ли я дать гудок?

И вот всего в сотне метров от проволочных заграждений русских прозвучал мощный паровозный гудок. Вероятно, русские подумали, что к ним явился сам дьявол. Инженер прибавил пару и умчался прочь; когда русские начали стрелять, он был уже в безопасности.

Весь Крым смаковал подробности этой истории. Генералу пришла в голову прекрасная идея наградить его планкой в дополнение к Железному кресту. Но поскольку в дивизии так и не смогли найти ни одной из них, военный прокурор торжественно вручил ему свою собственную. Во время поисков этой планки выяснилось, что в начале войны их было великое множество – ими старались награждать солдат, которые уже служили в армии в годы Первой мировой войны. Первоначально они изготовлялись в качестве значков для участников партийных съездов, но поскольку после начала войны съезды перестали созываться, то их просто передали в армию.

Подходил к концу январь. Однажды утром, когда я все еще спал, ко мне в комнату вошел Мокасин и стал собирать мой чемодан. Я спросил его, почему он встал так рано. Он посмотрел на меня очень серьезно и сказал:

– Весна наступает!

– Что?

– Я только что видел первых ласточек!

– Ласточек?

– Русские самолеты. Три самолета летают над нами все утро. Русские уже проснулись.

– Ты уверен, что это не наши самолеты?

– Наши! Да откуда им здесь взяться?

Вот так я и поехал в отпуск. Я уезжал с чувством вины, но тем не менее я уехал. Когда я прощался с военным прокурором, он заметил:

– «Передай мой привет Лаконии. Я не хочу тебя увидеть здесь вновь».[8]

Я поднялся на борт самолета на аэродроме в Сарабузе. Мы взлетели в воздух. Под нами лежал Крым; под лучами солнца блестели горы; я знал все деревни, над которыми мы пролетали; я еще раз взглянул на покрытую снегом степь, ставшую братской могилой для множества людей, которые некогда были моими друзьями. Я вновь и вновь вглядывался в бескрайние просторы, простиравшиеся до линии горизонта, весной они вновь покроются разноцветьем трав. Я больше никогда не видел степь.

К счастью, самолет, на котором я летел, оказался не старой «Тетушкой Ю», а бомбардировщиком «Хейнкель-111». Едва мы долетели до кромки Черного моря, как нас атаковали два русских истребителя. С непостижимой скоростью опытные воздушные стрелки заняли свои места у пулеметов и стали стрелять из всего, что было под рукой. Русские самолеты исчезли.

Над морем солнце светило так ослепительно, что больно было смотреть. Когда мы приблизились к Большой земле, то увидели, что прямо над прибрежными скалами висит облачный слой толщиной примерно 250 метров. Мы пролетели над Одессой, но там невозможно было совершить посадку; если верить сводкам погоды, густой туман покрывал поверхность земли вплоть до Карпат. Самолет летел по линии легко узнаваемой дороги между Николаевом и Одессой, хотя землю мы могли видеть лишь изредка в разрывах облаков. В баках самолета оставалось мало топлива, и летчик уже почти решил возвращаться обратно в Крым, но тут он нашел просвет в облаках и смог приземлиться на аэродроме в Николаеве. Итак, я был на Большой земле. Со своей дивизией, вернее, с тем, что от нее осталось, мне в следующий раз суждено было встретиться уже только в Германии.

После того как мой позвоночник обследовали с помощью рентгеновского аппарата в одной из больниц Мюнхена, хирург вынырнул из темноты со все еще мокрым снимком в руках и с сильным баварским акцентом произнес:

– Мой дорогой коллега, у вас сломана шея, сломана шея!

Затем, удовлетворенный поставленным диагнозом, заковылял прочь на деревянной ноге, которая ему досталась еще в годы Первой мировой войны. На самом деле моя шея не была сломана, но на одном из позвонков появилась трещинка, и на нем пришлось удалять хрящ.

Через 5 недель у меня случился приступ аппендицита. Русские начали наступление на Крым, по пути на фронт мне пришлось делать пересадку в Вене; но до того, как сесть в поезд, я зашел к доктору, работавшему на железнодорожном вокзале Вены Остбанхоф. Мой австрийский коллега вежливо поинтересовался:

– Вы направляетесь на фронт или едете домой?

– На фронт.

– Куда?

– В Крым.

С несколько загадочной улыбкой он ответил:

– Ну что ж, мой дорогой друг. Вы не поверите, как много приступов аппендицита случается у людей, которые едут на фронт. И ни одного у тех, кто едет домой. Странно, не правда ли?

Я засмеялся:

– Вас это не касается, поеду я на фронт или нет.

Без всякого сомнения, это был аппендицит. Я уже ранее ощущал несколько легких приступов, и на следующий день мне сделали операцию. Я твердо уверен, что этот острый приступ аппендицита был вызван внутренним страхом и являлся своего рода реакцией нервной системы. Подобный симптом называется locus minoris resistentiae.

Пока я лежал в госпитале в Вене, туда стали прибывать первые раненые из Крыма. В госпитале разразилась эпидемия тифа, и медицинское начальство охватила паника. Пораженные вшами раненые Крыма, которые и привезли с собой тиф, были распределены кое-как по различным тыловым госпиталям без всякой дезинфекции – так что мы все оказались в карантине. Через некоторое время меня перевели в запасной батальон, расквартированный в Берлине.

К тому времени в Крыму уже все закончилось; 17-я армия прекратила свое существование. Это была катастрофа, которая в некотором смысле по своим масштабам превосходила даже катастрофу под Сталинградом; и в этом случае Верховное командование продемонстрировало свое полное равнодушие к судьбам простых солдат. Пехотинцы, которые до последнего прикрывали места погрузки войск на корабли, были просто брошены на произвол судьбы. Когда они поняли, что их предали, они выпустили оставшиеся у них боеприпасы по уходящим кораблям, а затем подняли руки вверх и сдались в плен. Тысячи раненых – ими были усеяны все окрестные поля – были брошены возле пунктов посадки войск на корабли.

Остатки нашей дивизии прибыли на поезде в Германию из Румынии. Среди потерь, которые понесла наша рота, значился и сержант Майер. Он находился на корабле, уходившем из Севастополя, в тот момент, когда в него попала бомба, и утонул вместе с несколькими нашими лучшими людьми.

Дивизию разместили в казармах, расположенных в окрестностях Берлина. Людям в приказном порядке запретили рассказывать о том, что они видели в Крыму; более того, им сказали, что они даже не могут обсуждать это между собой, – это начисто уничтожило остатки веры в победу, которая все еще тлела у них. Всех командиров отдельных подразделений одновременно перевели в другие части. Трудно сказать, насколько эта мера была оправдана, но дивизия, с которой поступили столь позорно, была полностью деморализована.

Однако нам не долго пришлось наслаждаться тишиной и покоем в уютных маленьких городках и деревушках Бранденбурга. Дивизия получила свежее пополнение, а затем погрузилась в поезда. Начался последний акт трагедии.

Глава 28

Особенности проведения хирургических операций во время отступления

Мы снова находились в поезде. Сначала ехали на север, и начали ходить слухи, что дивизию направляют в Норвегию, но вскоре поезд повернул на восток. Где-то в районе Минска Красная армия прорвала нашу оборону и устремилась на запад. Состав двигался очень медленно. На всех станциях царил хаос; не хватало паровозов; иногда мне часами приходилось беседовать с транспортными чиновниками, чтобы поезд мог проехать хоть немного вперед. Я был просто уверен, что дивизию сразу же бросят в бой, и, пока мы не прибыли на место назначения, в услугах медиков не было особой потребности. С помощью проклятий, угроз и взяток мне удавалось время от времени добиваться того, чтобы поезд выводили с запасных путей, и постепенно мы стали приближаться к линии фронта.

Однажды, вернувшись после продолжительной беседы с транспортным чиновником к тому месту, где ранее стоял наш поезд, я обнаружил, что он исчез. Но в одинокой фигуре, стоявшей на железнодорожных путях, я узнал Самбо, причем рядом с ним был его мотоцикл. Германн высадил его с поезда вместе со «стальным конем» в самый последний момент. Мы поехали на мотоцикле в том направлении, в котором, как видел Самбо, исчез поезд. Ехать надо было или по шпалам, или рядом с железнодорожными путями. Это был настоящий цирковой номер. В какой-то момент нас сзади стал догонять паровоз, и мы в спешке вынуждены были отъехать в сторону. Я поднял руку, и даже Самбо, у которого не дрогнул ни один мускул, был очень доволен, когда локомотив остановился, и машинист провез нас около 20 километров. Наконец, ближе к вечеру, мы смогли догнать наш поезд, следуя по шоссе, которое тянулось вдоль железнодорожных путей. Все стали смеяться и махать руками, когда заметили своего пропавшего начальника, вспотевшего и уставшего, сидящего на заднем сиденье мотоцикла Самбо. После возвращения в свой товарный вагон я испытал такое чувство, будто вернулся в свой родной дом, после этого, когда я выходил на станции, чтобы собрать информацию, мы всегда выставляли целую группу наблюдателей, чтобы у меня была постоянная связь с поездом.

Чем ближе была линия фронта, тем становилось яснее, что произошла страшная катастрофа. Большое число отставших от своих частей солдат подходили к нашей полевой кухне, чтобы впервые за много дней получить горячую пищу, а затем они рассказывали нам, что больше нет никакого организованного отступления и войска просто бегут.

Уже несколько поездов со свежим пополнением попали прямо в руки к русским. Это было вполне объяснимо: приказы о маршруте следования, которые передавались через начальников железнодорожных станций, шли таким кружным путем, что к тому времени, когда войска достигали пункта своего назначения, ситуация могла уже коренным образом измениться.

Будучи ответственным лицом и не имея достоверной информации о ситуации на фронте, я должен был сам решить, где закончится наше путешествие. Если мы заедем слишком далеко, то попадем в плен к русским, если же мы выгрузимся из поезда слишком рано, то мне придется отвечать перед военным трибуналом за невыполнение приказа.

Не существовало никаких инструкций, которые бы четко регламентировали, как далеко в подобных обстоятельствах распространяются полномочия командира, и то, что подобные инструкции так никогда и не были изданы, явилось одним из симптомов дальнейшего разложения армии. В данном случае командующие войсками на местах ничем не могли помочь, поскольку у них не было таких полномочий. Верховное командование не делало этого по той простой причине, что тогда всем стало бы ясно, что ситуация становится катастрофической.

Партия отказывалась признать тот очевидный факт, что дело близится к развязке. Подобный подход к делу был вообще типичным для партийных функционеров. Они верили в чудо: мы только тогда сможем выиграть войну, если будем верить в победу, следовательно, если мы будем верить в победу, то победим в войне. Они пытались влиять на ситуацию с помощью заклятий. Войска скандировали лозунг: «Колеса должны крутиться в сторону победы», при этом речь шла о паровозе, который попал в катастрофу и лежит разбитый под насыпью.

То расхождение между действительностью и реальностью, которое было характерно для жизни страны в течение 10 лет, теперь стало характерно и для армии.

Тишина была нарушена разрывом русского артиллерийского снаряда. Мы находились где-то восточнее Гродно. Поезд, который следовал впереди нас, вынужден был остановиться, когда прямым попаданием из пушки был убит машинист паровоза. Но к счастью, наш состав встал у маленькой платформы на станции, и люди смогли покинуть поезд в рекордно короткое время. Точно так же, как в свое время на Кубанском плацдарме, мы сформировали две подвижные операционные бригады. Одну из этих групп, а вместе с ней весь транспорт и багаж, я немедленно отправил в тыл; а другая отправилась в замок, располагавшийся в полутора километрах от железнодорожной станции, там мы и открыли полевой хирургический госпиталь.

Прямо перед нами с поезда сгружалась батарея шестидюймовых гаубиц на конной тяге. Ее удалось выгрузить только под прикрытием пехоты, и она сразу же вступила в бой. Она сделала несколько впечатляющих залпов по русским, но когда через некоторое время батарея решила сменить позицию, то выяснилось, что исчезли кони. Батарею удалось переправить на новое место и без них. Но к вечеру эти пушки захватили русские, развернули их и открыли огонь по деревне, примыкавшей к парку возле нашего замка.

Я отправился на поиски штаба дивизии. Найти его было не так-то просто, и я даже представить себе не мог, где он может находиться. Прямо перед нами были русские, поэтому я поехал в северо-восточном направлении.

К счастью, у меня была карта, к тому же я захватил с собой Германна – он обладал особым чувством находить как раз то, что было нужно, а кроме того, он был прекрасным водителем. Это было большой удачей, когда в подобной ситуации тебя сопровождает столь опытный человек, с которым можно обсудить все плюсы и минусы любого решения. Мы ехали в маленькой открытой машине, с собой у нас было три ручных пулемета; рядом с нами на своем мотоцикле ехал Самбо.

Местность вокруг была пустынной. Уборка урожая не закончилась. Мы проехали через одну деревню, в которой не заметили ни одной живой души. Второй раз за 5 лет по этой прекрасной, богатой и плодородной земле прокатилась война. Чтобы добраться до следующей деревни, нам пришлось преодолеть довольно большой участок густого леса, поэтому мы расчехлили наши пулеметы и водили их стволами влево и вправо сквозь открытые окна машины. Партизаны в необъятных лесах, охватывавших центральный участок Восточного фронта, действовали гораздо активнее, чем в степях, где негде было укрыться. Мы проехали через лес без всяких происшествий и, добравшись до деревни, расположенной с его противоположной стороны – ее занимала пекарня, – быстро убрали оружие. Когда Самбо возвращался этой же самой дорогой после полудня, его обстреляли, но, к счастью, не попали.

В конце концов нам все-таки удалось найти штаб. Варнхаген склонил в приветствии голову; знакомые ординарцы и старший сержант Бирнбаум, главный писарь штаба, которого мы однажды торжественно произвели в главные писари Генерального штаба, радостно пожимали нам руки. Знакомые лица! Мы знали, что можем положиться друг на друга. С тех пор как дивизия лишилась наиболее опытных высших офицеров, которые очень хорошо знали свои обязанности, мы сплотились еще больше.

Естественно, я привез с собой бутылку водки: это была одна из моих приятных обязанностей. Дивизия находилась в гуще боя и при этом не имела своей медицинской службы – другая медицинская рота, которая прибыла раньше нас, высадилась из поезда где-то далеко от расположения основных частей нашей дивизии – она помогала полевым хирургам наших соседей. Все они были перегружены работой сверх всякой меры.

Старший сержант Бирнбаум немедленно сел за свою пишущую машинку. «Капитан, параграф 11 приказа по дивизии. Полевой хирургический госпиталь будет размещаться…» Я показал Варнхагену на карте то место, где стоял наш поезд. Это место находилось вне зоны расположения дивизии. Пришлось отправить обратно Самбо, чтобы он вызвал оттуда операционную бригаду.

От Варнхагена я узнал истинное положение дел на фронте. В ходе всеобщего наступления русские прорвали фронт и отбросили наши войска на несколько сот километров. В очередной раз погибла целая армия. В очередной раз возникла всеобщая паника.

Я спросил Варнхагена:

– Как ты думаешь, мы сможем их остановить?

– На Немане… возможно.

– То есть около Гродно. Еще сотня километров. Как это все воспринимают солдаты?

– Просто не верится, что они до сих пор безропотно переносят все тяготы. Они сражаются как дьяволы, хотя измотаны до последней степени.

– А что русские?

– Русские! Они чувствуют себя прекрасно. Сегодня они получили в качестве пополнения целый артиллерийский дивизион; они нам могут устроить настоящий фейерверк, а у нас нечем на него ответить.

– Какое впечатление от нового командира дивизии?

– Способный. Но очень замкнутый. С ним невозможно разговаривать.

– Партийный функционер?

– Вряд ли. Он производит вполне благопристойное впечатление. К тому же он весьма образован. Так что я не думаю, что он партийный выдвиженец. Но помни – он большой сноб.

– Итак, мой дорогой друг, одолжи мне на время пару перчаток. Я должен ему представиться.

Перчатки были непременным атрибутом военной формы, когда приходилось докладывать генералу, – последний реликт средневекового рыцарства.

После нескольких дней отступления стало совершенно ясно, что для нас было бы большим преимуществом держать одну из операционных бригад вблизи штаба дивизии. В этом случае она находилась гораздо ближе к линии фронта, чем раньше, однако теперь у нас была возможность получать самую свежую информацию о положении дел на фронте. Помимо этого, я хотя бы приблизительно мог знать, когда наши части собираются отходить. Теперь наше решение о начале сложной операции основывалось только на расчете времени, которое может на нее потребоваться.

Теперь эвакуация раненых стала очень сложным делом. Машины скорой помощи, приписанные к отдельным полкам, не могли ездить на дальние расстояния. В целом и на этот раз отступление было организовано относительно неплохо, но постоянной линии фронта отныне не было, и противник часто вклинивался между нашими частями. Число машин скорой помощи, выделяемых для передовых частей, сильно сократилось, и наша собственная часть оказалась ответственной за транспортировку большого числа раненых из самых отдаленных точек. Если машина скорой помощи не успевала достаточно быстро вернуться к тому месту, где располагался полковой пункт оказания первой медицинской помощи, он за это время мог сменить свое местоположение, а раненых могли просто бросить на прежнем месте. Когда раненые оказывались у нас, риск того, что они попадут в руки к противнику, становился гораздо меньше. Оказывают ли русские медицинскую помощь немецким пленным или нет, никто точно не знал.

Рота столкнулась с некоторыми трудностями при размещении второй операционной бригады в тылу. Это означало, что мы будем зря терять драгоценное время, расстояние между двумя бригадами оказывалось слишком коротким, и следовательно, раненых вскоре опять приходилось эвакуировать. Для раненых это означало то, что их путешествие затянется на три или четыре этапа, пока они окажутся в безопасном месте.

Такая сложная система работала достаточно слаженно, хотя такое вряд ли было бы возможным, если бы она держалась только на приказах. Она так хорошо работала только потому, что имевшие к ней отношение люди испытывали чувство законной гордости оттого, что они не оставили позади себя ни единого раненого. Все успехи водителей машин скорой помощи были тем примечательнее, что их самоотверженность была во многом сугубо добровольной. Никто не мог их проконтролировать; они всегда сами должны были принимать нужные решения; они работали почти без сна; в дневное время они могли попасть под обстрел, а ночью могли нарваться на засаду партизан; никогда нельзя было исключать вероятности того, что они могли заблудиться и оказаться на территории, уже занятой врагом.

Однажды ночью я подошел к только что прибывшей машине скорой помощи и спросил ее водителя, каких раненых он привез с собой. В двери кабины водителя зияла огромная дыра, и когда он попытался выйти, то внезапно потерял сознание. Я сам открыл дверь, и он выпал из кабины прямо мне на руки. У него была оторвана левая нога. Примерно за полтора километра от деревни рядом с его машиной разорвался снаряд, и все оставшееся расстояние он проехал, держа правую ногу на сцеплении. Внутри машины скорой помощи находились трое серьезно раненных. Если бы он остановил машину, они наверняка бы погибли, всего через полчаса русские прорвались на окраину деревни.

Мы наложили повязку на раненую ногу водителя, а затем поместили его с теми тремя ранеными, которых он привез, в другую машину скорой помощи, и уже новый водитель отвез их в тыл.

Глава 29

Время для перекура

Человеческие амбиции являются верным союзником способности человека приспосабливаться к любым трудностям. Все стали специалистами по отступлению. Ситуация менялась с каждой минутой, соответственно, и мы научились менять наши планы в считаные минуты. При такой сложной системе организации транспорта становилось неизбежным, что некоторую часть раненых не удастся эвакуировать, особенно если принять во внимание, что у нас всегда не хватало машин «скорой помощи». Если нам приходилось очень быстро оставлять прежние позиции, то число подобных несчастных возрастало; если бы мы хоть немного задержались, то вся операционная бригада попала бы в руки к русским. Для тех раненых, которые попали бы в плен одновременно с нами, это было не так уж и плохо. Русские обычно разрешали немецким хирургам продолжать лечить своих раненых, а иногда даже приносили своих раненых к только что захваченным в плен немецким хирургам. Однако в таком случае наша операционная бригада была бы потеряна для дивизии, а это означало бы верную смерть для многих раненых; так как другой операционной бригаде пришлось бы работать на износ, наиболее успешные результаты достигались только при полном взаимодействии двух бригад. Здесь не было места героизму; операции в дневное и в ночное время требовали совершенно разного подхода.

Мы научились реагировать на все изменения ситуации на фронте с точностью сейсмографов. Большую часть необходимой нам информации мы узнавали у вновь поступивших раненых; их сообщения всегда отличались достоверностью, хотя, конечно, каждый из них, находясь под впечатлением от только что пережитого шока, старался преувеличить тяжесть положения. Поэтому для установления истины приходилось отбрасывать так называемый «шоковый фактор». Другим важным показателем положения дел на фронте было движение на дороге, которая вела в сторону боевых позиций. Если по ней пока еще двигался хоть какой-нибудь транспорт, значит, немедленной опасности не было – движущиеся машины образовывали своего рода цепочку, по которой новости передавались очень быстро. Но иногда эта цепочка рвалась. Тишина, внезапно установившаяся на дороге, была тревожным сигналом того, что линия фронта приблизилась слишком близко. С этого момента раздававшийся впереди шум боя становился важнейшим фактором нашей оценки ситуации. Я мог бы написать небольшой учебник о тех звуках, которые доносятся с поля боя. Мы научились различать звуки выстрелов и разрывов, наших орудий и вражеских, научились даже определять калибр пушек. Последними предупреждениями являлись шум моторов танков и ружейная стрельба.

Рота открыла полевой хирургический госпиталь на западной оконечности небольшой польской деревушки, которая протянулась вдоль шоссе. Деревенская улица была засажена большими ореховыми деревьями, под которыми ездовые прятали наши повозки, так что с воздуха их было не заметно. Мы опять собирались переезжать на новое место, но у нас было 30 раненых, которым требовалось срочное хирургическое вмешательство. В центре деревни имелся крутой поворот в сторону шоссе, и с восточной околицы деревни его не было видно. Я стоял на этом повороте, когда мимо проезжали наши запряженные лошадьми повозки. Внезапно из ближайшего дома выскочил поляк и бросился вдоль изгороди к копне сена, стоявшей примерно в 100 метрах от дома. Несколько человек подняли свои винтовки, и после того, как они одновременно закричали: «Стой! Стой!», поляк остановился и поднял руки. Жест безропотной покорности производил гнетущее впечатление.

Один или двое из наших солдат зло закричали:

– Шпион! Пристрелите ублюдка! Пристрелите его!

Однако здесь не было ничего похожего на шпионаж. Просто у наших чувствительных берлинцев не выдержали нервы. Я приказал, чтобы этого человека подвели ко мне. Когда его спросили, почему он бросился к этой злополучной копне сена, он снова и снова повторял, энергично жестикулируя:

– Мои цыплята! Мои цыплята!

В конце концов удалось выяснить, что у него есть небольшой сарайчик, который как раз и находится за этой копной сена; внезапно ему в голову пришла мысль, что он должен спрятать своих цыплят, которые только что пережили нашествие немецкой армии, и это надо обязательно сделать до прихода русских.

Я дал ему сигарету, один из немногих благожелательных жестов, которые понимают во всем мире, а затем разрешил ему идти к своим цыплятам. Он медленно побрел обратно вдоль изгороди, время от времени с опаской оглядываясь на нас. Если бы он с самого начала шел медленно, вероятно, на него никто вообще не обратил бы внимания. Внезапно он опять бросился бежать. В воздухе просвистело несколько пуль, причем они явно летели со стороны копны сена. Вероятно, с той стороны русские уже приближались к деревне.

Дорога была совершенно пустынной. Шум боя становился все ближе. Маловероятно, чтобы русские вошли в деревню именно с этой стороны, но русский танк мог появиться в любой момент.

Запряженные лошадьми повозки исчезли на раскисшей от дождя дороге, которая начиналась на другом конце деревни, но в это же время прибыли четыре машины скорой помощи, и их пришлось срочно загружать. У них с собой было 16 раненых. Еще 14 раненых оставалось в деревне. Я приказал водителям доехать до небольшого леса в полутора километрах к западу от деревни, спрятать там 16 раненых среди деревьев и немедленно возвращаться обратно.

Я вернулся к тому месту, где деревенская улица делала поворот, и приказал Самбо встать вместе с мотоциклом сразу же за углом. Он оставил двигатель включенным. С той точки, на которой я стоял, я мог держать под наблюдением восточную и западную околицы деревни, но у меня не было укрытия; с западной околицы меня было хорошо видно. Однако, пока я здесь буду стоять, уехавшие водители будут знать, что они могут вернуться и забрать раненых.

Если русский танк приблизится к околице и не откроет с ходу огонь, у меня был шанс успеть нырнуть в мотоцикл Самбо и доехать до раскисшей дороги на западной околице деревни до того, как танк доедет до развилки и успеет выстрелить вновь. У машин скорой помощи, которые должны были прибыть к тому месту, где раньше размещался полевой хирургический госпиталь, также было мало шансов на успех. В случае появления русского танка людям придется большую часть пути преодолеть по открытой местности, и у нас не останется другого выхода, кроме как бросить раненых.

Я и Самбо внимательно прислушивались к доносившимся до нас звукам боя. Вероятно, теперь русские подошли к деревне с южной стороны. Но прямо перед нами пока все было тихо. Все жители деревни куда-то исчезли. Только один раз где-то промычала корова. На некоторое время стрельба стихла, и внезапно я услышал жужжание пчел, копошившихся прямо надо мной в цветущей кроне дерева.

Бросим ли мы раненых? На это трудно было решиться. Каждый из нас был гарантией того, что сотням раненых будет оказана помощь. Но что делать в тех случаях, когда приходится спасаться бегством, недостойным – хотя зачастую и оправданным – побегом от ответственности? Больных и беспомощных приходилось бросать на произвол судьбы.

Я завидовал своим подчиненным. Хотя они делили со мной все тяготы и невзгоды, они с чистой совестью могли отступить, тем более имея такой приказ. Но этот приказ отдал я сам; я, стоящий сейчас на деревенской улице в Польше, под цветущим деревом, в ветвях которого копошатся пчелы. Во всяком случае, до тех пор, пока я здесь стою, эвакуация раненых будет продолжаться.

Четыре машины скорой помощи вернулись и забрали меня как раз вовремя. Оставшиеся 14 раненых были бережно и быстро погружены в машины, и одна за другой они тронулись в путь. Мы слышали, что звуки выстрелов все ближе и ближе подходят к деревне. Германн стоял посреди дороги, он поднял обе руки над головой. Это был условный сигнал, что все в порядке. Некоторое время он выглядел точно так же, как и тот поляк из деревни полчаса назад. Затем он запрыгнул в последнюю из машин скорой помощи. Машина тронулась с места и вскоре исчезла из вида. Несколько пехотинцев перебежали через луг и заняли позиции на окраине деревни. Вокруг нас раздавались выстрелы из винтовок.

Мы могли ехать со спокойной совестью; мы справились со своей задачей с честью. Напряжение, которое мы испытывали на протяжении последней четверти часа, постепенно оставляло нас. Я был преисполнен сладостным чувством от только что одержанной маленькой личной победы. Пускай теперь появляются танки, если им так хочется.

Я посмотрел на Самбо. Он был, как всегда, невозмутим.

– Скажи, Самбо, о чем ты думаешь?

Самбо посмотрел задумчиво на небо:

– Не думаешь ли ты, что пора перекурить?

Я предложил Самбо свой портсигар, и он взял из него одну сигарету. В задумчивости он повертел ее между пальцами и раскатал на ладони. Точно так же в задумчивости он прикурил ее. Затем он медленно и с видимым удовольствием затянулся, выпустил в воздух колечко дыма и посмотрел на него:

– Чудный день!

– Прекрасная погода!

– А как приятно жужжат пчелы.

– Жаль, что нам не придется попробовать их меда.

– Нет?

– По всей видимости, нет! Пора ехать.

Этот короткий разговор, во время которого Самбо и я успели выкурить по сигарете, любуясь при этом голубым небом, был одним из немногих кратковременных эпизодов войны, когда перед лицом опасности меня совершенно оставило чувство страха. Жизнь прекрасна.

Оба еще раз посмотрели в сторону восточной околицы деревни, танка не было видно. Мы тронулись в путь на мотоцикле.

Три дня спустя к нам поступил достойный внимания пациент. Это был высокопоставленный генерал, представитель старинной прусской фамилии, который совершил вынужденную посадку на своем «шторьхе» как раз рядом с нашим госпиталем. Во время посадки самолет упал в озеро, генерал сломал себе правую руку, а также немного разбил лицо. В довершение всего этот почтенный господин свалился в воду. Он промок насквозь, но не был напуган и даже пытался шутить. Пока мы делали ему перевязку, он выкурил сигару. Поскольку он собирался отправиться в полевой госпиталь, мы решили не накладывать ему гипс до тех пор, пока руку не обследуют с помощью рентгеновского аппарата, а чтобы снять боль, сделали ему очень сильную инъекцию из смеси скополамина, эвкодаля и эфетонина.

В данный момент эвакуировать раненых стало гораздо проще, поскольку неподалеку от нашего госпиталя проходила железная дорога. Поэтому у меня оказалось немного свободного времени, и я вызвался сопровождать генерала в машине, которая была специально вызвана по этому случаю. Сначала его доставят в госпиталь люфтваффе, а уже оттуда должны были переправить на самолете в тыл.

Во время поездки в госпиталь генерал стал очень разговорчивым. Я вспомнил, что скополамин является сильным наркотиком, вызывающим чувство эйфории, которая сопровождается – как и в случае с так называемым «эликсиром правды» – ослаблением чувства самоконтроля. Пока он пребывал в подобном состоянии, рассказал мне, что накануне он присутствовал на совещании в ставке фюрера, которое было посвящено обсуждению текущей ситуации на фронте. Отступление не прекратится на линии Гродно, как мы предполагали с Варнхагеном, а будет продолжаться еще на несколько сот километров к западу, вплоть до границ Восточной Пруссии.

В операционной госпиталя люфтваффе мои коллеги столпились вокруг генерала, поглядывая на него с изумлением: очевидно, раненый генерал являлся неким феноменом, которого они ранее никогда не видели. Пока они его рассматривали, я снял полдюжины резиновых перчаток с батареи, куда их положили сушиться, и сунул к себе в карман. К нам уже давно не поступали новые резиновые перчатки. Затем я вежливо распрощался.

На следующий день генерал прислал к нам своего адъютанта, чтобы извиниться за то, что он не успел нас поблагодарить за все то, что мы ему сделали. Это был рыцарский жест из давно забытого прошлого.

Из госпиталя я прямиком направился к командиру нашей дивизии и сообщил ему о решении фюрера. Генерал выслушал меня молча. У него не дрогнул ни один мускул на лице, хотя эта информация явилась для него, по всей видимости, полной неожиданностью. Затем он произнес:

– Они настоящие преступники!

Откуда он знал, что мне без опаски можно говорить подобные вещи, я так никогда и не выяснил. Затем он разрешил мне уйти.

В течение последующих нескольких дней наша дивизия была отведена в тыл, мы пересекли Неман, но не в районе Гродно, а значительно южнее. Занявшая наш участок обороны другая дивизия получила приказ, который через некоторое время привел к ее полному окружению в районе Гродно.

Глава 30

Прощание

Летнее наступление Красной армии постепенно начало выдыхаться. Сопротивление немцев усиливалось. Темпы нашего отступления замедлились.

Как раз в это время граф Клаус фон Штауффенберг сделал попытку убить тирана. Как ни странно, это событие не произвело на нас особого впечатления. В течение многих недель, днем и ночью, мы находились в состоянии такого сильного напряжения, что отвлекаться на посторонние вещи просто не оставалось сил; в течение суток медицинский персонал мог себе позволить поспать не больше часа; все находились в состоянии полного душевного и физического истощения. Как раз в это время мы и услышали о заговоре, который был жесточайшим образом подавлен.

Мне трудно сказать, какое впечатление он произвел бы на войска в случае его успешного исхода. Без сомнения, идеи Диктатора, так или иначе, довлели над многими. Только крошечное меньшинство солдат понимало реальное положение дел, большинство было отравлено официальной пропагандой. С истеричной яростью Диктатор реагировал на известия, что некоторые не воспринимают его тем самым идолом, которым он воображал сам себя; своих политических противников он подавлял с садистской жестокостью. Постепенно становилось все более и более очевидным, кем он был на самом деле. Он сделал убийство средством политической борьбы, причем это происходило в стране, которая считала себя цивилизованной. Теперь он жаловался на то, что его противники используют точно такие же методы и против него.

Оргия убийств, которая началась по приказу Диктатора, обернулась и против его же сторонников. Для простых солдат все это было отвратительно. Несомненно, что существовала прямая связь между покушением на жизнь тирана и крушением мифа о нем. Хотя бомба, подложенная Штауффенбергом, не убила его в физическом смысле, но она полностью уничтожила тот образ, который создавался официальной пропагандой.

Год назад в армии был учрежден институт политработников[9]. Поначалу никто в армии не воспринимал их всерьез, но теперь они превратились в такую силу, с которой приходилось считаться. Весьма характерно, что солдаты немедленно окрестили их так же, как аналогичных персонажей называли в Красной армии. Они их просто называли политруками.

В ходе этой вакханалии жестокостей приветствие в виде вскинутой вверх руки было в обязательном порядке введено в армии. Ранее такое приветствие полагалось только в том случае, если у солдата на голове не было головного убора, теперь же эта форма приветствия заменила все остальные. Здесь также сыграл свою роль магический метод мышления. Поскольку все преданные сторонники Диктатора приветствовали друг друга вскинутой рукой, следовательно, если все будут приветствовать друг друга подобным образом, значит, все они являются его преданными сторонниками. Однако новые правила вызвали недоразумения. Обыкновенный солдат чувствовал, что с помощью этого приветствия его низводят до уровня рядового члена партии, к которому он испытывал мало почтения, и это вызывало у него возмущение. Более того, никто не мог предсказать, что введение этой меры приведет к столь неожиданным последствиям: эта форма приветствия оказалась совершенно абсурдной в повседневной армейской жизни. Начиная с этого времени все военнослужащие старались хоть что-нибудь держать в правой руке, чтобы только не отдавать салют подобным образом.

Через день после попытки покушения командира нашей дивизии вызвали в штаб армии. Обратно он уже не вернулся, и мы случайно узнали, что он арестован. Только после войны я выяснил, что он смог выжить в заключении.

Наступила очередная спокойная осень. В очередной раз армии пришлось латать дыры после летней кампании. Однако это была только короткая передышка, короткая пауза перед тем, как всей своей мощью водопад обрушится вниз со скалы. Союзники высадились во Франции. С каждым шагом, который они делали через тела измотанных немецких солдат, приближался час окончания войны. Долго она не могла продолжаться.

Дивизия задержалась в Польше еще на несколько недель. Затем войска вновь пересекли границу своей собственной страны, но теперь уже в обратном направлении. Совместно с несколькими другими офицерами нашей роты я получил ордер на постой вблизи рыночной площади одного из маленьких восточнопрусских городков. Это был один из широких, вымощенных булыжником и слегка покатых рынков, столь типичных для этих мест. В центре площади стоял памятник одному из многих замечательных людей, которых Восточная Пруссия подарила миру. Памятник стоял посреди клумбы, засаженной астрами, на краю клумбы в землю была воткнута табличка, извещавшая, что штраф за самовольный сбор цветов составляет 3 марки.

Мы прочитали это объявление, и внезапно до нас дошло, что нас это предупреждение также касается. Было чрезвычайно приятно нарушить полицейские предписания, после того как в течение многих лет мы могли делать все, что угодно. Каждый из нас засунул себе астру в петлицу. Подобно джинну из восточной сказки, прямо перед нами неожиданно появился полицейский, и, пока он обдумывал в своей угловатой восточнопрусской башке, что делать с этими одичавшими солдатами, только что прибывшими из России, мы окружили его и сунули ему в руку деньги.

Как раз в это время в нашу дивизию прибыл новый командир, и, к нашему удивлению, это был тот самый генерал, который ранее командовал ею в Крыму. Все были рады. Но для меня эта встреча тут же обернулась грустным прощанием, поскольку начальник медицинской службы группы армий перевел меня в полевой госпиталь.

В тот самый день, когда о моем новом назначении было объявлено в приказе по дивизии, нас всех пригласил на званый ужин весьма гостеприимный восточно-прусский землевладелец. Всем подали громадные порции гусятины, сливовица лилась рекой. Эта земля была очень богатой, и до сих пор местное население не испытывало продовольственных трудностей. Уже была ночь, светила яркая луна. Наш гостеприимный хозяин предложил отвезти нас домой в открытой коляске. По дороге лошади свалились в большую яму, и мы все покатились вниз с обрыва – коляска, лошади, люди. Как ни странно, никто не пострадал, и даже лошади остались невредимыми, но на следующее утро я обнаружил, что сильно разбил себе коленку. В таком состоянии я мог бы остаться в своей роте еще на 2 недели, но мой медицинский начальник оказался человеком, который строго следил за тем, чтобы его приказы неукоснительно выполнялись.

Итак, мне пришлось расстаться со своей ротой. Теперь у нас не было возможности устроить по такому случаю парад на деревенской улице. В воздухе почти постоянно кружили русские самолеты, а немецких истребителей на тех участках фронта, где не велось активных боевых действий, практически не было. Рота собралась под кронами небольшой каштановой рощи. Были выделены два авиационных наблюдателя, чтобы предупредить о приближении вражеских самолетов.

На прощание я попросил генерала выделить для роты определенное количество наград, и он выполнил мою просьбу. Причем он лично пришел, чтобы вручить их. Личный состав роты насчитывал 160 человек, причем я мог представить генералу по крайней мере 52 человека, которые значились в ее списках с самого первого дня войны против России. Иван, который некогда брел к нам по полю подсолнухов на Украине, теперь стоял в строю вместе со всеми другими; он уже дослужился до звания капрала и получил награду наряду с остальными. Наша операционная бригада осталась в том же составе, в котором я принял ее в маленьком лесу на берегу Днестра. Погиб только сержант Майер.

За эти 4 года рота преодолела расстояние в семь с половиной тысяч километров. За это время наш полевой хирургический госпиталь 50 раз менял свою дислокацию, нами было сделано около 8 тысяч операций. На нашу долю выпали неимоверные трудности; нам пришлось много работать, пролить немало пота, страдать от холода, вместе пережить и голод и страх и при этом часто смеяться от всего сердца. Сидя вечерами при тусклом свете свечи, мы рассказали друг другу неимоверное количество историй. Здоровое чувство юмора и врожденное жизнелюбие, присущее многим берлинцам, никогда нас не подводили.

Рота продолжала свою нелегкую службу под невидимым флагом вплоть до конца войны. В дальнейшем она понесла тяжелые потери. Неунывающий Самбо был убит пулей в голову, находясь в окружении под Хейлигенбейлем.

Полевой госпиталь, над которым я принял руководство, находился в небольшом городке вблизи Роминтенского леса; он был создан на базе окружной больницы, оснащенной самым современным оборудованием. С собой я взял Мокасина. Когда мы прибыли в полевой госпиталь, в мое распоряжение была предоставлена комната, все стены которой были увешаны картинами. Когда я нажал на выключатель, расположенный возле двери, всю комнату залил яркий свет. К этой комнате примыкала ванная, и Мокасин быстро повернул кран с горячей водой, сполоснув руки. Мы внимательно посмотрели друг на друга и вспомнили о том, как мы жили в степи. Затем Мокасин сказал:

– Ничего лучшего даже и найти нельзя.

Принятый мной полевой госпиталь почти всю войну располагался в Минске, а служивший в нем персонал из числа унтер-офицерского состава, как, впрочем, и все солдаты, были из Силезии. В госпитале также работали медсестрами десять русских девушек; они работали весьма неплохо и почти все эвакуировались из Минска вместе с госпиталем во время летнего отступления. Пока госпиталь находился в Минске, у докторов не было необходимости работать в бешеном темпе, они привыкли все делать в нормальном ритме. Главный хирург госпиталя, доктор Матиезен, высокий, светловолосый мужчина родом из Голыптейна, был прекрасным диагностом и очень хорошим хирургом-практиком. Он приобрел громадный опыт за годы войны, сделав тысячи операций, и я многому у него научился. Вскоре мы стали добрыми друзьями. Мы оба любили Россию, ее бескрайние просторы, открытые степи. Благодаря счастливому повороту судьбы нам пришлось работать вместе вплоть до конца войны.

Раньше мне приходилось оказывать раненому только первую хирургическую помощь, дальнейшее лечение он проходил уже без меня. Теперь мне представилась возможность более пристально приглядеться к раненым. Немедленные ампутации, которые были вполне оправданны в полевых условиях, поскольку они спасали жизнь раненым, теперь были неприемлемы. Здесь больных можно было лечить в течение многих недель, и только в том случае, если не оставалось другого выхода, нужно было делать операцию.

В случае легочных ранений шоковое состояние бывает вызвано тем, что в плевральную полость попадает воздух, обычно там низкое давление. Раненое легкое сокращается, что приводит к нарушению работы внутренних органов и может вызвать серьезные перебои в работе сердца. Если такую рану закрыть спустя несколько часов после ее получения, давление в грудной клетке нормализуется само собой, и пациент может довольно быстро поправиться. Именно в таком состоянии мы отправляли раненых в тыловые госпитали. Здесь они проходили дальнейший курс восстановления.

Мне пришлось столкнуться с настоящим бичом полевых госпиталей: внезапное открытие кровотечения. Прочные шелковые нити, которыми мы стягивали большие кровеносные сосуды в полевом хирургическом госпитале, были достаточно надежными, но через некоторое время у организма начиналась реакция отторжения. Если к этому времени внутри сосуда не образовался тромб, из главной артерии внезапно начинает идти кровь. В таких случаях счет для спасения раненого идет на минуты.

Однако на помощь приходят технические достижения современной хирургии. В тыловом госпитале шанс на удачный исход операции при ранении в брюшную полость, естественно, гораздо выше, чем в полевом хирургическом госпитале. Здесь можно делать даже черепно-мозговые операции. Квалификация медицинского персонала здесь очень высокая. В распоряжении врачей имеется рентгеновский аппарат. Часто в полевых условиях у нас просто не успевали делать переливания крови, но в тыловом госпитале это можно было делать без всякого риска для раненого.

Но нам не долго пришлось наслаждаться всеми этими преимуществами. Когда начались бои в Восточной Пруссии и территория, находившаяся под немецким контролем, начала все больше и больше сужаться, разница между подвижными медицинскими ротами и полевым госпиталем становилась все менее и менее существенной. Главная же проблема заключалась в том, что полевой госпиталь было гораздо сложнее эвакуировать из-за громоздкого оборудования, к тому же его персонал в среднем был далеко не молодым и не желал подвергать себя риску оказаться под обстрелом.

У нас больше не было таких знакомых, как Фабрициус или Варнхаген, которые могли бы нам рассказать без утайки об истинном положении дел на фронте. Начальник медицинской службы группы армий находился далеко от нас, и если нам и доводилось изредка встречаться, то первым делом он меня спрашивал о том, что я и сам хотел бы знать:

– Что происходит?

Мне пришлось разрабатывать новую стратегию, соответствовавшую сложившимся условиям.

Силезцы долгое время относились ко мне с недоверием. И только после того, как я смог вывезти их из прекрасного окружного госпиталя за 2 часа до того, как его начали обстреливать русские, отношения между нами стали более дружескими.

Глава 31

Языческий праздник

В течение необычайно теплой осени Восточная Пруссия прощалась со своими древними традициями, которые насчитывали уже 8 столетий. В эти месяцы гладь расположенных в глубине лесов Мазурских озер блестит, словно серебряные щиты, и рыбаки из окрестных небольших деревушек собираются каждый день на берегу, чтобы посидеть с удочкой. Передающиеся из поколение в поколения замки старинных фамилий, чьи предки под сенью креста некогда покорили эти земли, а затем привели к процветанию и достатку, раскинулись под массивными кронами деревьев в их бескрайних парках. В результате войны эти замки немного запустели, никто не ухаживал и за парками, но породистые лошади, которые являлись гордостью округи, все еще бродили по пастбищам. В соборах старинных городов все еще звонили колокола, напоминая людям о вечном, но очень часто в последнее время их звон заглушался воем сирен, возвещавших о воздушной тревоге. В очередной раз с плодородных полей был собран богатый урожай – но никто не знал, когда они опять будут засеяны. Мрачная тень легла над этой землей и над каждым из нас.

В течение осени русские сильно продвинулись вперед в Восточной Пруссии, и, хотя их удалось остановить после упорного сражения возле Мазурских озер, никто не сомневался, что они опять возобновят свои атаки сразу после того, как перегруппируют силы. Учитывая сложившуюся ситуацию, было самое время принять решение о дальнейшей судьбе гражданского населения. Оставить ли его на прежнем месте, чтобы оно попало в руки к русским, или эвакуировать? Обязательную и всеобщую эвакуацию населения было провести не так уж и сложно, но преступный негодяй, ответственный за гражданское население Восточной Пруссии[10], просто запретил это делать. Когда зимой началось крупное наступление русских, немецкая армия, оборонявшая эту территорию, решила прорываться в направлении Силезии, то есть на запад, по тылам русских армий. После того как войска приступили к осуществлению этой операции и сильно укрепленная линия вдоль Мазурских озер была оставлена, этот негодяй внезапно изменил свое первоначальное решение. Затем в сильном возбуждении он бросился к своему хозяину, убедил его запретить армии прорываться в юго-западном направлении и отдал приказ о начале эвакуации. Но на этот раз эта акция была не скоординирована с действиями войск, и эвакуацию пришлось проводить в самой гуще боя. Армия потерпела поражение, а потери гражданского населения достигли громадных величин, хотя точно они не известны и по сей день. Человек, который отдал этот приказ, благополучно скрылся, и его удалось задержать только через несколько лет после окончания войны.

Незадолго до начала осеннего наступления русских в наш госпиталь с инспекцией прибыл командующий армией. Обычно он появлялся без всяких предупреждений, но комендант округа, с которым я иногда играл в «скат», смог меня заблаговременно предупредить в неофициальном порядке. Я встретил генерала при входе в госпиталь, и он попросил меня показать дезинфекционное оборудование, кухню, операционную и палату, в которой лежали раненые.

В этом оборудованном по последнему слову техники госпитале все было на порядок лучше, чем в обычном полевом госпитале. Когда мы вошли в палату, где лежали раненые, генерал приказал своему адъютанту дать им большую коробку сигарет. Затем он обратился к раненым:

– По сигарете за каждую вошь, от которой вы избавитесь!

Я стоял позади генерала и поднял руку, выпрямив средний и указательный пальцы. Этот знак не означал V—Victoria, как у Черчилля, – он просто означал «два». Солдаты сразу же все поняли. Широко улыбаясь, они сказали, что у них нет вшей, но в полдень я, как и обещал, отдал им более двух сотен сигарет. Позднее я узнал, что солдаты даже покупали вшей в соседних палатах. Когда их спросили, есть ли у них какие-нибудь жалобы, солдаты сказали, что почта приходит к ним слишком поздно или не доходит вообще. На следующий день был издан приказ по армии, в котором говорилось, что доставка писем раненым должна быть ускорена.

Когда мы шли обратно к выходу, я сказал генералу, что я оперировал его предшественника. Он резко обернулся назад, а затем начал смеяться. В это трудно было поверить, но всего через 5 минут после того, как он покинул госпиталь, его привезли обратно уже раненого. Его машину обстрелял летевший на бреющем полете истребитель русских. У хирурга есть определенное воинское звание, но бывают случаи, когда скальпель становится символом высшей власти. Командующий армией заявил, что он остался доволен результатами инспекции.

Во время осеннего наступления русских тот маленький город, в котором я руководил окружным госпиталем, был эвакуирован, и монахини, которые там работали, перешли на работу в полевой госпиталь. Я восхищался этими восточнопрусскими женщинами. Они были настолько же стойкими, насколько и добрыми; переносили все тяготы зимы наравне с нами; они отдавали все свои силы уходу за ранеными – неустрашимые, непоколебимые, всегда в хорошем настроении. Если у них иногда выдавалась минутка свободного времени, они пекли кремовые пирожные, громадные, как колеса, так что даже солдатам иногда с трудом удавалось их доесть.

Перспектива эвакуации госпиталя приводила меня в отчаяние – это была сложнейшая задача, для решения которой требовалось найти железнодорожные вагоны. Мокасин и я с грустью думали о нашей прежней роте, обладавшей большой подвижностью. С помощью Матиезена я организовал уничтожение лишнего оборудования, доведя количество грузов до разумных пределов.

В ходе всех этих приготовлений я выяснил, что госпитальный квартирмейстер присвоил себе значительное количество шоколада, сигарет и алкогольных напитков. Кое-что он продал, кое-что обменял, а остальное поделил со своими друзьями. Таких случаев было много, поэтому на них особо никто не обращал внимания. Но к тому времени военные трибуналы находились в состоянии такой истерии, что, если бы я написал рапорт о проделках квартирмейстера, его, скорее всего, приговорили бы к смертной казни. Для подобных случаев партия в своем волшебном словаре нашла слово «саботаж» – и гордилась тем, что за него полагаются самые жестокие наказания. Но все-таки что-то надо было делать. Если это дело выплывет наружу и выяснится, что я не стал писать рапорт, то мне самому придется отвечать за воровство.

Поскольку нам надо было подыскивать новые помещения, я приказал квартирмейстеру явиться ко мне, и теперь он стоял, глядя на меня с противоположного края длинного стола. Это был маленький, толстый мужчина с водянистыми голубыми глазами; полное ничтожество. Он сразу же во всем признался.

Я спросил его:

– Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?

– Да.

– Что?

– Военный трибунал.

– А как ты думаешь, какой приговор тебя ждет?

Его губы скривились. Он знал.

Никогда до этого момента еще ни один человек не находился в полной моей власти. Я начал понимать, что люди имеют в виду, когда говорят, что боятся кого-то до смерти. У меня не было к нему жалости; просто мне было стыдно, что я позволил зайти делу столь далеко.

Я не знал местного военного прокурора, и единственным способом замять это дело было объявить виновного «не в своем уме». Я позвонил психиатру, служившему в штабе группы армий, капитану Регау, и по моей настоятельной просьбе он прибыл ко мне в тот же самый день после полудня. Регау был маленьким жилистым человечком с внимательными, зоркими глазками, сидящими на узком живом лице; у него был интеллигентный нос, а еще в уголках его губ затаилась насмешливая ухмылка. Очень быстро выяснилось, что он был весьма образованным и умным человеком; что он возглавлял медицинскую роту в полку альпийских стрелков; что он был на Таманском полуострове; что он мог без запинки произносить названия типа Старотитаровская; что ему приходилось бывать на фронте в Заполярье. Но все это не имело особого значения, пока мне не удалось выяснить, состоит ли он в партии. Мы располагались неподалеку от ставки фюрера. Теперь, после 20 июля, любое неосторожное слово могло стать опасным. Надо было попытаться выяснить, на какой стороне забора он находится, а уже от этого зависело, стоит ли мне рисковать собственной головой.

Поскольку Регау состоял при штабе очень высокого уровня, где всегда было хорошее снабжение, вряд ли он испытывал недостаток в еде. Поэтому я приказал принести нам кремовые пирожные и кофе. Позднее, когда он отказался выпить водки, ссылаясь на проблемы с пищеварением, я принес бутылку секта (немецкое шампанское). Я открыл бутылку и запустил пробный шар:

– Нам надо разобраться в одном деле, имеющем отношение к коррупции.

Он вежливо наклонился:

– Дело касается вас лично?

– В некоторой степени. Я хочу остаться живым, чтобы принять участие в торжествах по случаю нашей победы.

– Вы собираетесь праздновать ее с помощью секта?

– Мы наверняка будем пить сект – или французское шампанское.

– Лично я предпочитаю французское «шампанское». Его больше можно выпить. Какой это замечательный будет день!

– Это секретное оружие («Фау-1» и «Фау-2») сотворит чудо.

– Точно. Но если нам не удастся им воспользоваться, перспективы у нас отнюдь не блестящие.

Мы продолжали беседовать подобным образом еще некоторое время. Менее чем через четверть часа каждый из нас точно знал, что из себя представляет его собеседник.

Я объяснил, что сделал наш квартирмейстер. Тем или иным способом мы должны были подвести его под параграф 51.2 армейского устава. И без всякого сомнения, выпитая нами бутылка была одной из тех, которую квартирмейстер похитил во время своей преступной деятельности.

Я отвел Регау к пациенту. Уже прошел почти час, а он все еще не возвращался обратно. Я пошел его искать. Как раз в это время он вышел из двери мне навстречу. Он выглядел вполне довольным, похлопал меня по плечу и сказал:

– Он и на самом деле сумасшедший! На самом деле!

Квартирмейстер страдал от острого психоза, который иногда бывает после принятия большого количества определенной жидкости.

Я немедленно выехал к начальнику медицинской службы группы армий. Он уже слышал об этом деле и был очень рад, что на основании диагноза психиатра не придется проводить никакого расследования – это бросило бы тень на весь медицинский корпус. Если бы началось расследование, оно бы дальше пошло своим путем и уже никто не стал бы обращать внимания на мнение психиатра – психологическое состояние обвиняемого военный трибунал мало интересовало. Таким образом, мне удалось избежать того, чтобы фактически совершить убийство, вина за которое терзала бы меня всю жизнь. Вместо этого через 2 месяца я подписал просьбу квартирмейстера об отпуске, когда он вернулся к нам из тылового госпиталя.

Последние осенние бури пронеслись по окрестностям. Деревья, стоявшие вдоль великолепных аллей, устремились в небо голыми вершинами, а все дорожки были покрыты опавшими листьями. По ночам стало подмораживать, и стали кружиться первые снежинки. Рождество – последнее Рождество во время войны – приближалось. Пока мы находились в стране сарматов и скифов, где степные перекатиполе кружатся в немыслимых танцах, мы отмечали Рождество так, как и полагается истинным христианам. Но в этом году, находясь в маленьком городке, основанном некогда рыцарями одного из христианских орденов, мы отмечали языческий праздник.

Однажды я взобрался на колокольню старинной церкви; оттуда я мог видеть вспышки артиллерийских выстрелов вдоль линии фронта, которая проходила всего в 12—15 километрах к югу от нас. Время от времени ветер доносил звуки отдаленной стрельбы. Внизу, в городе, начинался обычный день – людской муравейник. Местные жители были добропорядочными, трудолюбивыми и гостеприимными людьми. Они с охотой оказывали всевозможную помощь раненым, но, казалось, не имеют ни малейшего представления об истинном положении вещей. Они ничего не знали о том, что происходило за кулисами в течение нескольких последних лет войны, они все еще полностью доверяли партии. Я считал, что не следует устраивать рождественские праздники для раненых, но не смог отговорить городского главу.

Торжество проходило в большом зале местной школы, в которой теперь размещался госпиталь. Тяжело раненные лежали на носилках перед учительским столом. Ходячие больные разместились позади них на стульях. В зале стояла расцвеченная огнями рождественская елка. Однако, как выяснилось, пока мы были в России, здесь получили распространение языческие обычаи, что было для нас большой неожиданностью.

Некоторые из этих обычаев могли быть заимствованы у древних пруссов; в конце концов, понадобилось 500 лет на то, чтобы христианское вероучение преодолело расстояние от Мааса до Мемеля. Но большинство из них были совершенно бессмысленными, поскольку были искусственными. Хор, состоявший из молодых и симпатичных девушек, исполнял песни, которые я раньше никогда не слышал, а местный партийный вождь вещал с той же самой кафедры, с которой в течение нескольких поколений научные достижения народа с древней культурой преподавались молодежи.

Через 4 недели школа превратилась в груду развалин.

Глава 32

Воссоединение

Снежные бураны и ледяной холод дополнили общее тягостное впечатление от зимы. Русские перешли в наступление, а немецкая армия в Восточной Пруссии начала двигаться в юго-западном направлении, чтобы попытаться вырваться из окружения. Несмотря на все предписания, гражданское население также начало покидать свои дома. Поток беженцев возрастал с каждой неделей, а когда войска пришли в движение, разгорелось ожесточенное сражение.

Я вспомнил беженцев, которые в 1940 году убегали по дорогам Франции от наступавших немецких войск. Между Сеной и Луарой они были остановлены немецкой армией. Я был поражен контрастом между поведением крестьян, которые со спокойным достоинством ехали в своих громадных повозках, захватив с собой цыплят, скот и собак, и беспомощностью горожан, толкавших перед собой детские коляски, забитые доверху всяким скарбом, или печально сидевших в перегруженных машинах, у которых кончилось горючее. Но тогда всем больным мы оказали помощь. К тому же стояло лето. В конечном итоге все они вернулись домой.

Я подумал о своих болгарских друзьях, которые оставили родную деревню в степях Северного Крыма. Они так и не добрались до своей желанной цели; они никогда не вернутся обратно домой; но во всяком случае, и в горе и в радости они все были вместе. Мужчины из Восточной Пруссии уже в течение многих лет были на войне, и женщинам приходилось все проблемы решать самим; их энергия, выносливость и мужество были выше всяких похвал. Очень часто единственными представителями мужского пола среди бредущих по дорогам потоков беженцев были лишь французские военнопленные, которые работали на фермах у местных крестьян еще с 1940 года. Они могли бы и не трогаться с места. Для них приход русских означал освобождение из плена. Однако они не желали оставаться, добровольно деля вместе со всеми тяготы путешествия в тот момент, когда в их помощи больше всего нуждались те, кому они служили так долго. Они также были преданы идеалам гуманизма.

Первые же успехи русских вызвали настоятельную необходимость перевести госпиталь в более безопасное место, и мы получили приказ двигаться в направлении Кенигсберга.

Мы решили остановиться в одной деревне, единственным свободным зданием, которое смогла подыскать для нас квартирьерская служба, был большой холодный амбар. Когда я прибыл туда, мне стали рассказывать о слишком пронырливой медицинской роте, которая прибрала к рукам все свободные помещения. Как оказалось, это была наша «старая банда». Естественно, Германн тут же вызвался найти для нас теплые помещения в частных домах, и все руководство госпиталя было размещено наилучшим образом буквально через 5 минут. Мы как следует отметили нашу встречу.

После полудня я поехал в штаб дивизии, в последнее время мне часто приходилось это делать; тогда он располагался на территории монастыря всего в нескольких километрах от деревни. Какая радость вновь неожиданно встретиться со старыми друзьями! Я направился прямо к самому начальнику штаба. Варнхаген только мельком глянул на меня и сделал вид, что не заметил. Я сел на стул и сказал:

– Могу я здесь рассчитывать на стакан водки? Погода довольно зябкая.

– Ординарец! Водки для господина медика!

Затем мы похлопали друг друга по плечу; и вскоре Варнхаген поведал мне о совершенно секретном плане, предполагавшем прорыв в юго-западном направлении. В штабе армии не нашлось ни одного человека, который хотя бы словом обмолвился мне об этом плане, и, следовательно, вверенный мне госпиталь неизбежно попал бы в окружение. Количество автомобилей было сокращено до абсолютного минимума, поскольку для них просто не было горючего, русские перерезали пути его подвоза.

Варнхаген улыбнулся и сказал:

– Ты здесь, мой дорогой друг. Почему ты до сих пор не перевелся в тыловой госпиталь?

Должен ли я был это сделать? Я преодолел громадное расстояние от Владикавказа до Варшкейтена, но мне все еще хотелось добраться до Ораниенбургских ворот. Я их не видел ни разу в жизни.

Мы попросились на прием к аббату монастыря, и он принял нас с большой сердечностью. При монастыре находился дом для престарелых, но из-за холодной погоды было невозможно эвакуировать немощных и пожилых людей, поэтому он и его монахи решили остаться вместе с ними здесь. Этот набожный человек с большими, ясными и внимательными глазами, посаженными на испещренное тысячами морщинок пожилое и благородное лицо, был, как и подобает его сану, спокоен и приветлив. Он рассказал историю своего монастыря, которая насчитывала уже несколько веков. Он был уже не первым аббатом, который решил остаться на своем посту перед угрозой вторжения с востока, но, разумеется, в отличие от своих предшественников, принявших мученический сан, он не носил меч и понимал точно так же, как и мы, что его жертва будет напрасной.

Вскоре после нашего разговора монастырь был захвачен частью, состоявшей из одних азиатов, все монахи и находившиеся на их попечении пожилые люди были убиты.

В течение ночи состоявшая ранее под моим командованием медицинская рота вынуждена была уничтожить большую часть находившегося в ее распоряжении оборудования. В качестве подарка я получил три машины, которые, в соответствии с приказом, также следовало уничтожить. Я же, в свою очередь, передал роте значительную часть имевшегося в полевом госпитале запаса простыней, их можно было использовать в качестве камуфляжа на снегу. Я был уверен, что они больше нам не пригодятся.

Я остался с Германном, Самбо и другими членами моей бывшей операционной бригады и беседовал с ними до рассвета. Им предстояло двигаться в направлении Силезии, а мне еще предстояло решить, как я буду выводить свой полевой госпиталь из этого «котла».

При тусклом утреннем освещении рота скрылась в холодном тумане, все лошади и повозки были укрыты нашими простынями. Со стороны они больше всего напоминали китайскую погребальную процессию. Через 2 дня и мы получили приказ готовиться к прорыву. Хорошо, что рота передала нам машины – хотя мне удалось сохранить всего одну из них.

Приказ о подготовке к прорыву не успел дойти до одного из полков пехотной бригады из Хиршбергера. Они прошли походным порядком по коммуникациям русских без единого выстрела, не потеряв ни одного человека, и добрались до своих казарм в Хиршбергере. Как только они туда прибыли, срочно понадобились подкрепления, поэтому их перебросили в Свинемюнде, а оттуда на кораблях обратно в Восточную Пруссию. Итак, через 3 недели они вновь оказались там – и были встречены с некоторым недоумением, смешанным со злорадством.

Я опять поехал в штаб дивизии. Варнхаген представил меня высокопоставленному штабному офицеру, к нам также присоединился и офицер разведки. Собравшись вместе, мы обсудили все возможные варианты выхода из окружения. Судя по тому, как развивалась обстановка на фронте, можно было довольно ясно представить себе дальнейшие действия русских. Мы пришли к выводу, что Кенигсберг, по всей видимости, будет окружен; поэтому лучше всего эвакуироваться не в Кенигсберг, а в Розенберг, небольшой рыболовецкий городок на берегу залива Фришес-Гафф. На память мы все сфотографировались. Я был счастлив.

Мы получили приказ занять позиции в точке, расположенной на берегу Фришес-Гафф, примерно в 12 километрах к западу от Кенигсберга. Русские острие своего удара нацелили на побережье западнее Кенигсберга, чтобы рассечь восточнопрусский «котел» на две части. Большинство частей отходило в сторону Кенигсберга – несмотря на то что у них уже был достаточно большой и неудачный опыт обороны укрепрайонов, большой город всегда привлекает солдат. Во время перегруппировки войск русские танки появились в самых неожиданных местах, и в результате этого ситуация на несколько дней вышла из-под контроля. Больше никакие приказы до меня не доходили, поэтому я решил двигаться дальше на запад. Когда я узнал о том, что в Хейлигенбейле скопилось большое количество раненых и им не оказывают необходимую медицинскую помощь, я отправился туда. Мы нашли заброшенный авиационный завод и на его территории открыли наш госпиталь. Никто не задавал мне никаких вопросов.

Хотя авиационный завод больше не работал, на его территории находилось здание, построенное, судя по всему, совсем недавно и, как мы позднее выяснили, из огнеупорных материалов. Таким образом, несмотря на то что после начала боев здание сильно пострадало от нескольких прямых попаданий, мы, по крайней мере, могли не опасаться пожара.

В течение некоторого времени территория завода использовалась в качестве транзитного лагеря для русских военнопленных, они довели его до такого антисанитарного состояния, что никто не осмеливался заходить внутрь. В течение 2 дней мы очищали и отмывали ее и только после этого приступили к работе. Первым делом мы привели в порядок административное здание. В его подвалах были оборудованы бомбоубежища, которые произвели на нас сильное впечатление своей надежностью и безопасностью. Однако Хейлигенбейль находился в пределах досягаемости артиллерийских орудий русских, так что нам толком так и не пришлось воспользоваться этими помещениями.

В течение последующих нескольких дней относительно стабильная линия фронта была прорвана, и начался заключительный этап боев за Восточную Пруссию. Прошло еще много недель до того момента, когда последний немецкий солдат покинул ее территорию. Очень скоро выяснилось, что опытные специалисты по тактике из штаба дивизии, в которой я служил ранее, оказались правы; маленький порт Розенберг, расположенный в нескольких километрах к северу от Хейлигенбейля, даже не прямо на побережье, стал главным портом, через который производилось снабжение западной группировки войск, а также велась эвакуация раненых.

Имевшиеся в нашем распоряжении 80 коек были заполнены в первый же день после открытия госпиталя, а затем начался такой наплыв больных и раненых, с которым нам еще не приходилось сталкиваться за все годы войны. Затем мимо нас потянулся бесконечный поток беженцев, который не иссякал ни днем ни ночью. Через Эльбинг дорога на запад была все еще открыта, хотя русские уже начали продвигаться вперед и в этом районе. К нам доставляли больных женщин и детей, и опять сон стал для нас недоступной роскошью. Казалось, что наши медсестры не знают усталости, но мы были вынуждены расстаться с ними. Поначалу они отказывались покидать нас – сестра Оттилия объявила, что она срежет свои волосы и переоденется в солдатскую форму, – но приказ надо было выполнять. Их вывезли на самолете и доставили в штаб-квартиру их ордена, располагавшуюся в Галле.

Однажды меня посетил капитан Регау. В течение некоторого времени у него, как у психиатра, просто не было никаких дел, и он не очень уютно ощущал себя при штабе группы армий, к которому он был прикомандирован. Я предложил ему перевестись к нам. Я открыл в своем госпитале психиатрическое отделение, и нам удалось убедить начальника медицинской службы группы армий, чтобы он перевел туда Регау.

За первый месяц пребывания в Хейлигенбейле мы приняли в нашем госпитале – подумать страшно – 13 тысяч больных и раненых. 13 тысяч! Это означает, что ежедневно нам приходилось принимать от 200 до 400 человек. А затем их еще приходилось эвакуировать. Я до сих пор не могу понять, как нам удалось со всем этим справиться.

Глава 33

Организация

Территория, занимаемая западной группировкой войск в Восточной Пруссии, была очень незначительной. Наиболее важным связующим звеном с внешним миром была гавань городка Розенберга; катера и баржи отправлялись оттуда до Пиллау, а раненых на больших судах отправляли в Свинемюнде, в Киль или в Копенгаген. Раненые, прибывавшие в Хейлигенбейль, доставлялись туда из дивизионных полевых хирургических госпиталей. Затем один за другим полевые хирургические госпитали стали переводить в Хейлигенбейль, пока в конечном итоге на крошечном пятачке не скопилось до 20 медицинских рот. Госпитали были постоянно переполнены – до такой степени, что раненые солдаты были вынуждены сидеть просто на ступеньках. Обеспечивать их питанием стало исключительно сложно, но еще сложнее стало обеспечивать им должный уход. И эти проблемы с каждым днем только усугублялись; водители машин скорой помощи иногда часами были вынуждены ездить от одного госпиталя к другому, чтобы сдать раненых. Регау и я по собственному горькому опыту знали, что означает для полевых хирургических госпиталей столь длительное ожидание машин скорой помощи. Большинство из этих госпиталей работало в непосредственной близости от линии фронта и почти все время находилось под обстрелом. На территории авиационного завода располагалось большое число мастерских и различных подсобок, которые вполне можно было привести в порядок, но наш полевой госпиталь был слишком маленьким подразделением, в нем всего служило около 60 человек, и нам постоянно не хватало людей.

Эта зима была гораздо суровей, чем в предшествующие годы. Мастерские и подсобки были разграблены русскими военнопленными, которых охраняла только горстка солдат. Оконные и дверные рамы были выбиты и использованы в качестве топлива, и даже какой-то легкий металлический сплав, который в больших количествах лежал на территории завода, был сожжен замерзающими заключенными. За это их нельзя винить. Но когда для размещения раненых нам понадобились все здания, находившиеся на территории завода, я попросил, чтобы всех русских заключенных перевели в бараки, находившиеся напротив входа на завод. Естественно, что из этого ничего не получилось.

Один из русских докторов, работавший при этом лагере, был родом из Краснодара, и у него слезы навернулись на глазах, когда он узнал, что я бывал в тех местах. Ему выделили палату с больными в нашем госпитале, и он получал столько еды и лекарств, сколько ему было нужно. Тех русских пленных, которые получили ранения во время авиационного налета, мы разместили по двум нашим госпиталям.

Но русский доктор ничем не мог нам помочь в плане того, чтобы вывести всех пленных за территорию завода; тогда я обратился к начальнику местного гарнизона, заслуженному ветерану Первой мировой войны. Он оторвался от кофе… Я получил в свое распоряжение две роты рабочего батальона, которым было приказано охранять территорию завода. Нам пришлось выделять по 20 пар солдат, чтобы сделать охрану достаточно эффективной. Мы отремонтировали очень удобные заводские кухню и столовую, заменили все разбитые окна, завезли несколько машин соломы и приобрели дюжину печек, чтобы обогревать подсобки.

Недостача одеял была ужасающей. Каждую неделю от 100 до 200 одеял исчезало без следа, и нам приходилось посылать специальные группы для сопровождения барж до Пиллау, чтобы быть уверенными, что наши одеяла и носилки вернутся обратно. Каждое утро Регау собирал группу из больных и раненых, способных самостоятельно двигаться, а затем назначал в ней старшего из числа офицеров или унтер-офицеров. Затем он отправлял эту группу в Данциг. На них было страшно смотреть, когда они молча и со злым выражением на лице, проходили мимо нас, но вслух они свое недовольство выражали редко. Иногда мы возвращали обратно какого-нибудь старика, которого излишне усердный капрал включил в колонну, и эффект от этого всегда был умиротворяющим. Мы вообще не отправляли бы этих несчастных подобным образом из госпиталя, если бы не знали, какие неимоверные трудности им придется претерпеть, если они останутся в «котле».

Поначалу они могли добраться до Данцига через Эльбинг, но позднее, когда русские продвинулись дальше, добраться до этого города стало возможным только через Фрише-Нерунг, перешеек, отделяющий Фришес-Гафф от Данцигского залива. Колонны этих несчастных вынуждены были идти по льду Фришес-Гафф.

Большинство пациентов надо было вывозить грузовиками, но подобная задача явно не соответствовала нашим транспортным возможностям. Для спасения тяжелораненых мы вынуждены были меньше внимания уделять больным и легкораненым. Мне даже думать не хочется о том, сколько тысяч раз меня проклинали во время этих переходов по льду.

К колоннам ходячих раненых присоединялись и всякие сомнительные элементы, также стремившиеся вырваться из «котла». В принципе это входило в нашу обязанность – отделять козлищ от овец, но мы были просто не в состоянии справиться с таким ворохом проблем. Когда большие группы мужчин не чувствуют над собой контроля, они становятся неуправляемыми и требуется много усилий, чтобы навести среди них порядок.

Какого нам следовало придерживаться критерия? Среди пехотинцев не было, пожалуй, ни одного, который не заслужил бы отдыха после долгого пребывания на фронте. И приказать ему вернуться обратно на фронт в подобных обстоятельствах означает просто послать его на верную смерть. Большинство солдат в подобной ситуации просто рвали справку о выписке из госпиталя и отправлялись в следующий госпиталь; почти наверняка его приняли бы в один из двадцати госпиталей, которые в то время находились в Хейлигенбейле.

Количество пациентов, лежавших в нашем госпитале, продолжало стремительно расти, несмотря на все наши усилия хоть как-то уменьшить их число; я помню, что в один прекрасный день мы насчитали их 1200 человек. Авиационные налеты случались все чаще и чаще, и нам надо было любой ценой сократить число пациентов. Кроме того, мы испытывали острую нужду в медицинском персонале, поэтому Регау и я занялись его поисками.

Мы держали дом открытым для всех желающих, и Мокасин с утра до вечера готовил кофе и бутерброды. Это стало широко известным в округе, и к нам в гости заходили самые разные люди. Однажды появилась целая бригада хирургов, теперь, по сути дела, никому не подчинявшаяся, так как их дивизия попала в плен к русским, и они сразу же получили приглашение остаться и помогать нам. Однако в любом случае эту проблему надо было решить официально. К счастью, начальнику гарнизона, который так любил кофе, в это время поручили командовать всеми боевыми операциями в районе Хейлигенбейля, поэтому он мог издать любой приказ, который считал нужным. Он приказал вновь прибывшей хирургической бригаде остаться работать в нашем госпитале, поэтому теперь у нас появилась возможность оперировать одновременно на четырех столах. Регау уговорил главного хирурга группы армий, настоящего виртуоза скальпеля, также к нам присоединиться, так что мы получили в свое распоряжение исключительно хорошего специалиста. Однако он начал работать теми методами, к которым он привык в больших тыловых госпиталях, а у нас всего лишь был полевой госпиталь, поэтому та неделя, которая ему понадобилась для того, чтобы привыкнуть к новым условиям, оказалась для него довольно тяжелой.

Мы «захватили в плен» бесхозную транспортную часть, которая имела в своем распоряжении пять больших автобусов. Раньше она работала при тыловом складе, и водители были рады остаться с нами. Иначе у них в любой момент могли конфисковать автобусы, а их направить в какую-нибудь наспех сколоченную боевую часть. Подобная охота на людей в то время стала обычным делом.

Две очень красивых латышских медсестры, которые заглянули к нам, чтобы немного обогреться и выпить по чашечке горячего кофе, остались с нами на 3 недели и помогали своим русским подругам.

Однажды ко мне подошел капитан СС, служивший в службе безопасности; он сказал, что видел, как мы здесь работаем, и, поскольку в данный момент он был не у дел, не мог ли он остаться с нами? Мы предложили ему кофе и сигарет. Да, долгое время он находился в Минске. Да, там он служил в СД! Он хотел бы знать, какого дьявола мы об этом спрашиваем. У нас сложилось впечатление, что уж дьявол точно знает зачем.

– Наши «пани», – внезапно сказал Регау, внимательно глядя на эсэсовца.

От Розенберга до Пиллау во льду залива был сделан проход для барж, но иногда он полностью замерзал, что приводило к остановке судоходства. Тогда для перевозки тяжелораненых нам приходилось пускать по льду «пани». Так назывались двухколесные телеги, которые мы заимствовали у крестьян из соседних деревень. На каждой такой телеге помещалось по двое носилок, а также один или два сидящих раненых. Мы накрывали носилки большими бумажными мешками, обкладывали их раскаленными кирпичами и давали раненым целый термос горячего чая. Если они не попадали в снежную бурю, то путешествие до Пиллау обычно занимало от 6 до 8 часов. Смертность от переохлаждения при этом была сравнительно невысокой.

Поначалу все шло хорошо, но затем крестьяне стали чинить различные препятствия. Мы объяснили суть дела эсэсовцу, и он сразу же все понял. Со своими непосредственными обязанностями он справлялся блестяще. Начиная с этого дня каждое утро перед госпиталем стояло 40, а иногда и 60 «пани». Крестьяне больше не издали ни единого жалобного звука, когда поняли, что имеют дело с человеком из секретной службы.

В целом Регау отправил на телегах, которые удалось добыть капитану, 1200 носилок, при этом потери от переохлаждения пришлось воспринимать просто как неизбежное зло. Иным путем наших пациентов эвакуировать уже было нельзя. Поэтому даже эсэсовец хоть раз в жизни смог послужить под невидимым флагом – в основном, конечно, присущими ему методами.

В течение многих недель мимо нашего госпиталя тянулся нескончаемый поток беженцев, поэтому мы открыли специальное отделение для больных и раненых женщин. Иногда, когда проходила особенно интенсивная переброска войск, армия вынуждена была очищать дорогу от беженцев, и не оставалось другого выхода, кроме как столкнуть их повозки с помощью танков на обочину. После этого женщинам приходилось тащить своих детей на руках, и врачи стали большими специалистами по приведению в чувство детей, которые почти замерзли на руках у своих матерей.

Постепенно поток беженцев иссяк, и мимо нас начал двигаться личный состав армейских тылов. Было странно наблюдать, какое громадное количество частей там располагалось и сколько приписанных к ним тысяч людей пережили всю войну, не подвергая себя, по сути дела, никакому риску. В один прекрасный день эвакуация раненых на баржах из Розенберга в Пиллау полностью прекратилась, со всеми имевшимися в его распоряжении машинами в Пиллау перебрался штаб группы армий, который до этого находился внутри «котла», хотя там вряд ли осталась хоть одна дорога, по которой эти машины смогли бы ездить. Нам понадобилась почти неделя, чтобы ценой неимоверных усилий вывезти на наших «пани» раненых и восстановить нарушенный график. В конечном итоге внутри «котла» остались только боевые части.

Линия фронта приближалась все ближе. Русские начали обстреливать город с помощью дальнобойной артиллерии. Число авиационных налетов также возросло, мы их пережидали в бомбоубежищах под административным зданием. В результате сужения линии фронта количество дивизий, которые присылали своих раненых в Хейлигенбейль, постепенно сокращалось; поток раненых не превышал средние показатели, характерные для крупного сражения. Но даже в этом случае наши медсестры могли себе позволить вздремнуть хотя бы на короткое время только в том случае, если наступало затишье на один или два дня. Уже наступил март, и на улице немного потеплело.

Наибольшую тревогу у нас вызывали пациенты с ранениями в голову; пока они находились у нас, им было невозможно сделать операцию. Уже было несколько случаев прямого попадания артиллерийских снарядов в верхние этажи административного здания, а один угол был полностью разрушен во время бомбардировки с самолета. Было понятно, что войска в «котле» не продержатся столь долго, сколько необходимо для восстановительного периода после черепно-мозговой операции.

Пришлось эвакуировать таких раненых по воздуху. Неподалеку от авиационного завода находился аэродром, однако и он теперь был под обстрелом; там садились транспортные самолеты, которые старались разгружать с максимальной скоростью, а затем они тут же взлетали. Неоднократно случалось так, что, пока мы грузили раненых на машины скорой помощи и доставляли их к центру летного поля, самолеты уже оказывались в воздухе. Не было издано никаких приказов, предписывавших летчикам забирать с собой раненых. Официально эту проблему можно было решить только через ставку Верховного командования вермахта, но, учитывая сложившуюся ситуацию, вряд ли кто-то стал бы этим заниматься. Летчики действовали на основании собственных инструкций; и на самом деле, вряд ли от них можно было ожидать, что под вражеским огнем они будут спокойно сидеть и ждать, пока привезут раненых. С другой стороны, по причине непрерывного вражеского обстрела было невозможно заранее собрать раненых на летном поле.

Решение проблемы нашел наш новый квартирмейстер. Недалеко от Хейлигенбейля он обнаружил сахарный завод, на котором до сих пор хранилось несколько сот мешков сахара, каждый по центнеру весом. Он конфисковал их и предложил командиру авиационной части по одному мешку сахара за каждую вывезенную партию раненых. У летчиков в Германии были семьи, которые голодали; и если летное поле в данный момент не находилось под обстрелом, за мешок сахара стоило рискнуть, хотя уже через 10 минут ситуация могла измениться в худшую сторону. Теперь на всех прибывавших на летное поле машинах скорой помощи находилось четверо носилок, на трех лежали пациенты с ранениями в голову, а на четвертых – мешок сахара. Таким образом нам удалось эвакуировать на территорию Германии всех подобных пациентов до тех пор, пока аэродром окончательно не прекратил свое функционирование.

Однажды мы получили приказ, согласно которому необходимо было делать дубликат больничного предписания на каждого раненого. Долгое время мы не знали, чем был вызван подобный приказ; но затем капрал, которого отправили в Пиллау, чтобы доставить обратно наши одеяла и носилки, выяснил, в чем дело. Корабль с 2 тысячами раненых на борту был торпедирован русской подводной лодкой вскоре после того, как он покинул гавань Пиллау. Он затонул в течение нескольких минут, спасти удалось всего нескольких раненых, а установить личности остальных не было возможности.

Отныне на любого раненого, который поднимался на борт судна, заполнялся дубликат больничного предписания. Вскоре его стали называть «билет для торпеды».

Я распустил роту, которая охраняла территорию завода. Кухня и столовая были разрушены прямым попаданием бомбы во время авиационного налета, и все повара погибли под их развалинами.

Бригада хирургов, которая помогала нам, больше не могла продолжать свою работу, так как здание, в котором они проводили операции, находилось под постоянным обстрелом. Они покинули нас. Командир местного гарнизона, который оказал нам большую помощь, посетил госпиталь с прощальным визитом накануне эвакуации. Телефонная связь была прервана. Когда лед начал таять, мы остались без наших «пани». Капитан СС отправился в Пиллау. Латвийские медсестры решили пробираться в Данциг.

В очередной раз мы остались один на один с русскими. Они были в 8 километрах от нас.

Глава 34

Музыка небес

На территории авиационного завода, рядом с административным зданием, располагался дом, в котором некогда жил управляющий. Мы никогда его не видели – он сбежал при первых же признаках приближения опасности. Из всего персонала на заводе остались только несколько инженеров, мастеров и старых рабочих. С грустью они наблюдали за разрушением завода, которому они отдали много лет своей жизни; и – трогательно и искренне – они делали все, чтобы нам помочь.

Когда стало ясно, что Хейлигенбейль не будет взят русскими с ходу, управляющий прислал из Германии специальный самолет, чтобы забрать все его рыболовецкое снаряжение и несколько чемоданов, забитых туфлями. Летчик пришел прямо ко мне в комнату; он был обаятельный человек и очень переживал о порученном ему деле. Чтобы успокоить его совесть, мы посадили к нему на самолет двух пациентов с ранениями в голову. Туфли мастера Одебрехта, проживавшего в Берлине, на Вильгельмштрассе, были и в самом деле очень хороши. Мы раздали их французским военнопленным, сопровождавшим группы беженцев, и они были очень рады неожиданному подарку.

Регау отправился обследовать виллу директора и вернулся обратно весьма довольным.

– Там имеется радиоприемник в прекрасном состоянии. Сегодня воскресенье. Через полчаса будут передавать симфонию до минор Брукнера. Послушаем?

– Обязательно послушаем.

Мы спросили Мокасина, хочет ли он пойти с нами, и он захватил с собой кофе и водку. Затем направились на виллу директора.

Комната была украшена богато, но совершенно безвкусно; но самое главное, что еще ни разу в своей жизни я не видел радиоприемник таких громадных размеров. За 2 минуты Мокасин нашел кофеварку, а также большие граненые стаканы; все удобно расположились в мягких креслах, просто утонув в них, забросив ноги на стол. Мы точно знали, что больше никто здесь жить не будет. Регау в течение одной или двух минут рассказывал нам о музыке, которую мы собирались слушать. Особенно ему нравилась четвертая увертюра, в которой шорох лесной листвы внезапно прерывается плясками мальчиков. «Находясь в гуще жизни, – говорит эта музыка, – не забывай о смерти». Концерт начался.

И сразу же мир, заполненный кровью и болезнями, опасностями и острыми запахами, страхом и голодом, холодом и отчаянием, отравленный и больной мир, в котором мы жили долгое время, куда-то исчез. Мокасин все еще стоял возле кофеварки, я сделал жест, чтобы он взял себе кресло; он слегка кивнул мне в знак благодарности. Первая увертюра завершилась.

Мы посмотрели друг на друга; никто не сказал ни единого слова; выпили водки. Затем началась вторая увертюра. Однако наше приподнятое настроение вскоре улетучилось; мы все явственно услышали свист летящего крупнокалиберного снаряда, которыми русские в последнее время обстреливали город. Во время адажио мы попытались поймать взглядом этот снаряд. В течение почти 20 секунд мы могли слышать все нараставший свист, как в неком демоническом крещендо; однако он пролетел выше нас и разорвался в стороне. Дом тряхнуло; задрожали кофейные чашки; мы сделали по большому глотку водки.

Через 3 минуты прозвучал свист очередного снаряда, на этот раз он разорвался несколько ближе. Мы вновь посмотрели друг на друга. Пора было спускаться в подвал. Завершилась вторая увертюра.

Идти или не идти? В середине третьей увертюры послышался свист еще одного снаряда, и я спросил Мокасина:

– Пойдем вниз?

Он глянул на меня:

– В этом нет необходимости! Ваше здоровье!

Все выпили, и Мокасин вновь наполнил наши стаканы водкой. Скерцо закончилось.

Регау сказал:

– Теперь наступает кульминация. Многоголосье труб в четвертой увертюре. Вероятно, это и есть «музыка небес».

– Мы ее вскоре опять услышим, – сказал Мокасин.

Регау внезапно обернулся ко мне:

– Мы не можем сейчас уйти. Мы должны услышать это.

По выражению моего лица он понял, что я согласен.

Началась четвертая увертюра, и через мгновение мы услышали сонм ангелов и их хвалы Творцу. Когда увертюра закончилась, мы отправились в бомбоубежище. В коридоре мы увидели десять французских военнопленных. У нас в госпитале уже работал один француз – ранее он был помощником садовника в Хейлигенбейле, а когда тот покинул город, пришел к нам. Теперь он привел к нам еще и своих товарищей – их охранники сбежали, но они не хотели оставаться без дела.

Я произнес короткую речь и сказал им, что они могут остаться вместе с нами, что к ним будут относиться как к немцам и их будут кормить точно так же, как и всех остальных, если они будут ухаживать за ранеными. С их стороны выступил молодой маркиз из Бретани. Он похвалил меня за мой французский и спросил, где я его выучил. Когда я сказал ему, что в течение нескольких семестров учился в Сорбонне, он рассмеялся. Между танками, надвигавшимися на нас с востока, и берегом залива Фришес-Гафф, в последних очагах сопротивления, еще остававшихся в окруженном «котле», в которых гибли вчерашние победители, а вчерашние заключенные завтра должны были стать победителями, это, вероятно, был последний случай, когда вместе смеялись представители двух наций.

Последний раз я был в Париже в 1940 году, через несколько дней после того, как его заняли немецкие войска. Из офицеров нашей дивизии я только один знал город, и они попросили меня устроить им экскурсию. Улицы были пустынными; только из одной трубы вился дымок; чудесный голубой туман, которым в мирное время город был так уютно разукрашен, совершенно исчез.

Мы подошли к Триумфальной арке. Огонь над Могилой Неизвестного Солдата был вновь зажжен всего несколько часов назад; на плите со знаменитой надписью «Здесь покоится французский солдат, погибший за Родину» лежали нарциссы.

Офицеры приложили руки к козырькам, а командир инженерной роты – он воевал под Верденом в чине лейтенанта – положил на камень букет фиалок. Они легли на слово «Родина». Две француженки, одетые во все черное, которые сидели на скамейке рядом с памятником, поднялись со своих мест, а мы, слегка смущенные, отдали честь. Женщины выразили нам благодарность.

Памятник Неизвестному Солдату олицетворяет собой Европу времен Первой мировой войны. Вторая мировая война не оставила после себя такого символа – хотя в известном смысле им можно считать объединенную Европу.

Маркиз следил за погрузкой раненых в машины скорой помощи во время коротких пауз между интенсивными обстрелами – пауз, которые становились все короче и короче, так что под конец у нас была возможность грузить раненых только по ночам. Один за другим все пять имевшихся у нас автобусов были повреждены артиллерийским огнем. Теперь русские находились от нас всего в двух с половиной километрах.

Однажды после полудня в наш подвал спустился один старший сержант и спросил нас, не можем ли мы дать ему хоть немного еды. К счастью, с запасами еды у нас все было в порядке. У него было неимоверное количество наград. Я спросил его, в какой части он служит.

– Пехотная учебная школа.

Регау и я в изумлении переглянулись.

– Что? Подобного рода части все еще существуют? Кто твой командир?

Старший сержант глянул на нас обескураженно. Очевидно, этот вопрос его смутил. Что-то здесь было не так. Я предложил ему присаживаться.

– Давай выпей водки. Ты должен мне рассказать, что случилось. Мы здесь все просто врачи. Никто не собирается тебя выдавать. Итак, кому ты подчиняешься?

Он мрачно глянул на меня и кратко ответил:

– Я не настолько глуп, чтобы подчиняться кому-то одному в такое время. Я просто служу в армии.

– Что ты здесь делаешь?

– Я? Я воюю. Вокруг полно русских. Никто не может обвинить меня в том, что я бежал от них.

– Сколько с тобой человек?

– Тридцать; и все инструкторы; все опытные сержанты.

Я предложил ему остаться вместе с нами. У нас было одно свободное бомбоубежище, хотя и расположенное несколько в стороне, он там мог укрыться вместе со своими людьми. Если придут русские, на территории госпиталя не должно быть ни одного вооруженного бойца; было хорошо известно, что это может закончиться весьма плачевно.

Мы наняли на службу пехотную учебную школу, как другие нанимают труппу артистов. Хотя в определенном смысле они и были артистами – мастера ближнего боя, отлично вооруженные, с ними не могло сравниться ни одно пехотное подразделение русских.

В те дни было не так-то просто пересечь двор. Для начала надо было тщательно обследовать все окрестности с верхних ступенек лестницы.

Однажды там стоял Регау; он был одет в белый халат, а в руке держал молоточек, который обычно используют в своей практике невропатологи. Как раз в это время по двору проходил Мокасин, и когда он увидел Регау, то спросил:

– Мы собираемся отсюда уходить? Или мы здесь остаемся до самого конца?

В последующие нескольких дней русские подошли к окраинам города, и в течение дня на территорию завода пытались проникнуть отдельные группы русской пехоты. В сумерках наши друзья из учебной школы вытесняли их обратно, причем так умело, что сами не понесли никаких потерь.

Однажды к нам в убежище пришел молодой лейтенант из другой дивизии, чтобы реквизировать несколько комнат в административном здании и разместить там их штаб. У нас было достаточно свободного места; число раненых уменьшилось, так как чем ближе к нам подходила линия фронта, тем меньше становилась линия обороны, с которой к нам поступали раненые. Но я отказался предоставить ему помещения для штаба, тогда он стал настаивать. Когда я процитировал ему выдержку из Женевской конвенции, согласно которой боевые части не могут располагаться на территории госпиталя, он не знал, как на это реагировать, и разговор становился все горячее. Но напряжение спало после того, как к нам явился лично командир дивизии. Он добрался до нас пешком. Генерал был крайне удивлен, когда узнал, что в таком месте все еще может располагаться полевой госпиталь, и был к нам расположен исключительно хорошо. Для него Женевская конвенция была не пустым звуком. Он сразу же согласился занять виллу бывшего директора завода, хотя к тому времени она была уже сильно повреждена.

Мы пригласили генерала на чай, и, пока он готовился, лицо у Мокасина было таким же невозмутимым, как и у английского дворецкого. Будучи загнанными в угол, Регау, Матиезен и я не хотели упустить возможности притвориться, что для нас нет ничего естественнее, чем попить чайку в тот момент, когда на пороге стоят русские.

Пока мы сидели подобным образом, внезапно раздался двойной удар, из-за которого мы чуть не попадали со стульев, а свечка, закрепленная на стене, упала вниз. Две пушки нашей батареи шестидюймовых орудий разместились как раз за нашим зданием и открыли огонь по противнику. Естественно, генерал не отказал своим хозяевам в их просьбе и приказал батарее занять другую позицию.

На следующий день вместо штаба дивизии виллу директора занял штаб полка, и, когда мы прощались с генералом и другими офицерами, Матиезен заметил с улыбкой:

– Если кто-нибудь из джентльменов вновь окажется в этих краях, мы всегда будем рады пригласить его на чай!

Однако все промолчали. Молча, как на похоронах, они пожали нам на прощание руку.

В тот же вечер мне было приказано явиться к начальнику медицинской службы гарнизона, и мы все очень надеялись, что, наконец, получим приказ собирать вещи. Я сел в последнюю из оставшихся у нас машин, которая пока еще не была повреждена прямым попаданием артиллерийского снаряда, я держался рукой за открытую дверь, чтобы в случае необходимости можно было выскочить из машины и где-нибудь спрятаться. Однако стрельба на время утихла; только на город было сброшено несколько бомб, впрочем, он и так уже лежал в руинах.

У начальника медицинской службы гарнизона собралось около двадцати начальников полевых госпиталей и командиров медицинских частей, которые все еще оставались в Хейлигенбейле.

Наш медицинский начальник оказался крепким, сухощавым, закаленным в боях старым воином. Он руководил эвакуацией раненых во время отступления из Минска, проявив при этом чудеса организаторских способностей.

Мы уселись вокруг длинного стола. Он встал со своего места и коротко сказал:

– Господа, удержать Хейлигенбейль хотя бы на то время, которое требуется для эвакуации госпиталей и прочих медицинских учреждений, нет никакой возможности. Поэтому приказываю вам всем сдаться в плен русским. Поступая подобным образом, мы действуем в соответствии с условиями Женевской конвенции.

Наступила мертвая тишина. Лица одного или двоих из присутствующих сразу же скривились. Большинство же вели себя достойно.

Итак, пришел и наш черед. Без приказа никто не имел права покинуть то, что все еще оставалось от «котла». Даже если все органы власти уже перестали функционировать, полевая жандармерия наверняка до сих пор охраняет причалы в Розенберге. Зима уже прошла, так что по льду также выбраться не было возможности. Все присутствующие быстро разошлись. Я остался, чтобы кое-что выяснить у начальника медицинской службы; так, я хотел знать, есть ли хоть какая-то надежда получить приказ об отступлении, а также что делать с ранеными. Я спросил об этом полковника. Он сказал, что если мы думаем, что сможем на самом деле эвакуировать всех своих раненых, то он примет меня, как только нам это удастся.

Я вернулся на завод. Регау, Матиезен и старший сержант все еще сидели в нашем маленьком убежище, ожидая меня. Мокасин готовил кофе. Я сел и внимательно посмотрел каждому в лицо. Пока я искал сигарету и поджигал спичку, я повторил заявление начальника медицинской службы гарнизона:

– Господа, удержать Хейлигенбейль хотя бы на то время, которое требуется для эвакуации госпиталей и прочих медицинских учреждений, нет никакой возможности. Мы должны остаться в «котле» и сдаться в плен русским.

Еще до того, как я успел договорить эту фразу до конца, Мокасин достал из кармана банкнот в 50 марок, скатал в трубочку, поджег от свечи и начал размахивать им, крича:

– Могу я дать господам прикурить?

Не дрогнув ни единым мускулом, Регау взял лучину и передал ему. Все начали смеяться.

Глава 35

Между фронтами

Как и вся западная группировка, мы были вычеркнуты из списков личного состава армии. Занавес упал. Нам надо было приступать к изучению русского языка – единственным среди нас, кто неплохо на нем говорил, был старший сержант роты.

В нашем маленьком убежище мы оказались в точно такой же ситуации, в какой, если верить древней восточной легенде, оказался и некий человек из Ассирии, который упал в колодец. Сверху находился угрожавший ему верблюд в виде приказа, который отрезал от свободы; а снизу находился дракон по имени Политрук, который только и ждал возможности, чтобы проглотить нас. Белая мышь День и черная мышь Ночь грызли корни кустов, за которые мы цеплялись. Но, подобно человеку из древней ассирийской легенды, мы нашли успокоение в розе Сегодняшнего Дня, которая все еще благоухала прямо перед нами. Но каждый из оставшихся в нашем распоряжении часов был на вес золота.

Внезапно Матиезен нарушил гробовую тишину и сказал:

– Я помню всю поэму Шиллера «Колокол» наизусть!

Регау засмеялся. Он неважно себя чувствовал – уже несколько дней у него держалась высокая температура, хотя он никому и не говорил об этом. Мы предполагали, что это был рецидив малярии, которой он переболел на Таманском полуострове. Он сказал:

– Неплохо! Вероятно, вы учились в одной из этих современных высших школ. А я учился в классической гимназии. Я выучил наизусть первые двести строк «Одиссеи» в знак уважения к великому творцу.

Он начал цитировать их – и я подумал о возвращении на Итаку.

Я рассказал историю об одном капрале из Саксонии, который воевал в России в 1917 году в составе бригады «Pfeil». Я встретил его в Шанхае в 1924 году. Он сбежал из Сибири через территорию Монголии, и красивая китайская девушка стала его Калипсо. Я не знаю, вернулся ли он когда-нибудь к себе на родину.

Вероятно, ему следовало бы попытаться добраться до Турции через Кавказ, так как путь до Итаки ближе от Стамбула, чем от Китая.

Подобно маленьким мальчикам, забившимся ночью во время бури в палатку, которую они установили в лесу, которые сами себе не желают признаться в том, что они напуганы, мы рассказывали друг другу истории о том, что мы будем делать после того, как вернемся домой. Добрая фея по имени Надежда обещала нам вновь вернуть все то, что мы потеряли. Париж, Пенелопа, дворец Прадо – все эти воспоминания из прошлого стали вожделенной целью отдаленного будущего.

– Я никогда не был во Флоренции!

– Я так и не закончил читать «Тристрама Шэнди»!

– Я никогда не видел Грету Гарбо!

– Я никогда не видел Тосканини в «Ла Скала»!

Вот таким образом, даже не представляя, что нас ожидает в будущем, мы рассказывали друг другу об ошибках и упущениях прошлого.

Нам надо было уничтожить всю документацию, и, по мере того как я страницу за страницей уничтожал свою записную книжку, я мог воочию видеть, как мое прошлое сгорает в пламени печи.

Антуанетта! Я навещал ее в Париже в 1939-м и 1940 годах и стоял перед закрытой дверью ее квартиры на Мон-Валерьен. Консьерж сказал мне, что она уехала в Америку за несколько дней до начала войны.

Доктор Чао Цецин! Мы вместе учились во Франкфурте, а в Пекине я был у него в гостях. Я могу забыть китайские иероглифы, которыми обозначается его адрес в Пекине, но я и так смогу его найти! Его семья жила в этом доме на протяжении 300 лет.

Капитан Финк фон Лабое! Вместе с ним я совершил первое в своей жизни морское путешествие. Наши пути с ним вновь пересекутся где-нибудь в портовой таверне в Антверпене или в Ла-Гуария.

Мы рассказывали друг другу сотни различных историй, которые неожиданно всплывали из самых потаенных уголков памяти. За короткое время все жизненные ценности изменились. Часы стали совершенно бесполезными, но каждый из нас натянул по две пары носков, один поверх другого. Мокасин показал нам, как еще и третью пару обернуть вокруг ноги; это помогало сохранить ноги в тепле, и, кроме того, еще одна пара оставалась про запас.

Необходимо было уничтожить все запасы водки; русским они не должны были достаться. Напившись, они могли натворить все, что угодно. Мы вылили сотню бутылок в раковину, которая находилась в бомбоубежище.

При входе туда мы закрепили большой плакат, на котором по-русски было написано «Госпиталь». По крайней мере, оставался хоть какой-то шанс, что они не станут поливать подвал из пулемета, перед тем как войти туда. Ранее один из госпиталей на некоторое время был захвачен русскими, и когда его удалось отбить обратно, то выяснилось, что с ранеными ничего плохого не случилось, но всех докторов они увели с собой. Нам рассказывали, что немецких докторов сразу же направляли в русские полевые госпиталяи, так как русские поняли, что при тех громадных потерях, которые они обычно несли, их собственные врачи не могли справиться с таким наплывом раненых.

На нашем попечении все еще оставалось двадцать раненых, в последнее время к нам почти не доставляли пациентов. Вряд ли перед нами оставались хоть какие-то боевые части. Во второй половине ночи мы погрузили наших раненых в машины скорой помощи, но водители смогли эвакуировать через порт Розенберга только двенадцать человек. Они привезли обратно восьмерых оставшихся, напрасно прождав в течение нескольких часов следующего транспортного судна в гавани. Причем все это время они находились под обстрелом. Восемь раненых: у нас было достаточно людей, чтобы унести их на носилках. Подбор персонала в нашем госпитале был просто великолепным. Ни о какой дисциплине даже речи не заходило, люди и так делали все, что было в их силах.

У меня и у Мокасина была румынская медаль, на которой имелась надпись «Крестовый поход против коммунизма», – ими нас наградил король Румынии. Мы никогда их не носили, и я вообще забыл о ней, но тут внезапно вспомнил. Выбросить медали! Но подобное решение показалось мне неверным, и я спросил Мокасина, что он об этом думает. Он ухмыльнулся:

– Не выбрасывать, а торжественно захоронить!.

Итак, по крайней мере, хоть эта проблема была решена.

На следующий день начался очень мощный артиллерийский обстрел, с которым мы ранее еще не сталкивались. Мы насчитали до 20 прямых попаданий в здание, и мы ожидали, что первые русские могут спуститься вниз по ступенькам нашего бомбоубежища в любой момент. Регау, которого трясла лихорадка, лежал в маленькой комнате на верхней койке, которые здесь были расположены в два яруса.

У нас все еще оставалась телефонная связь с внешним миром, и именно по телефону мы узнали, что русские предприняли крупное наступление на Хейлигенбейль после полудня, но оно было отбито. Это означало, что у нас в запасе оставалось, как минимум, 12, а может быть, и 24 часа.

Ночью пришел приказ, согласно которому все медики, имевшие квалификацию консультанта, могли покинуть Хейлигенбейль. Помимо Регау, который был главным психиатром группы армий, это также касалось главного хирурга группы армий и патологоанатома.

Я потряс Регау, чтобы разбудить его:

– Давай вставай. Ты можешь идти. Письменный приказ. Тебе зафрахтована каюта по правому борту на нижней палубе рейса Розенберг – Пиллау.

С большим трудом он спустился вниз с верхнего яруса и плюхнулся в кресло. Его веки закрывались сами собой, я пощупал у него пульс; температура была не менее 40 градусов по Цельсию. Он взглянул на меня:

– Мы так долго делили с тобой все беды и невзгоды, так что я не покину тебя и сейчас.

Я пытался переубедить его, но он оставался непреклонным.

Тем временем двое других офицеров уложили свои рюкзаки. С легким разочарованием я обратил внимание, что они заботятся о каких-то вещах в то время, когда они запросто могли расстаться с собственными жизнями. Один из них был блестящим хирургом в военной форме, а другой – блестящим патологоанатомом в военной форме. Но на самом деле никто из них не был настоящим военным.

Я опять подошел к Регау. Он сидел на столе, и Мокасин отпаивал его очень крепким кофе. Я начал ворчать на него:

– Ты что, собираешься позволить этим двум туристам отправиться прямо в лапы к русским! Они никогда сами не найдут дороги в гавань ночью, тем более под таким обстрелом. Только потому, что ты – лентяй!

Регау посмотрел на меня недовольно. Но я продолжал:

– Я хочу тебе сказать одну вещь, мой дорогой друг: если эти двое не доберутся до Пиллау, тебя будет мучить совесть до конца жизни.

По большей части это утверждение имело под собой реальные основания. На самом деле ни в коем случае нельзя было бросать на произвол судьбы ни хирурга, ни патологоанатома, ни один из них не нашел бы дороги, тем более под обстрелом.

Мы уже употребили «неприкосновенный запас» во время ужина. Регау поднялся, застегнул ремень, нахлобучил стальную каску. Мокасин засунул ему в карманы несколько пачек сигарет. Регау пожал мне руку:

– До скорой встречи, старый мерзавец! Будь осторожен!

Он исчез вместе с двумя консультантами во тьме ночи, озаряемой всполохами разрывов, и мы с Матиезеном остались одни.

На следующий день попытка штурма опять повторилась. Сразу же после полудня русские опять попытались атаковать город, но снова были отброшены. Русская пехота находилась на пределе сил, измотанная непрерывными боями, продолжавшимися в течение многих недель.

Ближе к вечеру стрельба немного утихла, и мы стали грузить оставшихся раненых на машины скорой помощи. Затем я доложил начальнику медицинской службы гарнизона, что госпиталь пуст. Эти два дня отсрочки, которые мы неожиданно получили благодаря стойкости немецких солдат, позволили наладить транспортное сообщение, и мы получили разрешение на эвакуацию.

Матиезен приготовил оборудование для временной операционной. Конечно, с ним мы не могли делать лапаротомию, но для ампутаций конечностей оно было вполне пригодно. Мы распределили это оборудование по рюкзакам наших людей, французских военнопленных и русских медсестер. Я приказал не брать с собой личные вещи, и в результате в рюкзаках даже осталось свободное место для лекарств, препаратов и бинтов. Вооруженные пулеметами и винтовками, которые в госпитале остались после раненых, мы стали покидать бывшее административное здание небольшими группами.

Пока мы вышли на дорогу, ведущую в сторону Розенберга, нам пришлось пробираться по неприветливой, изрытой воронками от снарядов местности, мимо разрушенных домов. Все было тихо. Наступило короткое затишье после того, как две атаки русских были отбиты, – по всей видимости, для Регау и его спутников было бы лучше, если бы они остались с нами. Однако они не вернулись обратно и, очевидно, либо погибли, либо все-таки добрались до Пиллау.

На причалах в гавани царил полный хаос. Среди сгоревших машин валялось большое число мертвых лошадей. В наступившей темноте Матиезен склонился над телом убитого солдата.

– Прости, – прошептал он, а затем выпрямился и приложил руку к козырьку.

Наши небольшие группы подходили одна за другой. Возле причалов скопилось много раненых, которых доставили сюда из госпиталей на передовой. Они лежали на открытой площадке, совершенно не защищенной от артиллерийского огня.

Как только прибыли баржи, медицинские части, находившиеся в гавани, погрузили на них партию раненых. Это дало одной из них право также погрузиться на баржи. Оставшиеся лежать на пристани раненые перешли под попечение следующей медицинской части.

Пока мы ожидали погрузки в гавани, ее накрыло несколько артиллерийских залпов, но все дошли до такой степени безразличия, при которой чувство страха полностью исчезает. Мы даже не стали искать для себя укрытие.

Что нам было делать? Сможем ли мы отсюда выбраться? Было весьма сомнительно, что из-за сильного обстрела за оставшиеся ночные часы баржи опять смогут пробиться к гавани. Уже начало светать. Наконец, прибыла предназначенная для нас баржа, и мы погрузились на нее менее чем за 20 минут.

Возле трапа стоял майор полевой жандармерии, и я напрасно пытался вступить с ним в разговор. Когда на борт попытались подняться французские военнопленные, он заорал:

– Кто эти люди?

– Французские военнопленные, которые работали санитарами в госпитале.

– Они остаются здесь.

Складывалась безвыходная ситуация. Майор еще не видел наших русских медсестер. Со всей возможной вежливостью, на которую был способен, я объяснил ему, что дал слово забрать их с собой. Он просто не имеет права позволить мне нарушить свое слово.

Он холодно ответил:

– Они остаются здесь.

Никакие аргументы не действовали.

Я ничего не мог с ним поделать. Хотя он имел точно такое же звание, как и я, но он был в более выгодном положении, так как находился при исполнении своих непосредственных обязанностей.

Оставить французов здесь – какая подлость!

Оставаться здесь вместе с ними – глупость!

Пристрелить этого офицера – убийство!

Капитан баржи приказал своим людям отдать швартовы. Все эти проблемы его не касались. Меня охватило отчаяние.

Внезапно с соседней баржи, которая находилась всего в 20 метрах от нас, донесся страшный шум, и в это же самое время рядом с гаванью раздался грохот от разрыва мин. Майор нырнул в укрытие. Я остался стоять на прежнем месте и был немного удивлен, что он даже не удосужился посмотреть, что случилось на другой барже. Французы и русские девушки запрыгнули на баржу, которая уже отходила от причала, а я запрыгнул вслед за ними. Когда я огляделся, баржа уже находилась в нескольких метрах от причала и кто-то плыл следом за ней. Мы затащили его на борт. Это был Мокасин! Я спросил его, где он был, и он показал пальцем через плечо:

– Шум сам по себе не может возникнуть!

По моему виду он сразу понял, что мне не удастся договориться с майором, и тогда он взобрался на соседнюю баржу и включил там сирену.

На рассвете мы вошли в гавань Пиллау. Мы оказались в очередном «котле».

Глава 36

Эпилог на борту судна

Через две с лишним недели после того, как я покинул гавань Розенберга, я вновь сидел на палубе корабля. Воспользовавшись утренним туманом, это судно покинуло Хелу, морской порт в Данцигском заливе. Стоял конец апреля. Это было хорошее судно, которое в час делало до 18 морских узлов. Никакого конвоя сопровождения не было. Мы были в море одни.

Больные и раненые лежали, сидели и даже стояли на переполненной палубе; вероятно, на борту находилось до 5 тысяч человек. Из них 2 тысячи лежали на носилках в трюме. На юте собрались беженцы. Они молча сидели там, лишившиеся всего своего имущества, с голодными детьми на руках – жертвы войны.

Даже в таких обстоятельствах чуть ли не единственными людьми, которые старались сделать хоть что-нибудь для окружающих, были медики и их помощники – Матиезен между палубами оборудовал операционную. Квартирмейстер нашего госпиталя смог сделать почти невозможное – он добыл в голодном городе Хела такое количество продовольствия, что его должно было хватить на 5 тысяч человек в течение двух-трех дней. На полубаке были установлены три походные кухни, в которых не покладая рук трудились повара.

Я оглянулся назад. Артиллерийский огонь, который русские вели по гавани Хелы из Оксхефта, теперь казался только далекими всполохами. Туман превратился в легкую дымку, которая могла служить прекрасным укрытием от авиации противника. Над кораблем кружились чайки; пока я смотрел на них, я внезапно вспомнил одинокую чайку, которую я видел во время шторма на Азовском море. Ее пронзительный крик, который прорывался сквозь завывания ветра, неким мистическим образом послужил предзнаменованием всего того, что с нами впоследствии случилось.

Море было спокойным. Медленно катились невысокие волны. Все еще существовала опасность того, что на поверхности воды может появиться невысокий пенистый бурун, который сделает по нас залп из этой серебристой дымки, и мы все пойдем на дно. На мостике стояли опытные моряки, которые наблюдали за поверхностью моря с помощью биноклей; если появится пенистый след, все еще была возможность с помощью маневра уклониться от вражеского залпа. Но лично у меня больше не оставалось никаких дел, кроме как вспоминать о пережитом и строить планы на будущее.

Мокасин предусмотрительно догадался захватить одну вещь, которая кушать не просила, но оказалась весьма полезной. Во время посадки на судно мы проходили через кордоны, установленные полевой жандармерией в гавани Хелы, и все без исключения солдаты и офицеры должны были сдать свое оружие. Это делалось потому, что несколько дней назад группа решительных ребят захватила одно судно, покидавшее гавань Хелы, и под прицелами автоматов «убедила» капитана следовать в Стокгольм.

Я был совершенно безоружен, и вскоре после того, как мы покинули гавань, я внезапно столкнулся с разъяренной толпой. Только всеобщая апатия удерживала ее от открытого бунта. Большое число солдат отстало от своих частей, и теперь они превратились в аморфную массу, которой управляли анархические инстинкты. Мокасин предвидел такую возможность. Он затащил меня в угол, а затем движением, которое невозможно описать, засунул руку в свои штаны и вытащил оттуда небольшой изящный револьвер. Он был подвешен у него между ног с помощью веревки. Я засунул его себе за пояс и носил так, как это принято у ковбоев.

Естественно, что от подобного оружия было мало толку, но важен был сам факт его наличия. Мы распределяли еду, и многие солдаты делились с женщинами на юте. Но чтобы обеспечить справедливое распределение продовольствия, мы вынуждены были разбить солдат, находившихся на палубе, на отдельные группы. В такой ситуации наличие оружия действовало весьма успокаивающе. Всем этим солдатам пришлось пройти через невероятные трудности и опасности, и никто из них не собирался ни в малейшей степени опять рисковать своими жизнями, тем более что спасение было уже так близко. Так уж получилось, что в последний раз в ходе этой войны оружие пришлось использовать для того, чтобы убедить солдат некогда доблестной армии не возмущаться при распределении ячменного супа, в котором плавали крошечные кусочки конского мяса.

В стародавние времена войны были не менее жестокими, чем в наши дни; но тогда, во всяком случае, была возможность завершить их без особых жестокостей. Короли могли признать свое поражение. Побежденный король в пьесе Шекспира выглядит вполне достойно; но поверженный тиран не выглядит достойно даже в фильме. Современного тирана – который мыслит себя не иначе как владыкой всего реального мира – надо для начала лишить корней и веток. Даже Диктатор признал этот факт. Поэтому неудивительно, что он отказался признать свое поражение. Поскольку его могущество было отнюдь не символическим, его падение не принесло ничего, кроме громадного числа бед невинным людям.

В Земландии, самой западной области Восточной Пруссии, повторилась та же самая бессмысленная бойня, которая ранее уже имела место в Хейлигенбейле, – полный разгром немецких войск, который был вызван тем, что Верховное командование продолжало делать одну ошибку за другой. Единственное, что осталось неизменным до самого конца войны, так это нежелание высшего командования считаться со здравым смыслом.

Наспех организованная оборона оставшейся не занятой русскими части Восточной Пруссии была сметена в течение нескольких дней. Армия утратила свою боеспособность в результате бессмысленных приказов, страшной паники, а также бессмысленного, хотя и потрясающе мужественного сопротивления.

Как только нам удалось вырваться из «котла» в Хейлигенбейле, даже не успев толком осознать тот факт, что спасены, мы сразу же приступили к работе в Земландии. Я добрался до помещений, которые сумел занять наш расторопный квартирмейстер, отправившийся в Пиллау на несколько дней раньше нас; он уже успел наловить мелкой рыбешки и сразу же начал ее жарить. Я узнал, что Регау находится в Пиллау, и отправил вестового, чтобы тот разыскал его. Он сразу же навестил нас, хотя и был болен. Он выбрался из Хейлигенбейля без особых происшествий. На следующий день ему выделили место на корабле, и он благополучно добрался домой.

Нам потребовалась пара часов, чтобы съесть рыбешку, и этой же пары часов хватило на то, чтобы уберечь наш госпиталь от перевода в Кенигсберг, который вскоре был взят. Когда я добрался до дома, который занимал начальник медицинской службы армейского корпуса, я встретил там командира медицинской роты, который только что получил подобное предписание. Если бы я пришел на полчаса раньше, то его получили бы мы. Нам приказали разместиться в бункерах, где хранились торпеды, в Пейзенском лесу к западу от Кенигсберга, и мы ухитрились делать там хирургические операции в течение последующих двух недель. Однако за несколько дней до начала штурма города нас перевели в Палмникен на побережье Земландии, где я принял под свое начало запасной госпиталь с тремя сотнями пациентов. Этот госпиталь ранее был гражданским. Хотя над нами каждый день на протяжении нескольких недель пролетали десятки русских самолетов, не было отрыто ни одной траншеи. Мы смогли перевести 300 пациентов в Пиллау за 2 дня. Все выглядело так, будто мы здесь застряли надолго, и все ждали, когда начнется наступление русских. Бывшие с нами французы укрылись в бункере, вырубленном в прибрежных скалах, там они собирались ждать прихода союзников. Однажды в вечерних сумерках я отправился их проведать вместе с Матиезеном. Мы стояли у кромки моря. Где-то там, на противоположном берегу Балтийского моря, находились Стокгольм, Европа, свобода. Где-то там люди пили коктейли, любили друг друга, занимались бизнесом. Вероятно, они крутили радио, чтобы узнать, как далеко продвинулись русские, англичане или американцы; когда же, наконец, закончится эта война. Мы молча глядели на серую, непроницаемую гладь воды и внезапно заметили, как вдали появилась маленькая звезда.

Звезда!

Вероятно, она светила специально для нас. И хотя, казалось, в обозримом будущем нашим единственным занятием было служить мишенью для русских бомб и снарядов, а в госпитале имелись тяжелораненые, нам, по крайней мере, удалось угадать верные цифры в азартной игре, называемой «рулетка», в которую и превратилась эвакуация по морю. Вот так мы в конечном итоге и оказались в Хеле. Мои несгибаемые силезцы, невзирая ни на какой риск, загрузили в свои громадные рюкзаки все оборудование, необходимое для временного хирургического госпиталя.

В Хеле я направился к офицеру, ответственному за погрузку всех медицинских частей. Наши шансы на эвакуацию были отнюдь не блестящими; мы прибыли слишком поздно; здесь уже скопилось много медицинских частей, ожидавших погрузки на корабли.

В течение долгого времени Матиезен и я бродили возле эвакуационного штаба, раздумывая, что нам предпринять. Так ничего и не придумав, мы зашли вовнутрь здания. Ответственный за эвакуацию офицер, молодой симпатичный капитан медицинской службы, беседовал с седовласым подполковником, начальником медицинской службы полка. На меня большое впечатление произвела его вежливость, поскольку в то время она уже как-то исчезла из обихода. Когда подполковник ушел, молодой капитан подошел к нам с дружелюбной, но откровенно ироничной улыбкой:

– Вероятно, господа хотели бы отправиться в Копенгаген?

Он сказал это так, словно он был Томасом Куком. Я опять не спал много ночей подряд. Но, несмотря на усталость, я собрался с силами.

– Вопрос заключается не в том, «хотим ли мы». Мы должны туда отправиться. Это приказ.

Через 2 минуты мы сидели у него в комнате, держа в руках стаканы с водкой. Он поведал нам, что ему уже предлагали тысячу марок за отправку, но не это было самым худшим: он видел, как плачут немолодые, повидавшие виды офицеры.

В порту скопилось множество медицинских частей, однако хирургические бригады по-прежнему были в большом дефиците, так как большинство из них остались без оборудования. Но поскольку у нас оно сохранилось, следующей ночью мы погрузились на хороший корабль, который и увозил нас теперь в западном направлении от Хелы.

Однако наша дальнейшая судьба все еще была неопределенной. Мы могли направиться в Свинемюнде, если попадем в очередную переделку. Ночью мы прошли опасный Борнхольмский пролив и только после этого взяли курс на Моенс-Клинт, маяк, расположенный к югу от Копенгагена. На следующее утро мы вошли в гавань Копенгагена.

Когда на горизонте показались шпили городских построек, я понял, что мне удалось выжить. И я решил, что однажды напишу обо всем, что мне довелось пережить.

Я посвятил свой труд памяти тех, кто нес свою службу под невидимым флагом и отдал свои жизни во имя других людей. Их могилы разбросаны по всей земле.

Бог войны освободил не только своих демонов; он отпустил на волю также и своих ангелов. И пока демоны сеют хаос, ангелы спокойно занимаются своим делом.

Никто из нас персонально не виноват в разгуле варварства; однако среди нас нет и абсолютно невинных. И те, кто отдал свои жизни ради спасения других людей, немного облегчили груз нашей ответственности. Поэтому невидимый флаг, под которым они погибли, ни в коем случае не может быть флагом заведомо проигрышного дела; и в этом заключается оправдание их смерти.

Когда мы подошли к причалу, Матиезен поднялся на палубу из своей операционной. Ярко светило солнышко, и его тепло согревало нас. Он слегка толкнул меня, засмеялся и сказал:

– Помнишь ту маленькую звезду!

Мы спустились на берег, чтобы наблюдать за выгрузкой больных и раненых. Мы прошли мимо портовых складов, мимо таможни и вышли в город. Рядом с портом стояла древняя, хорошо укрепленная крепость; была весна, и стены крепости были покрыты яркой зеленью. Мы внимательно оглядели небо. Однако теперь яркий солнечный свет не означал, что скоро начнется бомбежка; весна не означала, что скоро начнется очередное наступление русских.

Мы присели на скамейку, которая стояла рядом с клумбой цветущих тюльпанов. В кустах щебетали птички. Две маленькие девочки, примерно пяти лет, одетые во все белое, прогуливались, взявшись за руки, по усыпанной гравием дорожке, сзади следовала их нянька, держа в руке зонтик. Когда они подошли к двум сгорбленным созданиям, сидевшим на скамейке в своей потрепанной, выцветшей на солнце униформе, дети бросили на них косой, испуганный взгляд.

Мы сидели молча. Нам больше не хотелось ни о чем думать. Затем Матиезен положил мне руку на плечо.

– Точно пара старых степных волков, – сказал он, – сидит на солнышке и зализывает свои раны.

Примечания

1

Скорее всего, автор имеет в виду греко-албанскую границу. (Примеч. ред.)

2

Командующий 11-й армией генерал-полковник фон Шоберт.

3

Явное заблуждение автора.

4

Скорее всего, автор служил в 50-й пехотной дивизии вермахта.

5

Поселок Сенная на Таманском полуострове.

6

Лярд – топленое свиное сало.

7

Автор имеет в виду блок НАТО.

8

Слова истинно греческого стоика.

9

Офицеры по национал-социалистической пропаганде.

10

Вероятно, речь идет о гаулейтере Кохе.


Купить книгу "Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941-1945" Бамм Питер

home | my bookshelf | | Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941-1945 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу