Книга: Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»



Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Андре Каспи

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Можно любить Соединенные Штаты Америки, не восхищаясь Ку-клукс-кланом.

Анри Озер. Живая Америка
Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Предисловие

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»


Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Процветание… Это период одновременно странный и непризнанный. Странный в силу своих контрастов — модернизма и архаизма, раскрепощения нравов и нетерпимости. Непризнанный и даже представляемый в несколько искаженном свете, так как наиболее часто его считают временем Бэббита, [1]«сухого закона» и Аль Капоне.

Следует внимательно проанализировать двадцатые годы и оценить их своеобразие. Можно наверняка считать, что этот период не был яркой страницей в политической жизни США. В самом деле, в первой половине XX века два человека сыграли решающую роль в политической жизни страны: Вудро Вильсон и Франклин Рузвельт. Два блестящих лидера, два выдающихся президента в период войны и мира. Оба познали поклонение толпы внутри страны и за ее пределами и в то же время беспощадную критику некоторых. Вильсон покинул Белый дом в 1921-м. Рузвельт занял его в 1933-м. А между этими двумя датами — ни одного яркого политического лидера на посту президента.

Уоррен Г. Гардинг был весьма заурядной личностью. Став сенатором от штата Огайо, он о большем и не мечтал. Но его жена питала амбиции, которых был лишен муж, а руководители республиканской партии искали кандидата на пост президента, честного и скромного. Времена суперменов в политике прошли. Заручившись поддержкой партии, Гардинг добивается высшего поста. Он победил без особого труда своего конкурента — демократа Джеймса Кокса. В новом кабинете три человека выделялись своей эрудицией и компетентностью: Чарлз Эванс Хьюз, государственный секретарь, Эндрю Меллон, министр финансов, и Герберт Гувер, министр торговли. Ближайшее же окружение президента, «банда Огайо», отличалось алчностью и погрязло в коррупции. В разгар скандала, связанного с результатами расследования их деятельности, Гардинг умирает от инфаркта 2 августа 1923 года. Печальное правление, жалкий президент.

Его преемник — вице-президент Калвин Кулидж. Жесткий, консервативный политик не смог подняться до уровня, соответствующего званию президента. До 1920 года он занимал различные должности в штате Массачусетс, но в 1919-м, став губернатором штата, неожиданно вышел из тени на сцене политической жизни. Кулидж выступил против бастующих полицейских, произнеся фразу, которой аплодировала вся Америка. «Никто, нигде и никогда, — заявил он, — не имеет права на забастовку против общественной безопасности». На следующий день он стал символом закона и порядка, был избран от республиканцев на пост вице- президента, а после внезапной смерти Гардинга становится президентом. К сожалению, его способности как политика были весьма ограничены. Кулидж решал с грехом пополам текущие дела, сохранив вокруг себя большинство советников Гардинга, чем способствовал снижению роли президента и федеральной власти. Он не осознал, что его государство в двадцатые годы больше не представляло собой сельскую демократию XIX века, а если и был вновь избран без труда в ноябре 1924-го, [2]то только потому, что его соотечественники мало интересовались политикой. Нет, Кулидж не был лидером, он был лишен харизмы политика.

Герберт Гувер, [3]напротив, был намного сильнее своих предшественников. Он верил в «твердый индивидуализм» и восхвалял его силу и эффективность. Во время Первой мировой войны он руководил организацией экономической помощи Бельгии, а по окончании войны — продовольственной помощи разрушенной войной Европе. К несчастью для него самого и для американцев, Гувер не оценил всю серьезность экономического кризиса, разразившегося вскоре после его вступления на пост президента. Он, оставаясь либералом, не проявил должной активности и, как большинство других, не смог найти выхода из кризиса. Он надеялся, следуя своей неудачной формулировке, что «процветание — где-то за утлом», будто достаточно некоторых мер предосторожности, призыва к доброй воле, чтобы «обогнуть мыс, и корабль снова поплывет в спокойных водах процветания». Это заблуждение усугублялось еще и тем, что Гувер как политик был не способен заражать своими идеями. У него не было контакта с массами. Напротив, Франклин Рузвельт, выдвинутый демократической партией во время президентских выборов 1932 года, [4]не имел четкой программы, но умел убеждать. Его обаяние покоряло аудиторию и собеседников. Он был симпатичен как личность. Рузвельт провозгласил «Новый курс», и этого было достаточно, чтобы его избрали.

«Возврат к нормальной жизни», провозглашенный республиканцами в 1920-м, который они продолжали защищать в течение последующих десяти лет, оказался обманчивым и иллюзорным. Иной была их международная политика. США отказались от программы Вильсона, вступления в Лигу Наций, подписания Версальского договора, навязываемых альянсов, но они не изолировались от международной жизни. Их волновала проблема выплаты военных долгов. Они считали также первостепенной проблему немецких репарационных выплат. Американские дипломаты участвовали в переговорах, результатом которых явились план Дауэса, [5]план Юнга [6]и мораторий Гувера, предусматривающий отсрочку на один год выплаты всех международных правительственных долгов. В 1921–1922 годах в Вашингтоне состоялась конференция по вопросам разоружения военно-морского флота с участием всех великих держав. Несколько позже был заключен пакт Келлога—Бриана, [7]объявивший «войну вне закона». Таким образом, политика США — это постоянное внимание к происходящему в мире, твердая решимость избегать любых коалиций и международных организаций, но в то же время никакого изоляционизма.

Между тем международная политика составляла сферу интересов ограниченного круга людей: дипломатов, банкиров, бизнесменов. Большинство простых граждан оставались к ней безразличны. Их главные заботы и интересы ограничивались собственным домом, городом, штатом. Остальной мир казался достаточно далеким, если живешь на Среднем Западе или в районе Скалистых гор. Этот мир казался также слишком сложным, излишне запутанным. Не стоило рассчитывать на Гардинга, Кулиджа и даже на Гувера, чтобы вызвать большой интерес общественности. Нет, своеобразие двадцатых годов — не в политической жизни с ее рутиной выборов и интриг, а в тех изменениях, которые произошли в американском обществе, — экономических, социальных, культурных, неожиданно сделавших из США модель, удивившую американцев и порой их дезориентировавшую.

Обратим наше внимание на потрясения и трудности, сопровождавшие эти изменения. Все было не так просто.

Этот период — один из наиболее противоречивых в истории США. Кризис 1929 года, названный Великой депрессией, был тщательно проанализирован и объяснен. Ужасная паника, охватившая Уолл-стрит в октябре 1929-го; телетайпы, не успевающие передавать биржевые курсы, настолько стремительно они снижались; разорившиеся финансисты и отчаявшиеся, выбрасывающиеся из окон…. Таковы более или менее точные картины, проносившиеся в нашем сознании.

Но каково было процветание накануне 1929 года? Период чрезвычайного обогащения, безусловно, время безумного веселья, своего рода Belle Epoque (прекрасная эпоха) для наиболее удачливых, и в то же время век индустриализации, создания общества изобилия и потребления, которое американцы познали первыми в мире. И тем не менее не все было таким розовым в обществе «проносящихся с шумом двадцатых годов». Аль Капоне царил в Чикаго. Ку-клукс-клан сеял ужас в маленьких городках Юга и Среднего Запада. Фундаменталисты требовали запретить преподавание теории эволюции и придерживаться только Библии. «Сухой закон» сильно ущемлял свободу личности и стимулировал гангстеризм…

Рождалась новая эпоха! США, почувствовав головокружение, не решались изменить лицо, как будто страх перед неизвестностью мешал им принять новшества. Следует внимательно рассмотреть контрасты, которыми была полна повседневная жизнь американцев между 1919 и 1929 годами, тщательно проанализировать особенности американской жизни того периода. Это не Америка Гертруды Стайн, Скотта Фиццжеральда или Генри Джеймса. И это не только Нью-Йорк, Чикаго и Филадельфия. Это также Америка Бэббита и Зенита.

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

ПОСЛЕДСТВИЯ КРЕСТОВОГО ПОХОДА

В ноябре 1918 года закончилась мировая война. Американцы участвовали в первом всемирном конфликте XX века. Как англичане, французы и многие другие, они верили, что эта война была первой и последней, что она положила конец всем войнам, и на земле воцарится демократия без границ и каких-либо угроз. Доблестные рыцари могут возвращаться по домам, чтобы им воздали почести, которых они заслуживают. Увы! Последствия крестового похода оказались печальными, смутными и тревожными. За четыре года, даже за несколько месяцев, мир изменился; Америка — тоже.

От мира к войне

США отказались от нейтралитета и вступили в войну не без причины. Когда в августе 1914-го в Европе вспыхнула война, американцы были удивлены, но не проявили желания взяться за оружие. Европа оставалась для них континентом цинизма, местом, где право и мораль подверглись поруганию, открыто или нет. Германия? Блестящая цивилизация, высокоразвитая экономика и милитаристское государство, которое захватило Бельгию вопреки взятым обязательствам.

Франция? Конечно, колыбель Лафайета, [8]чьи подвиги и самоотверженность в борьбе за независимость Америки изучают американские школьники, но в то же время Франция заключила союз с Россией, авторитарной, обскурантистской, гонительницей свобод. Великобритания? Бывшая метрополия, сначала утраченная, а затем вновь обретенная дружественная страна, мать, сначала ненавистная, а затем обожаемая, и в то же время шокирующая имперской политикой в Индии, Ирландии, Африке. Короче говоря, разгоревшийся в Европе конфликт возник по причинам довольно непонятным и, вне всякого сомнения, не совсем нравственным.

Более того, население Америки было весьма неоднородно. С конца XIX века туда устремилась масса иммигрантов. В некоторые годы число прибывших превышало миллион. В период с 1890 по 1914 год более семнадцати миллионов мужчин, женщин и детей пересекли Атлантику в поисках счастья на земле обетованной. Эти новые американцы, еще слабо интегрированные в принимающую страну, с трудом говорили на «приблизительном» английском и жили воспоминаниями, хорошими или плохими, о земле, которую они покинули. Это — американцы с «дефисом»: ирландцы-американцы, немцы-американцы, поляки-американцы и т. д. Какое общее отношение к воюющим сторонам могло бы их объединить? Ирландцы ненавидели Англию и хотели бы помочь своим братьям, оставшимся «там», сбросить британское ярмо. Чехи вспоминали об австро-венгерском угнетении и мечтали о независимости родины. Поляки питали ненависть к России. Итальянцы поддерживали требования королевского правительства. Евреи, в большинстве своем иммигрировавшие недавно, покинули Россию из-за погромов. Впрочем, и те и другие прибыли в Америку с единственной целью — жить там спокойно и в достатке, вдали от ссор Старого Света. Как рекомендовал президент Вильсон, [9]лучше оставаться нейтральными «как в действиях, так и в мыслях». Проблемы Европы не касались США, где демократический режим окреп за пятнадцать лет и превосходил, как здесь считали, все другие демократии за ее пределами. Америка должна выполнить свою миссию: оставаться «надеждой мира» и служить примером гармонично развивающейся индустриальной страны, преуспевающей материально и нравственно. Более того, пацифизм был широко востребован в США, что на какое-то время отдалило страну от полей сражений.

Тем не менее война в Европе повлияла на состояние экономики США. Воюющие страны сначала рассчитывали на то, что конфликт продлится недолго. В Берлине, как и в Париже, надеялись, что все закончится к Рождеству. Подобные надежды оказались трагическим заблуждением. Пришлось рыть окопы, устраиваться в грязи и на холоде, перестраивать производство для удовлетворения военных нужд, совершенно непредвиденных. И тогда США превращаются в своего рода резерв. Если они придерживаются нейтралитета, то не готовы ли они заключать торговые сделки с теми, кто хотел бы приобрести их продукцию? США могли бы продавать продовольствие, медикаменты, зерно, мясо, сахар, железо, сталь, оружие. Нежданная удача для страны, познавшей стагнацию в 1914 году и пытавшейся активизировать экономическую активность за рубежом. В результате американские заводы снова обрели бешеный ритм, а фермеры могли больше не опасаться за ближайшее будущее. С 1914 по 1917 год объем экспорта утроился. Торговый оборот, уже в 1914-м превысивший 435 миллионов долларов, в 1917 году возрос более чем в девять раз. Кроме того, происходит финансовый взрыв, последствия которого продолжают изучать до сих пор. США перестали быть должником Европы. Покупатели должны оплачивать свои покупки. Закончилось время, когда США представляли собой привилегированный рынок для европейских финансов. Тенденция «перевернулась»: наступил черед США стать кредитором. Правда, освободившись от иностранного влияния, Уолл-стрит [10]пока еще не заменил собой лондонское Сити. [11]Но получаемые прибыли вскоре позволят им утвердить свое финансовое превосходство, по крайней мере, в западном мире. Так началась новая эпоха…

Коммерческий нейтралитет тем не менее ставил перед выбором. Превосходство на море принадлежало Великобритании. Ни немцы, ни австро-венгры не могли проходить в американские территориальные воды: их корабли преследовались и уничтожались английским флотом. Поэтому в подобных условиях трансатлантическая торговля с ними вскоре прекратилась. Напротив, коммерческие сделки между США и Великобританией и Францией достигали значительного объема в период с 1914 по 1917 год: их объем увеличился в четыре раза. А так как у покупателей вскоре возникли проблемы с оплатой, то США стали продавать в кредит. В силу обстоятельств США оказывались все больше на стороне союзников, а не Германии и Австро-Венгрии.

Американцы энергично защищали принцип свободного мореплавания. Но стоило произойти инциденту, и напряжение возросло. Торпедирование британского пассажирского судна «Лузитания» 7 мая 1915 года привело к гибели 1200 гражданских лиц, в том числе 128 американцев. Это был первый серьезный инцидент с Германией. Затем возникли другие серьезные проблемы с Англией и снова с Германией. С одной стороны, союзники делают все возможное, чтобы завлечь США в свой лагерь. Для них это жизненно необходимо. С другой стороны, Вильсон старается утвердить мнение, что он не хочет войны. В ноябре 1916 года он был переизбран благодаря лозунгу, провозглашающему пацифистскую программу: «Он не дал нам ввязаться в войну!» А через пять месяцев, 6 апреля 1917 года, Конгресс США проголосовал по рекомендации президента за объявление войны Германии. Это было вызвано решением германского правительства топить с помощью своих подводных лодок не только вражеские корабли, но и нейтральные. В Берлине решили, что для быстрейшего устранения британского превосходства на море следует уничтожать все корабли без разбора. В результате трансатлантическая торговля с этого момента стала невозможной. Над Европой нависла угроза установления германского господства. Право оказалось попрано. Удар был нанесен непосредственно по безопасности, интересам и принципам США.

Таковы были настроения в среде политиков. Деловые круги не всегда их разделяли и не они вовлекли страну в непосредственное участие в войне. Одни, например, вдохновленные подлинным пацифизмом и учитывая личные интересы, предпочли бы поддерживать нейтралитет. Другие, в действительности, были озабочены судьбой Франции и Великобритании, тем более что предоставили им солидные кредиты. К тому же Февральская революция 1917 года в России позволяла надеяться на грядущий триумф демократии в мире. И если в результате войны родится принцип коллективной безопасности, провозглашенный Лигой Наций, то можно считать, что сражались не зря. А что думали простые американцы, мнением которых редко интересуются историки? Трудно сказать. Хотя мы располагаем ценным источником информации. Высшее командование французской армии учредило комиссии по контролю (цензуре) почты. Они просматривали солдатские письма. А некоторые из этих писем приходили из США, и комиссии фиксировали наиболее важные отрывки из них.

Жильбер Шинар, обучавшийся в университете Беркли (Калифорния), писал коллеге из Сорбонны: «Очень часто замечаешь, что наши друзья рассуждают как «боши», [12]верят еще во все теории, которые они усвоили в Берлине и Гейдельберге. Другая догма — это вероломство Англии, а третья — опасность, которую несет цивилизации Россия в случае победы».



Любопытны другие наблюдения, например, француженки из Нью-Йорка: «Масса простолюдинов, прибывших сюда из разных уголков Европы, не обращает никакого внимания на положение дел здесь или на родине. Этих людей не интересует ничего, кроме заработанных денег».

А вот что пишет американка из Денвера (Колорадо): «Когда весь мир хочет убедить меня в том, что война — единственное средство защитить наши права, то, если найдется хотя бы один колеблющийся, нерешительный человек, настроенный избежать войны, я буду поклонницей этого человека и встану рядом с ним!»

Правда, мнения часто менялись, а тенденции, отмечаемые в феврале, отличались от таковых в марте. Были и такие корреспонденты, которые заявляли, что «готовы выполнить свой долг». И наконец, в общем симпатии по отношению к союзникам были намного сильнее симпатий к Германии, причем на восточном побережье США гораздо больше, чем на Западе, интересовались происходящим в Европе.

В мае Шинар еще раз описывал нейтралистский дух на Западе: «В одной школе заставляют учеников петь американский гимн, но запрещают Марсельезу. В другой — убрали французский флаг, который один из преподавателей поставил в своем классе. В третьем — преподавателям заявили, что если они запишутся в армию, то сделают это на собственный страх и риск, и очень вероятно, что они не смогут получить снова занимаемую должность по возвращении».

В общем, многие американцы верили, по словам морского атташе Франции, что «достаточно объявления о вступлении в войну США, чтобы Германия немедленно признала себя побежденной и выступила за мир».

В это время всех угнетала атмосфера тяжкой неопределенности. Американцы чувствовали, будто их загнали в безвыходное положение и вынудили принять ненавистное решение: воевать… и воевать бок о бок с европейскими державами! И делать это на законных и одновременно незаконных основаниях. Убедить колеблющихся — а их насчитывалось много среди квакеров, социалистов, пацифистов и тех, кто симпатизировал Германии и Австро-Венгрии, — задача не из легких, тем более что США не были готовы к войне. Не было армии, экономика с трудом поддавалась конверсии для удовлетворения военных нужд, недоставало энтузиазма или он вовсе отсутствовал. Требовалось объявить мобилизацию мужчин, поднять боевой дух, перевести на военные рельсы экономику. И если это удастся сделать успешно, то, вне всякого сомнения, последствия будут весьма значительны.

Всеобщая мобилизация

С этого момента одно событие за другим потрясали общество. Через шесть недель после объявления войны было принято решение о призыве на военную службу. В США обязательная воинская повинность вводилась во время Гражданской войны 1861–1865 годов, что вызвало массу недовольства, особенно в Нью-Йорке. В 1917 году мужчины, многие из которых родились за пределами страны или были сыновьями иммигрантов, встретили решение о мобилизации, по меньшей мере, без энтузиазма. В то время в США существовала регулярная армия, насчитывающая 130 тысяч человек, но ее нельзя было всерьез считать дееспособной. В армию шли те, кто был не в состоянии делать что-либо другое. Денежное содержание было незначительным, продвижение по службе очень медленным. Население не скрывало своего отношения к армии. В 1916 году один владелец бара в Техасе вывесил на своем заведении плакат: «Вход запрещен для собак и солдат». Можно было бы привести немало свидетельств в том же духе.

Нет, американцев совершенно не привлекала служба в армии. Это подтверждается и следующим сравнением: в 1913 году во Франции насчитывался 1 солдат на 53 жителя; в 1917-м в США был всего 1 солдат на 516 жителей. Совершенно очевидно, что восстановление обязательной воинской повинности не нравилось многим. Против выступили пацифисты, ирландские и немецкие меньшинства, а также канадские французы, обосновавшиеся на севере Новой Англии. Укоренившиеся предрассудки оказались сильны. Спикер Палаты представителей не скрывал общего отношения: «По мнению жителей штата Миссури, существует совсем небольшая разница между conscript (призывником) и convict (заключенным)». И так думали не только в этом штате. Но без призыва на военную службу не будет и армии.

Через десять дней после объявления о вступлении США в войну генеральный штаб рассчитывал иметь 700 тысяч добровольцев, а их насчитывалось всего 4355. А между тем Франция и Англия требовали у Вашингтона отправки в Европу экспедиционного корпуса. Маршал Жоффр, командующий французской армией, уверял, что достаточно 500 тысяч человек. Маршала бурно приветствовали на улицах Вашингтона и Нью-Йорка. «Папаша Жоффр» — это победитель под Марной. Его обаяние покоряло толпу, особенно когда он, выступая, восклицал с забавным акцентом: «I do not speak English. [13]Да здравствуют Соединенные Штаты Америки!» Его компетентность производила впечатление на военных, а журналисты делали остальное, создавая миф о нем как о блестящем полководце. «Нью-Йорк тайме» сравнивали Жоффра с Аэцием, [14]сумевшим остановить гуннов, с Роландом и Оливье. [15]Заканчивалась статья славословием: «Люди видят в подобных необычайно мужественных личностях символ и надежду, ради которых стоит умереть, олицетворение страсти и поэзии, героев, не ждущих наград, способных, по примеру жителей Лиона в дни Французской революции, умереть за идею». И нью-йоркцы горячо аплодировали «человеку, остановившему немцев почти у ворот Парижа». Такова была пропагандистская операция, безусловно, необходимая для того, чтобы сломить последние аргументы против мобилизации. Неоспоримо и то, что союзники с нетерпением ожидали прибытия американцев на поля сражений.

Вообразим на мгновение эту импровизированную мобилизацию. Специальные комиссии спешат организовать просмотр мужчин от двадцати до тридцати лет. Взяты на учет десять миллионов человек. Не все из них будут мобилизованы, так как система основана на принципе отбора, но четыре миллиона найдены пригодными для военной службы. Многие ищут предлог, чтобы не попасть в число отобранных в армию. Молодые люди женятся в спешке, только чтобы избежать казармы. Вспыхивают выступления против мобилизации, как, например, в Нью-Йорке и Монтане. Фермеры Оклахомы, коренные американцы, даже вооружаются, чтобы противостоять мобилизации.

Один американский бизнесмен написал своему другу-французу: «Очень печально, что мы вступили в войну; но теперь, когда это произошло, мы пойдем до конца…. Мы будем участвовать в войне до последнего доллара и до последнего солдата…. Мобилизация проводится энергично. Нам нужно еще несколько месяцев, чтобы обучить новобранцев, а затем мы отправим их «за море», а если понадобится — отправим еще один миллион». Другой, более осторожный соотечественник попытался объяснить мобилизационную заминку: «Нужно время, чтобы подготовить необходимое количество солдат. Как известно, наша страна до сих пор была наиболее мирной в мире, а наша регулярная армия была смехотворно малочисленной для столь огромного государства».

Еще один штрих, свидетельствующий о царившей тогда атмосфере напряженности и борьбы. В октябре 1917-го в Нью-Йорке проходили муниципальные выборы. Кандидат от социалистов получил 21 процент голосов. В предвыборной кампании он настаивал на мире, яростно и неустанно выступая против «массового истребления нашего мужского населения, расточительного разбазаривания наших ресурсов в безумном поиске непостижимой демократии». В Чикаго аналогичный подсчет дал 34 процента голосов за социалистов; в Дейтоне (штат Огайо) — 44 процента; в Баффало (штат Нью-Йорк) — 25 процентов. Естественно, подобное сопротивление мобилизации было недооценено или о нем умолчали. А разве во Франции 1917–1918 годов много говорили об этом?

Мобилизация сопровождалась также пропагандой, пытавшейся поднять боевой дух. Сначала это делалось осторожно. Дескать, война, которую ведут США, — это крестовый поход, это священная миссия, направленная на защиту фундаментальных принципов демократии. Право и справедливость против автократии и варварства… Как только силы Зла будут побеждены, Добро восторжествует. Нет ничего справедливей этой борьбы. К тому же США не сражаются ни за какие новые территории, ни за какое материальное преимущество. Все, чего они хотят, — это мир «safe for democracy» (мир, где царит демократия), руководимый Лигой Наций, сплоченный удовлетворением требований притесненных народов.

В январе 1918 года президент Вильсон выдвигает программу из 14 пунктов. Один из его близких соратников кратко сформулировал убеждения, царившие тогда: «Мы — единственная нация, которая заняла в этой войне позицию, совершенно лишенную эгоизма. Все воюющие державы откровенно рассчитывали на распределение трофеев, тогда как президент Вильсон поднял моральную планку Америки. Намерение нашей страны — помочь остальному миру оказать ему услугу».

Подобная декларация в самом деле не была полностью фальшивой. Но в то же время не все и правда, так как США преследовали цели, каких пыталась достичь любая другая великая держава. Но для среднего американца это было неважно. Он усвоил, что его роль исключительная, а выполнение этой миссии требует самопожертвования, и что за рубежом он сможет понять истинные причины этой войны.

Были и другие, более энергичные способы воздействия на сознание. Был создан комитет информации, целью которого было заставить американцев осознать главные задачи момента. Была введена цензура в прессе. Добровольные ораторы выступали с краткими заявлениями, предпочтительно во время перерывов между сеансами в кинотеатрах. В этой пропаганде, естественно, избегали нюансов. Кто не поддерживает войну — тот агент немецкого милитаризма, их называли «Гансами». Началось преследование «внутренних Гансов», по образному выражению Теодора Рузвельта. Все немецкое вызывало страх или отвращение. Sauerkraut (кислая капуста) называлась теперь liberty cabbage («капустой свободы»). В городе Цинциннати (штат Огайо) решили убрать bretzels (соленые крендели с тмином), которые раньше выставлялись на стойках баров.

Сказалось влияние пропаганды и на медицинской терминологии. Корь называлась German measles. Ни один врач или больной не решались теперь произносить это название болезни со столь «постыдным определением». Стали говорить: liberty measles. Хуже того, стал распространяться страх перед шпионажем. Роберт Ла Фолетт, сенатор от штата Висконсин, голосовавший против вступления в войну, лишился мандата в этом штате и был изгнан из своего клуба. 15 июня 1917 года был срочно принят жесткий закон о шпионаже. Он предусматривал наказание сроком до 20 лет тюрьмы и штраф в десять тысяч долларов для тех, кто мог мешать мобилизации или помогать врагу в распространении ложных слухов, или подстрекать армию к неповиновению. Другое важное распоряжение: федеральная почта имела право отказаться отправлять любую корреспонденцию, которая, по мнению министра, могла бы призывать к предательству, вооруженному восстанию или нарушению законов. В результате пострадало несколько периодических изданий. Это был не запрет на появление, а асфиксия. [16]Нетерпимость приобретала тревожные пропорции. Один кинорежиссер был приговорен к 10 годам тюремного заключения: его фильм был посвящен американской революции, а англичане были представлены в нелестном виде, но ведь Великобритания была теперь союзником США! Юджин Дебс, выдающийся лидер социалистов, произнес пацифистскую речь в июне 1918 года. Результат: судебный процесс и осуждение его на 10 лет тюрьмы.

За месяц до этого президент подписал закон о массовых выступлениях. На этот раз под прямой угрозой оказались свобода мнений, свобода слова. Согласно новому закону только министр связи мог разрешить или запретить использование федеральной почты. В соответствии с новым законом было арестовано 2168 человек, 1055 из них осуждены. Можно рассуждать, завышены или занижены эти цифры. Существенно, что подобная практика была направлена против американских традиций и свидетельствовала о наступлении кризиса. В то время как снижалась толерантность, наблюдался подъем довольно подозрительного и ограниченного патриотизма. В обстановке этой экзальтации началась охота на ведьм.

Тем не менее «материальные результаты» не были огорчительны. США постарались занять достойное место в конфликте. Естественно, недостаточно было только желания создать боеспособную армию. Приходилось преодолевать значительные трудности. Лагерей для военной подготовки недоставало. Необходимо было их срочно создать, а на это требовалось по меньшей мере несколько месяцев. Нужно было срочно изготовить униформу. Не было инструкторов. На помощь пришли французы и англичане — они обучали совершенно неопытных, но полных энтузиазма американских солдат. Вооружение армии находилось также в плачевном состоянии: устаревшие ружья, да и их было недостаточно; совсем мало пушек, пулеметов, танков и самолетов. Тогда Франция продала американцам необходимое вооружение. Союзники также обеспечили США транспортом, необходимым для доставки войск в Европу через Атлантику. Наконец постепенно американские солдаты начали прибывать в порты Франции. К концу 1917 года их насчитывалось около 150 тысяч. Этого было явно недостаточно. Через три месяца их численность удвоится. Наконец с весны 1918-го все силы были задействованы. В июле во Франции уже насчитывался миллион американцев, а в день подписания перемирия — два миллиона.

Экспедиционные корпуса сыграли решающую роль в победе, несмотря на их слабость. Они обеспечили союзникам численное преимущество и несколько важных побед Появились они на фронте довольно поздно, поэтому их потери относительно невелики по сравнению с армиями союзников. С1914 по 1918 год на полях сражений погибло 50 тысяч американцев, 1 миллион 400 тысяч французов, 1 миллион 600 тысяч немцев и 120 тысяч бельгийцев. И тем не менее американцы были убеждены, в основном справедливо, что без их участия исход войны был бы иным. Французы и англичане возражали, особенно после перемирия, заявляя, что Pix союзники из-за океана сыграли незначительную роль, так как война продолжалась уже тридцать два месяца, когда Конгресс США проголосовал за объявление войны, а в течение девятнадцати месяцев пребывания американцев в Европе они не были достаточно активны, за исключением последних сражений. Подведение итогов вызывало у них огромное раздражение.

Следует отметить еще один аспект. Экономическая мобилизация тоже сыграла решающую роль. США экспортировали зерно, сахар, сырье, металлы, машины, бензин, что способствовало общей победе. Кроме того, с апреля 1917 года США предоставили союзникам заем в десять миллиардов долларов. В стране наблюдался бурный рост экономики. Работа предоставлялась всем, даже неграм с Юга США, — этого требовала интенсивно развивающаяся промышленность Севера и района Великих озер. С 1915 по 1918 год реальные доходы населения возросли на 25 процентов. Фермеры немного страдали от налогов на продажу пшеницы, но запросы на пшеницу были столь высоки… Стоило производить, чтобы продавать. Правда, инфляция поглощала часть прибыли, хотя ее пытались тормозить налогами и национальными займами. В любом случае, Федеральное правительство предприняло шаги по государственному регулированию экономики. В исключительной ситуации — исключительные меры оздоровления экономики. Государство взяло под контроль железные дороги и флот, финансировало военные закупки, контролировало расходы сырья, внимательно следило за отношениями между рабочими и нанимателями. Федеральное правительство курировало также область потребления, призывая к экономии. Герберт Гувер, глава администрации по контролю за продовольствием, рекомендовал согражданам экономить продукты. Расточительное отношение к продуктам расценивалось как предательство. Введен был контроль за расходом топлива, экономным использованием угля. Это тем более важно, так как зима 1917/18 года была суровой. Замерзали водопроводы и озера. Сообщение по железным дорогам прерывалось из-за снежных заносов. Движение по автотрассам прекращалось после сильнейших снегопадов. В пятницу 18 января и четыре следующих дня, а затем каждый вторник в течение девяти недель промышленные предприятия на востоке Миссисипи были вынуждены сокращать потребление угля. Остановка предприятий по воскресеньям была обязательной, за исключением военной промышленности. Американка из Бостона в своем письме во Францию так описала напряжение среди соотечественников: «Влияние войны сказалось на нашей жизни; мы отправляем слишком много угля и провизии в Европу. Наши ресурсы сокращаются и многие страдают».

Самопожертвование, страдания, усилия — вот слова войны, которые американцы не употребляли уже долгое время; эти слова объясняли, на какие жертвы нужно идти во имя общей победы. К счастью, рост экономики явился хорошим стимулом. Что собой представлял хороший американец в 1918 году? Он или сражался где- нибудь в Европе, или, оставшись в стране, производил продукцию для войны, ограничивая себя во многом и питая уверенность в том, что задача Америки — помочь цивилизованному миру.



Завершение крестового похода

Крестовый поход завершился внезапно 11 ноября 1918 года. Переговоры о перемирии начались за месяц до этого, но сражения продолжались. Американские солдаты, преодолев первоначальную неопытность, начали наступление на Седан. Командующий американским корпусом генерал Першинг определил главную цель наступления — Берлин. Близок день, считал он, когда американский экспедиционный корпус станет основой союзнических армий, а президент Вильсон — бесспорным лидером коалиции.

Нет сомнения, что известие о перемирии вызвало огромный энтузиазм у всех американцев. Но США напоминали стайера, который, набрав темп для преодоления пятикилометровой дистанции, был вынужден остановиться, пробежав один километр. Какое количество неизрасходованных резервов! Сколько неудовлетворенных амбиций! А затем сожаления быстро исчезли и возникло совершенно иное чувство. Так как война закончилась, настало время вернуться домой и снова привыкать к «нормальному образу жизни». Великий крестовый поход завершен.

В ноябре 1918-го американцы ощущали себя одновременно богатыми и победителями и вели себя так, словно ничего не произошло в мире с лета 1914-го. В то же время они были глубоко убеждены, что истинные победители — они, и считали неудивительным, что союзники недооценивают важную роль американцев, поскольку, как правило, всегда стараются избежать ответственности за поражение, но спешат приписать себе решающий вклад в победу. В сущности, в этом и заключались корни разногласий в Старом Свете. Но главным было заставить Германию и Австро-Венгрию согласиться на перемирие.

Добрые дружеские отношения времен войны сохранялись недолго, разве что в воспоминаниях. Американцев встречали во Франции с распростертыми объятиями. Они, в свою очередь, проявляли большую симпатию к населению, сочувствовали рассказам о тяжких испытаниях, выпавших на долю Франции во время войны, играли с детьми, угощали их сладостями. Они влюблялись во француженок, что привело к многочисленным бракам в 1918–1919 годах. Перемирие изменило все. Грубые, транжиры, невоспитанные эти американцы! Скупые, лицемерные, грязные эти французы! Солдаты Першинга, оккупировавшие Рейнскую область одновременно с англичанами и французами, находили немцев чистоплотными, полными достоинства, жертвами грубости победителей. Одним словом, французы больше не нуждались в sammies («самми»). [17]А американцы, покинув froggies (лягушатников), [18]мечтают скорее вернуться в Новый Свет.

Возвращение произошло в кратчайшие сроки. За несколько месяцев почти все экспедиционные корпуса покинули Европу, за исключением подразделений на территории Германии. Вернувшиеся войска встречали аплодисментами. В Нью-Йорке израсходовали тонны бумаги для выражения своей признательности и восхищения. Всюду, в больших и маленьких городах, как только появлялись войска, тысячи людей высыпали на улицы приветствовать их. И, действительно, было чему радоваться — американская армия XX века родилась! США стали теперь полноправным членом сообщества великих держав. С этой точки зрения, не стали придавать особого значения событиям 1917 года. На Востоке — революция большевиков и рождение Советского государства. На Западе — участие американцев в европейской войне впервые с момента существования независимых Соединенных Штатов Америки. А между ними — ослабевшая Европа, перекроенная в соответствии с национальными принципами и интересами великих держав, более неспособная диктовать свои законы миру.

Между тем среди большинства американцев гордость за победу сопровождалась поразительным безразличием к судьбам Европы. Президент Вильсон предложил союзникам свои знаменитые «Четырнадцать пунктов», а Германия обратилась к нему с просьбой быть посредником в переговорах о перемирии. Вильсона бурно приветствовали в Париже, Риме и Лондоне. Его именем называли мосты, авеню, даже детей. Все это было очень отрадно. Однако американцы слабо понимали важность идей Вильсона. Переговоры в Париже, неизбежные уступки, секретная дипломатия, коллективная ответственность в составе Лиги Наций — на самом деле это их не интересовало и даже вызывало некий страх. Американцы 1919 года вовсе не имели желания ни превратиться в полицейских мира, ни даже заботиться о мире. Пацифизм снова набрал силу и овладел массами. Разочарование, вызванное державами- победительницами в Европе, усилило безразличие к международной политике, тогда как конфликт между демократами и республиканцами обострил напряжение и усложнил ситуацию внутри страны. Наконец, в сентябре, после поездки с выступлениями по Западу США, Вильсон тяжело заболел и лишился возможности убедить соотечественников в своей правоте. Мнение американцев резко изменилось — война была всего лишь эпизодом, отклонением от «нормальной жизни».

И все же это была лишь видимость, по крайней мере, в плане экономики. Конечно, война стоила дорого. Согласно оценке в ту эпоху, расходы достигли двадцати двух миллиардов долларов за девятнадцать месяцев ведения войны, или полтора миллиона в час, как писали газеты. Для Франции они составили 26 миллиардов; для Великобритании — 38 миллиардов; для Германии — 39 миллиардов. Но валовой национальный продукт США возрос с 38,9 миллиарда долларов в год в 1912–1913 годах до 71,6 миллиарда в год в 1917–1921 годах. Торговый флот США составлял 4,4 процента мирового тоннажа в 1914 году; в конце войны он достиг 15 процентов. Долг Европы Соединенным Штатам составлял 10 миллиардов долларов. Успешное развитие фермерских хозяйств, а также полная занятость рабочих на предприятиях способствовали росту накоплений, что, в свою очередь, стимулировало торговлю. В течение многих месяцев спрос превышал предложение, так как абсолютным приоритетом была военная продукция. Теперь американцы были готовы наброситься на товары народного потребления. Однако возникли проблемы. В середине ноября 1918-го правительство решило, что государственный контроль экономики больше не оправдывает себя. Деловые люди предоставляли свои услуги федеральным органам все время, пока длился военный конфликт, получая за это символическую зарплату: один доллар в год. Как только было подписано перемирие, они закрыли конторы и занялись собственным бизнесом или отправились отдыхать во Флориду Контроль исчез так же быстро, как и контролеры. Рассказывают, что некоторые административные органы настолько быстро прекратили свою деятельность, что не успели даже заплатить машинисткам.

Последствия экономической демобилизации можно было предвидеть. Промышленное производство немного снизилось, так как было необходимо перейти от военной продукции к мирной. Затем, по окончании реконверсии, наметился новый подъем в соответствии с гражданскими запросами и удерживался на высоком уровне до второго триместра 1920 года. Безработицы удалось избежать, по крайней мере, в то время. Но цены возросли, и в каких пропорциях! Индекс оптовых цен (если принять за 100 в 1913-м) достиг 195,7 в 1918-м, 203,4 в 1919-м и 227,9 в 1920-м. Сельскохозяйственные продукты подскочили с индекса 206,3 в 1918 году до 221,9 в 1919-м. Это отразилось на ценах на отдельные продукты. Если литр молока стоил 9 центов в 1914-м, то в 1919-м он стоит уже 15 центов. Фунт говядины поднялся в цене с 27 до 42 центов; фунт масла — с 32 до 61 цента; дюжина яиц — с 34 до 62 центов. Цена на обувь возросла в 4 раза. [19]Общество было больше не в состоянии контролировать рост цен. А какова реакция покупателей? Они реагировали мгновенно, в смятении покупали меньше. Они отказывались платить слишком высокую цену за аренду. Уильям Мак Аду, министр финансов в кабинете Вильсона, сфотографировался в брюках с заплатами. Газеты восхваляли достижения некоторых хозяек, ухитряющихся прокормить семью на 50 центов в день. По правде сказать, потребление находилось еще в зачаточном состоянии. И основная часть зарплаты рабочих, служащих и фермеров поглощалась ростом цен.

Безусловно, именно эти проблемы являются наиболее характерными для той эпохи. Победители, жаждущие забыть обязательства, налагаемые победой, обогатившиеся в национальном плане, но не имеющие опыта управления экономикой, не понимают, почему война потрясла и круто изменила их привычки, их образ жизни. В послевоенный период наступает тяжелый многоликий кризис.

Год забастовок

1919 год — это год забастовок Они следовали одна за другой, потрясая поочередно все крупные города Востока, Запада и Великих озер, нарушая нормальный ритм жизни. Каждый месяц где-нибудь происходила крупная забастовка. В январе бастовали докеры Нью- Йорка, затем рабочие легкой промышленности, потребовавшие повышения зарплаты на 15 процентов и 44-часовой рабочей недели. В феврале произошла всеобщая забастовка в Сиэтле (штат Вашингтон) в поддержку рабочих судостроения. Работа скотобоен была практически парализована забастовкой 86 тысяч рабочих, поэтому пришлось в срочном порядке удовлетворить их требования по повышению зарплаты. В марте в ста пятидесяти городах штата Нью-Джерси остановился общественный транспорт. В апреле железнодорожники добились частичного удовлетворения своих требований. В июле забастовали работники табачных фабрик Нью-Йорка, затем рабочие ремонтных мастерских на железной дороге в Чикаго, наконец, общественный транспорт в Бостоне и Чикаго. В августе бастовали железнодорожники Вашингтона, работники метро и наземного транспорта в Бруклине, актеры Нью-Йорка, рабочие железных дорог Новой Англии. Перечисление можно продолжать до бесконечности, и просто невозможно дать исчерпывающий список забастовок.

Можно было бы подумать, что американцы начали привыкать к неудобствам, вызываемым многочисленными забастовками. Вовсе нет. Самые впечатляющие были еще впереди. В сентябре снова приостановили работу пожарные службы и типографии Нью-Йорка. Ничего необычного. Но в Бостоне забастовали полицейские. Их зарплаты практически не повысились в ходе войны. Им все труднее становилось кормить семью, платить за жилье и покупать одежду. Более того, они узнали, что их коллеги в Лондоне и Ливерпуле объединились в профсоюз и решили приостановить работу. Почему не сделать этого в Бостоне? Сначала они решили создать свой профсоюз, что и было сделано 15 августа. Полицейские Бостона присоединились к Американской федерации труда, наиболее крупному профсоюзному объединению США. Городской муниципалитет был поставлен в тупик. Что делать? В США еще никогда не было профсоюза полицейских. Как бы то ни было, для них это лишний козырь при проведении переговоров о повышении зарплаты. Муниципалитет опасался также, что создание профсоюза полицейских вызовет постоянное напряжение и превратит полицию в одно из профессиональных объединений подобное другим. Назревал серьезный конфликт.

26 августа девятнадцать полицейских предстали перед административным судом. Официальный повод: неповиновение шефу полиции, запретившему создание профсоюза. Действительная причина: арестованные были руководителями созданного профсоюза. Посредники попытались добиться согласия муниципалитета на профсоюз, который не был бы связан с Американской федерацией труда. Попытка не увенчалась успехом. Переговоры были приостановлены. 9 сентября в 17 часов началась забастовка. Более тысячи полицейских, из общего числа — полторы тысячи, прекратили работу. Никогда еще ничего подобного не случалось. Всех охватила паника. Опасались, что немедленно начнутся грабежи и убийства; начались всякого рода нападения на граждан. Магазины спешно закрывались, а их владельцы вооружались, готовясь к нападению. Наступили тяжелые времена. На пустынных улицах в отсутствие полиции появились грабители, хватавшие все подряд. Горожане создали отряды самообороны. Но этого было недостаточно. Грабежи продолжались. Мэр решил обратиться за помощью к национальной гвардии. Вопреки своему названию, заимствованному у Франции, национальная гвардия не являлась федеральной силой. Это была армия, которая в мирное время находилась под командой губернатора, а во время войны и в исключительных ситуациях — под командой президента США. 10 сентября национальная гвардия штата Массачусетс попыталась остановить беспорядки, что сразу ей не удалось сделать. В результате столкновений были двое погибших и многочисленные раненые. Но 11 сентября губернатору удалось взять ситуацию под контроль. Он обратился к жителям города с настоятельным призывом к порядку, распределил солдат национальной гвардии в те места, где прежде дежурили полицейские, и использовал ветеранов войны.

12 сентября наконец воцарилось спокойствие. Бостон облегченно вздохнул, Америка тоже. Анархия была приостановлена. Но бастующие не могли вернуться к работе. Муниципалитет по-прежнему отказывался признать их профсоюз и тем более их право на забастовку. Президент Американской федерации труда выступил посредником, пытаясь добиться хотя бы восстановления забастовщиков в должности. И тут молчаливый, мрачный губернатор Кулидж произносит знаменитую фразу, попадая в самую точку: «Никто, нигде и никогда не имеет права на забастовку против общественной безопасности». Большинство горожан кричат ему: «Браво!» Президент Вильсон присылает ему поздравительную телеграмму Бостон спасен. А Кулидж становится знаменитым и вскоре избирается вице-президентом США.

Не успели американцы успокоиться, как разыгралась новая драма. На этот раз на Среднем Западе. Касалась она не полицейских, а металлургов. Корпорация «Юнайтед Стейтс Стил корпорейшн» (U.S. Steel Corporation) занимала ведущее место в производстве стали в стране. Она была создана Эндрю Карнеги и в 1902-м перешла к Джону Пирпонту Моргану, наиболее влиятельному банкиру той эпохи. Эта корпорация — огромный холдинг, располагающий впечатляющими финансовыми возможностями, бастион торжествующего капитализма. Корпорация получила огромные доходы за счет выполнения военных заказов и постоянного роста производительности труда. Пример: рабочая неделя в черной металлургии составляла в среднем 68,7 часа в 1919 году, тогда как в 1910-м — в среднем 67,6 часа. Половина рабочих работала по 10–12 часов в день, а некоторые — еще по 24 часа каждое второе воскресенье. Несмотря на такой напряженный ритм работы, заработная плата 60 процентов рабочих была ниже прожиточного минимума. Причем малейшее недовольство рабочего тут же приводило к его увольнению. Инструкции требовали от бригадиров максимальной строгости и дисциплины.

Если дирекция вела себя таким образом, значит, она чувствовала вседозволенность, пользовалась солидной поддержкой в среде политиков, включая наиболее влиятельных, и ей не противоречили профсоюзы.

С 1901 года корпорация U.S. Steel сумела запретить создание любых профсоюзов. В других компаниях черной металлургии существовала организация рабочих, которая защищала коллективные интересы, но в нее входили только высококвалифицированные рабочие, каких было меньшинство, да и их число постоянно уменьшалось. На конгрессе Американской федерации труда в июне 1918 года было принято решение о создании профсоюза рабочих черной металлургии. Был создан организационный комитет во главе с Уильямом 3.Фостером и разработана программа действий: признание профсоюза, упразднение 12-часового рабочего дня, повышение зарплаты до прожиточного уровня жизни, право на коллективные переговоры, роспуск профсоюзных организаций, созданных самими компаниями. Шаг за шагом, в течение следующих месяцев, стали создаваться профсоюзы в черной металлургии. В июне 1919 года профсоюз насчитывал уже сто тысяч рабочих. Не так уж много, но, возможно, уже было достаточно, чтобы привлечь внимание общественности к тяжелым условиям труда в черной металлургии, что повлекло бы вступление новых членов в профсоюз.

В августе профсоюз выдвинул требования руководству U.S. Steel. Отказ был полный и незамедлительный. Не могло быть и речи о переговорах. 10 сентября профсоюз принял решение о всеобщей забастовке. U.S. Steel не изменила своего отношения к происходящему. 22 сентября началась забастовка в Чикаго и окружающих городах. Какое число рабочих прекратило работать? 280 тысяч из общего числа 350 тысяч, как уточнили профсоюзы. Руководство предприятий утверждало, что намного меньше — максимум 20 процентов.

Забастовка распространялась неравномерно. В Питсбурге в ней участвовало совсем немного рабочих. В Хоумстеде и Нью-Кастле (штат Пенсильвания) вмешались охранники компании, что привело к гибели пятерых рабочих. В Баффало — снова жертвы и много раненых. 29 сентября забастовка вспыхнула в сталелитейной компании Bethlehem Steel — каждый четвертый рабочий покинул свое рабочее место. В Чикаго вынуждены были закрыть заводы Джонса и Логлина. В Гари (Индиана), рядом с Чикаго, федеральные войска заняли мастерские. В Западной Вирджинии 4 тысячи рабочих прекратили производство стали. Несмотря на многочисленные забастовки сталелитейщиков, производство стали все же не прекратилось, хотя и шло, конечно, гораздо более низкими темпами.

С самого начала забастовка была похожа на сражение «глиняного горшка с железным котелком». Кроме того, руководство умело прекрасно манипулировать общественным мнением, оно утверждало, что Фостер принадлежит к левому крылу Американской федерации труда и симпатизирует социализму. А может быть, он является агентом международного коммунизма? В самом деле, с 1928 года Фостер будет кандидатом компартии на президентских выборах, но в 1919-м он пользовался поддержкой руководства Американской федерации труда и был действительно популярен среди рабочих-сталелитейщиков. Не являлся ли он одним из пропагандистов революции большевиков? Этому не было доказательств, да и условия труда в сталелитейной промышленности являлись, безусловно, лучшим пропагандистским козырем. Пресса, особенно та, которая защищала главные финансовые и экономические интересы, была полна фактов, основанных на слухах, причем необоснованных. Впрочем, и сенат вел собственное расследование и пришел к заключению, что о роли «красных» в забастовочном движении нельзя сказать ничего определенного, а требования рабочих абсолютно законны.

Как бы то ни было, но утверждалось мнение, что Фостер — опасный радикал, занимающийся подрывной деятельностью. В это поверил даже президент Американской федерации труда. В ноябре забастовщики стали проявлять признаки усталости. В конце концов было решено снова начать работу 9 января 1920 года. Забастовщики потерпели поражение. Пройдет еще два десятилетия, прежде чем в черной металлургии будет, наконец, признано профсоюзное движение.

Но в момент, когда бастующим металлургам пришлось смириться с поражением, началась забастовка шахтеров. Шахтерам, добывающим антрацит, повышали зарплату, а тем, кто добывал битуминозный уголь, нет. Оказалось, что эти шахтеры подписали в августе 1917 года соглашение, действующее до марта 1920-го и запрещающее им прибегать к забастовкам. Это соглашение, подписанное в военное время, теряло силу, поскольку война закончилась. Но юридически США еще не объявили отмену военного положения. Профсоюз шахтеров подготовил новые требования: шестичасовой рабочий день, пятидневная рабочая неделя, повышение зарплаты на 60 процентов в связи с возросшей стоимостью жизни. Забастовка началась 1 ноября. Федеральное правительство добилось судебного «предписания», требующего вернуться к работе. Руководство профсоюза рекомендовало шахтерам приступить к работе, причем им повышают зарплату сначала на 14 процентов, затем — на 27.

Забастовки 1919 года были подобны эпидемии. Об этом свидетельствуют цифры. Если учитывать еще и локаут, [20]то общее число забастовок достигло З6З0 в 1919 году, тогда как в 1918-м — 3353, а в 1920-м — 3411. Небольшая разница между годами? Возможно, но если число бастующих в 1918 году — 1 239 989, в 1920-м — 1 453 054, то в 1919-м их насчитывалось 4 160 348. Естественно, встает вопрос: в чем же причины этой эпидемии в стране, где экономика была на подъеме? Историки предлагают два объяснения, причем одно не исключает другого.

Первая очевидная причина — инфляция. Рост зарплаты не успевал за повышением цен. Подъем экономики привел к социальному напряжению. Словом, забастовки вызваны плохо контролируемым процветанием. Вторая причина связана с ролью федерального правительства в ходе войны. Как мы видели, в военное время было введено государственное регулирование экономики. Это позволяло рабочим объединяться и добиваться удовлетворения своих требований, от чего отказывались наниматели до 1917 года. Бесспорно, профсоюзы рабочих стали играть важную роль в переговорах по поводу повышения зарплаты или продолжительности рабочего дня. В 1914 году два с половиной миллиона рабочих объединились в профсоюзы, причем 80 процентов вошли в Американскую федерацию труда. В 1919-м насчитывалось уже четыре миллиона членов профсоюзов, а в 1920-м — пять миллионов. Но в момент, когда возросла роль профсоюзов, федеральное правительство отказалось от государственного регулирования экономики, и компании стремились вернуться к довоенному либерализму, что было вызвано «возвратом к нормальной жизни».

Главные сражения развернулись на поле признания профсоюзов. Чтобы утвердить свой авторитет, защитить уровень жизни рабочих и пользоваться политическим влиянием, сравнимым с влиянием партии лейбористов Великобритании, Американская федерация труда (АФТ) в целом и ее отдельные профсоюзы «бросаются в бой». Это вовсе не означало, что АФТ собиралась свергнуть существующий режим. Напротив, всякая подрывная деятельность всегда была чужда ее главным намерениям. Ее основатель, Самуэль Гомперс, все еще президент АФТ в 1919–1920 годах, никогда не скрывал, что их цели были просто-напросто реформистскими, что они вписываются в рамки капиталистической системы. АФТ поддерживала в ходе войны политику президента Вильсона и демонстрировала после перемирия свою глубокую враждебность коммунистическому движению, а также социалистической партии. АФТ вела осторожную политику. И если она вмешивалась в конфликт с корпорацией U. S. Steel, с владельцами угольных шахт или муниципалитетом Бостона, то это вовсе не для того, чтобы свергнуть существующий режим или изменить политическую власть в стране, еще менее для того, чтобы потрясти экономические и социальные структуры.

«Красная угроза»

Этот аргумент историков большинство американцев той эпохи отбросили бы как несостоятельный. По их мнению, единственной причиной этой эпидемии забастовок было стремление «красных» импортировать в США большевистскую революцию. Именно поэтому забастовки 1919-го наводили ужас. Вполне очевидно, что боязнь «красных» не родилась сама по себе. Она уже существовала в определенной мере еще до вступления США в войну. Имелись в США и анархисты, и именно они совершили в 1901 году покушение на президента Мак-Кинли. А с 1905 года возник анархо-революционный профсоюз «Индустриальные рабочие мира» («Industrial Workers of the World»). Членами его были преимущественно рабочие Запада США — мясники, докеры и неквалифицированные рабочие. Их называли wobblies (уоббли). Они выступали за отмену наемного труда, а их методы отличались революционной жестокостью.

Социалисты выдвинули своего лидера Юджина Дебса кандидатом на президентских выборах в 1912 году, и он получил 900 тысяч голосов. Но все изменилось с началом войны. Социалист и пацифист стали синонимом. Октябрьская революция, встреченная поначалу в США с некоторым любопытством, вскоре была осуждена. Отрицательное отношение к ней усилилось, когда 2 марта 1919 года в Москве был учрежден Третий Интернационал, Коминтерн, объединивший компартии разных стран. Революционная «инфекция», проникшая сначала в Германию и Венгрию, затем в Западную Европу, внушала страх за океаном. Пресса и политики старались преувеличить эту опасность и привлечь к ней особое внимание.

Забастовки, особенно в Сиэтле в феврале 1919-го, описывались как манифестация подрывной деятельности «красных». Сенатор от штата Юта подчеркивал угрозу, нависшую над американским правительством и другими правительствами капиталистических стран. Сразу была создана комиссия сената, задача которой состояла в сборе информации о деятельности коммунистов в США. А затем, чтобы продемонстрировать конкретную опасность, министерство юстиции, занимающееся вопросами иммиграции, приняло решение о высылке пятидесяти иностранцев, обвиненных в создании напряженной обстановки в штате Вашингтон. Еще более удивительный факт: суд штата Индиана совещался всего две минуты, чтобы оправдать убийцу; оказывается, что его жертвой был иностранец, который выкрикнул: «Долой США!»

В апреле возникает паника из-за бомб. На центральном почтамте Нью-Йорка обнаружили шестнадцать пакетов с динамитом, адресованных известным политикам и юристам. Паника усилилась после конкретных трагических случаев. Произошел взрыв в доме министра юстиции А. Митчелла Пальмера, в результате которого погиб организатор взрыва. Прогремел взрыв в доме мэра Сиэтла. Сенатор штата Джорджия получил пакет, который вскрыла служанка, — оглушительный взрыв, несчастная лишается обеих рук. Одновременно взорвали дом мэра Кливленда и члена Верховного суда. Покушения продолжались и в 1920 году. Например, в сентябре были взорваны отделения банка Моргана. Печальный итог: 38 погибших, 200 раненых, ущерб — 2 миллиона долларов.

Реакция властей последовала незамедлительно, приобретая разнообразные формы. Бесполезно стало ожидать от судов малейшего снисхождения, даже если дело не касалось терроризма. Юджин Дебс, осужденный на 10 лет тюремного заключения в июне 1918 года, не был освобожден по амнистии после перемирия. Так решил Верховный суд, а президент США предпочел не вмешиваться. На основании закона о массовых выступлениях депутат от социалистической партии Виктор Бержер был приговорен к двадцати годам тюрьмы. Освобожденный в результате апелляции, Бержер был снова избран в палату представителей, но ему было запрещено принимать участие в заседаниях.

Еще более серьезной была реакция законодательных органов и полиции. В 1919–1920 годах тридцать шесть штатов приняли меры против «красной угрозы»: запрещалось использовать красные флаги, вступать в организации, планирующие свержение режима силой, произносить речи, призывающие к неповиновению. В январе 1920 года ассамблеи штата Нью-Йорк отказались допускать на заседания пятерых депутатов — социалистов. Губернатор Эл Смит проявил мужество, заявив протест: «Хотя я неизменно выступаю против основных принципов партии социалистов, все же считаю неприемлемым, что партия меньшинства, созданная на законных основаниях, лишается права выражать свою точку зрения, тогда как она, используя легальные методы пропаганды, добилась избрания своих представителей, если только не доказано, что эти представители персонально не пригодны выполнять свои функции».

Решительно действовал министр юстиции, защищая одновременно собственные политические убеждения и персональные амбиции. Пользуясь правом использовать закон об иммиграции, он преследовал иностранцев, подозревая их в том, что они являются агентами международного коммунизма. Он распорядился провести гигантский рейд ночью 2 января 1920 года в тридцати трех городах двадцати трех штатов. Четыре тысячи человек были арестованы, среди них оказались и американские граждане, мужчины и женщины, хотя они не были членами компартии. Треть задержанных пришлось тут же освободить. Американские граждане предстали перед судами штатов, а 556 иностранцев были высланы из США.

Чтобы окунуться в атмосферу той эпохи, следует почитать газеты. Они совершенно распоясались в декабре 1919 года, что было связано с отплытием из Нью- Йорка в рождественское воскресенье старого транспортного парохода «Buford». На его борту находились 249 «красных», арестованных в ходе массовой облавы в ноябре, среди них — несколько известных радикалов, в том числе Эмма Голдман, Этель Бернштейн, Питер Бьянски, Александр Беркман. В числе их попутчиков были, как сообщала New York Sun, «заговорщики всех мастей…, большевики, анархисты, члены союза «Индустриальные рабочие мира», коммунисты и члены союза русских рабочих». Для всех журналистов «Buford» являлся «ковчегом Советов». А Boston Transcript добавляет: «Отправление судна с этим нежелательным грузом столь же знаменательно для истории, как и бессмертное путешествие Колумба».

New York Times уверяла, что американцы «…всё не хотели поверить, что в этом убежище для угнетенных бывшие угнетенные быстро могли бы превратиться в угнетателей, что они могли злоупотреблять гостеприимством и, чтобы отблагодарить Соединенные Штаты, предоставившие им возможности, равенство и свободу, они пытались уничтожить возможности других, равенство и свободу. Теперь американцы узнали иностранцев-революционеров».

Los Angeles Times, в свою очередь, настаивала на связи иностранцев с «красными»: «В настоящее время в Америке 14 миллионов европейцев, не получивших гражданства; по меньшей мере 7 миллионов не владеют английским (не могут ни говорить, ни читать). Избежав дурного влияния наставников, они могут стать хорошими американцами. Но пока позволено иностранным агитаторам распространять лживую пропаганду, эти иностранцы останутся угрозой для государства и жизни американцев».

Пассажиры «Buford» представляли собой рождественский подарок Ленину и Троцкому. Вслед за ними должны были последовать многие другие. Таково было царившее тогда настроение, и отдельные попытки протеста ничего не могли изменить. К тому же Билли Сандей, самый знаменитый предсказатель той эпохи, громко объявил свое мнение, которое поддерживали многие: «Если бы мне предоставили возможность сделать то, что я хотел бы, с этими ужасными социалистами и членами «Индустриальных рабочих мира», я бы выстроил их перед взводом солдат для расстрела и сэкономил бы наши корабли. Что же касается «красных», то заполнил бы ими тюрьмы до такой степени, чтобы их пятки торчали из окон».

Если взрывы свидетельствовали о жестокости левых, то они незамедлительно вызывали ответную жестокую реакцию справа. Начался разгул дурных инстинктов, поощряемый сверху. Профессора, подозреваемые в симпатиях к «красным», были вынуждены подписывать клятвенные заверения в лояльности. Деловым людям советовали молчать, особенно если они были склонны к инакомыслию. Подозрительность, опасение, доносы, поощряемые в военное время, не исчезли. Противники уже были не те, что прежде, а методы не изменились. Народное правосудие на этом не остановилось. Члены I.W.W. («Индустриальных рабочих мира»), уоббли, были изгнаны из одного города Пенсильвании, когда они собрались на заседание. В Западной Вирджинии 118 членов этой организации по распоряжению полиции должны были целовать американский флаг. Американский легион, созданный после войны с целью объединения ветеранов войны и защиты национальных ценностей, быстро превратился в силу, борющуюся против подрывной деятельности.

Трагические события произошли в городе Централия (штат Вашингтон). В 1918 году из города были изгнаны уоббли. Помещение, где они обычно проводили заседание, было закрыто. Несмотря на это, они решили вернуться туда в следующем году. Коммерсанты создали ассоциацию защиты, которая выступила вместе с местной секцией Американского легиона. В первую годовщину подписания перемирия было решено организовать демонстрацию, маршрут которой пролегал, якобы случайно, мимо нового штаба уоббли. Демонстрация проходила мирно, пока легионеры неожиданно не покинули ее ряды и не устремились к штабу профсоюза. Но члены I.W.W. были готовы к отпору и ожидали агрессоров с оружием. В результате столкновения — трое убитых. «Уоббли» снова были изгнаны из Централии. Одного из них, схваченного после перестрелки, линчевали на месте. Другие были брошены в тюрьму.

Событие исключительное? Возможно, хотя 1 мая 1919 года снова произошли ожесточенные выступления против «красных». В Бостоне были атакованы участники первомайской демонстрации: один убит, многие ранены, штаб социалистической партии разгромлен, 116 «красных» арестовано, причем ни один из нападавших не был взят под арест. В Нью-Йорке редакция периодического издания социалистов «Call», а также «Русский дом» были закрыты. В Кливленде демонстрация вызвала серьезное столкновение, в результате которого один убитый, сорок раненых и 106 манифестантов арестовано. Не прав ли был Фостер, сравнивший эту политическую обстановку с белым террором?

Попытаемся объяснить причины охватившего общество страха перед «красными». «Красный» — это коммунист, социалист, анархист, член революционного профсоюза, любой, кто мечтает об обществе ином, чем капиталистическое. Но, на самом деле, не все они были сторонниками Октябрьской революции, многие из них вовсе не пропагандировали ее идеи. Конечно, анархисты были ответственны за террористические акты. Но в то же время они не испытывали никаких симпатий к Ленину и Троцкому Социалисты тоже не придерживались единого мнения. Дебс, находясь в тюрьме, выражал симпатию к большевикам, но он тогда еще не познакомился с новым режимом, а позже, разобравшись в нем, немедленно изменил свое мнение. Виктор Бержер четко различал русский социализм и американский. «Мы не можем, — писал он 20 августа 1919 года, — перенести Россию в Америку».

Наконец, коммунисты создали две партии, которые поначалу, в течение нескольких месяцев, постоянно дискутировали и только затем объединились в борьбе против социалистов. На пике популярности, в 1919 году, обе компартии насчитывали около 100 тысяч членов; в обычное время их было вдвое меньше. В рядах Социалистической партии состояло 110 тысяч членов, но затем их число снизилось на две трети. Инфильтрация агентов федеральных служб в ряды этих партий сопровождалась массовыми облавами и налетами на их штаб-квартиры. Трудно сказать, действовали ли «подрывники» по собственной инициативе или ими руководили извне. Одним словом, провокаторы сыграли важную роль наряду с истинными революционерами.

Следует отметить, что иностранцы играли первостепенную роль в движении левых и экстремистов. Это естественно, так как в результате массовой иммиграции до 1914 года в США было немало иммигрантов, которые являлись носителями новых идей, доктрин, программ. В сентябре 1919 года в одной из двух компартий из 30 тысяч членов насчитывалось 26 тысяч иностранцев, среди которых — 6500 русских, 3500 украинцев, 3000 южных славян, 6000 литовцев, 1500 латышей, 2400 венгров, 2000 поляков, а также 4000 американцев. В другой партии состояло 9000 иностранцев, в основном немцев.

Для среднего американца того времени «красный» — это иностранец, плохо владеющий английским, игнорирующий политические порядки в стране и защищающий принципы, отличающиеся от американских. Самое простое решение — депортация нежелательных иностранцев из страны. США заражены вирусом, пришедшим извне, следует избавиться от него.

Наконец, многие из этих иностранцев — евреи. Christian Science Monitor 19 июня 1920 года опубликовала редакционную статью под заголовком «Еврейская угроза». Журналист озабоченно обсуждал содержание «Протоколов сионских мудрецов», на самом деле, документа, сфабрикованного царской охранкой России для оправдания яростного антисемитизма. В тот же день Chicago Tribune заключает, что большевизм — это орудие евреев для завоевания мира и что этот заговор «прежде всего направлен против англосаксов».

Дело Сакко и Ванцетти

В 1920 году эта истерия несколько затихает. Но хватило совсем немногого, чтобы она вспыхнула снова. Об этом свидетельствует дело Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти.

15 апреля 1920 года в Южном Брейнтри, пригороде Бостона, были убиты и ограблены кассир и охранник обувной фабрики. Они перевозили зарплату рабочим. По свидетельству очевидцев, наблюдавших эту сцену с довольно большого расстояния, грабители были похожи на итальянцев. Через три недели были арестованы Сакко и Ванцетти. Многое позволяло считать их виновными. Они сбивчиво отвечали на поставленные вопросы. Во время ареста у них обнаружили огнестрельное оружие. Они были анархистами. Уклонились от призыва в армию в 1917 году. Они — итальянцы, плохо владеющие английским. Словом, они были похожи на преступников.

Левые экстремисты пытались их спасти и превратили это дело в громкий политический процесс. Были ли они невинны или виновны? Следует признать, что даже сегодня на это нет неопровержимого ответа. Не вызывает сомнения, однако, то, что судья Тайер, ведущий процесс, не любил ни итальянцев, ни анархистов, что следствие и свидетели оставили много неясных или сомнительных моментов и что судьи находились под невольным влиянием страха перед «красными». Сакко и Ванцетти были приговорены к смертной казни в 1921 году.

Дело было завершено, и американские газеты, включая бостонские, прекратили писать о нем. Но европейские анархисты, поднятые товарищами из США, взбудоражили общественность. Они получили поддержку со стороны Коммунистического интернационала. Либералы быстро уверовали в новое дело Дрейфуса, и призывы к помилованию стали раздаваться по всему миру, сопровождаемые манифестациями перед американскими посольствами. В дело вмешался Муссолини. Под давлением общественности пересмотр дела продолжался в течение шести лет: было несколько попыток обжаловать решение суда, губернатор штата Массачусетс назначил специальную комиссию по расследованию, но, ознакомившись с ее выводами, отклонил прошение о помиловании. В конце концов Сакко и Ванцетти были казнены на электрическом стуле 23 августа 1927 года. Они были возведены в ранг мучеников и жертв нетерпимости.

Знаменитая фотография лучше, чем долгое описание, свидетельствует о глубоких переменах, произошедших в США. На фото изображены Вильсон и Гардинг в марте 1921 года: оба в машине, во фраках и цилиндрах; Вильсон сопровождает нового президента к месту принятия присяги. Вильсон печален, отмечен болезнью, разумеется, изнурен восемью годами верховной власти. Он олицетворяет прогрессивную Америку, глубоко убежденную в правоте политических и социальных реформ, приютившую миллионы иммигрантов. Ничего не выражающий Гардинг готовится управлять процветающей страной, становящейся все более консервативной, преодолевая противоречивые течения. Такова Америка двадцатых годов. Переход из одного состояния в другое предшествовал передаче полномочий власти. Совершенно очевидно, что это превращение произошло в 1919 году и явилось результатом участия США в Первой мировой войне.

ЦАРСТВО БЭББИТА

«В Америке Бэббит пишут теперь с маленькой буквы — бэббит, — уверяет нас Поль Моран в предисловии к роману Синклера Льюиса. — Имя его стало нарицательным. Теперь говорят — манера бэббита, эпоха бэббита». Действительно так, но сегодня, как и прежде, эпоха бэббита не пользуется доброй славой. Это — время вульгарности, пошлости, тщеславия, материализма. Писатели lost generation (потерянного поколения) и многие другие подвергали период процветания («просперити») ожесточенной критике. С наступлением Великой депрессии 1929 года оно оказалось трагически иллюзорным.

В самом деле, в течение нескольких лет американцы верили в то, что нашли рецепт успеха и процветания, что им, наконец, удалось победить нищету и что они оказались в восхитительном мире массового производства и потребления, всеобщего благоденствия. По существу, США двадцатых годов пережили то, что произошло в Западной Европе после Второй мировой войны. Это еще один повод, чтобы внимательно разобраться в достоинствах и недостатках той американской модели.

«Окончательная победа над бедностью»

После года забастовок наступил год застоя. В 1920 году экономика находилась в состоянии упадка, началась безработица. Послевоенный подъем завершился. Трудности продолжились и в 1921 году, а затем начали исчезать. Небо прояснилось, и ветер процветания разогнал последние облака. Это состояние благоденствия продолжалось до краха биржи в октябре 1929 года с одним или двумя очень короткими периодами некоторого замедления в развитии экономики. Не впервые в истории США происходило экономическое ускорение, но впервые США достигли такой вершины и опередили все остальные государства на планете.

Республиканцы старались приписать себе заслугу подобного взлета. Гардинг, Кулидж, Гувер — три президента- республиканца; несмотря на различия между ними, общим в их политике был отказ от вмешательства федерального правительства в проблемы экономики. Впрочем, к чему бы привело вмешательство Вашингтона? По всей вероятности, ни к чему. Все более успокаивающие и полные энтузиазма заявления следовали одно за другим. В августе 1928 года Гувер утверждал: «Безработица и связанная с ней нужда в основном исчезла…. Одна из древнейших и, возможно, наиболее благородных надежд человечества — победа над нищетой. Под нищетой я подразумеваю угнетение, которому подвергаются те, кто хочет работать, но страдает от недоедания, холода, страха перед старостью. В сегодняшней Америке мы настолько близко подошли к победе над нищетой, как никакое другое государство еще никогда не приближалось».

Это — предвыборная речь Гувера, несколько неосторожная. Что можно думать о человеке, написавшем: «Мы только у порога периода, который войдет в историю, как Золотой век». Можно еще долго приводить подобные цитаты. Все они свидетельствуют об удивлении (изумлении) тем, что происходит, об оптимизме по поводу того, что будет, и о непредусмотрительности, близорукости. Так, президент Национальной ассоциации агентств по недвижимости за пять месяцев до кризиса, в мае 1929 года, убеждал своих коллег в том, что приближается «необычайный подъем благосостояния, которого еще никогда не знала страна».

Экономические показатели подтверждали общее впечатление. Валовой национальный продукт в 1914 году достигал 40 миллиардов долларов, в 1919-м — 78,9 миллиарда, а в 1929-м — 104,4 миллиарда (цифры не учитывают инфляцию во время и после Первой мировой войны). Но если сравнивать с курсом доллара в 1929 году, то валовой национальный продукт на душу населения подскочил с 632 до 710 долларов, затем до 857 долларов, тогда как в начале века составлял в среднем около 500 долларов. [21]

Еще более интересный факт — изменилось распределение активного населения: меньше стало рабочих в первичном секторе экономики, в сырьевых отраслях, а во вторичном, в перерабатывающей промышленности, напротив, увеличилось число работающих в сфере услуг, что стало с этих пор характерно для американского общества. Подобное изменение не помешало повышению производительности труда. Напротив. Между 1919 и 1925 годами производительность возросла на 15 процентов на транспорте, на 18 процентов в аграрном секторе, на 33 процента в шахтах, на 40 процентов в промышленности. Если принять производительность труда в промышленности в 1919 году за 100, то ее индекс вырос до 126,7 в 1923 году, 138,3 — в 1925 году, 139,3-в 1927 годуй 153,1 в 1929 году» Тогда как китаец производил «единицу труда», русский производил 2,5, японец — 3,5, француз — 8,25, немец — 12, англичанин — 18, а американец — 30. Это обусловлено не только ускорением ритма работы в Америке, но и промышленной революцией нового типа.

Одно из объяснений этому явлению дал Андре Зигфрид в блестящем исследовании, написанном в 1927 году: «Предприятия, производящие массовую продукцию, имеющие современное оборудование и умелую организацию труда, могут, несмотря на высокие зарплаты, реализовать продукцию по достаточно низкой цене, преодолевая конкуренцию и даже экспортируя на мировой рынок Они не нуждаются в «защитном тарифе», их подлинная защита против международной конкуренции заложена в организации и условиях труда, которыми не обладает Европа: обилие сырья и необходимых капиталовложений, обширный унифицированный рынок, позволяющий стандартизированное производство, что обеспечивает экономию». [22]Почти исчерпывающее объяснение.

Автор забыл упомянуть потребление электроэнергии. На долю США приходились половина мирового потребления энергии, две трети угля, семь десятых бензина, треть гидроэнергии. Количество энергии, приходящейся на каждого американца в 1923 году, было в три раза больше, чем на француза, в тринадцать раз больше, чем на японца, в девяносто раз больше, чем на обитателя британской Индии. Производство электроэнергии возросло втрое за десять лет, и в то же время была увеличена добыча газа на 50 процентов. Стоит ли тогда удивляться тому, что четыре пятых американских домов были оборудованы электрическими приборами, а на заводах все шире использовали электроэнергию? Конечно, уголь продолжал оставаться главным источником энергии, но его доля снижалась. В 1900 году, например, он составлял 89 процентов общих источников энергии; в 1930-м — 63,4 процента. Что касается бензина, то его потребление возросло с 4,7 процента до 23,5 процента. В то же время добыча угля возросла вдвое. Как видим, энергии в США было достаточно.

Массовая продукция

Фредерик У.Тейлор [23]мог бы торжествовать. Его идеи методов работы, высказанные в конце XIX века, уже использовались ранее, но в двадцатых годах начала распространяться настоящая «тейлоризация», ставшая обязательным предметом изучения в школах бизнеса и управления производством. Решающую роль сыграло внедрение в производство сборочных конвейеров.

С 1908 по 1913 год Форд на своих заводах установил неподвижный сборочный конвейер, что позволило получить интересные результаты. Затем он решил, что лента конвейера должна двигаться, а рабочие оставаться на фиксированных местах. Это нововведение позволило собирать шасси автомобиля всего за два часа вместо четырнадцати часов, как прежде. Другие промышленники тут же подхватили эту идею, особенно во время войны, когда надо было производить «быстро и много. В послевоенный период движущийся конвейер был внедрен повсюду. Это позволяло использовать неквалифицированных рабочих, что было очень важно в условиях нехватки высококвалифицированных рабочих рук. В то же время стали использовать точные автоматизированные станки. Необходимо было экономить время и материалы.

Большое внимание уделялось увеличению производства товаров широкого потребления. Решающую роль сыграло введение стандартизации. Например, было 78 видов корзин для сбора винограда. Слишком много. Решили, что достаточно одиннадцати видов. От 210 форм бутылок переходят к 20; от 175 типов автомобильных колес к 4; от 66 размеров кирпичей к 7; из 287 видов шин к 32; от 428 размеров кнопок и гвоздей к 181; от 4460 разновидностей лопат и совков к 384; от 78 типов пружин для кровати к 2; от 49 бутылок для молока к 9; от нескольких тысяч упаковочных коробок к 15.

Исчезало разнообразие в пользу единообразия, что многие считали прискорбным. Но ведь подобное упрощение было направлено на повышение производительности. Судите сами! Один фабрикант, специализировавшийся на продовольственных товарах, решил сократить на 89 процентов предлагаемый им ассортимент каталога. В результате он смог на 73 процента сократить штат персонала, снизить затраты на рекламу на 78 процентов, накладные расходы сократились на 80 процентов, а продажа возросла в 6 раз. В соответствии с идеологией республиканской партии федеральное правительство не вмешивалось в происходящие в экономике процессы. Оно поддерживало предпринимателей, в частности, через Гувера, министра торговли с 1921 по 1929 год, ничего им не навязывая. Производители сами убеждались в том, что рациональное управление гораздо лучше анархической свободы, приносящей мало дохода. Новые технологии использовали взаимозаменяемые детали. В XX веке техника становится практически универсальной.

Эту технологическую революцию обеспечивали многочисленные исследовательские лаборатории: в 1916 году был создан Национальный совет по исследованиям, который к 1927 году координировал работу тысячи исследовательских лабораторий. Но не только это свидетельствовало о необратимой эволюции — появились и мгновенно стали жизненно необходимыми советники, эксперты по экономике при директорах и президентах крупных предприятий и корпораций.

По образному выражению Зигфрида, «при каждом крупном объединении, и даже при среднем, появился экономический «метеоролог», контролирующий финансовую температуру, «барометр», предвещающий возможные бури в экономике». Следует учитывать также масштабы американского рынка и возможности свободного обмена на столь огромной территории. Напомним, что американские предприятия были защищены таможенными барьерами, что европейские конкуренты были ослаблены войной, к тому же работа предприятий проходила в благоприятной атмосфере, характеризующейся особым «американским духом». Деловые люди глубоко воздействовали на общество своей философией. Они становились героями эпохи. «В этом буйстве коммерции» Бэббит сравнивал «агента по продаже недвижимости с ясновидцем, предвосхищающим будущее развитие города, с инженером, пророчески подготавливающим путь для неизбежных перемен». Агент по продаже недвижимости, добавлял он с обезоруживающей скромностью, обладает даром «ясновидения». Одним словом, бизнесмен оказывает услугу обществу и не ограничивается только стремлением заработать деньги.

Рекламный агент, ставший писателем, Брюс Бартон идет еще дальше. В своем романе «Человек, которого не знает никто» (1925) он утверждает, что Иисус был блестящим деловым человеком, избравшим двенадцать соратников, чтобы завоевать мир, что его проповеди — прекрасные образцы рекламы, а Евангелие — очень эффективное руководство по обучению коммерции. Он даже фантазирует о том, какая заметка могла бы появиться в Capernaum News [24]в тот день, когда Матфей стал последователем Иисуса: «Знаменитый сборщик налогов присоединяется к силам Иисуса Назарета. Матфей покидает дела, чтобы продвигать новую секту. По этому поводу он устраивает большой прием». И Бартон заключает: «Каждому рекламному агенту следовало бы изучать проповеди Иисуса». Фантастические, если не богохульные, предположения. Но успех романа свидетельствовал о том, что он не слишком шокировал читателя.

Итак, США процветали. Но невольно напрашивается вопрос: а стали ли богатыми американцы?

Нация горожан

В США, где перепись населения проводится каждые десять лет, результаты переписи 1920 года оказались подлинным откровением. Впервые в истории США число американцев, проживающих в городах, превысило сельское население. Другой поразительный факт, свидетельствующий о бурной эволюции общества: в 1920 году в США насчитывалось 106 миллионов 466 тысяч жителей, что на 14 миллионов превышало население 1910 года, а в 1930 году оно увеличилось еще на 17 миллионов. Таким образом, население увеличилось на 15,15 процента за 1910—1920-е годы и на 15,96 процента в следующем десятилетии…

Если же оглянуться назад, то придется констатировать слабое замедление роста населения. Темпы роста несравнимы с XIX веком. С 1790 до 1900 года население США возросло с 4 миллионов до 76, то есть в 19 раз за 110 лет. Эти цифры несоизмеримы с темпами роста в Европе в ту же эпоху. И все-таки попытаемся сравнить. За десятилетие — 1900—1910-е годы — рост 21,5 процента. Затем прирост населения начинает снижаться.

Средняя американская семья состояла из пяти человек — родители и трое детей. Женская эмансипация привела к относительному ограничению рождаемости. Процент рождаемости в 1900 году — 32,3, в 1910-м — 31,1. Он снижается в 1920-м и падает до 21,3 в 1930 году. При этом многочисленные демографические исследования показали, что наблюдаемое снижение рождаемости характерно для белого населения и гораздо меньше задело «черных».

Хотя рождаемость стала снижаться, смертность населения претерпела ту же эволюцию: 14,7 процента в 1910 году, 13 процентов в 1920-м, 11,3 процента в 1930-м, причем более высокая смертность постоянно отмечалась в среде чернокожего населения. Словом, повышение уровня жизни населения, улучшение качества медицинского обслуживания и питания привело к увеличению продолжительности жизни: у мужчин с 56 до 59 лет, у женщин — с 58 до 63 лет.

От чего умирали американцы? Детская смертность стала снижаться. Если взять в качестве примера 1920 год, то главные причины смертности — грипп или пневмония. Знаменитая «испанка» привела к огромному числу жертв в мире, в том числе и в американском экспедиционном корпусе. Эпидемия началась осенью 1918 года, продолжалась в 1919-м, а затем пошла на убыль. Напротив, наметился прогрессивный рост сердечно-сосудистых заболеваний. Число заболевших туберкулезом стало снижаться. Следует отметить также, что в связи с увеличением числа автомобилей возросло число аварий на дорогах, что привело к смерти 10 из 100 тысяч американцев в 1920 году и 27 — в 1930-м; цирроз печени продолжал оставаться серьезной причиной смерти. Кроме того, с наступлением экономического кризиса в 1929 году резко возросло число самоубийств, хотя этот рост стал намечаться еще в годы процветания.

Все эти цифры и наблюдения не в состоянии передать всей сложности реальной жизни. Массовая иммиграция прекратилась в 1925 году. С этого момента начинался новый период, когда космополитизм общества ослабевал. Тем не менее американцы продолжали мигрировать внутри страны. La Frontiere, эта зона на пути к заселению Запада, официально была упразднена с 1890 года. Американцы сохранили привычку переезжать с места на место, не пытаясь окончательно обосновываться в каком-либо городе или поселке. Внутренняя миграция поражала. Она только слегка задевала черных. В 1920 году 85 процентов негров все еще проживали на юге Пенсильвании. А белое население перемещалось на Запад и Юго-Восток. В шести штатах Новой Англии, а также четырех штатах центрального Юго-Востока (Кентукки, Теннеси, Алабаме, Миссури) и восьми штатах района Скалистых гор (Монтане, Айдахо, Вайоминге, Колорадо, Новой Мексике, Аризоне, Юте и Неваде) прирост населения был ниже среднего по стране. Два места считались наиболее привлекательными для проживания: Флорида и Калифорния. Флорида — часть Южной Атлантики, где рост населения в среднем составлял 12,8 процента. Но в самой Флориде население возросло с 968 470 в 1920 году до 1 468 211 в 1930 году, что соответствовало росту на 51,6 процента. Еще более впечатляющий прирост населения в Калифорнии — 65,66 процента, а в 1940 году численность населения возрастет вдвое по сравнению с 1920-м. Впрочем, следует заметить, что и в двух других штатах на побережье Тихого океана (Орегон и Вашингтон) наблюдался значительный рост населения, хотя и не достигал величины, отмеченной в Калифорнии.

Одной из причин переселения американцев на Запад и Юго-Восток был мягкий климат. Репутация Флориды как солнечного штата была неоспорима. Торговцы недвижимостью, оценив выгоду подобной рекламы, распространяли представление о Флориде как штате, предназначенном для развлечения и праздности, штате, где люди наслаждаются жизнью. Аналогично рекламировали и Калифорнию, но она обладала и другими достоинствами: традиционным престижем Запада, процветающим сельским хозяйством, быстро развивающейся промышленностью. Это штат, в котором можно было одновременно наслаждаться повседневной жизнью и быстро сделать карьеру.

Таким образом, в США той эпохи были и динамично развивающиеся области, и зоны относительно застойные. Среди первых, помимо тихоокеанского побережья и Флориды, штаты на побережье Мексиканского залива, особенно Техас, а также в определенной степени штаты района Великих озер. Ко вторым относились штаты с традиционным сельским хозяйством, где запаздывало промышленное развитие, а места, привлекающие туристов, были ограничены или слабо используемы.

То, что население городов стало превышать число жителей в сельской местности, не должно было удивлять американцев; это было обусловлено демографической эволюцией в стране. Давно ушли в прошлое те времена, когда городское население составляло всего 5 процентов. В Нью-Йорке тогда проживало 25 тысяч, в Бостоне — 16 тысяч, а самым населенным городом была Филадельфия — 30 тысяч. Это было в 1775 году. Через 100 лет ситуация изменилась. Наряду с городами-чемпионами Запада и Среднего Запада города на атлантическом побережье, особенно Нью-Йорк, превратились в метрополии, куда непрерывно прибывали иммигранты. Однако, несмотря на эволюцию, сельские жители все еще продолжали символизировать Америку, как если бы город, место порока и нищеты, был скорее явлением европейским, нежели американским. Вопреки очевидности, Америка все еще сохраняла верность идеям Джефферсона: чтобы стать «лучшей моделью мира», она должна оставаться добродетельной и сельской. Истинные американцы — те, что живут в сельской местности. В городе сосредоточились иммигранты, еще не освободившиеся от предубеждений Старого Света. Американизация прошла по сельской местности. Идиллия закончилась в 1920 году. Если в начале XX века 60 процентов американцев проживали в общинах, численностью менее 2500, то через двадцать лет тенденция перевернулась, а в 1940 году только 43,5 процента американцев жили в сельской местности, 23 процента — фактически на фермах. Еще более показательна эволюция городского населения. Рост населения наблюдался в основном в городах средней величины. В больших городах часть населения начинала переселяться в пригороды. Эта тенденция еще более усилилась после Второй мировой войны. Нельзя не заметить, что, хотя численность сельского населения снизилась, сторонники сельского образа жизни оставались в большинстве. Они ставили сельскую местность в привилегированное положение, независимо от того, живут ли они в городе или нет, и считали идеалом жизнь на ферме, а землю — главной ценностью. Подобные убеждения долгое время царили в США. Живы ли они до сих пор? Трудно сказать.

Городские пейзажи

Вид больших городов всегда поражал иностранцев. Вот впечатления Анри Озера, профессора истории Сорбонны, посетившего США в начале двадцатых годов. [25]Нью-Йорк потряс его грандиозными зданиями, «удушающей архитектурой», «гигантскими судостроительными верфями». Не меньшее впечатление произвел на него Чикаго, по его словам, «исключительно американский феномен». Затем он добавляет: «Чикаго — это Америка без американцев».

«Сегодня, я посетил знаменитые stockyards (скотобойни). Я увидел вооруженных ножами и топчущихся в крови китайцев, негров и мексиканских индейцев со зловещими лицами. Среди многочисленных женщин, укладывающих мясо в консервные банки, — проворных славянок, рыжеволосых ирландок, толстогубых мулаток всех видов, а также несколько индианок. А среди посетителей я обнаружил меньше чистокровных американцев, чем немцев, жителей Ближнего Востока и турок. Завод в Чикаго или скамейка в метро в полдень — это настоящий этнографический музей».

Здания образуют «музей архитектуры». Это прежде всего небоскребы, которых становится все больше; они свидетельствуют об обогащении делового мира. Поражают и магазины, «храмы торговли», их размеры пока были неведомы Европе. Вот «пятерки» и «десятки», где товары продаются по 5 или 10 центов. Главенствующее положение в торговле занимал Woolworth, но и конкуренты были сильны — Kresge, United Drug Company; United Cigar Stores или Penny. Филиалы этих гигантов коммерции были разбросаны по всей стране. В области бакалеи ведущая роль принадлежала Great Atlantic и Pacific Tea Company. 5000 магазинов в 1922 году, 17 500 — в 1928-м, торговый оборот — 750 миллионов. Их пытались догнать другие крупные компании, как, например, Safeway и American Stores. Следует упомянуть также отели, рестораны, станции обслуживания и многие другие символы жизни современного города. И как похож один город на другой! Стандартные магазины, стандартные продукты, стандартные города. Синклер Льюис описал это однообразие в романе «Главная улица». [26]

«Девять десятых американских городов, — пишет он, — настолько похожи друг на друга, что знакомиться с ними — смертельная тоска. На западе Питтсбурга и иногда на востоке всегда одни и те же леса строек, те же здания вокзала и те же гаражи Форда, кафе, те же коробки домов, те же двухэтажные магазины. Более претенциозные, новые особняки свидетельствовали об отсутствии фантазии в поисках разнообразия: однообразные квадратные строения с имитацией под мрамор или одинаковой мозаичной кладкой кирпича. В витринах магазинов выставлены одни и те же стандартные продукты, рекомендованные стандартной рекламой…. Газеты на расстоянии 5000 километров одинаковой формы и содержания. Мальчик-рассыльный в Арканзасе носил ту же форму, что и рассыльный в Делаваре, оба использовали один и тот же жаргон. И даже если один из них учился в университете, а другой обучался на парикмахера, их было невозможно различить. Они были взаимозаменяемы».

Города были центрами, где бурно развивалась не только промышленность, но и коммерция, не говоря уже о банках, страховых компаниях, всех видах сферы обслуживания, характерных для нового общества. Триумф сферы обслуживания — это прежде всего триумф города.

Богатые

Общество процветало, вне сомнения, но было ли в нем равноправие? Конечно, нет. Хотя принцип равенства возможностей оставался главной «американской мечтой», не было ничего более естественного, чем неравенство результатов. В атмосфере твердого и жесткого индивидуализма, прославляемого Гувером, тот, кто лишен работы, кто зарабатывает мало или занимается неинтересным делом, сам виноват в этом. Немыслимо обвинять в этом общество, где господствует философия индивидуализма.

Неравенство бросается в глаза при сравнении прибылей компаний и заработной платы рабочих, при сопоставлении регионов, где бурно развивается экономика, с регионами, называемыми «застойными», наконец, неравенство между различными социальными группами общества. Процветание — это благословенный период для делового мира. Число получаемых предприятиями заказов непрерывно росло, и профсоюзы рабочих решили разыграть карту сотрудничества. Еще в довоенное время, когда зародился дух прогрессизма, возникло стремление контролировать власть крупных корпораций, что привело к административным мерам, сдерживающим Большой бизнес (Big Business). После войны позиции прогрессивных политиков значительно ослабли, и деловой мир пожинал плоды. Двести наиболее мощных корпораций, помимо финансистов, располагали активами в 26 миллиардов в 1909 году, 43 миллиарда в 1919-м, 81 миллиард в 1929-м. Эволюция способствовала концентрации. Крупные предприятия получили прибыли, располагали ресурсами, которые увеличивались пропорционально намного скорее, чем у менее мощных предприятий. Деловые люди проворачивали блестящие операции.

Так, например, Самюэль Инсалл, создав холдинг, стал контролировать электроэнергетическую империю — одну восьмую производства электроэнергии в стране. Джозеф П. Кеннеди, отец будущего президента, начал свою карьеру в скромном банке Бостона. В 1917 году он перешел в металлургическую промышленность и стал заниматься судостроением. После 1919 года его увлекли одновременно несколько видов деятельности: банк — но на этот раз совершенно иного уровня, чем в начале карьеры, — строительство недвижимости, особенно во Флориде, кинематография — распространение и производство фильмов. В результате через десять лет Кеннеди накопил несколько миллионов долларов, жил то в окрестностях Нью-Йорка, то в собственном особняке в Палм-Бич во Флориде, то на своей вилле на Лазурном Берегу; он разъезжал в «роллс-ройсе» и вел роскошный образ жизни благодаря тому, что избрал верный путь.

Успешно сложилась судьба двух братьев Ван Сверинжен из Кливленда. До 1914 года они владели контрольным пакетом акций железной дороги Nickel Plate. Их холдинг продавал привилегированные акции, а полученная прибыль позволила им взять под контроль две или три других железнодорожных компании. Это было благословенное время и для банкиров, и для биржевых маклеров. Спекуляция возводилась в ранг национального культа. Уолл-стрит становилась привилегированным местом для пышных празднеств. Крупные воротилы получали неслыханные барыши за посредничество, как, например, Морган или Кун и Леб. Они инвестировали газовые, электрические компании или компании по водоснабжению. Страховые компании работали в обстановке жестокой конкуренции. Страховка обеспечивала новые и определенные преимущества. Американцы и в самом деле приобретали все больше страховых полисов, так что часть их сбережений переходила в кассы страховых компаний. В 1926 году было заключено более 25,5 миллиона индивидуальных контрактов по страхованию жизни и 76 миллионов контрактов подписано с компаниями. В результате актив страховых компаний составил 12,5 миллиарда. Концентрация капитала продолжалась ускоренным темпом. В 1929 году 250 банков, составляющих 1 процент от общего числа банков, контролировали более половины банковских капиталов. Это уже были скорее олигополии, чем монополии.

О дальнейшем обогащении богатых свидетельствуют цифры: если в 1914 году в США было 4500 миллионеров, то в 1926-м их насчитывалось 11 тысяч. Число тех, кто получает самые высокие проценты прибыли, увеличилось с 12,2 процента в 1919 году до 19 процентов в 1929-м, причем у 5 процентов наиболее богатых доходы возросли с 24,3 процента до 33,5 процента. Все больше увеличивалась пропасть между ними и остальной частью населения. При этом четыре пятых дивидендов распределялись среди 5 процентов самых богатых людей, причем 71 процент приходился на 1 процент наиболее богатых. Невозможно отрицать, что происходила небывалая концентрация капитала.

Средние классы

Рядом с этими happy few (небольшой группой счастливчиков) — масса рабочих и представителей свободных профессий и коммерции. Довольно сложно разделить их на категории. Тем не менее социологи Роберт и Элен Линд [27]попытались это сделать на примере небольшого городка на Среднем Западе, который они условно назвали Middletown (Мидлтаун). Они разделили население на два класса: те, кто работает с людьми (бизнес-класс), и те, кто работает на производстве, создавая что-то (рабочий класс). Подобное деление весьма условно, так как каждая группа объединяла слишком разные профессии. Существует более определенный критерий, хотя тоже несовершенный: уровень годовых доходов. По мнению Линдов, для семьи из пяти человек (родители и трое детей) необходимый прожиточный минимум в год составлял 1920 долларов. Семейный бюджет распределялся следующим образом.

Продукты питания — 627 долларов.

Одежда — 339.

Квартирная плата — 300.

Отопление и освещение — 80.

Химчистка и покупка новой одежды — 100.

Страхование жизни и против пожара — 115.

Расходы на эксплуатацию автомобиля — 50.

Приходящая домработница (1 день в неделю) или стирка белья — 145.

Расходы на лечение — 67.

Развлечения, в том числе телефон, табак и т. д. — 97.

Все эти цифры весьма относительны. В большом городе, например в Нью-Йорке, расходы, безусловно, намного выше. Согласно сведениям, опубликованным New York Times от 13 февраля 1927 года, служащий Бруклина каждую неделю платил за квартиру 10 долларов, за продукты 15 долларов, тратил 5 долларов на одежду и 9 долларов на другие нужды, что соответствовало 1468 долларам в год, к которым следовало еще прибавить расходы на отопление, освещение, страховку и т. д. В результате общая сумма расходов превышала 2500 долларов. В семейном бюджете каждая строка расходов менялась в зависимости от доходов. В 1929 году 100 семей, работавших у Форда, тратили в среднем 32,3 процента бюджета на питание, 22,6 процента — на жилье, 12,2 процента — на одежду, 6 процентов — на отопление и освещение, 5,2 процента — на мебель, и 21,7 процента составляли прочие расходы. Расходы на питание с 1919 по 1929 год снижались в пользу других статей бюджета.

В 1929 году в США насчитывалось 27,5 миллиона семей, среди которых 6 миллионов, или 22 процента, имели доходы меньше тысячи долларов в год; 12 миллионов — менее 1500 долларов; около 20 миллионов — менее 2500 долларов. А 36 тысяч наиболее богатых семей имели доход, равный доходам 12 миллионов семей, менее богатых. Эта общая картина подтверждается исследованиями, проведенными в Мидлтауне.

Из 16–17 тысяч активного населения города 12–15 процентов в 1923 году имели годовой доход около 5 тысяч долларов, 85–88 процентов — менее тысячи долларов, если они холостяки, и менее 2 тысяч, если это семейные пары. Линды показали, что 39 процентов семей с тремя детьми, 35 процентов семей с двумя или одним ребенком зарабатывали менее 1920 долларов, прожиточного минимума в Мидлтауне.

Заметим, что Бэббит зарабатывал 8 тысяч долларов в год. Это человек преуспевший, пользующийся уважением окружающих. Как писал Синклер Льюис, дому Бэббита было 5 лет. «Все в нем было четко продумано. Он был обставлен со вкусом, убран коврами, лучшими по разумной цене, архитектура была простой и похвальной, и комфорт по последней моде. Повсюду электричество вытеснило свечи и нечистые камины». Учитель средней школы получал в среднем 1350 долларов; профессор университета — вдвое больше. Адвокат зарабатывал не менее 5 тысяч долларов; столько же получал врач; дантист немного меньше. Денежное содержание офицера армии США оставалось без изменений с 1929 по 1941 год — 4800 долларов. Служащий получал от тысячи до 2 тысяч долларов без учета различных вознаграждений; рабочий — в среднем 29 долларов в неделю, то есть примерно 1500 долларов в год, зарплата высококвалифицированных рабочих была выше, а рабочих без квалификации — ниже. Работница была еще более обездолена. Продавец магазина готовой одежды получал 35 долларов в неделю, то есть 1800 долларов в год. Для сравнения напомним, что роды стоили тогда 35 долларов, а визит к врачу — менее 3 долларов.

Лишние люди, или Обездоленные

Детальный анализ позволяет увидеть неравенство, выявить тех, кто влачил жалкое существование на фоне общего процветания. Следует начать с регионов, которых не коснулось процветание. В Аппалачах, где добыча антрацита переживала кризис, в Новой Англии, где текстильные фабрики испытывали жестокую конкуренцию со стороны более развитого Юга, заработная плата рабочих была намного ниже средней по стране. В Массачусетсе рабочий получал 1926 долларов в год при 48-часовой рабочей неделе. В Джорджии рабочая неделя была увеличена до шестидесяти часов, а зарплата, напротив, снижена до 633 долларов, в Алабаме же зарплата падает до 609 долларов без официального ограничения рабочих часов. Средняя зарплата в год на хлопковых прядильных фабриках в 1926 году — ниже 800 долларов, в автомобилестроении — около 1600 долларов, в типографиях — чуть выше 1700 долларов.

Положение детей еще более драматично. Не существовало федерального закона об использовании детского труда. Точнее, закон, принятый Конгрессом в 1916 году, через два года был признан Верховным судом неконституционным. Федеральные власти ограничились введением 10-процентного налога на товары, изготовленные детьми не старше четырнадцати лет. Штаты стали предпринимать ответные меры, которые несколько отличались от штата к штату, но общим был запрет на использование труда детей до четырнадцати лет. Это, однако, не мешало предпринимателям нарушать законы. Точной статистики по использованию детского труда нет, хотя известно, например, что в штате Нью-Йорк в 1928 году на заводах работали нелегально 1500 мальчиков и девочек, а в торговле — 2754. Цифры эти весьма относительны, особенно если учесть, что в большинстве штатов предприниматели старались избегать серьезного расследования по использованию детского труда. Тем не менее можно утверждать, что пропорция работающих детей младше четырнадцати лет снизилась: если в начале века она соответствовала 18 процентам, то в 1930-м — 4,7 процента.

Другая проблема американской экономики — хроническая безработица. Она была вызвана то застоем, как в 1921 или 1924 году, то, напротив, резкой переменой в способах производства, использованием новых технологий. Как бы то ни было, довольно трудно определить число безработных, так как тогда не существовало страхования на случай потери работы. По сведениям Национального промышленного совета США, в 1924 году насчитывалось 2 миллиона безработных, в 1926-м — 500 тысяч, в 1928-м — 1 миллион 900 тысяч и в 1929-м — 500 тысяч, то есть в 1929 году — 1 процент активного населения, если не учитывать работающих в сельском хозяйстве, военных и чиновников, или 6,6 процента — в 1924-м. В 1929 году Бюро труда в федеральном правительстве начало вести статистический учет безработных: по его оценке, в этом году насчитывалось 1 миллион 500 тысяч безработных, что соответствовало 5 процентам активного населения, без учета аграриев, военных и чиновников. Можно считать с определенностью, что наиболее благоприятным был 1926 год, а наиболее тяжелыми — 1921, 1922, 1924, 1928 годы. Никогда уровень безработицы не снижался ниже 1,9 процента. Добавим, что и общество болезненно реагировало на безработицу, а самого безработного порой считали до какой-то степени виновным в этом.

Угроза безработицы была частью повседневной тревоги. Достаточно познакомиться с ответами жителей Мидлтауна на вопросы Линдов, чтобы убедиться в этом. Одна женщина заявила: «Я считаю, что любой, действительно желающий работать, может найти работу». Мнение предпринимателя: «Единственное, что следует преодолеть, — это неритмичность работы предприятия, но это невозможно. Предприниматель не может обеспечивать рабочими местами, если он не может реализовать свой товар». Ответ жены рабочего: «Ему повезло, что он все еще работает. Но он никогда не знает, будет ли работать завтра». Или: «Трудно сказать, когда он встанет на ноги. Он возвращается домой, размышляя о том, что остается без работы, а на следующий день он надеется, что сможет еще поработать две- три недели». Другой пример: «На прошлой неделе, — заявляет женщина, — на заводе все отработали дополнительное время за ту же оплату. Рабочие подготовили петицию, требующую увеличения оплаты труда…. Теперь нам заявляют, что приостановка работы — результат петиции, так как заказы перестали поступать. Я не могу в это поверить». Из 184 опрошенных Элен иробертом Линдами 27 процентов работают на одном предприятии менее года, 35 процентов — менее двух лет, 55 процентов — менее пяти лет. Потерявшие работу пытались найти новое место в том же или в другом городе, или в другом штате. Лишаясь работы, человек лишался также всех преимуществ, предоставляемых на предприятии и в повседневной жизни.

Общество потребления

Чтобы оценить уровень жизни американцев, следует помнить, что они живут в обществе потребления. В сущности, можно представить, например, что семья решает не покупать автомобиль и что расходы на приобретение одежды и развлечения сведены до минимума. Но в обществе потребления происходит смешение понятий необходимого и избыточного. Именно поэтому покупки в кредит все увеличивались. Это была новая черта американской ментальносте… Прежде ценилась экономия. По возможности деньги откладывали, чтобы позже что-то приобрести. Более того, пуританская традиция считала грехом бессмысленные расходы и проповедовала спартанский образ жизни. Если не было денежных средств, сокращали покупки. Старались дома шить одежду, изготавливать мебель; сами строили дома. Внезапно все это исчезло, а реклама без устали искушала американцев, каковы бы ни были их доходы. В результате американское общество превращалось в общество покупателей и потребителей. Со всех сторон на мужчин и женщин обрушивались предложения. Более того, коммерсанты предлагали клиентам покупать все и сразу, заплатив позже. Не только за дом или за одежду, но и за автомобиль и любой другой лишний товар. Производитель мебели изобрел даже гениальную формулу для молодоженов: «Найдите невесту, и мы обставим ваш дом». Как устоять? Радио, фонограф, механическое пианино, костюм, портьеры… Их доставляли немедленно, а оплатить покупку можно было в течение месяца, года или двух.

В 1927 году 15 процентов продаж производились в кредит, но 85 процентов мебели, 80 процентов фонографов, 75 процентов стиральных машин, большинство пылесосов, пианино, швейных машин, холодильников были куплены в рассрочку. Покупательная способность значительно возрастала. Практика кредита способствовала процветанию торговли. В случае потери работы следовало возместить все, что еще не уплачено, или перепродать приобретенный товар за низкую цену, чтобы выжить. Наслаждение и опасность жизни за счет «урожая, который еще не собран или даже еще не взошел»! Шаткость экономики, базирующейся на быстром росте торговли, на обмене богатств, частично не существующих!

Вот почему иностранец, оказавшийся в США проездом, восхищался условиями жизни американского рабочего. Анри Озер был полон энтузиазма: «Единственное сокровище, которого недостает в США, — это человек…. Ему необходимо создавать такие условия труда, чтобы добиваться максимальной производительности, оберегая его при этом от чрезмерной усталости. Вот почему работницы фабрики, ловко орудующие коробками на конвейере, сохраняют под форменной одеждой и защитными шапочками здоровый и элегантный вид. Вскоре они направятся в фабричную столовую, где тысячам рабочих фабрика предоставляет обеды за 25 центов. При фабрике имеются комнаты отдыха и диспансер. Все работницы в светлых блузах выглядят опрятно и кокетливо».

Андре Зигфрид, избегая столь идиллического описания, поддерживает тот же тон. «Американский рабочий, — пишет он, — получает самую высокую зарплату в мире; его жизненный стандарт значительно превосходит уровень жизни того же класса в любой другой стране. Эта разница в уровнях жизни ощущалась уже перед войной, но затем еще более возросла; она представляет собой существенный экономический контраст между Старым и Новым Светом. Короче, труд щедро вознаграждается. «Рабочие руки — это капитал» — в случае США не просто образное выражение».

Сравнение США с другими странами той эпохи, как и сравнение США десятых и двадцатых годов, приводит к завидному итогу Заработная плата поднялась с 1923 по 1929 год, правда, не столь стремительно, как прибыль крупных компаний. Это тем более ощутимо, что наблюдалась тенденция снижения цен. Кроме того, покупательная способность рабочего на предприятии, имеющем профсоюз, возросла в 1927 году в полтора раза по сравнению с 1913-м; в других случаях она возросла не менее чем на 30 процентов.

Число рабочих часов сократилось: стандартом стала шестидневная рабочая неделя при восьмичасовом рабочем дне. Даже Юнайтед Стил корпорейшн, долгое время пытавшаяся сохранить двенадцатичасовой рабочий день, вынуждена была уступить: в 1923 году она согласилась на восьмичасовой рабочий день; как следствие этого, ей пришлось нанять дополнительно 17 тысяч рабочих и к тому же увеличить зарплату. И все же, несмотря на это, прибыли корпорации возросли. В среднем по стране рабочая неделя длилась от сорока четырех до сорока девяти часов, что соответствовало ее снижению на 20 процентов по сравнению с 1890 годом. [28]В итоге торжествовал Форд. Он первым ввел на своих предприятиях высокую зарплату. Хорошо оплачиваемые рабочие не станут участвовать в профсоюзном движении, считал Форд, и превратятся в усердных и счастливых потребителей. Если подобная концепция поначалу удивляла других руководителей компаний, то довольно быстро они убедились в ее результативности. Они последовали примеру Форда, иногда, правда, без энтузиазма, каждый по-своему. Факт, что высокие зарплаты характерны для США двадцатых годов, неоспорим.

Важно отметить также изменение атмосферы во взаимоотношениях между руководителями предприятий и рабочими. Они больше не сражаются друг с другом, а кооперируются. Конечно, нельзя сказать, что забастовки совершенно исчезли — было несколько длительных забастовок на угольных шахтах и в текстильной промышленности. Но многое свидетельствовало о наступлении новой эры. Например, персоналу начали продавать акции предприятия. В 1922 году 14 миллионов 400 тысяч американцев стали обладателями акций, а через три года Pix число возросло до 17 миллионов 800 тысяч. Один из четырех рабочих в U.S. Steel, один из трех в Goodyear, трое из четырех в International Harvester, 95 процентов в Firestone и 100 процентов в Proctor and Gamble стали акционерами. В компании Standard Oil и ее филиалах насчитывалось 300 тысяч акционеров, большинство из которых были ее сотрудниками. Железнодорожные компании, колледжи и университеты, газовые и электрические компании, а также компании городского транспорта также увеличивали число акционеров. Это не означало, что акции давали их владельцам право голоса на общих собраниях, тем более в административных советах. Управление оставалось в руках узкого круга людей, менеджеров. Но какое удовлетворение знать, что U. S. Steel в какой-то мере принадлежит и вам, даже если вы, являясь одновременно акционером и сотрудником, получаете скромную зарплату! Стиралось различие между собственником средств производства и рабочим. Как было сказано в одном периодическом издании: «Каждый рабочий — капиталист».

Не удивительно, что в подобных условиях влияние профсоюзов ослабевало. Профсоюзы объединяли пять миллионов членов в 1920 году, причем четыре миллиона состояли в Американской федерации труда. В течение десяти лет они потеряли 1 миллион 665 тысяч членов. Повинны в этом, как правило, руководители профсоюзов. Разве не решили они сотрудничать с руководством, чтобы прекратить перерасход сырья, чтобы внедрять новую технику и технологии, чтобы способствовать всеми возможными средствами росту процветания? Более чем когда-либо американское профсоюзное движение пребывало в довольстве. Оно защищало то, что существует, и таким образом превращалось в защитника установленного порядка.

Попытки критиковать подобную тактику профсоюзов остались безрезультатными. Условия, разумеется, не были благоприятными. Что касается нанимателей, то они защищали «американский план». Нельзя допустить, непрестанно повторяли они, чтобы профсоюзы распоряжались наймом рабочей силы. Совершенно недопустимо, чтобы профсоюз диктовал условия внутри предприятия. Главное — это индивидуум и корпоративный дух, присущий каждому на предприятии. Работники могут полагаться на социальный капитализм, заботящийся о благополучии каждого, об условиях труда, о здоровье и развлечениях, внимательно прислушивающийся к жалобам и предложениям. И если действительно нужен профсоюз для диалога с дирекцией, почему не создать свой внутренний профсоюз, который не будет находиться под влиянием извне и станет выдвигать справедливые требования? Словом, отношение к профсоюзам сложилось малоблагоприятное.

Без сомнения, страх перед «красными» в 1919 году оставил неизгладимый след в настроениях общества. Активное профсоюзное движение приравнивалось к революционному профдвижению. Но следует привести и другое объяснение. Дело в том, что Американская федерация труда с момента ее создания объединяла в основном квалифицированных рабочих, а именно они теперь были удовлетворены условиями труда, считая, что пользуются преимуществами экономического подъема. Конечно, нельзя говорить о равенстве, но кусок пирога не становится менее вкусным, особенно если считаешь, что сможешь получить его не один раз. Период процветания — это одновременно и период некоторых иллюзий.

Автомобильная революция

Телефоны, появившиеся во многих домах, самолеты и первые коммерческие авиалинии сокращали пространство и время. Но истинным символом процветания и нового общества стал автомобиль. Производство автомобилей — одна из важнейших отраслей промышленности. Если в 1900 году производили 4 тысячи машин, то в 1921-м — 1 миллион 500 тысяч, а в 1929-м — 4 миллиона 700 тысяч. Общее число зарегистрированных автомобилей достигло 23 миллионов в начале Великой депрессии. В 1926 году один из десяти американцев имел автомобиль, в Великобритании один из 43, во Франции один из 44, в Германии один из 196, в Италии один из 325, в Советском Союзе один из 7 тысяч, в Китае — один из 29 тысяч. Через три года уже каждый шестой американец был владельцем автомобиля. Без преувеличения можно сказать, что американцы отныне передвигались на четырех колесах. Наилучшее тому доказательство тот факт, что в 1927 году девять десятых туристических автобусов, четыре пятых автокаров и грузовых автомобилей были американского производства. Поистине автомобильная революция!

Какую модель купить? Выбор большой. Не обязательно покупать у Форда, который до 1927 года предлагал одну и ту же модель «Т», прочную, надежную машину, но только черного цвета, поэтому себестоимость оставалась низкой. После 1927 года Форд начал вводить новшества. Прекратилось производство модели «Т», 15 миллионов которой были проданы за 25 лет. Форд закрыл свои заводы на несколько месяцев, что вызвало всеобщее удивление и заставило ожидать сюрприза. Затем он представил новую модель «А», не отличавшуюся особой оригинальностью, но имевшую существенное преимущество — ее можно было производить очень быстро, а следовательно, недорого.

Главный конкурент Форда — концерн «Дженерал моторе». Он производил различные модели: «шевроле», «понтиак», «олдсмобиль», «окданд», «бьюик», «ла салль», «кадиллак». За ним следует «Крайслер», поглотивший «Додж». Далеко позади — марки, порой престижные, как «штутц» и его знаменитый внедорожник с двенадцатью или шестнадцатью цилиндрами, а также «хадсон», «нэш», «паккард», «студебекер», «виллис-оверленд», «рео», «пирлес», «франклин», «хапмобиль». И наконец, появляются фантастические модели с тремя колесами, как «мартин-скутмобиль», или паровая машина, как «добль», стоимостью 12 тысяч долларов, пробегавшая 1500 миль на 100 литрах воды.

Цены на машины снижались. В 1907 году модель «Т» стоила более 2 тысяч долларов, а через десять лет та же модель стоила около 800 долларов. В середине двадцатых годов «тин лиззи» продавалась за 500–600 долларов, что соответствовало трети годового заработка рабочего. А добавив еще 500 долларов, можно было купить отличную машину. Кроме того, рынок автомобилей менялся. Больше внимания уделялось оформлению внешнего вида и салона автомобиля, совершенствовалась механическая часть, например, стартер заменил ручку для запуска машины; все это побуждало покупать новые модели. Из года в год конструкторы, за исключением Форда, постоянно вносили изменения, стремясь удовлетворить запросы покупателя. Не следует забывать, что в обществе потребления велико стремление поступать так же, как сосед, чтобы «оставаться на уровне Джонсов». Если один покупает отличную машину, как устоять, чтобы не поступить так же?

Автомобильная цивилизация

Автомобиль преображал США Во-первых, пейзажи. Строились новые дороги. Асфальт покрывал землю. Вдоль шоссе появлялись станции обслуживания. В городах и поселках создавались благоустроенные стоянки. Все эти преобразования стоили денег, но они создавали новые рабочие места и приносили прибыль. Сеть шоссейных дорог удвоилась с 1914 по 1926 год. То здесь, то там вдоль дорог появлялись гостиницы, магазины сувениров, площадки для кэмпинга. Флорида не упустила возможности воспользоваться ситуацией. Зимой 1925 года там открылись 178 кэмпингов, способных принять 6 тысяч туристов. Следует отметить, что среди туристов шесть из десяти путешествовали в автомобиле.

Экономические потрясения, порожденные автомобилем, привели также и к социальным изменениям. Самым важным, без сомнения, было то, что автомобиль стал насущной необходимостью для каждого, богатого и бедного. Синклер Льюис верно оценил это чувство. «Для Джорджа Ф. Бэббита, — пишет он, — как и для большинства преуспевающих горожан Зенита, собственный автомобиль олицетворял одновременно поэзию и драму, страсть и героизм. Контора была его пиратским кораблем, а автомобиль — опасной высадкой на берег». Естественно, что автомобиль, как любое другое техническое новшество, наряду с преимуществами обладал и недостатками. Однако для американцев той эпохи первые были намного важнее вторых.

Одно из важных преимуществ — независимость от места расположения работы. До войны старались селиться недалеко от завода, конторы или магазина. Имея автомобиль, можно было проживать за городом, расстояние до работы теперь не имело такого решающего значения. На трех заводах Мидлтауна 27,9 процента рабочих проживали на расстоянии менее 800 метров от места работы, 27 процентов — от 800 до 1600 метров, 22,7 процента — от 1,6 до 3,2 километра, 3,2 процента — от 3 до 5 километров, 13,1 процента — от 5 до 16 километров, а остальные еще дальше. Если возникала необходимость, можно было отправляться на поиски работы в автомобиле, захватив семью и все необходимое. Места работы и проживания больше не были неразрывно связаны.

Другое преимущество — возможность путешествовать. Тогда как во Франции в отпусках многие прогуливались на велосипедах, американцы совершали поездки на автомобиле, сначала по воскресеньям, а затем во время летнего отдыха. Отпускной отдых перестал быть привилегией богатых.

Обычно брали отпуск на пятнадцать дней, чаще без оплаты. Отправлялись на пляж, в горы, на берега озер. Наиболее обеспеченные жители Восточного побережья пересекали Скалистые горы. Калифорния становилась своего рода раем более, чем Флорида, относительно близкая, но менее привлекательная. Лос-Анджелес, с его солнцем, кинотеатрами и экономическими возможностями, начал бурно развиваться. Однако Калифорния столкнулась с конкурентами. На Западе в каждом штате создавались общества, изучающие местные исторические достопримечательности, климатические и природные достоинства. Каждый штат использовал все доступные методы рекламы, стремясь доказать, что является прекрасным местом для отдыха и развлечений. Широко пропагандировался лозунг «Познакомьтесь сначала с Америкой!», чтобы не дать потенциальным клиентам туристической индустрии отправиться в Европу и тратить там свои доллары… Новая Англия напоминала о мягких климатических условиях, что было существенным преимуществом, так как кондиционеров в то время не существовало. Кэп Код и Плимут воскрешали в памяти первых колонистов, паломников, ступивших на землю Новой Англии в 1620 году. Вирджиния вспоминала о Гражданской войне и подготавливала поля сражений для визитов туристов. Мичиган воспевал героиню Лонгфелло. [29]И сотни городов и штаты бережно хранят память о том, что здесь бывал Джордж Вашингтон». [30]

Еще одно преимущество — развитие движения автобусов и грузовых автомобилей. Автобусы использовались для перевозки школьников, как городской транспорт, а вскоре было налажено автобусное сообщение между городами. Это был жестокий удар по железным дорогам, от которого они оправились только с наступлением энергетического кризиса. Грузовые автомобили, в свою очередь, уменьшили объем товарных перевозок по железной дороге, особенно широко грузовики использовались в сельской местности. Таким образом, автомобили всех размеров, от самых крупных до самых маленьких, проникли во все сферы жизни.

Наряду с неоспоримыми преимуществами у автомобиля были и недостатки. Каждая поездка несла в себе некий элемент риска. Появилось много водителей, которые отправлялись по воскресеньям без особой цели, просто испытать удовольствие от самого процесса езды. За рулем прекрасных автомобилей нередко оказывались безумцы, стремящиеся поразить сидящую рядом красивую девушку, намного превышая допустимую скорость. Не все дороги были достаточно хороши для автомобильной езды. В результате — дорожные аварии. Их абсолютное число возрастало, но если учитывать непрерывно увеличивающееся количество автомобилей на дороге, то получается, что их относительное число снижалось. Это свидетельствовало о том, что американцы все лучше овладевали искусством вождения. Однако не все вели себя достойно, некоторые, совершив нарушение, приведшее к аварии, скрывались с места происшествия. Некоторые штаты приняли решение: прежде чем садиться за руль, следует сдать экзамен на права.

Был и другой повод для критики: автомобиль может нанести вред общественной жизни. Например, семья отказывает себе в необходимом, чтобы купить «форд» или «шевроле». Разумно ли это? Ведь это влияет на настроение, нарушает нормальные взаимоотношения в семье. Но сторонники автомобиля отрицали эту угрозу. Одна из опрошенных Линдами семей уверяла с энтузиазмом, что совместные прогулки в автомобиле, напротив, объединяют семью, все они одновременно получают удовольствие… Но в том же Мидлтауне при опросе молодежи о главных причинах разногласий с родителями 35,6 процента юношей и 29,6 процента девушек первой назвали автомобиль, который позволяет поехать потанцевать куда угодно, испытать легкое опьянение от быстрой езды, а также предоставляет укромное место, где можно выпить и пофлиртовать.

Кроме того, назывался еще один вред от воскресных прогулок в авто — автомобилисты забывают о посещении церкви: они предпочитают рулить, а не молиться! Служители церкви часто обращали внимание на то, что люди забывают о религиозном долге. Один из пасторов даже посвятил проповедь этой новой разновидности людей — «автомобилистам». Вообразите изумление пастора, рассказавшего во время воскресной проповеди об искушениях Иисуса и задавшего затем вопрос: «Можете ли вы назвать какое-либо искушение сегодняшнего дня, какого не знал Иисус?» Немедленно прозвучал ответ маленького мальчика: «Скорость».

Автомобиль повлиял даже на образ мышления. К примеру, Saturday Evening Post цитировал банкира: «Человек, работающий шесть дней в неделю и проводящий седьмой день на пороге дома, никогда не заработает дополнительно денег, которые находят на больших дорогах жизни». Марка автомобиля оказывала влияние на поведение ее владельца. «Как часто я замечала, — пишет Эмили Пост, — возможно, со скрытым удивлением, что Джон Ситоен, обычно вежливый в общении с окружающими, часто превращается в автократа, когда ведет машину, особенно новую машину! За рулем престижной модели он воображает, что автоматически становится равным любому другому владельцу подобной машины, и ощущает свое превосходство над теми, у кого модели попроще»*.

Это не мешало многим родителям считать, что молодой человек должен уметь брать на себя ответственность, а наиболее простой способ приучить к этому — подарить ему машину.

Андре Зигфрид довольно справедливо отмечает: «Именно автомобиль наиболее очевидно свидетельствует о достатке американцев…. В семье рабочего нередко не только отец, но и достаточно взрослые сыновья имели собственные машины. Очень часто в семье среднего класса и муж, и жена имели по машине. Конечно, это были не машины класса «люкс» с шоферами; в большинстве случаев каждый водил свою машину сам (…). Три или четыре года назад Европа все еще удивлялась тому, что американские рабочие приезжают на завод на собственных машинах, а в штатах этот факт не привлекал внимания: вокруг строящихся зданий, министерств, промышленных предприятий стояли десятки, сотни, даже тысячи машин строителей, служащих, рабочих».

Бесспорно, автомобиль — это фундаментальный аспект американской цивилизации двадцатых годов, господствовавший в повседневной жизни. Как телевидение в наши дни. Очевидно также, что его широкое распространение связано с развитием городов и промышленности. Тем не менее он играл важную роль и в сельской местности.

ЖИЗНЬ В СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ

Сельская местность во Франции и в США — две разные планеты. Все несравнимо: объем пахотных земель, общее настроение и взгляды тех, кто их обрабатывает. Все настолько различно в этих двух мирах: история, география, социология. В сельской местности США мы сталкиваемся с разительными контрастами. То это бескрайние поля, обрабатываемые впечатляющей техникой, где фермер — это и инженер-механик; одним словом, технический прогресс… То нищета, как в «Табачной дороге» [31]или в «Гроздьях гнева»: [32]убогие грязные хижины, где ютятся бедняки, ставшие жертвами стремительно меняющейся экономики. В двадцатые годы остро встал вопрос: как жить в сельской местности, когда «сердце страны» бьется в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии или Бостоне, когда индустриальное и финансовое процветание преображает США словно по мановению волшебной палочки? Создается впечатление, что фермеры были брошены на произвол судьбы, как дети или безработные. Но это не совсем так.

Сельское хозяйство

Показательна даже терминология. В США нет крестьян. Термин «крестьяне» предназначен для европейцев, либо работающих на крупных землевладельцев, либо привязанных к клочку земли скромных собственников, объединенных в общину, служащую фундаментом для современного индустриального общества. Крестьяне — это прошлое. Фермеры — вот настоящее и будущее. Конечно, не все фермеры в Северной Америке являются собственниками. Многие берут землю в аренду, и они составляют, особенно на Юге США, самую бедную категорию. Но цель каждого — стать полноправным хозяином земли, и многие этого добиваются. А аренда земли — всего лишь промежуточный этап. Природные условия способствуют подобной тактике. Во все времена спекуляция землей разоряла или обогащала фермеров. Земля продается, и тем дороже, чем больше она культивирована, чем больше вокруг поселений, шоссейных и железных дорог.

Создание фермерского хозяйства требовало значительных капиталовложений; кроме того, необходимо было знание техники. Немногие из недавно прибывших иммигрантов рисковали стать фермерами. Нужен был хотя бы небольшой американский опыт, чтобы пойти на подобную авантюру. До конца XIX века в США еще существовали нетронутые земли. Те, кого привлекали риск и спекуляция, обосновывались на землях, еще не внесенных в кадастр федеральными органами власти. Незаконно поселившиеся на незанятой земле надеялись окончательно завладеть ею. Они вырубали кустарники, строили дома, начинали возделывать землю, помогали соседям, а когда земля приобретала цену, продавали ее и отправлялись на Запад осваивать новые участки. Этим объясняются непрерывное переселение и основные особенности сельской жизни.

Несомненно, американский фермер любил землю, но не до такой степени, чтобы отказаться от перемещения с места на место. Напротив, в нем проснулся дух коммерсанта, а земля — объект коммерции. Она покупается, она приносит доход, она продается. В результате сельское хозяйство оказалось тесно связанным с финансами. Это был брак не столько по любви, сколько по расчету, возникали частые ссоры, даже желание порвать отношения, но они продолжали оставаться вместе. Если бы не было кредитов, что бы стало с фермерами? А если бы не инвестиции в землю, разве банки не потеряли бы беспримерный источник доходов? Фермеры брали займы, чтобы расширяться; они расширялись, чтобы расплатиться. Они сосредоточивали все свои усилия на одном: получить как можно более высокий доход. Необходимо было постоянно повышать производительность, чтобы получать максимум продукции. Необходимо было выращивать те культуры, которые давали наибольший урожай. Все чаще ограничивались монокультурой — это было продиктовано скорее экономической потребностью, чем климатическими условиями.

Особенно показательно распределение сельскохозяйственных культур, опубликованное в «Аграрном ежегодном справочнике» 1921 года. В районе Великих озер — пастбища для молочных коров. На севере Великих Равнин (оба штата Дакота, Миннесота) — яровая пшеница. Несколько южнее, в штатах Небраска, Айова, Иллинойс, Индиана, Огайо, выращивали кукурузу как корм для свиней, а в штатах Канзас, Миссури, Кентукки — кукурузу и озимые. Техас, Джорджия, Каролина, Алабама, Оклахома, Миссисипи, Арканзас, Теннесси, Луизиана — штаты, где возделывали хлопок, а временами, наряду с хлопком, некоторые субтропические культуры. На Западе Великих Равнин развивалось животноводство, разводили крупный рогатый скот и овец. А на побережье Тихого и Атлантического океанов производили относительно разнообразную продукцию.

Фермеры, осознавая потенциальную опасность выращивания монокультур, старались их разнообразить; к этому их побуждали и заболевания растений. На хлопковых плантациях, например, огромный вред растениям причинял bool weevil (хлопковый долгоносик). Это заставило плантаторов приостановить выращивание хлопка и перейти к другим культурам. Результаты оказались настолько удачными, что был даже сооружен мемориал с надписью: «С нашей глубокой признательностью хлопковому долгоносику за то, что он сыграл роль предвестника процветания». Этот монумент воздвигли жители графства Коффи в штате Алабама. И действительно, вместо хлопка стали выращивать кукурузу, сахарный тростник, арахис и батат (сладкий картофель), а также разводить коров и свиней.

Тем не менее выращивание монокультуры чаще всего было рентабельным. Тогда как фермеры и сельскохозяйственные рабочие США составляли 4 процента от общего числа в мире, страна производила в 1921 году 70 процентов кукурузы, 60 — хлопка, 50 — табака, 25 — овса и сена, 20 — пшеницы, 13 — ячменя, 7 — картофеля, 5 — сахара, 2 процента риса и ржи. Фермеры внимательно следили за рынком и сельскохозяйственными биржами. По опыту они знали, что процветание всегда предшествует депрессии, но верили, что первое — это общая тенденция, а депрессия — всего лишь неожиданное осложнение в ходе развития. Всегда они ощущали связь с городами, с миром в целом, но были убеждены, что являются сердцем экономики. Для всех американцев сельская жизнь оставалась идеалом. Проживать в сельской местности — значит оказаться на природе, обрести добропорядочность и подлинную жизнь. Память фермера питалась пасторальными мифами. Но то, что произошло в двадцатые годы, потрясло основы уклада сельской жизни. К этому времени население городов превысило сельское население, и эта тенденция продолжала усиливаться, теперь Америка — это город. Промышленные технологии, даже образ жизни горожан интенсивно проникали в сельскую жизнь, долгое время остававшуюся изолированной. Возрастала взаимозависимость между городом и сельской местностью. Фермер больше не жил и не работал как прежде.

Сельская жизнь на перепутье

Вот результаты опроса, проведенного журналистом в декабре 1926-го и январе 1927 года в графстве Эдгар штата Иллинойс, где главный город называется Париж. [33]Пять тысяч семей имели все необходимое, в том числе продукты питания и одежду. При малейшей трудности на помощь приходили соседи — такова старая традиция сельской Америки. Так, у одного фермера в 4 утра сгорел дом, а через два часа пострадавший с семьей уже перебрался на соседнюю ферму по приглашению хозяев. Однако фермеры расходовали практически все, что зарабатывали. Это не значило, что они не могли бы немного сэкономить, но их запросы значительно возросли. В сельскую местность проникало электричество, правда, не слишком быстро, так как компании неохотно вкладывали средства в электрификацию небольшого количества потребителей, учитывая протяженность линий электропередач и сложности их установки, а потому электричество обходилось клиентам очень дорого. Как бы то ни было, но в каждом пятом доме имелось электричество, а четыре других пока обходились керосиновыми лампами. Жизнь фермеров постепенно становилась все более комфортной: в домах появились телефоны и ванные, причем телефонов насчитывалось больше, чем ванных, так как первые обходились дешевле. В штате Айова 81 процент домов, в Канзасе — 77,9 процента, в Индиане и Иллинойсе — около 70 процентов домов имели телефоны. Фонографы и радио принесли в сельские дома музыку и возможность знакомиться с внешним миром. «Антенну можно было увидеть чаще, чем ветряную мельницу». И всюду можно было встретить автомобили. На них жители графства тратили больше, чем на продукты и одежду. Две трети расходов на транспорт шли на оплату машины, уход за ней, бензин и масло. И это не было роскошью; это — повседневная необходимость. На 1 января 1920 года в штате Айова 73,1 процента ферм имели автомашины, в штате Небраска — 75,6 процента, в Канзасе — 62 процента, в Миннесоте — 57,1 процента. За ними следовали штаты Иллинойс, Огайо, Индиана, Висконсин, Мичиган. В этой статистике отставали от других Южные штаты, где экономическая ситуация была наиболее сложной.

Появление машин в таком количестве привело к революции в повседневной жизни сельской местности. Прежде всего, понадобились дороги с твердым покрытием, чтобы машины не увязали в грязи. Новые дороги налогоплательщикам обходились дорого, так как в большинстве случаев средства черпали из местных налогов. Иногда дороги строили на средства из частного капитала, а затем возмещали расходы путем сбора дорожной пошлины. В результате широкого распространения автомобилей изоляции фермера пришел конец. Фермы, окруженные полями, были разбросаны вдоль дорог. А в поселке было всего несколько строений: школа, церковь, почтовое отделение, публичная библиотека, магазины, железнодорожный вокзал.

Анри Озер [34]делится своими впечатлениями: «Существуют населенные пункты, называемые поселком. Представьте себе шоссейную дорогу; справа и слева, иногда у дороги, а иногда и достаточно далеко от нее разбросаны небольшие дома, чаще деревянные, реже из кирпича, окруженные газонами и деревьями; где-то у дороги — центр, застроенный более компактно: одна или несколько церквей…; кладбище со скромными стелами; школа и всегда публичная библиотека; пост полиции и пожарный пост; магазины; автозаправочная станция; почти всегда кинотеатр; очень часто монумент героям борьбы за независимость или героям гражданской войны или Первой мировой войны, статуя, пушки, груда пушечных ядер и артиллерийских снарядов. Это американский поселок, который едва ли отличается от маленького городка. Я забыл упомянуть гостиницы, иногда тщательно сохраненные в стиле XVIII века — с комнатой, где останавливался Лафайет или Вашингтон, или и тот и другой — фасады которых увиты плющем, диким виноградом или глициниями; они возвышаются, окруженные газонами и цветами».

До 1920 года фермеры приезжали в поселок только в случае надобности. Нужно было запрягать лошадь и преодолевать в двуколке большое расстояние. Начиная с 1920 года они отправлялись на машине на прогулку или за покупками, навещали друзей, а к вечеру возвращались домой. Скорость сокращала расстояния, а горизонты не ограничивались более границами графства. Возрастали контакты между сельскими жителями и горожанами. Молодежь, например, не желала больше жить в изоляции. Если молодые люди не переезжали в большой город, то устраивались в небольших городках (с населением чуть более 2500 человек) или в поселках рядом с городом. В результате восемь миллионов сельских жителей переселились в общины с населением более 2500 жителей, расположенные на расстоянии менее восьми километров от города, а двадцать миллионов все еще продолжали жить в относительной изоляции. В поселках число бакалейных лавок увеличивалось, тогда как число магазинов широкого профиля сокращалось. По существу, развитие сельской коммерции тесно связано с автомобилем. Особенно привлекали фермеров невысокие цены в крупных магазинах с многочисленными филиалами.

Мелкие коммерсанты с трудом приспосабливались к переменам, пытаясь объединиться или специализироваться. Как показал опрос, проведенный в 1930 году в штате Айова среди 1328 семей, с целью купить скобяные изделия, сельхозпродукты, бакалейные товары и аксессуары для автомобиля они проезжали в среднем от десяти до тридцати километров. Только две пятых покупали бакалейные товары в поселках с населением менее 1000 жителей, 25 процентов — в городах от 2500 до 10 тысяч жителей. Для приобретения мебели они проезжали в среднем двадцать два километра, а женской одежды — тридцать один. Аналогичные результаты были получены при опросе жителей штата Висконсин.

Журнал Woman's World («Мир женщины»), издаваемый в Чикаго, опросил в 1929 году 23 504 семьи на Среднем Западе и на атлантическом побережье между Вашингтоном и Нью-Йорком. Две пятых фермеров и треть семей из поселков с населением менее 1000 жителей, одна пятая фермеров из поселков, где проживало от 1000 до 2500 жителей, одна шестая обитателей небольших городов отправлялись за покупками за пределы места проживания. При этом повсюду наблюдалась одна и та же закономерность: для покупки одежды и других неспециализированных товаров они проезжали наибольшие расстояния. Магазины же вдоль шоссейных дорог оказались на пороге исчезновения (Recent Social Trends, І. P. 537).

Объясняется это просто. Небольшой поселок привлекал близостью и, конечно, силой привычки. Город, напротив, предоставлял наибольший выбор товаров по более доступным ценам, а также, чего не стоит забывать, возможность совершить прогулку, вырваться на какое-то время из повседневной рутины, изолированности и скуки. Правда, фермеры использовали и другой способ покупки всего необходимого. В конце XIX века сообразительный коммерсант Аарон Монтгомери Вард решил продавать товары по каталогу и более низким ценам. Такая форма продажи очень быстро завоевала покупателей, и популярность ее росла из года в год. Конечно, тут же появились конкуренты, как, например, Ричард Уоррен Сире, объединившийся с Альваром Куртисом Росбуком. Монтгомери Вард, как и Сирс&Росбук, во многом способствовал улучшению работы почтовой службы, особенно в сельской местности, доставлявшей покупки фермерам на дом.

В двадцатые годы система продажи по каталогам продолжала процветать и охватывала треть покупок сельских жителей. По сведениям журналиста, проводившего опрос в графстве Эдгар, не было ни одной фермы, не получавшей хотя бы одного каталога. Каталог представлял собой впечатляющий том, размером с ежегодный телефонный справочник в тысячу страниц, где указывались цены и приводились характеристики предлагаемых товаров. В каталоге было все, за исключением продовольственных товаров и свежих цветов. Все товары были стандартизированы и могли приобретаться в кредит с минимумом формальностей. Если фермер был намерен оплачивать купленное в рассрочку, то он должен был присоединить к запросу на кредит сведения о собственных доходах и рекомендательное письмо своего банкира. Так, 500 почтовых переводов отправлялись каждый месяц из почтового отделения Парижа (штат Иллинойс).

Автомобиль повлиял не только на практику торговли, но и оживил социальную жизнь. Возникло большое число просветительных учреждений, спортивных и культурных обществ, политических группировок, несмотря на расстояния, разделяющие фермы и поселки. Нельзя, например, не упомянуть клубы «4-Н», [35]целью которых было совершенствование «духа» и «здоровья». Словом, сельская местность и город начали жить в гармонии.

Можно ли сказать, что фермер стал жить лучше в связи с расширением своего мира? Нет. Если число радиоточек, холодильников, буфетов и письменных столов и увеличилось в сельской местности, то были они далеко не на всех фермах. Многие дети еще спали на матрасах, которые каждый вечер расстилали на полу в общем зале. Вместе с тем ковер, кресло-качалка, вазы для цветов, пианино украшали интерьер. Наконец, мир фермеров настолько разнообразился, что то, что представляло ценность для одного, не было таковым для другого. Черные арендаторы ферм на Юге, белые фермеры в районах с экономическим застоем влачили довольно жалкое существование. Не все фермеры были бизнесменами. Не все они культивировали плодородные земли. Церкви и школы давали представление об уровне жизни сельских общин.

Вот результат опроса 1920 года в Огайо, довольно благополучном штате. Из 6642 христианских церквей в сельской местности 66 процентов насчитывало меньше 100 прихожан, причем половина из них редко посещала церковь; две трети конгрегаций даже не имели своих служителей культа. Следует отметить, что 60 процентов представителей духовенства зарабатывали в среднем 1100 долларов в год и многие из них не имели образования. Это свидетельствует о той же тенденции, что и в коммерции — о концентрации общественной жизни в крупных поселках и небольших городах.

Школы эволюционировали так же медленно. Существовали еще сельские школы, где все ученики — обычно человек двенадцать — объединялись в одном помещении и распределялись по нескольким уровням обучения. Все это довольно хорошо отражено в одной заметке 1922 года: «То здесь, то там встречаешь сельскую школу в приличном ухоженном здании, порой с двумя или тремя комнатами. Но обычно школа располагается в небольшом строении с одним классом, одиноко стоящим вдоль дороги. А позади — две пристройки, часто в убогом состоянии: стены в помещении не окрашены, из оборудования — грубые, прямые скамейки, неудобные, неприглядные письменные столы…. Ведро воды с металлической кружкой, печь марки Volcano, окно — все, что позволит утолить жажду, согреться или проветрить помещение».

Несмотря на все это, пропорция школьников до четырнадцати лет увеличилась, несколько меньше на Юге и в сельской местности, больше в городах и пригородах. Она достигла примерно 80–85 процентов в 1920 году и 88–92 процентов через десять лет.

В общем и целом, сельские жители оказались на перепутье. Их образ жизни значительно изменился по сравнению с довоенным. Конечно, еще встречались хозяйки, которые варили мыло по рецепту своих мам и бабушек. Некоторые небольшие поселки постепенно приходили в упадок. Наконец, на Юге стал свирепствовать hookworm (анкилостома), гельминт, вызывающий лихорадку и анемию; он поражал детей и взрослых, что делало еще более плачевным вид умирающих селений. Но в то же время многие сельские общины вписались в общество потребления, даже если и потребляли меньше, чем города. Они стали открыты для городской цивилизации. Несомненно, автомобиль был символом и важной причиной перемен.

Новые методы работы фермеров

Новый образ жизни сопровождался переменами в работе на ферме. Фермер, бесспорно, всегда стремился к механизации труда. Это было жизненной необходимостью. Механизмы заменяли ручной труд и были тем более необходимы, что рабочих рук явно недоставало. Следует добавить, что стремление получить как можно больше продукции и продать ее побуждало осваивать новые земли, и, естественно, возрастала потребность в механизации труда. Кирус МакКормик в 1831 году разработал жнейку для уборки урожая, которая стала широко использоваться с 1847 года. Несколько позже изобретение было усовершенствовано добавлением сноповязалки. Затем комбайн еще более усовершенствовался, так что через тридцать лет в нем с трудом узнавалось первое изобретение МакКормика. Это наиболее яркий пример механизации труда фермера. Но было и много других изобретений, облегчающих или ускоряющих заготовку сена в амбарах, уборку кукурузы и сбор хлопка. Несомненно, механизация началась в XIX веке, но поначалу все эти механизмы приводились в движение с помощью лошадей, причем иногда приходилось запрягать до двадцати животных. Так что это был не только век механизации сельскохозяйственных работ, но и век лошадей и мулов. В XX столетии, в частности в двадцатые годы, животных в качестве тягловой силы стали заменять сначала паровые машины, а затем двигатели внутреннего сгорания.

Об этом свидетельствует статистика. В 1919 году в США насчитывалось 158 тысяч тракторов и 111 тысяч грузовых машин; в 1930-м — 920 тысяч тракторов, 900 тысяч грузовиков, 61 тысяча комбайнов, 50 тысяч машин для уборки кукурузы; 100 тысяч ферм имели доильные аппараты. Если в 1919 году сельскохозяйственная техника оценивалась в три с половиной миллиарда долларов, то через десять лет ее общая стоимость была даже несколько меньше, что свидетельствует о снижении цен на сельскохозяйственные машины. При этом число лошадей уменьшилось с 21 миллиона до 13,7 миллиона, а мулов с 5,5 миллиона до 5,3 миллиона. Разве можно было устоять перед этой общей тенденцией? Комбайн, например, который жал и молотил, позволял значительно сэкономить время: там, где человек затрачивал сто двадцать дней, комбайн помогал получить тот же результат за 30 дней. В условиях возраставшей конкуренции невозможно было избежать прогресса. Например, трактор позволял намного быстрее и легче заготавливать силос, помогал перевозить лес. Если почва была слишком рыхлой, колеса трактора заменяли гусеницами. Последствия механизации были разнообразны.

Сельский вид изменился. «Характерной чертой пейзажа, — сообщает нам Анри Озер, — стало появление элеваторов для хранения зерна, заменивших деревья и холмы. Сельская жизнь концентрируется экономически во Франции вокруг рынков, ярмарок; в США — вокруг железнодорожных узлов, где выстраиваются вагоны у подножия гигантских элеваторов, или в портах Великих озер, где в трюмы грузовых пароходов загружают кукурузу и пшеницу. Или еще у мельниц…. Мельница теперь — это огромное восьмиэтажное сооружение, мукомольная фабрика. По гигантской трубе в ее чрево поступает зерно непосредственно из элеватора. Зерно спускается сверху вниз с одного этажа на другой, от этажа к этажу мука становится все более тонкого помола. Нет больше ни скрежета мельничных жерновов, ни белой пыли, а вместо этого — закрытые камеры из дерева, покрытого лаком, снабженные стеклянными окошками, внутри которых вертятся цилиндры…. Элеватор, мукомольная фабрика, наконец, огромная бойня, мясокомбинат Чикаго или Канзас Сити — вот основные объекты внимания фермера, главные центры его экономической жизни»*.

Все меньше лошадей использовалось в качестве тягловой силы, сокращались пастбища, а также площади посевов пшеницы и хлопка. За десятилетие производители зерна прекратили посевы на 7,5 миллиона гектаров. Иногда на этих заброшенных землях начинали выращивать кукурузу, овес или рожь. А порой земли оставались необработанными, как это происходило в полузасушливых районах на западе Великих Равнин или в неплодородных районах Кентукки, Иллинойса и Индианы. Напротив, в то время как сократилось разведение лошадей, стало возрастать поголовье крупного рогатого скота. Производство молока возросло с 35 до 40 процентов. Вместе с тем свиноводство, хоть и не столь многочисленное, производило больше мяса, качество которого, как правило, улучшалось одновременно с увеличением количества. Важно, что объем сельскохозяйственной продукции увеличивался, несмотря на сокращение сельского населения. Более того, продуктивность возросла на 26 процентов. Это меньше, чем рост промышленности, но намного выше, чем два или три десятилетия назад. Индекс сельскохозяйственной продукции поднимается с 126 в 1920–1921 годах до 144 в 1929 году (если считать за 100 процентов в 1900 году), тогда как индекс активного сельского населения снижается с 104 до 97.

Сельскохозяйственная продукция различалась от региона к региону. То, что было хорошо для главной зерновой житницы США — Великих Равнин, не подходило для хлопкового царства на Юге. В 1924–1928 годах фермер Айовы производил продукции на 2900 долларов в год, в Небраске — на 2800, в Канзасе — на 2200; в Дакоте и Монтане — на 2300–2500. В эту группу включались также штаты Иллинойс, Миннесота, Вайоминг, Айдахо, Невада и Аризона. Несколько меньше производили в штатах Орегон, Вашингтон, Калифорния и Колорадо — годовая продукция фермера там колебалась от 1700 до 2000 долларов. Еще ниже была стоимость произведенной продукции в штатах Новая Мексика, Техас, Оклахома, Миссури, Мичиган, Индиана, Огайо, Пенсильвания, Нью-Йорк, Вермонт, Мэн — от 1300 до 1600 долларов в год. Наконец, следует упомянуть штаты, где доходы фермеров были еще ниже или потому, что они были слабо оснащены технически, как на Юге, или потому, что почва была особенно неплодородной, как в Новой Англии.

Сельское хозяйство на научной основе

Будущее принадлежало сельскому хозяйству, основанному на научных достижениях, и фермеру, использующему в хозяйстве технику и химические удобрения, рекомендации исследовательских лабораторий и отправляющему детей приобретать техническое образование. В то же время почва традиционно эксплуатировалась до окончательного истощения. Впрочем, американцы употребляли выражения: индустрия животноводства, зерновая индустрия, молочная индустрия и т. д. Они «экстрагировали» богатства почвы, как будто стремились получить максимальную прибыль немедленно, не заботясь о том, что будет позже.

При президенте Теодоре Рузвельте впервые было обращено внимание на безжалостную эксплуатацию почвы и принят закон о сохранении почвы, к сожалению, не примененный на практике. Огромный ущерб почве наносила эрозия, особенно на Юге, из-за выращивания хлопка. Гумус был необратимо уничтожен. В 1929 году в штате Оклахома из 16 миллионов акров (это примерно 7 миллионов гектаров), занятых под хлопок, 13 миллионов пострадали от эрозии, а 6 миллионов оказались на стадии вымывания почвы. В течение последнего десятилетия 80 процентов заброшенных земель подверглись такой сильной эрозии, что их пришлось покинуть. Достаточно было продолжительной засухи, непрерывного ветра с пылью, нашествия саранчи, чтобы наступила нищета на несколько лет.

Вспомним описание Оклахомы в начале романа «Гроздья гнева» Джона Стейнбека: «В канавах, размытых водой, земля превратилась в пыль и струилась мелкими сухими ручейками. Полевые мыши и муравьиные львы вызывали новые крошечные лавины пыли. И так как яркое солнце палило без устали, листья молодой кукурузы теряли свою упругость и уже не были прямыми как стрела, а согнулись и поникли…. На дорогах, где проезжали повозки, корка подсохшей земли под колесами и копытами лошадей превратилась в пыль. Все, что двигалось по дороге, поднимало облако пыли: пешеход шел по пояс в пыли, повозка взметала ее на высоту изгороди, а за автомобилем она клубилась густым облаком. Пыль еще долго стояла в воздухе, прежде чем снова осесть на дорогу».

Другая серьезная угроза — уничтожение лесов. Территория США, за исключением Великих Равнин, была покрыта лесами. Но леса непрерывно отступали под натиском поселенцев, строящих дома, железнодорожных компаний, изготавливающих из дерева шпалы, наконец, фермеров, выкорчевывающих леса с целью культивирования новых земель и разведения скота.

В 1926 году один из экспертов забил тревогу, призывая остановить уничтожение лесов. [36]Свою статью он назвал: «Угроза Америке без деревьев». Вскоре, утверждал он, несколько уцелевших деревьев будут классифицированы как общественные монументы. Не нужно иметь богатого воображения, чтобы представить себе день, когда учитель будет показывать ученикам «последнего монарха расы, царившей прежде на огромных пространствах». Монарх будет окружен металлическим барьером с табличкой: «Это дерево». Особенно впечатляли цифры, приведенные экспертом. Сто двадцать миллионов гектаров леса были превращены в пахотные земли. Невозможно вообразить восстановление лесов. А потребности железных дорог, прессы, алчность лесопильных заводов вносили и продолжают вносить свой вклад в сокращение лесных богатств страны. Американцы не думают о лесе или деревьях, писал он, они мечтают только о бревнах или новых землях, которые начнут эксплуатировать.

Был ли услышан этот призыв к благоразумию и умеренности, по крайней мере, фермерами, которые станут одними из первых жертв бездумного уничтожения лесов? Маловероятно. В 1931 году, по данным Министерства сельского хозяйства, треть поверхности почв подверглась эрозии на четверти культивируемых площадей США. Это много. А на другой четверти эрозия уже началась, и можно было ожидать худшего. Но у большинства американцев той эпохи это не вызывало серьезной озабоченности. Они считали, будто естественные богатства их страны настолько велики, что эрозия не помешает производству необходимой сельскохозяйственной продукции. 120 миллионов гектаров были покрыты травой и ожидали того момента, когда их начнут возделывать. Даже на Юге 40 миллионов гектаров могли быть распаханы и, благодаря химическим удобрениям, способны были дать богатый урожай. В сущности, несомненно одно: фермеры работали по-новому и производили больше, несмотря на бездумное разбазаривание ресурсов. Их цель — не экономить, а продать. Избыток сельскохозяйственной продукции позволял закрывать глаза на настоящие проблемы.

Конец процветания

Война породила процветание, одновременно реальное и иллюзорное. Реальное потому, что европейские воюющие державы требовали во что бы то ни стало пшеницу, хлопок, кукурузу, продукты животноводства, а США были единственной страной, способной обеспечить их этим. Дефицит морского транспорта сделал недоступными рынки Австралии и Аргентины. Американское правительство призывало фермеров увеличивать продукцию, расширять посевные площади, что, в конце концов, позволило им разбогатеть. Прозвучал лозунг «Война будет выиграна продуктами питания». И это действительно так — продукты питания были одним из факторов победы союзников.

Результаты были показательны. Если принять индекс цен на сельскохозяйственную продукцию в 1914 году за 100, то он начал возрастать с 1916 года, достигнув 208 в 1918 году и 221 в 1919-м. Доходы сельского хозяйства США увеличились с 7,5 миллиарда в год в 1910–1914 годах до 16,2 миллиарда в 1918 году и 17,7 миллиарда в 1919-м. Наибольшую прибыль получили производители зерна и свиноводы. В штате Айова акр (две пятых гектара), стоивший в начале XX века 82 доллара, поднялся в цене до 200 долларов. Примерно на столько же возросла цена на землю в штатах Иллинойс и Индиана, где выращивали кукурузу. В штатах, где культивировали яровую пшеницу, цены на землю поднимались не столь резко, хотя и были довольно высокими. В Миннесоте, например, стоимость акра возросла с 36 до 91 доллара; в Южной Дакоте — с 34 до 64 долларов. Примерно такая же прогрессия цен наблюдалась в Калифорнии, Колорадо, Айдахо, Монтане, Юте, Вайоминге, где ирригация позволила поднять урожайность злаков. На Западе и Юге страны решили привлекать ветеранов, желающих заняться сельским хозяйством. А фермеры стремились модернизировать хозяйство и улучшать жилищные условия. Деньги на это можно было легко взять в кредит. Они были уверены, что вернут кредит, получив высокие доходы от следующего урожая. Улучшались дороги, школы, церкви, медицинское обслуживание и публичные библиотеки. Будущее было обнадеживающим. Кто не воспользовался бы подобной ситуацией?

И вдруг, совершенно неожиданно, к концу 1920 года на сельское хозяйство обрушился кризис. Этот кризис затянулся и принял драматический оборот. В 1921 году фермеры Дакоты и Небраски жгли свою кукурузу, единственное, что они могли использовать в качестве топлива. Те, кто разводил овец, обменивали шерсть на рубашки и носки. Экспорт пшеницы рухнул. Эксперты считали, что начавшийся застой, вне сомнения, временный: нужно набраться терпения, и все восстановится. Фермеры расходовали то, что сэкономили прежде, но как только запас был исчерпан — наступило разорение. Все это усиливало тяжесть кризиса. Американцы, например, стали менять режим питания. Теперь они ели меньше хлеба, больше овощей, фруктов и молочных продуктов. Фермеры старались адаптироваться к новым потребностям. На тихоокеанском побережье становилось все более прибыльным пчеловодство. На атлантическом побережье в штате Мэн начали выращивать большое количество голубики, а также разводить пушных зверей, так как значительно выросли цены ца меха.

Те же фермеры, кто по-прежнему занимался традиционными культурами, терпели крах. В штате Айдахо картофель продавался по цене 1,51 доллара за 100 фунтов в 1919 году и всего за 31 цент — в 1922. Буасо [37]кукурузы в том же штате стоило вместо 1,65 доллара — 50 центов, а в Иллинойсе — вместо 1,30 доллара — 38 центов. Производители хлопка, в свою очередь, стали жертвами новой моды, рекламирующей взамен одежды из натуральных тканей новый текстиль. Прогрессивная замена тяглового скота техникой делала ненужным выращивание культур, используемых в качестве корма. Продуктивность сельского хозяйства росла быстрее, чем переселение части сельского населения в города. Многие сельскохозяйственные рабочие, хозяева и арендаторы оказывались без работы, предварительно не подготовившись ни переселиться в город, ни найти место работы в промышленности или торговле.

Но и это еще не все. Взятые ранее кредиты подлежали выплате, а иногда фермер брал очень крупные займы, чтобы покупать все более дорогую землю. Местные налоги возрастали — как же иначе строить дороги, столь необходимые теперь для машин и грузовиков, или школы? Так как цены на продукцию стремительно снижались, приходилось увольнять наемных рабочих, хотя сначала и пытались удержать их на более низкой зарплате.

Фермеры сталкивались с поразительными фактами. В то время бытовала история о том, как молодой человек, продавший в городе большую корзину яблок, на вырученные деньги мог купить в своей бакалейной лавке всего лишь фунт яблок. Один сенатор рассказывал, что фермер вынужден платить за пару сапог из телячьей кожи больше, чем он получает, продав всего теленка. А техасец продавал свою капусту по 6 долларов за тонну, тогда как в больших городах покупатели платили цену, соответствующую 200 долларам за тонну.

И в промышленности, как мог заметить фермер, дела шли не лучше, чем в сельском хозяйстве. Кризис охватил все сферы экономики. Было ли повинно в этом федеральное правительство, ограничивавшее кредиты и не желавшее вмешиваться в экономику несмотря ни на что? Не завоевали ли вновь Европа и нынешний Советский Союз позицию, утраченную во время войны? Не страдали ли США от перепроизводства и снижения покупательной способности? Или это был эффект законов экономического развития, как с покорностью судьбе предполагали консерваторы? Ни один из ответов не был достаточно убедительным.

Комиссия Конгресса учредила в 1921 году программу изучения причин кризиса в сельском хозяйстве, что свидетельствовало об озабоченности и замешательстве и желании разобраться в причинах… Идеи фермеров были более элементарны: они хотели решений, которые заставили бы поднять цены на их продукцию. Но как? По правде сказать, когда буасо кукурузы стоит 2 доллара, фермеры — консерваторы. При цене в 1,5 доллара — они прогрессисты. А при цене в 1 доллар они становятся откровенными радикалами. Но радикализм — это социализм. Это требование увеличения кредитов, гарантии защиты от железнодорожных компаний, банков, советов, призывающих избежать истощения почв. Андре Зигфрид справедливо отмечает: «Когда дела идут хорошо, Запад политически погружается в спячку; но стоит процветанию пойти на спад или исчезнуть, как фермер замечает, что находится в руках более могущественных, чем он, и начинает протестовать». [38]

Хуже того, в 1922 году промышленность начинает оживать, получая выгодные заказы из-за рубежа и внутри страны. Новые потребности и кредиты способствовали развитию промышленности. Операции на бирже привлекали внимание и порождали зависть. Снова начиналось процветание. Это ощущалось в городах. Но процветание не возвращалось в сельскую местность.

Таблица индексов цен довольно красноречива; напомним, за 100 принят индекс цен в 1910–1914 годах.

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Как свидетельствует таблица, наиболее удовлетворительная ситуация была в годы войны и даже в 1919 году. Фермеры зарабатывали больше, чем тратили, так как производимая ими продукция стоила дороже, чем те товары, которые они приобретали. Затем наблюдается кризис, продолжавшийся до 1923 года. Начиная с этой даты цены на сельскохозяйственную продукцию слегка повышаются, тогда как цены на продукты питания и промышленную продукцию останавливаются на более высоком уровне. Следовательно, покупательная способность селян заметно снижается. Тем не менее это еще не продолжительный кризис. В 1923 году индекс цен на сельскохозяйственную продукцию соответствует 94 процентам индекса цен на индустриальные товары.

Эта тенденция подтверждается чистыми доходами в земледелии и скотоводстве: 10 миллиардов долларов в 1919 году, что соответствует 16 процентам национального дохода; 9 миллиардов в 1920-м; 4,2 миллиарда в 1921-м; 5 миллиардов в 1922-м; от 6 до 7 миллиардов с 1923 по 1928 год, что составляет 8,8 процента национального дохода. Этого слабого экономического подъема, полностью исчезнувшего в годы Великой депрессии, добивались с трудом. Все увеличивался процент сельского населения, отправлявшегося в город в поисках работы в перерабатывающей промышленности или в сфере обслуживания. Неудивительно, что в подобных условиях 5 миллионов гектаров земли были заброшены и начали зарастать кустарником. Другое характерное явление: число арендаторов возрастало по сравнению с числом владельцев земли: в 1920 году их 38 процентов, в 1930-м — 42 процента. В Дакоте число арендаторов возросло до 50 процентов. В штатах Луизиана, Арканзас, Оклахома и Техас две трети землевладельцев — арендаторы.

И все же ситуация менялась от региона к региону, от одного сектора к другому. Больше других пострадали производители пшеницы и в значительной степени — производители хлопка. В Новой Англии, Нью-Джерси, Калифорнии, Флориде фермеры оказались более удачливыми: или срочно занялись нововведениями, чему способствовал благоприятный климат, или начинали производить молочные продукты, овощи, которые поставляли в соседние крупные города в большом количестве. По существу, очень сложно объяснить модернизацию сельского хозяйства, его приобщение, пусть неравномерное и неполное, но реальное, к обществу потребления в обстановке глубокого, нескончаемого кризиса. Более того, земледельцы воспользовались трудностями в области животноводства. На востоке от Скалистых гор ранчо продавались по низкой цене после 1921 года, земли обрабатывались и засевались с помощью техники. Владелец или арендатор даже не жил там. Он приезжал несколько раз в год, чтобы обеспечить необходимые работы. Такой тип эксплуатации земли не требовал большого числа рабочих рук: за пятнадцать дней два работника собирали урожай со 100–200 гектаров.

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Заголовки американских газет: «Война окончена!», «Германия капитулировала!». Ноябрь 1918 г.

«Между тем среди большинства американцев гордость за победу сопровождалась поразительным безразличием к судьбам Европы»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Плакат периода Первой мировой войны, призывающий молодежь вступать в ряды армии США

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Солдаты американского экспедиционного корпуса в окопах Первой мировой войны

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Железнодорожная станция в американской глубинке скоро будет принимать солдат-победителей из Европы

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж, премьер-министр Италии Витторио Орландо, премьер-министр Франции Жорж Клемансо, президент США Вудро Вильсон во время Парижской мирной конференции, подводяшей итоги Первой мировой войны. 18 января 1919 г. — 21 января 1920 г.

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Контрасты американской послевоенной действительности

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Девять десятых американских городов, — пишет Синклер Льюис в романе «Главная улица», — настолько похожи друг на друга, что знакомиться с ними — смертельная тоска»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Обеденный перерыв итальянского иммигранта

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Ирландские иммигранты — строители небоскребов отдыхают, не сходя с рабочего места

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Нефтяные промыслы в штате Оклахома

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Цистерна, принадлежащая компании «Стандарт ойл»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Хватит ли на автомобиль? Пока на игрушечный…

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Сухой» отдых после работы.

«1920-й был годом наибольшей воздержанности, трезвости… Понадобится два- три года, чтобы наладить подпольное снабжение спиртным»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Герберт Кларк Гувер, 31-й президент США

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Уоррен Гардинг, 29-й президент США

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Калвин Кулидж, 30-й президент США, в своем кабинете

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Новые американцы», выходцы из Европы и других континентов, в очереди за социальным пособием

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Скупка старых газет у населения как маленький вклад в процветание

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Домашний концерт на одной из ферм Юга.

«При малейшей трудности на помощь приходили соседи — такова старая традиция сельской Америки»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Вирджиния-Сити в штате Невада.

Типичный провинциальный городок, многократно воспетый Голливудом в вестернах

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Наладка конвейерного производства автомобилей, которые круто изменят образ жизни американцев

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Новая американка курит сигарету, ходит на высоких каблуках, танцует чарльстон, проезжает тысячи километров в собственном автомобиле и стремится использовать любую возможность, чтобы насладиться жизнью…»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Промышленность развивалась стремительно. Конвейер становился обычным явлением

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Работающая женщина — это хорошо или плохо?..

Сторонники феминистского течения считали, что женщины должны работать, чтобы добиться независимости… Все чаше мужчины упрекали работающих женщин в том, что их присутствие мешает им добиваться повышения зарплаты»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Забастовки 1919 года подобны эпидемии…»

«Муниципалитеты отказываются признавать профсоюзы, добивающиеся восстановления бастующих в должности. И тут мрачный губернатор Кулидж произносит знаменитую фразу: «Никто, нигде и никогда не имеет права на забастовку против общественной безопасности». Большинство горожан кричат ему «браво!»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Нью-Йоркская фондовая биржа

— сердце и мозг американской, а впоследствии и мировой экономики. Современное фото

Другие примеры столь же показательны. На западе Техаса, в Канзасе или Оклахоме сельское население увеличивалось. Фермеры, правда, чаще арендовали землю. Земля принадлежала финансовым компаниям, в частности, банкам, «монстрам», как называл их Стейнбек. Для подобных владельцев главная цель — интенсивная эксплуатация земли. ««Но вы загубите землю этим хлопком». — «Мы это знаем. Для нас главное — поскорее собрать как можно больше хлопка, пока земля еще не погибла. Затем мы продадим землю. На Востоке есть немало семей, кто хотел бы приобрести клочок земли»» (Джон Стейнбек. «Гроздья гнева»).

Вот почему трудно проводить сравнения даже внутри США. Арендатора на Юге, питавшегося свининой, мелассой, кукурузой, который мало пил молока, редко ел овощи и фрукты и не имел средств производить высококачественный хлопок, невозможно сравнивать с производителем молока, организовавшего безупречное механизированное хозяйство, которое непрерывно расширялось. Американские фермеры не соответствовали какой-то одной модели. Между двумя упомянутыми крайностями какое разнообразие вариантов! Как бы то ни было, одно можно сказать с определенностью: все фермеры были убеждены, что не получают по заслугам, что поставлены в неблагоприятные условия по сравнению с работниками промышленности и городским населением. По их мнению, сельское хозяйство уже не то, что было раньше. И они, по праву или нет, взывали о помощи.

Попытки преодолеть трудности

В условиях экономического спада наметилась тенденция к объединению фермеров с целью защитить свои интересы. Непримиримые индивидуалисты, всегда мечтавшие в одиночку проложить дорогу к преуспеванию, презирающие принудительные меры политической власти, особенно если они касались их непосредственно, стали активно объединяться в кооперативы. Если в 1915 году 5424 кооператива насчитывали 651 186 членов, то через десять лет 10 803 кооператива объединяли 2 миллиона 700 тысяч членов, а в 1930 году 12 тысяч кооперативов — 3 миллиона 100 тысяч фермеров. Кооперативы специализировались, естественно, по типу производимой продукции. Садоводы Калифорнии (California Fruit Growers), производители молочной продукции региона Великих озер (Land-O'-Lakes Creameries Association) и другие кооперативы создавали общую сеть поставок продукции. Более того, были созданы специальные органы по защите интересов тружеников села; наиболее влиятельными из них были Американская федерация фермерских бюро (American Farm Bureau Federation — AFBF) и Беспартийная лига (Non-Partisan League).

AFBF была создана в период послевоенной депрессии. В годы войны Министерство сельского хозяйства США создало в каждом графстве агентства по сельскому хозяйству (farm bureaus), выполнявшие роль советников, а также стимулировавшие рост производства. Координировал работу этих агентств административный совет. Фермеры имели теперь возможность встречаться и обсуждать посевы, методы культивирования и, конечно, собственные проблемы. Кроме того, агентства графств объединялись в федерацию на уровне штата. Представители правительства получили указание признать федерацию, но не проявлять слишком глубокой симпатии к фермерам, в частности, эти представители должны были избегать животрепещущих острых проблем.

В декабре 1918 года в Чикаго состоялся съезд Национальной ассоциации сельскохозяйственных агентств отдельных графств, где с энтузиазмом была встречена идея создания союза федераций штатов. Через год эту идею поддержала национальная конференция. Правда, оставались еще разногласия между региональными представителями. В конце концов, в марте 1920 года, после преодоления ряда политических и экономических разногласий, была создана Американская федерация фермерских бюро. Условия для этого были идеальными — кризис нарастал. Фермеры готовы были сплотить свои ряды для защиты собственных интересов. В 1922 году 450 тысяч семей платили членские взносы, причем еще примерно столько же семей были членами региональных организаций, где и платили взносы.

AFBF лоббировала интересы фермеров. Собранные средства использовались на оплату советников, помогающих фермерам повышать знания в области ведения хозяйства, а также на поддержание активности своих представителей в органах управления штата и на федеральном уровне. Стремление AFBF заниматься образованием фермеров создавало ей имидж просветительской организации. В нее приходили фермеры, желавшие усовершенствовать методы работы, те, которые стремились к прогрессу и хотели бы обсуждать на равных с другими заинтересованными группами проблемы ведения хозяйства, как это делали бизнесмены. Бедные фермеры не являлись членами этой организации. AFBF, с момента ее создания, выступала выразителем интересов среднего класса, стремясь помочь им преодолеть кризис. Представитель AFBF в Вашингтоне пропагандировал идеи федерации и добивался поддержки государственных органов власти.

Более радикальная Беспартийная лига возникла в 1915 году. Ее основатель, Артур Таунли, немного увлекавшийся марксизмом, был талантливым возмутителем спокойствия. Он разъезжал по Северной Дакоте в старом «форде», убеждая фермеров в том, что они должны «подрывать деятельность» политических партий, а для начала — внести взнос в размере 16 долларов. Согласно программе лиги государство должно контролировать элеваторы, мукомольные фабрики и страхование; кредиты должны стать более доступными; зерно — классифицироваться по различным категориям более честно. Беспартийная лига уцелела во время войны, очевидно, потому, что формально не выступала против вступления США в войну, и Таунли делал все возможное, чтобы лигу не путали с социалистами.

В 1920 году Беспартийная лига насчитывала 230 тысяч членов, большинство из которых проживали в Северной Дакоте и Миннесоте. На восток от Миссисипи она не имела никакого влияния. Впрочем, довольно быстро лига завоевала все основные административные посты в Северной Дакоте. Ей удалось даже создать свой банк, но из-за отсутствия должного опыта и вследствие коррупции в правительстве банк довольно быстро обанкротился. В сущности, у Беспартийной лиги было два недостатка. Во-первых, требования, выдвигаемые ею, носили узкорегиональный характер: она защищала прежде всего интересы хлеборобов и ничего не предлагала другим. Второй недостаток заключался в ее программе: двадцатые годы вовсе не были благоприятными для государственного социализма…

Лига была скорее популистской. С 1922 года ее влияние начало снижаться, хотя в Северной Дакоте она еще сохраняла определенное влияние. Беспартийная лига стояла у истоков другой партии — Фермерской рабочей партии, которая выдвинула в 1924 году своего кандидата на президентских выборах и продолжала сохранять влияние и после двадцатых годов.

Несмотря на это возрождение общественного движения, фермерам не удалось добиться от органов государственной власти удовлетворения своих требований. Правда, сенаторы и представители сельскохозяйственных штатов создали в Конгрессе так называемый фермерский блок (farm bloc), группу, объединяющую также такие профессиональные организации, как AFBF, la Grange national, отдельные группировки фермеров. Внутри фермерского блока наблюдался раскол между политическими партиями. То, что их объединяло, — это защита интересов фермеров, но эта защита оставалась довольно ограниченной. Существовала необходимость создать рынок сбыта. Были приняты законы о расширении кредита, о железнодорожных тарифах, о статусе кооперативов, о федеральной поддержке строительства дорог. Таможенный тариф, принятый в 1922 году, поднял еще выше барьеры, защищавшие пшеницу, кукурузу, мясопродукты, сахар и шерсть, производимые в США. Меры эти, безусловно, были важны, но недостаточны. С 1923 года фермерский блок самораспустился, частично потому, что первые требования были удовлетворены, а частично потому, что кризис пошел на спад, и фермеры не считали нужным объединяться, когда им улыбнулось процветание.

Напротив, стали очень много говорить о плане Пика—Джонсона. Джордж Н. Пик и Хью С. Джонсон были агрономами и хотели добиться того, чтобы сельское хозяйство занимало в государстве такое же место, как и промышленность. Их программа появилась в 1922 году под названием «Равенство для сельского хозяйства» и покорила Генри Уоллеса, министра сельского хозяйства и отца будущего вице-президента США. План Пика- Джонсона побудил федеральных законодателей подготовить законопроект, более известный под именем его авторов, Мак Нари и Хогена. Он предусматривал создание правительственного агентства с фондовым капиталом в 200 миллионов долларов. Это агентство должно было бы закупать сельскохозяйственную продукцию, чтобы обеспечить в стране паритет покупательной способности с довоенными ценами.

Вот пример, позволяющий лучше понять эту систему. Предположим, ЧТО В 1923 году общий индекс цен составлял 156. Пшеницу продавали перед 1914 годом по 98 центов за буасо, а в 1923-м — только по 92 цента. Чтобы обеспечить паритет, нужно было продавать пшеницу по 98 центов х 156 процентов, то есть 1,53 доллара. Агентство покупало бы тогда пшеницу по 1,53 доллара, а затем перепродавало ее по мировой цене, увеличенной на размер таможенной пошлины, предположим, по 1,42 доллара на американском рынке и по мировой цене в один доллар на мировом рынке. С одной стороны, фермеры получили бы больше за свою продукцию. С другой, разница между закупочной ценой, практикуемой агентствами, и ценой продажи была бы справедливо разделена между фермерами.

Организации фермеров с воодушевлением встретили этот законопроект и энергично отстаивали его. Но бизнесмены, доминирующие в республиканской партии, вовсе не хотели подобного вмешательства федерального правительства в экономику. Им удалось переубедить Белый дом. В результате законопроект был отклонен четыре раза — то Конгрессом, то путем вето президента. В пятый раз он был представлен в 1928-м, за год до Всемирной депрессии. А фермеры все еще надеялись, что Конгресс реально займется их судьбой.

Это поражение фермеров убедительно свидетельствует об особенностях процветания. Значительная часть фермеров совсем немного воспользовалась техническими достижениями того времени. Для них кризис начался намного раньше октября 1929 года, а депрессия, охватившая промышленность и коммерцию в 1930 году, тем сильнее ударит по фермерам, которые все еще не выбрались из послевоенного застоя. По меньшей мере, можно сказать, что американское сельское хозяйство переживало нелегкий период в двадцатые годы как в плане экономических интересов, так и того места, которое оно занимало в государстве. Конечно, не все фермеры были жертвами. Но все они знали, что с этих пор сельская Америка больше не обладает решающим голосом и зависит теперь от Америки индустриальной и финансовой, мощной и влиятельной.

АМЕРИКАНКИ

Поразительно, насколько сильное впечатление производили американки на европейцев. Токвиль, посетивший Соединенные Штаты в середине XIX века, представил увлекательный отчет о жизни молодой республики. Несколько глав он посвятил юным американкам и замужним женщинам.

То, что поразило его больше всего, — это независимость молодых девушек, добровольно взваливающих на себя бремя брака: «Американка никогда не попадает в брачные сети словно в западню. Ей заранее разъясняют всё, чего ждут от нее как от жены, и она самостоятельно и добровольно взваливает на себя это ярмо. Она мужественно мирится с новыми трудностями, так как именно она сделала этот выбор…. Американки выходят замуж только тогда, когда осознают, что созрели для этого шага; в то же время в других странах большинство женщин обычно начинают набираться опыта и осознавать всю меру ответственности уже в ходе брачной жизни»*.

По этому поводу можно было бы привести еще много аналогичных высказываний. Восемьдесят лет спустя после Токвиля, например, Андре Тардье пишет в том же духе: «Ощущение равенства полов проявляется в США гораздо ярче, чем где бы то ни было…. В Америке… молодая девушка выходит замуж в силу традиции. Но она не ощущает себя, будучи замужем, ущемленной в правах, попавшей в зависимость. Она сохраняет себя как личность, отстаивает собственные идеи, интересы. Она сама по себе представляет социальную ценность, к которой замужество ничего не добавляет, а иной раз — даже несколько отнимает». [39]

Словом, американка уже до 1914 года считалась символом свободы. По сравнению с женщинами Европы она была эмансипированной, равной мужчине. Тогда возникают два вопроса. Зачем говорить об освобождении женщин в двадцатые годы, если они были свободны гораздо раньше? Действительно ли условия, в которых находились американки в эпоху процветания, заслуживают такого восторженного отношения или их просто представляют в слишком розовом свете? Откровенно говоря, этот миф расставляет нам сети на каждом шагу.

Новая женщина

Несомненно, мы оказались жертвами иллюзии, созданной литературой и кинематографом. Сначала появляется новый женский силуэт: короткие платья и юбки, выше щиколотки или до колен, стрижки… Американка курит сигарету, помещенную в длинный мундштук, ходит на высоких каблуках, развлекается, танцует чарльстон, проезжает тысячи километров в собственном автомобиле, стремится воспользоваться любой возможностью, чтобы насладиться жизнью, словно сняты любые запреты. Клетка открыта — птичка, наконец, летает, не испытывая ни малейшего затруднения.

Бесспорно, произошла революция в манере одеваться и поведении женщин. В 1920 году юбки и платья заканчивались на высоте 22,5 сантиметра от пола. Но год за годом мода менялась. Если в 1925 году юбки еще прикрывали колени, то в следующем колени уже были открыты, а молодые девушки носили еще более короткие юбки. В 1928 году появилась новая мода: платье сзади было длиннее, чем спереди.

Наиболее удивляло современников то, что женщины отказались от длинных платьев, тогда как перед войной это было чуть ли не обязательным. А женщины и не думали отступать. Однако модельеры, напротив, решили попытаться изменить ситуацию. В 1929 году Пату продемонстрировал свою новую коллекцию: длинные платья. Рассказывают, что многие модницы, присутствующие на демонстрации, неожиданно почувствовали себя отставшими от моды. Они даже пытались натягивать подолы, чтобы прикрыть колени. Победа? Вовсе нет, так как, несмотря на эту попытку Пату навязать новую моду, и в США, и в других странах мода практически не изменилась, и длина женской одежды продолжала оставаться примерно той же.

Этот женский силуэт завершали другие детали. Очертания фигуры были более замаскированы. Ни бедер, ни бюста, что считалось вульгарным. Всё было нацелено на то, чтобы придать женщине стройность. Женщина не должна была больше обладать пышными формами. Ей необходимо было придерживаться диеты, худеть, чтобы сохранить молодость. Женским идеалом той эпохи были скромность и строгость стиля в одежде. Значительно изменилось также и нижнее белье: исчезли корсеты, нижние юбки, сорочки. В 1895 году ни одна приличная женщина никогда не согласилась бы отказаться от них. Тридцать лет спустя стало позором носить их. В 1928 году был проведен опрос среди женщин в Милуоки. Из 1300 опрошенных молодых девушек только 70 еще носили корсет. Это было настоящей драмой для производителей корсетов и причиной безработицы в этой отрасли. Напротив, фабриканты бюстгальтеров процветали: лифчики стали очень популярны. Напомним, что современные бюстгальтеры были изобретены парижской американкой, мадам Каресс Кросби. Она была известна в парижском обществе, так как опубликовала Джойса и Д. Лоуренса, а также претендовала на то, что среди ее родственников по восходящей линии был знаменитый Роберт Фултон. [40]Однажды вечером ей пришла идея сшить с помощью служанки два носовых платка, соединив их розовой лентой. А затем, будучи дальновидной деловой женщиной, она продала патент на свое изобретение за 15 тысяч долларов компании Warner Brothers Corset Company.

Укороченные платья и юбки обнажали женские ноги. Молодые американки больше не хотели носить хлопковые чулки, предпочитая чулки из шелка или, по крайней мере, из искусственного волокна, созданного в годы войны, — вискозы. Длинные волосы вышли из моды, и парикмахерские, раньше предназначенные исключительно для мужчин, после 1920 года стали обслуживать женщин. Среди них желающих постричься было так много, что один парикмахер в Чикаго счел целесообразным вывесить в витрине объявление: «Мужчины обслуживаются ТАКЖЕ». Короткие волосы позволяли женщинам делать различные прически — завивать их в локоны, делать укладку или нет, а это, в свою очередь, привело к изменениям в форме шляп. Прежде были немыслимы шляпки без полей, ставшие теперь модными, как и тюрбаны или чепчики. Прошла пора сложных женских шляп, украшенных цветами и фруктами! Позади остались также времена шпилек, используемых для прикалывания шляп к волосам. Авторам детективов приходилось менять орудие преступления…

Историки затрудняются объяснить происходящие изменения. Влияние войны, конечно, сыграло решающую роль. Женщинам в те годы пришлось заменять мужчин на заводах и на полях. Им хотелось работать в более удобной одежде, и они мало заботились о внешнем виде. Но, по-видимому, подлинная причина не в этом. Психологический шок четырех лет войны сказался как в Европе, так и в Соединенных Штатах. После массовой бойни, от которой американцы пострадали хоть и в меньшей степени, чем их союзники или враги, желание наслаждаться жизнью, танцевать, смеяться остро ощущалось всеми. После дикого напряжения военных лет естественное расслабление быстро превратилось в раскрепощение нравов и даже распущенность. В Нью-Йорке выдвинули любопытную теорию, объясняющую связь между длиной платьев и активностью биржи на Уолл-стрит. Если биржевые спекуляции процветали, платья укорачивались: огромные барыши, все удовольствия доступны и разрешены. Как только биржевые спекуляции замедлялись, длина платьев увеличивалась. По этим приметам кризис октября 1929 года можно было предвидеть за несколько месяцев, так как модельеры стали пропагандировать моду на более длинные платья. Признаемся, однако, что экономисты не принимали подобную теорию всерьез.

Но не стоит пренебрегать другим, более серьезным объяснением. В конце концов, манера одеваться отражает состояние умов. Мужчины одевались в 1925 году примерно так же, как в 1915-м. Женщины, напротив, стали одеваться по-иному, поскольку осознали себя как личность и стремились утвердиться. Конечно, не все сразу следовали новой моде. В рамках одной и той же семьи поведение дочерей нередко раздражало мать. С годами конфликт между поколениями постепенно сглаживался и, в конце концов, матери начали одеваться, как дочери. Реклама и интересы коммерсантов, очевидно, ускоряли этот процесс.

Если американская женщина и утверждала свое желание быть равной с мужчинами, все же она не отказалась от макияжа. Напротив, еще никогда в такой степени женщины не увлекались им. Выщипанные брови, все виды косметики… Об этом красноречиво свидетельствуют цифры торгового оборота: 17 миллионов долларов в 1914 году и 141 миллион в 1925-м. Если верить результатам опроса, 70 процентов американок пользовались духами, 90 — пудрой, 70 — туалетной водой, 56 — губной помадой. В очередной раз эта тенденция была подхвачена деловым миром. Достаточно было объявить о появлении губной помады, которая не оставляет следов после поцелуя, как торговый оборот значительно возрос и принес прибыль. На рынке появляются банное пенящееся мыло, средство для удаления волос, удивительный лосьон, удлиняющий ресницы, красящий шампунь, крем для лица… — сколько возможностей истратить деньги, столько средств, ставших мгновенно предметами первой необходимости! Белоснежная кожа теперь считается не столь красивой, как загорелая, а солнце используется как средство для макияжа. Для тех, кто не имеет возможности загорать на пляже, созданы кремы для загара, гарантирующие аналогичный эффект. Наконец, создана зубная паста, гарантирующая удаление дурного запаха.

А ведь американки курили и пили, причем курили всё больше и больше. Так, если потребление сигарет в 1915 году увеличилось до 15 миллиардов, то в 1925 году оно достигло 65 миллиардов, а в 1928-м — 100 миллиардов. Бесполезно уточнять, что не только американцы ответственны за рост потребления табака. Курят все, констатирует Эмили Пост, и некоторые курят непрерывно, одну сигарету за другой, так что даже некурящие вдыхают дым сигарет (Post Е. Etiquette. Р. 544). Что же касается спиртного, то оно становилось еще более привлекательным с того момента, когда его потребление легально было запрещено. Американцы экспериментировали со спиртными напитками, популярными становились различные коктейли. Американки с удовольствием употребляли их. А торговцы зубной пастой заверяли: женщина может курить и пить и в то же время сохранять свое очарование. Разве это не важно не ограничивать себя ни в чем и не терять очарования?! Более того, поскольку мода диктует стройность, сигарета служит прекрасной заменой конфетам. Если вы воздерживаетесь от курения, вы едите; если едите, то поправляетесь. Аргумент неопровержимый. Современную молодую женщину не спутать было с ее матерью. Ее внешний вид, который удивлял, восхищал или раздражал, — яркое свидетельство эволюции, происходящей полным ходом в социальной жизни.

Современное домашнее хозяйство

Жизнь американки дома, к счастью, тоже претерпела значительные изменения, благодаря технологической революции, обеспечившей хозяйку разнообразной бытовой техникой. Все меньше стали использовать прислугу, так как иммиграция значительно сократилась, а большинство прислуги обычно составляли недавно прибывшие иммигранты. Более того, в период процветания возросла потребность в рабочей силе, и такая работа казалась привлекательнее — гораздо предпочтительней стало работать на заводе, чем обслуживать хозяев. Огромным облегчением для хозяйки стало использование бытовой техники. Электрохолодильники заменили шкафы со льдом и позволяли запасаться продуктами на несколько дней, нагревательные приборы освободили от необходимости топить печи углем, пылесосы заменили метлу, а электрические лампочки переместили керосиновые лампы в антикварные лавки.

Один из журналистов удачно сформулировал судьбу замужней женщины в прошлом: «Брак для женщины был приговором на изнурительные домашние работы в течение всей жизни. Ее труд был самым однообразным в мире, и она была обречена на него». Электрические приборы положили конец тяжелому бремени. Американка превращалась в женщину-инженера. Она теперь контролировала работу сложных электроприборов, которые избавляли ее от многих часов утомительной работы по дому. Белье отныне лишь изредка стирали самостоятельно дома: в любом маленьком городке появились прачечные, и все больше семей обзаводились стиральными машинами. Не было нужды также тратить время на пошив одежды в домашних условиях. Магазины предоставляли широкий выбор, и готовое платье массового производства обходилось гораздо дешевле. Хлеб теперь тоже покупали, а не выпекали дома. Если в конце XIX века хлеб покупали лишь семьи рабочих, слишком занятых на утомительной работе, то в двадцатые годы все реже можно было встретить хозяйку, выпекающую хлеб дома. Консервировать продукты и варить варенье? Не стоило тратить на это времени и сил, так как в магазинах по доступной цене можно было приобрести свежие продукты и консервы, если возникала в этом потребность.

Кроме того, население потребляло также овощи и фрукты независимо от сезона. Меню стало разнообразным, все чаще употреблялись блюда быстрого приготовления. Время, затрачиваемое американками на приготовление пищи, сокращалось на глазах, даже на готовку воскресных обедов.

Конечно, любые перемены вызывали порой сопротивление. Добросовестные домашние хозяйки обеспокоены были качеством консервированных продуктов, но постепенно и они убеждались в преимуществах готовой продукции. Некоторые все же, следуя американской традиции, продолжали готовить мясо несколько раз в день. Но, видимо, час сэндвичей и разнообразных легких завтраков пробил. Хозяйки утратили вкус к приготовлению изысканных блюд. Один из продавцов мяса высказывал сожаление по этому поводу: «Современная хозяйка утратила способности кулинара. Она покупает кусок мяса, который можно приготовить быстро и легко, тогда как в 1890-х годах ее мать покупала кусочки мяса, которые можно было приготовить самыми различными способами. Сегодня люди спешат поскорее поесть и отправиться на прогулку в автомобиле».

Это суждение подтверждала не одна хозяйка: она хочет, как ее муж и дети, активно участвовать в жизни; почему она должна тратить столько времени на кухне? Освобождение женщин означало также конец приготовления вкусных блюд.

Мужья несколько больше занимались хозяйством, хотя эта тенденция проявлялась в незначительной степени. Настоящую помощь американкам оказывали различная бытовая техника и консервы. Следует добавить, что новые материалы также облегчали работу домохозяек. Медные кастрюли уступали место алюминиевым. Полы теперь покрывались плиткой или паркетом, что весьма упрощало уборку. Значительные изменения происходили и в доме. Семья, в среднем состоящая из родителей и двух-трех детей, располагалась в нескольких комнатах, каждая из которых играла самостоятельную роль благодаря электрическому освещению и отоплению. Не было необходимости, например, собираться, как прежде, у очага, чтобы согреться или устроить коллективное чтение. Члены семьи теперь были совершенно независимы. В каждом доме имелись гостиная и как минимум одна ванная комната, хорошо оборудованная. Нередко существовала и вторая ванная. Каждый дом, по крайней мере в городе, оборудовался бытовой техникой и электричеством. Компания, обеспечивавшая электричеством, отмечала в своей рекламе: «Отличительная черта счастливой матери — она отдает предпочтение тому, что первостепенно. Она не тратит время на уборку дома метлой, когда это время принадлежит ее детям…. Так же как преуспевающий мужчина отдает поручения подчиненным, так и разумная женщина поручает электричеству всё, что способны делать электроприборы. А сама она занимается более важными делами. В ее руках — человеческие жизни; это ее руки, ее сердце формируют их будущее».

Идея этого послания очевидна: хорошая мать успешно выполняет свой долг благодаря электричеству. И Бэббит, всегда шагающий в ногу с техническим прогрессом, строит дом в духе своей эпохи: «Всюду электричество заменило свечи и пыльные камины».

«Революция» нравов

Американка, освобожденная от материальных забот, была ли она свободна от моральных ограничений? Да и нет. Неоспоримо, что наблюдалось раскрепощение нравов. Казалось, что табу, давящие на поведение полов, исчезают. Поцелуй больше не означает помолвку. В романе Скотта Фицджеральда «По эту сторону рая» молодая девушка заявляет: «Я поцеловала дюжину мужчин. Я думаю, что поцелую еще дюжину».

Petting parties, вечеринки, на которых молодежь танцевала, прижавшись щекой к щеке, и флиртовала, множились день ото дня, вызывая ссоры в семье. Больше считалось недопустимым, чтобы кто-то из родителей сопровождал дочь. Свобода не терпит даже малейших ограничений.

Матери юношей обвиняли во всем девушек: «Девушки сегодня лишены скромности. Они и одеваются совершенно по-иному». Или другое замечание: «Девушки в наши дни стали намного более агрессивны. Теперь они приглашают юношей на свидание». «Моего сына пригласили на бал одновременно три девушки». Что касается родителей девушек, то они вздыхали и возмущались поведением молодежи. Многие одобряли заявление пастора, объявившего, что танцы только стимулируют сексуальное влечение: «Если это не так, то почему женщины не танцуют с женщинами, а мужчины с мужчинами?…. Именно танец мужчины с женщиной является притягательной силой. А мужчина, танцующий с мужчиной, испытывает такое же удовлетворение, какое испытывает алкоголик, когда пьет пиво без спиртного». [41]И каждый приходил к заключению, включая судей, занимавшихся проблемами малолетних: ничего не сделаешь с автомобилем, превратившимся в «дом проституции на колесах».

В этих условиях оставался один выход: обучать молодежь правилам хорошего тона. В словаре появляется новое понятие — контроль рождаемости (birth control). Маргарет Санжер в 1921 году организовала первую американскую конференцию по контролю рождаемости, а через два года открыла в Нью-Йорке клинику, где претворяла свои идеи в жизнь. Но тут же возникали препятствия, начиная с федеральных структур Соединенных Штатов. Так, штаты отказывались разрешить продажу контрацептивов. Штат Северная Каролина, например, принял в 1927 году закон, запрещающий продажу презервативов.

Опрос, проведенный среди женщин среднего класса, показал, что 74 процента женщин, родившихся с 1890 по 1900 год, сохранили девственность до вступления в брак. А среди родившихся после 1910 года — только 31,7 процента. [42]Подобная статистика вовсе не отражала внебрачные связи, которые возрастали, особенно в связи с использованием контрацептивов.

По сведениям Линдов, контроль рождаемости часто был основан на использовании кустарных средств, что вызывало у ряда женщин враждебное отношение. Замужних женщин беспокоило влияние контроля рождаемости на будущее семьи. «Аборт — это убийство, но и контроль рождаемости не лучше», — заявила одна из них. «Мужчины часто недовольны, когда используются средства, предотвращающие зачатие ребенка. Это может быть причиной развода», — заявила другая. А более пожилая женщина откровенно признавалась: «Я верю в контроль рождаемости. Но я ничего об этом не знаю. Еще совсем недавно я никогда не слышала об этом. Конечно, я хотела бы знать об этом раньше, когда была молодой; это помогло бы избежать превращения в раба, кормящего большую семью». [43]

Колебания, беспокойство, надежды… Нельзя сказать, что контроль рождаемости стал нормой жизни и систематически практиковался. Однако это явление возникло и стало распространяться, а его пропаганде способствовали газеты и журналы. Кроме того, этот контроль также ознаменовал более свободное отношение женщин к своим репродуктивным функциям.

Изменение нравов повлекло за собой и несколько иное отношение к браку. Девушкам стало вовсе не обязательно со временем становиться замужними женщинами. К безбрачию, которое раньше считалось для женщины позором, перестали относиться с презрением: «старая дева» больше не была объектом насмешек. Одна женщина из десяти достигала сорокапятилетнего возраста, не вступив в брак. Кроме того, в штатах пытались запретить или ограничить преждевременные браки: минимальный возраст, позволяющий вступлениє в брак, был официально поднят. Следует отметить, что до 1914 года в десяти штатах было разрешено вступать в брак девушкам с двенадцатилетнего возраста, а в двадцати шести штатах — с шестнадцати лет.

Изменились официальные требования к вступающим в брак: необходимыми были объявление о бракосочетании за несколько дней до события, условия для жизни будущей семьи, разрешение родителей для лиц моложе восемнадцати лет, существовал автоматический отказ признавать брачные союзы, заключенные в другом штате. Как бы то ни было, девушки выходили замуж в среднем возрасте двадцати одного года, а юноши женились в двадцать четыре — двадцать пять лет, что свидетельствовало о некотором омоложении мужчин, вступающих в брак, по сравнению с женщинами.

Но гораздо более ощутимые изменения произошли в частоте разводов. В 1900 году насчитывалось 20 разводов на 10 тысяч женатых, а в 1930-м — 36. Или если считать по иному, то в 1914 году один брак из десяти заканчивался разводом, а через десять лет — один брак из шести. Если не учитывать Советский Союз, то общее число разводов в США было наиболее высоким в мире, хотя во всех странах в начале XX века наблюдалось увеличение числа разводов. Можно также отметить, что их число в штатах на побережье Тихого океана было выше, чем в штатах на Великих равнинах, и в 3–5 раз выше, чем в штатах на Атлантическом побережье (Historical Statistics. P. 15)-

Еще более, чем цифры, интересны объяснения, юридические обоснования разводов, свидетельствующие о необычайном разнообразии их причин в зависимости от штата. Например, в штате Невада, где быстрый развод сделали основой туристической политики, в 1931 году каждый развод из сорока происходил в Рино. Показателен факт, что в сорока четырех штатах «жестокость» была признана основанием для развода. Помимо этого, супружеская измена, уход из семьи, уклонение от супружеских обязанностей, пьянство служили причиной расторжения брака. Это разнообразие юридических мотивов развода не должно вводить в заблуждение. На самом деле брак теперь стал не столько религиозным актом, сколько гражданским контрактом, который расторгали в зависимости от обстоятельств, причем две трети разводов происходили по требованию жен. Широкое распространение разводов, таким образом, было одной из форм освобождения женщин. «Жестокость» чаще означала лишь то, что супруги перестали понимать друг друга, не ладят, и постоянные ссоры вызывают у одного из них или у обоих совершенно невыносимые «моральные переживания».

Несомненно, существовала связь между показателями разводов и количеством женщин, имеющих профессию: «Если женщина уже работала, то наиболее вероятно, что именно она требовала развода. А женщины, никогда не работавшие, были вынуждены страдать и терпеть». [44]

Один из журналистов, похоже, наиболее точно уловил дух времени: «Тот факт, что количество разводов растет, обусловлен тем, что люди теперь требуют от жизни гораздо больше, чем прежде. В прошлом люди были готовы к трудной жизни и им приходилось адаптироваться друг к другу…. В былые времена жена должна была терпеть мужа, так как он был ее средством существования». [45]

Итак, упрекала ли женщина мужа в том, что он не заботится о противозачаточных средствах, что мало зарабатывает или пытается единолично распоряжаться семейным бюджетом, вызывает ли у мужа раздражение, что жена мало уделяет внимание ему лично, а больше занята домашним хозяйством и детьми, — неважно. Существенно то, что оба супруга ожидали гораздо большего от совместной жизни, причем жена намного больше, чем муж. Возможно, женщина в гораздо большей степени мечтала о счастье…

Как известно, право на счастье записано в Декларации независимости. Поэтому небезынтересно ознакомиться с результатами опроса американок на эту тему. Ответы поразительные! В 1923 году из тысячи женщин, большинство которых имели образование, 872 считали свой брак счастливым, а 116 — несчастливым. Через десять лет из 7412 браков 72 процента считались счастливыми и только 9 процентов — нет. Разгадка подобного явления кроется в одном слове: любовь или в другом: привязанность. Американки выходили замуж по любви. Разводились ли они? Да, чтобы выйти снова замуж. Поэтому ничто не угрожало институту брака. Просто изменилось само содержание, сущность супружества. Супруги больше не стремились объединить свое состояние, чтобы легче было преодолевать жизненные трудности. Брак соединял двух любящих супругов, а развод разъединял тех, кто больше не любил друг друга. В этот исторический период, который обычно упрекают в материализме, подобный романтизм поражает. И тем не менее он постоянно проявлялся.

Возможно, это объясняет, почему освобождение женщины серьезно не угрожало семье. Конечно, теперь семья не настолько, как прежде, представляла собой экономическую ячейку общества. Женщина больше не выпекала хлеб, не шила одежду, все меньше уделяла времени самостоятельному изготовлению чего-либо из обихода. Семья теперь потребляла; она больше не производила. Правда и то, что она редко теперь являлась местом воспитания — светского или религиозного. Государственные школы занимали место, прежде принадлежавшее родителям. Семья сужалась: вместе проживали родители и маленькие дети. Пожилые жили отдельно. Холостяки и незамужние женщины, а их было большинство, обустраивались независимо. Действительно, каждый член семьи стремился жить своей собственной жизнью, избегая тесноты и скученности. Но семья по-прежнему играла важную роль в подготовке детей к жизни в обществе, в поддержании той привязанности, заботы, которой жаждут мужчины и женщины, молодые и пожилые. Несмотря на увеличивающееся число разводов, на утрату ряда традиционных функций, семья устояла и продолжает держаться. В итоге революция нравов имеет свои границы. Человек по-прежнему и всегда остается фундаментом американского общества.

Границы эмансипации женщин

Естественно, возникал вопрос — до какой степени женщина на самом деле свободна? Достаточно было почитать статьи в газетах, послушать выступления в женских клубах, понаблюдать за обычными гражданами обоих полов, чтобы оценить границы эмансипации. Женщина могла пить, курить, водить машину, танцевать, любить, контролировать рождаемость. А почему бы и нет? Но идеалом для женщины остается стремление стать хорошей женой и матерью. Социальная роль женщины не претерпела существенных изменений. «Мир в доме, — заметил один литератор, — зависит, в конце концов, от кухни». А женская газета (Ladies'Ноте Journal) высказалась более определенно, считая, что ныне и в будущем главным достоинством женщины останутся женственность, обаяние и искусное умение вести домашнее хозяйство. «Содержать в порядке дом, — отмечается в статье, — это настоящая авантюра, так как нужно владеть бытовой техникой, разбираться в химии, красках». По мнению журнала Мс Call's, «это оказывает даже большее влияние на судьбу человечества, чем героизм во время войны или процветание в мирное время». Наконец статья в газете приобретает возвышенный тон: «Создание и поддержание успешного домашнего очага — это своего рода искусство, которое можно сравнить со строительством прекрасного собора». Можно ли считать эти сравнения журналиста чрезмерными? Оказывается, нет. Женщины и мужчины, опрошенные Линдами, имели аналогичные суждения.

Дороти Дике, ведущая в газете Мидлтауна рубрику «личных проблем» или «сердечных дел», следующим образом оценивала роль женщины: «Жена — это витрина, где мужчина выставляет знаки своего успеха…. Наиболее важные дела решаются за столом…. Мы встречаемся за обедом с людьми, которые могут способствовать нашему успеху в жизни…. Женщина, способная окружить себя полезными людьми, активно участвующая в клубах, способная подать себя как интересная и приятная собеседница…. помогает мужу добиться успеха».

А Эмили Пост дает в своей книге «Этикет» образы невнимательных жен, позволяющих мужу появляться в обществе небрежно одетым или неопрятным, нанося тем самым вред карьере мужа.

Дороти Дике настаивала на том, что женщина должна уметь подать себя, прилично одеваться, играть в джазе и заниматься спортом. Этому способствовали женские клубы. Один из клубов избрал многозначительный девиз: «Мужчины — это деревья Бога; женщины — его цветы». Конечно, это слишком экзальтированная оценка роли женщины, так как ее подлинное место в обществе далеко от того, какое занимает мужчина. «Ее слова словно волшебное эхо в сказочной долине, а ее смех нежен, как магнолия в цвету, ее красота подобна сияющей фиалке…» (LyndR. andH. Middletown. P. 177).

Можно привести еще немало цитат в том же духе. Чтобы говорить так, нужно быть одновременно поэтом и экзальтированным человеком, но это прекрасное выступление прозвучало в 1924 году во время заседания в женском клубе. Там же были высказаны и другие знаменательные заявления: «Когда женщины начинают понимать всю ценность и важность профессии домохозяйки, они заслуживают большего уважения, как в собственных глазах, так и в глазах общества. Они выбирают верный жизненный путь, и девушкам не стоит больше заботиться о том, чтобы реализовать собственную индивидуальность. Нет ничего важнее, чем быть настоящей хозяйкой и вырастить ребенка таким, каким он должен быть».

Подводя итог, можно отметить, что американки начали отстаивать свои права. Они постепенно стали освобождаться от традиций, ограничивавших их свободу. Что же касается нравов, то предстояло преодолеть еще очень многое. В плане профессиональной активности также.

Работающие женщины

В этой области революции пока не случилось, несмотря на видимость. Действительно, многие книги, касающиеся истории, или мемуары настаивают на том, что якобы произошел стремительный поворот женщин к работе. Как если бы отступили все преграды, как будто активное население стало неожиданно состоять поровну из мужчин и женщин. На самом деле отношение к работающей женщине было весьма неоднозначным.

Работающая женщина — это хорошо или плохо? Так, героиня романа Синклера Льюиса «Главная улица», будучи женой сельского врача, не могла бы работать, получая за это зарплату, — это вызвало бы осуждение окружающих. Журналы для женщин непрерывно обсуждали вопрос о выборе, стоявшем перед женщинами: работа или дом? Они спешили осудить «эмансипированных женщин», так как «женщина — сотрудник конторы, сколь бы успешно ни выполняла свои обязанности, все-таки не на своем месте». Даже блестящая журналистка, добившаяся признания как профессионал, в конце концов стала испытывать угрызения совести, что ей следовало бы лучше оставаться дома. «Я уверена теперь, что работа мужа должна быть на первом месте…. Я же словно секретарь, обеспечивающий эффективную работу начальника. Как только я стану уверена, что справляюсь с подобной ролью, я буду расценивать собственную работу как реальную…. Я буду стараться успешно справляться с этой ответственной должностью в своем доме» (Chafe W. Н. The American Woman. P. 105–106).

Одна из ее коллег даже заявила, что лучшее средство остаться незамужней — это найти оплачиваемую работу, так как работающая женщина обречена, в конце концов, на безбрачие.

Но в то же время было и другое феминистское течение. Сторонники этого направления считали, что женщины должны работать, чтобы добиться независимости и утвердиться как личность. Такая женщина не довольствуется возможностью танцевать или носить короткие юбки, она хочет также иметь профессию. Проведенный Линдами опрос девушек, обучавшихся в лицее Мидлтауна, однозначно показал, что 89 процентов девушек намерены работать по окончании учебы. Возможно, они отвечали так, чтобы не отстать от времени, а позже изменят свое мнение. Короче говоря, отношение к социальному положению женщины в американском обществе было неоднозначным. Большинство американцев предпочитали, чтобы женщина не работала. Но что, если у нее не было выбора?

Пора трезво оценить реальное положение вещей, чтобы убедиться в медленно происходящей эволюции. Во-первых, следует напомнить, что в США, как и в других странах, были работающие женщины. Первая перепись населения, проведенная в 1870 году, показала, что 1 миллион 701 тысяча женщин старше шестнадцати лет работают. Шестьдесят лет спустя их было уже 10 миллионов 546 тысяч. Таким образом, число работающих женщин резко возросло. Следует, правда, напомнить, что и численность женского населения возросла в четыре раза. Более того, число работающих женщин заметно выросло за десятилетие перед 1914 годом. В 1900 году из каждых 564 работающих было 100 женщин; в 1910 году — 100 женщин из 510 работающих и примерно столько же в 1920 году; несколько больше в 1930-м. Фактически, пропорция женщин среди работающего населения составляла 19,8 процента в 1910 году, 20,1 процента — в 1920 году и 21,9 процента — в 1930-м. Изменения очень незначительные.

Более интересно сопоставить распределение работающих женщин по возрастным категориям:


Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Эта таблица позволяет сделать два заключения. Сократилось число работающих девушек моложе шестнадцати лет. Причинами этого могли быть принятое законодательство, увеличение сроков обучения или же неудовлетворительная статистика. Группа от шестнадцати до двадцати пяти лет уменьшилась, тогда как от двадцати пяти до сорока четырех лет несколько возросла. Можно предположить, что работали в основном одинокие женщины, в том числе те, кто не вышел замуж и посвятиш себя профессиональной карьере. Другие женщины, выйдя замуж, были вынуждены оставить работу, так как домашние заботы, беременность, воспитание детей не позволяли им продолжать работать, даже если им хотелось бы. Но в то же время пропорция замужних женщин, занятых на работе, возрастала, так как это часто диктовалось экономической необходимостью, когда семья не в состоянии была обеспечить себя всем необходимым в этом обществе потребления, если к зарплате мужа не добавлялся заработок жены.

Как показал опрос в Чикаго, из 23 373 семей только 61 процент мужей способен был обеспечить достаток в семье, а по мере того, как ситуация на работе мужа ухудшалась, жена вынуждена была тоже овладевать профессией. В период с 1900 до 1930 года количество работающих замужних женщин увеличилось в четыре раза, тогда как общее число работающих женщин возросло вдвое. Не следует забывать о том, что во время войны американки заменили мобилизованных мужчин. После 1919 года многие из них снова оставили работу и посвятили себя семье. Но безработица, угрожающая мужу, обучение детей, стоящее дорого, а также желание приобретать новые вещи заставляли женщину искать работу. «Мне необходимо купить новую одежду», — заявила одна из опрошенных. «Мой муж заболел, поэтому пришлось работать мне», — сообщила другая. Иногда муж зарабатывал неплохо, но все же недостаточно. Жительница Мидлтауна объясняла Линдам: дом стоит 6 тысяч долларов, плюс электрическая стиральная машина, электроутюг, пылесос, но и это еще не все. «Я не предъявляю претензий к мужу, поскольку какие-то вещи я покупаю за собственные деньги. В прошлом году я купила большой холодильник на 125 литров… У нас «студебекер» за 1200 долларов с открывающимся верхом. Прошлым летом мы отдыхали в Пенсильвании, а по дороге посетили Ниагарский водопад. Оба сына хотят продолжить учение в колледже, я тоже этого хочу. У меня степень бакалавра, но если я не смогу обеспечить обучение сыновей, то вся моя работа будет бесполезной».

Не стоит думать, что владельцы предприятий и сотрудники с радостью встречали женщин, желающих работать. Не углубляясь в детали, можно отметить, что делалось все, чтобы подавить в них желание работать. Профсоюзы тоже не проявляли особого внимания к работающим женщинам. Так, в 1924 году из 3 миллионов опрошенных женщин только 140 тысяч состояли в профсоюзе. А пять лет спустя из 4 миллионов женщин членами профсоюза стали 250 тысяч. Показателен пример работниц текстильной промышленности: в 1927 году из 471 тысячи работниц только 20 тысяч состояли в профсоюзе. Фактически, если 1 из 9 рабочих — член профсоюза, то среди женщин пропорция падает до 1 из 34. Более того, и профсоюзы старались сделать все, чтобы заставить женщин оставить работу. В 1919 году нью-йоркский профсоюз заявил, что «тот же патриотизм, который заставил женщин работать на заводе в годы войны, должен заставить их освободить рабочие места после войны». В Детройте и Кливленде женщины водили трамваи в годы войны. А сразу же после перемирия рабочие забастовали, требуя, чтобы рабочие места предназначались только для мужчин.

Эта тенденция затронула даже государственный сектор. Проведенный анализ ситуации среди преподавателей в 1930–1931 годах показал, что в 77 процентах из 1500 обследованных городов школьная администрация отказывалась принимать на должность преподавателей замужних женщин. Только 37 процентов городов допускали, чтобы учительница, выйдя замуж, продолжала работать. Суды не решались выносить в этих случаях свои вердикты или высказываться в пользу заключенного ранее контракта. В сущности, контракты не запрещали учительницам выходить замуж В то же время школьная администрация Мэриленда заняла прогрессивную позицию, когда 21 декабря 1931 года приняла решение, что увольнение учительницы, вышедшей замуж, противоречит закону о назначении на должность, и что статья контракта, запрещающая брак, незаконна. Так, размышляя над последствиями борьбы за права работающих женщин, американка-историк заключила: «Короткий антракт…, который некоторые энтузиасты приветствовали как начало новой эры для женщин на фабрике, появился и прошел, практически не оказав влияния на положение женщин» (Chafe W. The American Woman. Р. 52–53).

Виды работы

Впрочем, какую работу могла выполнять женщина? Намечались перемены. Это было связано с развитием сферы услуг. В 1900 году основные виды работ для женщины были связаны с домашним хозяйством: это хлопоты по дому, сельскохозяйственные работы, шитье, воспитание детей, стирка белья. Тридцать лет спустя все эти виды работ сохранились, но заметно увеличилось число женщин, работающих в учебных заведениях, а также в качестве секретарей или в торговле. Фактически 34 процента работающих женщин были заняты в сфере услуг, 19,7 процента работали в промышленности, 12,5 процента представляли свободные профессии или работали в сфере образования, остальные были заняты в сельском хозяйстве, на транспорте или в учреждениях связи.

Работы в сфере услуг были разнообразны: работницы прачечных, химчисток, красильных фабрик; содержательницы отелей и пансионов; парикмахерши, маникюрщицы, косметологи (две последние профессии стали особенно востребованы в двадцатые годы); официантки в ресторане, консьержки. Но домашние работницы в прямом смысле слова составляли незначительное меньшинство. В промышленности количество квалифицированных работниц возрастало, чего нельзя сказать о высококвалифицированных специалистках. Все меньше модисток и портних выполняли работу руками, чаще пользуясь швейными машинами Из 265 тысяч женщин, занятых в сфере «транспорта и коммуникаций», 94 процента составляли телефонистки Из 973 тысяч женщин, занятых в коммерции, 83 процента составляли продавщицы или розничные торговки. Из 2 миллионов сотрудниц контор 39 процентов составляли машинистки-стенографистки, 36 процентов — секретарши, 24 процента — бухгалтеры. Появилось и нечто новое среди женских профессий: декораторы, оформители, что явилось результатом процветания торговли и распространения рекламы. Сохранялась группа свободных и творческих профессий: преподаватели, музыканты, инженеры, актрисы, стоматологи, врачи, адвокаты и др. Можно было бы еще долго перечислять новые виды деятельности, куда проникли женщины и даже утвердились в значительном количестве (RecentSocial Trends,!.P. 721).

Но всякий анализ должен учитывать нюансы. Вот несколько примеров. Число студенток, принятых на факультеты права, возросло со 170 человек в 1900 году до 2216 в 1928-м. Причем эти студентки составляли в 1900 году 1 процент от общего числа студентов, в 1918-м — 7 процентов, а в 1928-м — 6 процентов. Прогресс это или застой? Лишь немногие из них стали членами судебной администрации. Так как эти должности почти всегда являлись выборными, то женщины занимали их редко. Предубеждения все еще были сильны. Случались, конечно, и исключения.

Еще хуже обстояли дела в медицине. Студентки медицинских учебных заведений в 1900 году составляли 5 процентов от общего числа студентов и 4 процента в 1928-м. Американская медицинская ассоциация приводила в 1920 году список госпиталей, принимающих женщин на стажировку, — их всего 8 процентов. И в течение двадцати лет, вплоть до конца Второй мировой войны, ассоциация сохраняла квоту в 5 процентов для женщин, принимаемых в медперсонал госпиталей.

А какова была ситуация в сфере образования? Здесь наблюдался некоторый прогресс, но при этом женщины вынуждены были ограничиваться преподаванием в начальных и средних учебных заведениях. И лишь в редких случаях для них открывались двери колледжей и университетов. Американская ассоциация университетов в 1930 году насчитывала 18 процентов женщин- преподавателей высшей школы, причем две трети преподавали в учебных заведениях, предназначенных только для девушек. Если же им все же удавалось устроиться в колледж для мальчиков, то им доверяли самые низкие должности — инструкторов или, максимум, ассистентов. А среди тридцати пяти колледжей и университетов для девушек только в одном весь преподавательский состав был женским.

Эти примеры убедительно свидетельствуют о том, что новые возможности в карьерном росте женщин были крайне ограничены. В общем и целом, во всех видах деятельности, где женщины находили себе работу, они подвергались дискриминации, занимая рабочие места невысокой квалификации, причем с наименьшей ответственностью. Федеральное правительство вело себя аналогично. С 1919 года конкурсы на занятие должности теперь были открыты и для мужчин, и для женщин. Но женщинам, занявшим должности в администрации в ходе войны, было предложено покинуть их посты, как только наступил мир. Тем не менее в Вашингтоне две пятых сотрудников составляли женщины.

Любопытные факты обнаружило исследование Женского бюро в 1919 году. Женщинам-биологам разрешали заниматься анализом картофеля, но не табака. Они могли изучать заболевания растений, но не вирусы животных. Другой пример: когда четырнадцать женщин-юристов победили в конкурсах на должность заведующего канцелярией суда, им были предложены места секретарей. Дискриминация с одной стороны, экономия с другой. Секретари получают 50 процентов зарплаты. Всё познается в сравнении. Женское бюро платило своим экспертам максимум 1800 долларов в год, Бюро статистики труда — до 3000 долларов. Объяснение? В первом случае работали в основном женщины, а во втором — мужчины.

Оплата женского труда

Сейчас мы затронем один из важнейших аспектов. Зарплаты женщин были определенно ниже зарплат мужчин. Рассмотрим среднюю зарплату, рассчитанную на основе сведений по двадцати пяти отраслям промышленности. В 1921 году рабочий получал 25,35 доллара за 46 часов работы (55 центов в час); в 1929-м — 30,64 доллара за 49 часов (62,5 цента в час). В то же время работница получала 15,63 доллара за 43,2 часа (36 центов в час), а затем — 17,61 доллара за 44,2 часа (40 центов в час).

Подобное неравенство в оплате труда не является прерогативой двадцатых годов. Еще в 1899 году специальная комиссия осудила дискриминацию женщин и потребовала для них зарплату, обеспечивающую «здоровье, комфорт и безопасность». В годы войны развернулась новая кампания, требующая равенства в оплате труда женщин и мужчин. Однако практически не удалось ничего добиться. Женщины, работающие в промышленности, продолжали получать 55 процентов или даже меньше по сравнению с мужчинами. Кроме того, в различных отраслях промышленности разница в оплате труда мужчин и женщин тоже варьировала. В хлопковой промышленности средняя зарплата в 1925 году составляла 1015 долларов в год для мужчин и 793 доллара для женщин. В табачной промышленности диспропорция была еще выше: 978 долларов в год для мужчин и 543 доллара для женщин. В стекольной промышленности это уже не просто различие, а настоящая пропасть: 1650 и 540 долларов.

Аналогичное неравенство наблюдалось и в сфере образования. Среди университетской профессуры женщины получали на 500 долларов меньше, чем мужчины. А в университетской администрации они зарабатывали на 1200 долларов меньше. Справедливости ради надо заметить, что в ряде случаев трудно сделать безукоризненное сравнение, так как необходимо, чтобы должности были идентичны. Тем не менее в колледжах высшей школы, получающих федеральную дотацию, средняя зарплата мужчин составляла 3169 долларов, а женщин — 2309. И это в 1930 году, десять лет спустя после того, как поспешно началась так называемая «революция» нравов и отношения к женщине в обществе.

Конечно, любые исследования, проведенные в отдельных регионах или сферах деятельности, послужили бы ценным дополнением к этому обобщенному взгляду. Женщины, работающие в конторах, получали в 1931 году в среднем 99 долларов в месяц. На заводах Юга за неделю работы платили 9,35 доллара, немного больше на хлопковых фабриках. Продавщица в Нью- Йорке в недорогом магазине зарабатывала в среднем 13 долларов в неделю. Если женщины пытались заработать лишь на карманные расходы, то дискриминация, хоть и несправедливая, не казалась настолько невыносимой. Но ведь в большинстве случаев работа женщины продиктована была экономической необходимостью.

Все чаще мужчины упрекали женщин в том, что их присутствие мешает им добиваться повышения зарплаты. Существовало немало предпринимателей, которые отказывались нанимать женщин из-за тенденции последних подчас не являться на работу по семейным причинам, что наносило вред производству. Великая депрессия сделает эти аргументы еще более весомыми, что, признаться, диктовалось не только пренебрежительным отношением к женщине. Отсюда, несомненно, двойственное отношение американцев и американок к женскому труду. В этом же кроется причина той кампании, которую развернули женские журналы, провоцируя отступление женщин от активного участия в экономической жизни.

Социальная защита женщин

Защитники правового равенства обоих полов поддерживали в то же время ту идею, что женщинам необходима настоящая социальная защита. Эта защита должна обеспечиваться законами о зарплате и об условиях труда. Однако это — обоюдоострое оружие. Защищать женщин словно детей: не означает ли это — выделять их, подчеркивать их слабость, ущербность? Социальные меры, разумеется, могли повысить стоимость женского труда, в лучшем случае, заморозить разницу в оплате мужчин и женщин, а в худшем — спровоцировать увольнение или отказ нанимать на работу женщин.

Законы социальной защиты не пользовались одобрением и поддержкой. Суды часто отвергали их под тем предлогом, что они подрывают свободу личности, считая, что условия контракта должны обсуждаться сторонами свободно.

В штате Массачусетс, например, в 1876 году был принят закон, ограничивающий рабочий день женщин десятью часами. Верховный суд штата утвердил этот закон. Но когда, двадцать лет спустя, в штате Иллинойс хотели узаконить для женщин восьмичасовой рабочий день, то Верховный суд резко выступил против, считая это нарушением Конституции Иллинойса и Федеральной конституции. Новая попытка в начале XX века завершилась законом о десятичасовом рабочем дне, принятом в штате Орегон в 1908 году. Движение в защиту женского труда ширилось. В 1930 году сорок четыре штата приняли законодательные меры, ограничивающие рабочий день женщин, шестнадцать штатов запретили женщинам работать ночью, восемнадцать штатов обязали работодателей предоставлять женщинам один день отдыха в неделю.

Эта социальная защита почти всегда обосновывалась физиологическими особенностями женщин. Женщина — слабый пол. Женщина — мать. Однако законодатели никак не реагировали на дискриминацию женщин в выборе профессии. А главной нерешенной проблемой оставалась оплата женского труда. И снова Массачусетс оказался лидером в этом направлении. В 1912 году его законодательная ассамблея проголосовала за закон, устанавливающий минимальную оплату труда женщин. Этому примеру последовали еще четырнадцать штатов плюс Пуэрто-Рико и округ Колумбия. Впрочем, неважно, какой минимум был установлен, главное, что он существовал.

США постепенно делают то же, что начали делать Австралия, Новая Зеландия и Великобритания. Тем не менее принимаемые законы часто оспаривались. В округе Колумбия суды выступили против закона о минимальной оплате труда женщин в 1923 году, дело дошло до федерального Верховного суда и судьи признали закон недействительным на основании того, что он препятствует каждой женщине индивидуально оговаривать условия контракта с работодателем и что минимальная зарплата для женщин наносит ущерб найму мужчин. То, что закон округа Колумбия был признан недействительным, не было бы катастрофой, если бы, вынося подобный вердикт, судьи не подчеркнули, что этот закон, как и другие, ему подобные, нарушает одну из поправок к Конституции. Результат: все штаты, кроме Массачусетса и Калифорнии, принявшие закон о минимальной зарплате женщин, отказались от этого решения и возвратились в status quo ante [46]Пройдет десятилетие, а проблема так и не будет решена.

Избирательное право американок

Между тем политическая ситуация, казалось, была благоприятна для принятия законов, более справедливых и более социальных. Гораздо раньше француженок, немок или итальянок и намного раньше англичанок американки получили право голоса. В 1919 году XIX поправка к Конституции была принята большинством в две трети голосов палатой представителей и сенатом. Штаты ее ратифицировали один за другим, и в 1920 году три четверти штатов проголосовали за эту поправку. Текст поправки краток: «Право голоса граждан США не должно оспариваться или ограничиваться Соединенными Штатами или каким-либо штатом по признаку пола». Эта долгожданная победа феминисток должна была бы изменить политическую жизнь…

Движение феминисток зародилось в США в середине XIX века. В 1848 году на съезде по защите прав женщин в Сенека Фоллз (штат Нью-Йорк) был принят первый программный документ американских феминисток. За основу была взята Декларация независимости, только вместо знаменитой фразы в начале: «Все люди созданы равными…» Декларация уточнила: «Все мужчины и все женщины…», а затем перечислила основные требования движения. Движение меньшинства, практически не существующее в южных штатах, где сестры Гримке [47]составляли исключение; движение маргинальное, провоцирующее насмешки, скептицизм или недоумение. Большой удачей для феминизма было его присоединение к различным реформаторским движениям, развернувшимся в США накануне Гражданской войны, Войны Севера и Юга. Феминизм и аболиционизм, [48]феминизм и движение за трезвость, феминизм и утопический социализм, феминизм и движение в защиту инвалидов и т. д. Необходимо помочь всем притесненным, считали тогда. Причем активисты одного движения становились также активистами другого. Бесспорно и неизбежно, что мужчины, даже внутри одного и того движения, испытывали колебания, а иногда и враждебность по отношению к феминисткам. Несмотря на это, принцип равенства обоих полов постепенно прогрессировал.

Вскоре главным требованием феминистского движения стало предоставление женщинам избирательного права. Этому было несколько причин. Во время революции в штатах Нью Джерси и Виргиния была предпринята осторожная попытка позволить женщинам участвовать в выборах. Однако она была быстро приостановлена. Напротив, в XIX веке сложились благоприятные условия для расширения избирательного права. В штатах, избравших демократический путь развития, все белые мужчины участвовали сначала в президентских выборах, а позже и в выборах в федеральный сенат. В 1829–1837 годах при президенте Джексоне было решено сделать выборы всеобщими. Новые социальные категории, одна за другой, стали получать право голоса. Черные рабы получили свободу в 1865 году. Став свободными, они, по крайней мере теоретически, получили право на участие в выборах. Даже иммигранты, только вступившие на американскую землю, могли голосовать, еще не получив американского гражданства, даваемого после пятилетнего проживания на территории США. Только в 1925 году последний штат отказался следовать подобной процедуре. Короче говоря, многим казалось, что голосование является панацеей от всех бед, устраняет дискриминацию — и только американки были лишены права голоса.

Непростительная несправедливость была допущена в 1868 году Четырнадцатая поправка к Конституции обязывала штаты обеспечить всех граждан правом участвовать в федеральных выборах. Но это право, как было сказано в тексте, касается только «мужского населения». Женщины, которые активно участвовали в борьбе за отмену рабства, оставались юридически без права голоса. В подобных условиях разногласия в движении феминисток отступили на второй план. Более консервативное крыло движения, с одной стороны, и либеральное крыло — с другой, решили объединиться в конце XIX века, создав Национальную ассоциацию за женское избирательное право. Проблемы, касающиеся морали, семьи, отношений в обществе, больше не казались столь же насущными.

Правда, дискриминационные законы ущемляли права женщин на собственность и ее социальный статус. Правда и то, что не было равенства между мужчинами и женщинами в выборе профессии, а при оценке мужчин и женщин существовали двойные стандарты. Но все это являлось лишь следствием политической ситуации. Если бы женщины смогли голосовать, в обществе произошли бы эволюционные изменения. Поэтому главной задачей момента стала борьба за избирательное право для женщин. И тогда несправедливые законы будут заменены на справедливые. Женщины на законных основаниях смогут участвовать в политической жизни. Американский феминизм той эпохи базировался на основе демократической идеологии.

Были и другие мотивы, толкающие феминисток на этот путь борьбы. Они находили себе сторонников среди средних классов. Конечно, ни иммигранты, ни негры не стали бы присоединяться к этим требованиям. Наиболее обездоленные боролись за выживание. Те же, кто был достаточно обеспечен, мечтали о том, чтобы жить лучше. Но феминистки нуждались в поддержке извне. Они хотели разработать стратегию консенсуса, поэтому придерживались умеренной программы, чтобы найти поддержку наибольшего числа населения. Они готовы были идти на компромисс, отказывались шокировать общественность…

Американские феминистки составляли влиятельную группу давления, которая использовала оружие убеждения, искала союзников или, что случалось реже, призывала к манифестации на улицах. Им удалось привлечь общественное внимание. Элизабет Кэди Стантон опубликовала в 1895 году «Женскую библию», прекрасное свидетельство литературных способностей женщины. Многочисленные статьи по этому теме стали появляться в газетах и журналах этой эпохи прогрессизма, когда пресса занимала ведущее место в выражении социальных требований.

Чтобы объединить свои силы, женщины основали женские клубы, развернувшие активную деятельность: 500 тысяч членов в 1890 году, 2 миллиона — в 1910-м. Манифестации на улицах, давление на кандидатов, занимающихся социальными проблемами, создавали движению репутацию престижной организации и позволяли феминисткам более эффективно пропагандировать свои требования, главное из которых — избирательное право.

Лучшие союзники феминисток — прогрессисты. Они также пытались добиться более гуманного правительства, торжества подлинной демократии, устранения наиболее вопиющих несправедливостей. Бок о бок с прогрессистами феминистки участвовали в борьбе за более эффективную защиту земли, за открытие новых клиник и детских садов, требовали более строго контроля пищевых продуктов. Феминисток и женские клубы интересовало только то, что могло бы улучшить условия жизни женщин и детей, что обеспечило бы благополучие семьи. Эта коалиция объединилась на основе главного требования: избирательного права для американок. Прогрессизм при поддержке женского электората мог бы добиться достижения целей в тех областях, которые его волновали. Феминизм, благодаря прогрессистам, надеялся убедить в своей правоте общественное мнение.

Безусловно, существовала еще и оппозиция. Мужчины отбрасывали идею женского избирательного права на том основании, что уже существовали законы, защищающие женщин, хотя женщины и не имели права голоса. Враждебно были настроены и представители деловых кругов, особенно финансисты и «короли» железных дорог, так как они опасались, что голоса женщин укрепят позиции прогрессизма и позволят принять антитрестовский закон. Противились этому и торговцы алкоголем, потому что феминистки вели кампанию за запрет алкогольных напитков. Какая дистанция была пройдена с момента первого съезда феминисток в Сенеке Фоллз! Но о победе еще говорить рано.

Дело в том, что в США каждый штат отдельно решает проблему права голосования. Тем не менее инициативы отдельных штатов свидетельствовали о необратимой эволюции. В 1869 году избирательное право было предоставлено женщинам на территории Вайоминга, когда он не был еще штатом. А накануне Первой мировой войны уже девять штатов предоставили женщинам право голоса: Вайоминг (ставший штатом в 1890 году), Колорадо, Юта, Айдахо, Вашингтон, Калифорния, Орегон, Аризона и Канзас; довольно скоро к ним присоединились штаты Невада и Монтана. Все или почти все штаты на Западе, восприимчивые к идеям прогрессистов, поддерживали возвращение к непосредственной демократии и расширение политической жизни. Следует отметить, что другие штаты тоже предоставили женщинам право голоса, только ограничили его локальными местными выборами, в частности, выборами школьных комиссий.

С 1916 года движение ускорилось и охватило Средний Запад и Великие Равнины. А на следующий год развернулись баталии в Нью-Йорке. Сторонницы равноправия женщин на выборах (суфражистки) дефилировали по улицам в окружении толпы, довольно симпатичной, тогда как их противники, наиболее тупоголовые, выкрикивали все менее решительно им вслед: «Возвращайтесь домой и мойте посуду!»

Штат Нью-Йорк станет в 1917 год первым штатом на атлантическом побережье, признавшим избирательные права женщин. Еще немного терпения, и все штаты, в конце концов, признают право голоса женщин. К слову, американские суфражистки были не столь агрессивны, как британские. Они дефилировали перед Белым домом, но не любили шумных манифестаций.

Не все штаты признавали избирательное право женщин в одинаковой степени. Кроме того, некоторые штаты пытались упорствовать, особенно на Юге. Но возможно ли представить себе, чтобы половина американок голосовала, тогда как другая половина была лишена этого элементарного права? В связи с этим был подготовлен проект поправки к федеральной Конституции. За основу взяли проект 1878 года, за который активно боролась Сьюзан В. Энтони. [49]В 1919 году двадцать шесть штатов обратились в Конгресс с требованием его одобрить. Несколько ранее президент Вильсон заявил членам Законодательной ассамблеи: «На мне лежит ответственность за административные задачи военного времени. Я прошу облегчить их и доверить мне властные функции, которых я не имею сейчас и в которых я так нуждаюсь, и каждый день я вынужден сожалеть о том, что не могу их использовать». Короче говоря, речь шла о политическом консенсусе, который теперь поддерживал проект поправки. Палата представителей приняла ее 304 голосами против 90, сенат — 56 голосами против 25. В августе 1920 года поправка была ратифицирована тремя четвертями штатов, и женщины смогли участвовать в президентских выборах и выборах законодательных органов в ноябре 1920 года. Феминизм торжествовал. После пятидесяти шести ходатайств перед ассамблеями штатов, пятисот обращений к видным политическим деятелям, двухсот семидесяти показаний перед партийными комиссиями, тридцати обращений в национальные конвенты и девятнадцати кампаний в адрес федерального Конгресса феминистки наконец одержали победу.

Участие женщин в выборах

После такого количества затраченных усилий, систематических демаршей перед законодательными органами активисты борьбы за равноправие женщин испытали разочарование. Участие женщин в выборах, их роль в политической жизни, принятие более справедливых законов — все это практически не реализуется. Напротив. Первая констатация: женщины голосовали в гораздо меньшем количестве, чем мужчины. В 1920 году всего 5 3 процента женщин приходили к урнам голосования, в 1928-м — 68 процентов. Правда, в США всегда отмечается значительное количество граждан, игнорирующих выборы.

Заставляет задуматься статистика участия в выборах мужчин и женщин. Как известно, в штате Нью-Йорк женщины начали голосовать с 1917 года. В 1920-м всего 35 процентов женщин участвовало в голосовании. В штате Иллинойс, где они получили право голоса в 1913 году, в 1920-м только 46,5 процента женщин участвовали в голосовании, тогда как 74,1 процента мужчин пришли к избирательным урнам. В 1923 году в Чикаго женщины составили 75процента взрослого населения, не явившегося на выборы. Конечно, в двадцатые годы постепенно начало возрастать число женщин, участвующих в голосовании. Однако несомненно было одно — женщины не спешили к избирательным урнам (Chafe W. The American Woman. P. 30).

Лига избирателей-женщин пыталась поднять заинтересованность женщин в выборах. Она призывала: «Голосуйте как хотите, но голосуйте!», однако результаты были незначительные. Возможно, в двадцатые годы не было ничего, что могло бы вызвать особый интерес американок к политике, хотя кандидаты, в том числе и Уоррен Гардинг, в своих предвыборных речах обязательно давали обещания женскому электорату. Возможно, политическая жизнь представлялась сферой коррупции, интриг и нечестности. Возможно, выборы оставались пока делом мужчин. Может быть, как отмечал один из политологов, новый избиратель следовал примеру главы семьи, а если между мужем и женой были разногласия, то она отказывалась участвовать в выборах. И напротив, если она голосовала, то, значит, она разделяла мнение мужа. В любом случае, участие женщин в выборах не смогло «очистить» политическую жизнь, изгнать коррупционеров, интриганов и жуликов. Словом, женщина оставалась пассивной по отношению к изменениям в политической жизни общества, как если бы связь с внешним миром являлась компетенцией мужа.

Как бы то ни было, но вовлечение американок в политическую жизнь не вызвало никаких потрясений. Это не означает, что этого не должно было произойти, но это объясняет то разочарование, какое испытывали прогрессисты и суфражистки. Одна из них призвала к «крестовому походу, который завершится только тогда, когда электорат станет разумным, честным и американским». Обширная программа! Что же касается Лиги женщин-избирателей, то как она ни пыталась мобилизовать женщин, ей так и не удалось создать ни блок женщин, ни даже женский электорат. Тем лучше или тем хуже. Это также свидетельствовало о том, что прогрессизм стал сдавать позиции, как, впрочем, и воинствующий феминизм.

Женщины-политики

Число женщин-политиков в период с 1920 по 1930 год было незначительно. В сенате, например, Ребекка Фелтон заседала немногим более часа в 1922 году. Эта восьмидесятилетняя представительница штата Джорджия была назначена на вакантную должность. Но преемник, как правило, избираемый на этот пост, ожидал необходимое время, чтобы занять место мадам Фелтон. По поводу этой ситуации один из журналистов шутливо заметил: «Мадам Сенатор заседает в сенате среди цветов и поздравлений, тогда как дела нации ожидают, чтобы она ушла». И только в 1931 году другая женщина станет сенатором, избранная на этот раз до окончания мандата своего мужа, безвременно покинувшего этот мир. В палате представителей в течение двенадцати лет заседали четырнадцать женщин, причем семь из них были удостоены этой чести в связи с кончиной их мужей. Правда, следует упомянуть Жаннет Рэнкин, которая представляла штат Монтана с 1917 по 1919 год, до принятия XIX поправки.

Среди губернаторов можно назвать только два примера: «Ма» Фергюссон унаследовала пост мужа во главе штата Техас в связи с импичментом мужа. А Нелли Тейло Росс заняла пост губернатора штата Вайоминг вместо мужа во время действия его мандата.

На местах в ходе последующих лет наметилось заметное улучшение: в 1928 году сто сорок пять женщин получили мандаты законодательных органов в тридцати восьми штатах. Тем не менее политические партии удовлетворились больше видимостью, чем реальностью. Демократы едва ли уделяли внимание проблемам женщин во время съезда партии по выдвижению кандидата в президенты в 1924 году. Напрасно ждала выступления делегация женщин, чтобы представить проект конституционной поправки об использовании труда детей; среди членов делегации — Элеонора Рузвельт. Другой пример: хотя губернатор Нью-Джерси и поддерживал кандидатуру Мэри Нортон в палату представителей, он делал это с целью придать своей кампании либеральный имидж, так как он предпочитал союзницу, над которой надеялся доминировать, а не союзника, в котором не будет уверен. Некоторые штаты были более лояльными в отношении женщин- политиков, как, например, Коннектикут, Мичиган, Миннесота, Висконсин, хотя и там женщины на государственной службе более многочисленны, чем на выборных должностях. Вряд ли стоит упоминать о том, что женщины, занимавшие государственные или выборные должности, вовсе не обязательно были феминистками.

Итак, американки не принимали активного участия в выборах. Еще меньше американок участвовало в политической жизни. Смогли ли они, несмотря на это, добиться принятия более справедливых законов? Следует признать, что существовали многочисленные группы давления (лобби), состоявшие из женщин. Наиболее влиятельными среди них были две: Генеральная федерация женских клубов и Лига женщин-избирателей. Именно лига играла политическую роль. Но она сталкивалась с двумя препятствиями. Первое касалось вовлечения новых членов. Женщины вступали в лигу не очень активно; их интересовало, как лига смогла бы точно определить «женскую» программу. Был найден компромисс между двумя противоречивыми тенденциями: не присоединяться ни к демократам, ни к республиканцам и не выдвигать «радикальных» требований. «Мы не должны принадлежать ни к какой партии и быть открыты для любых идей», — заявила одна из руководителей лиги. То есть заниматься только социальными проблемами. Это соответствовало той роли, какую большинство американцев той эпохи признавали за женщинами.

Второе препятствие крылось в самой природе политического влияния. Сила всякой группы давления определяется ее весом на выборах. Если женщины голосуют неактивно или если они голосуют так же, как их отцы и мужья, то вес такой женской группы на выборах не велик. Политики не станут заботиться о такой категории населения, какая или мешает, или слишком слабо способствует их карьерному росту. Вот почему лига с таким упорством призывала женщин голосовать. Насколько это было успешно, известно…

Результаты не были ни решающими, ни показательными: более или менее важные социальные меры, более крупный кредит социальным службам, зависящим от федерального правительства. Довольно скудный результат! В 1930 году лига подвела итоги своей деятельности. Четыреста тридцать шесть законов были приняты в штатах при поддержке женских лобби: 14 процентов из них касались помощи детям, 30 процентов устраняли ограничения юридического статуса женщин, 17 процентов касались отсутствия гигиены, примерно столько же — общественного просвещения и несколько процентов — стоимости жизни. Но срок действия законов, защищавших материнство и младенцев, за которые проголосовали в 1921 году, истек в 1929-м, как и срок действия других мер, перечисленных выше и принятых в начале двадцатых годов. То, что значительно улучшилось, так это гражданские права женщин. В ряде штатов замужней женщине разрешалось выбирать персонально место проживания, участвовать в суде присяжных и владеть личной собственностью. Но так было далеко не во всех штатах.

В связи с этим в 1923 году появился проект поправки к Конституции, представленный Конгрессу. Это поправка о равенстве прав: «Мужчины и женщины будут иметь равные права на всей территории Соединенных Штатов и в местах, находящихся под юрисдикцией США». Если бы поправка была принята, это положило бы конец дискриминации и необходимости специальной защиты женщин в социальной сфере.

Предложение было представлено Национальной партией женщин, наиболее радикальным крылом феминизма. Основатель партии Эллис Пол считала, что избирательное право не является универсальным средством, что необходимо в корне изменить отношение общества к женщине. Как она публично заявила в 1921 году, «женщины сегодня… остаются в подчинении у мужчин перед законом, в профессиональной деятельности, в церквах, в промышленности и дома». По ее мнению, объединение интересов не поможет решить проблемы женщин. Они должны бороться за свои права сами. В таких условиях обеспечивать женщин специальной защитой — значит ослаблять их. Национальная партия женщин выступила против законов о минимальной зарплате.

Позиция радикальная, но это была позиция меньшинства. В Партии женщин насчитывается в то время максимум 8 тысяч членов. Но, предложив проект поправки, партия выдвинула идею, которая постепенно стала пробивать себе дорогу. Ив 1972 году поправка о равенстве прав будет, наконец, принята Конгрессом. В момент написания этой книги она еще не была ратифицирована тремя четвертями штатов. [50]

СРЕДСТВА МАССОВОЙ КОММУНИКАЦИИ

Общественное мнение похоже на лох-несское чудовище. О нем много говорят, но оно практически неуловимо. Общественное мнение формируется и деформируется в ходе личных бесед, на официальных и неофициальных собраниях, но в еще большей степени средствами массовой информации. Америка двадцатых годов вступила в эпоху массовой коммуникации так же, как в эпоху массового производства и массового потребления.

Массовая информация зиждилась в то время на прессе, радио и кинематографе — трех мощных средствах, способных сообщить последние новости, взволновать и развлечь. Тем не менее, проследив их эволюцию, приходишь к заключению: хотя пресса постоянно обновлялась и, несомненно, сохраняла мощную силу воздействия, радио и кинематограф становились ее грозными конкурентами. Создается впечатление, что Соединенные Штаты отказывались от главенства печатного слова в пользу звука и изображения, как будто покидали сферу событий, предпочитая сферу псевдособытий. Один из анекдотов той эпохи иллюстрирует подобную трансформацию. Мать с восторгом говорит о сыне, а затем добавляет: «Ах! Если бы видели его фотографию… там он еще лучше».

Газетные тресты

Хотя газеты были объектом многочисленных претензий и обвинений в искажении фактов, американцы продолжали оставаться их активными читателями. Утром из газет можно было узнать о событиях, произошедших накануне или прошедшей ночью. Ежедневную газету обнаруживали по утрам перед дверью дома, квартиры или покупали ее по дороге на работу. Она стоила от двух до пяти центов. Воскресное издание было дороже, но больше по объему. Постепенно количество ежедневных газет начало несколько снижаться. Рекорд был достигнут в 1917 году — 2514 газет, а через пятнадцать лет примерно 300 из них исчезли. Примерно такой же была судьба еженедельников: 1б232в1915 году, 12 636 в 1931-м. Напротив, количество ежемесячных и ежеквартальных изданий постоянно возрастало.

Пресса шагала в ногу со временем. Она отражала концентрацию капитала в деловом мире, сосредоточивала внимание на конкретном, ограниченном круге проблем. В 1930 году каждое утро выходило 388 ежедневных газет, а после обеда — 1554. Издавались по- прежнему газеты на иностранных языках, несмотря на родившуюся в годы войны ксенофобию и боязнь «красной угрозы», выходило 150–160 газет практически на всех языках мира. Перемены проявились по-другому.

Конкуренция между ежедневными газетами приводила к жертвам. В течение десяти лет в Нью-Йорке шесть газет «прогорело», осталось только одиннадцать. В Чикаго ситуация сложилась еще хуже, поскольку пять из семи наименований утренних газет исчезли. Поражает прогрессия числа городов, где выходила всего одна ежедневная газета: 504 в 1910 году, 686 в 1920-м, 913 в 1930-м. Конечно, это ограничивало возможности выражать различные мнения.

«В течение целого поколения, — пишет New York World в 1928 году, — практически в каждом большом городе был свой орган демократической и республиканской прессы…. В крупных городах ежедневно выходило 6–8 газет, выражающих политические убеждения; любая точка зрения могла быть опубликована. А сегодня исчезла всякая возможность реальной дискуссии…. Большая часть населения не имеет выбора и вынуждена покупать одну газету, либо совершенно нейтральную, бесцветную, либо политически ангажированную».

Это высказывание несколько приукрашивает прошлое, но двадцатые годы отражает достоверно, когда возникали и разрастались издательские империи — Скриппс-Говард (Scripps-Howard), Мансей (Munsey), Херст (Hearst) и др. Концентрация позволяла тормозить рост себестоимости, регулировать увеличение зарплаты типографских рабочих, а следовательно, получать прибыль. Прибыли же открыли дорогу новым приобретениям. Мансей покупает в Нью-Йорке газеты Sun и Telegram, затем Mail, которую объединяет с Telegram, a Globe объединяет с Sun. Он приобретает также Herald, а затем перепродает ее владельцу ТНЬипе. В 1919 году Уильям Рэндольф Херст, со своей стороны, владел тринадцатью газетами, среди которых Boston Advertiser, Chicago Herald, последнюю он объединяет с Examiner, Francisco Call, Washington Times, Milwaukee Wisconsin News, не считая украшения этой империи — New York Journal и New York American. [51]Херсту также принадлежали шесть журналов (Cosmopolitan, Hearst's International, Motor, Motor Boating, Harper's Bazaar; a также Magazine в Лондоне), к тому же агентство прессы, /. TV. обзор печати и т. д. Четыре года спустя его двадцать две ежедневные газеты выходили тиражом более 3 миллионов экземпляров, а два журнала (семь в США и два в Великобритании) — тиражом 2 773 784. Одна американская семья из четырех покупает издания Херста. Этот магнат являлся крупнейшим в мире потребителем бумаги.

Один из его соперников, Эдвард У. Скриппс, основал в 1879 году небольшую газету в штате Огайо, взяв в долг у старшего брата 10 тысяч долларов. Он умер в 1926 году. В корпорации, носящей его имя, ему принадлежало две трети. После смерти основателя двадцать шесть газет остались под управлением того же совета директоров, а затем последовали приобретения других газет в Денвере, Кноксвилле, Мемфисе. Следует отметить, что Скриппс предвидел в своем завещании, что треть доходов будут инвестированы в новые приобретения. Довольно быстро в состав группы входят New York Telegram, а также Cleveland Press, Baltimor Post, Pittsburgh Press, San Francisco News, Washington News, Cincinnati Post, Indianapolis Times, Houston Press и многие другие. Конкуренты не сдавались без боя. В Денвере, например, борьба была особенно ожесточенной. Но приемы борьбы мощного треста Скриппс- Говард были эффективны. Представитель треста, обращаясь к деловым кругам, заявил недвусмысленно: «Мы не пришли в Денвер с протянутой рукой или с дубинкой. Мы хотим жить с вами, а не за ваш счет…. Мы здесь просто-напросто в качестве торговцев новостями. Мы здесь, чтобы торговать рекламой и продавать ее по ценам, интересным для всех тех, кто хочет покупать. Но прежде всего мы должны создать газету, которая привлекла бы внимание и имела бы тираж, необходимый для эффективной рекламы». [53]

Битва развернулась на нескольких театрах боевых действий. Denver Post предлагает восемь литров бензина каждому, кто поместит две строчки рекламы. Rocky Mountain News (газета компании Скриппса) предлагает двенадцать литров. Post поднимает ставку: шестнадцать литров, News — двадцать литров и выигрывает этот поединок (за 16 тысяч долларов). Post решает тогда публиковать фельетоны. News поступает еще лучше: раздает читателям книгу. Post выходит на пятидесяти двух страницах, News — на шестидесяти восьми. Но соперничество на этом не останавливается. Распределение продуктов питания, организация народных балов, приглашение канатоходца — все хорошо, чтобы противостоять конкуренту и привлечь общественность. В других городах используются иные методы: кампания против коррумпированного муниципалитета или против Ку-клукс-клана.

Каждая газета треста имела в своем арсенале запас средств, могла позаимствовать их из общего фонда или получить — без обязательства опубликовать — передовую статью, написанную в Нью-Йорке или Вашингтоне. Результаты — превосходные, журналисты — хорошо оплачиваются, газеты— хорошо оформлены. Прибыль достигала 150 процентов в период с 1920 по 1924 год, а общий тираж возрастал от 800 тысяч экземпляров до 2,5 миллиона.

Вредила ли концентрация капитала свободе информации? Бесспорно, газета, принадлежавшая тресту, избегала публикаций, которые привели бы к потере читателей, а следовательно, и рекламных объявлений. Газеты предпочитают статьи, никого не шокирующие. Но не все вели себя одинаково. Херст был более ангажирован, чем Скриппс. Что касается читателей, то они, кажется, не выражали неудовольствия. Впрочем, мог ли читатель бойкотировать печатный орган, которому принадлежит монополия на информацию, распространяемую в его городе? К тому же, по крайней мере поначалу, трест привнес технические новинки, новый стиль, что удовлетворяло читателя. Как обычно, было уже слишком поздно, когда читатели обнаруживали неудобства монополии.

Малоформатные газеты, или таблоиды

В июне 1919 года в Нью-Йорке появилась новая ежедневная газета, названная сначала Illustrated Daily News, а затем просто Daily News. Эта необычная газета была основана племянником самого Роберта Мак-Кормика, короля печати Чикаго! В отличие от стандартных газет она была более узкая и более короткая по формату, похожая на некоторые газеты, принадлежавшие в Великобритании лорду Норсклиффу. Газета изобиловала фотографиями знаменитостей, трупов, едва одетых молодых женщин, что принесло ей немедленный успех. Daily News выходила полумиллионным тиражом, а в 1930 году тираж уже значительно превышает миллион.

Поначалу этот успех казался Херсту невозможным. Но в 1923 году он, наконец, убедился в том, что малоформатная газета действительно жизнеспособна, и, в свою очередь, выбросил на рынок New York Daily Mirror. Примерно в то же время появилась третья малоформатная газета — New York Evening Graphic, основателем которой был Бернар МакФэдден. Его программа не оставляла никаких сомнений по поводу предпочитаемых им методов. «Я верю, — заявил он, — что газета такого типа должна обращаться к массам на их языке, должна проникать в сердца и умы читателей». И уточнил: «Вы должны драматизировать новости и публикуемые статьи, чтобы не только заинтересовать читателей, но и оказывать на них влияние, возвышая их умственно, морально и духовно».

Применение этих принципов последовало незамедлительно. За одну неделю Graphic отводит 459 сантиметров преступлениям, более 206 — сексуальным преступлениям, 509 — разводам, 1108 — новостям, 419 — местным новостям, 2947 — спорту и радио, 1385 — конкурсам красоты, 330 — новостям из-за рубежа, 10 177 — рекламе, 4620 — специализированным рубрикам, 316 — редакционным статьям, 887,5 — романам-фельетонам.

В ходе одного бракоразводного процесса Graphic опубликовала фото молодой девушки, представшей обнаженной перед судьями, чтобы продемонстрировать свои страдания от побоев. Но фотография оказалась фальшивой: это был фотомонтаж головы девушки, подавшей иск, с туловищем манекена. Не удивляли и заголовки статей: «Полицейский убит, четыре бандита пристрелены», «Очаровательная девушка имела трех любовников», «Наследница без копейки в тюрьме за мошенничество». Словом, малометражная газета обращалась к самым низменным инстинктам. Жестокая конкуренция заставляла делать это, чтобы завоевать большое число читателей. Тем не менее признаем, хотя и с сожалением, что подобная пресса отвечала и отвечает еще запросам читателей (О. G. Villard. Sex, Art and Magazines, in Atlantic Monthly, 1926. P. 388–398).

Как бы то ни было, новая война гигантов, развернувшаяся в Нью-Йорке, напоминала ту борьбу, что в конце XIX века противопоставила Херста Пулитцеру. [54]Все средства были хороши. Использовались любые обстоятельства, касается ли это похищения ребенка Линдберга, сенсационного процесса или смерти Рудольфо Валентино. В этой гонке победила Daily News. К несчастью, рождалась новая форма журнализма.

Обозрения и журналы

Обозрения и журналы обновлялись, становились менее скучными, часто содержали многочисленные иллюстрации. В 1923 году Генри Люс и Брайтон Хэдден основали news magazine (журнал новостей) — Time, где наиболее важные новости, тщательно проанализированные, излагались четко и ясно для тех, кому некогда было терять время. Свидетельство неоспоримого успеха журнала заключалось в том, что позже ему пытались подражать другие. Успешными были также ежедневный журнал Collier's Weekly, а для более ограниченного круга читателей — Foreign Affairs, освещавший международные проблемы. Но их успех был не сравним с популярностью разного рода журналов, касающихся личной жизни людей, их чувств, любовных историй.

МакФэдден, основавший один из журналов, страдал в детстве туберкулезом, и врачи порекомендовали ему развивать мускулатуру грудной клетки. Он стал кинези- терапевтом и основал журнал Physical Culture («Физическая культура») под лозунгом «Слабость — это преступление». Читатели, естественно, писали ему, делились своими несчастьями, физическими недостатками, сексуальными проблемами. Поразительный пример того, насколько болтливы могут быть мужчины и женщины! В 1919 году МакФэдден вдруг понял, что попал на золотую жилу. Достаточно было опубликовать эти рассказы под броским заголовком, например: True Story («Правдивые истории»), чтобы через несколько месяцев он уже продавал 2 миллиона экземпляров в месяц. Затем он продолжил в том же духе, стал публиковать True Romances («Подлинные любовные истории»), а также True Detective Mysteries («Подлинные детективные загадки»).

Его идею подхватили имитаторы и, в свою очередь, стали издавать True Marriage Experience («Подлинный брачный опыт»), I Confess («Я признаюсь»), Young's Realistic Stories («Реальные истории молодого поколения»), True Experiences («Подлинный опыт»), True Confessions («Настоящие исповеди»), My Story («Моя история»), Secrets («Секреты»). МакФэдден предпринимал некоторые меры предосторожности, сопровождая истории советами высоконравственных и религиозных личностей. Его конкуренты не отличались щепетильностью, не испытывали угрызений совести, и женские журналы стали откровенно эротическими, даже порнографическими. Само собой разумеется, что подлинными авторами этих правдивых историй были журналисты, получавшие от двух до шести центов за слово. Они черпали идеи из писем читателей, а затем сочиняли то, чего от них ожидали. Таким образом они заставляли содрогаться или рыдать добропорядочного обывателя, например, Винсента в штате Индиана или Портланда из штата Орегон.

Наряду с этой «литературой» выходили журналы, называемые артистическими, где под искусством подразумевалось искусство изображения обнаженных женщин. Чтобы избежать цензуры почтовой службы, издатели прибегали к услугам распространителей журналов. В лучшем случае, красавицы были прикрыты купальными костюмами. Иначе… Нечего удивляться привлекательным заголовкам, наиболее доступно объясняющим тему статьи: «То, что я сказала дочери в ночь накануне свадьбы», «Беспечные поцелуи», «Будьте осторожны, вступая в связь»…

Все это свидетельствует о том, что прибыль в ту эпоху была возведена в культ, что произошло раскрепощение нравов с неизбежными ссылками на Фрейда. В пуританской стране, где в течение веков научились контролировать «низменные инстинкты», это шокировало, так же, как и заявление МакФэддена, увидевшего в одном из своих изданий фотографию Марлен Дитрих: «Хватит женщин с худыми ногами в моем журнале. Я хочу видеть женщин с привлекательным задом и бюстом».

Реклама

Ежедневные газеты были похожи одна на другую, по крайней мере, создается такое впечатление. Это толстые ежедневники, выходящие шесть дней в неделю; в воскресенье они еще более толстеют. Газеты стали настолько велики по объему, что на издание одной страницы у Херста расходовалось тридцать две тонны бумаги. Больше всего от этой эволюции прессы, очевидно, выиграли лесные хозяйства и бумажная промышленность. В журналах количество страниц все больше увеличивалось, как и число фотографий. Но разраставшийся объем журналов вовсе не означал заметного увеличения и разнообразия сообщаемых новостей, как можно было бы предположить. Львиная доля журнала отдавалась рекламе.

В 1909 году половину объема газеты занимали рекламные объявления, в 1927-м — 64 процента. И только с наступлением Великой депрессии объем рекламных объявлений уменьшился.

Современная реклама родилась примерно в двадцатых годах; изучение рынка относится к той же эпохе и очень быстро привело к более или менее тщательному анализу общественного мнения. Тем не менее американцы ощущали, что рекламой трудно управлять, впрочем, как и другими областями этой сферы. «Реклама перестала быть скромным приглашением купить что-то. Она превратилась в необычайно эффективное использование психологической практики; она формирует национальный образ мышления и поведения».

Во времена президентства Кулиджа и Гувера затраты на рекламу шокировали. Один из экспертов в 1927 году заявил о полутора миллиардах долларов, более половины которых были инвестированы в ежедневные газеты и 15 процентов — в журналы. Эта новая форма маркетинга отражала общие тенденции делового мира, и пресса широко пользовалась этим, извлекая огромные прибыли. Именно газеты распространяли имидж преуспевающего бизнесмена. Именно газеты настаивали на необходимости поступать так же, как соседи, и усиливали соглашательство в обществе. Они обновляли с помощью рекламы современный словарь. До сих пор вы потребляли продукты питания, теперь вы поглощаете калории и витамины. Вы думали, что заменяли натуральный шелк искусственным. Ошибка! Это была вискоза. Вы иногда покупали автомашину по случаю; теперь вы покупаете машину переделанную, бывшую в употреблении. Нужно ли брать кредит для ее оплаты? Вовсе нет, вы оплатите ее позже. Морг больше не существует, так как сначала тело усопшего покоится в похоронном доме, а затем в парке, а не на кладбище. Вы решили установить мусоросжигатель (печь для сжигания отходов); теперь вас должна радовать мысль о том, что на месте, где раньше был установлен мусорный ящик, вы сможете посадить розы. Шокирующие фразы лучше всего запоминаются. Тот, кто предложил продавцам цветов лаконичный лозунг «Говорите это с цветами», нажил на этом состояние.

Использование научного словаря, обращение к эстетическим чувствам читательниц — вот в чем, по-видимому, заключался секрет успеха. Реклама изменяла мир идей и слов. Ни одна партия или группа влияния, ни одна общественная организация, стремящаяся завоевать поддержку общественного мнения, не могла обойтись без экспертов рекламных компаний. В этом крылась причина вспышки разного рода праздников, которые одновременно маскировали озабоченность коммерсантов и социальные проблемы: день пригородов, праздник матерей, праздник отцов, воскресенье работающих и, конечно, Рождество, смысл которого был искажен. [55]Даже пейзажи изменились. Вот пример. В маленьком городке хотели заставить автомобилистов снизить скорость движения. Муниципалитет призвал работников рекламы, и те предложили идеальный текст: «Замедляя движение, вы сможете рассмотреть наш город; ускоряя движение, вы увидите нашу тюрьму». Пресса служила распространителем рекламы и способствовала насаждению массовой культуры, когда потребитель рекламы живет не в реальном мире, а в вымышленном, отрешаясь от серьезных проблем.

Снижала ли реклама независимость прессы? Так считали, и это вполне вероятно. Но было бы несправедливо думать, что рекламодатель стремился навязать свою линию редакции газеты. Ведь главная задача рекламы — охватить как можно более широкие слои населения и продать им тот или иной продукт. При этом не следовало придерживаться слишком ангажированной позиции, так как любое предвзятое утверждение только отпугивает часть клиентуры. Поэтому журналист не должен слишком прямолинейно навязывать заинтересованность рекламодателя и писать так, чтобы не выражать своего предпочтения и не оказывать давления на читателя. Кроме того, реклама внесла вклад в стандартизацию прессы. Ничего не стоило издателю, не желавшему особенно утруждать себя, приобрести бюллетени информации и готовые статьи, продаваемые агентством печати. Ничего не стоило журналисту продать свою статью дюжине или даже сотне газет в стране.

Содержание газет

Помимо рекламы читателю предлагался, в зависимости от типа газеты, довольно скудный выбор статей. В центре газеты — редакционная статья, отражающая позицию редактора по отношению к локальным событиям, часто событиям национального масштаба и очень редко международным проблемам. Обычно, открывая газету, не начинали с чтения этой страницы, а иногда и вовсе ее не читали. Франклин Рузвельт говорил в шутку, что он не обращает никакого внимания на редакционные статьи (обычно враждебные его собственным политическим убеждениям) и ограничивается изучением первой страницы с крупными заголовками статей.

В Мидлтауне Линды подвели интересный итог в 1923 году. Только треть газеты не содержала рекламы, причем 18 процентов занимали государственные дела, 16 процентов — спорт, 10 процентов — проблемы экономики, 10 процентов — влиятельные лица города, 8 процентов — полицейские и судебные новости, 6 процентов — социальные проблемы. К этому следует прибавить рубрики, посвященные проблемам здоровья, религии, так называемым женским вопросам, программам радио, положению в сельском хозяйстве, поэзии и — обязательно комиксы. При ознакомлении с этими результатами невольно возникает вопрос: чьим интересам служила такая газета? Объем информации был намного меньше, чем рекламы. Тогда не служила ли первая алиби для публикации рекламы?

В сущности, следует различать три основных направления в газете. Политические новости составляли значительный резерв. Совершенствование коммуникаций как внутри Соединенных Штатов, так и одного континента с другим, предоставляло такое разнообразие новостей, каких еще никогда не удавалось получать. Совсем несложно было узнать, что происходило в Вашингтоне, Париже, Лондоне, даже если отдельным регионам планеты, считавшимся менее значительными, уделялось мало внимания. Тем не менее анализ 1927 года показал, что обычная газета посвящала только 5 процентов новостей событиям за рубежом. Associated Press подтверждает это, так как в 1929 году из 2,5 миллиона слов, переданных ею, 95 процентов касались событий в Соединенных Штатах, причем городские новости или новости штата вызывали намного больший интерес, чем новости всей страны. Американские читатели, несмотря ни на что, мало ими интересовались и не стремились узнать как можно больше о событиях в мире, в том числе и по вине журналистов.

Второе поле активности — это специализированные разделы. Например, кроссворды, появившиеся перед войной, стали необычайно популярны в двадцатые годы. Одновременно увеличилась продажа словарей. Железнодорожные компании стали снабжать пассажиров кроссвордами. Один из пассажиров сообщил, что по дороге из Нью-Йорка в Бостон три пассажира из пяти стремились закончить свой кроссворд, а в вагоне-ресторане официант, обслуживая пассажиров, одновременно пытался отгадать слово из пяти букв, означающее «вызывает страх». Рассказывали также о мужчине, которого арестовали за то, что он отказывался покинуть стол в ресторане и в течение четырех часов безуспешно пытался найти значение одного определения.

Естественно, подобное увлечение — не только удачная находка для газет; оно было подхвачено предприимчивыми издателями, решившими публиковать кроссворды отдельными выпусками. Так началась блестящая карьера Издательского дома Саймона и Шустера. Когда же мода на кроссворды прошла, игра в вопросы и ответы, в свою очередь, стала очень популярной. Большой интерес вызывали также спортивные рубрики, особенно бейсбольные матчи или бокс. Советы женщинам, даваемые журналисткой Дороти Дике и ей подобными, а также религиозные дебаты тоже читались с живым интересом.

Третье направление — это крупные репортажи, посвященные социальным, политическим проблемам или различным, не столь важным, событиям. Например, приключениям Флойда Коллинса. Этот молодой человек из Кентукки решил исследовать грот, причем не из научного интереса, а для того чтобы открыть новое живописное место, которое привлекло бы большое количество туристов и принесло бы доход. К сожалению, Коллинса преследовала неудача. В узком проходе на глубине 40 метров произошел обвал, и его нога оказалась заблокирована огромным камнем. Обеспокоенные друзья безуспешно пытались найти способ вытащить его оттуда. Об этом стало известно журналисту газеты Louisville Courier-Journal. Невысокого роста, очень ловкий и предприимчивый, он проник в грот и взял интервью у Коллинса. Миссия завершилась. Его статьи понравились читателям Кентукки. Владелец газеты требовал новых. Другие журналисты из Кентукки и иных штатов тоже поспешили на место событий. Дело приобретало национальную окраску. Сюда же прибывало множество любопытных, они разбивали палатки недалеко от входа в грот, а национальная гвардия устанавливала ограждение из колючей проволоки и следила за порядком. В течение этого времени несчастный Коллинс боролся со смертью. Спасателям никак не удавалось освободить его из каменного плена. А все редакторы газет требовали по телефону новые «статьи», которые помещали на первой странице. На восемнадцатый день Коллинс умер. New York Times поместила огромный заголовок, не считаясь с чувствительностью читателей: «Флойд Коллинс обнаружен мертвым в гроте на восемнадцатый день; смерть наступила, по меньшей мере, за двадцать четыре часа до этого; ногу придется ампутировать, чтобы извлечь тело». Месяц спустя произошел обвал в шахте, повлекший смерть пятидесяти трех шахтеров. Все газеты обсуждали эту катастрофу, как и любой другой несчастный случай в шахтах (Allen. Only Yesterday. P. 193–194).

Полицейские расследования и судебные процессы также служили пищей для «статей». Преступления и скандалы — два «соска», питающие журнализм, падкий на сенсации… В Нью-Джерси произошло двойное убийство — пастора, преподобного Эдварда У. Холла, и члена церковного хора, Элеоноры Р. Миллс. Следствие не обнаружило преступников. Четыре года спустя журналисты решили провести собственное расследование — с единственной целью: увеличить тираж газеты. Первый результат — арест жены Холла и ее двух братьев. Все газеты теперь участвовали в освещении событий. Начался процесс. Проводится опрос свидетелей, в том числе истеричной женщины, по-видимому, смертельно больной, которую уносят на носилках. Обвиняемые отстаивают свою невиновность. В общем, прекрасный спектакль. В конце концов дело прекратилось. Но в течение первых одиннадцати дней процесса пять миллионов слов поступило в редакции газет. Телеграф, установленный недалеко от суда, стал местом чрезвычайной важности. Билли Сандей (знаменитый предсказатель), муж жертвы, представители власти, эксперты в области психологии — все они писали почти каждый день свои «статьи».

Другие примеры иллюстрируют доминирующие тенденции прессы. Нужно быть достаточно наивным, чтобы удивиться тому, что произошло 22 августа 1926 года. В этот день умер бывший президент Гарвардского университета. Огромная потеря для университетского мира и для каждого, кто связан с педагогикой! В тот же день умирает также Рудольфо Валентино. Газеты сообщают об этих печальных событиях. Однако, наряду с каждой полосой, посвященной памяти выдающегося ученого, целая страница отводится актеру. Разве не скандальная диспропорция? Несомненно. А журналисты отвечают, что они дают своим читателям то, чего они требуют. И читатели могли бы заметить, что новость — это, в конце концов, то, что главный редактор классифицирует как новость.

Неоспоримо, что газеты зачастую преувеличивали событие, если не изобретали его. Подвиг Линдберга в мае 1927 года — выдающийся, хотя уже не впервые самолет пересекает Атлантику, а сам Линдберг вовсе не стремился себя рекламировать. Но журналисты придают событию небывалые размеры; пилота называют «Lucky Lindy» («Счастливчик Линди») или «безумный волан». Его полет описывается подробно, час за часом. Каждый пройденный этап сопровождается подробнейшими комментариями. Журналисты манипулируют толпой. На стадионе в Нью-Йорке матч по боксу был прерван, и 40 тысяч зрителей, по призыву диктора, поднимаются, чтобы помолиться за Линдберга. Когда полет завершился, Washington Star продает 16 тысяч дополнительных экземпляров, Saint-Louis Dispatch — на 40 тысяч больше обычного, a New York Evening World — 114 тысяч дополнительных экземпляров. Линдберг, возвращающийся в США на американском крейсере, — уже полубог. Когда он прибывает в Нью-Йорк, метаморфоза завершается. Воскресный выпуск Evening World посвящает ему сотню полос с текстом и многочисленными фотографиями.

Американский читатель тем не менее имел возможность читать волнующие репортажи о сюжетах, отличных от скандалов, преступлений и сексуальных извращений. Речь идет о серьезных расследованиях важных событий в жизни страны. Memphis Commercial Appeal публикует в 1923 году серию статей о Ку-клукс-клане; Boston Post в 1921-м — о коррупционерах. Практика исправительных учреждений стала также объектом серьезного анализа. В 1923 году умер заключенный в тюрьме Флориды от побоев. Местный прокурор обращается к прессе с просьбой помочь в расследовании. New York World отправляет туда репортера, который публикует свои репортажи и в других газетах. Выясняется, что заключенных во Флориде использовали как наемных рабочих и что один из хозяев повинен в смерти осужденного. Последовала незамедлительная реакция: судье и шерифу, контролирующим эту тюрьму, пришлось подать в отставку, а патрон, виновный в смерти заключенного, предстал перед судом. Следует также упомянуть расследования: New York Times, посвященное проблеме нищеты, New York Tribune — малообеспеченным детям, не имеющим возможности отдыхать во время каникул, Chicago Tribune — несчастным случаям и преступлениям, Kansac City Star и Dallas Morning News — проблемам благоустройства городов, Milwaukee Yournal, Minneapolis Tribune и Atlanta Constition — улучшению качества дорог.

А что сказать о таком примере? В Индианаполисе газета Times, принадлежавшая тресту Скриппс-Говард, боролась за реформу муниципалитета. Против выступал Ку-клус-клан, причастный к коррупции. В конце концов, Times одержала победу и добилась осуждения как главы местного отделения Ку-клус-клана, так и других видных политиков штата. Журналисты на этом не остановились и, несмотря на давление и угрозы, объединились с коллегами и продолжили кампанию. В конце концов, после десяти месяцев напряженной борьбы, они добились ареста прокурора штата и мэра города.

Таким образом, в принципе, американская пресса того времени была способна и на худшее, и на лучшее. С одной стороны, влияние денег, неизменный вкус к сенсациям, отсутствие угрызений совести, а с другой — большая свобода действий, решительный дух борьбы, унаследованный от периода прогрессизма, поразительный динамизм. И если читатель хотел, он мог получить надежную информацию, если же считал, что газеты недостаточно глубоко освещают и анализируют события, мог обратиться к многочисленным журналам, периодике, политической или нет, как, например, American Magazine, New Republic, Nation, Harper's Weekly, Everybody's, McClure's, Saturday Evening Post, Collier's, Atlantic Monthly и др. Выбор был очень широк и на любой вкус. Именно это делает прессу одновременно сложной, необъятной и увлекательной.

Радио

Радио… То, что удивляет, — это не изобретение радио и не его техническое использование. В этот век непрерывных открытий одно было удивительнее другого, быстро терялось ощущение оригинальности изобретения и новизны результатов. Нет, поражает ускоренная коммерциализация изобретения, которое поначалу казалось фантастикой. Первая трансляция произошла в Ист-Питсбурге 2 ноября 1920 года. Станция К. Д. К. А., принадлежавшая крупной электрической компании Вестингхаус, передала результаты президентских выборов. Затем по радиоволнам поплыла музыка. В качестве источника музыки использовали пластинки, а затем оркестр, сначала расположившийся под навесом перед студией, а затем переведенный внутрь. Радиолюбители протестовали против такого вмешательства, они переговаривались в эфире и передавали серьезные сообщения, а К. Д. К. А. стремилась развлечь слушателей. Не стоит уточнять, что число слушателей было невелико. Они были вооружены наушниками и слушали детекторные приемники. Прошло еще некоторое время, прежде чем появились репродукторы.

Опыт Ист-Питсбурга вдохновлял. Еще одна станция стала передавать денежные курсы на бирже, другая — религиозную службу, а университет Висконсина — концерт. Политики поспешили в студию, чтобы выступить у микрофона. Любой опыт тогда становился настоящим событием. Боксерский поединок Демпси— Карпентье транслировался в восьмидесяти пунктах США. Когда состоялось захоронение неизвестного солдата на Арлингтонском кладбище, в двух шагах от Белого дома, выступления транслировались в Нью- Йорке и Сан-Франциско. «Беспроволочный телефон имеет грандиозный успех», — лаконично отмечала New York Times. А с 1922 года это уже был не успех, а настоящий триумф. Любое публичное место оборудовалось радиоточкой. Президент Гардинг слушал радио в Белом доме в Вашингтоне. Все живо обсуждали радиопрограммы. На улицах можно было услышать, как напевают мелодии, ставшие популярными благодаря радио. Увлеченные слушатели не снимали наушников до 2 часов ночи. Одна из газет Сан-Франциско констатировала: «Музыка разносилась по радиоволнам ночью повсюду. Каждый мог слушать у себя репродуктор, который можно собрать за один час».

В Мидлтауне в 1923–1924 годах Линды собрали показательные свидетельства: «Я провожу вечера, слушая радио, вместо того чтобы читать». Или такого рода: «В воскресенье я отвожу сына на занятия в церковную школу, возвращаюсь домой и сразу включаю радио. Сначала я слушаю службу из Бостона, затем из Цинциннати. Затем перерыв до 2.30. В это время начинается служба, транслируемая с атлантического побережья. Я слушаю все службы по стране, заканчивая Калифорнией, примерно в 10.30». Несомненно, это была фанатичка, пока не научившаяся подчинять себе радио… Но этот случай не составлял исключения.

Преподаватели жаловались. «Один из недостатков радио, — говорит один из них, — что дети долго не ложатся спать, а по утрам они не в форме для школы». Конечно, это было необычайно увлекательно и для детей, и для взрослых — слушать голоса, преодолевающие сотни и даже тысячи километров. «Я могу поймать сто двадцать станций», — заявлял слушатель-энтузиаст. Англичане, жители Южной Африки и австралийцы скоро свяжутся с Соединенными Штатами, чтобы слушать американский джаз. И Давид Сарнов, президент Radio Corporation of America (R. С. А), объявил, что наступило время, когда «и самые древние, и самые молодые цивилизации будут испытывать одновременно одни и те же артистические эмоции, переживая одно и то же интеллектуальное причастие».

Внезапное пристрастие? Новый медиум? Перепись населения 1930 года показала, что 12 миллионов семей имели радиоприемник. И прогресс на этом не останавливался, так как в 1932 году еще 4 миллиона семей стали счастливыми обладателями приемников. Конечно, их географическое и социальное распределение неоднородно и свидетельствует о неравенстве. В Нью-Йорке, Нью-Джерси и Пенсильвании многие обладали приемниками, а в Кентукки, Теннесси, Алабаме и Миссисипи — очень немногие. Штаты на тихоокеанском побережье в этом смысле похожи на Северо-Восточные штаты. Города, как правило, лучше были оснащены приемниками, чем сельская местность, к тому же не следует забывать, что электрификация протекала в сельской местности гораздо медленнее, чем в городах.

Рассмотрим, например, штат Алабама: в среднем лишь 9,5 процента семей имели приемники, при этом в городе Бирмингеме эта пропорция достигала 26,7 процента, а в сельской местности снижалась иногда до 1,4 процента. Разумеется, состоятельные семьи в числе первых обзаводились приемниками, особенно в пригородах. Но даже самые бедные семьи готовы были отказывать себе во многом, чтобы сэкономить на приобретение приемника. Одна женщина из семьи со скромными доходами в Мидлтауне признавалась, что они потратили почти 100 долларов на радиоприемник из сэкономленных денег, впрочем, как и многие другие семьи. Когда люди идут на такие жертвы, чтобы приобрести новинку, это значит, что она стала предметом первой необходимости в повседневной жизни.

Радиостанции и программы

Радиостанции были частными предприятиями. Ни штаты, ни федеральное правительство не руководили станциями, так же как и не владели газетами. Это противоречило американским традициям. Изредка пытались рекомендовать ввести государственный контроль. Поначалу наблюдался полный хаос. Станции принадлежали производителям приемников, электрическим компаниям, газетам и создавались в любое время и любым путем. Затем, с 1926 года, начал устанавливаться определенный порядок Федеральная комиссия по радио занималась распределением длины волн. Общества радиотрансляции доминировали на рынке: треть из 612 станций находилась под их контролем.

Концентрация капиталов усиливается. Уже в 1922 году «Америкэн Телефон энд Телеграф Компани» инвестирует радио, не столько предвосхищая будущее, сколько из опасения, что новый медиум станет конкурентом телефона. В 1926 году R. С. А., владелец двух станций, объединился с компаниями «Дженерал электрик» и «Вестингхаус», чтобы создать национальную радиовещательную компанию National Broadcasting Company (TV.В.С.). На следующий год создается Columbia Broadcasting System (С.В.S.). С 1928 по 1931 год число станций, контролируемых N.В.С. и С.В. 5., возрастает от 64 до 150. Наряду с этими гигантами были и другие владельцы, как, например, учебные учреждения, церкви, газеты и, конечно, электрические компании.

Финансовая структура станций позволяет понять природу программ. Программа должна была доставлять удовольствие слушателю, информировать его и развлекать, чтобы рекламодатели покупали время и обеспечивали рентабельность станции. Таким образом, мы снова обнаруживаем важность рекламы и, кот нечно, то, что радио составляло конкуренцию газетам и периодическим изданиям. Но далеко не все программы привлекали рекламодателей. В 1930 году только треть из них была признана продуктивной и куплена; их называли спонсируемыми программами, то есть программами, имеющими спонсора. Эти программы передавались в прайм-тайм и добивались успеха, так как рекламный бюджет радио возрос с 1928 по 1930 год на 150 процентов. Генри Форд платил тысячу долларов в минуту за рекламу новой автомодели «А», а за рекламой в течение часа следовала программа варьете.

Подобная эволюция вызывала необходимость изучения рынка. Опросы, проводимые в начале тридцатых годов, показали, что три приемника из четырех работали ежедневно. В среднем передачи слушали в течение 2 часов 25 минут в день, но наибольшее число слушателей отмечалось между 20 и 22 часами. Когда приемники снабдили динамиками, примерно три человека слушали одновременно один и тот же приемник, что давало национальную аудиторию в 37–38 миллионов человек. Хотя радиус работы местных радиостанций географически был ограничен, приводились примеры, когда, как в случае станций Массачусетса, слушателей этих станций было гораздо больше в Мэне, чем в непосредственной близости от центра передачи. Таким образом, прекращение изоляции, нивелировка знаний и развлечений — это характерные черты массовой культуры. В очередной раз метрополии оказались в привилегированном положении. В Нью-Йорке и его окрестностях от 40 до 50 радиостанций транслировали передачи в течение дня, что, естественно, затрудняло выбор.

В феврале 1927 года программы в Нью-Йорке распределялись следующим образом: легкая музыка и танцы — 26,2 процента; другая музыка — 48 процентов; образовательные программы — 9,3 процента; религиозные программы — 5,3 процента; новости — 2,8 процента; театр и чтение — 2,6 процента; спорт — 1,8 процента; программы для детей — 1,1 процента; разное — 2,6 процента.

Как заметил один из американских историков: «То, что приносит радио в дома американцев в любой часдня, — это концерты и развлечения, от водевиля до классической музыки, и все это за деньги тех, кто хочет продать зубную пасту, пастилки от кашля, кофе, ковры, имбирный эль, матрасы, страховку жизни, пишущие машинки, бензин и прочее».

Следует отметить, что преобладающее место в программах в среднем занимала музыка, классическая и народная. К тому времени фонограф получил широкое распространение — половина американских семей приобрела патефоны, чтобы слушать пластинки. Они появились в американских домах даже прежде, чем туда массированно проникло радио. Слушать музыку, записанную на пластинки, стало привычкой в большинстве американских семей. В 1919 году индустрия пластинок познала свой первый бум, когда годовое производство достигло двух миллионов пластинок, а продажа — порядка 100 миллионов. Между радио и пластинкой — не брак по расчету, а любовь с первого взгляда. Не было ничего проще для диктора, чем включить проигрыватель, отдохнуть самому и дать отдохнуть аудитории под звуки музыки, ничего легче для радиостанции, чем предложить программу симфонической музыки, ничего более заманчивого для предпринимателя, чем ускорить продажу пластинок, представляя их новые названия многочисленным слушателям. К тому же американцы были большими ценителями всех видов музыкального искусства. Можно напомнить, что шесть симфонических оркестров было создано в период с 1900 по 1920 год, и они не были уделом только богатых, аристократов. Симфонические оркестры Филадельфии, Хьюстона, Лос-Анджелеса или Чикаго являлись неотъемлемой частью жизни общества. Они давали концерты, например, для детей и рабочих. К тому же оркестры возглавляли такие выдающиеся дирижеры, как Фриц Рейнер, Фредерик Сток или Леопольд Стоковский (Sablosky I. L. American Music. Chicago, The University of Chicago Press, 1969).

По счастливому совпадению, американская музыка в тот период тоже переживала расцвет. Среди известных композиторов следует назвать Чарлза Ивса и особенно Джорджа Гершвина, создавшего знаменитые «Голубую рапсодию», «Американца в Париже» и, чуть позже, «Порги и Бесс». Кроме того, миграция негров с Юга на Север способствовала распространению джаза. Правда, первая запись этой новой музыки была осуществлена белыми музыкантами — оркестром Original Dixieland Jazz Band. Но в Нью-Йорке и Чикаго негры и белые не замедлили записать новые диски, и выдающиеся негритянские музыканты стали звездами, как «король» Оливье и его корнетист, Луи Армстронг, и, конечно, оркестр, возглавляемый Дюком Эллингтоном. Справедливости ради надо отметить, что радио транслировало не только классическую музыку и джаз. Часто в программе звучали оперетты, как, например, «Сад Аллаха» и «Дикая утка». Музыкальное ревю «Фолли Зигфильда» и их песни пользовались также триумфальным успехом.

Появились радиосериалы, как, например, «Выдающиеся моменты истории», «Библейские драмы», «Правдивые истории» и очень знаменитый сериал «Амос и Энди». Если доля новостей в программах сокращалась, то это вызывалось тем, что газеты использовали все возможные способы, чтобы воспрепятствовать дальнейшему расширению конкурента. Но это уже не имело значения. Слушатели удовольствовались тем, что им предлагали, испытывая чувство общения с диктором. Радио давало им то, на что не способна была пресса, — впечатление беседы с диктором, который обращается к нему, слушателю. Устанавливалась какая-то особая связь между ними. Рассказывают, что в первое время радиостанции отказывались давать имена дикторов. «Это против правил нашей станции», — заявлял представитель W.H.AS. Луисвилля. Но постепенно выступающие по радио стали осознавать силу своего влияния. Артисты, вместо того чтобы петь и декламировать, как на сцене перед многочисленной публикой, начинали воображать индивидуальных слушателей. Дикторы тоже. На радиостанции стал поступать огромный поток писем от слушателей; впечатление свидания на расстоянии становилось все более очевидным. На радио появились монстры, как, например, тот служитель культа, который начинал свою передачу обычно с анекдота о себе самом. «Я должен вам признаться, — говорил он доверительным тоном, полным раскаяния, — этим утром я вытер мою бритву одним из самых дорогих полотенец хозяина». Так рождался новый тип общения, возможно, одностороннего, но придающего большую значимость речи по сравнению с печатным словом.

Радио в мире политики

Политические деятели очень быстро поняли, какую пользу им может принести радио. Само собой разумеется, первым воспользовался этим президент США: его выступления начали транслироваться. В 1924 году большим событием стала ретрансляция дебатов на съездах партий по выдвижению кандидата в президенты. Забавно, что два лучших корреспондента радио были спортивными комментаторами, причем один из них особенно прославился своими репортажами о матче между Демпси и Карпентье. Кампания президентских выборов 1928 года проходила, по большей части, в эфире.

Вдруг очень важным фактором стало то, насколько радиогеничным (хорошо звучащим по радио) был голос того или иного выступающего. Первое выступление президента Кулиджа 4 декабря 1923 года оставляло желать лучшего. Пять лет спустя Гувер уже намного лучше сумел воспользоваться услугами радио. Но, по правде говоря, только при Франклине Рузвельте радио в Соединенных Штатах стало инструментом политической власти — и насколько талантливо, эффективно оно использовалось! Тогда уже демагоги почувствовали, какую выгоду они могут извлечь из микрофона.

С 1927 года служитель культа отец Кофлин стал называться «жрецом радио». Он давал советы по любым вопросам и вмешивался в политику. Обосновавшись в окрестностях Детройта в храме, он получал в то время 4 тысячи писем в неделю. 14 февраля 1932 года он яростно нападал на президента Гувера — «Святого духа богачей, ангела хранителя Уолл-стрита», после чего получил полтора миллиона писем. С тех пор он стал получать в среднем 100 тысяч писем в неделю. Толпы слушателей реагировали на его выступления, словно на передачи музыки, игр или драматургических произведений. В самом деле, радио стало фундаментальным элементом повседневной жизни и одним из наиболее влиятельных средств массовой информации. А ведь прошло всего десять лет с момента первой опытной трансляции из Питсбурга.

Киноиндустрия

А кино? Можно было бы до бесконечности перечислять его влияние на поведение, вкусы, привычки и т. д. Кино в еще большей степени, чем пресса и радио, воздействовало на формирование новых ценностей в американском обществе. Оно одновременно индустрия, объект потребления и искусство, истинно американское.

Расцвет кино начинался вместе с XX веком. Когда Первая мировая война закончилась, США превратились в первую могущественную державу мира. В 1931 году в США насчитывался 22 731 кинозал с 11 миллионами мест в целом. Из них 14 тысяч кинотеатров функционировали, по крайней мере, два раза в неделю и, по оценке экспертов, приняли от 90 до 100 миллионов кинозрителей, тогда как в 1926 году — 50 миллионов, а в 1922-м — 40 миллионов.

В 1926 году в кино произошла революция, позволившая в следующем году выпустить первый звуковой фильм — «Певец джаза» с Элом Джолсоном — производства «Уорнер-студии». Некоторые залы не успели оборудовать звук, а пуристы оплакивали прекрасное время немого кино. Ретрограды. Ничто уже не могло остановить звуковое кино. Звук и изображение, изображение и звук..

Киноиндустрия заняла четвертое место среди бурно развивающихся отраслей. В индустрию кино было инвестировано полтора миллиарда долларов. Крупнейшими представителями кинобизнеса стали Адольф Цукор, Маркус Лоев, Уильям Фокс, Карл Лемль и некоторые другие, также игравшие влиятельную роль в кинобизнесе. Сам Уильям Р. Херст подключился к этому бизнесу, словно ему не достаточно было прессы. Джозеф П. Кеннеди, в свою очередь, тоже ринулся в киноиндустрию, и его фильм «Королева Келли», реализацию которого он доверил Эрику фон Штрогейму, а главную роль Глории Свенсон, стал одновременно его шедевром и его голгофой. Мэри Пикфорд, Дэвид Гриффит, Дуглас Фэрбенкс и Чарли Чаплин, стремясь выйти из-под контроля крупных студий, основали собственную компанию «Юнайтед Артисте», принимающую активное участие в кинопроизводстве и прокате фильмов. Голливуд создавал фильмы и мифы, был фабрикой звезд, приносил огромные прибыли. Но, за пределами этого блестящего и искусственного мира, повседневная жизнь которого подробно описана Чарлзом Фордом, [56]что представляло собой кино для среднего американца?

Кино как общественное зрелище

В Мидлтауне кинозалы были открыты каждый день с 13 до 23 часов. Программы менялись часто: два или три раза в неделю. В июле 1923 года один житель из двух, а часто и трое из четырех ходили в кино. Зимой посещаемость кинотеатров была еще более высокой, особенно в декабре. Причинами, удерживающими от похода в кино, могли быть необходимость сэкономить немного денег или малолетние дети.

Владельцы кафетериев, профсоюзные и масонские организации выражали недовольство. Кино стало настолько привлекательным для американцев, что они ради фильмов отказывались от своих привычных занятий.

Как только посещаемость кинозалов начинала снижаться, реклама спешила тут же стимулировать зрителей убедительными аргументами. «Идите в кино…, позвольте себе это удовольствие. Не отдавая себе отчета, вы переживаете другую жизнь, вы смеетесь, любите, ненавидите, вы сражаетесь, вы побеждаете! Любые приключения, романтические увлечения, удивительные впечатления, которых вы лишены в повседневной жизни, — все это вы увидите на экране. Это вам предоставит возможность совершить побег в новый, волшебный мир…, вырваться за пределы клетки каждодневного существования! Сделайте это после обеда или вечером!»

Документальные, а также образовательные фильмы не пользовались успехом. В кино шли прежде всего для того, чтобы развлечься, помечтать или, как утверждает реклама, вырваться из серости рутины. Достаточно почитать анонсы некоторых фильмов:

« Пансион». Блестящие мужчины, очаровательные красотки, бутылки шампанского, ночные балы, флирты на рассвете, все это заканчивается чудесным и наводящим ужас финалом, захватывающим дыхание.

« Мужья и флирты». Флиртуете ли вы? Знает ли всегда ваша жена, где вы? Верны ли вы ей?

« Женщины». Что вы делаете для любимого мужа? Знаете ли вы его? Беспокоитесь ли вы о нем? Не забывайте о флиртах женатых людей.

« Пылкая юность». Флирты, объятия, нежные и страстные поцелуи. Дочери, обезумевшие от счастья, матери, ищущие острых ощущений, представлены автором, не решившимся открыть собственное имя; правда без прикрас, совершенно обнаженная, сенсационная. [57]

Фильмы были самых разнообразных жанров. Приключенческие, как «Багдадский вор», «Робин Гуд», «Три мушкетера», где блистал Дуглас Фэрбенкс. Фильмы, как пышно поставленное зрелище, — «Парижский Нотр-Дам», «Призрак Оперы», «Безумия женщины». Обаятельный Рудольфо Валентино пленял публику в «Четырех всадниках Апокалипсиса», созданных на студии «Метро-Голдвин-Майер» в 1921 году. Бытовые комедии Сесила Б. де Милля, которому совершенно справедливо приписывали огромное влияниє на повседневную жизнь американцев. Его брат Уильям де Милль писал о Сесиле: «Он превратил ванную комнату в восхитительное место, что, несомненно, повлияло на оформление ванных всей нации. Ванна становится мистическим храмом, посвященным Венере, иногда Аполлону, а искусство принимать ванну представлено скорее как очаровательная церемония, чем простая гигиеническая необходимость. Раздеться больше не означало просто снять одежду. Это было раскрытие чарующей красоты, своего рода этюд снятия покрова».

В комедийных фильмах был свой гений — Чарли Чаплин, снявший «Собачью жизнь» в 1918 году, «Золотую лихорадку» в 1925-м, «Малыша» в 1920-м, «Огни большого города» в 1930-м. Не следует забывать и Бестера Китона, Гарольда Ллойда и У. С. Филда, которые тоже заставляли смеяться полные залы. В конце двадцатых годов появились первые мультипликационные фильмы. Эта характеристика была бы далеко не полной, если бы мы не упомянули Рамона Новарро, героя «Скарамуша», Кинга Видора, создавшего «Большой парад», Джона Джилберта, Джона Бэрримора, Мэри Пикфорд, Рекса Ингрэма и Дэвида Гриффита, снявшего в 1915 году «Рождение нации», чтобы искупить вину за расистский фильм «Нетерпимость».

Соединенные Штаты превратились в настоящую кинофабрику. В 1928 году в США было произведено около 850 фильмов, тогда как немцы сняли в том же году 200 фильмов, в СССР было снято 140, а во Франции — 90.

Голливуд, обитель порока

В те времена Голливуд стал для американцев «Новым Вавилоном». Мир кино отличался безнравственностью. Не потому, что американцы упрекали его в роскошном образе жизни. В сущности, ментальность той эпохи примирилась с тем, что предприимчивые деловые люди богатели и пользовались благами, предоставляемыми им деньгами. Суммы, зарабатываемые звездами, продюсерами и даже рядом режиссеров, были огромны, о чем можно было только мечтать. Причем в двадцатые годы эти суммы были намного выше, чем в последующий период. Зачастую звезда Голливуда зарабатывала за неделю то, что обычный американец мог заработать за год. Нет, то, что шокировало, — это скандалы, подлинные или мнимые, которыми пестрела хроника Голливуда, разводы, вечеринки, употребление, хотя еще не слишком частое, наркотиков, широко распространенное пристрастие к алкоголю в то время, когда в стране был введен «сухой закон». Словом, Голливуд имел скверную репутацию. Чтобы исправить ситуацию и поднять престиж Голливуда, продюсеры решили доверить моральный контроль среды и продукции добропорядочному политику У. Хейсу. [58]«Офис Хейса» строго следил за производством фильмов, выражал одобрение или осуждение, если в картине было слишком много откровенного насилия и секса. «Фильм, — заявлял Хейс, — должен производить то же впечатление, что и речь пастора или хорошего педагога». С целью оздоровления кинопроизводства родилась идея ежегодно награждать лучшие фильмы и лучших деятелей кино. Так появилась премия «Оскар». По словам Чарлза Форда, имя статуэтке, вручаемой победителям, было выбрано случайно. Одна из секретарш, увидев ее, воскликнула: «Да он же похож на моего дядю Оскара!»

Впрочем, это и неважно, а существенно то, что Голливуд страдал из-за своей дурной репутации и стремился выглядеть более прилично. Тем не менее успех кино продолжал расти. В двадцатые годы американцы оказались под влиянием средств массовой коммуникации, одним из которых было кино. Пресса, радио и кино осаждали их со всех сторон и вносили свою лепту, каждый по-своему, в стандартизацию мышления масс. Именно в этом, возможно, кроется причина того, что американское общество той эпохи трудно сравнить с европейским. Соединенные Штаты вступили в новую эру В Западной Европе она наступит несколько позже.

ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ СПОРТА

Историки уделяют мало внимания спорту. Зря. Особенно если это касается Соединенных Штатов, где в спорте произошли глубокие перемены в период между двумя мировыми войнами. Спорт в США становился массовым явлением. От школы до завода, от бейсбола до гольфа и, конечно, футбола, бокса, тенниса и многих других видов спорт приобретает двоякий смысл. Это то ли хорошо организованный спектакль, где господствуют финансы и реклама, где появляются звезды, часто более знаменитые, чем политики, то ли своего рода вероисповедание, охватывающее всех. В этом смысле спорт — одна из основных черт повседневной жизни американцев.

Бокс

Три вида спорта привлекали огромное количество зрителей и порождали необычайный энтузиазм: бокс, футбол и бейсбол. Особенно популярными в боксе были поединки тяжеловесов, словно других весовых категорий не существовало. К этому времени боксеры перестали сражаться голыми кулаками, что требовало от них гигантской выносливости. В 1856 году в Мельбурне поединок Келли и Смита продлился шесть часов пятнадцать минут. Несколько позже были введены, наконец, правила, требующие обязательное использование боксерских перчаток. Но это не привело к немедленному сокращению продолжительности боев. В 1893 году в Новом Орлеане Боуен и Берк сражались в течение ста десяти раундов: матч начался в 21 час 15 минут и закончился на рассвете в 4 часа 34 минуты, причем без победителя и побежденного. Напротив, бывали бои за звание чемпиона мира, не превышавшие двух раундов (1908) и даже одной минуты (1914, Нью- Йорк). Как бы то ни было, бокс имел недобрую репутацию. Слишком жестокий, слишком коррумпированный… Это спорт не для джентльмена.

Настоящим рождением бокса как бизнеса считается 21 июля 1921 года, когда на ринге, оборудованном на свежем воздухе в окрестностях Джерси Сити, встретились Джек Демпси и Жорж Карпентье. Демпси был настоящим бойцом, великолепным атлетом, не жалеющим сил. Каждый матч с его участием превращался в захватывающее зрелище. К тому же он только что отвоевал корону чемпиона мира у Джесса Вилларда. А Жорж Карпентье — чемпион Европы, «знаменитый французский джентльмен», красота которого покоряла одновременно и мужчин, и женщин. Одним из наиболее знаменитых его поклонников был Бернард Шоу. Журналисты не переставали восхищаться Карпентье и восхвалять его. То они сравнивали его с натурщиком, который привел бы в восторг самого Микеланджело, то с персонажем из комедии Шекспира «Как вам это понравится». Кроме того, поговаривали, что оба боксера по-разному вели себя в годы войны. Карпентье мужественно сражался в авиации, а Демпси изыскал возможность уклониться от мобилизации. Дирижировал журналистской кампанией организатор поединка, Текс Рикард, который перепробовал разные виды работ от Аляски до Невады, прежде чем нашел свое призвание. Рикард поставил перед собой цель: матч должен принести как минимум миллион долларов. Он понимал, что публикации в газетах различных сенсационных предположений и спорных мнений обеспечат успех матчу. Поединку должна была предшествовать широкая реклама. Согласно контракту Демпси получил 300 тысяч долларов, Карпентье — 200 тысяч. Деньги поступили от всех тех, кто ни за что на свете не хотел упустить «матч века» и поспешил заранее зарезервировать места. Вторые полмиллиона поступили в кассы Рикарда перед началом встречи, а вслед за ними и третьи полмиллиона.

Число зрителей достигло 80 тысяч. Это был подлинный триумф организатора. Спектакль принял международный размах. Парижане с нетерпением ожидали результата, объявление которого задумано было весьма оригинально: о победе Карпентье должны известить всех самолеты красными сигнальными ракетами, о поражении — белыми. Эксперты предсказывали, что Карпентье долго не устоит против натиска Демпси. Разумеется, по совету Рикарда, Демпси не должен был идти ни на какие уступки, но и не допускать никакой жестокости, чтобы поединок стал прежде всего захватывающим спектаклем. Поэтому следовало избежать любой непристойности и грубости. Вместо этого боксеры должны были продемонстрировать продуманную тактику, искусство, как назвали это журналисты.

Наконец наступил долгожданный день матча. В первом раунде Демпси разбил нос Карпентье. Во втором раунде Карпентье сломал правую руку о челюсть противника. В четвертом раунде Демпси отправил француза в нокдаун, а затем, после повторной атаки, нокаутировал его. Матч длился десять минут. Но когда читаешь газеты, где перечисляется масса деталей, то кажется, что он длился годы.

Рикард, впрочем, не имел никаких оснований останавливаться на этом. Его чемпион находился в отличной форме (и сохранял) свой титул до 1926 года. Техника рекламы — отработана. И вот даже наиболее консервативные штаты сдались и согласились значительно увеличить число чиновников, занимающихся контролем организации матчей. На матчах встречались представители высшего света, деловых кругов. Места раскупались по цене золота. Радиорепортеры поспешили присоединиться к представителям прессы, чтобы превратить это событие в настоящую эпопею.

Одна из карикатур той эпохи изображает радиорепортера, пытающегося изо всех сил создать у слушателей впечатление, будто они присутствуют на матче; автор карикатуры хотел показать, что истинным победителем был сам репортер.

В сентябре 1923 года Демпси встретился с Луисом Анжелем Фирпо, аргентинцем, удерживающим титул чемпиона Южной Америки. Фирпо получил гонорар в 600 тысяч долларов, а Демпси, несомненно, еще больше. Впрочем, это не так важно, так как публика готова была платить любую цену. Места, расположенные вдоль ринга, продавались за 27 долларов, о таких деньгах могли только мечтать многие рабочие и служащие. Но какое сражение! Фирпо игнорирует любые боксерские приемы. Он бьет изо всех сил и в первом же раунде загоняет Демпси на канаты. Более того, Демпси от яростного удара Фирпо вылетает за пределы ринга и оказывается среди журналистов. Но он собирается с силами, начинает атаковать, наносит удары и во втором раунде отправляет Фирпо в нокаут. Матч длился всего четыре минуты…

Неужели больше не было никого, кто бы мог стать достойным противником Демпси? 23 сентября 1926 года в Филадельфии Джин Танни, бывший моряк, чемпион Америки в полутяжелом весе, побеждает непобедимого Демпси. Сто двадцать тысяч зрителей, выручка — 1 миллион 900 тысяч долларов, проливной дождь на стадионе, не заставивший ни одного зрителя покинуть спектакль, беспрецедентный коммерческий успех. Матч длился пятнадцать раундов, и Танни превзошел Демпси. Естественно, наметился реванш, который произойдет через полтора года. На этот раз выручка Рикарда будет еще более баснословна — 2 миллиона 600 тысяч долларов, из которых Танни получит миллион. Оба боксера сражались в течение тридцати минут. Демпси наносил удары с необычайной яростью. Двенадцать раз ему удалось ударить противника в челюсть. В конце концов Танни — в нокдауне. Но Демпси не спешил удалиться от него. Арбитр, вопреки правилам, требующим разделения боксеров, начал считать только через пять секунд. Но Танни оставался на полу до счета девять. Журналисты назвали это «замедленным счетом». Если бы Демпси немедленно удалился, Танни, возможно, был бы в нокауте. Но он встал, и исход матча изменился. К тому же по маневренности Танни превосходил Демпси. Это позволило ему сохранить титул чемпиона.

Фактически это положило конец карьере Демпси; карьере Танни тоже. И не потому, что публика не требовала третьей встречи противников. Споры по поводу «замедленного счета» не прекращались в течение нескольких месяцев. Рикард, со своей стороны, безусловно, хотел организовать матч-реванш и надеялся собрать более трех миллионов. Но Демпси отказался. Часто получая удары в области глаз, он испугался потерять зрение и решил, пока не поздно, остановиться. Что касается Танни, то он покинул ринг в 1928 году, хотя и не потерял титула чемпиона. Кроме того, Танни, блестяще сражаясь на ринге, показал, что он способен не только наносить удары. Он читал и любил читать. Он сам рассказывал о том, что, переправляясь через Атлантику на поля сражений в 1918 году, он читал Шекспира и других авторов. Когда Танни тренировался, он не слушал джаз или варьете; он не играл в карты, как другие боксеры. Журналисты, присутствующие на его тренировках, не скрывали своего удивления, когда видели Танни с книгой в руке, и какой книгой! Боксер-интеллектуал… это невиданно. Танни, покинув бокс, стал вести светскую жизнь. Он женился на красивой женщине, любящей выходить в свет, поддерживал переписку с Бернардом Шоу и, что вообще невероятно, принял приглашение Йельского университета прочесть лекцию о Шекспире. Определенно, бокс был теперь совсем не тот, что прежде.

Будем тем не менее осторожны с поспешными выводами. Бокс по-прежнему оставался сферой, где царил бизнес. За ним стояли темные финансовые сделки: не так редко матчи фальсифицировались. Социальная напряженность задержала появление чернокожих чемпионов до того момента, когда Джо Луис заставил признать себя в конце тридцатых годов. Навязчивое присутствие денег не могло способствовать оздоровлению атмосферы. Пари, заключаемые легально или нет, приносили букмекерам [59]колоссальные доходы, что, несомненно, являлось результатом определенных договоренностей. Что же касалось социальных условий боксеров-профессионалов, то они очень редко походили на положение Демпси или Танни. Суперчемпионы привлекали всеобщее внимание. Публика с жадностью читала все о своих кумирах. А рядовые боксеры жили и умирали в нищете или были вынуждены соглашаться на сомнительные сделки, чтобы достичь цели. Порой в кино оплакивали их участь. Слабое утешение.

Бейсбол

В то время, когда лихорадочно готовился матч Демпси — Карпентье, американцы переживали скандал, связанный с бейсболом. 1 октября 1919 года в Цинциннати (штат Огайо) местная команда Rouges встречалась с White Sox из Чикаго: многообещающий финал World Series — чемпионата мира, в котором участвовали только команды Соединенных Штатов. Безоговорочным фаворитом считалась команда White Sox. «Это лучшая команда, — скромно объяснял их капитан, — она блестяще играет как в атаке, так и в защите». Действительно, им было нечего бояться. На фаворитов делали ставки пять к одному.

Тысячные толпы устремились на стадион: 31 тысяча зрителей заняла свои места, сотни тысяч остались за его пределами. Но произошло невообразимое: Rouges выиграли матч без особого труда. Мгновенно неистовый восторг охватил Цинциннати, тогда как в Чикаго и в кругу специалистов пытались разобраться в необъяснимом поражении White Sox.

Двенадцать месяцев спустя самые фантастические слухи совпали с официальной версией. Матч был фальсифицирован. Игроки были подкуплены, чтобы позволить выиграть противникам, при этом три четверти этой суммы попали в карманы гангстеров. Расследование, проведенное в Чикаго, было прекращено из-за отсутствия состава преступления. Восемь игроков, скомпрометировавших себя, были дисквалифицированы пожизненно.

Суд опубликовал отчет, весьма поучительный как для современников, так и для историков, изучающих американское общество: «Суд присяжных убежден, что бейсбол отражает наш национальный дух и характер. В нем должен торжествовать американский принцип достоинства и честной игры. Очень важно, чтобы матч был безупречным, а игрок скромным, отличающимся высоким достоинством. Энтузиазм по отношению к бейсболу и огромный интерес публики зависит в конечном счете от этого. Бейсбол — это нечто большее, чем национальная игра; он занимает достойное место среди приоритетов в жизни американцев». [60]

Какова ответственность игроков и руководства! Но предостережение суда присяжных Чикаго не помешало тому, что в 1924 году снова заговорили о коррупции в связи с Geants, одной из команд Нью-Йорка. В этом новом деле свидетельские показания составили 20 тысяч слов. Излишне упоминать, что газеты Нью-Йорка и других городов получили богатую пищу на несколько недель. Любителей делать ставки обвиняли в том, что они замарали эту благородную игру, и именно они ответственны за злоупотребления в профессиональном спорте, но в то же время следует признать целый ряд недостатков в самом профессионализме.

Следует отметить быструю эволюцию бейсбола. Он был изобретен в середине XIX века, точно не известно, кем именно. Иногда его считают английской игрой. Но американцы настаивают на том, что бейсбол родился в Америке. Между прочим, в Советском Союзе в период холодной войны заявляли, что бейсбол — не что иное, как капиталистическая деформация лапты, старинной русской игры. Бейсбол поначалу практиковался любителями в колледжах и университетах. В начале XX века он изменил статус, став игрой профессионалов, приятным национальным времяпрепровождением, пользующимся огромным успехом.

Правила игры озадачивали иностранца, а продолжительность матча обескураживала самых терпеливых, даже любителей крокета. И тем не менее жители Северной Америки, а также и ряда стран Латинской Америки увлеклись этой игрой. В течение всего года газеты были полны новостей о бейсболе, хотя матчи происходили только с апреля по октябрь. Тотчас после мирового чемпионата (World Series) подробно обсуждались достоинства и недостатки каждого игрока. Затем, в середине декабря, встречалось руководство, начиналась продажа игроков. Сделки продолжались до февраля. Затем начинались тренировки. Появлялись новая информация и комментарии, касающиеся первых шагов новобранцев, физического состояния ветеранов, возникали новые спекуляции по поводу предстоящих встреч.

В начале весны открывался сезон. Каждый город, каждый университет стремился иметь собственную команду, но, конечно, устанавливалась иерархия. Естественно, профессионалы лучше любителей, а среди профессионалов существовала классификация, устанавливаемая лигами в зависимости от качества игроков. Хороший бейсболист оценивался от 80 тысяч до 100 тысяч долларов. Как только его принимали в команду, он должен был стараться делать все возможное, чтобы обеспечить победу города или университета. Так возникал своего рода местный патриотизм. Home-team (домашняя команда), как ее называли, окружалась всеобщим вниманием. Ей аплодировали, ее приветствовали и вдохновляли, ее финансировали, а она должна была выигрывать. Как только она побеждала, начиналось всеобщее ликование. Рассказывают, что Вашингтон был охвачен таким ликованием в 1924 году, когда его команда стала победительницей чемпионата World Series, и что торжества по поводу победы намного превзошли празднества по случаю вступления в должность президента.

Каждый стремился не пропустить важного матча. В 1913 году, например, чемпионат мира по бейсболу привлек 150 тысяч зрителей, заплативших за зрелище более 300 тысяч долларов. Десять лет спустя число зрителей утроилось, соответственно увеличились и доходы организаторов. Наконец, один из матчей 1928 года, собравший 60 тысяч зрителей, принес доход свыше 200 тысяч долларов. Для того чтобы привлечь такое количество болельщиков, необходимо было иметь в команде звезду, которая одновременно заставляла бы мечтать о подобной карьере и имела бы огромное число поклонников.

В двадцатые годы звездой бейсбола был Джордж Херман Рут. Довольно скоро его стали называть Бейб, или Бамбино, или Бэм. Рут провел детство в бедных кварталах Балтимора, а затем стал играть в Бостоне за команду Red Sox. В 1919 году он побил все рекорды, совершив 29 home-runs (хоум-ранс) — 29 раз в сезоне он настолько сильно ударил по мячу, что успел пробежать от одной базы до другой и вернуться на стартовую точку, прежде чем игрок другой команды сумел поймать мяч. Home-run — это гвоздь программы спектакля. Организаторы чемпионата в этом сезоне 1913 года приняли решение изготовить более легкий мяч, который позволил бы увеличить число home-runs, что привлекло бы больше зрителей. И они добились своего.

А Бэйб согласился покинуть Бостон и перешел в команду Yankees Нью-Йорка. Эта финансовая сделка принесла ему 125 тысяч долларов. Он оказался на вершине славы. Бедный мальчишка превратился в чемпиона бейсбола, вызывающего всеобщее восхищение… Типично американская история социального «взлета». Конечно, Рут не всегда вел образцовый образ жизни. Он слишком много ел. Он пил, что вовсе не являлось чем-то необычным во время «сухого закона», но он пил слишком много. Мэр Нью-Йорка обратился к нему с упреками, напоминая, что он обязан перед лицом нации вести себя достойно: миллионы честных американцев наблюдают за ним. Рут пообещал вести себя лучше. Он сдержал слово, и об этом свидетельствуют результаты: 54 home-runs в 1920 году, 59 в 1921-м, 60 в 1927-м. Рут теперь стал не просто чемпионом. Он стал богом стадиона. Когда он должен был играть, от 50 тысяч до 70 тысяч зрителей спешили на стадион приветствовать его. Он зарабатывал столько же денег, сколько и президент США, а слава его все росла. В беседах он рассказывал о своих стычках с полицией, адвокатами и арбитрами. Со смехом говорил о своей необычайной скорости. Со слезами на глазах выражал сочувствие больным детям. Один из зрителей утверждал, что «когда Рут пропускает мяч, то сила его взмаха такова, что он сворачивается подобно кренделю». Другой зритель вспоминал, как в 1923 году на стадионе Yankee «Рут с такой силой ударил по мячу, что мяч пролетел над флагштоком» (Jenkins A. The Twenties. London, Heinemann, 1974. P. 117).

Увлечение бейсболом достигло таких высот, которые трудно было себе представить. Синклер Льюис заметил, что Бэббит говорил на трех языках: американском, языке покера и бейсбола. А когда президент Гувер лично присутствовал на матче World Series 1931 года, то его освистали, тогда как игрок-дебютант удостоился длительной овации за свое мастерство. Несколько лет спустя был построен пантеон славы выдающихся игроков бейсбола. С 1969 года существует энциклопедия, насчитывающая около 2500 страниц, где представлены статистические сведения о 19 тысяч матчей. Читая ее, можно узнать все о карьере игрока- профессионала, число его успешных home-runs, процент его успешных ударов. К примеру, Тай Кобб, левша, игравший за команду Детройта с 1905 по 1926 год, а затем Филадельфии, имел 4191 успешный удар по мячу из 11 429 попыток, то есть в среднем 36,7 процента. Можно назвать и других игроков, поднявшихся на вершину славы, особенно Джо Ди Маджио в тридцатые годы. Но Рут до сих пор держит рекорд по числу home-runs за сезон с его 60-ю в 1927 году. А комментатор рекордов сообщил грустно, что Роджер Марис из Нью-Йорка добился 61 home-runs в 1961 году, но за 162 матча, а Рут 60 за 154 матча. Впрочем, Марис добился 60 home-runs в 158-м матче. Таким образом, рекорд Рута не удалось побить. Когда уточнения достигают подобного уровня, не остается никакого сомнения, что бейсбол — истинно американский социальный институт.

Футбол

В значительной степени то же можно сказать и о футболе. Следует помнить, что сходство терминов может на первых порах ввести в заблуждение. Американский футбол — это не тот футбол, в который играют в Европе, а американцы называют его soccer (сокер). Американский футбол — это вариант регби. Первая версия этой игры появилась в Гарвардском университете в середине XIX века. Вследствие этого поначалу преобладали университетские команды. Профессиональный футбол возник в 1895 году и стал национальной игрой в 1920-м. В последующие годы Национальная футбольная лига стала проводить чемпионаты.

Как и в случае бейсбола, для футбола были разработаны новые правила, едва игра стала зрелищем. И в том, и в другом случае необходимо было стимулировать интерес зрителей. То, что преобразило футбол и придало ему подлинный динамизм, — это пас вперед. Но что огорчало — это частые остановки игры. К тому же несколько нелепая одежда игроков — шлем, панцирь, защищающий ключицы и плечи, наколенники, налокотники — все это свидетельствует о том, что футбол вовсе не безопасная игра.

В конце XIX века только несколько университетов имели свои команды, преимущественно на восточном побережье США. Всего насчитывалось около тысячи игроков. В 1926 году их было уже 200 тысяч и от 8 тысяч до 10 тысяч тренеров. Располагая финансовыми возможностями, любой провинциальный колледж мог стать знаменитым. Широко известен в США пример колледжа Центр в штате Кентукки. Этот колледж так и оставался бы в полной неизвестности, если бы не сумел ценою грандиозных финансовых затрат создать блестящую команду, победившую в чемпионате. Но после победы Центр снова канул в безвестность.

Наиболее престижные колледжи располагали эффективным способом набора будущих игроков. Они отдавали предпочтение тем выпускникам школ, кто подавал большие надежды в футболе. Этих новобранцев окружали заботой и вниманием. Обучение их было бесплатным, а чтобы облегчить им сдачу экзаменов, университетская администрация проявляла к ним определенную снисходительность. Причем крупные университеты с престижным прошлым «опустились» до того, что стали набирать в качестве студентов сыновей шахтеров, водителей грузового транспорта и торговцев, чтобы сформировать футбольную команду.

Социологи отмечают, что в этом смысле футбол стал прекрасным способом американизации или, если хотите, социальной интеграции. Таким путем дети иммигрантов получали доступ к высшему образованию, что свидетельствовало о демократизации образования, одной из важных целей американской системы. С другой стороны, это вызывало недовольство профессуры. Разве главная задача университета, подобно Гарварду или Принстону, — иметь самую лучшую футбольную команду? Не превращается ли любительский спорт во все более прибыльный бизнес? Наконец, стоит ли тратить на это безумные деньги, тогда как лаборатории, библиотеки и процесс обучения держатся на голодном пайке? Сторонники футбола неустанно твердили, что хорошие матчи могли бы приносить прибыль в бюджет университета, благодаря чему получили бы дотации менее популярные виды спорта, нанимались новые преподаватели и т. д. Исчерпав аргументы и терпение, защитники профессионального спорта пошли дальше и угрожали просто-напросто использовать в полную силу свое влияние. «Проблема не в том, чтобы исключить или ограничить практику футбола, — писал один журналист, — а в том, чтобы знать, как долго коллеги «с горячей кровью» будут ждать, прежде чем потребуют исключения или отстранения тех, кто страдает комплексом неполноценности».

Власть денег определяла, безусловно, исключительную важность coach (тренера). В конце концов, именно от него в огромной степени зависит победа. Самым знаменитым тренером в период с 1920-го по 1930-е годы был Кнут Рокне, отвечающий за команду университета Нотр-Дам. О его успехе свидетельствовали десятки тысяч зрителей и сотни тысяч долларов прибыли. Встреча команд Йельского и Гарвардского университетов принесла примерно 300 тысяч долларов. В то же время команда университета Нотр-Дам встречалась с университетом Южной Калифорнии в Чикаго, и сбор достиг полумиллиона долларов. Впрочем, Рокне знал, как заставить говорить о себе. Его можно было услышать по радио. Его заявления читали в газетах. Его видели в новостных выпусках кино. Он использовал массмедиа по максимуму. Его репутация росла. И она стоила того, так как в течение десяти лет его игроки победили в 93 матчах и проиграли только 11. Да здравствует тренер, кому улыбается успех! Но если удача покидала его, если его игроки больше не оставались на должной высоте, то ему не стоило рассчитывать на жалость и сочувствие. Жена одного из неудачливых тренеров как-то воскликнула: «Фанатики футбола бесчеловечны!» Ей приходилось выслушивать оскорбления по телефону. Даже их дети подвергались в школе насмешкам, а сами студенты требовали, во что бы то ни стало, увольнения несчастного тренера, словно он был ответствен за все их промахи. Словом, победы и поражения вызывали у болельщиков яростные эмоциональные реакции. Футбол — это спорт, захватывающий зрителя до конца.

Естественно, и в футболе игроки воспринимались как полубоги. Фредерик Л. Аллен рассказал историю игрока из Иллинойского университета. Гарольд Е. Гранж родился в Пенсильвании в семье мясника и рано лишился матери. Молодой Ред (это прозвище Гарольда) стал звездой в 1925 году, когда закончил первый цикл в высшей школе. С этих пор он больше практически не утруждал себя занятиями в университете. Он отдавал все время тренировкам и завоевал восхищение болельщиков. Деньги плывут рекой. Команда Нью-Йорка предлагает ему сыграть в ее составе три матча. Если он соглашается, то получает 40 тысяч долларов. Компания, строящая жилые дома, хочет использовать его имя и предлагает ему 120 тысяч долларов в год. Ред переходит в другую команду, теперь он в составе Ours de Chicago (Медведи Чикаго). Один матч приносит ему от 12 до 30 тысяч долларов. Он подписывает контракт с кинокомпанией на сумму в 300 тысяч долларов. Его представляют президенту страны; по крайней мере, он не потребовал, чтобы написали, что президент Кулидж был представлен ему. Его многочисленные поклонники готовятся предложить его кандидатуру в Конгресс. Ничего страшного, что он еще не достиг возраста, требуемого Конституцией! Безумная жизнь, чрезмерный энтузиазм, способный лишить разума даже самых рассудительных.

Футбол превращался в средство разрядки чувств, в отдушину. Следует отметить, что футбольный матч — это одновременно спектакль, как на поле, так и на трибунах. Представим себе игроков в разноцветных нарядах, превращенных в толстяков, увенчанных шлемами, в масках на лице, и зрителей, непрерывно перемещающихся, чтобы купить гамбургеры, напитки и поп-корн, истошные вопли, когда прекрасный пас вперед приводит в восторг знатоков, аплодисменты болельщиков, наиболее фанатичные из которых начинают кричать по указке дирижера их хора.

На стадионе все было построено с учетом новых потребностей. В 1920 году в США насчитывалось меньше миллиона сидячих мест для любителей футбола; в 1930 году число мест возросло до 2 307 850 (Recent Social Trends, IL P: 936). За тот же период число зрителей увеличилось более чем вдвое, а доходы достигли 210 процентов. Yankee stadium в Нью-Йорке, построенный в 1923 году, служил одновременно для бейсбола, футбола и бокса. Университеты, Военная академия из Вест Пойнта, Морская академия в Аннаполисе располагали громадными стадионами из бетона и стали, где собиралось от 70 тысяч до 100 тысяч зрителей.

Стадион Медисон-сквер-гарден отличается оригинальностью от всех других. Первый Медисон-сквер-гарден был построен в 1890 году. Там проходили матчи по боксу, а также шестидневные велогонки, спектакли на манер Баффало Билла, [61]антикварные выставки, устраивался автомобильный салон и даже вечеринки.

Второй Медисон-сквер-гарден превратил Нью-Йорк в столицу спортивных зрелищ. Это творение Текса Рикарда стоило примерно пять с половиной миллионов долларов. Там умещалось 19 тысяч зрителей на встречах по боксу, 15 500 — на хоккейных матчах, 14 500 — на велогонках. Позже там были оборудованы площадки для баскетбольных встреч, теннисный корт и каток. Стоит ли добавлять, что Рикарду пришлось не долго ждать, чтобы вернуть вложенные деньги?

Другие виды спорта, другие герои

Наряду с этими тремя необычайно популярными видами спорта следует упомянуть также теннис и гольф, баскетбол, велосипедный спорт, плавание, хоккей на льду (родина его — Канада). Звездой среди пловцов был Джонни Вейсмюллер, завоевавший многочисленные национальные и международные награды; он также сыграл роль Тарзана в кино. В гольфе чемпионом был Бобби Джонс, который способствовал тому, что гольф стал столь популярен. Американцы стали утверждаться в теннисе, встретив яростное сопротивление англичан, австралийцев и французов. Теннис был тогда любительским видом спорта. Наиболее знаменитым американским теннисистом был Уильям Т. Тилден. В 1928 году его обвинили в том, что он получал деньги за игру, и американская федерация его дисквалифицировала. Это вызвало бурю протеста во Франции, так как в финал кубка Дэвиса вышли Франция и США, а отсутствие Тилдена превратило бы этот блестящий спектакль в бесцветный. В США также начались многочисленные протесты, где сложности любительского спорта были малопонятны. Развернулась кампания в прессе, стремящаяся добиться разрешения для Тилдена выступить в финале, несмотря на санкции федерации. Дисквалификация была временно отменена. Тилден играл в Париже, одержал победу в матче, но Франция победила со счетом 4:1.

Подобные случаи свидетельствуют о том, что наличествовали необходимые составляющие, превращающие спорт в шоу, в большой спектакль, покоряющий толпу. Были деньги, большие деньги, реклама, умеющая манипулировать общественным мнением, журналисты печатной прессы и радио, разжигающие любопытство и эмоции толпы, порождающие звезд. Правда, подобный рецепт срабатывает только при одном условии: при наличии благодатной почвы. Американцы наблюдали зрелища, предлагаемые им боксом, футболом или бейсболом, с тем большим азартом, с каким сами занимались одним из этих или другим видом спорта.

Спорт в американском обществе

Склонность американцев проводить время на свежем воздухе известна с давних пор. С самого начала колонизации охота, рыбалка, плавание, туристические походы и жизнь в палатке, конный спорт, стрельба были как приятным времяпрепровождением, так и необходимостью. Долгое время основная часть американцев жила в сельской местности. Они увлекались игрой в карты или хоккеем на траве. Особенно большой популярностью у колонистов пользовался хоккей на траве. Любопытно, что игра оказалась настолько увлекательной, что даже окрестные индейцы стали проявлять к ней интерес.

Между тем пуританское воспитание тормозило поиски разнообразных развлечений. Играть — означало грешить. Развлечение противоречило морали кальвинизма. [62]И только в конце XIX и начале XX века некоторая либерализация протестантских заповедей открыла дорогу всеобщему увлечению спортом. Так, французы, например, удивлялись тому, что солдаты американского экспедиционного корпуса в перерывах между боевыми действиями переключались на занятия спортом. Они забрасывали мяч «выше дома», а затем ловили его одной рукой. Это бейсбол. Они боксировали голыми кулаками до тех пор, пока у одного из противников не открывалось кровотечение из носа. Это бокс по-американски.

В двадцатые годы несколько факторов способствовало широкому распространению спорта. Активное участие в спорте и соревнованиях начали принимать женщины, причем они не уступали мужчинам. Некоторые из них преуспели настолько, что стали звездами, как, например, теннисистка француженка Сьюзен Ленглен. Две пловчихи, Гертруда Эдерль и Клемингтон Корсон, пересекли Ла-Манш в 1926 году. Им устроили триумфальный прием в Нью-Йорке. Особенно прославилась Клемингтон Корсон, так как журналисты всюду писали о том, что это первая мать семейства, пересекшая Ла-Манш. Потрясающая формулировка! Кроме того, в период процветания спортивные развлечения стали одновременно и необходимостью, и возможностью. Рабочая неделя сократилась, отпуск стал общим явлением, уровень жизни поднялся. Развлечения перестали быть привилегией богатых. Менее обеспеченные социальные группы могли теперь также пользоваться свободным временем и наслаждаться досугом, организованным или нет. А возможностей было предостаточно: чтение романов, периодических журналов и газет; радио, кинотеатры, кроссворды, игра в карты, автомашины. Другая возможность, одна из наиболее широко распространенных, — наблюдать на стадионе профессиональный матч. Но все это не мешало занятиям спортом. В этом смысле наблюдалась демократизация, неизбежно сопровождающая стандартизацию. Городской, оседлый образ жизни, стремление добиться успеха и денег, постоянное напряжение в индустриальном обществе — все это делает досуг крайне необходимым.

Каждый выбирал себе хобби, наиболее ему подходящее. Если это спорт, то какой выбор! Мальчику дарили перчатку и бейсбольный мяч. Теперь он мог играть или тренироваться с товарищами. Бизнесмен встречался с клиентами или коллегами на поле для гольфа. Теннис предоставляет всем, мужчинам и женщинам, потрясающую возможность разрядиться. А какое удовольствие многим доставляла рыбалка! Президент Гувер, известный своей неизменной привязанностью к этой, скажем так, разновидности спорта, любил повторять, что он знает только два вида занятий, позволяющих человеку остаться один на один с собой: молитва и рыбалка.

Клубы

Увлечение спортом и отдых на свежем воздухе направлялись тремя силами: частными ассоциациями, государственной властью и деловым миром. Прежде всего, в клубах проявлялась активность различных общественных организаций. «Клуб, — утверждает Эмили Пост, — это организация, состоящая из людей, не имеющих никаких обязательств по отношению друг к другу, но объединившихся на основании общих интересов ради удобства или удовольствия». [63]В США насчитывались тысячи клубов. Каждый добропорядочный американец стремился состоять в нескольких клубах, как Бэббит: «Всякий порядочный человек в Зените должен был принадлежать к одному, а еще лучше к двум или трем из бесчисленных лож и клубов, предназначенных способствовать процветанию города: к клубу Ротари, или Кивании, или Толкачей, к орденам Независимых одиночек, Лосей, Масонов, Краснокожих, Лесничих, Сов, Орлов, Маккавеев, Рыцарей Пифии, Рыцарей Колумба и других тайных организаций, отличающихся высокой доброжелательностью, строгой моралью и уважением Конституции».

Следует сразу уточнить, что эти клубы имели весьма отдаленное отношение к спорту. Они преследовали в первую очередь социальные цели и даже международные. Там происходили встречи в основном мужчин. Завязывались полезные знакомства. Кроме того, на этих встречах и выступлениях можно было позволить себе «сквернословие» и «фанфаронство». Но в то же время эти клубы могли предоставить возможность и отдохнуть, заняться спортом. Клубы существовали и в сельской местности; помимо этого там создавались полуобщественные, полупрофессиональные организации, объединяющие фермеров, а также секции Y.M.С. или Y.W.С.А не говоря о бойскаутах, герлскаутах и клубах «4-Н» (Head, Heart, Hands, Health: голова, сердце, руки, здоровье) (Recent Social Trends. II. P. ЗО).

Что особенно характерно для двадцатых годов, так это создание многочисленных luncheon clubs, где члены клуба проводили заседания во время ланча. Клуб Ротари, например, был основан в 1910 году, в 1917-м он насчитывал 32 тысячи членов, в 1923-м — 90 тысяч, а в 1928 году — около 150 тысяч. Клубы Кивании появились в 1916 году, в 1917-м насчитывали 6 тысяч членов, в 1923-м — 79 тысяч, а в 1929 году — около 100 тысяч. Затем появились Львы и примерно двадцать других клубов, возникших между 1917 и 1922 годами.

Что представляли из себя эти клубы? Роберт и Элен Линд, проводя исследование в Мидлтауне, пришли к заключению, что американцы перестали замыкаться в кругу семьи и во время отдыха все больше общались с соседями и даже прежде незнакомыми им людьми, разделяющими их интересы. Причем женщины играли в этом первостепенную роль. Мужчины и женщины из достаточно обеспеченных семей пропорционально более многочисленны в клубах, чем рабочие семьи. Членство в клубе свидетельствовало о социальном статусе. Это подразумевало также совместное времяпрепровождение, отвечающее вкусам большинства; словом, это означало приспособление к господствующей модели. Один из членов клуба Ротари заявил Линдам с обезоруживающей откровенностью: «Знаете ли вы, что скрывается за маской всех этих клубов? Снобизм. Каждый ротарианец возвращается к себе и делится основными идеями клуба, согласно которым ротарианцы — лучшие представители города, а затем их жены распространяют эти убеждения среди соседей» (LyndR. andH. Middletown. Р. 306).

Возникновение многочисленных клубов усиливало две тенденции американского общества: желание объединиться с другими в достижении общих целей, а также стремление не выделяться, не противопоставлять себя другим, особенно в области вкусов. Это значило, что вполне естественно то, что всем нравится спортивное шоу, что это обсуждают в клубе, что вы сами увлекаетесь каким-либо видом спорта. В общем, клубы содействовали популярности спортивных ассоциаций, которые, в свою очередь, становились все более многочисленными. Особенно много возникло гольф-клубов и загородных клубов (country clubs), ставших особенно популярными. Статистические данные убедительно свидетельствуют об этом. В 1921 году вводится федеральный налог на членские взносы, превышающие 10 долларов в год. Общая сумма, поступившая за счет этого налога, составила 6 миллионов. Десять лет спустя она удвоилась, хотя в это время налогом облагались только взносы, превышающие 25 долларов. Наконец, помимо спортивных ассоциаций, следует упомянуть клубы бриджа, а также танцевальные клубы. Кстати, заметим, что продажа игральных карт значительно возросла в 1930 году по сравнению с 1920-м. Все это позволяет понять, насколько игра, спорт и массовые мероприятия стали неотъемлемой составляющей американской жизни.

Спорт в школе и на предприятиях

На предприятиях заметные изменения наметились накануне Первой мировой войны. В 1913 году 53 процента предприятий, опрошенных Министерством труда, заявили, что в их программы социальной помощи включены спортивные и развлекательные мероприятия. Мотивы руководства довольно сложные. Одни считали, что спортивный рабочий работает более эффективно. Другие стремились с помощью коллективных мероприятий американизировать иммигрантов разных национальностей, представляющих основную массу неквалифицированной рабочей силы. Наконец, третьи стремились поднять марку своего предприятия.

Наиболее распространенным видом спорта являлся бейсбол, но были и такие предприятия, которые пытались предоставить рабочим возможности заниматься самыми разнообразными видами спорта. Было ли это эффективно? Дирекция одной из городских секций Y.W. С. А. отметила, что «наши бассейны и гимнастические залы не приносят никакой пользы рабочим, изнуренным физическим трудом». Профсоюзы пока еще недостаточно решительно защищали интересы рабочих.

Что же касается учебных заведений, та там спорт играл решающую роль. Мы не будем снова напоминать о том, какое место в общественной жизни занимали университетские команды, особенно футбольные и бейсбольные. Но именно в школе американцам прививали вкус к спорту, и именно в школе многие из них могли заниматься спортом. Начало этому было положено в первые десятилетия XX века, когда эксперты по образованию стали подчеркивать важность физической подготовки школьников и ее роль в формировании личности. А если учесть, что эти новые доктрины стали распространяться одновременно с увеличением числа учащихся, станет понятна важность этого периода в истории школьного спорта.

Любопытный аспект: конкуренция внутри университета, вызванная стремлением войти в состав основной команды колледжа или университета. Если ты входишь в состав такой команды, ты участвуешь в чемпионатах. А что остается тем, кто не попал в основную команду? Ими нельзя пренебрегать, иначе не будет спорта для всех. Поэтому организуются команды различных уровней и встречаются друг с другом. Таким образом рождалась спортивная жизнь, которая затрагивала не только избранных, элиту, а охватывала массы, становилась одной из составляющих обучения. Каждое учебное заведение имело свои спортивные площадки, а чтобы снизить их себестоимость или расходы на содержание, открывали туда доступ и всем тем, кто не имел отношения к школе.

Роль органов государственной власти

Рассмотрим роль органов государственной власти, а именно — муниципалитетов и штатов. Федеральное правительство играло незначительную роль, по крайней мере, до New Deal. [64]Самое большое, что правительство предприняло, это решение о создании первого национального парка Йеллоустоун в 1872 году. Эту инициативу подхватили другие, и в период президентства Теодора Рузвельта (1901–1909) защитники окружающей среды неоднократно выступали в печати, воспевая необычайную красоту дикой природы в стране, в частности Йосемитский национальный парк, Гранд Каньон и Йеллоустоун. Читателей приглашали посещать эти удивительные уголки, совершать там увлекательные прогулки и ночевать в палатках на свежем воздухе.

Власти штатов, со своей стороны, занялись наведением порядка в профессиональном спорте. Затем постепенно и они начали разбивать парки, занялись защитой лесов, выделили специальные зоны для рыбалки и охоты. Чтобы предохранить от загрязнения речки, каналы, крупные реки, куда заводы сбрасывали промышленные отходы, законодательные органы штатов разрабатывали законы по защите окружающей среды. Туризм, впрочем, стал приносить доход. Теперь, когда многие семьи имели автомашину, гости прибывали из разных штатов. Они способствовали процветанию коммерции. Вложение денег в досуг стало как выгодным делом, так и социальной необходимостью.

Городские власти реагировали по-иному. Перед муниципальными советами стояли две основные задачи. Первая касалась эстетики. Американские города редко имеют свою историю. Построенные на скорую руку, они перенаселены, многочисленные лачуги уродуют город. Поначалу их обитатели были довольны тем, что имели. Затем, по мере повышения уровня жизни, их потребности стали расти. Горожане хотели, чтобы было больше деревьев, цветов, оборудованных детских площадок, чтобы их окружали зеленые насаждения, как в сельской местности. Их раздражали таблички, установленные на немногочисленных газонах, — «Keep off the grass» («По газону не ходить»).

Создается большое число парков в Бостоне, Нью- Йорке, Чикаго, Кливленде, Вашингтоне, Сент-Луисе, Филадельфии, Сиэтле. Клубы, особенно женские, активно занимаются украшением города и начинают бороться за право ходить по газонам. Кроме того, парки — это не только места для прогулок. В парках оборудованы различные спортивные площадки (теннисные корты, поля для игр с мячом, катки, имеются озера для катания на лодках, бассейны и др.). Там же можно заняться стрельбой из лука, боулингом на траве, гольфом, хоккеем, поло, парусным спортом, лыжами… Неимущие слои населения получили теперь доступ к спортивным занятиям, которые состоятельные горожане практиковали уже длительное время.

Движение за создание playgrounds (площадок для игр, спортивных площадок) родилось накануне Первой мировой войны. Ассоциация поддержки, организованная в 1906 году, пользовалась помощью президента Теодора Рузвельта вплоть до его смерти в 1919-м. Муниципальные советы довольно легко пошли навстречу этой инициативе еще и потому, что playgrounds помогали решить другую проблему, волнующую всех: снизить молодежную преступность. Разве не уверял один из экспертов, что организованный досуг в течение пяти лет снизил на 96 процентов преступность в небольшом городке в штате Нью-Йорк? Другие эксперты, занимавшиеся Манхэттеном и Чикаго, тоже пришли к заключению о пользе площадок для игр.

Как бы то ни было, но все больше городов стали финансировать создание и оборудование playgrounds. В США в 1914 году их насчитывалось 350, в 1929-м — 945, в 1937-м — 1300. Конечно, ничто не мешало и изобретательности. Например, открытый бассейн зимой превращался в каток. Или бассейн включался в программу по очистке воды. Все больше появлялось полей для гольфа, муниципальных и бесплатных. Большим успехом пользовались также катки: в 1922 году катки были в 143 городах, в 1930-м — в 291, в 1939-м — в 427; от 20 до 30 миллионов американцев катались (регулярно или нет) на коньках. К тому же оказалось, что полоса в 15 сантиметров вокруг теннисного корта может быть превращена зимой в отличный каток. Вот советы одного из специалистов: «Тропы для пешеходных или конных прогулок могут превращаться зимой в лыжную трассу. Неровности почвы в парках или на полях для гольфа могут быть приспособлены для создания ледяных горок и скольжения на лыжах, что совершенно не помешает использовать их затем по основному предназначению… Даже естественная впадина театра на открытом воздухе может быть использована в качестве катка».

Способствовать развитию спорта для всех, а не только для элиты, продвигать виды спорта, доступные и мужчинам, и женщинам, обеспечивать распространение зимних видов спорта, не забывать о пожилых людях — вот основные задачи органов государственной власти. Сбор информации, проводимый в 1925–1926 годах, а затем в 1930-м, свидетельствует о том, что это движение не замедлялось. Оно еще более усилится в период New Deal («Нового курса»), программы по обеспечению работой безработных. Но оценивать эти усилия следует по сравнению с общими затратами американцев на развлечения. Слово «развлечение» используется здесь в широком смысле и подразумевает путешествия, кино, радио, ночные клубы, клубы всех видов, игры, спорт, мероприятия на свежем воздухе. В 1928 году общие затраты американцев на развлечения возросли до 10 миллиардов. Государственная поддержка составила 193 миллиона, что соответствует менее чем 2 процентам. Наибольший вклад внесли муниципальные советы (147 миллионов), затем с приличным отставанием следуют штаты (28,3 миллиона), федеральное правительство (9,3 миллиона), графства (8,6 миллиона). Вывод очевиден. Органы государственной власти участвовали в развитии спорта. Но гораздо большее влияние на его развитие оказывали ассоциации, а еще более мощным фактором являлся бизнес.

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Бродвей, главная магистраль Нью-Йорка, средоточие финансовых, торговых и увеселительных заведений. Середина 1920-х гг.

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Авиация как зрелище

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Чарлз Линдберг в 1927 году впервые в истории совершил беспосадочный перелет через Атлантику за 33 часа

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Амелия Эрхарт через пять лет повторит его перелет с более рекордным временем, а пока только учится летать

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Борьба рабочих и служащих за свои права возрастала с ростом экономики. Демонстрация в штате Миннесота в защиту арестованных за участие в забастовке

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Возрождение Ку-клукс-клана совпало с рождением лозунга: «Америка для американцев!». Прием нового члена в Клан

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Демонстрация за равноправие женщин

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Сладкие плоды» эмансипации

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Аль Капоне был королем эпохи.

В пантеоне героев американской славы, мифических и реальных, он занимает место рядом с Рокфеллером, Дэви Крокетом и Линдбергом… Крупнейший поставщик спиртного в период «сухого закона», он умел реагировать на требования эпохи»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Джон Эдгар Гувер, с 1924 по 1972 год бессменный директор ФБР; при нем арестован «неуловимый» Аль Капоне

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Юные фанаты Аль Капоне подражают своему кумиру…

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

…а дети начинают играть в знаменитых грабителей Бонни и Клайда

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Бруклинский мост, воспетый В. Маяковским:

«Смотрю, как в поезд глядит эскимос,

впиваюсь, как в ухо впивается клещ.

Бруклинский мост — да… Это вещь!»

В эпоху Великой депрессии станет популярным местом для сведения счетов с жизнью.

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Итальянские рабочие Бартоломео Ванцетти и Никола Сакко, по недоказанному обвинению казненные на электрическом стуле. «Они были возведены в ранг мучеников и жертв нетерпимости»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Писатель Эптон Синклер выступает на радио в их защиту

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Эрнест Хемингуэй,

участник Первой мировой войны, — один из тех, кого Г. Стайн назвала «потерянным поколением»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Скотт Фицджеральд, автор культового в начале 1920-х годов романа «По эту сторону рая», с женой Зельдой

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Синклер Льюис, автор сатирического романа «Бэббит» о типичном американском обывателе

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Обложка первого номера общественно-политического еженедельника «Тайм». 1923

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Мак Сеннет, режиссер, открывший миру Чарли Чаплина и заработавший на фильмах с его участием миллионы

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«В комедийных фильмах был свой гений — Чарли Чаплин…»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Баффало Билл, актер, создатель ковбойского шоу, родоначальник вестерна как жанра

Сентиментальная звезда американского кино Мэри Пикфорд

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Роковая звезда Голливуда Грета Гарбо

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Восходящие звезды американского джаза. Дюк Эллингтон со своим оркестром

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Каунт Бэйси, пианист, бэнд-лидер, композитор

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Бокс по-прежнему оставался сферой, где царил бизнес… Пари, заключаемые легально или нет, приносили букмекерам колоссальные доходы, что, несомненно, являлось результатом договоренностей…»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

«Спорт в США становился массовым явлением. Это то ли хорошо организованный спектакль, где господствуют финансы и реклама, толи вероисповедание, охватывающее всех»

Повседневная жизнь Соединенных Штатов в эпоху процветания и «сухого закона»

Франклин Рузвельт.

Ему суждено вытащить Америку из кризиса и стать самым выдающимся президентом в ее истории. «Двадцатые годы — потерпевшая крах модель. Процветание не оправдало ожиданий; либеральный капитализм не смог искоренить бедность. Великая депрессия оказала на американцев столь же сильное воздействие, как гражданская война на поколение их дедов»

Спорт для всех и бизнес для некоторых

Статистические данные позволяют сделать некоторые дополнительные заключения. Игрушки, игры, оборудование игровых площадок стоили 113,8 миллиона; материал для залов для боулинга и биллиарда — 12 миллионов; спортивный инвентарь — 500 миллионов. Это свидетельствует о том, что сформировался огромный рынок для спорта и игр. Подхватывалась любая мода, как бы кратковременна она ни была. Так, сразу после Первой мировой войны представитель компании «Стандарт Ойл» привез из Китая в США игру маджонг (китайское домино). Правила китайской игры показались слишком сложными — их упростили для соотечественников.

Импортер из Сан-Франциско, пользуясь случаем, в сентябре 1922 года привозит из Китая большое количество экземпляров этой игры на сумму 50 тысяч долларов. Разворачивается широкая рекламная кампания. Розничные торговцы дают бесплатные уроки этой игры и организуют публичные демонстрации. Интерес американцев к игре возрастает настолько, что китайцы уже не в состоянии полностью удовлетворить их запросы. Тогда в США возникает собственное производство маджонга и проникает на рынок. Популярность игры достигает апогея: в 1923 году создается Лига маджонга.

Десять лет спустя рынок игр охватывает новое безумие. Игра «Монополия», изобретенная в конце двадцатых годов для развлечения туристов Атлантик-Сити, становится замечательным отвлекающим средством во время экономического кризиса. Любой безработный или разорившийся человек может вообразить себя в течение одного или двух часов преуспевающим бизнесменом. Игра распространяется начиная с 1935 года такими крупными фирмами, как «Паркер» в Массачусетсе. За тридцать лет «Паркер» продал 40 миллионов экземпляров и выпускал в обращение каждый день 210 миллионов фальшивых денежных купюр, гораздо больше, чем государственное казначейство выпускало настоящих денег.

Мир бизнеса не упускал ничего, что могло бы служить для развлечения, особенно когда это касалось спорта и игр. Мячи, биты, ракетки, ружья, удочки, клюшки, мячи для гольфа и тому подобное — вот список необходимого спортивного инвентаря, который можно продолжить. Добавим, конечно, и стадионы, и площадки для спортивных игр. Не забудем, что в теннис играют в белой униформе (белая рубашка и брюки для мужчин, короткое белое платье для женщин, специальная обувь для одних и других); в футбол играют в шлеме, со специальной защитной прокладкой на плечах, в бутсах с шипами; в гольфе другая обувь с шипами, брюки длиной до середины икры и высокие носки. Для каждого вида спорта своя форма. А социологи отмечают, что униформа подтверждает равенство всех на спортивном поле. Богатые и бедные скрываются под покровом одинаковой одежды. Экономисты с удовлетворением констатируют, что отмечается рост кожевенной, текстильной и деревообрабатывающей промышленности и что торговля спортивным инвентарем процветает.

Более того, предприниматели стимулировали рост запросов потребителей искусной рекламой, умело используя звезд спорта для увеличения продажи своей продукции. Один из многих примеров — гольф. Компания «Спалдинг» сыграла важную роль в распространении этого вида спорта. Один из ее представителей посетил Великобританию в 1892 году и привез оттуда клюшки и мячи для гольфа на сумму 400 долларов. Его коллеги поначалу смеялись над ним, но затем их осенило…

В 1900 году «Спалдинг» приглашает в США из Великобритании игрока номер один в профессиональном гольфе — Гарри Вардона. Его турне по стране было триумфальным, и американцы стали серьезно интересоваться гольфом. «Спалдинг» получил большую прибыль от изготовления и продажи мячика из гуттаперчи с именем Вардона. Несколько позже конкуренты выбросили на рынок мячик для гольфа, изготовленный другим способом. «Спалдинг» постарался сделать все возможное, чтобы ограничить распространение своих конкурентов на рынке.

В 1914 году в США было 1800 полей для гольфа, в 1930-м — их уже 6000. Помимо 4500 полей, принадлежащих частным клубам, и 250, построенных муниципальными советами, остальные были открыты владельцами отелей, агентствами по продаже недвижимости и предприимчивыми дельцами, спешащими воспользоваться популярностью гольфа, чтобы продать другие товары или услуги.

До 1937 года американцев-профессионалов в гольфе было совсем немного. Затем кому-то пришла в голову идея предложить городам проводить турниры по гольфу Местной коммерции это принесет прибыль. В 1936 году состоялось 22 турнира для профессионалов с призовым фондом 100 тысяч долларов. В 1947 году турниры проводились в течение 45 недель, и общий призовой фонд составил уже 600 тысяч долларов. Гольф стал приносить значительные доходы, но его репутация была подорвана. Когда президент Тафт стал играть в гольф, Теодор Рузвельт посоветовал ему быть осторожным, чтобы избиратели не обвинили его в чрезмерном увлечении игрой. Сорок лет спустя президент Эйзенхауэр регулярно играл в гольф, чтобы расслабиться, отдохнуть после напряженного труда. Никому в голову не пришло упрекнуть его в этом увлечении, хотя можно было бы сожалеть, что он уделял гольфу слишком много времени.

Другая рекламная акция способствовала пропаганде лыжного спорта. Крупный магазин в Нью-Йорке соорудил лыжную дорожку, покрытую воском, длиной в 20 метров. Другой магазин предлагал бесплатные занятия молодым женщинам, готовым провести выходные дни на лыжной станции. Лыжные станции в штате Колорадо предоставляли значительную скидку за недельный курс обучения. А какой магазин откажется продавать лыжи, палки и ботинки, если это позволит одновременно продать брюки и куртки для лыжных прогулок? Умелая реклама способствует развитию экономики и коммерции, особенно если в этом активно участвует пресса.

Спортивная страница газет

Главный союзник, сознательный или бессознательный, бизнесмена — это журналист. По целому ряду причин. Пресса старалась создавать звезд, а роль звезд являлась одним из решающих факторов в привлечении зрителей на спортивные зрелища, а также вовлечении их в занятия спортом. Пресса публиковала также рекламные объявления, способствующие расширению продажи спортивного инвентаря. Наконец, она создавала атмосферу, побуждающую следовать принятым нормам.

Можно было бы написать целые тома на основе спортивных страниц газет. Спортивные обзоры читались с жадностью, служили темой бесед, как даже в наши дни, когда телевидение стало играть первостепенную роль. Касалось ли это преимущественно университетского спорта? Бывшие студенты Гарвардского или Йельского университетов хотели знать результаты «своего» университета. Касалось ли это гольфа, тенниса или бейсбола? Любители хотели сравнить свои результаты с достижениями профессионалов. А что же средний американец? Он выглядел бы невеждой и глупцом, если бы не мог обсудить последний матч чемпионата World Series (Мировой серии).

Следует заметить, что мастерство журналистов заметно возросло после Первой мировой войны. Любой репортаж о каком бы то ни было спортивном состязании излагался настолько увлекательно и доступно, что читатель не мог его пропустить. В целом матчу Демпси — Танни в 1926 году было посвящено два миллиона слов. Но и это ничто по сравнению с тем, сколько писали во время сезонов по бейсболу. Даже периодические издания стали создавать спортивные полосы (колонки), хотя поначалу и проявляли определенную сдержанность. Они уделяли особое внимание роли спорта в укреплении физического здоровья и достижении красоты тела, описывали спортивную одежду, анализировали эмоции, вызываемые спортивными соревнованиями, отмечали возрастающее участие женщин в спорте.

С тех пор спортивный язык стал проникать во все слои общества, в том числе и в среду политиков. Вот какими фразами обменялись кандидаты во время кампании по выборам президента в 1928 году.

Кандидат от республиканцев Герберт Гувер: «Важнейшей характерной чертой нашей политической жизни являются дух fair play (честной игры), в каком президентские выборы проходили с самого начала их возникновения, и спортивный дух, с каким мы воспринимаем результаты выборов. Мы доказали себе, что способны владеть собой».

Кандидат от демократической партии Эл Смит ответил: «Вне всякого сомнения, сочетание справедливости, честности и спортивного духа может привести нас к участию в политической жизни на самом высоком уровне…. Здоровый спортивный дух настолько же важен в политической жизни, как и в деловом мире, и в любой другой деятельности человека». [65]

Тэйлор сожалел о том, что рабочие не проявляют в своей работе тот же дух, что и в спортивных соревнованиях. Политические деятели, напротив, проявляли спортивный дух в противостоянии. В былые времена в США, как и в других странах, говорили о «милитаризации» политической жизни. В двадцатые годы «милитаризацию» вытеснил спортивный дух. Возможно, это гораздо лучше. Несомненно, американский спортсмен, даже более, чем спортсмен другой страны, стремится победить. Для него важно не просто участвовать; главное, что он должен победить противника. Барон де Кубертен [66]не одобрил бы подобного отношения к спорту. И тем не менее американский дух соперничества не исключает олимпийского духа. Разве не Соединенные Штаты организовали зимние Олимпийские игры 1932 года в Лейк-Плэсиде и летние Олимпийские игры в Лос-Анджелесе?

АМЕРИКА ДЛЯ АМЕРИКАНЦЕВ

Отдайте мне всех уставших,

всех обездоленных,

всех жаждущих вздохнуть свободно,

несчастных, гонимых с ваших тесных берегов,

пришлите мне их, бездомных,

измотанных жизненными невзгодами,

я поднимаю факел мой у золотых ворот.

Это строки из сонета Эммы Лазарус. [67]Выгравированные на пьедестале статуи Свободы, они звучат как воззвание. Прекрасные и благородные слова! Тем не менее они не означают, что американское общество всегда открыто внешнему миру. Напротив. Американцы, и прежде, и теперь, непрерывно заняты собой и стараются заниматься проблемами других как можно меньше. Они достаточно долго сохраняли традиции гостеприимства, но это умонастроение исчезло в двадцатые годы. После Первой мировой войны американцы уверовали, что им грозит опасность извне, что Соединенные Штаты выживут только в том случае, если смогут защититься от внешней угрозы. Таким образом, послевоенный «возврат к нормальной жизни» совпал со «стопроцентной американизацией». Америка для американцев…

Дело в том, что наряду с новыми настроениями уцелели и традиционные, которые даже возродились с новой силой. Как будто бы многие американцы не смогли адаптироваться к новому обществу, а золотой век уже оказался позади. Как будто бы американские ценности, строго очерченные и сведенные до минимума, предоставляли идеальное убежище. Какой парадокс! Американцы замыкаются в себе в тот момент, когда они заняли ведущее место в мировой экономике…

Обезьяний процесс

Борьбу старого и нового мировоззрений ярко иллюстрирует странный процесс, происходивший в штате Теннесси. Небольшой городок Дейтон заставил говорить о себе повсюду — от атлантического до тихоокеанского побережья, в Америке и в Европе. Впрочем, было из-за чего.

В конце лета 1924 года Джон Томас Скопе согласился преподавать в городском лицее футбол, алгебру, физику и химию. Кроме того, в течение учебного года он иногда замещал преподавателя биологии. Скопе был молодым, симпатичным, смелым и независимым по духу. Однажды, а именно 5 мая 1925 года, его позвали во время теннисного матча к Фреду Робинсону, владельцу аптеки, который по совместительству возглавлял местный школьный совет. Робинсон беседовал со своим другом Джорджем Рэппли, инженером. Рэппли сказал Скопсу: «Мы обсуждали преподавание биологии, и я твердо убежден, что нужно обязательно преподавать теорию эволюции». «Действительно, так», — согласился Скопе и показал учебник по биологии Хантера, используемый в школах Дейтона с 1919 года, где трактуется теория эволюции и даже иллюстрируется рисунками. И тут Робинсон заключил: «Значит, ты нарушаешь закон».

Закон? Да, в самом деле закон, принятый по предложению члена палаты законодательной ассамблеи штата Теннесси — Батлера. Законодательная ассамблея штата проголосовала за этот закон; губернатор утвердил его 13 марта 1925 года и добавил несколько дней спустя: «Никто не верит в то, что этот закон будет когда-либо применен». Этот закон «запрещал преподавание в университетах и любых школах штата теории, которая отрицает учение Библии о божественном создании человека и утверждает, что человек произошел от животных». Любопытный текст, запрещающий преподавание эволюционной теории о происхождении человека от обезьяны! Кстати, сам Скопе, замещая учителя биологии, не преподавал теорию эволюции, а его коллег не особенно беспокоил принятый закон, тем более что за его принятием не последовало внесение исправлений в учебник биологии.

Но проблема была не в этом. В региональной газете Chattanooga News появилась рекламная вкладка. Американский союз в защиту гражданских прав, всегда готовый защищать свободу слова в любых формах, предложил взять на себя все расходы по процессу, если в штате Теннесси кто-нибудь согласится публично выступить против закона Батлера и заставить Верховный суд штата рассмотреть конституционный характер этого закона. Идея Робинсона и Рэппли была такова: Скопе будет идеальным обвиняемым на процессе, который привлечет внимание мира к Дейтону. И молодой преподаватель согласился взять на себя эту роль.

Робинсон тут же позвонил в редакцию газеты Chattanooga News: «Я — президент местного школьного совета. Мы только что арестовали человека, преподающего теорию эволюции». В ожидании последующих событий Скопе вернулся на теннисный корт и продолжил игру. Рэппли, в свою очередь, поспешил телеграфировать в Американский союз в защиту гражданских прав. Словом, «обезьяний процесс» начался.

Мотивы инициаторов этого процесса были различны. Это наименьшее, что можно сказать. Одни думали о том, какую пользу может принести этот процесс Дейтону, куда устремятся сотни журналистов, тысячи туристов. Они будут покупать, тратить, сделают прекрасную рекламу городу. Когда один из соседних городов стал планировать организацию такого же процесса, Дейтон решительно протестовал: идея принадлежит ему, а потому и приоритет. Другие считали, что подобная известность принесет свои плоды в будущем, что предприниматели обоснуют свои предприятия в Дейтоне, что пока защита Скопса ничего не стоит городу, а потому, в целом, город ничего не теряет, а только выигрывает. Сам Скопе не осознавал, что становится мировой знаменитостью и что бремя этого события он будет нести до конца своих дней. В сущности, он понимал, что место на скамье подсудимого должен был бы занять штатный преподаватель биологии, которого он замещал, но так как последний был женат, имел детей, а он, Скопе, холост, то он решил пожертвовать собой.

Процесс начался 10 июля и завершился 21 июля 1925 года. Какое количество людей прибыло в Дейтон, чтобы следить за процессом! Журналисты стремились не упустить никаких подробностей и передавали захватывающие репортажи. Телеграфные сообщения в различные редакции составили более двух миллионов слов. Газета Western Union поместила двадцать два телеграфиста в подсобном помещении бакалейной лавки. Пресса не скупилась на выражения. Так, Генри Л. Менкен, репортер American Mercury, с сарказмом утверждал, что «это наиболее крупный процесс, который известен истории со времен процесса, проводимого Понтием Пилатом». Это при том, что Менкен — интеллектуал, едва ли любящий подобные спектакли. Другой журналист, представляющий скромную газету, писал, что Дейтон — «милый небольшой городок, окруженный лесистыми холмами, в шестидесяти километрах от ближайшего города, в тысячах километров от всего, что приобщено к культуре и интересно». Репортеры радиостанции в Чикаго информировали также американцев о «странных событиях среди холмов штата Теннесси». С удовольствием участвовали в репортажах фотографы и кинематографисты.

Наряду с профессионалами, освещающими этот спектакль, многочисленные миссионеры распространяли экземпляры Библии или брошюры, излагающие теорию эволюции. Проповедники призывали читать Священное Писание, по меньшей мере, в течение недели или же предлагали «сорок дней молитв», чтобы стать «воплощением кротости», с которым согласится поговорить Бог. Некий Дик Картер бегал по улицам, заявляя, что он — единственный человек со времен Жанны д'Арк, способный общаться с Богом. Какие-то чудаки пытались убедить слушателей в том, что земля плоская. Некий факир заявил, что он устойчив к укусам ядовитых змей. И повсюду, как неотъемлемая часть любых американских зрелищ, продавцы hot dogs (горячих сосисок) и лимонада.

Брайан против Дарроу

Цирк или важная дискуссия? Естественно, ученые и теологи поспешили прибыть в Дейтон и высказать свою точку зрения. Но, по правде говоря, то, чего ожидали больше всего, — это не дуэли между сторонниками и противниками теории эволюции, а поединка между Брайаном и Дарроу. Кларенс Дарроу, которому помогали Дадли Филд Малоун и Артур Гарфилд Хейс, защищал Скопса. Знаменитый адвокат, известный своими либеральными взглядами в течение четверти века, Дарроу был одновременно звездой американской адвокатуры и известным поборником прогрессизма. Уильям Дженнингс Брайан трижды неудачно баллотировался кандидатом в президенты, был государственным секретарем с 1913 по 1915 год. Брайан — блестящий оратор, способный даже без помощи микрофона «зажечь» тысячную аудиторию. Он, вдохновленный идеями популизма конца XIX века, защищал интересы обездоленных фермеров и противников банков и железных дорог. Брайан олицетворял американского идеалиста, немного наивного, патриархального, был убежденным протестантом. В течение нескольких лет он полностью посвятил себя защите Библии и, даже не ожидая специального приглашения, сам предложил свои услуги по защите закона Батлера. Дарроу против Брайана, Брайан против Дарроу, потрясающий спектакль…

Столь ожидаемый поединок состоялся, наконец, 20 июля. День был жарким и душным. Судья Раулстон, председательствующий на судебном процессе, перенес заседание суда на открытый воздух. Адвокаты и члены суда позволили себе снять мантии и остаться в сорочках с коротким рукавом. Журналисты, старающиеся не упустить ни одной пикантной детали, стали серьезно обсуждать, у кого — Раулстона или Дарроу — самые красивые подтяжки. Было отмечено, что секретарши суда носят чулки, как горожанки. Собралась огромная толпа слушателей, более многочисленная, чем обычно. Фермеры Теннесси на старых повозках или подержанных «фордах» поспешили на судебный процесс, желая все увидеть и услышать.

Накануне этой знаменательной даты соперники бросали друг другу чудовищные обвинения. Брайан утверждал, что Дарроу думает только о том, как «осквернить Библию». Дарроу заявлял в ответ, что он выступает против «тупой религии» Брайана. Но в этот день, 20 июля, Брайан был приглашен в качестве свидетеля как эксперт по Священному Писанию. Дарроу, с Библией на коленях, стал задавать Брайану вопросы о смысле библейских утверждений. Ответы Брайана обезоруживали своей упрощенностью. Да, Брайан верил всему, что было сказано в Библии: тому, что Иона [68]побывал в чреве кита, что Иисус Навин» остановил солнце, как верил истории о Вавилонской башне и дате Всемирного потопа. Он подтверждал, что Бог сотворил мир в 4004 году до рождения Иисуса Христа, а Всемирный потоп произошел в 2348 году до новой эры. Ева? Она была создана из ребра Адама. Затем Дарроу окончательно поставил противника в тупик вопросом: «Вы утверждаете, что, согласно вашим убеждениям, не было никакой цивилизации, которая была бы старше пяти тысяч лет?» И Брайан невозмутимо бросил в ответ: «Никаких убедительных доказательств этому я не нашел». Немедленно от аргументации противники перешли к прямым обвинениям. Дарроу воскликнул, что он хочет «развенчать фундаментализм…, помешать святошам и невеждам господствовать в системе образования США!». Брайан, буквально задыхаясь от гнева, подскочил и показал кулак Дарроу, желая «защитить Божье слово от ужасного безбожника, самого крупного агностика Соединенных Штатов».

Это было последнее публичное выступление Брайана. 26 июля, находясь еще в Дейтоне, он внезапно умер. «Как мученик за веру», — заявляли его друзья. «Не пережив унижения своего поражения», — утверждали другие. В самом деле заявления Брайана, насколько искренни они бы ни были, вызывали улыбку у многих американцев и иностранцев.

А как же процесс? Скопе был признан виновным и оштрафован на 100 долларов. «Это справедливо!» — восклицали противники теории эволюции. Раз закон Батлера был ратифицирован, его следует применять. «Тем лучше», — заявляли также сторонники дарвинизма. Это позволяет подавать апелляционную жалобу, и от одной процедуры к другой дело, в конце концов, достигнет Верховного суда Соединенных Штатов. В действительности дело было прекращено намного раньше. Верховный суд штата Теннесси решил в январе 1927 года, что хотя закон Батлера и согласуется с Конституцией штата, но судья Раулстон превысил свои полномочия, присудив Скопсу штраф в 100 долларов. В сущности, закон не был предназначен для применения, об этом говорил уже губернатор. Поэтому это был процесс «одураченных». Победители ничего не выиграли, а побежденные ничего не потеряли. И только Скопе, ставший теперь слишком знаменитым, чтобы оставаться рядовым преподавателем, обреченный напоминать об «обезьяньем процессе», оказался жертвой этих событий.

Фундаментализм

Чтобы понять этот героико-комический эпизод, следует объяснить, что такое фундаментализм. Это идеологическое религиозное течение родилось в XIX веке, но сам термин стал использоваться только накануне Первой мировой войны. Фундаментализм зиждется на пяти основных доктринах: Священное Писание, вдохновленное Богом, не может содержать каких-либо ошибочных утверждений; Христос рожден Святой Девой и обладает божественной природой; Он распят на кресте во имя искупления человеческих грехов; Он воскрес; Он снова вскоре вернется на землю.

По существу, фундаменталисты боролись с либеральной интерпретацией Библии. Именно поэтому для многих фундаментализм сводился к следующему. «Фундаментализм, — писал один из его защитников, — антитеза модернистской критической теологии. Модернизм подвергает Священное Писание человеческому суждению. По мнению модернистов, человек может отбросить какую-нибудь часть Священного Писания, заявив, что она не была продиктована Богом, что от нее нет никакой пользы и что она даже нежелательна, а другую часть Библии он принимает, заявляя, что она исходит от Бога, так как ее содержание ему нравится, а ее проповеди его вдохновляют. Фундаментализм, напротив, считает Библию высшим и непререкаемым авторитетом веры и жизни. Ее учения отвечают на все вопросы…, ее рекомендации отвергаются только безбожниками, материалистами, аморальными людьми. Фундаменталисты утверждают, что Священное Писание раскрывает тайны мироздания, Церковь наставляет и даже сама наука подтверждается или отвергается в соответствии с ясными учениями Библии».

Фундаментализм отвергает научные методы, применяемые при изучении Библии или при анализе природных явлений.

Конфликт между модернистами и традиционалистами поначалу разгорался внутри Церкви. Конгрегационалисты и методисты Севера США в основном отличались либеральными взглядами, а баптисты и сторонники других религиозных течений Юга были убежденными фундаменталистами. Во многих случаях разгоралась откровенная борьба между приверженцами противоположных убеждений. Ситуация стала очень тревожной. Доносы, отлучение от Церкви, раскол, распространяемые прокламации всех видов следовали одно за другим.

Символом протестантизма, еще более, чем прежде, раздираемого противоречиями, стал Гарри Эмерсон Фосдик. Он был либеральным баптистом, проповедующим среди пресвитерианцев Нью-Йорка. Изгнанный со своего поста фундаменталистами, он несколько позже возглавил церковь, открытую для представителей любой веры; эта церковь была построена в Нью-Йорке на пожертвования Джона Д. Рокфеллера.

Фундаментализм — это не просто теологические споры. Это прежде всего тенденция, которая приобретает все больший размах после 1919 года. В тот момент, когда завершилась конференция по перемирию в Париже, 6500 фундаменталистов собрались в Филадельфии. «Пробил час быстрого роста нового протестантизма», — заявил один из их лидеров. Если позволить модернистам продолжать свою активность, то протестантизм обречен на смерть, а грешники, не способные найти путь к искуплению грехов, будут продолжать грешить еще в большей степени, считали они. Необходимо покаяться, отбросить дьявольские ухищрения «новой» религии, снова обрести веру наших предков. Все, что каким-либо образом ослабляет нашу веру, отвратительно: кино, спиртные напитки, автомашины, поскольку они отвлекают нас от церкви, иммигранты, так как они в большинстве своем католики; коммунисты и анархисты, так как они пытаются создать цивилизацию материалистов.

Пастор из Луизианы удачно сформулировал подобные умонастроения: «Я сказал бы, что модернист в составе правительства — это анархист или большевик; в науке — ЭВОЛЮЦИОНИСТ; в деловом мире — коммунист; в сфере искусства — футурист; в музыке — это любитель джаза, а в религии — это атеист и безбожник».

В это тревожное после войны время происходили странные вещи. С 1917 по 1918 год официальная пропаганда сражалась против германского влияния. А кто, по мнению фундаменталистов, внес существенный вклад в толкование Библии, в научное изучение Библии, если не немцы? В 1919 году немецкая угроза сменилась «красной опасностью». Нельзя допустить, считали фундаменталисты, чтобы большевики оказали пагубное влияние на протестантизм.

Фундаментализм был наиболее сильным на Юге США в так называемом Bible Belt (поясе Библии), где Теннесси был одним из звеньев. Это религиозное течение проявлялось также и на Севере, на атлантическом побережье, в Калифорнии, на Среднем Западе. Сельская местность, где религиозные настроения были более консервативны, была охвачена фундаментализмом больше, чем города. Но Лос-Анджелес, Филадельфия, Сан-Франциско, Нью-Йорк стали также бастионами фундаментализма, а мэр Чикаго адресовал фундаменталистам послание, проникнутое симпатией. Андре Зигфрид сообщал, что в 1921 году «в Массачусетсе лектор из Финляндии, осмелившийся пошутить над Библией, был осужден за богохульство». И другие штаты также проявляли откровенную нетерпимость к безбожникам и даже к евреям.

Антиэволюционизм

А между тем основным противником фундаментализма была теория эволюции, «единственная угроза религии, появившаяся в последние 1900 лет», — как заявил Брайан. Почему? Потому что дарвинизм символизировал модернистское течение. Его связывали одновременно с атеизмом, безнравственностью, развалом семьи, немецким милитаризмом и большевизмом. Эволюция — это лозунг, это худшее из бедствий. Против этой чумы поднимается крестовый поход, а его главный знаменосец — Брайан, отдающий этой борьбе все силы, пишущий книги и статьи, выступающий с бесчисленными лекциями. Возникают организации, целью которых было разбить врага: Лига против эволюции, американские крестоносцы Библии. Эффективную помощь оказывают талантливые проповедники, как, например, Билли Сандей. Против теории эволюции выдвигаются три главных обвинения. Первое касается теологии. Или человек действительно происходит от обезьяны, и в этом случае его история — это непрерывное развитие. Тогда нет больше греха, нет и искупления грехов. Или человек создан Богом, как сказано в Библии. Его грехопадение предвещает день, когда он будет спасен.

Секретарь Лиги против эволюции так излагал свою точку зрения: «Любой честный человек понимает, что признать эволюцию — это значит отказаться от библейского учения о божественном творении мира и человека; но тогда нужно одновременно отказаться и от свидетельства Иисуса о том, что Священное Писание создано по Божьему вдохновению; в этом случае следует отказаться и от божественной природы самого Иисуса, и от того факта, что Он — Искупитель. И тогда мы оказываемся без Спасителя, в ночи наших грехов».

Второе обвинение носит научный характер. Теория эволюции — это гипотеза, пока ничем определенно не подтвержденная. Она пока не относится к научным достижениям. Один профессор теологии, лютеранин, например, считал, что вертикальное положение человека опровергает теорию эволюции. Ведь только человек стоит вертикально. Это означает, что он создан по образу Бога. Дополнительное доказательство: человек, молящийся Богу, обращает свой взор к небесам. Остается третье обвинение. Эволюционисты настроены враждебно по отношению к Америке и продались международному коммунизму. Наши предки основали колонию в Плимуте, найдя в Библии принципы ее организации. Они не подвергали сомнению ни Священное Писание, ни Воскресение Христово, они исправно ходили в церковь. Сомневаться в истинах, изложенных в Библии, — это выступить против первых американцев, а значит, пытаться подорвать фундаментальные основы государства.

Образование как поле сражений

Страх заговора стал преобладающим в умонастроениях американцев. Эволюционисты были уверены, что фундаменталисты намерены сначала взять под контроль процесс обучения, а затем и культуру. Их противники подняли скандал, утверждая, что интеллектуалы и особенно преподаватели развращают молодежь.

И снова Брайан — на переднем фланге сражения. Он рассказывает историю о ребенке, родившемся в христианской семье. Мать обучила его молитвам. Он стал обращаться к Богу, посещал воскресную церковную школу, внимательно слушал пастора. Его вера в Библию была безоговорочной.

«Затем он начал учиться в колледже, где профессор посоветовал ему прочесть книгу из шестисот страниц, в которой анализируется сходство между человеком и животными. Он обратил внимание на то, что мочка уха человека идентична мочке уха орангутанга, а также на мышцы, идентичные тем, что позволяют лошадям шевелить ушами. Затем ему объяснили, что то, что существует в сознании человека, существует в миниатюре и в сознании животного. А поведение, нравы? Его заверили, что развитие нравственного сознания можно объяснить, не прибегая к Божьей помощи. Никакого упоминания религии, единственной основы морали; никаких ссылок на чувство ответственности перед Богом — ничего, кроме трезвого, оторванного от жизни материализма. Дарвинизм превращает Библию в книгу историй и низводит Христа до уровня человека. Он приписывает вашей семье, и по материнской, и по отцовской линии, одного предка — обезьяну. Преподаватель дает студенту новое генеалогическое древо, которому миллионы лет, с корнями в воде (морские животные); он заставляет студента блуждать в кромешной тьме, без света, который указал бы путь, без компаса, способного направить его, без карты океана жизни» (Bryan W.In His Image. New York, Fleming h. Ravell, 1922. Pp. 111–112).

И не только Брайан высказывался в таком духе. Один проповедник выступил против методов обучения в университете Оклахомы. «Это «деньги красных» советского происхождения, которые финансируют подобное преподавание», — утверждал он. Другой проповедник выражал сомнения в мужских достоинствах профессоров, слишком женоподобных, чтобы посметь утверждать, что они хотят уничтожить «веру наших сыновей и дочерей». А проповедница из Техаса заявила, что преподаватели теории эволюции совершают грех, более тяжкий, чем убийство. «Убийца, — объясняла она, — убивает личность физически; а преподаватель-эволюционист разрушает его душу».

Эти повторяющиеся резкие выступления против преподавания теории эволюции свидетельствуют о переменах, произошедших в американском обществе. В двадцатые годы образование рассматривалось как необходимость. Без образования — более низкая заработная плата, отсутствие перспективы карьерного роста. Общество, ставшее технологическим, больше нуждается в умах, чем в руках. Нужно принадлежать к секте мракобесов, чтобы воскликнуть: «Спасибо, Господи. Я не образован. Слава Богу!» И нужно еще быть Брайаном, чтобы провозглашать наиболее топорный антиинтеллектуализм: «Когда я начал сражаться против теории эволюции, один служитель культа сказал мне, что мыслящий человек не может быть согласен со мной. Я ответил ему, что только 2 процента населения имеют высшее образование, а 98 процентов остальных еще имеют душу».

Но подобные мнения не отражали подлинного настроения американцев. Статистика убедительно свидетельствует об этом. В 1900 году в США насчитывалось 284 683 студента высших учебных заведений, а в 1930-м — 1 178 318, что соответствует росту в 314 процентов, тогда как население увеличилось на 62 процента. В средних учебных заведениях число учащихся возросло с 630 048 до 4 740 580, к которым следует прибавить еще 24 миллиона детей начальных школ (Recent Social Trends, І. P. 329). Каждый второй ребенок продолжал образование в среднем учебном заведении; а один из семи — в высшем. Рост числа учащихся, естественно, привел к увеличению числа преподавателей, которых к 1930 году насчитывался уже миллион.

Менялись и методы преподавания: учеников теперь меньше принуждали запоминать, их старались научить анализировать, прививали вкус к критическому мышлению, к экспериментам. Больше ничего не считалось определенным a priori. Но если скептицизм — это достоинство, что тогда остается от религиозной веры? Настало время, заключали фундаменталисты, снова вернуть Америку к Библии, Христу и конституции. Религия практически исчезла из школьных программ. А следовательно, подорваны фундаментальные основы морали. Более того, начали преподавать теорию эволюции. Это уже антирелигиозная форма. И где, в этом случае, принцип разделения Церкви и государства? Если налогоплательщики больше не контролируют образование — священный принцип образа жизни на местах в США, если они не могут больше решать, какие предметы следует преподавать и как именно, то это означает конец американской свободы, и время тирании уже не за горами. У фундаменталистов нет никаких колебаний. Крестовый поход против эволюции — это борьба за демократию, за свободу вероисповедания, короче, это «наивысшая форма патриотизма».

Их союзником стало законодательство. Всеми возможными средствами, любыми методами убеждения они разворачивают кампанию за принятие закона, запрещающего преподавание дарвинизма. Они начали ее в Кентукки в 1922 году, а на следующий год добиваются первой победы в штате Оклахома. Несмотря на отрицательное влияние процесса в Дейтоне, закон штата Теннесси был поддержан в штатах Миссисипи и Арканзас. Несколько позже к ним присоединилась Флорида. Все штаты Юга страны… Но и в других штатах начинают обсуждать проекты сходных законов, хотя пока и не принимают их. Школьные комиссии штатов Калифорния и Северная Каролина запрещают школам преподавать дарвинизм.

С 1921 по 1929 год 27 проектов закона были предложены в 20 штатах. Более строгий контроль школьных учебников вводится в штатах Нью-Йорк, Висконсин, Орегон, Техас и Миссисипи. В пяти штатах законы запретили учебники, которые были расценены как подстрекательские или клеветнические по отношению к предкам, нации или ее традициям. Более того, с 1921 по 1923 год штат Нью-Йорк стал требовать у преподавателей сертификат квалификации, свидетельствующий о моральных качествах, их лояльности по отношению к правительству, о консервативных политических взглядах. [69]

Тем не менее следует добавить, что 1925-й стал годом, когда начался закат фундаментализма. Ученые, действительно, объединились для борьбы с мракобесием, тем более что научные достижения и их использование буквально революционизировали экономику, образ жизни и мышление американцев. Выступления ученых были эффективны, причем, будучи враждебны всякому фанатизму, они в то же время не носили антирелигиозного характера. Преподаватели, осознавая, что их свобода находится под угрозой, реагировали так же активно и при этом успешно пользовались тем, как представили себя фундаменталисты на суде в Дейтоне. Многие представители религиозных кругов тоже считали, что протестантизм ничего не выигрывает от подобного фанатизма. Однако все это отнюдь не привело к исчезновению последних следов фундаментализма. Местные законы и общественное мнение сопротивлялись гораздо дольше, чем это можно было бы вообразить. Опрос, проведенный в 1941 году, выявил, что один преподаватель из трех все еще боится публично заявить, что он сторонник теории эволюции.

В конце концов, Джон Т. Скопе олицетворял нечто большее, чем просто фарс. И это не борьба сельской местности с городами или бедных с богатыми. Это, скорее, противостояние Америки, сопротивляющейся переменам, и Америки, где глубокие преобразования шли полным ходом. Протестантизм предоставил идеальную арену для военных действий.

Возрождение Ку-клукс-клана

Ку-клукс-клан — это «яростные проявления ненависти», «наиболее острая форма протестантского национализма», это «умонастроение»… Все эти формулировки Андре Зигфрида справедливы. Ку-клукс-клан — это символ американской нетерпимости, к счастью, не слишком распространенной, но, к сожалению, периодически возрождающейся.

Клан возродился в то время, когда на экранах страны появился фильм Дэвида У. Гриффита «Рождение нации». Это совпадение не случайно. Фильм вышел на экраны 3 марта 1915 года. В нем был изображен Юг после окончания гражданской войны, где царила разруха, бесчинствовали пьяные солдаты, спекулянты и мошенники, где хозяйничали бывшие чернокожие рабы. И только рыцари Клана смогли навести порядок, преследуя преступников всех мастей и спасая невинных.

Ку-клукс-клан был основан в 1866 году. Он обладал огромным влиянием только на Юге, а главной его целью было воспрепятствовать установлению верховенства чернокожих над белым населением. Три года спустя Клан был официально распущен, поскольку отдельные его члены перешли к крайним мерам, проявляли чрезмерную жестокость, а руководители Клана не хотели их покрывать. На самом деле, стало очевидно, что верховенству белых больше ничто не угрожало и что старый социальный порядок сохранится, адаптируясь к упразднению рабства.

Прошло полвека, когда появился фильм Гриффита, взбудораживший американцев. Его посмотрели 50 миллионов зрителей, и он принес гораздо большую прибыль, чем знаменитый фильм «Унесенные ветром». Рассказывают, что наибольшим успехом он пользовался на Юге, публика буквально вопила от восторга, а для клановцев и их союзников фильм стал культовым.

В Атланте, штат Джорджия, один из зрителей проявил особый интерес к «Рождению нации» и смотрел его многократно во время трехмесячной демонстрации фильма. Это был тридцатипятилетний Уильям Джозеф Симмонс, сын сельского врача. После участия в войне на Кубе [70]на него снизошло просветление, и он стал проповедником епископальной церкви методистов Юга. Кроме того, он начал изучать историю Юга. В ноябре 1915 года Симмонс с шестнадцатью компаньонами создает общество памяти Ку-клукс-клана. Новые рыцари, защитники «Невидимой империи», принесли присягу на Библии под сенью флага со звездами, на фоне пылающего креста.

Таково было начало. А затем Симмонс, называемый colonel (полковник), как все уважаемые граждане Юга, тут же присвоил себе титул «великого мага». Штат Джорджия признал легальное существование ассоциации. Симмонс сочинил устав организации на пятидесяти четырех страницах, назвав его Kloran (Клоран). Расходы пока превышали доходы, и дефицит пополнялся самим магом. В 1920 году Клан существовал в Атланте, Мобиле, Бирмингеме, Монтгомери. Он вмешивался в конфликты на производстве, объявляя войну «нерадивым работникам» и «дезертирам». Местные ячейки Клана были еще очень слабы. Насчитывая в целом две тысячи членов, был ли Клан национальной организацией? Конечно, нет. Более того, эти небольшие организации на Юге, тайные и патриотические, были обречены на скорое исчезновение.

Подлинной удачей Симмонса была встреча с Эдвардом Янгом Кларком и Элизабет Тайлер, очень энергичными людьми, которые уже вели кампанию за вступление в общество Красного Креста и Антисалонную лигу. В июне 1920 года Симмонс, Кларк и Тайлер объединились. Кларка стали называть kleagle, вербовщиком, добавив определение «имперский», что придавало ему национальную ответственность. Его миссия — вербовать, с помощью мадам Тайлер, новых членов Клана. Вступительный взнос составлял 10 долларов, из которых 2,5 доллара получал вербовщик.

Кларк обладал даром организатора. Он окружил себя энергичными вербовщиками, разделившими страну на участки. Методы работы были эффективны и безошибочны. Каждый вербовщик в своем округе начинал с визита к пастору, предлагая ему членский билет и брошюры Клана. Вербовщики связывались с масонскими ложами, различными патриотическими группировками, клубами. Они могли продемонстрировать также пропагандистский фильм. Наконец, лозунги Клана были простыми и убедительными. «Необходимо, — заявляли они, — защищать «стопроцентный американизм»». ««Фундаментальные основы религии» находятся под угрозой. Во что превратится в эту тревожную эпоху, когда с такой скоростью раскрепощаются нравы, «женская непорочность»?» И совершенно очевидно, что «справедливые законы» подвергаются глумлению. Добропорядочные граждане должны сами защитить американское общество.

Речи вербовщика звучали тем более убедительно, что каждый новый член Клана приносил им четыре доллара. Две третьих вступительных взносов шли вербовщикам. Что еще привлекало многих американцев, так это несколько таинственный, хотя и понятный набор терминов членов Клана. Klectoken (взнос) — это token (жетон) для Клана. Kleagle (вербовщик) — это eagle (орел) Клана. Kloran — это святая книга, Коран клана и т. д. А кроме того, титулы, обряды, сама атмосфера, царящая в Клане, создавали у его членов ощущение братства. Национальный съезд назывался klovoka- tion-, а простое собрание — konklave. Klammern (члены Клана) вели между собой klonversations (беседы). Они обменивались друг с другом словами, не имеющими никакого смысла, но это впечатляло. «Котоп», — говорил один. «Поток», — отвечал ему другой. А затем члены Клана вместе пели klodes.

Одетые в белые балахоны с капюшонами (этот наряд стоил 40 долларов и продавался руководителями подразделений), члены Клана были наделены почетными званиями. В каждом штате во главе Клана стоял «Великий дракон», первичные ячейки Клана возглавляли «Циклоны», а во главе ячеек округа стоял «Великий титан». В каждой ячейке был klatiff — вице-президент; klokard — оратор; kludd — капеллан; kligrapp — секретарь; klabee — казначей; kladd — технический секретарь; klagaro — привратник внутри; klexter — охранник снаружи. Каждый штат — это королевство, поделенное на восемь доменов, во главе каждого из которых — Grand Goblins (Дух тьмы).

Клан утверждал, что его структуре и философии присущ дух братства. Каждый член Клана получал газеты, брошюры, мог распознать собрата по определенным условным знакам, не доверял чужакам. Sanbog — это предупредительный знак: Strangers are near. Be on guard («Посторонние рядом. Будь осторожен»). Ребячество? Возможно. Но это делало жизнь не такой мрачной, тусклой и давало каждому ощущение собственной значительности и общности.

Как бы то ни было, результаты были фантастические. За 18 месяцев Кларк и Тайлер привлекли 100 тысяч новых членов Клана. В годы наибольшего своего процветания (1923–1924) Клан объединял около 2 миллионов американцев, хотя по другим оценкам их насчитывалось от 1 до 9 миллионов. По сведениям Элен и Роберта Линдов, Клан «обрушился на Мидлтаун словно ураган», где за несколько месяцев к Клану присоединились 3500 новых членов. Но исследования социального и географического происхождения членов Клана обнаруживают существенное различие между Кланом конца XIX века и нынешним.

В двадцатые годы половина членов Клана проживала в городах с населением более 50 тысяч жителей и 32 процента — в городах, где насчитывалось более 100 тысяч жителей. Таким образом, это явление было исключительно городским. Настоящими центрами Клана были Индианаполис, Дейтон (штат Огайо), Портленд, Янгстаун, Денвер, Даллас. В Чикаго 20 ячеек объединяли 50 тысяч членов, в Нью-Йорке насчитывалось 16 тысяч членов, в Филадельфии — 35 тысяч, Лос-Анджелесе — 18 тысяч, Акроне — 18 тысяч, Цинциннати — 15 600, Атланте — 20 тысяч. [71]В городах члены Клана представляли низший средний класс: служащие, рабочие, не состоящие в профсоюзах, мало оплачиваемые, не имеющие высокой квалификации, многие из них примыкали к баптистам или методистам. В этом случае они были одновременно и членами Клана, и фундаменталистами. Но это не всегда было именно так Если члены Клана практически всегда были фундаменталистами, фундаменталисты, в свою очередь, далеко не всегда вступали в Клан. Более того, многие из вступивших в Клан в этих городах, прибыли туда сравнительно недавно из небольших городов или из сельской местности.

Короче говоря, средний член Клана представлял собой человека, стремящегося подняться по социальной лестнице, приобщиться в ближайшем будущем к новому американскому образу жизни: иметь «форд», телефон, радио, возможно, свой дом… Он был приверженцем философии, основанной на труде, экономии, строгих нравах. А затем, по различным причинам, ему пришлось испытать неудачи, преодолевая многочисленные трудности. Он не мог понять — почему? И тогда на его пути появляется kleagle (вербовщик), объясняющий ему, откуда происходят все его несчастья, и предлагающий помощь в рамках братской ассоциации. Эта поддержка стоит всего 10 долларов. Действительно, совсем небольшая цена, позволяющая избежать отчаяния.

Любопытно также географическое распределение членов Клана. В 1924 году 40,2 процента проживали в штатах Индиана, Огайо, Иллинойс. В Миннесоте, Айове, Небраске, Канзасе, Миссури, Мичигане и Северной Дакоте их пропорция снижалась до 8,3 процента. Она составляла 6,1 процента в штатах Дальнего Запада и 3,7 процента в штатах атлантического побережья (от Мэриленда до Мэна). На Старом Юге — 16,1 процента, а на Юго-Западе (Техас, Оклахома, Арканзас, Луизиана, Новая Мексика, Аризона) — 25,6 процента. Распределение по штатам подтверждает эти сведения. Среди пятнадцати штатов, где было наибольшее число членов Клана, три штата — на Старом Юге, три — на Юго-Западе. Возглавляет список штат Индиана (где насчитывалось 240 тысяч членов), затем Огайо (195 тысяч), Техас (190 тысяч), Пенсильвания (150 тысяч), Иллинойс (95 тысяч), Оклахома (95 тысяч), Нью-Йорк (80 тысяч), Мичиган (70 тысяч), Джорджия (65 тысяч), Флорида (60 тысяч), Нью-Джерси (60 тысяч), Алабама (55 тысяч), Орегон (50 тысяч), Калифорния (50 тысяч), Луизиана (50 тысяч) и т. д. Как свидетельствуют эти цифры, Клан не был сконцентрирован на Юге. Это позволяет понять сложность его программы: защита превосходства белого населения, да, но также и антисемитизм, ксенофобия и антикатолицизм.

Против католицизма

Клан заявлял, что Америка — протестантская страна и намерена таковой оставаться. Его члены придерживались буквального толкования Библии и традиционной религии, вступая в борьбу со всем, что связано с модернизмом. По их мнению, короткие юбки или платья, флирты и современные танцы, увлечение алкогольными напитками, раскрепощение нравов — все это подрывало фундаментальные ценности страны, американские традиции. Защищать строгий протестантизм, по мнению Клана, — значит демонстрировать непримиримую враждебность по отношению к католицизму.

Об этом свидетельствует следующее заявление: «Любой преступник, любой игрок, любой мошенник, любой распутник, любой мужчина, подрывающий репутацию девушки или угрожающий существованию семьи, любой мужчина, позволяющий себе бить жену, любой продавец наркотиков, любой, работающий на «черном» рынке, любой коррумпированный политический деятель, любой католический священник или язычник, любой адвокат, занимающийся темными делами, любой аферист, любой защитник рабства, любой содержатель борделя, любая ежедневная газета, контролируемая Римом, — все они — враги Клана. Задумайтесь над этим. На чьей стороне вы?»

Андре Зигфрид обнаружил в одном из журналов Клана, выходящем дважды в месяц, следующее невероятное утверждение: «Знаете ли Вы…, что Рим рассматривает Вашингтон как будущий центр своего могущества и заполняет католиками наши министерства? Что католическая иерархия уже в течение ряда лет закупает в нашей столице стратегические территории? Что в нашем Государственном Департаменте в Вашингтоне 61 процент служащих составляют римские католики?»

Чуть дальше — следующая интерпретация истории: «Америку открыл Эриксон…. Утверждая обманным путем, что Америку открыл Колумб, римская иерархия претендует на права, которые принадлежат исключительно северным народам, так как американский континент был открыт Лейфом Эриксоном в 1000 году».

А в Мидлтауне пастор с высоты своей кафедры сообщает следующее: «Они говорят, что не хотят папы в Италии. Обратились к Франции, но и она отказалась принять папу. Балканы тоже заявили «нет». Россия: «Никогда в жизни». Великобритания, Германия, Швейцария, Япония — все отказываются. Говорят, что католики сооружают огромный собор в нашей столице, Вашингтоне, и именно здесь и будет обитать папа» (LyndR andH. Middletown. P. 482).

Ходили слухи, что папа хотел бы создать свои подразделения в среде протестантов. Этого ему не удалось сделать; напротив, он спровоцировал тем самым появление священного союза против него, возглавил который Клан. А несколько позже в небольшом городке в штате Индиана распространился слух, что папа прибывает следующим поездом из Чикаго. Собралась огромная толпа, захватила вагоны. Единственный, кого они обнаружили, — это несчастный торговый агент, которому нетрудно было доказать, что он — не папа.

Если католическая церковь вызывала такой ужас, то это вовсе не потому, что она насчитывала в Соединенных Штатах значительное число исповедующих католичество: 20 миллионов в 1929 году, что соответствовало 16 процентам населения, причем они были распределены неравномерно, преимущественно в больших городах. В основном это были недавние иммигранты. В этом заключалось объяснение неприязни. Папа — иностранец, чужак. Он управляет как тиран иностранной Церковью. А в Соединенных Штатах он располагает пятой колонной (как ее назовут позже). Папа — враг, причем тем более грозный, что он могущественный, таинственный, агрессивный и пытается распространить свое влияние по всему миру. Общество Иисуса [72]— это «наиболее мрачная, наиболее загадочная, наиболее достойная осуждения ассоциация политических и религиозных пиратов, известных когда-либо миру». Рыцари Колумба? [73]Объединение сторонников Рима, тайно обучающее обращению с оружием и создающее склады ружей в церквах. А в католических монастырях происходит нечто ужасное. Там жестоко обращаются с молодыми девушками; им отрезают пальцы, чтобы не позволить носить кольца. То, что творят настоятели монастырей и религиозные служители под покровом монастыря, — знает только сатана. Католики — чемпионы безнравственности. В Париже американские солдаты обучились разврату, а разве Франция не католическая страна? Впрочем, о всех этих ужасах готовы свидетельствовать священники, лишенные духовного сана, а также покинувшие церковь верующие. То, что они говорят, пугает и потрясает: это порнография эпохи.

В газетах, выпускаемых Кланом, подробно описывалась роскошная жизнь Борджиа, смаковались отдельные ее детали. Фанатичные, лишенные моральных принципов и малейшего патриотизма, ответственные за убийство трех президентов Соединенных Штатов, католики должны были вызывать отвращение и неприязнь. Естественно, необходимо было, как можно скорее, закрыть католические школы. Именно поэтому Клан развернул кампанию против частных учебных заведений и добился этого, по меньшей мере, в Орегоне. В «Kloran» приведены десять вопросов, задаваемых кандидатам в члены Клана. Третий вопрос был предназначен для того, чтобы исключить католиков: «Вы, действительно, абсолютно лишены лояльности и нетерпимы по отношению к любому правительству, народу, секте, политическому деятелю, настроенным враждебно по отношению к США?» В пятом вопросе было дополнительное предостережение: «Считаете ли вы, что Соединенные Штаты Америки и их институты власти значительно выше любого другого правительства, гражданского, политического или церковного в мире?»

И, как если бы всех этих обвинений в адрес католиков было недостаточно, чтобы оправдать свою враждебность католицизму, Клан направляет свой удар против «католического голосования». Католики создают блок, политические деятели-католики во многих округах полностью доминируют, как, например, в Чикаго, Нью-Йорке и Бостоне. Но в то же время не все католики — сторонники Рима. Существуют также и добропорядочные католики. Это те, кого знают и часто встречают по соседству, в городе, на работе. Это также «старые» американцы, потомки «пионеров», прибывших в Соединенные Штаты в XVIII веке или задолго до 1890 года.

На самом деле, для члена Клана католический враг — это почти всегда мифическая фигура. Его больше воображали, чем знали его.

Против евреев

Членов Клана очень беспокоило также присутствие в стране евреев. В 1917 году их насчитывалось в США 3,5 миллиона, а в 1927-м — уже 4,2 миллиона. Восемь из десяти были выходцами из Восточной Европы или потомки иммигрантов из России или Польши. В 1930 году около 1 300 300 евреев заявили, что идиш — их родной язык. Тем не менее открывались гетто в Нью-Йорке и других крупных городах. Ассимиляция или американизация позволила многим из них осесть в пригородах.

Евреи не составляли единого, монолитного блока, поскольку среди них были как исповедующие иудаизм, так и православные и неверующие, ортодоксы и либералы, старые и новые американцы, сефарды [74]и ашкеназы [75]Объединяло их только одно — борьба с антисемитизмом. Хотя американский антисемитизм нельзя сравнивать с антисемитизмом царской России или с нацистским антисемитизмом, все же дискриминация евреев имела место: существовали квоты, более или менее явные, на принятие студентов-евреев в университеты; для евреев были закрыты клубы; редактор одного из литературных обзоров отказался опубликовать рукопись, которая, по его мнению, отражала «позицию… еврея-интеллектуала». [76]Клан, со своей стороны, не скрывал своей позиции. Его члены считали, что евреи — это чудовищные капиталисты и сомнительные социалисты-революционеры. Противоречивые упреки? Несомненно, но так ли это важно! Евреи — фанатичны в своей вере и в то же время пропагандируют атеизм. Они не стремятся растворяться в общей массе населения, чтобы быстро ассимилироваться. По правде сказать, Клан использовал тезисы, циркулирующие в США с 1870 года.

Великий маг Клана объяснял в 1926 году:

«Евреи — очень сложная проблема. Они наделены талантами и дают многое стране, в которой живут. Это особенно характерно для западных евреев, которых мы знаем уже давно. Они отличаются от нас больше своей верой, чем расой. Как только, спасаясь от преследований, они попадают в страну, они тут же стремятся ассимилироваться…. Восточные евреи, недавние иммигранты, совершенно иные. Это ашкеназы. Интересно отметить, что недавние исследования антропологов говорят о том, что это не настоящие евреи, а обращенные в иудаизм хазаро-монголы. В отличие от подлинных иудеев они настолько отличаются от американцев, что практически нет надежды, что они ассимилируются». [77]

Оставим на совести великого мага его исторические интерпретации по поводу хазар. Оставим также под его ответственность различие между восточными евреями, ашкеназами, и западными евреями (несомненно, немецкого происхождения), а также правду об ашкеназах.

Но самые нелепые истории продолжали циркулировать. В 1928 году мэр небольшого городка штата Нью-Йорк выяснял причину исчезновения одного ребенка. Беседуя с полицейским, он выдвинул гипотезу, что дело могло касаться ритуального убийства, осуществленного евреями. Полицейский начал расследование в среде евреев, которое закончилось тем, что, когда настоящий преступник был обнаружен, ему пришлось принести извинения «подозреваемым».

Другой пример: «Протоколы сионских мудрецов» распространялись среди населения, их читали и обсуждали. Генри Форд, основатель автомобильной индустрии, неоднократно ссылался на них в своей газете Deaborn Independent. Его беспокоили также махинации «международных еврейских финансистов». Долгое время он верил в то, что существует еврейский заговор, стремящийся подчинить христианский мир.

Таким образом, Клан работал на почве не совсем неблагоприятной. Восхваляя христианские ценности, он, естественно, исключал все нехристианские. Впрочем, в уставе Клана было предусмотрено, что при вступлении в Клан следует выступить на защиту «фундаментальных основ христианской религии».

Против негров

Клан продолжал защищать принцип превосходства белой расы. Он опасается угроз других рас. Так, опасность со стороны желтой расы, слухи о которой наделали много шума в начале века, все еще беспокоила определенные круги населения, особенно на тихоокеанском побережье. Угроза со стороны чернокожего населения — совсем другое дело.

Соглашаясь с тем, что чернокожие американцы не являются иностранцами в Соединенных Штатах, что они оказались здесь не по своей воле, а по принуждению, и в этом смысле они меньше угрожают «стопроцентному американизму», чем католики или евреи, Клан обращается к Дарвину, чтобы оправдать свою позицию. Со стороны тех, кто гневно отметал теорию эволюции, это выглядело забавно! Члены Клана считали, что любая раса стремится добиться верховенства.

Выживают наиболее сильные, слабые исчезают. Если белые не будут сопротивляться, то окажутся порабощенными и вымрут. Поэтому расовое равенство — это фальшивый тезис и даже опасный. Взаимоотношения между расами, в силу биологической необходимости, основаны на неравенстве. Более того, они считали, что черное население не способно развиваться. Оно может выполнять лишь вспомогательные функции и должно подчиняться белым. Нет ничего более опасного для общества, чем позволить им предаваться своим инстинктам. Негров, например, привлекают белые женщины. Это потенциальные насильники. Если они встретят сочувствие со стороны белого населения, то вскоре появится новая нация со смешанной кровью, а следовательно, нация дегенератов. Поэтому смешанные браки или союзы — miscegenation, как их называют в США, — вызывают отвращение.

Соответствовало ли это концепциям южан, переживших гражданскую войну? Да, частично. Но расизм, по мнению чернокожего населения, стал очень быстро охватывать города Севера и Среднего Запада. Это помогает понять успех Клана в этих регионах. Дело в том, что гражданская война ускорила перемещение негров с Юга. Этому способствовало и заболевание хлопковых плантаций. К тому же, по мере того как иммиграция иностранцев уменьшалась, черное население Юга все больше становилось источником дешевой рабочей силы для индустриальных районов Севера. С 1910 по 1920 год 400 тысяч негров покинули сельские местности на Юге, перебравшись в города; еще больше негров вообще покинуло Юг. В двадцатые годы более 600 тысяч негров пересекли знаменитую линию Масон — Диксон, границу между Мэрилендом и Пенсильванией, между Югом и Севером. В основном они направились в города Среднего Запада.

С 1910 по 1930 год чернокожее население Чикаго возросло с 44 тысяч до 160 тысяч, Детройта — с 6 тысяч до 125 тысяч, Индианаполиса — с 22 тысяч до 44 тысяч. В 1920 году из каждых четырех негров, живущих в Чикаго, трое прибыли из штатов Юга или Юго-Запада, особенно из сельских местностей штатов Теннесси, Алабама, Джорджия, Кентукки. Черные рабочие не занимали должности белых. В то время индустрия нуждалась в рабочих руках, и была работа для всех, в том числе рабочие места для черных, где не хотели больше работать белые. Чернокожие рабочие обитали в бедных кварталах, недалеко от кварталов, где проживали белые. Белые сами были слишком бедны, чтобы перебраться в другое место. Гетто расширялись, и их соседство отражалось на продажной цене квартир и домов, на качестве жизни окружающих их кварталов. Страх, злоба разрастались среди белого населения, и вербовщики Клана легко находили новых членов своей организации. Расовые конфликты служили разрядкой социального напряжения. Даже если Клан их и не изобретал, то ничего не предпринимал, чтобы их смягчить. Напротив, он жил этим.

Возвращение с войны чернокожих солдат экспедиционного корпуса еще больше усилило страх среди части населения. «Там» они научились владеть оружием. Не захотят ли они теперь здесь потребовать новых прав? Расовая сегрегация сохранилась во многих штатах и городах. Белые и черные должны были как можно реже встречаться, касалось ли это мест отдыха или развлечений, школ, транспорта, даже кладбищ. Федеральная столица так же не составляла исключения, придерживаясь этих правил. А что может произойти, если черные откажутся подчиняться этим запретам? Необходимо как можно скорее поставить их на место в «стране белого человека».

Если верить официальной статистике, то в 1920 году суду Линча [78]подверглись 53 негра, а в 1921-м — 59. С июня по декабрь 1919 года 25 расовых бунтов вспыхнули в разных местах, особенно в Чикаго в июле. Молодой негр купался в озере Мичиган и заплыл в зону пляжа, зарезервированного для белых. Его немедленно заставили вернуться в свою зону, бросая в его сторону камни, чтобы он плыл побыстрее. Негр утонул, хотя, казалось, камни его не задели. Черная община заявила, что он был убит. Начались яростные стычки и драки. Они продлились тринадцать дней, причем 38 человек были убиты, из них 15 белых и 23 негра, более 537 человек были ранены, а тысяча людей осталась без крова. Черные мятежи вспыхнули также в Кноксвилле (Теннесси), Омахе (Небраска), Элайне (Арканзас). К счастью, в последующие годы расовая напряженность несколько снизилась. Но в 1926 году поднялась новая волна судов Линча (линчевали 30 негров), затем наступило некоторое ослабление напряженности.

Борьба против Клана

Итак, Клан — победитель на всех направлениях? Вовсе нет. Евреи активно защищались: еврейская организация «Бнай Брит» [79]сражалась в судах за отмену законов, ограничивающих права евреев. Впрочем, и общественное мнение в целом больше склонялось к призывам к терпимости, чем к пропаганде нетерпимости. Католики тоже пытались изыскать свои методы защиты. Они объединились в солидные группы, и впервые в истории Соединенных Штатов один из католиков, Эл Смит, уже будучи губернатором штата Нью-Йорк, выдвинул свою кандидатуру в 1928 году на президентских выборах. Естественно, Эл Смит, кандидат от партии демократов, был побежден Гербертом Тувером, кандидатом от партии республиканцев. Но сам факт выдвижения его кандидатуры свидетельствует об эволюции ментальности.

Чернокожее население пребывало в наиболее сложных условиях. Перед Первой мировой войной оно начало «вставать на ноги» с помощью либерально настроенных белых, когда была создана Национальная ассоциация развития цветного населения (N.AA С.Р.), которая публиковала свою, газету, выступала в судах и имела своего глашатая в лице Уильяма Э. Дю Бойза, умеющего заставить себя слушать.

Маркус Гарвей, выходец из Ямайки, переехавший в Нью-Йорк, призывал гордиться принадлежностью к черной расе, придавал большее значение воспоминаниям об африканском прошлом и отказывался верить либерализму белых. Он даже призывал американских негров готовиться к возвращению в Африку. «Проснись, Эфиопия! — восклицал он. — Проснись, Африка! Посвятим себя благородной цели — созданию свободной и могучей нации. Пусть Африка станет сияющей звездой в созвездии наций». Черный сионизм, короче говоря… К своему несчастью, Гарвей, слишком алчный или слишком неопытный, перепутал финансы своего движения со своими собственными. В 1925 году он был приговорен к пяти годам каторжных работ. Печальный конец для пророка!

Тем не менее, помимо национализма, помимо призывов вернуться в Африку, вызывающих весьма спорную реакцию, следует признать, что чернокожее население в то время поднимало голову. Это видно по нью-йоркской сфере культуры, где отмечался «ренессанс Гарлема», затронувший и литературу, и театр, и мюзик-холлы. Несмотря на это, расовая сегрегация сохранялась; неравенство шансов тоже. Негры — все еще неполноценные граждане. Они имели право голоса, но сталкивались с огромными трудностями, чтобы им воспользоваться. В некоторых штатах и городах использовались любые способы, чтобы не допустить их на избирательные участки. Например, каждый избиратель должен был заплатить избирательный налог, чтобы обладать правом опустить избирательный бюллетень в урну, но черных избирателей не информировали о том, когда и где следует уплатить этот налог. В других местах нужно было пройти определенные тесты, прежде чем твое имя внесут в избирательные списки, но вопросы, задаваемые неграм, намного сложнее, чем вопросы белым, а проводящее тесты жюри намного несправедливей к неграм по сравнению с белыми. Когда легальных методов недоставало, использовались методы запугивания, чтобы не допустить негров к избирательным урнам. Словом, сделать еще предстояло слишком много, чтобы улучшить условия жизни чернокожего населения. (Негритянское население США: 1920 год — 9 828 000; 1930-й — 10 463 000; 1940-й — 11 891 000.) Единственное утешение, правда, заключалось в том, что в период всеобщей занятости негры смогли улучшить свой уровень жизни.

Клан сам повинен был в ослаблении своих позиций. Как любая быстрорастущая организация, он переживал «кризис роста». Эд Юарк и Элизабет Тайлер были неожиданно застигнуты «в чем мать родила» мадам Кларк. Однако Симмонс по-прежнему доверял им. Скандал приобретал еще более серьезный оборот, когда в 1922 году Кларк был арестован за то, что имел спиртные напитки, причем выяснилось, что уже не в первый раз. Определенно, это было уже слишком для защитника добропорядочности и «сухого закона»… Кларк и Тайлер ушли в отставку. Симмонс, возведенный в ранг «императора», лишился власти. Новым великим магом стал дантист из Техаса, Хайрем Уислей Эванс. Несколько позже «император» будет исключен из Клана и закончит свои дни в безвестности в мае 1945 года. А Эванс, оказавшийся хорошим менеджером, начнет управлять огромным капиталом, дающим 3 миллиона долларов дохода в год.

Братство не удовлетворяло всех, разгорались зависть и страсти. К тому же с 1921 года газеты начали вести расследование о деятельности Клана. New York World (чей хозяин — еврей, как утверждали клановцы) опубликовал сведения о жестоких методах и о финансовых операциях Клана. Клан пережил эти первые атаки. Он даже участвовал в политической жизни. Кандидат, которого поддерживал Клан в Техасе, был избран в 1922 году. Губернатор штата Оклахома, решивший бороться с Кланом, был снят с поста по решению законодательной ассамблеи. Клан еще обладал сильным влиянием в Калифорнии, Орегоне, Индиане. Он сыграл решающую роль во время выборов кандидата в президенты на съезде демократической партии в 1924 году: делегаты съезда разделились на два лагеря, и борьба была настолько напряженной, что понадобилось 103 тура, чтобы определить кандидата от демократов, под держиваемого Кланом. Несомненно, как отметил Андре Зигфрид, что, «добившись власти, тайное общество теряет свою силу, утрачивая свою таинственность». Кино, радио и клубы поспешили способствовать ослаблению Клана, тогда как прежде частично обеспечивали его успех.

Другая причина ослабления представляется более убедительной. Американизм, проповедуемый Кланом, был достаточно расплывчатым и туманным. Его стоило бы назвать лучше национализмом, если не обманом. Американцы надеялись, по крайней мере 2 миллиона из них, найти в нем философию своей жизни. Однако иллюзия была недолгой. С 1925 года начался закат Клана. Он продолжал существовать с переменным успехом в тридцатые годы. Эванс покинул свой пост в 1939 году, а его преемник провозгласил в 1944-м роспуск второго Клана. Впереди было возрождение третьего варианта Клана, более слабого, но причиняющего столько же беспокойства…

Иммиграция как угроза для Соединенных Штатов

И все же доктрина Клана в одном из пунктов совпадала с мнением большинства. Это касалось иммиграции. По правде сказать, всегда находились американцы, требующие строго регламентировать въезд иностранцев на территорию страны. Не удаляясь далеко в историю, можно напомнить, что накануне гражданской войны партия Know-Nothing («Ничего не знаю») довольно грубо выступала против ирландских иммигрантов. В последующие годы, при строительстве трансконтинентальной дороги, возникла потребность в китайских кули, [80]но с 1882 года их иммиграция в Соединенные Штаты была запрещена. Первое серьезное нарушение в политике приема иммигрантов. В 1906 году возникли серьезные волнения в Калифорнии против японцев. Их не постигла та же участь, что китайцев, так как Япония стала более могущественной, более грозной империей, чем Китайская империя. Однако это не помешало заключить «джентльменское» соглашение в 1907–1908 годах, согласно которому США отказывались от приема японских рабочих без профессиональной квалификации.

Тем не менее в то же время волна европейских иммигрантов хлынула в Нью-Йорк, Бостон и Филадельфию. С 1890 года это перемещение населения отличалось характерной чертой. Основную массу иммигрантов составляли католики или евреи, прибывающие из России (включавшей тогда часть Польши и прибалтийские страны), из Италии, средиземноморского бассейна; все они не владели английским языком и начали создавать этнические или национальные гетто. Первыми забили тревогу профсоюзы. Эти низкооплачиваемые иммигранты, сами того не желая, подрывали забастовки, соглашаясь на любые условия работодателей и тем самым составляли прямую угрозу американским рабочим. Солидарность рабочего класса оказалась слабее этнической вражды. Каждый экономический кризис усиливал напряженность и способствовал возрождению требований об ограничении иммиграции.

В то же время интеллектуалы Новой Англии, подхватившие эволюционистские и несколько расистские теории, циркулирующие в Германии и Великобритании, стали говорить о расах, одни из которых устойчивые, солидные (скандинавы, немцы, британцы), а другие вырождающиеся (славяне, латиноамериканцы, азиаты). Инициативные группы развернули соответствующую кампанию. В 1896 году, по инициативе сенатора Генри Кабота Лоджа, Конгресс США принял проект закона, запрещающего въезд в Соединенные Штаты каждому, кто был не способен прочесть сорок слов. Президент Кливленд наложил вето на этот literacy test (литературный тест). Дискуссия по этому вопросу вновь возникала в 1898 году, в 1902-м и в 1906-м. Напрасно. Президент Тафт наложил вето на подобный законопроект в 1913 году, а президент Вильсон — в 1915-м. Короче говоря, запрещалось въезжать в страну преступникам, рабочим без контракта, анархистам, многоженцам, умственно больным, страдающим физическими недостатками, бедным без средств к существованию, туберкулезным больным, проституткам, профессиональным попрошайкам. Всем остальным, а это включало почти всех кандидатов в иммигранты, был разрешен свободный въезд в страну. Американская федерация труда и ее президент, Самюэль Гомперс, протестовали против подобной сверхтерпимости. Национальная ассоциация промышленников, напротив, рукоплескала. Тупиковая ситуация?

Война вызвала изменение в расстановке сил, способствуя развитию национализма, провоцируя ненависть к Германии и, в более широком смысле, ко всему, что не «лояльно» к Соединенным Штатам, она создала новый климат в обществе. В 1917 году, несмотря на вето президента Вильсона, «литературный тест» был принят. К списку тех, кого не допускали в страну, добавили алкоголиков, бродяг, физически слабых людей, азиатов (исключение сделали для японцев). Каждый взрослый кандидат в иммигранты должен был уметь прочесть небольшой отрывок на английском и на иностранном языке.

Таким образом, отношение к иммигрантам изменилось. И все же нельзя изображать ситуацию в черном свете. Для нынешних иммигрантов, выходцев из Европы или Латинской Америки, преграды были не слишком высокими. До конца 1918 года война значительно приостановила передвижение населения. Но оно снова началось с наступлением мира. В 1919 году 141 132 иммигранта прибыли в Соединенные Штаты; в 1920-м — 430 001; в 1921-м — 805 228. Последние цифры следовало бы проанализировать. 81 процент составляла иммиграция из Европы. Конкретней: из стран Северо-Западной Европы (Великобритании, Ирландии, Скандинавии, Бельгии, Нидерландов, Франции) — 16,36 процента; из Центральной Европы (Германии, Польши, Чехословакии, Югославии, Венгрии, Австрии) — 22,22 процента; из Восточной Европы (СССР, балтийских стран, Румынии, Болгарии) — 5,33 процента; из стран средиземноморского региона Европы (Италии, Испании, Греции, Португалии) — 37,09 процента. Один иммигрант из четырех был итальянцем, один из четырех — славянином. Предвоенные настроения вспыхнули снова.

Расовые теории

По стране стали распространяться псевдонаучные идеи, при этом использовались самые разнообразные формы. Это были и брошюры ограниченного тиража, предназначенные для убеждения интеллектуалов, и статьи в газетах, делающие общедоступными довольно сложные умозаключения, а также словесная пропаганда, в которой особенно преуспел Клан…

Все служило тому, чтобы усилить ксенофобию. После антигерманской пропаганды наступило время разочарования в результатах перемирия, начались обвинения европейцев в адрес «Дяди Сэма», жаждущего вернуть деньги, предоставленные им своим «союзникам». Американцы не понимали, в чем их упрекают. Со своей стороны, они говорили о неблагодарности европейцев. Страх перед «красными», дело Сакко и Ванцетти и многое другое указывало на связь между проблемой иммиграции и подрывной деятельностью против фундаментальных устоев страны.

Появилась книга, ярко отражающая дух того времени, даже если ее и не прочли многие американцы. Это «Закат великой расы в Америке» Мэдисона Гранта. Главная идея книги в том, что «meltingpot» («плавильный котел» для смешения различных народов) не существует. Этот термин предложил Израэль Зангвилл, [81]желавший заставить верить в то, что иммигранты, в конце концов, станут с американцами единой нацией, что окружение значительно важнее, чем происхождение, и что смешение народов одновременно и возможно, и желательно. «Вовсе нет», — заявил Мэдисон Грант. Расы сопротивляются предполагаемому смешению в «плавильном котле». Но, если мы соглашаемся с тем, что одна раса отличается от другой, то следует также принять тезис об иерархии рас, проще говоря, принять то, что есть высшие расы и низшие расы.

По Гранту, население Европы сформировалось из трех рас — альпийской, средиземноморской и нордической. Альпийская раса произошла от азиатов, но постепенно приобрела многие черты нордической расы; к этой расе Грант относит и славян. Она внесла «существенный вклад в цивилизацию, обеспечив определенный прогресс в Европе…. Когда появилась нордическая раса, альпийская раса стала постепенно терять свою индивидуальность». Она оказалась в подчиненном положении, где и пребывает до сих пор. Средиземноморская раса, скрестившись с «более древней негроидной расой», распространилась в мире от Великобритании до Индии, основав блестящую цивилизацию после того, как «абсорбировала» нордическую кровь. «Нордические качества римлян поражают контрастом с характером классических греков, чей ум отличается склонностью к аналитическому мышлению, но в то же время они недостаточно сплочены, бездарные политики и предрасположены к предательству, что ясно указывает на родство средиземноморской и восточной рас».

И только нордическая раса наделена всеми достоинствами. Представитель нордической расы — это «истинно белый человек», таковыми являются англичане- аристократы, скандинавы, немцы, русские благородного происхождения. «Нордическая раса — это раса воинов, моряков, путешественников, исследователей, но в первую очередь правителей, организаторов и аристократов в отличие от преимущественно крестьянского и демократического характера альпийцев. Представитель нордической расы — властный, индивидуалист, уверенный в себе и дорожащий своей политической и религиозной свободой. А следовательно, как правило, протестант».

Впрочем, в литературе герой — это «высокий молодой человек, блондин, благородный и немного наивный». А предатель, как правило, «невысокого роста, брюнет, очень умный и с извращенной моралью». В этих условиях коренные американцы, относящиеся к нордической расе, должны защищаться. Иначе они будут полностью подчинены «категориями и типами самых нежелательных представителей каждой европейской нации». Это первостепенный вопрос. «Смешанное население не только расшатывает единство нации, но приводит также к борьбе противоречивых цивилизаций и даже языков. Иммиграция… наносит ущерб эффективности нашего национального правительства, а также делает нашу муниципальную администрацию одной из худших в мире, в основном из-за смешанного характера городского населения».

Идеи Мэдисона Гранта, при всей их спорности и кажущейся псевдонаучности, послужили фундаментом для всех тех, кто боролся за введение ограничений иммиграции. В этом можно убедиться, ознакомившись с текстами, публикуемыми Кланом. Хайрам Уэсли Эванс, один из наиболее активных вождей Клана, не раз ссылался на Гранта. По его мнению, никакие промедления больше недопустимы. Американцы принадлежат к нордической расе, по крайней мере, «старая гвардия» американцев, то есть те, чьи предки иммигрировали в Америку до 1890 года. Достоинства их расы помогли им превратиться в отважных пионеров, которые осваивали и обогащали страну и дали миру современную цивилизацию. Но сейчас они переживают глубокое потрясение: их мораль подвергается глумлению, а общественная жизнь больше не ориентируется на ясные и благородные цели.

«Как не возмущаться тем, — продолжал Эванс, — что нордический американец сегодня стал чужаком во многих районах страны, которые завещали ему его предки?» На ком лежит ответственность за все это? Сомнений нет. Иностранцы стремятся уничтожить американскую Америку. Вместо того, чтобы раствориться в американском обществе, они пытаются лишить его природных свойств, извратить его, несмотря на инструкции, получаемые от Соединенных Штатов при въезде, несмотря на клятву лояльности, даваемую ими. Нет ничего опасней идей «иностранцев». Даже если они подходят самим иностранцам, они наносят ущерб настоящим американцам. Вывод напрашивается сам собой: «Нордическая раса может легко уцелеть, править и приумножаться, если только она будет свято беречь то превосходство, которое было завоевано отважными предками, победившими опасности и испытания. Но… если она уступит это превосходство людям, не прошедшим эти испытания, она будет очень быстро поглощена ими и больше не сможет жить, как прежде, дегенерирует из-за их нищенского уровня жизни, их галопирующей демографии и их образа жизни».

Особенно опасны европейцы, прибывшие из средиземноморского бассейна или с Востока, так как они усугубляют своим присутствием дисбаланс сил, наносящих вред нордическим американцам.

Несомненно, эти расовые, а следовательно, расистские аргументы были не единственными, к которым прибегали сторонники ограничения иммиграции. Ссылались также на возможное перенаселение страны. Например, Мэдисон Грант высказал предположение, вызывающее сегодня улыбку. По его мнению, Соединенные Штаты не в состоянии прокормить более 50 миллионов жителей, а идеал соответствовал бы населению в 60 миллионов. Он добавил при этом, что если рост населения будет продолжаться, то население Соединенных Штатов в 1964 году достигнет 214 миллионов, и это будет катастрофой. Другие эксперты говорили о евгенике. Они считали, что нация имеет право улучшать физические и интеллектуальные качества населения. Поэтому слабые, дегенераты не должны воспроизводиться, их нужно изолировать. В некоторых штатах были приняты законы, основанные на евгенике: они предоставляли органам государственной власти право запрещать «неполноценным» людям иметь детей. Были сообщения о том, что до 1 июля 1925 года была проведена легальная стерилизация 6244 лиц (A Siegfried. Pp. 111–112). Возможно, цифры невелики, но важна сама тенденция. Еще одна причина, могли сказать некоторые, чтобы устранить из Соединенных Штатов иммигрантов, не обладающих неоспоримыми расовыми характеристиками.

Законы о квотах

Как бы то ни было, атмосфера, царившая в годы после Первой мировой войны, способствовала принятию новых законов. И сенаторы, и представители штатов в Конгрессе чувствовали страх, охвативший общество, наблюдавшее за нахлынувшими на американский берег толпами голодных европейцев, которые только усугубляли экономический кризис. Необходимо было реагировать быстро, очень быстро. Альберт Джонсон, представитель штата Вашингтон, предложил приостановить любую иммиграцию на один год. Его поддержали большинство представителей. Однако сенат не согласился с этим. Он предложил другой вариант. За основу были взяты результаты последней переписи населения — в 1910 году — и проанализированы. Согласно проекту закона о квотах, годовая иммиграция ограничивалась до трех процентов численности каждой национальности в США. Если в 1910 году было 100 тысяч американцев, родившихся в Ирландии, то это значило, что 3 тысячи ирландцев могли приехать в США в течение двенадцати месяцев с момента принятия закона. Это была ограничительная система; впервые в истории США было введено такое количественное понятие. Но в то же время эта система не являлась дискриминационной. В сущности, в 1910 году итальянцы, евреи, славяне уже пересекли Атлантический океан, прибыв в Америку тысячами, даже миллионами.

Принятый сенатом проект закона был поддержан палатой представителей. Однако президент Вильсон отказался его подписать. Незадолго до вступления в должность нового президента Уоррена Гардинга состоялась специальная сессия обеих палат Конгресса, которые снова проголосовали за текст закона, а затем закон был одобрен новым президентом в мае 1921 года. Следует уточнить, что закон не касался народов Латинской Америки.

Закон был встречен общественностью с удовлетворением, но тем не менее он казался далеко не достаточным. Закон вызвал одобрение потому, что с июля 1921 года по июнь 1922-го в страну прибыли только 309 556 иммигрантов (по сравнению с 800 тысячами в предшествующем году). Тут же закон был продлен еще на два года, то есть до 1924 года. Тем не менее давление на Конгресс становилось все сильнее. На этот раз ставился вопрос о такой системе, которая бы позволила приезжать только достойным иммигрантам и отбрасывала бы недостойных.

Конгресс принял решение в 1924 году. Никто из азиатов, в том числе и японцев, не мог теперь получить разрешения на иммиграцию. Исключение было сделано лишь для канадцев и латиноамериканцев. Европейцы теперь классифицировались по национальному происхождению, причем было введено два более жестких требования по сравнению с предыдущим законом: новый закон урезал квоту с 3 процентов до двух численности каждой национальности не в 1910 году, а в 1890-м. Было принято решение, что начиная с 1927 года общее число принимаемых иммигрантов не должно превышать 150 тысяч в год и что каждая национальность получит квоту, соответствующую ее пропорции в американском населении в 1920 году. Эта последняя мера, сложная для применения на практике, была затем отодвинута до 1929 года и начала применяться только с 1 июля 1929 года.

Закон 1924 года требует некоторых комментариев. Были предусмотрены исключения в квотах, например, если это касалось жены и детей американского гражданина. Что же касается взаимоотношений с Японией, то они стали более напряженными, тем более что если бы квота касалась и японцев, то всего 146 иммигрантов в год были бы допущены в США. Настаивая на том, чтобы полностью перекрыть дорогу японцам, Конгресс США продемонстрировал страх перед «желтой» опасностью и не побоялся осложнения дипломатических отношений. Но были и более курьезные факты. Филиппинцы жили тогда под протекторатом Соединенных Штатов, поэтому могли беспрепятственно иммигрировать в США и продолжали приезжать работать на сахарных плантациях на Гавайях. На американском континенте их число возросло с 5 тысяч в 1920 году до более 50 тысяч в 1930-м. Их труд использовался в основном на сельскохозяйственных работах в штатах на тихоокеанском побережье. Независимость Филиппин, объявленная в 1934 году, положила конец этой льготе.

Примерно такой же оказалась ситуация для латиноамериканцев. Мексиканцы и жители Антильских островов устремились в большом количестве в Соединенные Штаты. Одни направлялись в штаты Техас, Аризона, Калифорния или Колорадо и Канзас. Другие предпочитали города на атлантическом побережье, особенно Нью-Йорк и Бостон. В Нью-Йорк прибывали также пуэрториканцы, образовавшие после Второй мировой войны довольно многочисленную этническую группу. Таковы неожиданные последствия расистской политики, которые провоцировали, в свою очередь, другой вид расизма.

Эти примеры свидетельствуют о том, что в 1924 году «иностранец» для американцев — это прежде всего итальянец или еврей. С этой точки зрения, квоты имели опасные последствия. Из Великобритании и Ирландии по квоте могли приехать 62 тысячи иммигрантов в год; менее двух третей из них покинули Европу, отправившись в Северную Америку, а с 1930 года эта цифра снизилась до одной четверти. Германия имела квоту на 50 тысяч иммигрантов в год, причем число иммигрирующих едва ли достигало этой цифры. Другие страны Европы располагали квотами ниже 10 тысяч иммигрантов для каждой. Южная и Восточная Европа получили 20 тысяч мест, а Италия — 4 тысячи. Более того, во время Великой депрессии президент Гувер резко снизил квоты в 1931 году, и в 1932-м произошло то, чего еще никогда не случалось в Соединенных Штатах: насчитывалось гораздо больше покинувших страну, чем прибывших. В тридцатые годы число иммигрантов не превышало 100 тысяч в год. Это изменение особенно ощутимо, если сравнить с предыдущими годами.

С 1907 по 1914 год в США прибывало в среднем 176 983 иммигранта из Северной и Западной Европы, 685 983 — из Южной и Восточной Европы. После введения квот эти цифры изменились в 1929 году, соответственно, до 132 323 и 20 251.

Имели ли право Соединенные Штаты проводить такую откровенно дискриминационную политику? Историк — не моралист. Он не может ответить на подобный вопрос, хотя и знает, что любая страна в мире не может избежать упреков и критики в отношении нравственности.

Какое влияние оказали законы о квотах на американское общество? Одним из последствий можно было бы считать замедление демографического роста, но при этом не следует забывать и другие факторы (урбанизацию, использование контрацептивных средств, эмансипацию женщин, подъем уровня жизни, а затем последствия кризиса). Но, напротив, можно сказать с определенностью, что введение квот не сказалось на экономической жизни. До 1930 года, в связи с технологическим обновлением в промышленности, машины заменили людей, а неквалифицированную рабочую силу предоставляли иммигранты из стран, не затронутых квотами. Следует отметить также, что конец массовой иммиграции способствовал усилению национального единства. В 1920 году один американец из восьми родился за границей; в 1930-м — один из девяти; в 1940-м — один из одиннадцати. Накануне Пёрл-Харбора [82]президент Рузвельт не пользовался поддержкой всех соотечественников, но ему не пришлось, как президенту Вильсону в 1917 году, убеждать многочисленных новых американцев, раздираемых противоречивыми чувствами к оставленной родине и новой, послужить приютившей их стране.

Несмотря на все вышесказанное, законы о квотах придавали тридцатым годам привкус изоляционизма. Другие страны, другие континенты не интересовали среднего американца. Бэббит, в очередной раз, передает общее настроение, заявляя: «То, что нужно стране в нынешней ситуации, — это не высокообразованный президент, не все эти кривляния в области международных отношений, а хорошая, здоровая экономическая администрация, которая позволит нам осуществлять успешные преобразования». Двери Соединенных Штатов приоткроются после прихода к власти Гитлера — чтобы приютить преследуемых нацизмом европейцев. Альберт Эйнштейн, Томас Манн и еще 250 тысяч беженцев иммигрируют в период с 1934 по 1941 год в рамках существующих законов — все они буржуа, горожане, высококвалифицированные профессионалы, как мужчины, так и женщины. Соединенные Штаты, хотя и порвали с прежними традициями гостеприимства, все же выбрали путь некоторых уступок.

«СУХОЙ ЗАКОН»

Можно подумать, что каждый знает все о «сухом законе». Виски исчезло, вино и даже пиво запрещены… «Благородный эксперимент», — назвал его президент Гувер. Ошибка, заблуждение, инициатива, обреченная на поражение, считают историки сегодня. Но «сухой закон» — это часть нашего прошлого, будь мы американцами или нет. Этот термин означает двадцатые годы в такой же степени, как и процветание, а может быть, даже в большей мере. «Сухой закон» — не просто неожиданное, столь впечатляющее явление. Он был вызван одновременно религиозными, социологическими и даже технологическими мотивациями, анализ которых позволяет понять умонастроение американцев.

Отдаленные истоки «сухого закона»

Следует отметить очень существенную отличительную черту этого закона: если Клан был движением крайне правых, а фундаментализм в области религии защищал реакционные взгляды, то «сухой закон» — это идея левых, которая, в конце концов, была поддержана правыми.

С середины XIX века борьба против «демона рома» велась либералами и реформаторами Северо-Востока США, особенно в Новой Англии. В 1846 году штат Мэн первым запретил алкогольные напитки, что было результатом кампании по подготовке общественного мнения, инициатором которой стал один из квакеров. Другие штаты последовали этому примеру, их число достигло двенадцати перед началом гражданской войны. Однако после войны новые проблемы, обрушившиеся на американцев, привели к тому, что этот закон был отменен. И все же первый крестовый поход не остался без последствий. Великая ложа тамплиеров, создавшая в 1869 году партию «сухого закона», выдвинула, три года спустя, своего кандидата на президентских выборах. Новая партия включила в свою программу практически все аспекты политической жизни. Но, безусловно, ее главной целью было добиться запрета на продажу алкогольных напитков, являющихся «позором христианской цивилизации, наносящих непоправимый вред интересам общества, чудовищной политической ошибкой, которую невозможно регламентировать или ограничить системой лицензий». [83]Кандидат от партии «сухого закона» получил несколько тысяч голосов из семи миллионов избирателей, что было совсем немного. Казалось, что это всего лишь второстепенное движение, как и манифестация 24 декабря 1873 года в штате Огайо, когда 70 женщин смогли собрать несколько сотен людей и привести их к магазину, продающему спиртные напитки; они молились, пели церковные гимны и умоляли коммерсанта закрыть свой магазин. Но партия «сухого закона» не отчаивалась и не падала духом, продолжая в течение века участвовать в кампаниях по выбору президента.

Антисалунная лига

Антисалунная лига являлась намного более мощной организацией. Она была основана в 1893 году в Оберлайне, штат Огайо, — университетском городе, уже знаменитом тем, что там был центр движения против рабства. Ее основатель — служитель культа методистов, баптистов и пресвитерианцев, трех религиозных групп, активно выступающих против алкоголизма. Лига имела два преимущества, которыми ее руководители очень дорожили и старались их развивать. Первое заключалось в том, что она не была обделена финансовыми средствами. Преуспевающие деловые люди, богатые семьи направляли ей свои щедрые пожертвования, причем сбор средств был четко налажен: компетентные, энергичные сотрудники, хорошо оплачиваемые представители в каждом штате — учтено было все до мелочей. Вполне вероятны сведения о том, что лига истратила до 1919 года примерно 35 миллионов долларов. Второе преимущество касалось политической жизни. Поставить на ноги новую партию — зачем это нужно? Демократы и республиканцы увидели бы в ней соперника и начали энергично бороться с ней, поэтому следовало предложить такую программу, которая, помимо положений, удовлетворительных для одних и неудовлетворительных для других, содержала бы главную цель в национальном масштабе, объединявшую всех. Эта цель заключалась в установлении «сухого закона». Лига создавалась, чтобы стать lobby (группой давления), и она намеревалась оставаться ею.

Многие организации имели подобный статус в США. Lobby защищала определенную идею, предлагая ее партиям. Если партия соглашалась, то группа давления поддерживала ее; остальная программа была не так важна. Если отказывалась, то партия теряла голоса тех, кто следовал инструкциям lobby. Этот прагматичный подход, до некоторой степени циничный, необычайно эффективен. Лига заставляла голосовать за любого кандидата, республиканца или демократа, честного или бесчестного, умного или тупого, трезвенника или алкоголика, если этот кандидат собирался использовать свое влияние, чтобы предложить «сухой закон». И, напротив, лига яростно боролась против любого кандидата, враждебного ей; она публиковала список «хороших» и «плохих» кандидатов и всегда старалась отклонить любое экстремальное решение, которое могло бы разделить ее собственных сторонников. Словом, она играла, отдаваясь этому всецело и с умом, в американскую политическую игру. Как написал один из членов лиги, «благоразумно взять половину хлеба, когда не можешь взять его целиком, и даже крошку, если не можешь получить больше» (Slosson P. W. The Great Crusade and After. P. 111).

У Антисалунной лиги были союзники, начиная с феминисток, которые являлись активными борцами в лигах трезвости. Манифестация 1873 года в Огайо — один из примеров. Были и другие. На следующий год был основан Женский христианский союз трезвости, причем снова в штате Огайо. Знаменосцем этого движения стала Фрэнсис Виллард, а идеологической или религиозной основой — снова методизм. Женщины активно участвовали в антиалкогольном крестовом походе по двум причинам. Фрэнсис Виллард и ее сторонники стремились привлечь к их движению, борющемуся за избирательные права для женщин, как можно больше женщин. Если это движение ограничило бы свои требования только в области политики, то оно лишилось бы привлекательности. Если же движение будет говорить о преобразовании общества, особенно о борьбе с социальными бедами, тогда оно добьется сильного влияния. А женщины были чрезвычайно озабочены проблемой алкоголизма. Богатые и бедные, они все познали печальный опыт, когда пьяница-муж пропивает средства, нажитые семьей, разрушает семейную жизнь, подрывая фундаментальные основы общества. Поэтому главная цель Женского христианского союза трезвости — защитить семью. Для этого они не требуют федерального закона, а всего лишь референдумов на местах, в которых, естественно, активно участвуют женщины.

В обществе циркулировали петиции, как, например, та, которая собрала в 1878 году в штате Иллинойс около 200 тысяч подписей; половина из них принадлежала женщинам. Конечно, смешивать трезвость и избирательные права женщин — в некотором смысле абсурдно, что беспокоило феминисток. Поэтому после смерти Фрэнсис Виллард в 1898 году эти две темы будут разделены. Женский христианский союз трезвости станет заниматься исключительно борьбой с алкоголизмом.

Тем не менее другие женские организации — такие как Генеральная федерация женских клубов, Национальная федерация профессиональных женских клубов, Y.W.С.А. (Международная ассоциация христианских женщин) и многочисленные ассоциации на местах — более или менее активно выражали поддержку борьбе за «сухой закон».

Салун

В самом названии «Антисалунная лига» заложена идея, объединявшая либералов: ненависть к салуну. Алкоголизм в начале XX века был подлинной болезнью индустриального общества. Даниель Бурстен, американский историк, отметил, что в словаре американского жаргона приведен 331 синоним слова «пьяный». Никакое другое слово не обладает таким количеством синонимов, даже из области сексуальных отношений. Американский язык значительно обогатился в период «сухого закона» в сфере, относящейся каким-либо образом к алкоголю. Тем не менее и перед 1919 годом этот лексикон был достаточно богатым, так как алкоголь служил для иммигрантов простым средством отвлечься от чувства неудовлетворенности, разочарования, от трудностей интеграции в американское общество (Boorstein D. The Americans. The Democratic Experience. P. 82).

Однако не в домах или квартирах алкоголь вел свою опустошительную работу, а в салуне, представляющем собой нечто вроде бара, кабачка, ставшего убежищем для мужчин и часто пользующегося дурной славой. Полезно прочесть и перечесть воспоминания Джейн Адаме, чтобы понять это. Джейн Адаме была социальным работником, долго работала в Чикаго перед Первой мировой войной. Она никогда не была фанатичкой «сухого закона», признавая, что иммигранты- итальянцы и греки умеренно пили вино, а не виски, и что пиво не было абсолютным злом. Но то, что она написала о губительном действии алкоголя, заставляет задуматься. Даже если в салунах не было сидячих мест — это делалось для того, чтобы клиенты не «засиживались», — они служили центрами политических переговоров. Партийный босс платил владельцу салуна. Взамен тот вел пропаганду среди посетителей, раздавал обещания, занимался темными сделками, что сопутствовало коррупции политической жизни.

Еще хуже салуна, как сообщает Джейн Адаме, — танцевальный зал, настоящее злачное место. Четыре минуты танца, затем пятнадцатиминутный перерыв для того, чтобы выпить, освежиться. Там стояла совершенно невыносимая духота, так как владелец танцзала отказывался установить хоть какую-то вентиляцию… Все делалось для того, чтобы способствовать потреблению спиртных напитков. Согласно одному опросу 1911 года, 86 тысяч человек посещали танцзалы по субботним вечерам: среди них подавляющее большинство составляли юноши и девушки от четырнадцати до восемнадцати лет. Организовывались костюмированные балы, где первая премия состояла из дюжины бутылок вина или бочонка пива, а нередко литра виски. Директор танцзала учреждал премию в 100 долларов девушке, которая купит наибольшее количество спиртного в течение месяца. Если добавить к тому же, что потребление спиртного неразрывно связано с проституцией, то совершенно обоснованным выглядит решение прогрессистов: необходимо защитить американское общество от опасностей, которые приносит алкоголь.

Молодежь затронута этим гораздо больше, чем взрослые, города — больше, чем деревни, недавно прибывшие иммигранты — намного больше, чем американцы-пионеры. Городские власти не способны были навести порядок и устранить пагубное влияние политических интриганов, старающихся воспользоваться алкоголизмом в своих интересах. И, конечно, особенно усугубляли ситуацию массы недавно прибывших иммигрантов, несчастных, обездоленных, не знающих английского языка, стремящихся заглушить отчаяние алкоголем.

«Алкоголизм — это продукт экспорта из Европы, — как заявлял один из сторонников «сухого закона» в 1908 году. — Мы утверждаем, что мы — христиане, а нравственность — основа нашей цивилизации. Нашествие иностранцев или их решающее влияние быстро превращает нас в нехристей и возводит безнравственность на трон. Несчастная Европа, изнуренная войной, голодом и болезнями, направляет к нам своих любителей выпить, своих производителей спиртного, своих алкоголиков или пьющих более умеренно, но регулярно, с чуждыми нам и антиамериканскими взглядами на нравственность и государственную политику; они поглощаются нашим обществом, но не ассимилируются; лишенные всякой свободы в стране, откуда они прибывают, они требуют неограниченной свободы у нас; благодаря участию в выборах, широко доступных для них, благодаря ограниченным политикам, стремящимся добиться власти любым путем, решающее влияние или нашествие иностранцев привело к поразительным результатам: они контролируют нашу веру и обширные регионы нашей страны; они вместо нас устанавливают критерии морали, которые абсолютно безнравственны; они руководят нашими крупными городами, причем дело доходит до того, что кандидаты-реформисты даже признают их власть и начинают им подчиняться. Крупные города руководят нацией, а иностранцы могли бы добиться еще большего влияния, если бы обратились к иностранным армиям или флотам» (Ahlstrom S. A Religious History of the American People. P. 871).

Чрезмерно упрощенная аргументация приписывала худшие пороки и наихудшие намерения иммигрантам последней волны; подобную аргументацию использовал и Клан. Фанатизм был присущ и определенным кругам протестантов, словно католицизм был тоже связан с алкоголизмом. На переднем фланге дебатов выступали, естественно, фундаменталисты. В этом смысле прогрессисты, заботящиеся о том, чтобы реформировать общество, ставшее жертвой собственных пороков, были отодвинуты на задний план силами, которые они не в силах были больше контролировать.

Движение за «сухой закон» становится карикатурой реформистского движения. Оно не лишено двусмысленности. Социалисты выступают против спиртного, приносящего огромные прибыли бизнесменам и отравляющего сознание рабочих. Предприниматели тоже против, так как хороший рабочий — это трезвый рабочий. Использование сложной техники, заявляют они, требует полного самообладания. Небольшое количество спиртного может привести к серьезным несчастным случаям и мгновенно приостановит производственный процесс. Массовое использование автомашин только усиливает подобные настроения: пить или водить машину…

Как шутливо заметил один из американских историков, необходимо делать выбор между опьянением спиртным и опьянением скоростью автомобиля. Жители сельских местностей активно выступали за запрет алкоголя, тогда как горожане пытались тщательно различать пьянство и умеренное потребление спиртных напитков. На Юге опасались чрезмерного употребления алкоголя, к которому, считалось, предрасположено чернокожее население; там не любили — скорее из принципа, чем из опыта, — иммигрантов из Восточной Европы и средиземноморского региона. Оставались еще социальные реформаторы: одни из них придерживались мнения, что алкоголизм обусловлен нищетой, кстати, их было меньшинство; другие утверждали, что алкоголизм порождает нищету. Таким образом, движение за «сухой закон» опиралось на очень сложный фундамент. Пуританский дух? Безусловно. Но также и много других причин, касающихся экономических, социальных и политических проблем.

Первые меры против потребления спиртного

И все же движение противников потребления спиртного дало результаты. В 1903 году в трех штатах (Мэн, Канзас и Северная Дакота) был принят «сухой закон». В 1914 году шесть других штатов последовали их примеру. В следующие четыре года к ним присоединились еще 23 штата. В целом, 32 штата, то есть две трети штатов Америки, три четверти американского населения, девять десятых национальной территории признали «сухой закон». Как это часто случалось в Соединенных Штатах Америки, каждый штат сам принимал решение или предоставлял полную свободу властям на местах (графствам, муниципальным советам и т. д.) выбирать или отклонять «сухой закон».

Однако имелись еще зоны, где особенно были распространены спиртные напитки. Разве не говорили, что в Чикаго насчитывалось столько же салунов, сколько во всех штатах Юга, до того момента, когда был введен «сухой закон»? Антисалунная лига еще активней включилась в борьбу. С 1913 года она развернула кампанию в поддержку поправки к Конституции, которая затронула бы все 48 штатов без исключения. Лига добилась того, что Конгресс проголосовал за закон, запрещающий поставку алкогольных напитков в штаты, принявшие «сухой закон». Но этого было еще недостаточно.

Антисалунная лига была начеку, особенно в период предвыборных кампаний. На выборах в ноябре 1914 года в палату представителей Конгресса, а также в сенат (впервые сенаторы избирались всеобщим голосованием) лигу ожидал успех: сторонники «сухого закона» добились большинства. Но оставались еще острова сопротивления: крупные города, как, например, Нью-Йорк и Чикаго; штаты, где значительная часть населения не была протестантами, как Массачусетс, Коннектикут, Род-Айленд, Нью-Джерси, Нью-Йорк, Пенсильвания, Иллинойс, Миссури, Миннесота, Висконсин, Калифорния; штаты, которые были слабо охвачены духом крестового похода против спиртного, как Луизиана, Мэриленд, Делавэр, часть Вермонта. Противники «сухого закона» яростно сопротивлялись. Но они были разобщены, да и сопротивление длилось недолго, так как они недооценили силы другого лагеря. И вообще, как защищать салун? Доказывать, что употребление спиртного — не грех, что можно пить, не пьянея, что каждый должен контролировать себя… Слабые аргументы!

Газеты и журналы увеличивали число статей, призывающих к воздержанию от употребления спиртных напитков. Из 1000 статей в 1905 году только 91 была в защиту «сухого закона», в 1915-м — 416 статей, в 1920-м — 359; при этом ни одной статьи против «сухого закона» в 1905-м, 22 — в 1915-м, 275 — в 1920-м (Recent Social Trends. I. P. 425). Реакция запоздалая и совсем недостаточная для того, чтобы сдержать разбушевавшуюся волну.

Следует добавить, что противники употребления спиртного нашли неожиданную поддержку в сфере пропаганды, развернувшейся в период вступления Соединенных Штатов в войну. Мобилизация молодых американцев породила в мае 1917 года показной энтузиазм. Вообще армия пользовалась дурной репутацией, особенно в нравственном отношении. Поэтому закон о всеобщей мобилизации содержал приложение, запрещающее солдатам и морякам употребление любых спиртных напитков.

Можно представить себе удивление французов, когда генерал Першинг сообщил им, что американский экспедиционный корпус не будет заказывать ни вин, ни другого алкоголя. «Сухой» режим для американцев! Впрочем, сами американские солдаты не следовали этому указанию. Стоило им покинуть казарму, как они покупали за любую цену французское шампанское, изысканные вина и коньяк. Говорят, что первое французское слово, какое они усвоили, — «коньяк» (MeyerJ. La vie quotidienne des soldats pendant la Grande Guerre. Hachette, 1966). В этом крылась дополнительная причина того, что запретительные меры в Соединенных Штатах стали еще более жесткими. Европа, особенно континентальная Европа, — это царство порока. Было бы подлинным скандалом, если бы солдаты заразили страну алкоголизмом. Более того, для производства пива и виски используется зерно, столь необходимое, чтобы выиграть войну. Директор Комиссии по продовольствию настоятельно рекомендовал согражданам строгую экономию продуктов. Неожиданно был введен запрет на использование зерна для дистилляции с целью получения спирта и в пивоварении, по крайней мере, в течение войны. Наконец, американская столица пива — Милуоки в Висконсине, находящаяся в руках немецких пивоваров. А так как официальная пропаганда осуждает любое немецкое влияние, то закрытие пивных баров превращается в высоко патриотичную меру. Последствия чрезвычайные: «сухой закон» и любовь к родине становятся теперь синонимами. Кто восстает против одного, тот восстает и против другого. Теперь уже ничто не останавливает противников употребления спиртного. У них большинство в Конгрессе, и их поддерживает большая часть населения. Борьба с алкоголизмом может, наконец, увенчаться победой.

«Сухой закон» — повсеместно

В разгар войны, когда 4 миллиона американцев носили военную форму, а 2 миллиона из них сражались на фронтах Европы, Соединенные Штаты приняли «сухой закон». Предварительно было пройдено несколько этапов в соответствии с Конституцией. Проект поправки к Конституции сначала обсуждался в Конгрессе. Обсуждался — это слишком мягко сказано. 1 августа 1917 года сенат принял текст поправки 65 голосами против 20. Дебаты продолжались тринадцать часов, причем каждому выступающему давали не более десяти минут. В декабре палата представителей обсуждала проект поправки в течение дня и одобрила его 282 голосами против 128. Этот проект, за который проголосовали две трети депутатов обеих законодательных ассамблей, был затем передан на рассмотрение законодательных ассамблей штатов. Если три четверти их его одобряет, то он войдет в силу через год и станет XVIII поправкой к Конституции.

Стоит напомнить ее содержание:

I. Через год после ратификации этой поправки к Конституции изготовление, продажа, транспортировка алкогольных напитков внутри Соединенных Штатов и на всех территориях, находящихся под юрисдикцией США, а также их импорт или экспорт запрещены.

II. Конгресс и штаты вместе смогут обеспечить исполнение этой статьи путем соответствующих законодательных актов.

III. Эта статья не вступит в силу до тех пор, пока она не будет ратифицирована как поправка к Конституции органами законодательной власти всех штатов, как предусмотрено Конституцией, в течение семи лет с того момента, как она была представлена Конгрессом на рассмотрение штатов.

Правда, потребление спиртных напитков не было запрещено. Но как можно их потреблять, если запрещено их изготовлять и покупать? Самое большое, что могли предпринять предусмотрительные любители спиртного, это сделать запас, если только последующее законодательство не восполнит этот пробел в поправке к Конституции. Второй параграф поправки в этом смысле сформулирован совершенно ясно. Он означает, что поправка определяет основное направление, общее решение вопроса. Федеральные власти и штаты должны наметить и одобрить конкретные меры применения поправки. Без них поправка была бы лишена всякого смысла.

Ратификация штатами проходила быстро. В январе 1919 года Небраска была уже тридцать шестым штатом, одобрившим поправку. В результате поправка обрела силу закона с января 1920 года. А в промежутке все еще колеблющиеся штаты поспешили также принять положительное решение, за исключением двух непримиримых — Коннектикута и Род-Айленда.

Как бы то ни было, в марте 1920 года Брайан торжествовал по поводу победы сторонников «сухого закона» в Нью-Йорке, который он расценивал, как воплощение зла. Он утверждал, что проблема со спиртным была решена так же, как была решена в 1865 году проблема рабства. А руководитель Бюро по выполнению «сухого закона» заявил: «Этот закон должен строго выполняться в больших и маленьких городах и в сельской местности. Там, где не будут следовать закону, он будет применен…. Закон запрещает производить спиртные напитки. Мы будем следить за тем, чтобы их не производили, не продавали и не транспортировали ни по земле, ни под землей, ни по воздуху».

Тем не менее Антисалунная лига не складывала оружия. Она знала, что без неусыпного контроля «сухой закон» не удержится. В июле 1919 года Конгресс проголосовал за закрытие салунов, заводов по производству спиртных напитков и пивоваренных заводов. Это было сделано на шесть месяцев раньше вступления в силу поправки из-за чрезвычайной ситуации, сложившейся во время войны. Представитель штата Миннесота Волстед предложил понятие «опьяняющий напиток», вошедшее в историю как закон Волстеда. Согласно ему опасность опьянения начинается с употребления напитка, содержащего 0,5 процента спирта: это включает, помимо всех спиртных напитков и вина, пиво и сидр. Президент Вильсон наложил на этот закон вето. Между тем Конгресс решил по-иному и поддержал закон большинством в две трети депутатов. Два года спустя врачи не могли больше рекомендовать, вопреки традициям той эпохи, потребление пива. Фармацевты и служители церкви имели право использовать спирт или вино, но только в исключительных случаях.

Были ли встречены подобные меры населением с энтузиазмом? Следует напомнить, что до 1919 года четыре американца из пяти уже жили в штатах, придерживающихся «сухого закона». Для них запрет, расширившийся до общенационального, ничего не менял. А результаты голосования за ратификацию поправки свидетельствовали о том, что запрет на спиртное был встречен с одобрением большинством населения. Можно вспомнить методы Антисалунной лиги, держащей досье на каждого кандидата и готовой пустить в ход компромат, если возникала необходимость. И все же американские законодатели не сопротивлялись запрету, поскольку они сами были убеждены в его необходимости, да и избиратели подталкивали их к этому.

Результаты голосования по штатам дали подавляющее большинство: 85 процентов членов нижних палат (палат представителей) и 78 процентов членов высших палат (сенатов) проголосовали за поправку. Южная Дакота, Айдахо, Вашингтон, Канзас и Вайоминг единогласно поддержали поправку к Конституции. Делавэр, Аризона, Флорида, Мичиган, восточная Виргиния, Арканзас, Орегон, Юта, Колорадо, Небраска, Новая Мексика проголосовали практически единогласно. Зигфрид упоминает, что некоторые штаты все-таки проявили недостаточную «расторопность», «бессмысленное сопротивление уже свершившемуся факту». Несомненно, не стоило пренебрегать все же тенденцией к конформизму, прагматизму и, наконец, тем, что мы называем сегодня интоксикацией сознания, оболваниванием, введением в заблуждение.

Была ли оппозиция? Она проявила себя настолько слабо, словно сама сомневалась в себе. Скорее это был бой из честолюбия. Совещание в Нью-Йорке, дефиле в Балтиморе, попытка Американской федерации труда добиться хотя бы легализации пива, немного криков вокруг Капитолия в Вашингтоне — вот, пожалуй, и все. Хотя нет, была еще одна последняя попытка: обращение в Верховный суд с просьбой высказать свое мнение по поводу конституционности XVIII поправки в марте 1920 года. Но на каком основании атаковать текст, который был одобрен подавляющим большинством законодателей в государстве, где выражение воли большинства населения считается неприкосновенной догмой? Противники поправки пытались доказывать, что поправка была одобрена двумя третями депутатов Конгресса, но это были две трети присутствующих при голосовании, а не две трети списочного состава. Другое, по их мнению, осложняющее обстоятельство: штат Огайо ратифицировал поправку после проведения референдума, что противоречит Конституции. Наконец, они указали на то, что XVIII поправка противоречит X поправке, которая предоставляет штатам всю полноту власти, не принадлежащей федеральному правительству, поскольку оно позволяет штатам самостоятельно разрабатывать законодательные акты, обеспечивающие выполнение федерального закона.

Подобные придирки и крючкотворство доставляли большое удовольствие любителям дискуссий в области юриспруденции. Но они прежде всего свидетельствовали о слабости позиций противников «сухого закона». Сражаться против решения, принятого по воле большинства, — значит не признавать фундаментальные принципы демократии. Правда, поправка ограничивала законодательную власть ассамблей, так как в связи с введением «сухого закона» все меры должны быть направлены на его строгое выполнение. Но был ли 1920 год подходящим моментом для рассмотрения этого аспекта проблемы? Кроме того, согласно свидетельствам современников, американцы задумывались тогда не над законностью принятой поправки, в этом они не сомневались, а над тем, какова станет Америка при «сухом законе», наконец освобожденная от этого «зла» и готовая испытать образ жизни, где будут царить честность, порядочность и воздержание.

Применение «сухого закона»

Увы! Чуда не произошло. Если верить Даниэлю Бурстину, американцы относились к греху по-разному. Например, их увлечение азартными играми вовсе не означало, что они готовы «запретить эти игры» (Boorstin D. The Americans. The Democratic Experience. P. 78). Подобное отношение было и к спиртным напиткам. Штаты не продемонстрировали единодушного мнения по этой проблеме. Тем не менее это было бы желательно. Федеральное правительство располагало весьма скудными кредитами, выделяемыми Конгрессом, постоянно стремящимся сэкономить государственные средства, а Антисалунная лига, опасаясь испугать налогоплательщиков, считала их достаточными. Легко предугадать результат. Бюро «сухого закона» подчинялось Министерству финансов. В его распоряжении насчитывалось 1520 сотрудников в 1920 году, 2836 — в 1930-м. Поначалу они получали годовое жалованье от 1200 до 2000 долларов — эквивалент заработной плате квалифицированного рабочего. Десятью годами позже зарплаты сотрудников возросли, но не превышали 2800 долларов. А чтобы честно выполнять свои функции, они должны быть совершенно «неподкупными». И ведь еще были эксперты. Были сотрудники таможенных служб, контролирующие 30 тысяч километров границы на суше и воде. Для двух тысяч сотрудников — это означало 15 километров для каждого. К этому следует прибавить контроль внутри страны, который был, по меньшей мере, настолько же важен, как и контроль на атлантическом и тихоокеанском побережьях или на границе с Мексикой или Канадой.

Наконец, федеральное правительство вело переговоры с иностранными державами. Государственный департамент добивался расширения территориальных вод. Морские границы были перенесены на расстояние от трех до двенадцати миль, что расширило работу морской пограничной охраны. Но эффективность федерального контроля значительно снижается, если сами штаты, их административные и политические службы не сотрудничают с ним. Именно здесь была ахиллесова пята.

Первый факт, разочаровавший поборников «сухого закона». В 1927 году штаты выделяют на борьбу со спиртным одну восьмую суммы, которую они расходуют на контроль над соблюдением правил рыбной ловли и охоты. Почему так мало? Причины были одновременно и конституционного, и политического порядка. Конституция определяет федеральную систему, а следовательно, сотрудничество или соперничество между союзом и отдельными штатами. В зависимости от обстоятельств один из двух партнеров стремится переложить работу на плечи другого, особенно если это касается расходов. Но закон Волстеда предоставил инициативу федеральному правительству. Штаты Висконсин, Массачусетс, Нью-Йорк, Мэриленд и Нью- Джерси приняли решение сразу же после принят™ XVIII поправки закрыть салуны и запретить продажу спиртных напитков. Правда, за одним исключением — они разрешили пиво. Антисалунная лига начала протестовать и, благодаря закону Волстеда, добилась отмены разрешения на производство и потребление пива. С этого момента ни один из этих пяти штатов не хотел никаким образом участвовать в крестовом походе в защиту «сухого закона», к тому же многие не верили в его успех.

Таким образом, к конституционным аспектам присоединяются проблемы политической стратегии. Впределах штатов, принявших «сухой закон», были отдельные зоны, не одобряющие запрет: Нью-Орлеан и Флорида на Юге, Рено в Неваде, Сан-Франциско в Калифорнии, города на берегах Миссисипи и Миссури, индустриальные центры Огайо и особенно населенные пункты на атлантическом побережье. Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия, Балтимор… Целая цепь островов сопротивления, создающая впечатление, что Северо-Восток не хочет изгонять зло, что он слишком сильно привязан к «иностранным» и даже «антиамериканским» привычкам. Оказывается, что в некоторых штатах, наиболее строго следящих за соблюдением «сухого закона», голосовали за кандидатов, якобы активных противников спиртного, а на практике, в повседневной жизни, занимающих вполне примиренческую позицию.

Вне всякого сомнения, следует различать штаты, относящиеся недоброжелательно к «сухому закону». Они или проголосовали за неэффективные законы, или вообще не проголосовали ни за какие законы, позволяющие претворять «сухой закон» в жизнь, или аннулировали свои предыдущие законы по претворению «сухого закона» в жизнь, или провели референдумы о возможности легализации напитков с очень незначительным содержанием спирта. Другие штаты медлили, «решили поддержать федеральные предписания со значительным опозданием, то возвращаясь к намерению одобрить поправку, то снова продолжая сопротивляться». Третья группа, наконец, включала сторонников «сухого закона» и состояла в основном из сельского населения и убежденных протестантов: Юг (за исключением Луизианы и Флориды), Великие Равнины, Скалистые горы (за исключением Монтаны и Невады), север тихоокеанского побережья.

В 1924 году помощник министра юстиции подготовил сводную таблицу, указывающую проценты невыполнения «сухого закона» в каждом штате. Общий результат в национальном масштабе: 38,33 процента Соединенных Штатов не выполняют «сухой закон». Еще более поразительны результаты по штатам. Если в Канзасе — 5 процентов, Теннесси — 10 процентов, Огайо — 20 процентов, Юте — 5 процентов, то что сказать о штатах Нью-Йорк, где 95 процентов, Массачусетс и Род-Айленд — 75 и 80 процентов соответственно, Пенсильвания — 70 процентов, в регионе Сан-Франциско — 85 процентов, Иллинойс — 65 процентов, Флорида — 75 процентов и прочие? Фактически, 31 штат из 48 нарушал «сухой закон». Если ограничиться атлантическим побережьем, то процент невыполнения повышается до 58 процентов. Короче говоря, город, где пили больше всего, — это Нью-Йорк. Меньше всего пили в штатах Канзас, Юта и Огайо.

Поборники «сухого закона» обвиняли во всем политиков. «Одна из главных трудностей, препятствующих применению закона, — утверждали два методиста, — заключается в том, что ответственные чиновники на уровне штатов назначались по рекомендации федеральных сенаторов. Некоторые из сенаторов, бессовестные или невнимательные, помогли войти в команду, отвечающую за выполнение закона, людям, которые не были ярыми приверженцами «сухого закона», симпатизировали потреблению спиртного и противились на самом деле XVIII поправке. Можно утверждать, что «сухой закон» никогда не будет выполняться повсюду в нашей стране из-за того, что предложенные методы недостаточно жесткие и приняты людьми, которые не верят в этот закон».

Конец благородного эксперимента

Возможно. Но на самом деле Антисалунная лига и ее сторонники были уверены, что удержат ситуацию под контролем, если большинство Конгресса будет за «сухой закон». Таким образом, они добивались успеха в течение двадцатых годов. Однако уже намечался раскол, особенно в рядах партии демократов. В 1924 году демократы раскололись; четыре года спустя противники закона в рядах демократов добиваются того, что губернатор штата Нью-Йорк Эл Смит был выдвинут кандидатом от демократической партии на президентских выборах. А Смит, между тем, — одновременно католик и противник «сухого закона». Неизбежное следствие: избиратели-демократы разделяются на два лагеря. Сторонники «сухого закона» поддерживают кандидата-республиканца, Герберта Гувера. И Гувер добивается победы.

Победа республиканцев и защитников «сухого закона», однако, победа непрочная. Страна, несколько позже потрясенная экономическим кризисом, была готова изменить республиканцам и поддерживать политику демократической партии. И в то же время «благородный эксперимент» терпит крах. Правда, опрос общественного мнения в 1931 году показал, что все больше американцев желали бы отмены «сухого закона». Во время кризиса фермеры были озабочены тем, чтобы продать: одни — как можно больше зерна, другие — сахара. Поэтому легализация спиртного облегчила бы им жизнь. И даже само правительство в условиях Великой депрессии изыскивало любую возможность, чтобы справиться с нищетой, и видело в продаже пива, спиртных напитков, вин прекрасную возможность пополнить безнадежно пустую казну.

Во время предвыборной кампании 1932 года политические партии столкнулись с проблемой. Республиканцы теперь не столь рьяно защищают «сухой закон», но они пока не настроены с ним сражаться, поэтому говорят о нем как можно меньше. А демократы не скрывают своих настроений. Рузвельт требует отмены XVIII поправки. А его избрание на пост президента является частичным ответом на вопрос. А пока новый президент еще не приступил к своим обязанностям, Конгресс одобряет в феврале 1933 года проект XXI поправки к Конституции. Текст ее прост, но открывает различные возможности:

I. XVIII поправка к Конституции отменяется.

II. Транспортировка или импорт во все штаты и на территории, находящиеся под юрисдикцией США, спиртных напитков, доставляемых туда и продаваемых с нарушением существующих законов, запрещены.

III. Настоящая статья Конституции станет действующей только после ратификации ее в качестве поправки к Конституции чрезвычайными ассамблеями различных штатов в течение семи лет после даты ее передачи на рассмотрение штатов Конгрессом.

Таким образом, каждому штату предоставлен выбор — отклонять «сухой закон» или нет. Отметим, что статья III упоминает чрезвычайные ассамблеи штатов, а не законодательные ассамблеи, чтобы население непосредственно участвовало в обсуждении.

Ратификация XXI поправки проходит быстро. 5 декабря 1933 года тридцать шестой штат Юта поддержал эту поправку, и, таким образом, XXI поправка была принята. Это — конец «сухого закона». А между тем Конгресс принял решение легализовать пиво с содержанием 3,2 процента спирта (март 1933-го). Согласно традиции Соединенных Штатов каждый штат имеет право свободно голосовать за законы, находящиеся в области его компетенции. В результате Канзас, Оклахома, Северная Дакота и пять штатов на Юге сохранили «сухой закон». Пятнадцать штатов предоставили штату монополию на продажу спиртных напитков. Впрочем, все больше преобладала идея о локальном выборе: графства, муниципальные советы сами решали эту проблему. Особенно часто взимались повышенные налоги на спиртное. Но то, что исчезло навсегда, так это салун. Салуны, на самом деле, пользовались слишком дурной славой. Магазины, обязанные теперь удовлетворять порок, ставший легальным, тоже меняются в зависимости от одного штата к другому. Места, где потребляются спиртные напитки, называются теперь cocktail lounges (коктейльные бары), night-clubs (ночные клубы), рестораны. Там посетители могли посидеть, потанцевать; там встречались женщины и мужчины. Там больше не заключались политические сделки.

Довольны ли были американцы? Кажется, да, хотя алкоголизм возрастал, особенно среди самых бедных слоев населения. Опрос, проведенный в 1937 году для журнала «Fortune», свидетельствовал, что на вопрос: «Хотят ли возвращения «сухого закона»» — один мужчина из семи и каждая третья женщина ответили утвердительно. Но подавляющее большинство поддерживало отмену запрета. А с годами постепенно сдали свои позиции последние бастионы. В 1959 году только в двух штатах, Оклахоме и Миссисипи, оставался все еще в силе «сухой закон». В 1966 году штат Миссисипи принял принцип решения на местах, а Оклахома присоединилась ко всем остальным штатам.

Однако в таком случае необходимо объяснить факт, который может выглядеть загадкой. В 1918–1919 годах сторонники «сухого закона» обладали огромным превосходством над его противниками. И они потеряли это преимущество менее чем за пятнадцать лет, причем соотношение сил изменилось с точностью наоборот. Чем обусловлено подобное изменение? Неужели следует заключить, что американцы настолько непостоянны, легковесны, безответственны, что могли изменить национальные традиции, не отдавая себе отчета в последствиях?

Общественное мнение как поле битвы между сторонниками и противниками «сухого закона»

Американцы приняли XVIII поправку к Конституции с энтузиазмом, так как ожидали от нее больших результатов: оздоровления политической жизни, повышения общественной нравственности, оживления торговли, стимулируемого большим усердием на работе и экономией на спиртном. Американцы также уделяли большое внимание всевозможным опросам, стремящимся выяснить общественное мнение. Эти опросы давали пищу для дебатов между сторонниками и противниками «сухого закона».

Оба лагеря сопоставляли результаты опроса и количество опубликованных статей. Мало того, что люди поддержали «сухой закон», нужно было, чтобы они продолжали выражать ему свою поддержку. Сторонники запрета спиртного авторитетно утверждали, что Соединенные Штаты обязаны своим процветанием «сухому закону». Рабочие больше не пьют. Они эффективно и усердно выполняют свою работу. По понедельникам снизилась неявка на работу (прогулы), а глаза рабочих больше не увлажнены парами алкоголя. На дорогах теперь больше порядка, можно чувствовать себя уверенно, а преступность снижается. Благодаря разумной экономии можно теперь купить радиоприемник, автомашину и даже дом, о котором мечтали. Поистине Америка при «сухом законе» стала райским уголком! Изменился и режим питания: начали больше есть сахара, сладостей, что в ту эпоху не считалось вредным, меню стало намного разнообразнее. Однако «сухой закон» не применялся повсеместно, а если бы нарушителей всюду карали, если бы каждый штат и каждый американец предприняли необходимые усилия, Америка бы познала всеобщее благоденствие. Как заявил один из руководителей Антисалунной лиги в 1928 году, «наша страна, как никакая другая в мире, станет страной «сухого закона». И ничто не может остановить это».

Какая убежденность… А между тем над «сухим законом» сгущались тучи. Несмотря на успешное принятие XVIII поправки, противники закона продолжали сопротивляться, хотя и проиграли выборы во многих округах. Вопреки их ожиданиям, они не могли рассчитывать на голоса женщин. Все шло не так, как они предполагали… Тем не менее они продолжали отстаивать свою точку зрения. Им удалось организовать в четырех штатах референдум по отмене XVIII поправки. Они рассчитывали победить, например, в Калифорнии. Но проиграли, и как! В 1920 году Калифорния проголосовала против «сухого закона» большинством в 65 тысяч голосов. В 1922 году она уже голосовала за «сухой закон» большинством голосов в 33 тысячи, а в 1926-м это большинство возросло до 63 тысяч. Примерно такая же ситуация наблюдалась в Колорадо и Миссури. И только в штате Монтана противникам «сухого закона» удалось выиграть. Правда, обстановка в этом штате была довольно расслабленной. Сторонники «сухого закона» были настолько уверены в своей победе, что даже не побеспокоились организовать соответствующую кампанию, ничего не предпринимали и многие даже не пошли на референдум. Таким образом, они проиграли по недосмотру, оплошности или небрежности, упустив к тому же незначительное число голосов.

Антисалунная лига в итоге пришла к неосмотрительному выводу, что нечего обращать внимание на заявления политиков. Некоторые из них в публичных выступлениях поддерживают проекты противников «сухого закона», но спешат забыть об этом на заседаниях законодательных ассамблей. Они вынуждены непрерывно следить за тем, «в какую сторону дует ветер», и заботиться о том, чтобы не потерять голоса избирателей. По сути же, «сухой закон» — это «нравственный крестовый поход» и «его обоснованность вечна».

В лагере противников «сухого закона» осознали, что поражение 1918–1919 годов вовсе не бесповоротно. Совсем несложно показать, что экономическое процветание последовало бы за послевоенным кризисом в любом случае — с «сухим законом» или без него. А тем, кто отмечает положительные изменения нравственного состояния населения, можно напомнить и об отрицательных аспектах, сопутствующих «сухому закону». Многочисленные статьи посвящены преступности и безнравственности двадцатых годов. Покончено с пьянством? Позвольте. Достаточно посмотреть на улицы крупных городов или светские приемы, и вы обнаружите пьяных мужчин и женщин, взрослых и студентов. Статистика поддерживает как тезисы противников «сухого закона», так и его приверженцев. Теперь создается Ассоциация против движения за «сухой закон». Она свободно выражает свои взгляды и играет такую же роль, как и Антисалунная лига. Короче говоря, началась игра в демократию, так как враждебные группы давления (лобби) пытались повлиять на общественное мнение и на Конгресс.

Стоит назвать несколько аргументов противников «сухого закона». XVIII поправка к Конституции была направлена на то, чтобы аннулировать роль производителей и продавцов спиртных напитков. Результат разочаровывал. Многие из них несколько сменили род деятельности. Одни законсервировали свои инвестиции и решили подождать лучших времен. Иногда случалось, что некоторые из них даже начинали защищать «сухой закон». Так поступали виноградари Калифорнии, которые стали продавать виноград по более высокой цене и крупными партиями. А большинство извлекло колоссальные прибыли из нелегальной торговли. Как бы то ни было, они не представляли самых активных противников запрета, как и любители выпить, которые могли продолжать пить, — об этом свидетельствуют статистические данные полиции.

Второй аргумент касался конституционных свобод. Впервые поправка к Конституции ограничивала свободы, за которые боролись во время революции. А кто одобрил поправку? Представители, сенаторы, члены законодательных ассамблей отдельных штатов, в общем 5428 человек, никто из них не был избран, чтобы одобрить или отклонить поправку. Население Америки насчитывает 120 миллионов граждан, и какая-то горстка законодателей решила аннулировать часть Декларации прав. Они уступили мнениям, теориям, капризам; стало быть, они согласились провести плохой закон. Их вдохновитель, Антисалунная лига, затратила и продолжает тратить безумные суммы; она признала, что опубликовала 7,5 миллиона страниц в периодических изданиях.

Плохой закон и даже опасный. Он начался с запрета на алкоголь, а на чем остановится? На рождении тоталитарного государства? Штат Канзас, например, считал, что следует принять закон, запрещающий продажу сигарет и табака. Намерение похвальное, так как стремится защитить молодежь. Но закон касается всех — молодых и немолодых, а это ограничение индивидуальных свобод. Что же происходит? Продажу спиртного не удалось приостановить; она становится незаконной и подпольной. Закон, отвергнутый значительной частью общественности, дает сбои. Цена на сигареты ощутимо возросла, что позволяет спекулянтам получать огромную прибыль. Эта чрезвычайная мера, введенная насильственно, не оказала сопротивления всеобщему порицанию. Она была заменена другим, менее радикальным законом: было запрещено продавать сигареты несовершеннолетним и курить им в общественных местах. Всякая реклама — тоже запрещена. На пачки сигарет наклеивали гербовую марку в 2 цента, а продавцы должны были покупать у штата лицензию на продажу сигарет. Прибыль для штата, защита молодежи, свобода для взрослых… Три разумные цели, которым можно было бы последовать и в области алкогольных напитков. В штате Индиана запретили сигареты, но не сигары или трубки. Небраска тоже приняла антитабачный закон. А вывод? Законодательство по алкоголю — это посягательство на фундаментальные свободы, если оно не предусматривает свободу для каждого. Необходимо ослабить закон и разрешить потребление вин и пива. Многие противники «сухого закона», начиная с германо-американцев или итало-аме- риканцев, успокоились бы, если бы было принято подобное компромиссное решение. Возможно, волнение противников закона не прекратилось бы, но XVIII поправка могла бы продержаться более длительное время.

Третий аргумент: «сухой закон» не решил никаких проблем. Он глубоко разочаровал сторонников политики выжидания. Больше не было салунов, это правда, но места, заменившие их, не лучше. Пьянство не исчезло. Статистика по 534 городам свидетельствовала о том, что аресты за опьянение возросли от 281 651 в 1920 году до 664 101 в 1926-м. Выросла смертность в результате алкоголизма.

Антисалунная лига тоже подвела итог арестам пьяных полицией в более чем 300 крупных городах. В 1919 году их насчитывалось 1 миллион 663 тысячи; в 1923-м — 2 миллиона 317 тысяч. А затем Антисалунная лига отказалась от сбора статистических данных.

Стоит ли удивляться в подобных условиях, как уверяют противники «сухого закона», что опросы общественного мнения свидетельствуют о возрастающем враждебном отношении к XVIII поправке? Литературный дайджест опросил 905 004 американцев в 1922 году: 60,8 процента хотели, чтобы поправка была упразднена. В том же году в штате Иллинойс был проведен референдум о возможности легализации пива и вин. Два избирателя из трех одобрили эту инициативу. В 1926 году 400 газет, представляющих все штаты, провели опрос: пять из шести опрашиваемых требовали прекращения существующей системы.

Перечень цифр можно было бы продолжить, одни из них более убедительны, чем другие, хотя мы знаем, что опросы общественного мнения в то время не имели научной основы. В сущности, как заключил руководитель Ассоциации против XVIII поправки, ни противники «сухого закона», ни его сторонники не были по-настоящему удовлетворены:

«Приверженцы «сухого закона», после восьми лет безуспешных попыток наладить его применение, начинают понимать, что следует убедить душу для того, чтобы учредить трезвость…. С другой стороны, противники закона объединились и обрели силу за прошедшие восемь лет. Их организации, состоящие из мужчин и женщин, имеют ясную позицию и цели. Массы людей выражают свое неодобрение закону настолько откровенно, что это не вызывает никакого сомнения. Пагубные последствия введения закона подтолкнули многих мужчин и женщин в лагерь его врагов, хотя поначалу они поддерживали закон именно потому, что это был закон. В конце концов они сдались под тяжестью убедительных доказательств. Они видели, что пьянство распространяется, смертность возрастает, нарушения «сухого закона» становятся повсеместными. Они видят также, что преступления прежнего типа не уменьшаются, что «сухой закон» сам оказался источником новых видов преступлений. Они наблюдают малопривлекательные методы работы коррумпированных служб, ответственных за применение закона, которые занимаются шпионажем, сбором информации, обысками, незаконной конфискацией».

И заканчивает свое суждение выражением надежды: «Мнение большинства населения спровоцирует поражение этого социального эксперимента, который мы переживаем в течение восьми лет, так как, в конце концов, никакой закон, затрагивающий традиции и привычки 120 миллионов людей, не может выжить без всеобщей поддержки населения».

Все другие аргументы, используемые против «сухого закона», не имели такой силы. Да, это правда, что избирательные права для женщин были утверждены одновременно с «сухим законом». Значит ли это, что, выступая против второго, могли бы проголосовать и против первого? Риск, не больше, для тех, кому недостает логики и великодушия. Правда и то, что Индия, где не ограничивают потребление спиртных напитков, не знает достаточно заметного экономического процветания. Но чувствительны ли американцы к примеру цивилизации, столь удаленной и настолько отличной? Да, действительно, бывают ситуации, когда приходится выбирать между чувством и долгом. Например, у генерального прокурора штата Индиана было трое детей, все они смертельно больны. Лечащий врач заявил, что спасти их может только виски. Отец, забывая о своем долге защитника закона, нелегально достает виски и дает выпить детям. В том же штате, где врачи, определенно, практикуют весьма оригинальную терапию, жена губернатора штата едва не умерла от пневмонии, и губернатор тоже спас ее, купив нелегально чудодейственное виски. Но подобные трагические примеры действительно ли достаточно убедительны? Да, это правда, что «сухой закон» — прямой удар по наиболее священным принципам прав человека. Представители государственной власти нарушают законность. Один из высокопоставленных представителей судебной власти штата Нью-Йорк заявляет, что он хотел бы судить нарушителей закона Волстеда без суда присяжных. Если мужчина крадет спирт, его нельзя считать виновным. Суд подтверждает, что «спиртные напитки, являющиеся объектами контрабанды, не могут считаться украденными». Умозаключение безукоризненно и абсурдно одновременно. Кроме того, судьи обеспокоены возрастающим числом ложных показаний и клятвопреступлений*.

Этот последний аргумент служит заключением. XVIII поправка и меры по ее выполнению, возможно, противоречат Конституции — хотя Верховный суд придерживается иного мнения. Однако совершенно ясно, что они не дали никаких социальных, экономических и политических результатов, какие ожидались и какие с пафосом обещала Антисалунная лига. Главный аргумент противников «сухого закона», убедивший американцев, — это то, что «сухой закон» невозможно претворить в жизнь, что он рождает многочисленные нарушения Конституции и законодательства, что в результате он заставил страну жить в обстановке беззакония и подполья. Вместо того чтобы очистить общество, «сухой закон» поверг его в глубочайшую коррупцию. Он возвел на трон и позволил царствовать Аль Капоне.

В ЭПОХУ АЛЬ КАПОНЕ

Бандитизм существовал и до «сухого закона» как в Соединенных Штатах, так и в других странах. Он черпал значительную долю доходов из сутенерства и игорного бизнеса. Излишне доказывать, что XVIII поправка заставила преступный мир разрабатывать новые формы и методы, столь же, а может быть, даже более прибыльные. Бесспорно, «сухой закон» придал криминалу новую динамику, новые характерные черты и репутацию, которые отличали его в последние несколько десятилетий. Прежде чем превратиться в героя кинолент, Аль Капоне, по кличке Scarf асе (лицо со шрамом), был в определенной степени королем эпохи. В пантеоне героев американской славы, мифических и реальных, достойных уважения и позорных, он занимает место рядом с Рокфеллером, Дэви Крокетом и Линдбергом. Почему он обладал таким могуществом и такой привлекательностью?

Кто не пил до «сухого закона»

Ответ непростой. Первый очевидный факт: Аль Капоне умел реагировать на требования эпохи, если хотите, на запросы американцев. Он являлся крупнейшим, вне всякого сомнения, поставщиком спиртного в то время, когда спиртные напитки были запрещены законом.

Возьмем, к примеру, Бэббита, добропорядочного американца. Для него подчинение закону — это моральный долг гражданина. На Среднем Западе в том маленьком городке, глубоко протестантском, где он проживал, естественно, царил «сухой закон». Но Бэббит любит приглашать друзей, вот тогда и возникают колебания. Он тайно покупает несколько бутылок спиртного, чтобы удивить и порадовать приглашенных. Вечеринка оживляется, все веселы, возможно, даже слишком. И, естественно, никто из них не выражает протеста против нарушения закона. Один из приглашенных, выпив несколько коктейлей, восклицает: ««Сухой закон» очень хорош для рабочих. Он удерживает их от напрасной траты денег и снижения производительности труда». Редкое лицемерие! И тем не менее сколько людей произносили нечто похожее или собирались произнести? А сколько тех, кто поступал подобно энергичному Бэббиту?

И все же невозможно серьезно оценить потребление спиртного. Не только потому, что делали это подпольно и невозможно было собрать статистику, но также потому, что сведения, опирающиеся на число госпитализаций жертв алкоголизма или протоколов за нарушение закона, часто были ошибочны и противоречивы. Остается выдвигать гипотезы.

Когда салуны были закрыты, а цены непомерно подскочили, само собой разумеется, что все сложнее стало обеспечивать себя вином, пивом и виски. «Многие, — пишет Андре Зигфрид, — стали пить меньше, чем прежде, просто потому, что не представляется случая, потому, что спиртное слишком дорого и нужно приложить немало усилий, чтобы приобрести запрещенный напиток». Хотя следует вспомнить, что ситуация менялась от штата к штату, даже внутри одного штата, различалась в больших городах и в сельской местности.

Ассоциация пивоваров признавала, что потребление пива в 1926 году составляло меньше половины того, что потребляли в 1918-м. Но добавляла при этом, что процентное содержание спирта стало намного выше, чем прежде, а это значит, что в итоге потребление спирта повысилось, а не снизилось. Сторонники же «сухого закона» утверждали без колебаний, что его потребление упало на 90 процентов. К разочарованию любителей статистики, подобные оценки лишены смысла, так как в 1918 году многие штаты уже приняли «сухой закон». Следовало бы сравнивать с 1914 годом, но соответствующая статистика, к сожалению, не полная. Да, на улицах теперь не встречались пьяные, но пьянство скрытое, подпольное скорее возросло.

Создается впечатление, что 1920-й был годом наибольшей воздержанности, трезвости. Сведения, собранные в 514 городах, свидетельствуют о 60 арестах на 10 тысяч жителей против 169 в 1914 году. Затем число арестов постепенно возрастает: 126 в 1923 году, 127 в 1924-м. Смерти от алкоголизма составляли 5 человек на 100 тысяч жителей в 1914 году, 1 — в 1920-м, 3,2 — в 1923-м, 3,6 — в 1925 году. До 1928 года эта цифра не поднялась до уровня предвоенных лет (Slosson P. W. The Great Crusade and After. P. 119).

В сущности, эти оценки свидетельствуют об эволюции. Понадобилось два или три года, чтобы наладить каналы подпольного снабжения спиртным. Как только это было налажено, то сразу появилось достаточно клиентов, готовых купить его практически по любой цене.

Появляются новые категории пьющих, а старые категории тоже расширяются. Исключим, по понятным причинам, неисправимых пьяниц — они готовы пойти на все, чтобы добыть необходимое. «Сухой закон» значительно усложнил им жизнь, но они не меняют своих привычек. Напротив, женщины начинают пить больше. С одной стороны, подобное изменение можно объяснить раскрепощением нравов. Flapper (англ., разг. — ветреная женщина, без моральных устоев) курит, водит автомобиль, выходит в свет без сопровождающего. Почему ей не вести себя, как это делают ее друзья, и не пить, как они? С другой стороны, спиртные напитки потребляют тайком, у себя дома или на светских раутах. Прошли те времена, когда в мрачных и накуренных салунах собирались только мужчины. Теперь пьют один или несколько стаканов и до, и после еды, в отсутствие незнакомых людей. И профессиональная, и социальная жизнь предоставляет многочисленные поводы, в том числе пикники, балы, бриджи.

Студенты, как юноши, так и девушки, стали пить больше. В колледжах и университетах абсолютная трезвость не практиковалась и перед 1919 годом. Теперь же было еще дальше до этого. Если крепкие спиртные напитки употреблялись не часто, то пиво пили повсюду на территории университетского городка. Кроме того, «сухой закон» наиболее слабо соблюдался на атлантическом побережье, где были сосредоточены самые престижные высшие учебные заведения. Возможно, в разных университетах ситуация различалась. Особенно много пили в Принстоне и Гарварде, и пили бы еще больше, если бы цены были ниже. А торговцы спиртными напитками не упускали возможность, настолько прибыльным был рынок… Они располагались вблизи университетов и недалеко от колледжей. В Эванстоне, в штате Иллинойс, на берегу озера Мичиган находится Северо-Западный университет. Достаточно было выйти за пределы университетского кампуса и пройти пять или десять минут, чтобы утолить жажду. Более того, в нескольких метрах от колледжа находилась ферма, где было оборудовано кафе с механическим пианино. Студенты приходили сюда, чтобы купить джин. Впрочем, они не пили непосредственно в кафе, а предпочитали делать это в своих машинах. На парковке, в тени фруктовых деревьев намного спокойней и уютней. Но Эванстон — это колыбель и штаб-квартира Женского христианского союза трезвости. Что сказала бы добропорядочная Фрэнсис Виллард, если бы она была еще жива? А как должен был реагировать Чарлз Доус, вице-президент Соединенных Штатов и владелец дома в Эванстоне?

В любом случае, это стало приметой времени — пьют часто потому, что так диктует мода, потому, что нравится рисковать, потому, что другие это делают, и ощущаешь себя последним трусом, если не участвуешь в этом запретном удовольствии.

В поисках запретного плода

Потребность в алкоголе заставляла изыскивать средства для ее удовлетворения. Наиболее обеспеченные и предусмотрительные имели запасы. Ничего удивительного, если погреб, хорошо заполненный до 1919 года, все еще мог выручать любителя спиртного. Самыми большими запасами располагали миллионеры. Но в погребе, как правило, хранили вина и виски, но не пиво. Постепенно даже самые крупные запасы были исчерпаны. В богатых кварталах Чикаго дефицит спиртного стал ощущаться к 1926 году. Обновление запасов стало главной заботой миллионеров, не желавших признавать «сухой закон». Расцветала подпольная торговля спиртными напитками. Кроме того, иные любители спиртного сами стали изготовлять пиво или джин. В большинстве крупных городов любой мог купить дрожжи, хмель, солод и перегонный аппарат. Их реклама не запрещала, а производители этих продуктов не упускали случая, чтобы вдохновить покупателя на их приобретение, достаточно только не указывать, для чего они служат.

Например, реклама изображает караван из тридцати верблюдов, страдающих от жажды, с трудом передвигающихся в пустыне. Или другая реклама: «Солод и хмель. Попробуйте наши продукты и получите наилучшие результаты». Каждый понимает смысл рекламы. Солод и хмель нужны для изготовления пива, но только их недостаточно — нужен еще и хороший рецепт изготовления. Советы передают друг другу из уст в уста. Это теперь одна из любимых тем мужских бесед. Наилучшие рецепты можно узнать в раздевалках гимнастических залов или на встречах бизнесменов.

Подобная практика имела два недостатка. Она приучала американцев всех возрастов и разных социальных положений нарушать законы. Следовательно, она подрывала фундаментальные основы политической системы и нравственность общества. Более того, домашнее пивоварение (home brewing) не удовлетворяло запросы. Подобное занятие более увлекательно, чем эффективно. В этом смысле результативнее было moonshining (производство самогона), известное американцам уже давно. В сельской местности, подальше от глаз официальных контролеров, преимущественно в гористой местности, куда нелегко добраться, устанавливают перегонный аппарат для получения кукурузного виски (бурбона). Еще до введения «сухого закона» это позволяло не платить налоги на спирт. Уже во время президентства Джорджа Вашингтона Федеральное правительство ввело более жесткое законодательство по этому вопросу. В ответ проходили демонстрации протеста, названные «войной виски». Но moonshining не исчезало никогда. «Сухой закон» способствовал его новому расцвету. Moonshiners (самогонщики), как правило, были бедными фермерами, белыми или черными, живущими в Аппалачах. Таким образом они удовлетворяли собственные нужды в спиртном и, в крайнем случае, еще нескольких клиентов.

При недостатке спиртного можно было переключиться на суррогат или заменители. Самогон из кукурузы или картофеля подкрашивали искусственными красителями, добавляли ароматизаторы, чтобы создать иллюзию подлинного напитка. Такое спиртное стоило недорого и привлекало самые широкие слои населения из бедных. Существовал еще и денатурированный спирт: это спирт из зерна, смешанный с древесным спиртом. Более чем опасная смесь. В 1928 году тридцать четыре нью-йоркца смертельно отравились древесным спиртом. Частично в этом было повинно федеральное правительство. В самом деле, денатурированный спирт предназначен для использования только в промышленности или для некоторых домашних целей. Необходимо было контролировать этот продукт с момента выпуска до момента его использования. Но инспекторы, недостаточно многочисленные, не могли взять все под контроль. В конце концов при переходе партий денатурата от одного покупателя к другому его начинали продавать как обычный спирт или первосортное виски.

Противники «сухого закона» обвиняли в этом Вашингтон и защитников XVIII поправки к Конституции. Они приводили шокирующие примеры, к которым, однако, следует относиться с осторожностью. Один из главных медиков Нью-Йорка заявил, что «правительство, допускающее добавку отравы в спирт, должно нести моральную ответственность за смерти и отравления граждан в результате использования такого спиртного. Правительство осознает, что, добавляя яд в спирт, невозможно остановить его потребление». Печальные новости поступали из Чикаго. В качестве рождественских подарков отравленный спирт был продан на десять миллионов долларов, и только 10 процентов спиртного, проданного в этом городе, было пригодно для потребления. Создается ассоциация противников нечистого спирта, ведь денатурат не только убивает, но может провоцировать паралич, слепоту и даже безумие. А федеральное правительство под давлением Антисалунной лиги продолжало считать, что, денатурируя спирт, оно ограничивает его потребление.

Короче говоря, даже не доверяя полностью информации, распространяемой противниками «сухого закона», совершенно очевидно, что население продолжало потреблять ядовитый продукт, довольно быстро занявший место чистого спирта, который стал непомерно дорогим. Вместе с тем Соединенные Штаты с начала XX века вели борьбу за здоровую, контролируемую пищу, что привело к весьма двусмысленной ситуации: в спирт стали добавлять метанол, чтобы прекратить его потребление в качестве напитка, которое, несмотря на это, не снижалось.

Самодельное пиво было менее опасно. Этот напиток содержал легальный процент спирта, то есть, в соответствии с законом Волстеда, — меньше 0,5 процента. Но он не пользовался таким спросом: продажа пива в 1926 году с трудом достигала уровня продаж настоящего пива в 1914 году. По сути, пивовары не осознали, что открывается возможность расширить рынок и контролировать его. Они упустили эту возможность.

Американцы в шутку называли это пиво near beer (почти пиво), некоторые добавляли: оно приближается к пиву, если плохо рассчитывать дистанцию. Такое пиво, впрочем, изготавливалось, как и хорошее пиво: после пивоварения удаляли спирт, чтобы содержание его соответствовало закону. Предположим, что пивовар «забывал» об этой последней операции, тогда он получал нечегальный продукт, который продавал очень дорого. Контроль и инспекции проводились довольно редко и были не настолько суровы, так что пивовары получали значительный доход. Зачем же в таких условиях стремиться улучшать слабое пиво и расширять его потребление?

Заменители спиртных напитков

Безалкогольные напитки значительно выиграли от введения «сухого закона». Это касалось кофе, чая и фруктовых соков, хотя эксперты и не отмечали стремительного увеличения их потребления. Понятно почему: ни по вкусу, ни по производимому эффекту они не приближались к спиртным напиткам. А вот молоко, мороженое и конфеты стали пользоваться большим спросом, так же как и soft drinks (безалкогольные напитки), газированные напитки, среди которых наиболее известна содовая вода. В этом смысле введение XVIII поправки способствовало изменению режима питания. Но были ли названные продукты в самом деле заменителями спиртного? И да, и нет. Следует отметить, что в двадцатые годы американцы стали питаться менее обильно, частично из-за того, что многие женщины пошли работать и изменили привычное питание, а может быть, потому, что многие озаботились лишними килограммами, пытаясь их сбросить. Но, вопреки этому желанию, они прибегали к сладостям, чтобы утолить голод или снять тягу к спиртному. Следует также отметить возросшее в 1920 году потребление мороженого и молока. Вместо прежних салунов теперь появлялись все больше soda fontain (стойка или тележка для продажи газированной воды) и drugstore (магазин, торгующий лекарствами, журналами, мороженым, кофе, безалкогольными напитками).

Но есть еще один продукт, заменяющий спиртное, возможно, даже намного более опасный, чем алкоголь: это наркотики. Проблема наркотиков очень беспокоила американцев в ту эпоху. Противники «сухого закона» утверждали, что, лишив население пива и других алкогольных напитков, его подтолкнули к наркотикам.

В колониальную эпоху опиум продавался свободно, шафранно-опийная настойка тоже. В XIX веке опиум курили во многих регионах и часто использовали в фармацевтических препаратах. Его можно было без труда купить в аптеке, без рецепта или даже по почте. Во время гражданской войны широкое распространение получил морфий; облегчающий страдания солдат, он быстро превратился в продукт, потребляемый гражданским населением. Ситуация изменилась в XX веке. Опий, морфий, героин стали предметом новых законодательных актов. Конгресс разработал федеральное законодательство в 1914 году, но не затронул марихуану и гашиш.

Опий был завезен китайцами. Китайские кули широко распространили по стране привычку курить опий. Им запретили въезд на территорию Америки с 1882 года. С тех пор все, что казалось связанным с их пребыванием, подвергалось всеобщему осуждению. Аналогичная история произошла с кокаином. Кокаин входил в состав некоторых напитков. Но когда распространился слух о том, что им пользуются негры Юга, то кокаин стал презираемым продуктом. А марихуана казалась еще более опасной, так как ее курили мексиканские иммигранты.

Министерство финансов отмечало: «Злоупотребление наркотиками наблюдается среди латиноамериканского и испаноязычного населения. Продажа сигарет из конопли широко распространена в штатах, расположенных на границе с Мексикой и в городах Юго-Запада и Запада, а также в Нью-Йорке, на самом деле, всюду, где обосновались латиноамериканцы» (Schroeder R. С The Politics of Drugs. Washington D. С., Congressional Quarterly, 1975. P 6).

Подобные факты питали национализм в двадцатые годы. И все же это не бесспорно. Некоторые утверждали, что войска генерала Першинга во время карательной экспедиции 1916 года против Мексики попробовали марихуану, оценили ее и привезли в Соединенные Штаты. Другие сообщали, что чернокожие рабочие Юга привыкли наполнять свои трубки небольшими кусочками стеблей конопли. Мигрируя в города Севера, они распространяли использование наркотика. На самом деле все обстояло гораздо проще. Закон Волстеда косвенно способствовал использованию марихуаны. Американцам было настолько просто привозить ее из Мексики, что никакой закон не препятствовал этому трафику. Более того, они стали выращивать коноплю у себя, вплоть до таких крупных городов, как Нью-Йорк.

Органы государственной власти не справлялись с этой проблемой. А вот пресса привлекла внимание общественности к опасности марихуаны. В некоторых штатах, графствах и городах предприняли меры по запрету марихуаны. Федеральное правительство попыталось их поддержать. Безуспешно. В Голливуде создали фильм, демонстрирующий пагубное влияние «травки»: безумие, убийства, насилия, вандализм.

В 1937 году сорок шесть штатов классифицируют марихуану как наркотик и подвергнут тех, кто ее курит, таким же суровым наказаниям, что и ее распространителей, торговцев. В том же году Конгресс внесет марихуану в список таких же опасных и запрещенных продуктов, как и опий.

Однако вред уже был нанесен. Несомненно, опий стали курить меньше. А марихуану ожидало прекрасное будущее, особенно после Второй мировой войны и в шестидесятые годы. И «сухой закон» в определенной степени способствовал этому, хотя в то же время не смог заставить забыть вкус алкоголя.

Speakeasies как салуны нового типа

Тем, кто не производил алкоголь сам, не предпочитал наркотики, безалкогольные напитки или промышленную продукцию, более или менее фальсифицированную, приходилось покупать спиртное. А возможностей было предостаточно. Новые салуны назывались speakeasies или night clubs. Там подавали спиртное в чашках для чая. На бутылках были фантастические этикетки с названиями, «взятыми с потолка», но это никого не смущало. Имбирный эль, содовая? Нет, это скотч или бурбон. Заказывали спиртные напитки, используя условный язык. Эти предосторожности не были лишними, особенно в случае контроля. Кроме того, все это делало игру еще более привлекательной.

Сколько же было speakeasies? Трудно сказать. В одном месте их открывали; в другом их закрывала полиция. Приведем несколько примеров. Для начала — Чикаго. К 1930 году, по сведениям Chicago Tribune, город насчитывал 10 тысяч speakeasies; каждое из этих заведений покупало шесть бочек пива в неделю по 55 долларов за бочку плюс два ящика спиртного по 90 долларов. Chicago Daily News дает другую оценку, на 30 процентов ниже предыдущей, а третий источник говорит о 20 тысяч speakeasies. Разница может объясняться определением самого понятия speakeasy. Заведение, продающее спиртные напитки, не обязательно было специализированным. В Чикаго drugstores или табачные лавки тоже продавали джин, виски и пиво. Если считать и их — то общее число будет намного выше. Вокруг колледжей находились пищебумажные магазины и стойки, где можно было купить сэндвичи, а также салоны чая и soda fontain, которые одновременно были и speakeasies. И Чикаго не составляло исключения. Просто общая тенденция здесь была ярче выражена, чем в других местах.

Покупатели предпочитали уносить с собой одну или несколько бутылок. Продавались фляжки hip flasks, которые легко умещались в задних карманах брюк или в кармане пиджака. Обладатели драгоценного груза отправлялись на матч футбола или бейсбола. Вдохновляя любимую команду, можно было одновременно освежиться из горлышка фляжки или бутылки, которые циркулировали среди болельщиков. А еще вдоль дорог, подальше от жилых кварталов, были открыты танцзалы. Если они одновременно не являлись speakeasies, то клиенты приносили с собой бутылки и опустошали их в перерывах между танго или чарльстоном. Наконец, бизнесмены, отправляющиеся в другой город подписать контракт, молодожены, совершающие свадебное путешествие, не забывали прихватить с собой в багаже бутылки, чтобы утолить жажду, кажущуюся нескончаемой. Немного джина, бурбона или пива — это стало неотъемлемой составляющей путешествия.

Вот когда открылся широкий простор для всех тех, кто хотел бы заработать на черном рынке спиртных напитков. Они могли воспользоваться одной из двух возможностей. Первая — это организовать локальное производство пива или спиртного, что довольно сложно, опасно, но возможно. Банда братьев Дженна, соперничающая с бандой Аль Капоне, разработала оригинальную систему. Они помогали иммигрантам из Италии, а именно с Сицилии, незаконно въезжать в Соединенные Штаты. Бедные, лишенные возможности легального существования, по малейшему доносу высылаемые из страны, неспособные сами найти работу, они оказывались в руках братьев Дженна. То, что от них требовали, — совсем несложно. Они должны были взять к себе в квартиру перегонный аппарат. Дженна снабжали их исходным сырьем, рожью, джином, сахаром, ромом. Сотня семей принялась за работу. Несколько позже система будет усовершенствована благодаря Аль Капоне и «сицилийскому союзу» — организации гангстеров итальянской колонии, заправлявшей делом в 10 миллионов долларов. Преимуществом подобного производства на дому была возможность рассредоточить риск, увеличить доходы и использовать соотечественников, обреченных на молчание и нищету в силу их Нелегального положения. Но и этого изготовления спиртного, alky cooking, было недостаточно.

Главным источником черного рынка была контрабанда. «Сухой закон» принес огромную прибыль американским гангстерам, которые стали сотрудничать с иностранными партнерами. Весьма затруднительно привести точные статистические данные о масштабах контрабанды, по крайней мере, в Соединенных Штатах. Известно, например, что с 1918 по 1922 год Канада увеличила в шесть раз импорт спиртного из Великобритании, Мексика — в восемь раз, британские Антильские острова — в 5 раз. Багамы, импортировавшие прежде 4 тысяч литров спиртного, внезапно перешли к 1,5 миллиона. Бермуды увеличили импорт из метрополии с 4 тысяч до 165 тысяч литров. Таким образом, «сухой закон» привел к возникновению международного рынка, в котором активно участвовали американские гангстеры.

Американская береговая охрана была не в состоянии противостоять этой незаконной торговле. Можно сказать в их оправдание, что изобретательность контрабандистов не знала границ. Лодки с подвесным мотором обеспечивали транспортировку с одного берега Великих озер на другой. Поезда перевозили ящики с виски, замаскированные среди других товаров, совершенно легальных, а бутылки были украшены фальшивыми этикетками. Следовало тщательно проверять все, но это было практически невозможно. Только в 1924 году, согласно официальной статистике, нелегальный импорт оценивался, по меньшей мере, в 40 миллионов долларов и выше, и только 5 процентов было конфисковано чиновниками, контролирующими выполнение «сухого закона». Начальник патрульной службы Детройта хвастался в 1928 году тем, что им удалось конфисковать спиртных напитков на 2 миллиона долларов за год, не считая шестидесяти моторных лодок и бесчисленных автомашин. Следует добавить, что наркотики и предметы роскоши также переправлялись контрабандным путем через границы с Мексикой и Канадой. Словом, контрабандисты рисковали и заставляли потребителей платить за это очень дорого. Выпить спиртное — это своего рода желание «показать нос» буржуазной морали, а продавать алкоголь — это дело намного более серьезное.

Bootlegging, или бутлегерство

Bootlegging — буквально: спрятать нелегальный продукт в свои сапоги — неистощимо на новые методы и неизбежно приводит к применению насилия. Но какие прибыли!

На первый взгляд даже если это утверждение кажется преувеличенным, Аль Капоне — предприниматель. Следует это признать. Это деловой человек, использующий жесткие методы. Он организует, он управляет. Конечно, он принадлежит к криминальному миру — в Соединенных Штатах используют выражение underworld (преступный мир). Он олицетворяет этот мир лучше, чем кто-либо другой. Он — член криминального синдиката, ассоциации, имеющей свой собственный словарь, свой код. Он — член «организованной преступности», которую следует отличать от индивидуальной преступности. Профессионалы «организованной преступности» не специализируются на преследовании жертвы. У них есть клиенты и поставщики, с которыми они ведут переговоры. Они покупают, например, спиртное за рубежом, организуют его поставку до границ Соединенных Штатов, обеспечивают снисходительное отношение таможенников или им удается обмануть сотрудников таможни, доставляют торговцам товар, который те заказывали. Для этого необходимо обладать способностью организовать и вести дела, нужны деньги, которые следует разумно инвестировать, чтобы получить большую прибыль, необходимы каналы распределения и защиты. Это в полном смысле этого слова экономическое предприятие.

Впрочем, bootlegging — не единственная форма экономической активности «организованной преступности». Очень прибыльным полем деятельности была организация пари на скачках или матчах по боксу. В Чикаго Маунт Теннс контролировал огромное число «собратьев» не только потому, что он их заставил признать свое лидерство, но и потому, что мелкие преступники всегда нуждались в надежной защите крупного воротилы. А Теннс держал под контролем агентство новостей, оповещающее о результатах скачек на ипподроме. Инвестиции, зарплаты, изготовление продукции и ее распределение — все это проблемы, с которыми сталкивался крупный предприниматель.

Под его началом небольшая армия служащих, рабочих, охранников, перекупщиков и розничных торговцев, шоферов и т. д. Каждый из них вносит свой вклад в общее дело. Это mobsters (члены одной банды — mob), гангстеры, hoodlums (слово, употребляемое в Сан- Франциско и означающее скорее проходимцев, хулиганов) — все они члены «Организации» (мафиозного клана). В случае ранения их обслуживает серьезный, умеющий хранить тайну врач. В случае ареста их защищает один из многочисленных адвокатов, спешащий выручить банду. Даже попав в тюрьму, они и за решеткой находятся под защитой представителей «Организации», а на воле их семья получает необходимую помощь. Если их разыскивает полиция, они знают, где можно укрыться, а иногда, если нужно изменить внешность, — к их услугам опытный пластический хирург, делающий им новое лицо.

Американское общество порождает немало индивидуалистов, стремящихся самостоятельно добиться успеха. Если они специализируются на обычных преступлениях, то «Организация» не ограничивает свободу их действий. Они ей не мешают. Но если индивидуалист пытается проникнуть на уже занятую территорию, тогда возникают трудности. Вмешивается полиция, часто по наводке хорошо информированного гангстера. И тогда индивидуалист сталкивается с «коллегами», которые, в случае конкуренции, не остановятся перед самыми жесткими мерами. Но если, несмотря на это, успех все же увенчает настойчивого индивидуалиста, воротилы преступного мира вступают с ним в переговоры, предлагая объединиться. Если же конкуренты не смогут договориться — тогда война, истребление противника. Словом, «Организация» стремится установить монополию. Еще одно сходство с предприятиями в системе капитализма…

Трудное восхождение Алъ Капоне

«Царствование» Аль Капоне практически совпало с периодом действия «сухого закона». Но гениальная идея нового бизнеса принадлежит не ему; она зародилась в голове Джонни Торрио.

Торрио, родом из Нью-Йорка, обосновался в Чикаго в 1910 году и стал телохранителем Джима Колосимо, главаря преступного мира. Боевое крещение Торрио получил в одной из банд Нью-Йорка. Очень скоро он продемонстрировал свои незаурядные способности в подготовке операций более широких, чем те, которые планировал Колосимо. Он распространил свое влияние и связи за пределы Чикаго, получая огромные деньги от игорных домов и домов терпимости. В тот момент, когда был введен «сухой закон», он открыл несколько пивоварен, чтобы снабжать пивом speakeasies на своей территории. Обнаружив, что запросы так велики, а цены так высоки, он решил, что гораздо выгоднее продавать крупными партиями. С этого момента Торрио старается убрать конкурентов, небольших и крупных, которые поняли, что подпольная торговля спиртным исключительно выгодна. Торрио сам становится главой преступного мира, после того как Колосимо был убит, причем неизвестно, кто распорядился его убрать.

В свою очередь, Торрио нуждался в начальнике штаба. Он стал искать его в своем старом квартале Нью- Йорка и нашел в 1920 году молодого человека двадцати трех лет. Это был Аль Капоне — подающий надежды юноша. Он служил стране в годы войны в составе экспедиционного корпуса. Затем был замешан в двух убийствах, работал кулаками и револьвером. Конечно, его образование оставляло желать лучшего, но так ли необходимо оно для дела, которое хотел ему доверить Торрио? Работа эта обещала быть очень прибыльной. Годовой доход Торрио составлял примерно 100 тысяч долларов. Капоне будет получать четверть этой суммы, а также половину дохода от нелегальной продажи спиртного.

Капоне поселился на 2222 South Wabash Avenue. На его визитной карточке в качестве профессии указано: продавец подержанной мебели. Жизнь в Чикаго протекала бурно. Капоне сорил деньгами, играл в карты, встречался с друзьями. Нужно было также сотрудничать с Торрио. Команда Капоне состояла из 700 человек, 30 процентов которых были нарушителями закона. Торрио взял под контроль пригород Чикаго, городок Сисеро. Каким образом? Уничтожив местную банду гангстеров; в этой операции участвовал Капоне. Крови пролилось много, был даже убит один из братьев Аль Капоне.

Дела процветали. Аль Капоне зарабатывал теперь 25 тысяч долларов, но не за год, а за неделю. Торрио же, разбогатевший, постаревший, ставший боязливым после покушения на него, когда он чудом уцелел, решил в 1924 году уйти в отставку. Ему хотелось путешествовать, наслаждаться жизнью, снова увидеть Италию. Капоне, естественно, стал его преемником, новым главарем преступной организации, Big Shot. Федеральное правительство оценивало его доход в 1927 году в 105 миллионов долларов, из которых 60 миллионов принесла продажа пива и спиртного, 25 миллионов — игорные дома и собачьи бега, 10 миллионов — танцзалы и публичные дома, 10 миллионов — различный рэкет. Естественно, были и расходы. Персонал стоил дорого. Политические деятели, полицейские, агенты, контролирующие выполнение «сухого закона», — все они получали солидные взятки. Но у Капоне оставалось, по меньшей мере, 30 миллионов. Он мог вести роскошную жизнь, зная при этом, что противники уже оценили его голову: 50 тысяч долларов обещано тому, кто его убьет. Его девиз — это программа: AIfor all, all for AI («Аль за всех, все за Аля»). И все-таки в 1929 году он, который всегда мог ускользнуть при малейшей угрозе ареста, попадает в тюрьму в Филадельфии. Повод — у него было обнаружено оружие, что считалось преступлением в штате Пенсильвания. В результате — тюрьма на десять месяцев. Это позволило Аль Капоне укрыться от конкурентов, жаждущих его крови. Через два года федеральные власти найдут другой предлог для его ареста и приговора: уклонение от уплаты налогов. Он выйдет из заключения в 1939 году и умрет в 1947-м, разъедаемый сифилисом, полубезумный. [86]

Капоне, Колосимо, Торрио, Айелло, Дженна, Фрэнк Костелло, Луки Лучано, позже Вито Женовезе, Винчи Друци… Гангстеры двадцатых и тридцатых годов — все ли они были итальянцами? Хотелось этому верить. И тем не менее из 108 главарей банд в Чикаго 30 процентов действительно итальянского происхождения, но 29 процентов — ирландцы по происхождению, 20 процентов — евреи, 12 процентов — негры. Следует отметить, что ни один из 108 главарей банд не являлся белым американцем, потомком первых поселенцев. Важную роль играли гангстеры-евреи: Арнольд Ротштейн в Нью-Йорке, Монк Истман (Эдвард Остерман), Кид Дроппер (Натан Каплан), Маленький Оги (Якоб Орган), Кид Твист (Макс Цвейбах), Легс Дайамонд, Джонни Соаниш, печально известный Луис Лепке и, конечно, Джек Зюта в Чикаго.

В конце XIX века преступный мир Нью-Йорка находился под доминирующим влиянием ирландцев, и было немало в Соединенных Штатах тех, кто утверждал, что ирландцы — преступники по своей природе и что они никогда не изменятся. На самом деле гангстеризм — это этническое явление по трем причинам. Каждый boss (босс, главарь банды) выбирал себе сообщников и подчиненных из своей общины. Таков пример Колосимо, пригласившего Торрио, Торрио, пригласившего Капоне. В этом заключалось стремление окружить себя людьми, которым доверяешь, кого понимаешь, кто вырос в той же культуре. Кроме того, «организованная преступность» вписывается в американскую мечту. Гангстеры, как и добропорядочные граждане, мечтали разбогатеть, сделать карьеру. Любой имеет право стать кем-то. В этом кроется причина злоупотреблений, ведущих к нарушению американских законов, рассматриваемых как помеха, препятствие для свободного предпринимательства. Наконец, существует интерпретация, предложенная Даниэлем Белл: «Организованная преступность служит трамплином для продвижения по социальной лестнице»*.

В самом деле, итальянские иммигранты прибыли в Соединенные Штаты одними из последних. Евреи, например, уже заняли ведущие позиции в производстве готового платья и достаточно прочное положение в коммерции и банковском деле. Ирландцы, появившиеся в Соединенных Штатах еще раньше, заняли хорошие позиции в таких областях, как строительство в городах, работа в портах и на транспорте. Они имели завидное положение в политической системе, и многие из них работали в качестве полицейских. В результате итальянцы столкнулись с тем, что многие пути к успеху были уже заняты. Они не отличались интеллектуальными способностями, а их профессиональная квалификация оставляла желать лучшего. Даже в католической иерархии им преграждали путь ирландцы. Если первая волна итало-американцев удовлетворялась жизнью в нищенских условиях, что касалось и работы, и проживания, то второе поколение, родившееся в Соединенных Штатах, искало любую возможность, чтобы вырваться из гетто. Не зная легальных путей немедленного успеха, они встают на преступный путь. Бандитизм открывает путь к американизации и социальному восхождению. Мафия? Американцы много говорят о ней с конца XIX века. Но скорее это подлинное товарищество, состояние духа, свод правил поведения, позволившие итальянцам Юга и Сицилии объединиться.

Можно задуматься над тем, почему именно Чикаго стал столицей преступного мира. Во-первых, преимущество его географического положения: канадская граница была рядом. Чикаго стал центром борьбы с «сухим законом». Аль Капоне, превратившийся в выдающегося бизнесмена, помогал утолить жажду многим противникам XVIII поправки к Конституции. Но сами традиции бандитизма в Чикаго сложились давно. Разве не рассказывают о том, как еще в XVII веке французский охотник, ставящий капканы, обосновался на окраине Чикаго и начал продавать спирт индейцам с благословения графа Фронтенака, несмотря на возражения отца Маркетта? Не углубляясь в столь далекие времена, можно утверждать, что преступность в Чикаго непрерывно возрастала, и это происходило одновременно с ростом населения. Азартные игры и проституция, проституция и азартные игры… — вот основы преступного бизнеса.

Чикаго, бесспорно, лидировал в то время среди других крупных городов, хотя и Нью-Йорк не намного ему уступал. Возьмем, к примеру, 1928 год. В Нью-Йорке было совершено 200 убийств, причем только 7 из них были раскрыты и виновные осуждены. В Чикаго — 367 убийств, из них 129 остались нераскрытыми. Из числа арестованных убийц 37 были оправданы, 39 осуждены на тюремное заключение, 16 покончили с собой, a 11 стали жертвами отмщения. По всей вероятности, полиция и правосудие были ответственны за происходящее. Чикаго должен был возглавить, благодаря хитроумной политике Капоне, федеральный преступный синдикат, состоящий из группы городов. Велись переговоры с Сент-Луисом, Детройтом, Филадельфией, Флоридой, Новым Орлеаном, Нью-Йорком, Висконсином, Мичиганом, Иллинойсом, которые готовы были объединиться с Чикаго. Таким образом, до какой-то степени случайно, а также в силу географических, политических и этнических причин Чикаго играл роль лидера в преступном мире.

Четыре лица Аль Капоне

Какой образ жизни вел Аль Капоне? Его первый биограф различал в этом человеке четыре грани. Во-первых, это был обычный мужчина, хороший муж, заботливый отец, хороший сын и хороший брат. Когда он появился в Чикаго, то с трудом освобождался от дурного влияния своей банды в Нью-Йорке. Одевался он тогда скверно и вульгарно. Сам он был стройным, физически сильным, с мощными кулаками и всем формам воздействия предпочитал насилие. Но по мере того как он добивался успеха, у него проявлялось стремление оставаться, по возможности, незаметным.

Капоне проживал на Южной стороне Чикаго в двухэтажном кирпичном доме, похожем на другие дома, принадлежащие среднему классу американцев. Он жил с женой, сыном, матерью, сестрой и двумя братьями. Его дом располагался вдали от тех районов города, где разворачивалась его деятельность. Это был спокойный квартал, где с трудом можно было бы найти speakeasy или подпольный перегонный аппарат. В 9 вечера квартал погружался в мирный сон. На улицах можно было встретить совсем немного итальянцев, а в основном шотландцев, ирландцев и немцев. В двух шагах от дома Капоне проживал служитель пресвитерианской церкви в отставке, немного дальше — коммерсанты, промышленники и даже трое полицейских. Соседи не имели никаких поводов, чтобы жаловаться. Капоне вели себя как простые, приятные, любезные люди.

Щедрость Аль Капоне общеизвестна. Он раздавал деньги, часто не преследуя никакого интереса. Когда его сестра посещала престижную школу Чикаго, Капоне приезжал в роскошном лимузине накануне Рождества и привозил девочкам сладости, фрукты, индеек и множество подарков. Гостей, посещавших дом Капоне, радушно встречали. Сам Аль Капоне был прекрасным поваром и никогда не упускал случая угостить спагетти с бутылкой кьянти. На отдыхе гангстер любил бездельничать. Он слушал радиоприемник, играл с сыном. Казалось, он вел жизнь, в которой слово «труд» не имело какого-то особого смысла. Он покидал дом и возвращался в разное время, но никто из соседей не смог бы дать адрес его конторы. Очевидно, временами его имя появлялось в газетах, особенно в разделах о разных происшествиях и преступлениях, поэтому полиция наблюдала, но очень корректно, за домом этой странной личности.

Главарь преступного мира по имени Капоне, Лучиано или Костелло был совсем не похож на гангстера пятидесятых годов, владеющего прекрасным английским и имеющего в своей библиотеке произведения Плутарха, Цицерона, Адама Смита, Карла Маркса и многих других, но он и не бряцал оружием. Он отличался одновременно хорошим поведением и скромностью. Он не был жестоким. Вне работы он вел себя как совсем другой человек, и все были крайне удивлены, узнав, что этот добропорядочный гражданин является одновременно гангстером.

А еще Капоне — властелин Сисеро, [87]подлинной феодальной вотчины и вместе с тем крепости. Отели, рестораны, игорные залы — все в руках Капоне и его вассалов. Штаб-квартира патрона находилась в отеле «Хоторн», трехэтажном кирпичном здании с металлическими ставнями как мерой предосторожности. А в подвале отеля был настоящий арсенал. К холлу вел длинный коридор шириной в восемь метров. Охранник объявлял о прибытии приглашенных или посетителей. Постоянно дюжина мужчин читала газеты или курила сигары, но при малейшей тревоге готова была вмешаться. Это — телохранители. Аль Капоне мог спокойно работать. Он также построил в городе стадион для собачьих бегов, обошедшийся ему в полмиллиона долларов, где 400 борзых отчаянно пытались догнать электрического зайца. Естественно, этот вид «спорта» — место для тотализатора. Многочисленные букмекеры, принимающие ставки, полностью зависели от Капоне, который получал высокий процент с их дохода. Тотализатор приносил гангстерам примерно 10 миллионов долларов. Отель «Хоторн» был достаточно удален от Чикаго, чтобы служить удобным местом встречи политиков. Капоне устраивал им пышные приемы. На этих обедах, стоивших сотни долларов, встречались самые высокопоставленные лица Чикаго. Там они развлекались. Один из очевидцев рассказывал о сражении пробками от шампанского: игра состояла в том, чтобы открывать бутылки целыми ящиками. При этом гости обливали друг друга ради забавы лучшими марками шампанского (например, «Вдовой Клико» или «Мумм»). Цена бутылки в то время равнялась примерно 20 долларам. Стоит ли добавлять, что ни один политический деятель или представитель законодательных органов не мог появиться в Сисеро без согласования с Капоне. Здесь он был абсолютным хозяином.

В определенной степени примерно так же выглядел Аль Капоне и в Чикаго. Здесь также его штаб-квартира располагалась в отеле «Метрополь», в нескольких шагах от центра города. Все, кто хотел повидаться с гангстером, посещали отель, причем прием оказывался великолепный. В распоряжении посетителей был бар, а погреб был заполнен винами и спиртным на 150 тысяч долларов. Чуть подальше, на Южной Мичиган-авеню, располагался кабинет доктора Брауна. У доктора Брауна был выставочный зал, где продавались спиртные напитки; обслуживающий персонал насчитывал примерно двадцать пять человек плюс секретари и бухгалтеры. Была создана и тщательно поддерживалась картотека с именами клиентов и чиновников, которым следовало платить вознаграждение, со сведениями о всех установках для перегонки в Чикаго, а также данными об импорте виски и джина. Начальника секретариата звали Джек Гузик. Он связывался, предпочтительно на условном языке, с коллегами во Флориде, Канаде или Нью-Йорке и мог, в случае крайней необходимости, призвать их на помощь.

Нетрудно догадаться, насколько ценными были бумаги іузика. Однажды мэр Чикаго неожиданно распорядился провести обыск, причем полиция прибыла очень быстро, вопреки обычной своей нерасторопности. Гузик, застигнутый врасплох, предлагал взятку, вплоть до пяти тысяч долларов каждому инспектору полиции, только чтобы сохранить нетронутыми досье. На этот раз попытка подкупа не удалась. Неужели банда будет разоблачена? Нет, так как муниципальный судья потребовал вернуть всю картотеку, даже не предупредив федеральные власти. Значит ли это, что Капоне пользовался официальной защитой? Вне всякого сомнения, ведь и Капоне оказывал исключительные услуги. Он помогал политикам во время избирательных кампаний, предоставляя им значительные суммы денег, да и в другие периоды, когда его помощь была необходима. Так, в мае 1927 года персональный представитель Муссолини посетил Соединенные Штаты. Его последняя остановка — в Чикаго. Был создан специальный комитет по приему гостя, куда вошли преимущественно представители итальянской общины, а в первых рядах — Аль Капоне. В полицию поступили сведения о том, что антифашисты хотят организовать демонстрацию протеста. Капоне одним только своим присутствием смог усмирить воинственное настроение толпы и восстановить спокойствие.

Наконец, последняя грань личности Аль Капоне, владельца недвижимости во Флориде. Сначала Капоне снял красивый дом. Рассказывают, что владельцы, узнав имя нового арендатора, опасались самого худшего, что их мебель будет сломана, посуда разбита, предметы искусства уничтожены. Но, ко всеобщему удивлению, семья Капоне тщательно заботилась о том, чтобы все оставалось в идеальном состоянии. Единственное «пятно» — непомерно высокий счет за телефонные переговоры, так как связь Флориды с Чикаго стоила дорого, а Капоне звонил непрестанно. Впрочем, жена Капоне лично прибыла в роскошном лимузине, чтобы оплатить счет в 500 долларов. И все же, когда гангстер решил купить дом в Палм-Айленд, недалеко от Майами, он столкнулся с трудностями.

И не потому, что ему недоставало скромности или дипломатичности. Миллионеры, жители острова, исключительно оберегали свою репутацию. Их пугали его телохранители, которые проверяли улицы и шокировали встречных бандитским выражением лица, а также его грандиозные приемы, которые привлекали не только высший свет, но и полусвет. Слишком поздно спохватились. Капоне купил дом и доказал, что он будет защищать свои права, если понадобится, даже в Верховном суде. Он остался, и Майами превратился в центр азартных игр и незаконной торговли спиртным.

Методы работы

Бутлегерство требовало специального оборудования для работы. Пиво, например, перевозилось крупными партиями. Для этого необходимы были грузовые автомобили, способные развивать скорость и позволяющие избегать нездорового любопытства. Однако на пути их поджидали опасности: соперничающая банда или грабители-одиночки нападали на водителей и отнимали груз. Это назвали hijacking («хайджекинг»), что происходит от крика: «HьJack!» («Хай! Джек!»). Нападения приводили к потере драгоценного товара, причем невозможно было обратиться с жалобой в полицию. Поэтому бутлегеров начала сопровождать вооруженная охрана.

Бывали случаи, когда груз останавливала полиция. Тогда возможны были два решения: или груз оставляли полицейским, а потери позже компенсировали более высокой ценой на следующую поставку; или посредник вступал в переговоры с блюстителями порядка, предлагая солидную сумму, чтобы сохранить груз. Из этого можно заключить, что лучше было иметь дело с полицией, чем с конкурентами.

Помимо грузовиков гангстеры пользовались легковыми автомобилями, позволяющими спастись от преследователей и быстро прибыть в любое место. Разумеется, каждый уважающий себя гангстер выбирал самые последние, самые совершенные модели. В этом смысле гангстеры опережали полицейских на несколько лет. Автомобили также были необходимы при войне между бандами, помогая застать противника врасплох или свести с ним счеты. Появилось такое выражение: «Взять с собой кого-нибудь на прогулку», что означало заставить сесть противника в свой автомобиль, убить его выстрелом в затылок и, наконец, выбросить на обочине дороги. Многие убийства осуществлялись выстрелами из одного автомобиля в другой. Так был застрелен Торрио в 1924 году. Предусмотрительный Капоне принял меры предосторожности — по его заказу был изготовлен бронированный автомобиль за 20 тысяч долларов. Это было совершенство! Кузов из стали, пуленепробиваемые стекла, устойчивые к ударам крылья… Общий вес — семь тонн, тогда как обычный автомобиль той эпохи весил меньше двух тонн. Дверные замки открывались только с помощью специального кода — чтобы никто не смог тайно подбросить внутрь машины бомбу. Настоящая крепость, танк! Представьте Капоне, разъезжающего в этом бронированном лимузине с сигарой во рту, бриллиантом в одиннадцать карат (50 тысяч долларов) на пальце, сопровождаемого одной или двумя машинами телохранителей. Что за зрелище на улицах Чикаго! Впрочем, автомобилями пользовался любой гангстер, будь то Джон Диллинджер или знаменитый Клайд Барроу, которые писали даже благодарственные письма Форду. Наконец, следует отметить еще одно преимущество, которое позволял автомобиль. Злачные места теперь можно было располагать за пределами крупных городов.

Не Капоне изобрел методы насилия. Достаточно перечитать историю Дикого Запада, чтобы вспомнить, насколько обычным было использование оружия в ходе всей истории Соединенных Штатов, во времена захвата новых территорий и войн с индейцами. Все прошлое страны отмечено проявлением насилия, коллективного или индивидуального.

Вклад Капоне и других гангстеров касался самого оружия и новых форм насилия. Осторожный гангстер — а его профессия требует исключительной осторожности, если он хочет заниматься этим долгое время, — всегда имел при себе один или два револьвера. И не на бедре, так как это потребовало бы слишком много времени, чтобы его извлечь, а в кобуре, помещенной под мышкой левой руки. Второй револьвер — в правом кармане пиджака или пальто. Впрочем, необходимо было ограничивать любой риск. Парикмахеры, обслуживающие этих особых клиентов, сажали их не в вертящееся кресло, а в кресло, обращенное к входной двери. Клиент, не отрывающий взгляда от улицы, позволял себя брить и стричь, незаметно опустив руку в правый карман. Использовались револьверы и пистолеты крупного калибра. Широко было распространено ружье с укороченным стволом, грозное оружие. Впервые изготовленное Винчестером в 1890 году, ружье использовалось во время Первой мировой войны, несмотря на протесты немцев. Гангстеры часто пользовались им в двадцатые годы, что позволяло наносить сокрушительные удары на близком расстоянии. Его применение будет совершенствоваться Клайдом Барроу в тридцатые годы. Именно он придумал пришивать к брюкам специальный карман, из которого ружье можно было очень быстро извлечь.

Автомат был изобретен полковником Джоном Томпсоном и доведен до совершенства слишком поздно, чтобы его могли использовать во время Первой мировой войны. Когда предприятие Кольта выпустило первую партию автоматов в несколько тысяч, никто не проявил к ним интереса, по крайней мере, в начале двадцатых годов — ни армия, ни полиция. Первый заказ поступил от армии ирландских республиканцев. В результате в 1925 году только 3 тысячи из 15 тысяч автоматов Кольта были проданы, а цена упала с 225 долларов за штуку до 50 долларов. Гангстеры Чикаго не упустили тогда возможности, а вслед за ними последовали гангстеры Филадельфии в 1927 году и Нью-Йорка—в 1928-м.

Преступные сообщества действительно очень внимательны к любым новшествам в этой сфере. Бесшумные пистолеты (с глушителями), разработанные фирмой «Максим», очень заинтересовали гангстеров. К тому же обеспечить себя оружием было проще простого. За исключением нескольких штатов, как, например, Нью-Йорк, оружие было в свободной продаже везде. Тем более что административные распоряжения порой приводили в замешательство. Например, в Чикаго продажа оружия регламентировалась, а в пригородах — нет. Зачастую продажа осуществлялась по почте, а каталоги предоставляли клиентам широкий выбор.

Естественно, газеты выражали нарастающее беспокойство, но противники ограничительных мер напоминают о II поправке к Конституции по поводу использования спортивного стрелкового оружия, об интересах промышленников и пассивности органов государственной власти. Волна преступности, к тому же преувеличиваемая прессой и слухами, провоцировала страх в обществе. Многие американцы предпочитали вооружаться и защищать себя самостоятельно, нежели взывать к общему разоружению, в которое они не верят. По оценкам, в то время на руках находились десятки миллионов единиц огнестрельного оружия. Сторонники полной свободы выдвинули образный лозунг: «Если бы никто не имел оружия, никто бы в нем не нуждался!» Прекрасная программа, реализация которой отложена в долгий ящик! [88]

Война гангстерских банд

Гангстеры часто пользовались ружьями с укороченным стволом или автоматами, которые они прозвали «пишущими машинками» (за сходство издаваемых звуков), а бомбы называли «ананасами». Война банд оставила неизгладимые воспоминания. В самом деле, цифры впечатляют: только в Чикаго в первые четыре месяца 1926 года было совершено 29 убийств и более 200 в течение четырех лет, причем каждое преступление было очень эффектным. Вот О'Бэнион, ирландец, контролирующий подпольную продажу спиртного в одном из кварталов Чикаго. Он уничтожил большое число соперников, ему приписывают, по меньшей мере, 25 убийств. В 1921 году он был арестован на месте преступления, когда пытался проникнуть в сейф одной телеграфной компании, но был признан невиновным и освобожден.

О'Бэнион — опасный человек. Он стрелял быстро и метко. Ему недостаточно было двух револьверов; третий он носил в кармане брюк. Он — одна из крупных фигур в преступном мире и, естественно, мешал Капоне. Но как убрать его с пути? Обнаружилось, что ОЪэнион питает страсть к цветам. Он содержал магазин, служащий одновременно его «прикрытием» и хобби. 4 ноября 1926 года ему позвонили два друга и сообщили о своем приезде. Они купили у него цветы, выразив свое восхищение тем, что он смог подняться со «дна общества». Покидая О'Бэниона, они пообещали присылать к нему других клиентов.

Несколько позже перед магазином цветов останавливается автомобиль с четырьмя мужчинами. Один из них остается за рулем, а трое входят в магазин. О'Бэнион выходит им навстречу с улыбкой. Возможно, он знает их; во всяком случае, он ожидал их прибытия. Он направляется к ним, держа секатор в левой руке и протягивая им правую. Один из трех посетителей хватает его правую руку и сжимает изо всех сил. Два других выстреливают в упор. Шесть пуль… Трое убийц быстро бросаются к автомобилю и исчезают. Никогда не станут известны имена нападавших. Аль Капоне и Торрио плачут на похоронах. Но, по странному совпадению, сразу после этого убийства Торрио покидает город на какое-то время, Поскольку люди О'Бэниона преследуют его по пятам.

А между тем братья Дженна были еще более опасны для Капоне, так как хотели захватить власть в «Сицилийском союзе», который руководил всеми делами итальянской общины. Три брата погибли при различных обстоятельствах; три других спаслись бегством. Капоне, ставший единоличным шефом «Сицилийского союза», теперь мог заняться бандой О'Бэниона.

Люди О'Бэниона пытаются опередить его. Они организуют конвой из восьми автомобилей, заполненных отличными киллерами с автоматами, и направляются в Сисеро. Прибыв в вотчину Капоне, они медленно следуют по главной улице, проходящей перед отелем «Хоторн». Капоне собирается там обедать. В 13 часов 15 минут, когда Капоне приступает к кофе, он слышит звук «пишущих машинок» и кидается на пол. В зале ресторана начинается паника. Одни прячутся под столы, другие, подобно патрону, ложатся на пол. Внезапно треск автоматных очередей прекращается. Все встают. Капоне собирается подняться, чтобы посмотреть, что происходит. Его спутник кидается к нему и толкает на пол, восклицая: «Лежите смирно! Это только начало». Его интуиция, поистине, гениальна. «Пишущие машинки» снова застрочили. Они изменили тактику — теперь это ураганный огонь: десять секунд и тысяча пуль…

Люди О'Бэниона, которыми блестяще руководили три ближайших помощника убитого босса, прекрасно выполняли поставленную задачу. Из первой машины стреляли холостыми патронами, чтобы отогнать случайных людей и избежать невинных жертв и в то же время выманить на улицу Аль Капоне и его банду. Эта автомашина отстояла на двадцать метров от остальных семи, откуда стреляли настоящими пулями. Один киллер даже вышел из шестой машины, вошел в отель и стал обстреливать зал из автомата, используя обоймы по 100 пуль каждая. Закончив работу, он вернулся в машину, и конвой быстро исчез. Результаты налета впечатляли: разбитые вдребезги окна, машины на стоянке, изрешеченные пулями, стены со следами автоматных очередей. Но в Сисеро, где находилось множество людей, поскольку предстояли заезды лошадей, не было ни одной жертвы, только несколько легкораненых. В Chicago Herald and Examiner появилась наутро статья под заголовком «Это война», подводившая итог происходящему.

И действительно, война продолжалась. Наиболее яркими были события 14 февраля 1929 года, в День святого Валентина. Накануне вечером Джорджу Багсу Морану, возглавившему банду О'Бэниона, сообщили по телефону, что один из его грузовиков с контрабандным спиртным похищен. Похититель требует 57 долларов за каждый ящик. Моран соглашается и требует, чтобы груз был доставлен на следующее утро в 10 часов 30 минут в гараж одного из сообщников. Войти в доверие к Морану было не так легко. Звонил, очевидно, человек, проникший в окружение гангстера и завоевавший его симпатию.

14 февраля семь гангстеров из банды Морана ожидали босса в гараже, где стояли грузовики, готовые принять груз, который затем должен был отбыть в Детройт. Моран остановился на некотором расстоянии от гаража и заметил кадиллак с закрытыми шторами. Обычно такого типа автомобили принадлежали полиции. Моран решил немного задержаться, прежде чем присоединиться к компаньонам. Но особенно он не был обеспокоен. Очевидно, полиция патрулирует район, это не страшно. Обычно с полицейскими всегда можно договориться. Из кадиллака вышли трое полицейских в форме и двое мужчин в гражданском, все они направились к гаражу. В гараже полицейские приказали бандитам встать лицом к стене. Никакой паники — все семь бандитов так же прореагировали на полицейских, как и Моран. Тут появляются двое гражданских, один из них с автоматом, заряженным обоймой со 100 пулями, другой — с винчестером. Первый открывает огонь по выстроенным у стены бандитам, прицеливаясь в голову и ляжки. Второй завершает работу. Но это не все. Лжеполицейские выходят из гаража, сопровождая гражданских, словно они их арестовали. Они спокойно садятся в кадиллак и уезжают.

Один из семи гангстеров умер только три часа спустя. Допрашиваемый настоящим полицейским, он ничего не сообщил и даже заявил: «В меня никто не стрелял». И это коллективное убийство не могло быть делом рук Аль Капоне. У Капоне — алиби, он был в это время во Флориде. И если он часто звонил в Чикаго в предшествующие дни, то только для того, чтобы скоротать время.

Жизнь и смерть профессионального убийцы

Эти эффектные эпизоды из жизни гангстеров увековечил кинематограф, как будто убийца или организатор убийств достойны стать героями нашего времени. А ведь убийства, может быть, не настолько впечатляющие, происходили изо дня в день, причем единственным их мотивом были алчность или желание убрать конкурента. Кровавая расправа в День святого Валентина повергла Чикаго в оцепенение и привлекла внимание всего мира.

Но ведь обычный убийца, в руках которого пистолет или автомат, едва ли имеет личные мотивы. Он убивает потому, что это его профессия и ему за это хорошо платят. Как правило, он не живет в этом городе и даже не знает, почему он должен убить. Он тщательно подготавливает нападение на жертву, которую ему указывают. Если жертва ведет размеренный образ жизни, работа убийцы значительно облегчается: выход из дома на работу каждый день в одно и то же время, обед в одном и том же ресторане, один и тот же маршрут для прогулки, один и тот же автомобиль. Убийца угоняет какую-нибудь машину и меняет ее номерные знаки. Его оружие тоже ему не принадлежит — оно украдено из армейского арсенала. Убийцу везет профессиональный водитель, хорошо знающий город. Когда операция завершается, вторая машина должна замедлить преследование первой полицией или друзьями жертвы. Бывает также, что во второй машине находится еще один убийца, задача которого — ликвидировать первого, когда убийство завершено. В подготовке преступления ведущая роль принадлежит адвокату, который детально разрабатывает алиби и указывает ошибки, которых должен избежать убийца, чтобы в случае суда не получить высшую меру наказания. Успешно справившись с заданием, убийца исчезает и готовится