Book: Кровь слепа



Кровь слепа

Роберт Уилсон

Кровь слепа

Посвящается Джейн

Благодарности

Это последняя из квартета книг, где действует Хавьер Фалькон и события разворачиваются в Севилье, и я пользуюсь случаем поблагодарить севильцев за великодушие, позволившее мне выплеснуть всю эту вымышленную свистопляску на улицы их прекрасного и относительно мирного города.

Мои севильские друзья Мик Лоусон и Хосе Мануэль Бланко, как всегда, оказали мне поддержку и замечательное гостеприимство и явились для меня прекрасными источниками информации. От последней из перечисленных нагрузок я их теперь освобождаю, надеясь сохранить за собой право на предпоследнюю. Что же касается поддержки, то нет писателя, не нуждающегося в ней.

Спасибо Нику Рикетсу, предоставившему мне выгодную работу в то время, как я пробивался в сочинители, а также за его советы, которыми я воспользовался в морской части повествования.

Спасибо блестящему специалисту доктору мистеру Рави Пиллаю и его ассистенту Хасану Каташу — их мастерство позволило мне продолжать мой писательский путь.

Благодарю я и моего собрата-детективщика Пола Джонстона за его поддержку.

Что же касается моей благодарности Джейн, то выражать ее просто смешно, ибо благодарность эта так неизменна, глубока и всеобъемлюща, что любые слова тут покажутся тусклыми и недостаточными. Джейн являлась для меня неисчерпаемым источником силы, когда собственные силы мои были на исходе, столпом мудрости, когда мой здравый смысл изменял мне, и негасимым маяком, освещавшим мне путь в исполненное надежд будущее. Чего же еще способен желать писатель? Разве что книг, написанных ею самой.

Севилья,

четверг, 14 сентября 2006 года,

19.30

Любовь —

Хитрейшая отмычка, что способна

Равно открыть ворота счастью, как и злобе,

И ревности, но более всего

И с легкостью особой

Она ворота страху открывает.

Оливер Уэндел Холмс

Ледяная водка скользнула в горло Василия Лукьянова с той же напористой стремительностью, с какой проносились мимо стоянки машины, спешившие по новой автостраде от Альхесираса к Херес-де-ла-Фронтере. Он стоял возле открытого багажника спортивного «рейнджровера», и в темных волосах его от жары каплями проступал пот. Он ждал, пока стемнеет, не желая днем одолевать последний отрезок пути до Севильи. Он пил, ел, курил и вспоминал ночь, проведенную с Ритой, ночь, когда губы их были заняты не разговором. Ей-богу, в мастерстве Рите не откажешь. Жаль расставаться с ней.

Он взглянул на грузный чемодан-«самсонайт», притиснутый к сумке-холодильнику с замороженным шампанским и бутылками водки во льду, и сердце тяжело забилось где-то в горле. Он оторвал зубами еще один кусок бокадильо, с наслаждением вгрызаясь в ветчину, хлебнул еще водки. Перед глазами возникла новая сладострастная картина их с Ритой свидания — ее голос, подобный виолончели, кожа цвета карамели, смуглая и мягкая, как сафьян, такая податливая под его пальцами. Внезапно он поперхнулся — хлеб застрял в горле. Он выпучил глаза, ловя ртом воздух, силясь вздохнуть, но преуспел в этом далеко не сразу. Наконец он закашлялся, и кусочек хлеба с горчицей и ветчиной полетел на крышу «рейндж-ровера». «Спокойно, — подумал он. — Не хватало еще сейчас подавиться! Помереть на стоянке, когда мимо проносятся, грохоча, грузовики, а впереди обозначилась перспектива!»


Пепе Навахас закончил грузить стальные прутья, двадцать мешков цемента и деревянную обшивку для железобетонных опор, а также настил для пола, доски, вагонку, трубы и сантехнику. Он собирался сооружать пристройку к домику дочери и зятя в Санлукар-де-Баррамеде: те недавно обзавелись двойней, а домик у них тесный. К тому же и с деньгами плоховато. Вот Пепе и достал все подешевле, а так как на зятя рассчитывать не приходилось, сам и делал всю работу по выходным.

Пепе припарковал переполненный грузовик возле ресторана в Дос-Ерманас в нескольких километрах от въезда на полосу, ведшую к югу на Херес-де-ла-Фронтеру. С парнями со строительного склада он выпил кружку-другую пивка, а сейчас хотел устроить себе ранний ужин и дождаться сумерек. Он тешил себя надеждой, что патрульные Гражданской гвардии в это время суток не так уж внимательны и останавливать машины начинают позже, когда пьяных за рулем прибавляется.


Василий включил мобильник — впервые за этот день — лишь после одиннадцати вечера. Он боролся с искушением это сделать и сдался, только миновав шлагбаум с автоматом оплаты на последнем участке автострады на Севилью: он знал, что последует. Но он давно уж не бывал предоставлен самому себе целый день кряду, и ему не терпелось услышать человеческий голос. Не прошло и нескольких секунд, как раздался звонок от его кореша Алексея, что была неудивительно.

— Рядом с тобой никого нет, Вася? — осведомился Алексей.

— Нет, — отвечал Василий. Губы плохо слушались от выпитого.

— Не хочу тревожить тебя за рулем, — сказал Алексей. — Еще аварию схлопочешь.

— Так ты звонишь, чтобы потревожить? — сказал Василий.

— Поспокойнее давай, — сказал Алексей. — Леонид вернулся из Москвы.

Молчание.

— Ты уже в курсе, да? Не от меня первого это слышишь? Леонид Ревник в Марбелье.

— Его только на следующей неделе ждали.

— А он пораньше вернулся.

Василий опустил стекло и вдохнул теплый вечерний воздух. Кругом было черным-черно, с обеих сторон протянулись плоские равнинные поля. Вдалеке маячили чьи-то хвостовые фары. Навстречу — никого.

— Ну и что сказал Леонид? — бросил Василий.

— Поинтересовался, где ты. Я ответил, что, наверное, в клубе, но в клубе они уже побывали, — сказал Алексей. — Твоя дверь оказалась запертой, а Костя валялся на полу без сознания.

— А с тобой-то сейчас рядом никого нет, а, Алеша? — с подозрением спросил Василий.

— Леониду стало известно, что ты переметнулся к Юрию Донцову.

— Ты что? Предупреждаешь меня?

— Нет, просто хочу удостовериться, что Леонид говорит правду, — сказал Алексей.

Молчание.

— И из офиса твоего кое-что пропало, — продолжал Алексей. — Он мне это сказал.

Василий закрыл окошко. Вздохнул.

— Прости, Алеша.

— Рите крепко досталось за тебя. Я не видел ее, но с Леонидом было это чудовище, ну, ты знаешь, тот, с которым даже молдаванки дела иметь не хотят.

Василий несколько раз с силой надавил на руль. Ночь огласил вой автомобильной сирены.

— Спокойно, Вася.

— Прости, Алеша, — повторил Василий. — Ей-богу, мне очень жаль. Ну что я еще могу тебе сказать?

— И на том спасибо!

— Я все планировал иначе. Леонид должен был вернуться лишь на следующей неделе. Я собирался переговорить с Юрием, чтоб он разрешил привлечь и тебя. Ты был бы в доле. Ты же знаешь… Я просто не мог…

— В том-то все дело, Вася. Что я ничегошеньки не знал!

— Пойми, не мог я тебе сказать! Ты слишком близок к нему, — сказал Василий. — А Юрий сделал мне предложение, которого от Леонида я и через миллион лет не дождался бы.

— Но без учета меня. Ты не пожелал, чтобы за твоей спиной находился я, и… слушай, какого черта?.. — внезапно оборвал себя Алексей. — Что там такое, Вася?

— Ничего.

— Но я же слышу! Ты что, плачешь?

Молчание.

— Ну хотя бы это, черт возьми, — сказал Алексей. — Ты хоть понял, что натворил, и сожалеешь об этом… черт тебя дери совсем, Васечка!


За руль Пепе сел позже, чем намеревался: в ресторане его задержала трансляция футбольного матча и последовавшая выпивка — в матче в Афинах «Севилья» выиграла кубок УЕФА, и Пепе принял участие в празднестве: за ужином он пил вино и бренди, а в машине включил на полную мощность своего любимого Эль Камарона, исполнителя фламенко. Бог мой, что за голос у парня! Даже слеза прошибает.

Возможно, он немножко и превысил скорость, но машин на дороге было мало, и она расстилалась перед глазами подобно широкой и хорошо освещенной взлетно-посадочной полосе аэродрома. Музыка заглушала громыханье железяк в кузове. Пепе был в приподнятом настроении; он бодро подпрыгивал на пружинистом сиденье, с удовольствием предвкушая встречу с дочерью и малышами. Лицо его горело, он вспотел от возбуждения.

И в этот момент, на самом гребне счастья, донесся звук — лопнула шина. Звук, достаточно громкий, чтобы быть услышанным в кабине, напоминал дальний пушечный выстрел и сопровождался хлюпаньем и чавканьем соскочившей с обода и болтавшейся на оси покрышки. Желудок вместе с кабиной качнуло влево. Пение прервалось, и стало слышно, как бьется, шлепая о борт, покрышка, как скрежещет металл, царапая дорожное покрытие. Свет нацеленных прямо на дорогу передних фар метнулся вбок, пересек фосфоресцирующую полосу разметки, и хоть все вокруг и замедлилось, позволяя вытаращенным глазам Пепе вбирать в себя детали, глубокий нутряной инстинкт подсказал ему, что он летит вперед с немыслимой и страшной скоростью и тяжелым грузом за плечами.

Его пронзил ужас, но выпитое спиртное не оставляло ему иной возможности, кроме как судорожно цепляться за руль, казалось, наконец-то вырвавшийся на свободу. Эль Камарон возобновил пение за мгновение до того, как грузовик Пепе со всего размаху ударился о центральный разделительный барьер. Внезапная резкая остановка привела в действие инерцию, и Пепе, разбив собой ветровое стекло, катапультировался в теплый ночной воздух. Последнее, что он услышал и воспринял меркнувшим сознанием, был страшный, перекрывший вопли Эль Камарона грохот — стальные прутья, как боевые стрелы, устремились вниз и вперед, в полосу света от фар встречной машины.


А заплакал Василий оттого, что внезапно, со всей очевидностью, на какую способен человек в минуты глубочайших потрясений, понял, что прошедшему вместе с ним и за его спиной Афганистан, неизменно охранявшему и оберегавшему его от пуштунов Алексею предназначено получить пулю в затылок в рощах Коста-дель-Соль. Получить ее от своих же и только за то, что он, черт возьми, лучший друг его, Василия Лукьянова!

— Скажи Леониду… — начал Василий и осекся, вдруг уловив странное движение в воздухе и увидев мчащийся на него свет. — Что это, черт…

Железяки, подрагивая от нетерпения, словно только того и ждали, врезались в конус света и, как притянутые магнитом, обрушили на него всю свою груду.

Это было как взрыв.

Шины сплющило, впечатав резину в покрытие, колеса ударились обо что-то невидимое в темноте, и «рейнджровер» полетел в темную бездну окрестных полей, за обочину. И затем тишина.

— Вася?

1

Дом Фалькона, улица Байлен, пятница, 15 сентября 2006 года, 3 часа утра

Телефон завибрировал, насыщая теплом ночной холодок.

— Diga,[1] — отозвался Фалькон. Сидя в постели, он читал папку — одну из вороха папок у него на коленях; все они касались взрыва 6 июня в Севилье.

— Не спишь, Хавьер? — спросил начальник, комиссар Эльвира.

— Да вот пытаюсь поразмышлять с утра пораньше, — ответил Фалькон.

— Я считал, в нашем возрасте размышляют в основном о смерти или долгах.

— Долгов у меня нет. Я имею в виду денежных.

— А меня только что разбудили, чтобы поговорить о смерти, то есть о случае смерти.

— А почему же позвонили вам, а не мне?

— Незадолго до одиннадцати тридцати пяти, когда мне это сообщили, на тридцать восьмом километре автострады Херес-Севилья, северном ее направлении, произошла катастрофа. Собственно катастрофа затронула не одну полосу дороги, но жертвы оказались на северной стороне. Мне доложили, что катастрофа страшная, и я хочу, чтобы ты выехал на место.

— А что, Гражданская гвардия без меня справиться не может? — сказал Фалькон, поглядывая на часы. — Спят они, что ли?

— Дело не такое простое. Первоначально они подумали, что авария случилась только с грузовиком, врезавшимся в разделительный барьер, отчего весь груз из кузова вывалился на дорогу. Но потом была найдена еще одна машина за соснами, на другой стороне автострады.

— И все равно не вижу причины привлекать к этому убойный отдел.

— За рулем машины, ехавшей на север, как было установлено, находился Василий Лукьянов, русский по национальности. Когда гвардейцы наконец-то влезли в багажник его машины, они нашли там распоротый ударом чемодан с большим количеством денег. Сумма по-настоящему крупная. Речь, как я понимаю, идет о миллионах евро. Поэтому, Хавьер, мне и требуется тщательная экспертиза, и хотя это совершенно очевидный несчастный случай, я поручаю расследование тебе. Это может оказаться в одной связке с другими расследованиями, производимыми сейчас в стране.

— То есть вы полагаете, что за рулем был русский мафиози?

— Да, мы полагаем именно так. Я уже переговорил с Центром расследований по делам организованной преступности. Они это подтвердили. Потерпевший принадлежал к банде, орудовавшей в Коста-дель-Соль. Они сутенерствовали среди местных проституток. Я связался со старшим инспектором Касадо — помнишь его? Парня из Отряда по борьбе с организованной преступностью в Коста-дель-Соль?

— Того, кто еще в июле появлялся здесь, чтобы заняться делами этой мафии в Севилье? Только пока результатов что-то не видно.

— Да, ни шатко ни валко.

— Ну а почему так?

— Не спешат. У него в Марбелье чуть ли не двадцать дел, — сказал Эльвира. — Так что в Севилье он, считай, еще и не приступал.

— И тем не менее распоряжаться будет он, а все факты по деятельности Лукьянова в Коста-дель-Соль будут поступать к нему.

— Именно. И поэтому он вышлет к нам своего человека, Висенте Кортеса. А с ним будет еще кто-то из Национального разведцентра.

— Ну, я все равно не сплю, так что могу и подъехать, — сказал Фалькон и дал отбой.

Бритье было ежеутренней неприятной процедурой, во время которой ему невольно приходилось вглядываться в свою кочковатую физиономию. Надо прямо сказать — он не молодеет, вот и еще морщин прибавилось. Раздумья оставили свой след, выражение лица неуверенное и озабоченное. Хотя и убеждают его все, что вовсе не ждут от него раскрытия этой истории с бомбами. Да и сам он это знал. Пускай покрутятся другие в этом жестоком мире убийств. Посмотрим, как они сложат лапки. Не его, Фалькона, это дело, на этот раз не его. Фалькон пригладил ежик волос. Судьбоносные события последнего пятилетия превратили его проседь в прямую седину, но краситься он не желал. В отличие от иных-прочих. На все еще по-летнему ярком свету карие глаза Фалькона отливали янтарным блеском. Проводя бритвой борозды в пене на лице, Фалькон морщился.

Надев темно-синюю рубашку поло и хлопчатые брюки, он вышел из спальни и, облокотившись о балконные перила, свесил голову наружу. Звезд не было. Внизу раскинулось центральное патио массивного старинного здания XVIII века, которое он унаследовал от отца, злополучного художника Франсиско Фалькона. Пилоны и арки, резко очерченные зеленоватым светом одинокого фонаря, освещающего бронзовую фигуру фонтана — мальчика, переходящего ручей, — а за пилонами — темнота галереи и высохшее до хруста растение в углу. Как ни посмотришь, каждый раз думаешь: выбросить его пора, и просил служанку об этом, еще несколько месяцев назад просил, но у Энкарнасьон странные привязанности — шествия со статуей Пресвятой Девы, поставления крестов и это вот несчастное растение…

Гренок на оливковом масле. Чашечка крепкого кофе. В машину он влез взбодренный кофеином, обострившим все его чувства. Он ехал по душному, тяжко дышащему городу, казалось так и не опомнившемуся от дневной спешки и сутолоки. Чуть ли не каждая улица была огорожена, всюду столбики и знаки ремонтных работ, искрошенный асфальт, вывороченные камни, обнажившиеся коммуникации, механизмы, словно изготовившиеся нанести удар. В воздухе пыль от потревоженных и извлеченных на свет божий древних руин. Ну как можно спокойно существовать в этом зуде реконструкции и восстановления? Но к произошедшему несколько месяцев назад взрыву все это отношения не имеет, дело тут в другом: в начале 2007 года ожидаются выборы мэра, и населению надлежит в полной мере почувствовать благодетельную заботу о себе чиновных лиц.

Выбраться из города в столь ранний час, еще затемно, когда до рассвета оставалось четыре часа, было делом легким и быстрым. Не прошло и четверти часа, как он перемахнул на тот берег реки и дальше, по кольцевой дороге, выехал на автостраду, что шла на Херес-де-ла-Фронтеру. Вскоре он увидел огни ярких, как в операционной, галогенных прожекторов — тошнотворный синий свет, тревожный красный, медленно обводящий окрестность болезненный желтый. Он подрулил к убитой полоске земли на обочине и встал позади гигантской машины технической помощи. В воздухе плавали люминесцентные жилеты — тел за ними видно не было. Как не было и движения на автостраде. Он пересек ее и окунулся в гул движка, дававшего ток прожекторам, что освещали жестко и ярко место аварии. Обозначились три зелено-белых «ниссан-патрола» Гражданской гвардии, два мотоцикла, красная пожарная машина, зеленая с лампами дневного света карета скорой помощи, еще одна машина техпомощи, поменьше, галогенные прожектора на штативах. Повсюду протянулись провода, и до самой обочины — бриллиантовая россыпь от разбитого ветрового стекла грузовика. Пожарные держали наготове свои инструменты, но ждали появления ответственных лиц. Одновременно с Фальконом у противоположной стороны дороги припарковались дежурный судебный инспектор, эксперты Хорхе и Фелипе и медицинский эксперт с командой и оборудованием. Гвардейцы ввели Хорхе и Фелипе в курс дела.



«Рейнджровер» шел из Хереса в Севилью по скоростной полосе с примерной скоростью 140 километров в час. В момент, когда у грузовика лопнула передняя левая шина, он следовал из Севильи в Херес по крайней правой полосе. Грузовик швырнуло на скоростную и на скорости около 110 километров в час ударило об ограждение разделительной полосы в центре. Силой инерции водитель был выброшен через ветровое стекло, ею же из кузова сдвинуло груз — стальные прутья, доски, вагонку и трубы; все это, перелетев через крышу кабины, начало падать на встречную скоростную полосу. Сам же водитель грузовика, перелетевший через разделительную и скоростную полосы, оказался возле заградительного барьера обочины. «Рейнджровер» ударило двумя из упавших прутьев в тридцати метрах от места аварии. Первый прут, прошив ветровое стекло автомобиля, пронзил грудную клетку водителя, а затем — переднее и заднее сиденья и прошел через днище всего в нескольких миллиметрах от бака. Второй прут угодил в заднее окошко, а оттуда в багажник, где, по-видимому, вспорол чемодан с деньгами. Водитель «рейнджровера» умер на месте, оставшаяся без управления машина, продолжая движение и выбив тем самым остальной груз из кузова грузовика, перелетела через заградительные барьеры и сосны на обочине, скатилась вниз с насыпи и дальше — в поле.

— Если его шарахнуло такой железякой на совокупной скорости в двести пятьдесят километров в час, — сказал медэксперт, — я был бы удивлен, если б от него осталось хоть что-то.

— То, что осталось, — картина неприглядная, — отозвался гвардеец.

— Дайте-ка сначала взглянуть, — сказал эксперт, — а потом можете извлекать.

Хорхе и Фелипе завершили первоначальный осмотр места катастрофы, провели съемку и присоединились к Фалькону и медэксперту, в то время как медэксперт еще продолжал работу.

— Какого черта мы здесь делаем? — спросил Фелипе, по-собачьи зевая во весь рот. — Это ж не убийство!

— Он русский мафиози, и при нем куча денег, — сказал Фалькон. — Все свидетельства, которые мы обнаружим, могут пригодиться в будущем обвинителям — «пальчики» на деньгах и чемодане, мобильник, записная книжка с адресами, может быть, и ноутбук отыщется…

— На заднем сиденье — кейс. Прутья его не задели, — сказал гвардеец, — а в багажнике сумка-холодильник. Ни то ни другое мы не открывали.

— В таком случае пусть действует севильская группа из Центра расследований по делам организованной преступности, — сказал Хорхе.

— Пока что этим занимаемся мы. Но к нам направляют кого-то там из коста-дель-сольского ОБОП и сыщика из ЦРОП, — сказал Фалькон. — А сейчас взглянем-ка на деньги. По дороге я получил звонок от Эльвиры — фургон от «Prosegur»[2] на место выслан.

Гвардеец открыл багажник. Откуда ни возьмись собралась толпа.

— Joder,[3] — сказал один из полицейских мотоциклистов.

Деньги, оказавшиеся на виду, были в старых, перевязанных пачками купюрах по 100 и 50 евро. Некоторые из пачек от удара стальным прутом рассыпались, но наружу бумажки не вылетели.

— Давайте-ка расступимся немного, — сказал Фалькон. — Нам пространство требуется. И убираем руки. Денег касаемся только я и эксперты. Ты, Хорхе, тащи сюда контейнеры для денег, для разных купюр — разные.

Под жадными взглядами зевак они пересчитали пачки. На дне чемодана в несколько слоев лежали купюры по 200 евро, а под ними в два слоя купюры по 500 евро. Хорхе пошел за новыми контейнерами. Фалькон подсчитал общую сумму:

— Не считая рассыпанных, здесь семь миллионов шестьсот пятьдесят тысяч евро.

— Наверно, доходы от наркоторговли, — предположил гвардеец.

— Скорее от торговли людьми, а также сутенерства, — сказал Фалькон, набирая номер комиссара Эльвиры.

Пока он докладывал обстановку, прибыл и встал, загородив крайний «ниссан-патрол», бронированный фургон «Prosegur». Два парня в касках вытащили из задка металлический ящик. Фалькон закончил разговор. Фелипе перевязал лентой пачки, уложив их в тугие черные кубы, и пометил контейнеры белыми стикерами с наименованиями купюр. Четыре куба денег были уложены в металлический ящик и заперты на замок с двумя ключами, один из которых под расписку был отдан Фалькону.

Деньги отбыли. Напряжение ослабло.

Фалькон вытащил из багажника сумку-холодильник, открыл. Шампанское «Крюг» и бутылки «Столичной» в подтаявших кубиках льда.

— Думаю, восемь миллионов евро стоили того, чтобы их отметить, — сказал гвардеец. — Такие деньги заграбастать, так всем отделением в отставку уходить можно.

Пока одна бригада пожарных вытаскивала из машины стальные прутья, другая через окно извлекла подушку безопасности и сварочной горелкой принялась выжигать дверные рамы. Тело Василия Лукьянова по частям вынули из машины и уложили на носилки поверх раскрытого полиэтиленового мешка. Его плечи, верхняя часть рук и голова сохранились, как сохранились и ноги с бедрами и нижней частью тела. Прочее же — словно испарилось. Лицо избороздили кровавые полосы — царапины от разбитого ветрового стекла. Левый глаз вытек, часть черепа отсутствовала, правое ухо было изуродовано и висело клочьями. Рот казался оскаленным, так как губы частично тоже отсутствовали, а некоторые зубы были вырваны из челюстей; гримаса эта вызывала ужас. Ниже пояса все было залито кровью, ботинки же были как новые, подошвы даже не поцарапались.

Молодого пожарного рвало в кустики олеандров на обочине. Санитары сунули Лукьянова в мешок и подняли молнию.

— Вот не повезло, — сказал Фелипе, кидая в мешок для вещдоков чемодан. — Восемь миллионов в багажнике — и быть проткнутым какой-то металлической штуковиной!

— Да, везение — шибче некуда, — сказал Хорхе. Оглядев сложный замок кейса, он попытался его открыть, но не сумел и запаковал кейс в мешок для вещдоков. — Это все равно как в лотерею выиграть. Купил выигрышный билет, так уж сиди дома.

— Пожалуйста, прошу! — сказал Фелипе, только что открывший бардачок. — Девятимиллиметровый «глок» и запасная обойма. Что за миляга наш русский друг!

Он рылся в документах на машину и страховках, в то время как Хорхе проглядывал чеки дорожных автоматов.

— Есть и кое-что, чтобы скрасить денек, — сказал Хорхе, тряхнув в воздухе пластиковым пакетиком с белым порошком. Пакетик лежал среди чеков.

— А также кое-что, чтобы кому-то этот денек здорово испортить, — подхватил Фелипе, вытаскивая из-под кресла дубинку. — На ней налипли кровь и волоски.

— У него в машине GPS.

— Ключи есть? — бросил через плечо Фелипе.

Гвардеец протянул ему ключи, и Фелипе занялся навигатором.

— Ехал он от Эстепоны к улице Гарлопа, что в севильском Эсте.

— Остается прошерстить лишь тысячу-другую квартир! — съязвил Фалькон.

— Ну, по крайней мере, здесь не указан адрес муниципалитета: Севилья, Новая площадь, — сказал Хорхе.

Все засмеялись и тут же примолкли, словно оценивая и противоположную возможность.

Дальнейший осмотр занял у них не больше часа, по прошествии которого они прошли к фургону на другой стороне дороги и, погрузив в него мешки с вещдоками, отбыли. Фалькон остался, наблюдая, как грузят на эвакуатор останки «рейнджровера».

Край неба уже начал светлеть, когда Фалькон подошел к ограждению в том месте, где в него врезался грузовик. Оцинкованные перила там покорежились и вздулись. Грузовик уже отвели на обочину, взгромоздив его перед на тягач. Фалькон позвонил Эльвире, доложить, что фургон с деньгами отбыл, и предупредить, чтобы на месте был кто-то, кто может их принять. Экспертам они еще понадобятся — осмотреть купюры перед отправкой в банк.

— Что еще нашли? — спросил Эльвира.

— Запертый кейс, пистолет, дубинку со следами крови, шампанское «Крюг», водку и несколько граммов кокаина, — отвечал Фалькон. — Видать, жуткий любитель повеселиться был этот Василий Лукьянов.

— Вот «жуткий» — это в данном случае слово правильное, — сказал Эльвира. — В июне он был задержан по подозрению в изнасиловании шестнадцатилетней девочки из Малаги.

— И избежал ареста?

— Обвинение было выдвинуто против него и еще одного хулигана по имени Никита Соколов, и если принять во внимание фотографии девушки, удивляться не приходится, — сказал Эльвира. — Но я созвонился с Малагой, и выяснилось, что семья девушки переехала в новенький дом с четырьмя спальнями в перспективном районе возле Нерхи, а ее отец открыл в городе ресторанчик, где девушка теперь и работает. Этот новый мир вокруг заставляет чувствовать себя каким-то пережитком.

— Люди жадны, — заметил Фалькон. — Кажется, уж наелись, а им все мало! Видели бы вы, как они глаз отвести не могли от денег в багажнике этого русского!

— Но ты всю сумму забрал, не так ли?

— Кто может поручиться, что несколько пачек не свистнули до моего приезда?

— Я звякну тебе, когда прибудет Висенте Кортес. Я соберу вас тогда на совещание. А пока, может, лучше тебе отправиться домой поспать немного.


К Алексею пришли еще затемно, но добудиться его не смогли. Один из пришедших вынужден был прокрасться вдоль боковой стены и перелезть через низкую ограду в сад. Сломав запор на задвижном окне, он влез в дом и открыл входную дверь своему приятелю, державшему «стечкин», хранимый им еще с начала 90-х, когда он уволился из КГБ.

Поднявшись наверх, они застали Алексея в спальне — он спал на полу, завернувшись в простыню, рядом с ним валялась порожняя бутылка виски. Он был мертвецки пьян и не реагировал. Кое-как они растолкали его пинками. Он отозвался стоном.

Они оттащили его в ванную и поставили под холодный душ. Алексей бурчал что-то нечленораздельное, протестующее, словно они все еще пинали его. Под татуировками подрагивали мышцы. Подержав под холодными струями минуту-другую, они его отпустили. Побрившись перед зеркалом, в котором маячили лица двух мужчин, он принял аспирин, запив его водой из-под крана. Мужчины последовали за ним в спальню, где наблюдали, как он наряжается в выходной костюм. Бывший кагэбэшник сидел на кровати, зажав «стечкин» в коленях.

Они спустились вниз и вышли на душную улицу. Солнце только что взошло, море было синим и словно застыло в неподвижности. Кругом тишина, нарушаемая лишь птичьим щебетом. Они сели в машину и поехали.

Десять минут спустя они уже были в клубе, в кабинете Василия Лукьянова, где за столом теперь сидел, куря «упманн коронас джуниор», Леонид Ревник — седоватый ежик волос с залысинами на лбу, широкие плечи и грудь, облаченные в дорогую, купленную на Джермин-стрит белую рубашку.

— Ты говорил с ним вечером? — спросил Ревник.

— С Василием? Да, дозвонился.

— Где ты его застал?

— На пути в Севилью. Где именно — не знаю.

— Ну и чем он оправдался? — спросил Ревник.

— Тем, что Юрий Донцов сделал ему предложение, которого от тебя он и через миллион лет не дождался бы.

— Это уж точно, — сказал Ревник. — Ну а еще?

Алексей пожал плечами. Ревник поднял взгляд, и тяжелый кулак саданул пленника в висок. Алексей упал вместе со стулом.

— Так что он еще сказал? — повторил Ревник.

Алексея подняли и поставили вертикально, как и стул. На голове его уже вздулась шишка.

— Сказал «что это, черт…». Он в аварию попал.

Ревника услышанное заинтересовало.

— Ну-ка расскажи!

— Мы говорили с ним, и вдруг он сказал: «Что это, черт…» И тут же — бух! Скрежет шин, грохот и — тишина!

Ревник ударил кулаком по столу:

— Какого же черта ты молчал всю ночь!

— Напился. До беспамятства.

— Понимаете, что это значит? — вскричал Ревник, обращаясь неизвестно к кому, но тыча пальцем в противоположную стену. — Это значит, что все, что там было, попало в руки полиции!

Все поглядели на пустой сейф.

— Уберите его, — приказал Ревник.

Алексея опять потащили к машине и повезли в горы. Согреваясь после ночной прохлады, сосны источали сильный запах. Они провели его в заросли, где бывший кагэбэшник наконец-то воспользовался «стечкиным».

2

Пригород Севильи, пятница, 15 сентября 2006 года, 8.30

Солнце над плодородной поймой Гвадалквивира уже двадцать пять минут как жарило вовсю. Когда Фалькон в 8.30 утра возвращался обратно в город, на градуснике было почти тридцать. Дома он полежал не раздеваясь в прохладе кондиционера и попытался уснуть. Не вышло. По пути он выпил еще кофе.

Ехать было недолго — по набережной вдоль остроконечных пиков ограды и ворот арены для боя быков «Ла-Маэстранса» с ее белесым фасадом, гладким и поблескивающим, как глазурь на торте, с круглыми отверстиями окон, темно-красными дверьми и маркизами, обведенными охристой каймой. Финиковые пальмы возле Золотой башни никли на фоне уже побелевшего от зноя неба, а медленные воды реки под мостом Сан-Тельмо казались зелеными и не искрились, как бывает осенью.

Пустынность площади Кубы и разбегающихся от нее торговых улиц лишний раз подтверждала тот факт, что летняя жара еще не схлынула и всей своей мощью обрушивалась на город. Жители Севильи, вернувшиеся окрепшими после летних отпусков, чувствовали, как силы их вновь убывают от жары, бесконечных отключений электричества и стойкой духоты старого города.

Обычные для конца лета грозы, что омывают мостовые, окатывают благодатным ливнем изнывающие от зноя деревья, оживляют спертую атмосферу и вновь привносят краски в тусклое выцветшее небо, на этот раз не прогремели. Усталые дамские веера, без устали работавшие с самого конца мая, раскрывались без своего характерного бодрого щелканья, и руки дам подрагивали, трепеща в грустном предвкушении еще одного месяца беспрестанного судорожного обмахивания.

В 10.15 утра в конторе еще никого не было, а документация, касавшаяся севильского взрыва 6 июня, по-прежнему громоздилась на столе и вокруг высокими, по колено, непролазными кипами. Подготовка судебного процесса над двумя подозреваемыми, похоже, должна была занять месяцы, если не годы, успех же никто не гарантировал. Прямо перед глазами Фалькона на стене маячила схема с именами и предполагаемыми связями участников того, что пресса окрестила католическим заговором, но там имелся пробел, грозивший превратиться в тупик.

Садясь за рабочий стол, он каждый раз заново перебирал в памяти отраженные в схеме обстоятельства дела. Их было пять.

1. Хотя двое находившихся под арестом подозреваемых и были безусловно и прочно связаны с двумя главарями — все четверо были правыми, а к тому же католиками, откуда и пошло название, — никто из них не имел понятия о том, кто именно подложил бомбу, разрушившую в Севилье 6 июня многоквартирный дом и соседний с ним детский сад.

2. Самих главарей, Лукрецио Аренаса и Сезара Бенито, арестовать не удалось, так как они были убиты. Первый был застрелен в ту минуту, когда готовился прыгнуть в бассейн на своей вилле в Марбелье. Второй же задушен в своем номере мадридского отеля резким ударом ребром ладони поперек горла, перекрывшим ему дыхание.

3. Более трех месяцев сонм следователей изучал деятельность мадридского «Банко омни», чьим исполнительным директором являлся Лукрецио Аренас. Следователи бесконечно осматривали все помещения банка, допрашивали бывших коллег и деловых партнеров убитого, мучили расспросами его семью. Никаких зацепок найти не удалось.

4. Следователями было тщательно осмотрено офисное здание компании «Горизонт» в Барселоне, членом совета директоров которой был Сезар Бенито. Каждый связанный с ним был опрошен. И опять же безрезультатно.

5. Была сделана попытка осмотреть здание американской инвестиционной компании «Ай-4-ай-ти». В мадридском филиале, чей головной офис располагался в Америке, всем распоряжались два новообращенных христианина из Кливленда. По существу, они владели и компанией «Горизонт» и через дорогих адвокатов сумели воспрепятствовать расследованию, утверждая, что полиция не имеет законных оснований врываться к ним в здание.

Всякий раз, усаживаясь за свой стол, Фалькон упирался взглядом в схему и в твердокаменную стену за ней.

Жизнь шла своим чередом, шла как ни в чем не бывало, даже после Нью-Йорка, Мадрида и Лондона, а Фалькон все считал и подсчитывал дни, с болью отмечая их неумолимый бег, в то время как он без толку блуждал в хитросплетении никуда не ведущих деталей, в которое выродилось это дело.

Его постоянно угнетало обещание, данное им по радио жителям Севильи еще 10 июня, обещание во что бы то ни стало, даже ценой своей карьеры, найти виновников взрыва. Свои угрызения совести он скрывал и ни за что не признался бы комиссару Эльвире в том, что чувствует, ворочаясь по ночам без сна в своей постели. Он проник в этот заговор, как проникают в темную махину замка, проник, но ничего не нашел и сейчас надеялся только отыскать некую «потайную дверь» или «тайный подземный ход», который привел бы его к чему-то, скрытому от глаз.

Единственный человек, который приходил ему на ум в этом смысле, приходил постоянно в течение всех этих трех месяцев, был тот, кого он, так или иначе, не в силах был забыть, — покрывший себя позором следственный судья Эстебан Кальдерон, по ассоциации с которым Фалькону вспоминалась и любовница-кубинка судьи, скульптор по дереву по имени Мариса Морено.



— Шеф?

Прервав свое исследование темных глубин подсознания, Фалькон поднял глаза, чтобы увидеть круглое открытое лицо одного из лучших молодых детективов — Кристины Ферреры. Во внешности Кристины, казалось, не было ничего особенно привлекательного — вздернутый нос, широкая улыбка, короткие прямые неопределенного цвета светлые волосы — ничего примечательного. Но каким-то образом на ее лице отражались незаурядные внутренние качества девушки — ее великодушие, неколебимые нравственные устои и редкая способность сострадать. Именно поэтому Кристина так расположила к себе Фалькона уже при первой их беседе, когда девушка пришла к нему устраиваться на работу, которую в результате и получила.

— Я подумала, что вы, должно быть, здесь, но вы не отзывались. С утра пораньше, да?

— Один небезынтересный нам русский был убит на автостраде падением стального прута, — отвечал Фалькон. — Какие-нибудь новости для меня?

— Две недели назад вы поручили мне разузнать подробности о подружке Кальдерона Марисе Морено, проверить, не числится ли за ней чего-нибудь сомнительного.

— А я как раз по странной случайности о ней-то и думал, — сказал Фалькон. — Продолжай-ка.

— Не обольщайтесь понапрасну.

— Судя по твоему виду, результат за две недели работы не слишком впечатляющий.

— Ну, работа была урывками. А кроме того, вам должно быть известно, что в Севилье дела быстро не делаются, — сказала Феррера. — И что правонарушений за ней не замечено, вы тоже знаете.

— Ну а что ты все-таки нарыла?

— После того как я поставила на уши всю местную полицию, мне удалось выудить одну деталь.

— Деталь?

— Заявление о пропаже в мае тысяча девятьсот девяносто восьмого года ее сестры Маргариты.

— Восемь лет назад? — удивился Фалькон. — И ты считаешь это интересной деталью?

— Это все, что мне удалось обнаружить, — ответила Феррера, передернув плечами. — Маргарите было тогда семнадцать, успела только школу окончить. Месяц спустя местная полиция справилась о ней, и Мариса заявила, что сестра нашлась. По-видимому, девушка сбежала из дома с парнем, о существовании которого ее сестра не имела понятия. Парочка сбежала в Мадрид и оставалась там, пока не кончились деньги, после чего на попутках вернулась домой. Вот и вся история.

— Ну, по крайней мере, это дает мне повод побеседовать с Марисой Морено, — сказал Фалькон. — Больше ничего не припасла?

— Вот бумажка из тюрьмы. Начальник разрешает вам свидание с Эстебаном Кальдероном сегодня в час дня.

— Чудесно.

Феррера ушла, оставив Фалькона наедине со своими мыслями о Марисе Морено и Эстебане Кальдероне. Причина, по которой эти мысли никогда не покидали его, была очевидна: блестящий при всем своем высокомерии следственный судья, ведший дело о взрыве 6 июня, через несколько дней после происшествия, то есть в самый разгар следствия, пытался утопить в Гвадалквивире тело своей жены Инес, бывшей некогда женой Хавьера Фалькона. Последний, как начальник отдела по расследованию убийств, был вызван к месту обнаружения трупа. Когда, открыв лицо Инес, он увидел ее прекрасные, но такие безжизненные черты, он потерял сознание. При сложившихся обстоятельствах следствие по делу об убийстве Инес было передано человеку стороннему — старшему инспектору Луису Зоррите из Мадрида. Беседуя с Марисой Морено, Зоррита выяснил, что вечер убийства Кальдерон провел у любовницы, после чего на такси вернулся к себе, открыв запертую на двойной ключ дверь. Соединив воедино множество доказательств — имевших место скандалов между супругами, случаев сексуального насилия и рукоприкладства по отношению к жене, — Зоррита сумел заставить признаться ошеломленного таким натиском Кальдерона, в результате чего против него было выдвинуто официальное обвинение.

Со времени заключения Кальдерона под стражу Фалькон беседовал с ним лишь однажды, непосредственно после ареста, уже в камере. Теперь же он чувствовал волнение не потому, что боялся не совладать с новым всплеском эмоций, которые должны были всколыхнуться в нем при встрече, а в тайной надежде, что будет найдена крохотная щелка для проникновения в самую суть заговора.

Зазвонил внутренний телефон — комиссар Эльвира сообщал Фалькону, что прибыл Висенте Кортес из коста-дель-сольского отделения ОБОП. Фалькон связался с экспертами и узнал, что пока ими обнаружены только одни «пальчики», сходные с отпечатками Василия Лукьянова. Они собирались заняться деньгами, но для этого им нужно было получить от Фалькона ключ. Фалькон спустился в комнату, где находились вещдоки.

— Когда кончите работу, сообщите мне — до перевозки в банк я помещу деньги в сейф, — сказал Фалькон. — А что с кейсом?

— Самое интересное в нем — это диски, двадцать с чем-то там, — сказал Хорхе. — Один мы просмотрели. Похоже, снят скрытой камерой. Парни трахаются с девками, нюхают кокаин, ну и так далее.

— В компьютер не перекачали?

— Нет, только прокрутили на DVD.

— А сейчас где эти диски?

— На сейф положили.

Фалькон запер диски в сейф и поднялся к комиссару Эльвире, где его представили Висенте Кортесу из Отряда по борьбе с организованной преступностью и Мартину Диасу из ЦРОП — Центра расследований по делам организованной преступности. Оба специалиста были молоды, не старше тридцати пяти. Кортес производил впечатление опытного чиновника, но выпиравшие из-под белой рубашки бицепсы и широкие плечи служили доказательством, что этот усердный компьютерщик отлично натаскан и на захват преступников. Он был русоголов и зеленоглаз, с волосами зачесанными назад и ртом, казалось, постоянно готовым ухмыльнуться. Диас тоже был компьютерщиком, а помимо этого — лингвистом со знанием русского и арабского. Ростом без малого два метра, и потому в костюме, по всей видимости, сшитом на заказ, этот темноглазый брюнет имел привычку слегка сутулиться — наверное, выработанную необходимостью наклоняться при разговорах с женой, которая была ниже его на полметра. В расследовании дел, связанных с организованной преступностью, есть одна особенность — здесь требуются не столько физическая сила и хорошее владение оружием, сколько ум и аналитические способности, почему и проводят расследование в основном не полиция и отряды специального назначения, а чиновники и высококлассные компьютерщики.

Фалькон доложил этим троим обстоятельства дела. Пока он говорил, темноволосый, с аккуратным, по ниточке, пробором Эльвира перебирал папки на столе и время от времени щупал безукоризненный узел своего синего галстука. Он был консервативен, любил порядок и всегда действовал по инструкции и с оглядкой на свое и Фалькона высшее начальство — Андреса Лобо.

— Василий Лукьянов заправлял несколькими ночными клубами, притонами проституток в Коста-дель-Соль и на основных подъездах к Гранаде. Торговля живым товаром, сексуальное рабство, доходы от проституции — это его главные…

— Сексуальное рабство? — переспросил Фалькон.

— В наши дни девочку можно заполучить на срок какой только пожелаешь. И делать она будет все, что угодно, — от работы по дому до секса. А когда она тебе надоест, возвращаешь ее обратно и берешь себе новую. Такса — пятнадцать тысяч евро в неделю, — пояснил Кортес. — Существуют даже специальные рынки для такой торговли. Девушки там разные — из Молдавии, Албании, даже нигерийки попадаются. Чтобы добраться в наши края, они продавались и покупались десятки раз. Средняя цена продажи колеблется вокруг трех тысяч евро в зависимости от внешних данных. Таким образом, ко времени приезда в Испанию сумма возрастает и может достигать уже тридцати тысяч, и сумму эту девушка должна отработать. И мне, и вам это кажется диким, но такие, как Василий Лукьянов, не видят тут ничего противоречащего логике.

— В его машине нашли кокаин. Это что, побочный промысел или?..

— В наркоторговлю он втянут недавно. Вернее, даже не он. Главарь его шайки провернул одну сделку с товаром из Галисии и завязал отношения с колумбийцами, чей рынок — Коста-дель-Соль.

— Ну и какова в этом роль Лукьянова? — спросил Эльвира.

Кортес кивком сделал знак Диасу.

— Это вопрос непростой. Сейчас мы пытаемся понять, зачем он ехал в Севилью с почти восемью миллионами евро, — отвечал Диас. — Это крайне важно. В настоящий момент русские гораздо больше зарабатывают на сутенерстве, чем на наркоторговле. А распределение ролей в иерархии занимает нас с прошлого года. Ведь когда в две тысячи пятом мы разворошили это осиное гнездо, грузинский босс всей этой русской шайки здесь, в Испании, подался в Дубай.

— В Дубай? — удивился Эльвира.

— Куда же и отправляться теперь всем преступникам-террористам, торговцам оружием, отмывателям денег и…

— И скупщикам недвижимости, — закончил за него Кортес. — Ведь Дубай — это Коста-дель-Соль Среднего Востока.

— Так что же, у нас в Испании образовался вакуум? — предположил Фалькон.

— Ни в коей мере. На место босса у них заступил Леонид Ревник, присланный из Москвы. Назначение это здешние не одобрили главным образом потому, что первым долгом Ревник решил расправиться с двумя главарями, тоже родом из Москвы, посягнувшими на его прерогативы, — сказал Диас.

— Обоих нашли в десяти километрах от Эстепоны в Сьерра-Бермехе связанными, с кляпом во рту и застреленными выстрелом в затылок, — добавил Кортес.

— Мы полагаем, что это их противостояние имеет давнюю историю и началось в девяностые в их московский период, но мафиози тем не менее всполошились. Все поняли, что от них требуется теперь не только делать дела, но и постоянно быть настороже, опасаясь действий противоборствующей группировки, В этом году нами уже зафиксировано четверо так называемых «без вести пропавших». Прочие мафии — итальянская и турецкая, контролирующие торговлю героином, колумбийцы и галисийцы, чья сфера — кокаин, марокканцы, похищающие людей и торгующие гашишем, у нас действуют не столь жестко, как у себя на родине, и не так часто прибегают к насилию. В Испании они видят тихую гавань. В этом они следуют примеру наших давних друзей — арабов, занимающихся незаконной торговлей оружием по всему миру и использующих Коста-дель-Соль в качестве отправного пункта. Здесь же они отмывают деньги, почему и не желают привлекать к себе внимание. Другое дело русские, которым, по-видимому, сам черт не брат.

— Есть соображения насчет того, зачем Лукьянов направлялся в Севилью с восемью миллионами евро в багажнике? — спросил Эльвира.

— Пока не знаю. Я плохо знаком с ситуацией в Севилье. Возможно, какими-то сведениями располагает мадридский ЦРОП. Я послал им запрос, — сказал Диас. — Впрочем, не удивлюсь, если речь пойдет о противостоянии группировок. Леониду Ревнику пятьдесят два года, и он мафиози старого закала. Думаю, он предубежден против людей типа Василия Лукьянова, не прошедших русскую тюремную школу, а попавших в мафию другим путем. Ведь Лукьянов — ветеран Афганистана, а свое место в мафии он купил, причем сутенерствовать после этого продолжал. Ревник же, наверно, считает такой бизнес, при всей его прибыльности, делом недостойным.

— А очень это прибыльно? — спросил Эльвира.

— У нас в Испании четыреста тысяч проституток, и доход от этого бизнеса составляет восемнадцать миллиардов евро, — сказал Диас. — В этом, как и в распространении кокаина, Испания в авангарде европейских стран.

— Стало быть, вы полагаете, что Леонид Ревник Лукьянова презирал, что и заставило того внять другим предложениям, поступившим к нему как к эксперту в сомнительном, но крайне выгодном бизнесе? — спросил Фалькон.

— Вполне возможно, — сказал Диас. — Ревник был в отъезде, в Москве. Мы ожидали его возвращения на будущей неделе, но он вернулся раньше. Похоже, до него дошло, что Лукьянов готов переметнуться. Одно скажу вам с полной уверенностью: Лукьянов не пошел бы на такой шаг на свой страх и риск — для такого решительного поступка надо заручиться поддержкой. Однако кто оказал ему поддержку, мне неизвестно.

— Ну а восемь миллионов? — продолжал допытываться Эльвира, все еще неудовлетворенный.

— Это своего рода вступительный взнос. Способ заставить Лукьянова сжечь все мосты, — сказал Кортес. — Украв такую сумму, он ни при каких обстоятельствах не смог бы вернуться к Ревнику.

— Не забудьте об упомянутых мной дисках в кейсе, — сказал Фалькон. — Снятые скрытой камерой сцены — пожилые дядьки, трахающие молоденьких девушек, и…

— Так русские делают свой бизнес. Развращают всех, кто вступает с ними в контакт. По-видимому, нам еще многое предстоит узнать о том, как проводили свой летний досуг наши городские чиновники, советники муниципалитета, застройщики и архитекторы и даже высшие полицейские чины.

Комиссар Эльвира провел рукой по макушке, взъерошив свою безукоризненную прическу.

3

Севильская тюрьма в Алькала-де-Гвадаире, пятница, 15 сентября 2006 года, 13.05

Сквозь бронированное стекло двери Фалькон глядел на понуро сидевшего за столом Кальдерона. В ожидании его тот курил, уставясь в металлическую пепельницу. Сделавший хорошую для своих еще молодых лет карьеру следственный судья выглядел теперь постаревшим. Худощавый, он похудел еще больше, что придавало ему изможденный вид. Свежая, упругая его кожа потускнела, а волосы, и без того не отличавшиеся густотой, образовали явные пролысины. Уши словно удлинились, мочки набрякли, будто, предаваясь своим невеселым мыслям, он то и дело дергал и теребил их. Вид арестанта успокоил Фалькона: было бы невыносимо, если б этот истязатель и убийца сохранил свои обычные высокомерие и заносчивость. Пропустив вперед себя охранника с кофе на подносе, Фалькон вошел в камеру. Кальдерон тут же встрепенулся, и в выражении его лица появилось подобие прежней уверенности.

— Чему или кому я обязан столь острым удовольствием? — осведомился Кальдерон, обводя рукой полупустую камеру. — Уединенность, кофе, визит старого друга… Какое роскошество!

— Я бы и раньше пришел, — сказал Фалькон, — но, как ты, должно быть, понимаешь, дела…

Кальдерон окинул его долгим внимательным взглядом и закурил новую сигарету, третью во второй пачке за день. Охранник поставил на стол поднос и вышел.

— И что же вдруг могло вызвать у тебя желание навестить в тюрьме убийцу бывшей твоей жены?

— Предполагаемого убийцу собственной жены.

— Это важная поправка или лишь педантичное уточнение?

— Только на прошлой неделе мне удалось выкроить время, чтобы подумать… ну и почитать кое-что.

— Надеюсь, что почитал ты какой-нибудь хороший роман, а не запись моей беседы с великим инквизитором, старшим инспектором Луисом Зорритой, — сказал Кальдерон. — Беседа эта, как может подтвердить тебе мой адвокат, была для меня не из приятных.

— Я несколько раз перечитал эту запись, как и запись беседы Зорриты с Марисой Морено. Она навещает тебя здесь, не так ли?

Кальдерон кивнул:

— К несчастью, свидания эти не супружеские. Мы просто разговариваем.

— О чем же?

— Разговорами обычно мы с ней не занимались, — сказал Кальдерон, затягиваясь сигаретой. — Предпочитали другой язык.

— Но может быть, очутившись здесь, ты усовершенствовался и в данном способе общения.

— Конечно. Только не с Марисой.

— Так зачем она приходит к тебе на свидания?

— Из чувства долга? А может быть, вины? Не знаю. Спроси ее!

— Вины?

— Думаю, она сожалеет о том, что рассказала Зоррите о некоторых вещах, — сказал Кальдерон.

— К примеру, о каких?

— Не хочу об этом говорить. Особенно с тобой.

— О том, как вы шутили с ней насчет истинно «буржуазного решения» сократить расходы на развод, убив жену?

— Черт знает, как этот прохвост Зоррита сумел вытянуть это из нее!

— Возможно, ему особенно и стараться не пришлось, — хладнокровно заметил Фалькон.

Сигарета Кальдерона застыла в воздухе на пути ко рту.

— Ну а еще о каких признаниях Зоррите может она сожалеть? — продолжал Фалькон.

— Она покрывала меня. И сказала, что я ушел от нее позже, чем это было на самом деле. Она думала, что спасает меня этим. Но Зоррита выяснил в таксопарке все, что касалось времени. Она сделала глупость. Чем оказала мне медвежью услугу. Получилось, что мне требуется помощь. Особенно учитывая то обстоятельство, что полиция застала меня на берегу при попытке утопить тело Инес в Гвадалквивире, — сказал Кальдерон. Он помолчал, нахмурившись и продолжая сосредоточенно курить, потом спросил: — Какого черта ты ко мне явился, Хавьер? Зачем все это?

— Я пытаюсь тебе помочь.

— Вот оно что! А с чего это ты вдруг загорелся желанием помочь предполагаемому убийце бывшей твоей жены? Я так понимаю, что в последнее время вы с Инес отдалились друг от друга, но все-таки…

— Ты говорил мне, что невиновен. Ты утверждал так с самого начала.

— Но, старший инспектор Хавьер Фалькон, вам ли не знать, что убийцы всегда отпираются!

— Мне это известно, — сказал Фалькон. — И не стану притворяться, делая вид, что заинтересованность моя в этом деле совершенно бескорыстна и не имеет побочных причин.

— Ладно, — произнес Кальдерон, откидываясь на спинку стула. Как ни странно, но слова Фалькона, казалось, его удовлетворили. — Я и не думал, что ты рвешься спасать мою шкуру… особенно после того, как ты читал и перечитывал, как утверждаешь, запись беседы со мной.

— Да, грязи там достаточно, не могу отрицать.

— Как и я, — согласился Кальдерон. — Хотел бы я повернуть время вспять, чтобы изменить наши с Инес отношения!

— У меня к тебе ряд вопросов по поводу записи, — сказал Фалькон, пресекая этот жалкий всплеск раскаяния. — В первый раз, я так понимаю, ты поднял руку на Инес, когда она обнаружила в твоем фотоаппарате кадры с обнаженной Марисой.

— Она пыталась перекачать их на свой компьютер, — тут же начал оборону Кальдерон. — Я не понял ее намерений, то есть, хочу сказать, что одно дело обнаружить снимки, а совсем другое — как-то их использовать, в чем я ее и заподозрил.

— Наверняка Инес успела к этому времени хорошо тебя изучить, — сказал Фалькон. — Так, бога ради, как же ты мог так неосторожно бросать где ни попадя аппарат? И о чем ты только думал, снимая на него свою любовницу в голом виде?

— Я не снимал. Снимки делала Мариса… а я в это время спал. Но никакого коварства в этом не было — она предупредила меня, что оставила мне в аппарате «подарочек», — сказал Кальдерон. — И «где ни попадя» я аппарат не бросал — Инес вытащила его у меня из кармана.

— А зачем тебе вообще понадобилось брать аппарат?

— Я отщелкал несколько кадров на корпоративе юристов, с которого и уехал к Марисе, — сказал Кальдерон. — Это было алиби на случай, если бы Инес нашла аппарат.

— Что ты и предполагал.

Кальдерон курил, погрузившись в размышления, что стало для него теперь так привычно.

— У Марисы я заснул и проспал слишком долго, — продолжал он. — Домой вернулся я уже в шесть часов утра и, как ты понимаешь, в довольно-таки растрепанных чувствах, что в нормальном состоянии мне не свойственно. Мне показалось, что Инес спит. Но она не спала. Когда я плюхнулся в постель и заснул, она встала и отыскала снимки.

— И тут-то ты ее ударил, — сказал Фалькон. — В тюрьме ты часто вспоминаешь эту сцену?

— Ты что, решил прибегнуть к оружию психоанализа?

Фалькон поднял руки, демонстрируя, что в них ничего нет.

— Если сам ты Марису не снимал, а аппарат прихватил только для съемок корпоратива в качестве алиби для Инес, то как мог аппарат попасть в руки Марисы, чтобы та снимала себя в голом виде?

— Она не скрывала, что рылась у меня в карманах. Она сказала: «Я ведь из буржуазной семьи. Я борюсь с этим наследием, но знаю все ваши хитрости». Рыться в карманах там в порядке вещей, Хавьер. И женщины в этих семьях поднаторели в таком искусстве. Улики — это их конек.

— Мариса по собственной воле тебе это рассказала?

— Нет, я спросил ее об этом.

— Почему вдруг?

— Не знаю, — сказал Кальдерон. — Помнится, я искал свои ботинки и нервничал, как вернусь домой и не будет ли скандала с Инес. Ведь я впервые не ночевал дома. Думаю, что я обратил внимание тогда на некоторую странность поведения Марисы.

— В чем же странность? Теперь-то ты можешь объяснить, что именно тебе тогда показалось странным?

— Такие вещи обычно жены делают… не любовницы, — сказал Кальдерон, давя в пепельнице окурок. — Вот и Инес меня обыскала, когда я домой приехал.

— Ты слишком много куришь, Эстебан.

— А что мне еще остается? Кроме того, это способ успокоить нервы.

— Может быть, тебе стоит подумать о другом, альтернативном способе успокоить нервы.

Кальдерон поднял взгляд, в котором мелькнуло подозрение.

— Можешь как угодно лезть из кожи вон, Хавьер, но на твою кушетку психоаналитика я не лягу.

— Ну а на чью-нибудь другую кушетку? — Фалькон щелкнул кнопкой, перелистнув страничку ноутбука. — И есть еще один вопрос относительно записи.

Кальдерон, казалось, ощетинился. Не сводя глаз с Фалькона, он закурил и, выпустив дым уголком рта, сказал:

— Валяй. Я весь внимание.

— Как ты думаешь, зачем Марисе понадобилось сообщать старшему инспектору Зоррите о том, что она виделась с Инес?

— Зоррита говорит, что лжецы — сущие дети. Мариса пыталась втереть ему очки насчет своей встречи с Инес, но он оборвал ее.

— Зоррита не записывал показания от руки, а использовал диктофон. Я прослушал всю его беседу с Марисой, — возразил Фалькон. — Если и есть что-то в ее показаниях крайне для тебя невыгодное, о чем ты никоим образом не хотел бы ставить в известность Зорриту, так это факт встречи Марисы и Инес и особенно обстоятельства этой встречи.

— Наверно, — скучным голосом промямлил Кальдерон. Он не понял, куда клонит Фалькон, а упомянутая деталь не показалась ему значимой.

— Зоррита разыскал свидетеля, наблюдавшего их встречу шестого июня в Садах Мурильо. Сделать это оказалось нетрудно, потому что произошедшая между ними сцена была впечатляющей и запоминалась. Свидетель утверждал, что они скандалили, как две уличные девки, которые не могут поделить территорию.

— Похоже, свидетель в этом смысле человек опытный.

Мужчины обменялись невеселыми улыбками.

— Согласно его показаниям, оскорблениями сыпала Мариса, — продолжал Фалькон, не переставая щелкать страничками ноутбука. — Она даже выкрикнула что-то наподобие: «Так знай же, что если он и поднимает на тебя руку, так это потому, что ему обрыдло видеть утром твою кислую рожу после того, как ночью он был со мной и все было лучше некуда!» Тебе Мариса об этом рассказала? Спрашиваю потому, что в рассказе Зоррите она об этом промолчала.

— Ну и что тебя в этом так заинтересовало?

— Во-первых, мне интересно, откуда Мариса узнала о том, что ты бьешь Инес? Никаких синяков на лице у Инес не было. Может быть, ты говорил ей об этом?

— Нет.

— Может быть, ее прошлое, тяжелая жизнь в Гаване научили Марису хорошо распознавать следы побоев?

— Мне совершенно непонятно, к чему ты все это говоришь, Хавьер, — с металлом в голосе, словно с судейской трибуны, произнес Кальдерон.

— У Зорриты сложилось впечатление, что нападала Инес. В беседе с ним Мариса несколько раз повторила слова Инес: «La puta con el рurо».[4]

— Она и мне упомянула эту ее фразу, — сказал Кальдерон. Теперь он слушал внимательнее.

— Зоррита решил, что рассказать ему о встрече с Инес Марису заставила еще не изжитая обида. Что она все еще зла на Инес за то, что та публично позорила ее. Но совершенно ясно, что это не так. На самом деле последнее слово оставалось за Марисой и перевес был на ее стороне. Свидетель утверждает, что Инес в результате поджала хвост и ушла, как побитая дворняжка. Так какой же смысл был Марисе рассказывать следователю об этой встрече?

— Ты думаешь, что здесь присутствовал какой-то расчет?

— Я прослушал запись. Зоррите стоило только разок-другой ее ткнуть, и из нее все это так и лилось. А история эта в ее интерпретации — лишний повод усмотреть в твоих действиях мотив: избавиться от Инес, забив ее до смерти, чтобы убийство выглядело непреднамеренным. Так что скрыть это все от следователя — самое милое дело и всецело в твоих интересах.

Кальдерон курил затягиваясь и с такой сосредоточенностью, что, казалось, голова его должна идти кругом от никотина.

— И последний мой вопрос относительно записи, — продолжал Фалькон. — Старший инспектор Зоррита встретился со мной спустя несколько часов после того, как допросил тебя. Я спросил, удалось ли ему тебя сломить и добиться признания. Зоррита ответил, что, в общем, удалось. Он признался, что, услышав твой отказ от услуг адвоката — бог знает, Эстебан, о чем ты только думал, отказываясь, — он посчитал себя вправе действовать грубее и при допросе надавить на тебя более решительно. Это, вкупе с ужасными результатами вскрытия, видимо, произвело на тебя сильное впечатление, так что в сознание твое вкралось сомнение. Зоррита решил, что именно тут ты и поверил в то, что действительно мог совершить убийство.

— Я был в замешательстве, — сказал Кальдерон. — А отказываться от адвоката меня заставляла гордость. Я и сам адвокат и мог бы защитить себя сам.

— Когда Зоррита попросил тебя описать твое возвращение домой в ту ночь, ты, по его словам, стал излагать события как бы в форме киносценария.

— Этого я не помню.

— Ты говорил от третьего лица, описывал увиденное словно со стороны, словно наблюдал все, покинув свою телесную оболочку или стоя за кинокамерой. Было ясно, что ты находился в трансе. Разве твой адвокат не сказал тебе об этом?

— Возможно, оттого, что был этим крайне смущен.

— В рассказе о том, что ты увидел, войдя в дом, наблюдается некоторая путаница, — сказал Фалькон.

— Ну, это-то мы с адвокатом обсудили.

— В твоей «сценарной версии» ты описал свое состояние как «раздражение» от нежелания видеть Инес.

— Я не хотел ссоры. Злости, которую испытывал, узнав от Марисы о ее встрече с Инес, я не чувствовал. Я был очень сонный и буквально спал на ходу. Для меня это были утомительные дни — много работы, а вечерами еще эти мероприятия, встречи с журналистами…

Фалькон открыл новую страничку своей записной книжки.

— Меня вот какие слова твои заинтересовали: «Добрел до спальни, рухнул на кровать и тут же отключился. Он осознал лишь боль. Он бешено задергал ногой». Что это значит?

— Ты цитируешь дословно?

— Да. — Фалькон положил на стол диктофон и нажал кнопку «play».

Кальдерон изумленно слушал. Дым от сигареты, застывшей в его руке, поднимался, окутывая пальцы.

— Это что — я?

Фалькон проиграл еще раз его слова.

— Разве это так уж важно?

— По-моему, Мариса прижгла тебе ногу зажигалкой, — сказал Фалькон.

Кальдерон вскочил так, словно в зад ему вонзилась иголка.

— Нога у меня уже который день болела, — возразил он, внезапно обретя память. — Я натер ее!

— Зачем же понадобилось Марисе жечь тебе ногу зажигалкой?

— Чтобы разбудить. Я дрых как сурок.

— Мне кажется, чтобы разбудить возлюбленного, существуют иные, более приятные способы, — сказал Фалькон. — Похоже, ей остро требовалось тебя разбудить, потому что время вашего расставания было очень важно.

Кальдерон опять опустился в кресло, закурил новую сигарету и уставил взгляд в высокое зарешеченное окно. Потом он моргнул, прогоняя навернувшиеся слезы, и закусил нижнюю губу.

— Ну да, это ты мне помогаешь, Хавьер. Понимаю всю иронию ситуации.

— Тебе другая помощь требуется, не моя, — сказал Фалькон. — Давай-ка вернемся к тому, что я заключил из записи. Еще одно интересное наблюдение относительно той ночи в твоем рассказе Зоррите — две версии того, как вы встретились с Инес.

Кальдерон стал привычно повторять уже сказанные и отрепетированные слова, и Фалькон движением руки остановил его.

— Нет. То, что вы там с адвокатом заготовили для суда, меня мало волнует, — сказал Фалькон. — И пойми, что для меня дело тут не в тебе. Мои попытки могут оказаться тебе полезными, но основная моя задача вовсе не снять тебя с крючка. Я должен найти путь, должен проникнуть.

— Куда?

— В заговор. Кто подложил в подвал мечети бомбочку «Гома-2 ЭКО», которая взорвала шестого июня сто кило гексагена, разрушив жилой многоквартирный дом и детский сад.

— Хавьер Фалькон держит слово, данное им севильцам! — буркнул Кальдерон.

— Слово это никто не забыл, тем более я.

Наклонившись над столом, Кальдерон вперился взглядом в зрачки Фалькона, как будто желая проникнуть через них в его черепную коробку.

— Я различаю в этом подобие уже некой навязчивой идеи! — воскликнул он. — Но одиночные боевые действия, Хавьер, в полицейской работе нежелательны и бесперспективны. В каждом испанском доме престарелых найдется, наверно, вышедший в тираж детектив, который, глазея от нечего делать в окно, все еще прокручивает в голове загадки, так и оставшиеся неразгаданными, — очередная без вести пропавшая девчонка, побои, неизвестно кем нанесенные какому-нибудь бедолаге. Брось ты это дело. Никто и не ожидает, что ты все распутаешь!

— Но мне не устают напоминать об этом в управлении и во Дворце правосудия, — сказал Фалькон. — И что еще важнее, разгадки я жду от себя сам.

— Ну, в таком случае до встречи в психушке, Хавьер. Спротежируй мне там место у окошка, — сказал Кальдерон. Откинувшись на спинку стула, он разглядывал конус тлеющего в пепельнице пепла.

— На психушку я не согласен, — ответил Фалькон.

— Нет, ты определенно хочешь уложить меня на кушетку какого-нибудь психиатра, — сказал Кальдерон, изо всех сил стараясь говорить уверенно. — И знаешь что? Пошел ты на фиг вместе со всеми остальными. Сходите с ума как хотите, а меня не втягивайте, лучше в себе разберитесь. В особенности ты, Хавьер. Ведь еще пяти лет не прошло с последнего твоего «полного психического коллапса». Так, кажется, это формулировалось? А работаешь ты на износ. Ведь один бог знает, сколько ты рылся в материалах по взрыву, пока не принялся шерстить записи Зорриты, надеясь отыскать несообразности в моем деле! Тебе надо отдохнуть, проветриться. Кстати, как у тебя дела с Консуэло? Ты уже ее трахаешь?

— Лучше поговорим о том, что было в четыре часа утра в четверг восьмого июля, когда ты вернулся к себе на улицу Сан-Висенте, — сказал Фалькон и постучал по своей записной книжке. — По одной версии, ты, вернувшись, увидел Инес стоящей возле раковины и «был так рад ее увидеть», по другой же — ты почувствовал «раздражение», после чего — провал, а когда очнулся, ты лежал в коридоре, а встав и зайдя в кухню, увидел Инес на полу мертвой.

Кальдерон, казалось, проглотил комок в горле — так тяжело ему было в который раз воскрешать в темных глубинах памяти подробности той ночи. Он так часто это делал — чаще даже, чем повторяет дубль, оттачивая сцену, неумеренный в своей взыскательности кинорежиссер. Сейчас вновь перед ним мелькали кадры, отрывочные и в обратной последовательности, начиная с момента, когда луч фонарика патрульного выхватил из темноты его фигуру, склонившуюся над телом Инес, которое он пытается сбросить в реку, и вплоть до того блаженного и безгреховного состояния, в котором он вылез из такси и, поддерживаемый водителем, поднялся по лестнице в свою квартиру с единственным намерением как можно быстрее очутиться в постели. Эту деталь он ни за что бы не уступил — он твердо помнил, что в тот момент об убийстве он не помышлял.

— Такого намерения у меня не было, — вслух произнес он.

— Начни с начала, Эстебан.

— Послушай, Хавьер. Сколько раз я ни пытался все вспомнить — с начала, с конца или середины, — сколько бы ни старался, все равно в памяти словно провал какой! — Кальдерон закурил новую сигарету от окурка предыдущей. — Помню, что таксист отпер мне дверь, запертую на два оборота, и ушел. Войдя в квартиру, я заметил в кухне свет. Помнится, что я почувствовал раздражение — подчеркиваю: раздражение, а не злость и не желание убить. Я был раздосадован тем, что предстоит объяснение, когда единственное, чего хочется, — это плюхнуться в постель и забыться сном. Это я помню совершенно отчетливо, а затем — пустота, до того момента, когда я очнулся на полу в коридоре возле кухни.

— А что ты думаешь насчет теории Зорриты о том, что провалы в памяти обычно случаются у тех, кто хочет забыть совершенные ими злодеяния?

— В моей практике я с этим сталкивался, и, несомненно, теория эта имеет под собой почву. Свой случай я анализировал досконально и…

— Так что же может крыться за твоими словами, что ты увидел Инес живой и здоровой и испытал при этом радостное чувство?

— Мой адвокат говорит, что Фрейд называет это «воплощением желаемого», — сказал Кальдерон. — Если ты отчаянно желаешь чего-либо, твое сознание рисует, создает это для тебя. Я не хотел видеть Инес лежащей мертвой на полу. Я хотел, чтобы она оставалась живой, и желание мое было так сильно, что мой мозг совершил подмену, заменив реальность вымыслом, этим моим желанием. В сумбуре первого моего допроса у Зорриты всплыли обе эти версии.

— Ты должен понимать, что это основа всего твоего дела, — сказал Фалькон. — Противоречивые детали, которые я обнаружил, незначительны: Мариса роется в твоих карманах, побеждает в перебранке в Садах Мурильо, прижигает твою ногу зажигалкой. Все это пустяки в сопоставлении с твоим зафиксированным рассказом о том, как, войдя в запертую на два оборота дверь, ты увидел Инес живой, после чего отключился и очнулся, когда она оказалась мертва. Твое внутреннее смятение и вся эта чепуха насчет «воплощения желаемого» ничего не стоят в сравнении с непреложными фактами.

Кальдерон курил теперь еще более сосредоточенно. Потом он поскреб в своей редеющей шевелюре, левый глаз его дернулся.

— А почему ты считаешь Марису ключевой фигурой?

— Самое плохое, что могло случиться в решительный момент нашего расследования дела о взрыве, — это лишиться следственного судьи, отвечающего за связи с общественностью и арестованного по обвинению в убийстве жены. В результате был нарушен весь ход расследования. Если тебя опорочили намеренно, то главной исполнительницей была Мариса.

— Я поговорю с ней, — кивнув, сказал Кальдерон. Лицо его посуровело, челюсти были сжаты.

— Ни в коем случае, — сказал Фалькон. — На ее посещения наложен запрет, Эстебан. Я против того, чтобы ты с ней делился. Единственное, чем тебе всерьез следует заняться, — это постараться раскрыть тайники памяти и вспомнить каждую деталь, которая может оказаться мне полезной. И было бы желательно прибегнуть для этого к помощи профессионала.

— Ах, ну конечно! — вздохнул, догадавшись, Кальдерон. — Куда ж без психоаналитика!

4

Бордель «Пути-Клуб» в Эстепоне, Коста-дель-Соль, пятница, 15 сентября 2006 года, 14.30

Леонид Ревник все еще сидел за столом Василия Лукьянова в клубе, но на этот раз он ждал вестей от Виктора Беленького, своей правой руки. Получив контроль над побережьем вскоре после того, как в 2005-м полиция расчистила для этого почву, он первым долгом привлек Беленького в качестве главы строительного бизнеса, что давало возможность отмывать деньги, получаемые от распространения наркотиков и продажи живого товара. У Беленького был приличный вид благовоспитанного человека — красивый, лощеный, успешный бизнесмен, к тому же свободно говоривший по-испански. Впрочем, вся эта благовоспитанность была лишь внешней оболочкой, дорогой упаковкой, внутри которой притаился зверь, чьи вспышки неукротимой ярости пугали даже самых свирепых психопатов из окружения Ревника и его клевретов. Но Беленький умел быть и обаятельно-дружелюбным и на удивление щедрым, особенно к тем, кто спешил выполнить любое его распоряжение. В результате он завязал тесные связи в полиции, в Гражданской гвардии, и некоторые офицеры-гвардейцы хранили у себя в гаражах толстые пачки купюр, переданных им Беленьким. Леонид Ревник надеялся разузнать через Беленького, где осели деньги и диски, которые Лукьянов выкрал из клубного сейфа. Сейчас он курил свою третью на дню сигару. Сейф был все еще распахнут, и пустая утроба его зияла, выставленная на обозрение. Кондиционер в комнате барахлил, и Леонид обливался потом. Лежавший на столе мобильник зазвонил.

— Виктор, — произнес Ревник.

— Я немножко запоздал со звонком. Добыть информацию оказалось не так просто, потому что дело это, строго говоря, вне юрисдикции моего знакомого, — сказал Беленький. — Отряд, прибывший на место аварии, базируется в Утрере, городке неподалеку от Севильи. Обнаружив деньги, полицейские доложили по начальству в Севилью и, поскольку сразу же стало ясно, что это не рядовая автокатастрофа, а жертва — человек не простой, инструкций, что делать, испросили на самом верху, у комиссара Эльвиры.

— Черт… — прошипел Ревник.

— Ну а он передал полномочия старшему инспектору Хавьеру Фалькону. Помнишь его?

— Его каждый помнит еще с того взрыва в июне, — сказал Ревник. — Так куда же все это пошло?

— В управление полиции в Севилье.

— А найдется там у нас кто-нибудь?

— Как иначе я бы все это узнал?

— Ладно. Каким же образом нам это вернуть?

— С деньгами ты можешь попрощаться, — сказал Беленький. — Едва с ними покончили эксперты, как деньги тут же были отправлены в банк! Не фургон же захватывать!

— Да плевать мне на деньги, ей-богу, но вот… Да, ты прав. Другое дело диски. С чем бы нам подлезть к Фалькону?

— Купить его нельзя. И не мечтай.

— Так что же нам остается?

— Как всегда. Действовать через женщину, — сказал Беленький. — Имеется некая Консуэло Хименес.

— Ну да, — сказал Ревник. — На все найдется баба.


Остановившись на красный свет, Фалькон разглядывал свое лицо в зеркальце заднего вида, пытаясь отыскать в глазах следы навязчивой идеи, о которой говорил Кальдерон. Разглядывать красноречивые темные круги под глазами не было нужды: он и без того знал по легкой одеревенелости левой руки, по онемению, которое он ощущал в правой ноге, — знал, что гнездившаяся в нем и не дававшая ему покоя тревога начала уже выходить наружу.

Работа давила Фалькона своей тяжестью, как переполненный, плохо уложенный рюкзак, сбросить который ни на минуту даже в ночные часы нет возможности. По утрам он просыпался с помятым лицом, потому что проваливался в сон лишь за час до рассвета и спал этот час мертвецким сном. Каждая косточка в нем ныла и скрипела. Результат недельного отпуска, взятого им в конце августа и проведенного в Марокко в обществе друга Якоба Диури и в кругу его семейства, улетучился по возвращении после первого же рабочего дня.

Сзади завыла автоматическая сирена. Он вильнул в сторону, и фары проскочили мимо. Через Пуэрто-Осарио он въехал в старый город и, кое-как припарковавшись возле церкви Сан-Маркос, прошел пешком по улице Бустос-Тавера к пешеходному туннелю, соединявшему улицу с четырехугольником сарайчиков и мастерских, где находилась студия Марисы Морено. Его шаги по булыжному покрытию гулко раздавались в пустоте темного перехода. Вынырнув из туннеля, он, морщась от яркого света, увидел дворы и обрамлявшие его покосившиеся, полуразрушенные строения. Сквозь щели в стенах пробивалась трава, кое-где виднелись опорные балки, кучи металлического хлама и выброшенные холодильники.

По пожарной лестнице он поднялся к двери над каким-то сараем. Изнутри слышалось шарканье и глухое постукивание.

— Кто там?

— Полиция.

— Momentito.[5]

Дверь открыла высокая стройная мулатка. У нее была очень длинная шея, а в утянутых назад медно-рыжих волосах Фалькон заметил мелкие щепочки. Опилки прилипли и к щекам. На женщине был ярко-синий халат, надетый на голое, в одних только трусах, тело. Ее лоб и переносицу покрывали капли пота. Пот стекал и на обнаженные ключицы. Она тяжело дышала.

— Мариса Морено? — осведомился Фалькон, показывая полицейское удостоверение. — Я старший инспектор Хавьер Фалькон.

— Я уже раз двести рассказывала старшему инспектору Луису Зоррите все, что знаю, — сказала женщина. — Прибавить к этому мне нечего.

— Я пришел поговорить с вами о вашей сестре.

— Моей сестре? — удивленно протянула женщина. Но лицо ее, как это тут же отметил Фалькон, застыло от страха.

— У вас имеется сестра по имени Маргарита.

— Имя моей сестры мне известно.

Фалькон выдержал паузу, надеясь, что Марисе захочется прервать молчание каким-либо дополнительным кусочком информации. Но она лишь сверлила его взглядом, пока он не отвел глаза.

— Вы заявляли о ее исчезновении в тысяча девятьсот девяносто восьмом году, когда сестре вашей еще не было семнадцати.

— Войдите, — сказала Мариса, — и ничего не трогайте.

Пол студии в тех местах, где отвалилась плитка, был грубо залатан рыжим цементом. В воздухе стоял запах свежеструганого дерева, скипидара и масляных красок. Повсюду валялись щепки и кусочки дерева, а в углу высилась куча опилок. С поперечной балки свисал толстый, способный выдержать целую мясную тушу крюк с электропилой, цепь которой была перекинута через балку.

Под этим замусоленным, в пятнах масла и опилках инструментом стояли три отполированные деревянные фигуры. Фигуры были темные, одна из них — без головы. Чтобы отыскать себе место, Фалькону пришлось обойти скульптуру кругом. Фигура без головы была женской, с высокими, безукоризненно круглыми грудями. Две статуи по бокам изображали мужчин с невыразительными лицами и пустыми глазами. В напряженно вздувшихся мускулах мужчин было что-то дикарское, яростное. Преувеличенные размеры гениталий, несмотря на вялое их состояние, таили в себе угрозу; казалось, что этих мужчин утомило недавнее насилие.

Мариса следила за реакцией Фалькона, ожидая от него очередной пошлости. Ей еще не встречался белый мужчина, который воздержался бы от критических замечаний по поводу ее скульптур, а эти ее воины с их огромными пенисами всегда вызывали восторг, одновременно толкая зрителей отпустить какую-нибудь скабрезность. Но Фалькон, как она убедилась, даже бровью не повел, лишь беглая гримаса отвращения мелькнула на его лице при взгляде на скульптуру.

— Так что же произошло с Маргаритой? — спросил он, переключая внимание со скульптур на Марису. — Двадцать пятого мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года вы заявили о её исчезновении, а когда месяц спустя полиция явилась к вам с проверкой, вы объяснили, что она вернулась через неделю после того, как пропала.

— Да наплевать им на все это было! — воскликнула Мариса, потянувшись за не докуренной сигаретой и вновь поднеся к ней огонь. — Записали ее приметы, а потом — ни слуху ни духу. На звонки не отвечали, а когда я сама пошла к ним в полицию, они прогнали меня, сказали, что она наверняка с каким-нибудь парнем сбежала. Считают, что если мулатка и хорошенькая, значит, только и делает, что трахается напропалую! Я уверена, что они даже палец о палец не ударили.

— Но она ведь и вправду сбежала в Мадрид со своим дружком, разве не так?

— То-то им радости было, когда они это узнали!

— Ну а как это все восприняли ваши родители? — спросил Фалькон. — Ведь Маргарита тогда была еще ребенком.

— Родителей не было — умерли. Видите, полиция это, наверно, даже в бумаги не внесла! Отец умер в тысяча девятьсот девяносто пятом на севере, в Хихоне, а мама умерла в Севилье в тысяча девятьсот девяносто восьмом, и Маргарита исчезла спустя два месяца после ее смерти. Она очень переживала. Почему я так и волновалась за нее.

— Отец ваш был кубинцем?

— Сюда мы приехали в тысяча девятьсот девяносто втором. На Кубе это было непростое время. После разрушения Берлинской стены в тысяча девятьсот восемьдесят девятом русская помощь перестала поступать. А в Хихоне было большое кубинское землячество, вот мы и осели там.

— А как познакомились ваши родители?

— У отца был клуб в Хихоне. А мама была танцовщицей из Севильи, исполнительницей фламенко. Она приехала в Хихон, чтобы выступить на ежегодной Черной ярмарке, которая длится неделю. Отец и сам неплохо танцевал сальсу, а кроме того, есть еще и так называемое «кубинское фламенко». Так что знакомство для обоих оказалось полезным — они обучали друг друга, а после мама совершила ошибку, которую совершают многие женщины.

— Судя по всему, она вам не родная мать, правда?

— Правда. Что случилось с родной, нам неизвестно. Она была кубинкой испанского происхождения, белая, причастна к политике. Исчезла вскоре после рождения сестры в тысяча девятьсот восемьдесят первом году.

— Вам было тогда семь лет.

— Рядовой случай исчезновения, — сказала Мариса. — Подобное на Кубе было тогда в порядке вещей. Отец никогда не распространялся на эту тему.

— Так кто же занимался детьми?

— У отца была череда подружек. Некоторые из них занимались нами, другие — нет.

— А чем зарабатывал ваш отец на Кубе?

— Имел какую-то должность в правительстве. Что-то по линии сахара, его экспорта, — сказала Мариса. — Я так поняла, что вы пришли поговорить о сестре, и разговор наш начинает меня удивлять.

— Мне всегда хочется разобраться в семейной истории тех, с кем я беседую, — сказал Фалькон. — Из ваших слов выходит, что жизнь ваша была далека от нормальной.

— До тех пор пока в ней не возникла мачеха. Она была доброй женщиной и любящей. Она всерьез занималась нами, и впервые в жизни мы почувствовали, что нас любят. И за отцом она ухаживала, когда он умирал.

— А от чего он умирал?

— Рак легких. Слишком сигарами злоупотреблял. — Мариса взмахнула рукой с зажатым в ней сигарным окурком. — А женился на ней он лишь тогда, когда узнал диагноз.

Мариса выпустила вверх, в потолочные балки, облачко дыма. Гасить сигару ей не хотелось. Еще немного, и этот новый старший инспектор, быть может, оставит ее в покое.

— Что сталось с вами после смерти отца? — спросил Фалькон.

— Мы переехали сюда. На севере матери стало невмоготу. Все эти бесконечные дожди…

— Ну а ее родные?

— Родители у нее умерли. Оставался брат в Малаге. Но он черных не очень-то жаловал и даже на свадьбу ее не приехал.

— От чего же умерла ваша матушка?

— От сердечного приступа. — Глаза Марисы влажно блеснули воспоминанием.

— Это случилось на ваших глазах?

— Я была тогда в Лос-Анджелесе.

— Сочувствую, — сказал Фалькон. — Думаю, это явилось для вас тяжелым переживанием. Тем более она была не старой.

— Пятьдесят один год.

— А незадолго до смерти вы с ней виделись?

— Вам-то что за дело! — Она отвернулась, ища глазами пепельницу.

Чего он к ней лезет, этот коп!

— Моя мать умерла, когда мне было пять лет, — сказал Фалькон. — Но пять или пятьдесят пять — разницы нет. Такое не забывается и никогда не забудется.

Мариса медленно обернулась к нему: слышать подобное от севильца, да еще и полицейского, было ей в диковинку.

— Итак, вы вернулись из Лос-Анджелеса, чтобы впредь оставаться здесь?

— И оставалась здесь целый год, — сказала Мариса. — Я считала, что мой долг — заботиться о сестре.

— Что же было потом?

— Она опять сбежала. Но на этот раз ей было уже восемнадцать и…

— И с тех пор от нее ни слуху ни духу?

Последовала долгая пауза, во время которой мысли Марисы, казалось, витали где-то далеко, и Фалькон впервые решил, что нащупал верный путь.

— Сеньора Морено? — окликнул он ее.

— Да… больше я о ней ничего не слышала.

— Вы беспокоитесь о ней?

Она пожала плечами, и Фалькон неизвестно почему почувствовал, что от ответа ее ничего не зависит, потому что правды она не скажет.

— Мы с ней были не так уж близки, почему она и в первый раз исчезла, ничего мне не сказав.

— Вот как? — произнес Фалькон, и взгляды их скрестились. — И что же вы сделали, когда ваша сестра сбежала во второй раз?

— Окончила курс в Школе изящных искусств, сдала квартиру, которую мы с сестрой унаследовали после смерти матери.

— Это та самая квартира, где вы и сейчас живете, на улице Иньеста?

— Да. — Она кивнула. — И отправилась в Африку. В Мали, Нигер, Нигерию, Камерун и Конго, пока там не стало слишком уж опасно. Потом был Мозамбик.

— Ну а туареги? Вы ведь некоторое время и среди них жили.

Молчание, пока Мариса переваривала свидетельство, что некоторые вещи инспектор узнал не от нее.

— Если вам и без того все известно, господин старший инспектор, то зачем было тревожить меня?

— Пусть так, но всегда хочется все расставить по полочкам.

— Я согласилась поговорить с вами о моей сестре.

— С которой вы не так уж близки.

— Но в процессе разговора круг ваших интересов, похоже, расширился и вы стали злоупотреблять моим рабочим временем.

— А потом был еще и Нью-Йорк, не так ли?

Она невнятно буркнула что-то утвердительное и пыхнула сигарой, вновь раскуривая ее.

— Это вам Эстебан сообщил, да?

— Почему вы догадались?

— Я соврала ему насчет Нью-Йорка, — сказала она. — Я посмотрела картину о художнике с Ником Нольте и примерила на себя роль его ученицы и подмастерья. Ни в каком Нью-Йорке я не была.

— Вы врали ему и в других случаях?

— Наверно. Я выдумала образ и подстраивалась под него.

— Образ?

— Такой, какими большинство моих мужчин представляют женщин.

— Старшему инспектору Зоррите вы сознались, что Кальдерон — ваш любовник.

— Он и был тогда им… как и сейчас, хотя тюрьма, конечно, сохранению отношений не способствует, — сказала она. — Мне жаль, что он убил свою жену. Он был всегда таким сдержанным, знаете ли, при всей своей севильской страстности умел держать себя в узде. Ведь он юрист и юрист до мозга костей…

— Так вы полагаете, что убийца он?

— Что полагаю я — не важно. Важно то, что полагает старший инспектор Зоррита, — сказала она. Внезапно в мозгу у нее словно что-то щелкнуло: — Да, конечно, теперь до меня дошло! Ведь Эстебан убил вашу бывшую жену! Интересно получается.

— Интересно?

— Непонятно только, что привело вас сюда, ко мне, — сказала она, пыхтя сигарой и меряя его взглядом, словно впервые.

— А во второй раз ваша сестра тоже сбежала с парнем?

— Где Маргарита, там всегда замешаны мужчины.

— Она хорошенькая, да?

— Но и не только это.

— Сексуальна?

— Не совсем то слово, — сказала Мариса и, пройдя к небольшому бюро и выдвинув ящик, похлопала ладонью по лежащей там сверху пачке фотографий, словно собираясь поделиться с ним, вернее, притвориться, что делится и проявляет откровенность. — Взгляните-ка. Эти снимки я сделала за три недели до ее восемнадцатилетия.

Фалькон проглядывал снимки, и в сердце его поселялась грусть. При всей своей дерзкой обнаженности фигура девушки и ее позы не казались сексуальными. Даже лежа с раскинутыми ногами, она производила впечатление невинности, влекущей увидевших ее мужчин эту невинность осквернить. Для этого Мариса и сделала эти снимки, которые никто другой сделать и не мог. Даже в самых вызывающих порнографических позах Маргарита на снимках сохраняла какую-то детскую чистоту, и именно эта чистота пробуждала в мужчинах зверя, звериная природа их поднимала голову и, встряхнувшись и оправив мохнатую шкуру, начинала свой дикарский танец.

— Для севильца вы не слишком-то велеречивы, господин старший инспектор.

— Что тут скажешь? — отвечал он, откладывая в сторону снимки, просмотренные им лишь наполовину. Он разгадал намерение женщины, и оно ему не понравилось. — Соответствующее впечатление они производят.

— Я первому вам их показываю.

— Хотелось бы увидеть фотографию Маргариты в одежде, — сказал он, — с тем, чтобы можно было начать ее поиск.

— Она не пропала, — возразила Мариса. — И искать ее вовсе не надо.

— Однако я уверен, что вам хотелось бы что-то о ней знать. Ведь правда же?

Мариса вновь передернула плечами, словно бы смущенно, и передала ему поясную фотографию Маргариты.

— Вы часто рылись в карманах у Эстебана, — сказал Фалькон, беря у нее из рук фото. — Зачем вы это делали? То есть я понимаю, что вы художник, об этом свидетельствуют ваши работы, а значит, вы любопытны и жадны до деталей, но думаю, что детали эти не из тех, что можно обнаружить в мужских карманах.

— Моя мама тоже имела эту привычку — обыскивала отца, когда он заявлялся домой в семь утра. Ей надо было удостовериться в том, что она и без этого знала.

— Это ничего не объясняет, — сказал Фалькон. — Я понял бы, зачем Инес понадобилось бы его обыскивать, но вы? Что вы искали там, в его карманах? Вы же знали, что он женат и не очень счастлив в браке. Что же еще хотели вы узнать?

— Моя мать происходила из очень консервативной севильской семьи. Что это была за семья, видно по ее брату. А в сорок пять лет у нее завязались отношения с чернокожим, отплатившим ей тем, что трахал всех, на кого только падал глаз. И ее врожденный буржуазный инстинкт…

— Ее, но не ваш же! Она же вам не родная.

— Мы обожали ее.

— И это ваше единственное объяснение?

— Вы удивляете меня, старший инспектор!

— Ключи? — спросил он, прерывая этот ее неуместный всплеск подчеркнутого, с поднятыми бровями удивления.

— Что?

— Вы рыскали в поисках ключей.

— Это как раз то, что меня особенно удивляет, — сказала Мариса и, положив замусоленный сигарный окурок, выплюнула табачные крошки. — Зоррита объявил мне с некоторым даже торжеством, что сумел выстроить совершенно неопровержимое обвинение Эстебана в убийстве его жены, которая, кстати, была и вашей бывшей женой, и тут приходите вы и пытаетесь исподволь совершить подкоп, опровергнуть все им наработанное, а зачем вы это делаете, понять я не могу!

— Вы заимели ключ для того, чтобы самой проникнуть в квартиру, или же хотели сделать дубликат для передачи его кому-то другому?

— Знаете, инспектор, однажды я обнаружила у него презервативы, хотя со мной он ими никогда не пользовался, — сказала Мариса. — А после такой находки всякая женщина будет настороже и захочет проверить, не уменьшилось ли их количество.

— Я переговорил с начальником тюрьмы, и мы приостановили ваши с ним свидания.

— Почему?

— Я посчитал, что так будет лучше.

— Считайте как вам будет угодно.

Фалькон кивнул. Тут взгляд его упал на какой-то предмет под столом. Наклонившись, он подкатил предмет к себе. Это оказалась деревянная голова — окрашенная и отполированная. Он приблизил ее к свету. На него глядело чистое и бесхитростное лицо Маргариты. Глаза ее были закрыты. Фалькон провел пальцем по неровному краю, там, где в шею вгрызалась пила.

— Что оказалось не так? — спросил он.

— Художественное видение изменилось, — отвечала Мариса.

Фалькон направился к двери, поняв, что первая стадия работы завершена. Голову он передал Марисе.

— Слишком хороша? — осведомился он. — Или не в этом дело?

Мариса слушала его шаги на пожарной лестнице и глядела на вырезанное из дерева лицо сестры. Она гладила веки, нос, рот. Державшая голову рука подрагивала под тяжестью дерева. Она положила голову, взяла лежащий на рабочем столе мобильник и позвонила.

Визит копа доставил ей беспокойство и раздосадовал, но, как ни удивительно, сам этот человек антипатии к себе не вызвал и даже понравился. А мало кто из мужчин Марисе нравился, особенно из белых мужчин, а уж из полицейских — тем более.


Леонид Ревник неподвижно сидел за столом. Подручных своих он прогнал — позвать кого-нибудь, чтобы починили кондиционер. Ревник пил водку Лукьянова из оставшейся в холодильнике бутылки. Виктор Беленький так и не позвонил. Леонид твердил себе, что необходимо расслабиться, но бицепсы его и мускулы на груди под рубашкой оставались каменно-сжатыми. На столе зазвонил городской телефон. Леонид с подозрением покосился на аппарат: кто это в наши дни пользуется стационарным телефоном? Подняв трубку, он машинально отозвался на звонок по-русски. Ему ответил женский голос — тоже по-русски. Женщина спросила Василия Лукьянова.

— Кто это? — поинтересовался он, уловив чужеземный акцент.

— Меня зовут Мариса Морено. Я попробовала позвонить Василию по мобильнику, но он не отвечает. А этот номер он дал мне в качестве второго.

Это та кубинка. Сестра Риты.

— Василия здесь нет. Может быть, я могу помочь? Я его босс, — сказал Ревник. — Если хотите что-нибудь передать, то я передам.

— Он велел мне позвонить, если что-то пойдет не так.

— А что случилось?

— В мою мастерскую явился коп из отдела убийств, некий старший инспектор Фалькон, и начал расспрашивать меня о моей сестре Маргарите.

И вновь это имя, этот Фалькон.

— И что ему от нее надо?

— Он сказал, что хочет ее разыскать.

— И что сказали вы?

— Сказала, что искать ее нет необходимости.

— Хорошо, — сказал Ревник. — Еще кому-нибудь об этом сообщали?

— Я оставила сообщение на мобильнике Никиты.

— Соколова? — произнес он, едва сдерживая негодование от необходимости произносить еще одно ненавистное имя предателя.

— Да.

— Вы все сделали как надо, — сказал Ревник. — Все будет под контролем. Не волнуйтесь.

5

Улица Бустос-Тавера, Севилья, 15 сентября 2006 года, 15.50

Во всем мире только для двух людей Фалькон бросил бы все и помчался по первому их зову. Одной из них была Консуэло Хименес, а вторым — Якоб Диури. С тех самых пор как он четыре года назад отыскал Якоба, тот стал ему вместо младшего брата, которого у Фалькона никогда не было. Собственное непростое прошлое позволяло Якобу с полным пониманием относиться к запутанной семейной драме Фалькона, приведшей его в 2001 году к «полному психическому коллапсу». Тогда, по мере того как они раскрывали друг другу душу в беседах, Якоб все больше становился для Фалькона воплощением и синонимом здравомыслия. Теперь же, в траурные дни, последовавшие за севильским взрывом, Якоб превратился для него не просто в друга и брата. Он стал его доверенным лицом и агентом. Испанским спецслужбам НРЦ, так отчаянно нуждавшимся в своих людях в приграничных территориях арабских стран, стало известно об особой близости Фалькона с Якобом. Так как другие спецслужбы не смогли завербовать Якоба, НРЦ использовал Фалькона для вербовки Диури.

Вот почему, получив сообщение от Якоба Диури еще во дворе Марисы Морено, Фалькон, едва выйдя от нее, немедленно бросился на поиски телефона-автомата. Они не говорили друг с другом после краткого совместного пребывания в Эссувейре в прошлом месяце, а все их «общение» сводилось только к деловой информации, которой они обменивались по зашифрованному разведкой сайту. НРЦ настаивал на прекращении всех его контактов с Якобом с тех пор, как после взрыва в Севилье тот был успешно внедрен в так называемую Марокканскую исламскую боевую группу, она же МИБГ. Именно эта радикально настроенная группа хранила сотни килограммов высокоактивного гексагена в подвале мечети в жилом районе Севильи. Якоб помог обнаружить и утилизировать этот гексаген, и НРЦ беспокоила возможность раскрытия агента. В течение нескольких дней существовала реальная угроза его физического устранения в Париже. Но тревоги оказались напрасными: Якоб благополучно возвратился в Рабат, что не помешало НРЦ по-прежнему проявлять осторожность и разрешить общение с ним Фалькону лишь в августе во время двухнедельного отпуска Фалькона, оговоренному еще в апреле, за два месяца до внедрения Якоба в группировку.

Найти автомат оказалось непросто. Но в Эссувейре они договорились, что для частных звонков не будут пользоваться ни домашними телефонами, ни мобильниками.

— Я в Мадриде, — сказал Якоб голосом дрожащим от волнения.

— Ты, кажется, нервничаешь.

— Нам надо встретиться.

— Когда?

— Сейчас же… как можно скорее. Я не мог предупредить тебя раньше, потому что… ну, ты знаешь почему.

— Я не уверен, что смогу выбраться отсюда так скоропалительно.

— Если я попросил тебя об этом, Хавьер, то будь уверен, что причина серьезная. Дело запутанное и важное. Крайне важное. Важнее которого сейчас ничего нет.

— Служебное?

— И служебное, и личное.

На вечер у Фалькона было запланировано другое личное дело. Он намеревался поужинать с Консуэло. Только он и она, в интимной обстановке. Очередная веха в их постепенном сближении.

— Ты имеешь в виду сегодняшний вечер?

— И даже раньше.

— Выходит, я должен постараться успеть на ближайший поезд.

— Это было бы самое лучшее. Дело того стоит.

— Но мне нужно придумать какой-нибудь правдоподобный предлог для…

— Ты занимаешься расследованием международного заговора. Можно найти сотни предлогов для поездки в Мадрид. Когда будешь знать, каким поездом едешь, позвони. Я сообщу, где буду находиться. И еще… Хавьер, не говори никому, что встретишься со мной.

Удивительно, что даже по прошествии длительного времени он сталкивается с ситуациями, когда так и тянет закурить. Он поехал на вокзал Санта-Хуста, по дороге попал в пробку и, позвонив старшему инспектору Луису Зоррите, сказал, что ему нужно встретиться с ним по поводу показаний Марисы Морено. Найдется ли у инспектора время сегодня вечером? Зоррита был удивлен такой просьбой — ведь дело считалось закрытым. Фалькон пояснил, что попутно хочет обсудить с ним кое-что еще. Они назначили встречу как можно ближе к семи часам вечера.

Мысленно прокручивая свой разговор с Якобом и вспоминая его слова насчет «служебного» и в то же время «личного» дела, Фалькон внезапно заподозрил в этом некий намек на гомосексуальные связи Якоба, не мешавшие тому, однако, быть счастливо женатым и иметь двух детей. При этом у Якоба существовала своя тайная жизнь, для радикальных исламистов МИБГ совершенно неприемлемая.

Пробка рассосалась, машина Фалькона двинулась вперед, и он позвонил своему напарнику Луису Рамиресу, обычная сварливость которого сейчас, после просмотра дисков из кейса Василия Лукьянова, уступила место забавной смеси возмущения и восторга. Рамирес находился под впечатлением.

— Ты не поверишь, — сказал он. — Член городского совета трахает двух девок одновременно! Застройщик имеет малолетку сзади! А строительный подрядчик нюхает кокаин, рассыпанный на сиськах негритянки! И это еще не все! Если это распространится в Сети, Коста-дель-Соль просто ахнет!

— Постарайся не допустить распространения. Инструкцию ты знаешь. Просмотр только на одном компьютере в нашем отделе.

— Успокойся, Хавьер. Все находится под контролем.

— Сегодня я уже не вернусь, — сказал Фалькон. — А завтра утром увидимся.

— Эльвира отбыл. Все тихо-спокойно. Утром я буду, а сейчас, конечно, останусь, если хочешь, но, признаться, я хотел бы уйти.

— Ладно, посмотрим, — сказал Фалькон. — Надеюсь, ты сможешь насладиться уик-эндом.

— Погоди-ка, этот парень из ОБОП, Висенте Кортес, заходил — искал тебя. Хотел доложить о русском, найденном в горном лесу, что за Сан-Педро-де-Алькантарой, с девятимиллиметровой пулей в затылке. Парня зовут Алексей и как-то там еще по-русски. Дружок того самого, что был найден на автостраде проткнутым железякой. Это важно?

— Скорее для Кортеса, чем для меня, — сказал Фалькон и дал отбой.

На вокзале Санта-Хуста Фалькон выяснил, что ближайший AVE, скоростной поезд до Мадрида, отправляется в 16.30, а значит, на встречу со старшим инспектором Зорритой он успевает. Якобу он позвонил из автомата на станции, все время прикидывая, в котором часу сможет вернуться в Севилью и состоится ли все-таки его ужин с Консуэло. Такой желанный, такой необходимый. При всей неспешности развития их отношений.

— Повидайся с Зорритой, — сказал ему Якоб. — А куда тебе ехать потом — скажу.

Фалькон съел что-то невыразительное, выпил пива, заглотал чашечку кофе и сел в поезд. Хотел вздремнуть, но мешали мысли. Женщина напротив говорила по мобильнику с дочерью. Женщина эта собиралась вторично замуж, и дочь ее не одобряла. Непростая жизнь. Непростые судьбы и сложности, нарастающие, как снежный ком, с каждой минутой.

Позвонил начальник тюрьмы — сказать, что Эстебан Кальдерон попросил консультации психолога.

Поезд мчался по бурым, с квадратиками выжженных полей, равнинам Северной Андалузии. Когда же, в конце концов, прольются дожди?

— Но тюремного психолога он не хочет, — объяснил начальник. — Толкует о какой-то женщине, которую якобы знаете вы. Фамилию ее он забыл.

— Алисия Агуадо, — сказал Фалькон.

— Вы ведь делом сеньора Кальдерона не занимаетесь, правда?

— Правда, но вечером я встречусь с человеком, который его ведет. Я непременно скажу ему это, и он с вами свяжется.

Он нажал кнопку отбоя. Женщина напротив тоже окончила беседу с дочерью и вертела мобильник на столике, тыча в него длинным, покрытым ярким лаком ногтем. Она вскинула глаза на Фалькона. Такие женщины всегда чувствуют обращенные на них взгляды. Опасная женщина, береги бог от таких. Беспокойство ее дочери оправданно.

Встал он, когда еще не было трех часов, а сна сейчас — ни в одном глазу. На женщину напротив он теперь не смотрел, но забыться сном все равно не мог. Мысли путались в какой-то полудреме. Он беспокоился, что не удастся вечером повидать Консуэло, и она беспрестанно возникала в его воображении. Познакомились они пять лет назад, когда Консуэло была главной подозреваемой в деле об убийстве ее мужа, владельца ресторана Рауля Хименеса. Потом, год спустя, они встретились вновь, и завязалась легкая интрижка. Фалькон был очень раздосадован, когда Консуэло вдруг прервала все отношения, но, как недавно выяснилось, у нее были в тот момент свои проблемы, которые и привели ее в кабинет психолога, слепой Алисии Агуадо. В последние три месяца они пытаются начать все по новой. Фалькон видит, что Консуэло взбодрилась и повеселела, но впустить его в свою жизнь она не спешит: видятся они только в выходные и часто в присутствии родных Консуэло, ее сестры и детей. С этим он смирился: ничего не поделаешь, работа требует жертв. В свою очередь, и Консуэло была очень занята расширением ресторанного бизнеса, унаследованного ею от Рауля Хименеса. Фалькону нравилось то чувство сопричастности, которое он испытывал, сидя за столом в кругу ее семьи. Конечно, он не возражал бы, если б секса в их отношениях было побольше, но еда всегда была отменной, а оставшись наконец наедине, они брали реванш.

Мысли о Консуэло постоянно мешались в его голове с мыслями о Якобе. Он сознавал их как нечто единое, связанное нерасторжимыми узами. Одно неизменно приводило на память другое.

Впервые Фалькон и Консуэло сошлись, увлеченные задачей помочь младшему сыну Рауля от первого брака. Этот мальчик, которого звали Артуро, в середине 60-х пропал и так и не вернулся. Как выяснилось, он был похищен марокканским бизнесменом с целью отомстить Раулю Хименесу, от которого забеременела двенадцатилетняя дочь бизнесмена, что не помешало папаше бросить свою любовницу и бежать от нее обратно в Испанию. После разрыва с Консуэло Фалькон продолжал поиски Артуро, думая этим заставить ее вернуться. План его не сработал, но, так или иначе, ему удалось узнать, что марокканец воспитал Артуро как родного сына вместе с собственными сыновьями и что мальчику было дано новое имя Якоб Диури.

Непростое прошлое обоих — Фалькона, воспитанного испанцем Франсиско Фальконом, но рожденного от марокканского художника, и Якоба, испанца по происхождению, но выросшего в марокканском Рабате в семье похитителя, — явилось причудливым основанием их пылкой дружбы. Сейчас же, кажется, впервые и благодаря глубокому внутреннему смятению, которое он ощущал в последнее время в результате всех пережитых им необычных перипетий, Фалькон задался вопросом: что сталось с ребенком двенадцатилетней девочки, которую обрюхатил Хименес? Надо будет расспросить Якоба.

Вибрация мобильника на груди заставила его вздрогнуть и, оторвавшись от размышлений, вернуться к действительности — к мелькавшим за окном пыльным просторам полей. Звонил его служебный мобильник, и он ответил, не проверив номер на дисплее.

— Слушай, старший инспектор Хавьер Фалькон, не суй нос в то, что тебя не касается!

— Кто это?

— Я сказал, и ты все слышал.

Телефон вырубился. Он проверил номер. Не высветился. Он закрыл телефон и убрал его. Женщина напротив опять глядела на него. И те, через проход, тоже, видать, наблюдают. Нет, это паранойя, ужасный прилипчивый недуг опять захватил его в свои тиски. Голос в мобильнике. Чувствовался ли в нем акцент? А как они узнали его служебный номер? Он ощущал беспокойство, но в то же время неприятное щемящее чувство где-то между лопатками ослабело, отпустило его, сменившись уверенностью в том, что, надавив на Марису Морено, он ступил на правильный путь. Раньше он с трудом выискивал то, что может предъявить Зоррите, так как не желал сердить его ссылками на малозаметные, тонкие, как волосок, трещинки в прочной броне выстроенного им обвинения. Теперь же его доводы оформились и упрочились.

Поезд въехал под своды вокзала Аточа. Фалькон уже несколько лет не приезжал в Мадрид поездом и потому остановился в главном зале, возле памятной плиты жертвам теракта 11 марта 2004 года.

Он все еще стоял там, глядя на цветы и свечи, когда рядом с ним оказалась та женщина из поезда. Это уж слишком, подумал он.

— Простите меня, — сказала она, — но теперь я знаю, кто вы. Вы Хавьер Фалькон, ведь правда? Разрешите пожать вам руку и выразить свое восхищение за те слова, что вы сказали по телевизору, о том, что ответственные за взрыв в Севилье будут пойманы. Сейчас, увидев вас воочию, я понимаю, что от своих слов вы не отступитесь и нас не предадите.

Он протянул ей руку, взволнованный, почти смущенный, и поблагодарил. Она улыбнулась и быстро шмыгнула куда-то в сторону, в то время как он нащупал у себя в руке какую-то скомканную бумажку. Не уверенный в том, откуда взялась бумажка, он тем не менее из осторожности сделал вид, что ничего не заметил. Выйдя из здания вокзала, он взял такси и поехал в управление полиции. В скомканной бумажке значился адрес — квартал Ла-Латина, возле Пласа-де-ла-Паха, и указание входить со стороны гаража.


Старший инспектор Луис Зоррита пригласил его в свой кабинет. На инспекторе был синий костюм с белой рубашкой и красным галстуком, наряд, который, не считая красного галстука, призван был изображать повседневную рабочую одежду. Черные волосы инспектора были прядями зачесаны назад и открывали лоб с тремя бороздами морщин, сходившихся у переносицы. При виде инспектора Фалькон подумал, что так может выглядеть только полицейский — тертый, опытный и неизменно решительный. Пристальный взгляд и рукопожатие его исключали всякую возможность принадлежности их лицу гражданскому и убеждали в том, что человек этот все видел и все постиг и взглядами своими, и воспитанием воплощает совершенное здравомыслие.

— У вас усталый вид, Хавьер, — сказал инспектор, опускаясь обратно в кресло. — Замучились?

Оба глянули в окно — на яркий, залитый солнцем мир, кипучая жизнь которого не давала им ни минуты передышки. Фалькон перевел взгляд обратно на письменный стол инспектора, где заметил фотографию Зорриты с женой и тремя детьми.

— Я не хотел обсуждать это по телефону, — сказал Фалькон, — питая огромное уважение к проделанной вами в последнее время и в таких непростых условиях работе.

— Что же вы обнаружили? — спросил Зоррита, прерывая поток вступительных слов в нетерпеливом желании узнать что-то, что он, возможно, упустил.

— Пока что… ничего.

Зоррита откинулся в кресле и сцепил руки на твердом и совершенно плоском животе. Он приободрился, уверившись, что не услышит ничего, что можно было бы счесть его недоработкой.

— И конечная моя цель — вовсе не помочь сорваться с крючка истязателю и возможному убийце моей бывшей жены, — сказал Фалькон.

— Это настоящий cabron, мерзавец, — сказал Зоррита, и лицо его, выглянувшее из-за рамки семейного фото, сморщилось в гримасе отвращения. — Гнусный, самонадеянный мерзавец!

— Он и сам начинает это сознавать, — заметил Фалькон.

— Не поверю, пока не увижу собственными глазами, — сказал Зоррита — человек прямой и бесхитростный, не знавший за всю свою супружескую жизнь иных женщин, кроме собственной жены.

— Начальник тюрьмы только что позвонил мне с известием, что Кальдерон попросил о встрече с психологом.

— Сколько бы он ни болтал, сколько бы ни ссылался на комплексы, полученные в детские годы, сколько бы ни лил слез и ни укрывался за «чувствами», это не меняет того факта, что он бил жену, а потом расправился с ней, и, дай этому подлому негодяю еще хоть полшанса, все может повториться сначала, как это и бывает с подлыми негодяями.

— Но поговорить с вами я приехал не об этом, — сказал Фалькон, чувствуя, что гнев Зорриты, так долго в нем копившийся, грозит не иссякнуть в течение продолжительного времени. — Вы не против, если я изложу вам суть проблемы, меня занимающей? Что-то в ней вам известно, а что-то, возможно, будет для вас новостью.

— Валяйте, — сказал Зоррита, все еще запальчиво.

— Как вы знаете, взрыв в детском саду и в жилом комплексе, произошедший в Севилье три месяца назад, шестого июня, был вызван детонацией ста килограммов гексагена. Это взрывчатое вещество группа марокканских террористов поместила в подвал здания, переоборудованный в мечеть. Само взрывное устройство было сделано из динамита «Гома-2 ЭКО», того же самого, что был использован и в мадридском взрыве одиннадцатого марта две тысячи четвертого года. Перед взрывом мечеть осмотрели двое мужчин, представившихся муниципальными инспекторами, которые, по нашим предположениям, и повредили предохранитель, чем вызвали замыкание. Мужчин этих не нашли, как не нашли и электриков, вызванных чинить проводку. Они сменили предохранитель, одновременно, как мы думаем, заложив бомбу.

Все это дало основание так называемому «католическому заговору» обвинить во всем исламских экстремистов, изобразив акцию как часть спланированной попытки вернуть Андалузию в лоно ислама. Заговорщики желали завоевать симпатии общественности и вызвать сочувствие избирателей к идеям правой партии «Фуэрса Андалусия», обеспечить ее слияние с правящей Народной партией и тем самым контроль заговорщиков над деятельностью парламента. Но интрига не удалась, а ее авторы и главные участники заговора — Сезар Бенито, председатель совета директоров «Горизонта», и Лукрецио Аренас, бывший исполнительный директор финансировавшего «Горизонт» «Банко омни», — через несколько дней после взрыва были убиты.

— Что скажете по поводу арабских визиток, найденных возле тел? — спросил Зоррита.

— Никто не считает, что убийство совершили радикалы-исламисты, — сказал Фалькон. — Похоже, что с людьми этими расправились их же товарищи.

— А кто именно — до сих пор неизвестно.

— Дойдем и до этого.

— Что думаете по поводу владельцев «Горизонта»? — задал вопрос Зоррита и поморщился, глядя в окно на лучи закатного солнца. — Средства массовой информации пытались сделать ответственными американских христиан-фундаменталистов.

— Владельцем «Горизонта» является американская корпорация, руководимая двумя новообращенными христианами Кортлендом Фалленбахом и Морганом Хэвиллендом. Но к ним не подкопаешься, настолько они далеко, а получить доступ в помещения «Ай-4-ай-ти» в Европе законным путем мы не можем.

— И поэтому довольствуемся тем, что рассматриваем под микроскопом личности и связи «столпов католицизма», как окрестила пресса Сезара Бенито и Лукрецио Аренаса.

— Рассмотрение это заняло и до сих пор занимает немало времени. Финансисты НРЦ занялись офшорами. Но Бенито и Аренас действовали через подставных лиц — держателей акций и незарегистрированные офшорные компании. Отыскать что-нибудь существенное за шесть месяцев, что нам остаются, было бы чистым везением и случайностью.

— Итак, вы в тупике, — заметил Зоррита, — и вся Испания в курсе ваших намерений.

— По-моему, намерения у меня ровно такие, какие надлежит иметь каждому полицейскому на моем месте, — сказал Фалькон. Он подался вперед, наклонившись над столом. — Я намереваюсь поймать тех, кто осматривал помещение мечети и подложил бомбу, а также тех, по чьему приказу это было сделано.

Зоррита поднял руку, делая знак Фалькону успокоиться и сесть. Потом кивнул:

— Да, но никого, кроме двух арестованных и связанных с ними двух главарей, которых, к несчастью, убрали, вам выявить пока не удалось, — сказал он. — Так каковы же будут ваши дальнейшие действия?

— Я решил очертить более широкий круг, изучая произошедшие недавно случаи насилия, — сказал Фалькон, — и посмотреть, не намечается ли тут связь с деятельностью заговорщиков, этих хитроумных Лукрецио Аренаса и Сезара Бенито.

— Судя по вашим словам, все новостные каналы, газеты и прочие средства массовой информации, помимо «АБС», трубят о «католическом заговоре». А что скажете о другой нашей излюбленной национальной идее — все вопиющие преступления считать «промыслом Божьим»? Не имеет ли этот «промысел Божий» своего подразделения боевиков-исполнителей?

Мужчины обменялись улыбками.

— Единственное, что мы знаем наверняка от задержанных подозреваемых и из прочих наших следственных мероприятий, — это то, что действовал Аренас отнюдь не из приверженности католицизму, — сказал Фалькон. — Нашим неуловимым мошенником двигали иные соображения и вера более искренняя и трепетная, идущая из самой глубины его существа.

— А сфера Сезара Бенито — строительный бизнес, — сказал Зоррита.

— Где всегда крутятся большие грязные деньги, которые легко можно спрятать в офшорах.

— Но выявить путь этих денег в офшорах вы не сумели, — сказал Зоррита.

— Однако ясно, что имело место их отмывание и что оба лица владеют крупной собственностью в Коста-дель-Соль.

— Русская мафия, — заметил Зоррита. — Я вполне отдаю себе отчет в том, что как только речь заходит об «отмывании денег» в связи с «Коста-дель-Соль», тут же, на уровне инстинкта, коленного рефлекса, возникает мысль о русской мафии, но после недавнего скандала в городском совете…

Фалькон кивнул.

— И вы думаете, проникнуть туда будет легче, чем в офшорные сделки?

— Давайте разберемся в том, что касается насильственных действий. — Фалькон предупреждающе поднял вверх указательный палец. — За короткий период, предшествующий взрыву шестого июня, произошло пять случаев того, что мы можем квалифицировать как проявление насилия. Первый случай — это убийство Татеба Хассани, ключевой фигуры в заговоре, так как именно он разрабатывал и формулировал по-арабски экстремистские планы по захвату Андалузии. Он был найден на севильской свалке отравленным и искалеченным в утро, когда произошел взрыв. Убит он был потому, что, во-первых, слишком много знал, во-вторых, был опасен для заговора и, в-третьих, личностью своей марал остальных участников. Вторым проявлением насилия был сам взрыв, задуманный как дискредитация мусульманских экстремистов, попытка направить против них гнев общества и тем самым набрать очки для партии «Фуэрса Андалусия» в гонке за партнерство с правящей Народной партией.

— Ну а третьим, видимо, должно считаться убийство Кальдероном его жены, — сказал Зоррита, — убийство, которое так сильно помешало расследованию севильского взрыва.

— Четвертым же и пятым проявлением насилия стали расправы над Лукрецио Аренасом и Сезаром Бенито, — сказал Фалькон. — Расправиться с ними стало необходимо, как только мы вышли на двух других участников заговора, потому что связь между ними была очевидна и выдать наемных непосредственных исполнителей для Аренаса и Бенито было лишь вопросом времени.

— Таким образом, мотив каждого преступления ясен.

— Кроме случая Кальдерона, — сказал Фалькон.

— Но он истязал жену, это совершенно очевидно, он сам не отрицает этого, — сказал Зоррита. — А если он ее не убивал, почему, обнаружив ее мертвой в квартире, он не вызвал полицию? Почему пытался утопить тело в реке?

— У него было серьезное помрачение рассудка.

— Ну да, рассказывайте!

— А с другой стороны, — сказал Фалькон, — что другое могло так сильно застопорить ход расследования севильского взрыва?

— Согласен. Потеря Кальдерона на этой стадии расследования была для вас губительна.

— Он делал все самым тонким образом, — продолжал Фалькон. — Направлял следствие. Брал на себя общение с прессой, с парнями из службы борьбы с терроризмом, с НРЦ, оберегая тем самым меня и моих подчиненных. Действуя так успешно и эффективно, выбрали бы вы этот момент, чтобы убивать жену?

— Но именно этот момент он выбрал, чтобы начать ее оскорблять и истязать.

— И это крайне важно.

— Почему?

— Потому что, по моему мнению, увидев Инес в Садах Мурильо, Мариса Морено каким-то образом поняла, что женщину эту оскорбляют и истязают, — сказал Фалькон. — Я недавно беседовал с ней, расспрашивал о ее семье, выведывал семейную историю. Родная мать Марисы «пропала без вести» на Кубе. О покойном отце она отзывалась довольно пренебрежительно. Как и Кальдерон, это был закоренелый бабник. Мариса скорее была привязана к мачехе, чем к нему.

— Для суда это все не доводы, Хавьер.

— Я знаю, и единственное, что я пытаюсь сделать, — это нащупать слабые места в доказательствах. И у меня лично сомнения вызывает лишь смерть Инес.

— А у меня лично никаких сомнений на этот счет нет.

— Сегодня же, уже через два часа после моей беседы с Марисой, мне позвонил какой-то аноним, чтобы посоветовать не совать нос в то, что меня не касается.

— Это не я звонил, — с самым серьезным видом заверил его Зоррита.

Они посмеялись.

— Ну а еще что сообщила вам Мариса? Должно же быть что-то еще.

— Я решил навестить ее, желая разворошить это осиное гнездо и посмотреть, что выйдет, — сказал Фалькон. — Единственное ценное сведение я почерпнул от одной из моих подчиненных, пытавшихся выяснить, не числится ли за ней что-нибудь неприглядное и вызывающее подозрение.

— Ни в одном преступлении Мариса не замешана. Это я знаю точно, — сказал Зоррита.

— Все, что сумела нарыть моя подчиненная, — это заявление Марисы об исчезновении ее сестры.

— Когда это было?

— Восемь лет назад.

— Вы, Хавьер, готовы схватиться за любую соломинку, ей-богу!

Фалькон хотел было поделиться с Зорритой тем, что узнал насчет деревянных скульптур Марисы, но, бросив взгляд на семейное фото на столе, передумал. Солидная уверенность собеседника заставляла Фалькона чувствовать себя слабым и уязвимым, но все же не могла побороть в нем искушения указать ему на некоторые обнаружившиеся им в ходе следствия несообразности.

— Мариса вовсе не дура, — сказал Фалькон. — Почему, презирая бабника-отца, она ощутила тягу к другому явному бабнику?

— Не думаю, что это первый случай в истории, — возразил несгибаемый Зоррита, ничуть не поколебленный в своих убеждениях и стойкий как скала.

— Ее сестра внезапно исчезла и вторично — правда, на этот раз она была уже совершеннолетней.

— Вот поэтому-то Мариса и не заявила в полицию.

— Но сестра — это ее единственная родственница. Отец, мать, мачеха — все они умерли. Единственный родной человек сбегает — как можно от этого отмахнуться?

— Можно, если тебе на нее наплевать, — сказал Зоррита.

— Но ей не наплевать! — воскликнул Фалькон.

— Из этого мало что следует, Хавьер.

— Понимаю, — сказал Фалькон. — Я только хотел спросить, не станете ли вы возражать, если я в этом немного покопаюсь.

— Копайтесь сколько влезет, Хавьер. Только не надо слишком уж увлекаться, а то недолго и до Южной Америки дорыть и вынырнуть где-нибудь в Буэнос-Айресе!

6

Квартал Ла-Латина, Мадрид, пятница, 15 сентября 2006 года, 19.45

Был ранний вечер, и солнце светило ярко, хотя уже и клонилось к горизонту, отчего в узкие, как ущелья, улочки Мадрида вползали сумерки. Фалькон сидел на заднем сиденье патрульной машины, которую вызвал ему Зоррита. По выходе из управления полиции Фалькон почувствовал усталость и сейчас ехал развалясь, чуть ли не лежа поперек кресла. Водитель поглядывал на него краем глаза, и Фалькон велел ему следить за дорогой.

Водитель сбросил его возле Оперы, и до Ла-Латины Фалькон проехал одну остановку на метро. В вагоне он зорко следил за пассажирами. Он был раздосадован явным пренебрежением, какое выказал Зоррита к его теории, касающейся Марисы Морено. Может, у него, Фалькона, мозги зашкаливают? Может, то, что в три часа утра кажется вероятным, в десять обнаруживает свою смехотворность? И надо ли ему на самом деле так осторожничать в преддверии встречи с Якобом? Вправду ли за ним следят сейчас из-за каждого угла? Когда разум твой, как уже было доказано, не отличается устойчивостью, все может вызывать сомнения, и не только у других.

В гараж жилого массива на улице Альфонсо VI въехала машина, и Фалькон прошмыгнул за ней в ворота, прежде чем они успели закрыться. Он прошел по темному коридору, потом поднялся на лифте на третий этаж и, выйдя в гулкую пустоту лестничной площадки, позвонил и стал ждать. Он почувствовал, что с другой стороны двери к глазку приник чей-то глаз. Дверь щелкнула открываясь. Якоб кивком пригласил его войти. В ходе обычного обмена приветствиями Фалькон осведомился о здоровье жены Якоба Юсры и двух его детей — Абдуллы и Лейлы. Поблагодарив, Якоб сказал, что все в порядке, но ответ прозвучал как-то сдержанно.

Центр гостиной занимала пепельница с прислоненной к ее краю дымящейся сигаретой без фильтра. Шторы на окнах были задернуты. В углу горела одна-единственная лампа. На Якобе были линялые джинсы и белая рубашка навыпуск. Он был босиком, а голову его вместо длинных волос прикрывал короткий ежик отросшей щетины, который он то и дело теребил ладонью, словно с непривычки. Теперь борода его и волосы были одинаковой длины, а глаза казались темнее и глубже посаженными, словно осторожность заставила его запрятать их в место понадежнее. Сидя на диване с поставленной под бок пепельницей, он жадно курил, и губы его подергивались заметнее, чем обычно.

— Я приготовил чай, — сказал он. — Ты же любитель чая, ведь правда?

— Ты всегда задаешь мне этот вопрос, — сказал Фалькон, — хотя и знаешь, что чай я люблю.

— Здесь душно, прости, — сказал Якоб. — Включать кондиционер я боюсь. Делаю вид, что никого здесь нет. Прячусь.

— От кого?

— От всех. От наших и ваших. От мира. — И после паузы добавил: — И возможно, от себя самого.

Налил чаю, встал и забегал по комнате, словно в попытке успокоиться.

— Значит, о нашей встрече никому не известно, — сказал Фалькон, поощряя Якоба к откровенности.

— Кроме нас двоих, — ответил Якоб. — Ты единственный, кому я могу довериться. С кем могу говорить. Только в тебе я могу быть уверен, так как знаю, что ты не употребишь случившееся со мной мне во зло.

— Ты нервничаешь. Это видно.

— Нервничаю. — Якоб кивнул. — Вот за что я люблю тебя, Хавьер, так это за то, что ты умеешь меня успокоить. Я не просто нервничаю. Я испытываю параноидальный страх. Настоящая паранойя, черт ее возьми!

Последние слова он сопроводил яростным взмахом руки. Фалькон силился вспомнить, приходилось ли ему когда-нибудь слышать из уст Якоба ругань.

Якоб принялся расписывать все ухищрения, на которые вынужден был пойти, чтобы проникнуть незамеченным в эту квартиру.

— Ты ведь тоже действовал с осторожностью, правда, Хавьер? — спросил он под конец.

В ответ Фалькон в подробностях описал, как добирался до места, чем несколько успокоил Якоба. Слушая его, Якоб, не переставая, грыз ноготь. Потом закурил новую сигарету, отхлебнул чаю, оказавшегося чересчур горячим, сел обратно на диван и вновь вскочил.

— В последний раз ты так нервничал после тех четырех дней в Париже, — сказал Фалькон. — Но все обошлось. И ты продолжил работу.

— Нет, «крыша» моя в порядке, — быстро прервал его Якоб. — Проблема не в этом. Но они нашли способ держать меня на мушке.

— На мушке? — переспросил Фалькон. — В смысле — не дать тебе вильнуть в сторону? Значит ли это, что ты попал у них под подозрение?

— «Подозрение» — это, может быть, слишком громко сказано. — Якоб почесал подмышку и взмахнул в воздухе сигаретой. — Они меня любят. Я им нужен. Но быть во мне уверенными они, по понятным причинам, не могут. Немарокканская часть моего сознания вызывает их беспокойство.

— Мы андалузцы, Якоб, у нас общие берберские корни.

— Проблему они видят в некоторой сомнительности моих взглядов. Я не во всем последовательный марокканец, — сказал Якоб. — И это их смущает.

Фалькон выжидал. Простой европеец на его месте спросил бы: «Это связано с твоим гомосексуализмом?» Но Фалькону было свойственно, хоть и по-другому, то же самое, что смущало радикалов из МИБГ в Якобе: Фалькон мыслил не совсем так, как было свойственно европейцам. Его манера вести беседу имела характерные марокканские особенности. Поэтому вопросы в лоб тут исключались.

— В пятницу, еще до дневного намаза, — сказал Якоб, — меня навестил мой сын Абдулла. Я был один в кабинете. Он прикрыл дверь и, подойдя к столу, сказал: «Я сообщу тебе сейчас кое-что, чему ты будешь очень рад и почувствуешь гордость за меня». Я не знал, что и подумать. Мальчишке только-только исполнилось восемнадцать. О девушках, насколько мне помнилось, он никогда не заговаривал. И если он имел в виду это, то начинать разговор надо было иначе. Я встал, показывая, что готов выслушать важное известие. Обойдя стол кругом, он приблизился ко мне и, сказав, что стал моджахедом, обнял меня как товарища по оружию.

— Его завербовали в МИБГ? — воскликнул Фалькон, пулей вылетая из кресла.

Якоб кивнул и, глубоко затянувшись сигаретой, развел руками в беспомощном жесте.

— Сразу же после пятничного намаза он отбыл, чтобы продолжать обучение.

— Продолжать?

— Именно, — подтвердил Якоб. — Мальчик мне лгал. За последние два месяца он уже четыре раза уезжал на выходные. Я считал, что он ездит к друзьям в Касабланку, а оказывается, он был за городом на учениях.

— Каким же образом он был завербован?

Якоб пожал плечами и покачал головой. Фалькон подумал, что правды он все равно не узнает.

— Он занимался вместе со мной делами фабрики, но лишь временно, до конца месяца, когда должен был поступать в университет. Мы посещали мечеть в Сале. Ее посещают разные… типы. Мне казалось, что Абдулла их сторонится, но я ошибался.

— Ты с кем-нибудь это обсуждал?

— Не считая домашних, ты первый, с кем я поделился.

— Ну а с членами МИБГ?

— Наш командир сейчас в отпуске. Но даже будучи на месте, он не так легко идет на контакт. Я лишь передал ему благодарность через третье лицо.

— Благодарность?

— Ну а что мне оставалось? Я же должен быть счастлив и горд! — Якоб сердито плюхнулся на диван и закрыл лицо руками. Послышались сдавленные всхлипы.

— И ты полагаешь, что все это проделано, чтобы держать тебя на мушке, под контролем, и успокоиться на твой счет?

— Лишь самый оголтелый радикал способен радоваться тому, что сын его стал моджахедом, то есть потенциальным террористом-смертником. Все эти передачи по английскому и французскому телевидению насчет великой чести, рая и семидесяти двух девственниц — все это бредни, чушь собачья. Возможно, в Газе, Ираке или там Афганистане так и думают, но в Рабате таких сумасшедших нет, по крайней мере в моем окружении.

— Давай-ка поразмыслим, — сказал Фалькон. — Чего они пытаются добиться таким манером? Если «держать тебя на мушке», то…

— Им хочется проникнуть в мой дом, в мою семью. — Якоб тронул свой висок. — И в мое сознание!

— Не уверенные в том, что контролируют тебя, они вознамерились контролировать твоих близких?

— Во мне они особо заинтересованы потому, что видят во мне человека, способного с одинаковой легкостью, непринужденностью и «убедительностью» вращаться и действовать в обоих мирах: исламском и мире неверных, восточном и западном. Не скажу, что им это нравится. То, что моя шестнадцатилетняя дочь Лейла появляется на пляже в купальнике, им нравиться не может.

— Они что, и на пляже за тобой следили?

— Летом в Эссувейре, Хавьер, они следили за нами, — сказал Якоб. — Абдулла бросил увлекаться этой своей музыкой, чему поначалу я был несказанно рад, теперь же я только и желаю, чтобы он вернулся к обычным увлечениям молодежи. Можешь себе представить, он стал читать Коран, забросил компьютерные игры. Я глянул в его программы — а там сайты исламистов, палестинских политиков — хамас против фатх, «Мусульманское братство» и так далее.

— Чье же это влияние?

Новое пожатие плечами.

«Знает ли он? Почему не говорит? — думал Фалькон. — Может быть, это кто-нибудь из близких ему людей? Из многочисленной его родни? Когда Якоба вербовали, он сказал, что родственника он не выдаст никогда».

— Они умеют оказывать влияние, втираться в доверие, — сказал Якоб. — И знаешь, до прошлой пятницы, когда Абдулла пришел ко мне со своей новостью, я не считал, что это так уж плохо. Подросткам полезно иметь в жизни что-то серьезное, не одними же жестокими видеоиграми пробавляться или хип-хопом… но увлечься идеями моджахедов…

— Я понимаю твое волнение, — сказал Фалькон. — Но если, как ты утверждаешь, все это задумано как попытка держать тебя на мушке, то непосредственной угрозы сейчас нет. В нашем распоряжении имеется некоторое время.

— У меня отнимают сына, — сказал Якоб. Прикрыв глаза рукой, он опять всхлипнул, после чего метнул сердитый взгляд на Фалькона. — Он находится в одном из их лагерей «24/7» — так этот лагерь называется. В свободное от бега по пересеченной местности и изучения приемов рукопашного боя время они учатся владению оружием и изготовлению бомб. А пройдя полный курс таких наук, они получают еще и идейную закалку — осваивают радикальный ислам. Я не знаю, кто вернется ко мне после всего этого, но то, что это будет уже не мой Абдулла, — я уверен. Это будет их Абдулла. И как мне жить после этого? Что мне прикажешь делать? Шпионить за собственным сыном?

Безвыходное положение, в котором очутился Якоб, глубоко потрясло Фалькона. За три месяца до этого он сам поручил ему сделать решительный шаг, вступив в сообщество радикалов, и был удивлен тому, как гладко это прошло и с какой быстротой Якоб смог укорениться в МИБГ. По-видимому, он оказался там очень нужен. И вот теперь радикалы, перейдя к оборонительным действиям, обложили не только Якоба, но и его семью. И что самое плохое — обоим оттуда не вырваться. Радикальный исламизм — это не та идеология, которую легко отринуть. Попавшему в их сообщество, узнавшему их секреты пути назад нет. Тебя не выпустят. Каким бы невероятным ни казалось подобное сопоставление Фалькону, но это все равно что быть членом мафии.

— Не надо ничего говорить, Хавьер. Что тут скажешь? Мне просто требовалось с кем-то поделиться, а кроме тебя, у меня никого нет.

— Не хочешь, чтобы я рассказал все Пабло из Национального разведцентра?

— Пабло? А куда делся Хуан? — спросил Якоб. — Такой опытный парень, ветеран…

— Хуана досрочно отправили в отставку на той неделе, — сказал Фалькон. — Он прошляпил Марису, и работа его на севильском взрыве тоже признана неудовлетворительной. Пабло — человек стоящий: сорок два года, имеется опыт в Северной Африке. Верный боец.

— Нет, Хавьер, не надо говорить никому, — сказал Якоб с резким, как удар ножа, взмахом руки. — Стоит сказать — и они за это уцепятся. Так у них мозги устроены, у спецслужб: за ним есть грех — давай-ка этим воспользуемся! А вот ты не воспользуешься, я это знаю. Почему всегда и выделял тебя из числа прочих. Ты единственный, кто по-настоящему понимает и всегда будет понимать меня и мое положение.

Внутри у Фалькона что-то судорожно сжалось, словно он по-новому стал ощущать груз ответственности. Словно в и без того неподъемный рюкзак подсыпали камней. К ответственности прибавился еще и страх. Теперь ему одному предстоит решать, можно ли доверять Якобу или нельзя. В выборе между собственным сыном и анонимными испанскими разведывательными службами Якоб несомненно примет сторону сына. Он оговорил это с самого начала, и НРЦ принял это как условие.

— Чем я могу облегчить твое положение? — спросил Фалькон.

— Ты настоящий друг, Хавьер. Единственный настоящий друг, который у меня есть, — ответил Якоб. — И только ты можешь помочь мне с моим планом спасения сына.

— Сомневаюсь, чтобы он смог уйти от моджахедов, особенно после того как побывал в одном из их лагерей.

— Мне кажется, единственный способ — это арестовать его перед выполнением задания, — сказал Якоб.

— Узнать о подобном было бы чрезвычайным везением для каждого, кто не является непосредственным участником заговора.

— Вот с этим как раз все обстоит благополучно, Хавьер. А успех будет зависеть от того, насколько ценной для них окажется моя жизнь.

Некоторое время Фалькон и Якоб молча глядели друг на друга, дымок, медленно струясь между пальцев Якоба, поднимался вверх, расплываясь, как облачко, вокруг бритой его головы.

— Так что же? — спросил Якоб.

— Не могу поверить словам, которые ты только что произнес.

— Мы были наивными, Хавьер. Мы были дурацкими идеалистами. И не случайно, что вербовать меня поручили именно тебе. Во всех этих службах имеются люди, умеющие оценивать наличие у человека тех или иных качеств — сильных сторон или определенных слабостей, — нужных для выполнения той или иной задачи. Я не пытаюсь определить, хорошо ли ты умеешь манипулировать людьми и оказывать на них давление, но в том, что в определенных обстоятельствах ты способен насильственным путем вырвать у человека ту или иную информацию или же…

— Или же проявить изворотливость и гибкость, необходимую для достижения соответствующего результата, — подсказал Фалькон.

— НРЦ ты нужен. Они знают твою биографию, знают, что, в отличие от большинства людей, ты сумел преодолеть зашоренность и ограниченность взглядов, что мыслишь ты шире. Тебя так воспитали. А ты воспитал меня, передав это качество мне. Мы понятия не имели о том, с какими людьми нам придется общаться. Наверное, мы воображали их своим подобием и думали проникнуть в их мир, не порывая с миром обыденным, не меняя коренным образом своей жизни. А что получается? Мы оказались среди беспощадных фанатиков, загоняющих нас в угол, насилием заставляющих нас повиноваться, а откажешься, тогда…

Фалькон окинул взглядом сгустившийся сумрак комнаты. Вся эта встреча — в тайном мадридском убежище, весь этот разговор, обсуждение неведомых опасностей, грозящих вот-вот погрузить в страшную пучину, показались ему настолько нереальными, что ему мучительно захотелось одним движением выпрыгнуть на поверхность, но как ныряльщик, преследуемый стаей акул, все же помнит об опасности кессонной болезни, так и он чувствовал необходимость помедлить и не действовать слишком резко и импульсивно.

— Ты намекаешь, что предоставишь нам информацию о готовящемся террористическом акте и тем самым позволишь заблаговременно задержать группу Абдуллы, арестовать и…

— Что неизбежно явится моим крахом как члена МИБГ, и я буду немедленно убит.

— Нет, — отрезал Фалькон.

— Да, — сказал Якоб. — Другого пути нет.

— Но ты же понимаешь, что, если такое произойдет, Абдулла кончит тюрьмой, где еще теснее сблизится с радикалами, наводняющими испанские тюрьмы, и на свободу он выйдет еще более яростным террористом, чем до своего заключения. Так что все, чего ты добьешься, — это собственной гибели. Можешь поверить моему опыту. И Пабло, и другие мои коллеги из НРЦ, думаю, не раз встречались с такого рода ситуацией. Наверняка они знают, как надо тут действовать, и смогут дать совет.

— Ты мой друг, — ответил Якоб. — Ты втянул меня во все это. То есть я хочу сказать, я делал то, что хотел делать, и ты был единственный, кому я мог доверять. Я не желаю, чтобы ты ставил в известность остальных. Как только ты это сделаешь, я потеряю контроль над ситуацией. Руководить станут они и, поверь мне, преследовать при этом станут собственные интересы, а вовсе не мои. Ты и оглянуться не успеешь, как без всякого твоего ведома окажешься в капкане, со всех сторон окруженный увеличительными зеркалами, и не будешь знать, куда повернуться, к кому броситься. Ведь это мой сын, Хавьер, и я не могу допустить, чтобы он превращался в орудие в чьих-то руках, чтобы он оказался втянутым в чужую игру, чтобы он убивал людей, вообразив незрелым своим умом, что в убийстве и членовредительстве и есть…

— Ты слишком волнуешься, Якоб, и разум твой зашкаливает. Пока что это все твое воображение.

— Нет. Скорее во мне говорит мое марокканское воспитание, — сказал Якоб. Вскочив, он забегал по комнате, руки его потянулись к старым, еще детским шрамам, обнажившимся теперь на бритой голове. — Я очень волнуюсь, а когда волнуюсь, то не могу держать себя в руках, не могу успокоиться, вернее, могу, но только одним-единственным способом. Знаешь, каким?

Фалькон ждал, когда Якоб опять появится в поле его зрения, но тот перегнулся через спинку его кресла и приблизил к нему лицо, так что в ноздри Фалькона пахнуло табачным перегаром его дыхания.

— Я представляю себе Абдуллу в безопасности, спасенным от всего этого… кошмара. А себя воображаю под погребальными пеленами, но видящим сквозь них солнечный свет и чувствующим ветерок, играющий в складках материи. И на меня нисходит покой, такой полный, какого при жизни я не испытывал!

— Попробуй лучше вообразить другую картину, Якоб. Не надо быть таким фаталистом. Представь себя дома с Абдуллой, женатым, в окружении детишек, твоих внуков. Лучше стремиться к этому, чем к смерти или тюремным решеткам.

— Я бы и стремился, если б это не было пустым мечтанием. Совершенно недостижимым и нереальным. Мальчик уже целиком и полностью в организации. О девушках, женитьбе, детях он и не помышляет. Нормальная жизнь ему теперь видится убогой и жалкой. Он презирает свою былую беззаботность, сожалеет о времени, даром потраченном в детских забавах и увеселениях. Все его прошлое, его отрочество кажется ему неразумным. Вернуться к этому опять он ни за что не пожелает. Вся же ирония заключается в том, что новая его жизнь мне видится кошмарным заблуждением, шагом в пропасть. Это дорога в преисподнюю, к смерти, краху и мучениям. В то время как я содрогаюсь, вспоминая гибель двухсот женщин и детей в Багдаде, воскрешая в памяти этот черный дым, эти обугленные останки, Абдулла лишь улыбается блаженной улыбкой, воображая райское счастье, дарованное устроителю этого зверства.

— Значит, после того как неделю назад он отправился в лагерь боевиков, ты виделся с ним? — спросил Фалькон, недоумевая, как мог Якоб все это в точности знать.

— Первоначальной целью моего принятия в ряды МИБГ, — сказал Якоб, уклоняясь от ответа и, видимо, желая выиграть время, — была подготовка одной из террористических акций за рубежом. А это означает, как ты понимаешь, что я имел беспрецедентный доступ в боевое крыло МИБГ. Как только Абдулла сообщил мне свою новость, я получил разрешение посетить тренировочный лагерь. Я провел там некоторое время и не раз вечерами имел возможность пообщаться с Абдуллой наедине и тем самым почувствовать произошедшую в неокрепшем мозгу мальчика глубокую перемену.

— Но командира боевого отряда ты так и не видел?

— Нет, я же сообщил тебе, что он был в отъезде, — сказал Якоб. Отвернувшись от Фалькона, он разглядывал задернутые шторы. — А мою благодарность за высокую честь, мне оказанную, я передал ему через одного офицера.

«Да правда ли все это?» — подумал Фалькон, подходя к стоявшему возле окна Якобу. Они обнялись, и, глядя через плечо друга, Фалькон увидел свое смущенное лицо отраженным в единственном в комнате зеркале.

— Ты знаешь меня так хорошо, друг, — сказал Якоб, щекоча своим дыханием шею Фалькона.

«Знаю ли? — подумал Фалькон. — Так ли это на самом деле?»

7

Скоростной поезд AVE Мадрид-Севилья, пятница, 15 сентября 2006 года, 22 часа

Если в поезде, направлявшемся из Севильи в Мадрид, он чувствовал волнение с оттенком паранойи, то на обратном пути его мучили и язвили черви сомнения и неуверенности. Темнота снаружи позволяла видеть в окне лишь свое озадаченное лицо, отражаемое оконным стеклом, а когда поезд набрал скорость, отражение стало подрагивать и колебаться в такт колебаниям его смятенного ума.

Якоб не только запретил Фалькону что-либо сообщать коллегам по НРЦ, но уже и запустил разработанный самолично план по спасению Абдуллы и исключению его из рядов МИБГ. Якоб упросил высокие чины боевого крыла МИБГ ходатайствовать перед их командиром о скорейшем поручении его сыну ответственного задания с тем условием, что продумывать всю операцию и руководить ее осуществлением будет он, Якоб.

— Зачем ты это сделал? — спросил его Фалькон. — Ведь все, что нужно нам в этой ситуации, — это время.

— А важнее времени на данном этапе, — отвечал Якоб, — показать им, как я польщен тем, что выбор их пал на моего сына. Промедление тут грозит обернуться тем, что доверять мне станут еще меньше и будущее моего сына вообще будут определять без меня. Только так я мог вклиниться, сунуть ногу в дверную щель.

Высокое начальство размышляет, сказал Фалькону Якоб, и наутро ему следует прибыть в Рабат, где, как он полагает, ему сообщат решение. Новость эта, конечно, была не слишком обнадеживающей, но, безусловно, не давала повода к охватившей Фалькона паранойе. Началось все с судорожных корчей беспокойства и страха. Фалькон пытался не обращать на них внимания — так человек с острым приступом аппендицита пытается уверить себя, что это всего лишь газы. Он то находился один на один с человеком, сумевшим стать ему близким другом, общаясь с ним так доверительно, как, казалось ему, в свое время общался он только с отцом, Франсиско Фальконом. А в следующую секунду перед ним был человек, доверять которому он больше, видимо, не мог. Мешало вкравшееся сомнение. Их заключительное объятие возле задернутой оконной шторы было попыткой укрепить связывавшие их узы, но невидимый непроницаемый барьер все равно не исчезал и так и остался.

Возможно, над ним тяготел некий рок, потому что любая человеческая близость, ведомая ему и доступная, неукоснительно оказывалась основанной на лжи и сопрягалась с обманом. Так и отец обманул Хавьера, сделав его невольным орудием гибели собственной матери. Но каким образом могла произойти с Якобом столь быстрая перемена? Душу Фалькона раздирали подозрения. Почему? Про себя он вновь проигрывал их встречу во всех подробностях и нюансах, минута за минутой, кадр за кадром, как в киноленте.

Начиная с прически, тоже вызвавшей подозрение. Или подозрения явились потом? Якоб всегда так холил свою пышную шевелюру. А может быть, он просто разыгрывал роль? А еще до бритой его головы подозрительной Фалькону показалась квартира. Но он не задал никаких вопросов. Чья это квартира? Это придется выяснить самому. Фалькон позвонил старинному своему приятелю по общей следственной работе в Мадриде, которого застал в баре по пути домой. Фалькон продиктовал ему адрес и попросил никому ни о чем не рассказывать. Имя и адрес владельца следовало скрывать от всех; докладывать же надлежало Фалькону лично, не оставляя ни записей, ни сообщений.

— Я даже и вопросов никаких задавать не стану, — заверил его друг, предупредив, что начать действовать он сможет только с понедельника.

В кромешной тьме за окном зажглись и метнулись в сторону головные фары. Напротив, через проход, кто-то не сводил с него глаз. Фалькон поднялся и, пройдя по вагонам, зашел в бар, где заказал себе пива. Что-нибудь еще? Вытащив записную книжку, он стал набрасывать туда свои отрывочные соображения. Доверие. Якоб постоянно напирал на то, как он ему доверяет. Ему единственному. «Я всегда выделял тебя из числа прочих». Вот когда его впервые охватило недоверие и он усомнился в надежности Якоба. «Ты единственный, кому я могу довериться. С кем могу говорить». Не от этих ли слов в сознание ворвалась безобразная мысль: не есть ли это попытка манипулирования? Фалькон припомнил собственный вопрос: «Чье же это влияние?» И пожатие плечами, которое было ему ответом. Возможно ли чье-то давление на Якоба? Ему стало известно, что МИБГ не одобряет его тесной дружбы со старшим инспектором. Может быть, они решили помешать этой дружбе и использовали для этого юного Абдуллу?

Он все писал и писал. План по спасению. План еще отсутствует, однако Якоб уже хочет втянуть в него Фалькона. Зачем? «Ты мой друг. Ты втянул меня во все это». Он тут же сослался на его вину. Он хотел, чтобы Фалькон чувствовал себя виноватым. А потом — эта воображаемая картина собственной гибели. Не переусердствовал ли он в жалости к себе самому? И наконец, эта нелепая ошибка. Якоб вдруг проговаривается, что виделся с Абдуллой в лагере. Случайна ли эта оговорка? На Якоба давят. Отсюда стресс, им испытываемый, а также возможные ошибки и случайно вырвавшиеся слова.

Он захлопнул книжку, отхлебнул пива, пытаясь загнать внутрь неопределенное, неизвестно откуда взявшееся беспокойство, которое ощущал. Как описать то, что чувствуешь, заподозрив, что твой брат хитрит с тобой и хочет обвести тебя вокруг пальца? Нет таких слов. А ведь случай не такой уж редкий, наверняка изобретены слова для описания. Разве испокон веков нас не предают самые близкие? И что при этом чувствует жертва? Американцы говорят «выжать и выбросить». Неплохо: ощущение и вправду такое, что тебя выжали как лимон, высосали из тебя все соки, все жизненные силы.

Он вытащил мобильник, не для обычного для пассажиров обмена ничего не значащими словами, а лишь затем, чтобы услышать голос человека, которому он безусловно доверял. Он набрал номер Консуэло. Ответил ее младший сынишка — восьмилетний Дарио.

— Hola, Дарио, как поживаешь? — сказал Фалькон.

— Ха-а-ви! — вскричал Дарио. — Мама, мама, это Хави!

— Тащи телефон в кухню! — распорядилась Консуэло.

— Как ты? У тебя все в порядке, Дарио? — спросил Фалькон.

— У меня все в порядке, Хави. А ты где? Ты же у нас должен был быть. Мама ждет и дождаться не может!

— Неси сюда телефон, Дарио!

Фалькон услышал торопливые шаги мальчика по коридору. Телефон был передан из рук в руки.

— Не подумай только, что я сижу здесь и тоскую, как влюбленная девчонка, — сказала Консуэло. — Это Дарио не терпится, чтобы ты наконец явился.

— Я в AVE и еду.

— Он отказывается идти спать до твоего приезда, а завтра нам в магазин надо. Новые футбольные бутсы покупать.

— Мне до тебя еще повидать кое-кого придется, — сказал Фалькон. — Так что буду я уже за полночь.

— Может быть, нам будет лучше пойти куда-нибудь поужинать, — сказала Консуэло. — Мальчику действительно пора в постель. Я отведу его к соседям. Он влюблен в их шестнадцатилетнюю дочку. А мы с тобой куда-нибудь отправимся, Хавьер.

— Передай ему, что утром мы с ним устроим футбол в саду.

Секундная заминка.

— Думаешь, сегодня ночью тебе подфартит? — поддразнила она его.

О том, чтобы остаться на ночь, речи не было. Это было одно из условий новых их отношений — ничего заранее не планировать.

— Я на это надеялся, — сказал он. — Возносил молитвы Святой Деве, чтобы подфартило.

Новая заминка.

— Хорошо, я передам Дарио то, что ты просил, — сказала Консуэло. — Только, дав такое обещание, будь готов, что уже в восемь утра от тебя потребуют встать и пулять ногой мячик!

— Где мы встретимся?

Она ответила, что обо всем позаботится сама, а ему только и надо, что найти ее в баре «Ла-Эслава» на площади Сан-Лоренсо, откуда они и отправятся.

Беспокойство отпустило его, и он даже почувствовал себя чуть ли не семейным человеком. Два старших сына Консуэло, Рикардо и Матиас, мало им интересовались в силу их возраста — двенадцать и четырнадцать. А Дарио, видимо, все еще мечтал об отце. Отношение ребенка еще больше сблизило его с Консуэло. Фалькон видел, что он нравится мальчику, хотя Консуэло и отказывалась в этом признаться, Дарио — ее любимчик. Ребенок придавал легкость их непростым отношениям и серьезным планам, привнося в них оттенок непринужденности.

С мыслью об этом он задремал.

Проснулся он, когда поезд уже стоял на вокзале Санта-Хуста, а пассажиры, шаркая, покидали вагон. Только что пробило 11.30. Выйдя из вокзала, он направился на улицу Иньеста. Фалькон хотел лишить Марису спокойного сна известием, что после их дневной беседы последовал анонимный звонок, но угроза не испугала его.

Паркуясь за церковью Санта-Исабель, он увидел в ее мансарде свет, освещавший растения на верхнем балконе. Он позвонил.

— Спускаюсь, — отвечала она.

— Это старший инспектор Хавьер Фалькон, — сказал он.

— Зачем вы здесь? — раздраженно бросила она. — Я ухожу!

— Мы могли бы и на улице переговорить. Если вы не возражаете.

Она открыла дверь, и он поднялся к ней на этаж. Впуская его, Мариса одновременно защелкнула мобильник с таким видом, словно приход Фалькона заставил ее просить кавалера явиться попозже, чтобы не встретиться с полицией.

— Вы не на праздник собрались? — спросил Фалькон, заметивший и ее нарядное платье бирюзового цвета, и распущенные по плечам медно-рыжие волосы, и золотые серьги, и переизбыток золотых и серебряных браслетов, и запах дорогих духов.

— На вернисаж и последующий банкет.

Она прикрыла за ним дверь. В движениях ее рук ощущалась какая-то принужденность. Браслеты сердито позвякивали. Сесть она его не пригласила.

— По-моему, днем мы достаточно поговорили, — сказала она. — Вы отняли у меня целый час рабочего времени, а сейчас еще покушаетесь на мой отдых.

— Мне днем звонил один ваш друг.

— Мой друг?

— И порекомендовал мне не совать нос в то, что меня не касается.

Ее губы чуть приоткрылись, но из них не вырвалось ни звука.

— И было это вскоре после нашего разговора, — сказал Фалькон, — когда я ехал в Мадрид на встречу еще с одним вашим другом.

— В Мадриде у меня нет друзей.

— Ну а старший инспектор Луис Зоррита?

— Вы что-то путаете, — сказала Мариса, слегка приободрившись. — Он мне никакой не друг.

— Но его, как и меня, чрезвычайно интересует произошедшая с вами история, — сказал Фалькон, — и он разрешил мне копаться в ней столько, сколько мне заблагорассудится.

— Да что такое вы говорите! — Лицо Марисы вспыхнуло яростью. — Какая история? Что вы имеете в виду?

— У всех у нас есть свои истории, — сказал Фалькон. — И все мы толкуем их так или иначе применительно к обстоятельствам, выдвигая те или иные версии. С помощью одной версии вашей истории Эстебан Кальдерон был упрятан за решетку. Теперь же мы собираемся выяснить истинный ход событий, и нас интересует, какую роль в них сыграли вы.

Броня ее красоты, ее гибкой, упрятанной в бирюзовый чехол сексуальности оказалась пробитой. Он почувствовал ее волнение, вспыхнувшее в ней беспокойство. В глубине больших карих глаз появилось выражение неуверенности. Всё — дело сделано. Пора уходить.

— Передайте вашим друзьям, — сказал Фалькон и, пристально взглянув на нее, направился к двери, — что я буду ждать их следующего звонка.

— Каким друзьям? — бросила она ему вслед. — Нет у меня никаких друзей!

Уходя, он оглянулся на нее, одиноко стоявшую посреди комнаты. Последним ее словам он поверил и, неизвестно почему, ощутил невольную жалость.

Уже в машине он почувствовал потребность не спешить и посмотреть, не придет ли кто за ней, чтобы сопроводить на праздник.

Он увидел ее на балконе под крышей. Прижимая к уху мобильник, она глядела на него. Заставлять ждать Консуэло он не хотел. Он быстро тронулся, после чего заехал домой, наскоро принял душ, смывая с себя полицейские заботы. Потом он переоделся и уже через десять минут направлялся к площади Сан-Лоренсо. Выйдя из такси на площади, он очутился в толпе гуляющих — люди медленно, наслаждаясь теплым вечером, фланировали в тени высоких деревьев перед внушительным кирпичным фасадом церкви Иисуса Всесильного. В кармане Фалькона завибрировал его служебный мобильник. Ответил он машинально, доверившись судьбе.

— Слушай, — сказал тот же голос. — Когда заходишь слишком далеко, думай о последствиях. И если что произойдет, знай, что виноват ты сам. И пеняй на себя. Торговаться и обсуждать тут нечего, и больше мы тебе, старший инспектор Хавьер Фалькон, звонить не станем.

Все смолкло. Номер не высветился. Он записал услышанные слова в записную книжку, которую всегда носил с собой. Увидев только что Марису на балконе, звонка он ждал, однако храбрости ему этот звонок не добавил. На что и рассчитывал звонивший. Верность его расчета — вот что вызывало досаду. Предсказуемость звонка должна была бы успокаивать, но не успокоила. Как въедливый вопрос его психоаналитика, слепой Алисии Агуадо, голос в трубке снял защитную крышку и выпустил наружу нечто, чью природу определить он не мог, но что страшился обнаружить.


Бар «Ла-Эслава» был переполнен. Консуэло стояла снаружи с сигаретой и рюмкой мансанильи в руках. Севильцы не слишком склонны уважать жизненное пространство друг друга, но для Консуэло было сделано исключение. Казалось, ее харизма создает некое силовое поле. Уличные фонари бросали отблеск на ее короткие светлые волосы. Простое ярко-розовое платье-мини казалось на ее фигуре даже дороже, чем было на самом деле, а высокие каблуки еще больше удлиняли ее крепкие стройные ноги. Фалькон порадовался тому, что успел принять душ и переодеться. Он протолкался к ней через толпу, и она заметила его, лишь когда он очутился рядом.

Они поцеловались. Он ощутил персиковый запах ее помады, обнял ее стройную талию, почувствовал, как ладно вжалась в его тело всеми своими изгибами ее фигура. Целуя ее в шею, он вдохнул ее запах и почувствовал, как царапнули его щеку ее бриллиантовые сережки.

— Ты в порядке? — спросила она, проводя рукой по его затылку, отчего весь позвоночник Фалькона до самых пяток пронзило электричество.

— А теперь даже больше чем в порядке, — отвечал он, в то время как руки Консуэло гладили его плечи, заставляя кровь течь быстрее и бурлить. Бедро Консуэло скользнуло ему между ног. Внутри в нем что-то екнуло, член встрепенулся, и впервые за этот день он ощутил себя человеком.

Почувствовав на себе взгляды окружающих, они разомкнули объятия.

— Я пива выпью, — сказал он.

— Я заказала столик напротив, — предупредила она.

Бар так и гудел голосами, громкими, как на бирже. Фалькон насилу протиснулся через толпу. Хозяина за стойкой он знал, но тот не сразу признал знакомого, а признав, стиснул его плечи со словами: «Hola, Javier, que tal?»[6] Налив ему кружку, от денег он отказался. Пробираясь с кружкой к своему месту, он удостоился поцелуев от двух женщин, знакомой из которых мог назвать только одну. С кружкой он пробрался за дверь.

— Я и не знала, что ты сегодня ездил в Мадрид, — сказала Консуэло.

С Якобом она была знакома, но о порученной ему Фальконом работе не была осведомлена.

— Я встречался с одним копом по поводу того июньского дела, — отвечал Фалькон намеренно неопределенно, не желая афишировать ни встречу с Якобом, ни беседу с Марисой и второй телефонный звонок.

— Судя по твоему виду, день у тебя был не из легких.

Вытащив мобильник, Фалькон отключил его.

— Так будет лучше, — сказал он, потягивая пиво. — Ну а ты как провела день?

— У меня состоялись полезные переговоры с некоторыми агентами по недвижимости, а еще я побывала на приеме у Алисии.

— Как прошел прием?

— Я почти здорова, — сказала она с улыбкой, сделав большие глаза. — Еще годик — а там как рукой снимет!

Они посмеялись.

— Я сегодня виделся с Эстебаном Кальдероном.

— До этого помешанного мне, во всяком случае, далеко, — сказала Консуэло.

— Когда я ехал в Мадрид, мне позвонил начальник его тюрьмы и сообщил, что Эстебан выразил желание встретиться с Алисией.

— В его безумии даже она, как я думаю, не сможет разобраться, — сказала Консуэло.

— С того дня, когда все произошло, я его впервые увидел. Вид у него неважный.

— Если то, что у него внутри, выплеснулось наружу, то вид у него, должно быть, ужасающий.

— Ты что, переезд задумала? — спросил он.

— Переезд?

— Агенты по недвижимости, — пояснил Фалькон. — Санта-Клара еще не надоела тебе?

— Я планирую расширить бизнес.

— А в Севилье тебе уже тесно?

— Может быть, и не тесно. Но что скажешь насчет Мадрида или Валенсии? Как тебе такая идея?

— Не откажешь мне во встречах, когда твои фотографии появятся в «Hola»: «Консуэло Хименес в своем роскошном доме в окружении милых деток»?

— И со своим любовником-полицейским? — Она невесело улыбнулась. — Нет, прогонять тебя я не собираюсь при условии, что ты научишься управлять яхтой.

Впервые она назвала его своим любовником и сделала это предумышленно. Он допил пиво и поставил на стойку пустую кружку. Потом подхватил ее под руку, и они перебежали площадь.

В ресторане, который, несмотря на арабское название, выдержан был в неоклассическом стиле — обилие колонн, мрамора и крахмальных белых скатертей и салфеток, — не было и намека на шведский стол. Метрдотель поспешил ей навстречу с двумя чашками кофе за счет фирмы. При виде их производимый посетителями многоголосый шум на секунду стих, чтобы потом, когда их проводили, возобновиться с новой силой. Меню выбирала Консуэло — и за себя, и за него. Предоставлять выбор ей ему нравилось. Они пили кофе, а ему хотелось очутиться с ней наедине, чтобы можно было, склонившись к ней, целовать ее шею. Они строили планы на будущее, и это было хорошим предзнаменованием.

На овальном блюде прибыли закуски — миниатюрный пирожок с козьим сыром, хрустящий хлебец с утиной печенкой в айвовом джеме и чашечка чесночно-миндального супа с вяленым тунцом и шариком мороженого из дыни. Все это было остро и изумительно вкусно.

— Вот он, истинный оральный секс! — заметила Консуэло.

Вычищенные чуть ли не до дыр тарелки были унесены, на столе явилась бутылка «Пескуэры» 2004 года из Рибера-дель-Дуэро, ее открыли, и в бокалы полилась темно-красная благоуханная жидкость. Они обсуждали трудности возвращения в Мадрид после вольной севильской жизни.

Ему она заказала утиную грудку, поданную на живописно раскинутых по тарелке холмиках кускуса, себе же взяла морского окуня, серебристая хрустящая кожица которого тонула в нежнейшем белом соусе. Он почувствовал, как ее нога прижимается к его ноге, и было решено, пожертвовав десертом, вызвать такси.

В такси они полулежали на заднем сиденье, и он целовал ее шею под мелькающими над ними огнями уличных фонарей в веренице машин, развозящих вечернюю публику из бара в клуб и обратно. У соседей Консуэло горел свет, и дочка им открыла. Фалькон поднял из постели крепко спавшего Дарио. Мальчик не проснулся.

По пути домой Дарио открыл глаза.

— Hola, Хави! — проговорил он спросонья и, ткнувшись светловолосой головкой в грудь Фалькона, замер. Доверчивость этого движения глубоко растрогала Фалькона. Они поднялись по лестнице, и он уложил мальчика в постель. Веки ребенка затрепетали, но сонная одурь не давала глазам раскрыться.

— Завтра футбольный матч, — пробормотал он. — Ты обещал!

— За невыполнение — штраф, — сказал Фалькон, накрывая его одеялом и целуя в лоб.

— Спокойной ночи, Хави!

Стоя в дверях, Фалькон ждал, пока Консуэло, склонившись к сыну, целовала его и гладила его волосы. Его обуревало сложное чувство — сродни не то родительской нежности, не то горечи от сознания, что собственных детей у него нет.

Они спустились вниз. Налив Фалькону виски, она приготовила себе джин с тоником. Теперь, впервые за этот вечер, он мог ее как следует разглядеть, вволю любоваться ее мускулистыми ногами, изящными щиколотками. Его охватило сильное желание целовать ее ноги сзади под коленками.

Что-то изменилось в ее поведении в этот вечер. Нельзя сказать, что после севильского взрыва и их воссоединения они не занимались любовью — никаких ограничений на этот счет она ему не ставила, хотя и летний отпуск, и присутствие детей рядом сексу не способствовали. Во время первого их сближения года два назад они вели себя более темпераментно, словно измученные долгой жаждой путники, которые никак не могут напиться. Теперь же они проявляли осмотрительность и действовали как бы с опаской. Им не хватало уверенности в том, что поступают они правильно. Но в этот вечер он чувствовал перемену. Она всецело доверилась ему. Возможно, роль сыграла ее беседа с Алисией, психоаналитиком, посоветовавшей ей раскрепоститься не только физически, но и морально.

— Что происходит? — спросила Консуэло.

— Ничего.

— Мужчины обычно так говорят, когда их одолевают сладострастные видения.

— Я думал о том, как вкусен был ужин.

— Нет, мысли лгут тебе.

— Как получается, что ты всегда угадываешь, о чем я думаю?

— Потому что мои мысли всецело заняты тобою.

— Тебе и вправду хочется знать, о чем я думал?

— Если думал ты обо мне.

— Я боролся с сильнейшим искушением целовать твои ноги сзади под коленками.

По ее лицу медленно скользнула улыбка и словно потекла дальше — вниз, к ногам.

— Я ценю в мужчинах терпение, — сказала она, — но терпение в меру.

Она цедила джин из стакана, и кубики льда бились о его стенку.

— Терпеливый мужчина должен уметь уловить момент, когда терпение начинает надоедать.

Она сделала вид, что сдерживает зевок.

— Joder, — сказал он, поднимаясь.

Они обменялись поцелуем и поспешили наверх, оставив на столе недопитые стаканы.

Она высвободилась из своего розового платья и узкой полоски трусиков. Больше на ней ничего не было. Он выпростал кисти из стягивавших их манжет рубашки, скинул туфли. Она сидела на краю кровати, вся темная от загара, пощадившего лишь белый треугольничек внизу живота. После нескольких торопливых судорожных движений он тоже освободился от одежды и, подойдя к ней, встал между ее ног. Она принялась гладить его, не сводя взгляда с его искаженного желанием лица. Ее губы с еще не стертыми следами персиковой, под цвет ее лака на ногтях, помады были влажны. Ее руки, оставив бедра, потянулись вверх, перейдя за спину, и впились в него ногтями. Он чувствовал касания ее губ, ее царапающие его ягодицы цепкие ногти. Из последних сил он сдерживал нетерпение.

Она легла на постель, перекатилась на живот и, бросив на него взгляд через плечо, пальцем указала на ноги под коленками. Чувствуя дрожь, он склонился к ней. Он поцеловал ее ахиллесово сухожилие, икру и место под коленкой, потом перешел к другой ноге, передвинулся повыше, чувствуя, как подрагивает ее плоть под его поцелуями. Она чуть приподняла таз навстречу ему, и о терпении было забыто. Они двигались в унисон, его руки сжимали ее тело. Она тискала простыню, зажимая ее в горсти. И весь сумбур прошедшего дня отошел в небытие.

Потом они лежали неподвижно там, где рухнули, лежали еще сцепившись, в комнате, освещаемой лишь пробивавшимся сквозь оконные шторы светом с улицы.

— Ты сегодня другая, — сказал Фалькон, гладя ее живот, целуя ее между влажных от пота лопаток.

— Я и чувствую себя по-другому.

— Сейчас все как два года назад.

Она устремила взгляд в темноту и щурилась, как от яркого света.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Я освободилась.

— Почему именно теперь?

Он почувствовал пожатие ее плеч, дернувшихся под его руками.

— Может быть, потому, что дети теперь отдаляются от меня, — сказала она.

— Но Дарио в тебе еще нуждается.

— И в своем «Хави» тоже, — сказала она. — Он любит тебя. Я это знаю.

— И я его люблю, — сказал Фалькон. — Как люблю и тебя.

— Что ты сказал?

— Сказал, что люблю тебя… и всегда любил.

Сняв его руку с живота, она поцеловала его пальцы и переместила руку себе между грудей. Эти слова она уже слышала от мужчин, но впервые она была готова им поверить.

8


Дом Консуэло в Санта-Кларе, Севилья, суббота, 16 сентября 2006 года, 7.45

Утро началось с футбола. Фалькон стоял в воротах. Он чувствовал такую бодрость и силу в ногах, что приходилось останавливать себя, вспоминая, что не следует отражать все удары мальчика. Несколько раз он позволил Дарио забить гол и, стоя на коленях, смотрел, как мальчишка носится по саду, радостно размахивая над головой фирменной майкой в полном восторге и упоении. Консуэло, еще в халате, глядела на них из окна гостиной. На душе у нее было смутно, как будто вольности, допущенные накануне, сейчас вызывали в ней настороженность. Она понимала, что любит Фалькона, в особенности наблюдая его наигранное замешательство, когда очередное пенальти ребенка заставляло мяч с шумом врезаться в заднюю сетку ворот. В этом ее копе сохранилось что-то детское, что вызывало в ней щемящую нежность к нему, почти такую же, какая охватывала ее при виде ее мальчика, падающего на спину с распростертыми руками и принимающего воображаемые поздравления товарищей по команде. Она постучала по стеклу, чтобы пригласить игроков к завтраку, возвращая их тем самым к реальности.

На обратном пути Фалькон, сидя на переднем сиденье такси, оживленно болтал с шофером, обсуждая перспективы севильского футбольного клуба в борьбе за кубок УЕФА. Итоги матчей он знал назубок от Дарио. Потом он забрал свою машину. Движение по ту сторону площади Кубы, затрудняемое все еще продолжавшимся строительством метро, в этот день показалось ему вполне сносным. Он чувствовал себя бодрым, вполне восстановившимся. Грудь распирало жизнерадостное сознание своей силы. Не дававшие покоя заботы отступили. Параноидальная тревога казалась абсурдной. Решения представлялись легкодостижимыми. Он ясно понимал теперь, что историю с Якобом должен обсудить с Пабло из НРЦ. Пытаться все разрулить в одиночку не стоит. Теперь это было ему ясно, и это подтверждали слова Марка Флауэрса, агента ЦРУ, являвшегося по совместительству и ответственным по связям с общественностью американского консульства в Севилье: «Не старайся нарисовать себе всю картину целиком… Никто в мире не способен это сделать». Осознавая всю незначительность доступного ему среза реальности, он уверовал теперь в необходимость выслушать и чье-нибудь другое мнение.

В отделе убийств было еще пусто. Закрыв дверь, он взял в руки аппарат экстренной связи и позвонил Пабло непосредственно в помещение НРЦ в Мадриде. Час был ранний, и к тому же суббота, но Пабло заступил на место Хуана лишь недавно, и Фалькон знал, что застанет его на месте. Рассказ о том, что произошло накануне днем на квартире, расположенной в квартале Ла-Латина, занял у Фалькона полчаса, и еще пятнадцать минут потребовалось, чтобы ответить на все вопросы Пабло, последним из которых был:

— Куда, он сказал, отправляется и когда?

— В Рабат. Сегодня утром. Высокое начальство МИБГ сообщит ему о своем решении.

Долгая пауза.

— Ты еще тут, Пабло?

— Я еще тут, — последовал ответ. — Я обдумываю, не следует ли начать действовать немедленно.

— Почему?

— Якоб не в Рабате.

— Он утром летит туда из Мадрида.

— Самое занятное, — сказал Пабло, — состоит в том, что вчера вечером он прилетел в Хитроу. Возможно, это ничего бы не значило. Возможно, он просто упустил это из виду, говоря о своих планах, но ни в одном из рейсов на Касабланку до этого часа в списках пассажиров его имени нет.

Фалькон почувствовал, как нутро его опять заливает металлический холод.

— Вот поэтому-то, — сказал он, — я вчера и испугался, что теряю его.

— Доверие в нашем деле, — сказал Пабло, — отличается некоторыми особенностями. Оно более зыбко, чем где бы то ни было. От тех, кто постоянно таится, скрывая истинные чувства, трудно требовать надежности и доверять им как самому себе. Это как с романами у женатиков. Сначала ложь сходит им с рук — раз, другой, вырабатывается определенное мастерство уловок и хитростей. Ложь становится постоянной, превращается в основу жизни. Якоб сейчас вынужден притворяться все двадцать четыре часа в сутки. МИБГ взяла его в оборот, проникнув в его семью, и это означает, что помнить о том, кто он на самом деле, Якобу теперь труднее — от скалы, на которой зиждется его самосознание, отвалился увесистый камень.

— Я и есть остающаяся часть этой скалы.

— Без тебя ему грозит полная утрата своей идентичности, — сказал Пабло. — В твою задачу входит предоставить ему спасительный якорь, восстановить его самосознание. Постарайся уверить его в своей надежности, в том, что тебе можно довериться при всех обстоятельствах.

— Он не хотел, чтобы я посвящал в это тебя, — сказал Фалькон. — Боялся передоверить кому бы то ни было контроль над ситуацией и, стараясь контролировать меня, пытался избегнуть моего контроля над собой. Теперь я не знаю, на каком я свете и какое место занимаю в его сознании. Единственное, в чем я уверен, что место это несравнимо по значимости с тем, какое занимает в нем его сын Абдулла.

— Ты должен восстановить его доверие к тебе. Он должен вновь ощутить себя в одной связке с тобой в борьбе против МИБГ. Тебе придется остановить, вернуть его, — сказал Пабло. — А я займусь сбором информации о нем и его действиях.

— Но этим ты подведешь меня. Он поймет, что я говорил с тобой.

— Зыбкость доверия в наших партнерских отношениях бывает обоюдной, — заметил Пабло. — Он не поехал прямиком в Рабат, как говорил тебе. Ты же, в свою очередь, обратился ко мне за советом, как тебе быть. Так что вы квиты — никто не в обиде. Предоставь мне немного времени, не спеши, не советуйся больше ни с кем. В особенности с этим твоим дружком Марком Флауэрсом.

Он повесил трубку. Пабло не одобрял отношений Фалькона с Марком Флауэрсом, завязавшихся четыре года назад, когда Фалькон завоевал уважение агента ЦРУ в одном расследовании. С тех пор они поддерживали связь — Фалькон сообщал ему, что делается в полиции, тот же, в свою очередь, обеспечивал его специальными консультациями через свои знакомства в ФБР.

В дверь постучали, и в кабинет Фалькона вошла Кристина Феррера.

— Ну как дела? — осведомился он.

— Мы изучили все диски из кейса того русского и идентифицировали шестьдесят четыре человека — пятьдесят пять мужчин и девять женщин. Все они запечатлены со спущенными штанами, принимающими наркотики, денежные суммы либо взятки в виде подарков, а в некоторых случаях как то, так и другое.

— Каким образом вы установили личности?

— Висенте Кортесу из ОБОП, а также Мартину Диасу из ЦРОП удалось определить личности всех мафиози, а также всех так называемых жертв, кроме трех человек.

— Какие же «жертвы» имеются в виду?

— Рядовые члены муниципалитета, а также работники мэрии, застройщики, инспекторы строительных компаний, чиновники, занимающиеся вопросами здравоохранения, безопасности, городского благоустройства, несколько местных бизнесменов и агентов по продаже недвижимости. Гвардейцы и Диас не удивились увиденному, даже кадрам совращения малолетних и сексуальных контактов женщин с черными громилами.

— И все это, казалось бы, люди, которых мы призваны охранять, — сказал Фалькон, отводя взгляд и устремляя его в окно. — А выясняется, что они сами преступники и по уши в дерьме!

— Я выделила один кадр, который хотела бы вам показать. Но вам придется пройти в соседний кабинет, потому что инспектор Рамирес настаивает на том, чтобы диски открывались лишь на одном компьютере, из страха, что они могут попасть к нашим друзьям-журналистам.

Фалькон последовал за Феррерой. Девушка села за стол, и пальцы ее забегали по клавишам. На экране появилась картинка: мужчина, обхвативший сзади женщину, чьи руки упираются в постель, а бедра приподняты. Глаза женщины обращены на камеру. Феррера похлопала по экрану.

— Я совершенно уверена, — сказала она, — что эта женщина — сестра Марисы Морено. Я даже не поленилась отыскать в полиции фотографию, приложенную к делу об исчезновении. На старом снимке ей всего семнадцать, но… а что думаете вы?

На снимке из полицейского архива была девушка африканского типа с распущенными волосами. Невинный, открытый взгляд, плотно сжатые пухлые губы. Женщине на экране было за двадцать — то есть как раз столько, сколько должно было быть Маргарите Морено. Волосы убраны в косички, что не являлось единственным отличием — взгляд ее утратил невинность и блуждал рассеянно, глаза странно поблескивали.

Фалькон поднес к экрану фотографию, данную ему Марисой накануне. На снимке волосы Маргариты были убраны в косы.

— Ты права, Кристина. Хорошо поработала, — сказал он. — Вот мы и приблизились, правда?

— К чему приблизились? — спросила Феррера.

— К иной версии истории, рассказанной Марисой, — ответил Фалькон. — К тому, что побудило ее вступить в связь с Эстебаном Кальдероном, к несексуальной подоплеке этой связи, а возможно, и к причине убийства Инес в ее собственном доме.

— Мариса имеет отношение к русской мафии?

— Я виделся с ней дважды и оба раза вскоре после свидания с ней получал звонки с угрозами, — сказал Фалькон. — А кто этот мужчина в кадре? Известно?

— Пока нет.

— Скажи Кортесу и Диасу, что это нам надо понять в первую очередь. Парень скажет нам, в каком месте они удерживают Маргариту. А сейчас давай-ка снова навестим Марису.

— Мы оба?

— Мужчин она не любит, — сказал Фалькон. — Я хочу, чтобы ею занялась ты.


По пути на улицу Иньеста Кристина Феррера позвонила Хосе Луису Рамиресу и Висенте Кортесу. Кадр был надежно сохранен в компьютере Рамиреса в файле, пароль к которому знали только он и Феррера.

Марисы дома не оказалось. Они отправились в ее мастерскую на улице Бустос-Тавера. Мариса открыла им дверь, одетая в алый шелковый халат, распахнутый так, что видны были трусики-бикини. В одной руке она держала молоток и рубанок, в другой — жеваный сигарный окурок.

— Опять вы! — сказала она и сверкнула глазами на Фалькона, прежде чем стрельнуть ими в Ферреру. — А это кто?

— Теперь, когда я отлично понял причину вашего предубеждения к мужчинам, — сказал Фалькон, — я пригласил на встречу с вами мою коллегу. Пусть с вами побеседует детектив Кристина Феррера.

— Encantada,[7] — бросила Мариса и повернулась к ним спиной.

Положив на рабочий стол молоток и рубанок, она завязала пояс халата, села на высокий табурет и закурила свой окурок. Лицо ее выражало по меньшей мере непримиримость.

— Теперь? — повторила она. — Почему же именно теперь вы это поняли, старший инспектор?

— Потому что мы только что нашли вашу сестру, — сказал Фалькон.

Фразу эту он произнес с намерением поразить. И цели своей добился. В последовавшей затем напряженной паузе Фалькон различил боль, испуг и даже ужас, молнией промелькнувшие на красивом лице Марисы.

— Я очень хорошо помню, как сказала вам, что моя сестра вовсе не терялась, — сказала Мариса, призвав на помощь всю свою выдержку.

Выступив вперед, Феррера подняла к ее глазам распечатку кадра из диска, найденного у Василия Лукьянова. Марией взглянула и, поджав губы, подняла глаза на Фалькона.

— Что это такое?

— Найдено среди вещей, принадлежавших известному русскому гангстеру, погибшему вчера утром в аварии на автостраде, — сказал Фалькон. — Это некто Василий Лукьянов.

— Какое отношение это все может иметь ко мне? — спросила Мариса, но видно было, что упомянутое имя ударило ее как молотком. — Если моя сестра, которую я не видела шесть или семь лет, выбрала для себя занятие проституцией…

— Выбрала? — возмутилась Феррера. Она не смогла сдержаться. — Из четырехсот тысяч испанских проституток едва ли пять процентов по доброй воле выбирают это занятие. И не думаю при этом, что с русской мафией связаны они!

— Послушайте, Мариса, мы здесь не для того, чтобы вас уличить, — сказал Фалькон. — Мы понимаем, что вас заставили. Понимаем, кто заставил. Мы здесь, чтобы облегчить вам ваше положение. Помочь вам выпутаться, освободить вас и вашу сестру.

— Я понятия не имею, о каком таком положении вы толкуете, — сказала Мариса. Она еще не собралась, и ей нужно было время, чтобы взвесить все и выработать план действий.

— В чем состояла договоренность? Может быть, они пообещали отпустить Маргариту в обмен на ваш роман с Эстебаном? — спросил Фалькон. — В обмен на получаемую от вас информацию, на то, чтобы узнать от вас об истязаниях, которым он подвергал жену? В обмен на ключ от его квартиры?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Мариса. — Эстебан и я — любовники. Я каждую неделю хожу к нему на свидание в тюрьму. Ходила, пока вы не прервали эти визиты.

— Значит, они до сих пор еще удерживают Маргариту, — сказала Феррера. — Так или не так?

— Что «так или не так»? — сказала Мариса, поворачиваясь в сторону Ферреры и направляя часть своего гнева теперь уже на нее. — О чем вы?..

— О том, что вам все еще приходится выполнять условия сделки, — сказал Фалькон. — И как долго это будет длиться, Мариса? Сколько они продержат вас так на крючке? Месяц? Год? А может быть, вечно?

Говоря это, он вдруг усомнился в своем праве вести это расследование. Может быть, он лично слишком причастен к событиям, слишком пристрастен? Ответственность женщины за гибель Инес, возможно, заставляет его проявлять грубость, делает слишком решительным и прямолинейным?

И все же сперва требуется поставить ее перед непреложным фактом, доказать всю серьезность ее положения и только потом приоткрыть возможность более мягкого решения. Но все это, как догадывался он, если и может быть достигнуто, то не за один день и не в течение одной беседы.

— Эстебан и я были очень близки, — сказала Мариса, нащупывая другую лживую тропинку. — Возможно, людям посторонним это и не бросалось в глаза. Вы могли решить, что я всего лишь использовала его. Что он являлся для меня как бы пропуском в иную, лучшую жизнь. Однако я вовсе не…

— Я уже все это слышал, Мариса, — сказал Фалькон. — Возможно, и стоит разрешить вам свидания с Эстебаном.

— Теперь, когда вы восстановили его против меня, да, старший инспектор? — воскликнула она, вскакивая и воинственно взмахивая сигарным окурком. — После того как вы убедили его в том, что он может избегнуть двадцати лет тюрьмы, переложив вину на несчастную черную девку, которую он трахал? Вы это имеете в виду, да, инспектор?

— Не из-за меня вы очутились в ситуации, в которой очутились.

— Какая еще к черту «ситуация»! — взвизгнула она. — Вы все время толкуете о какой-то «ситуации», а я не понимаю, в чем она!

— Она в том, что на вас оказывают давление, с одной стороны, гангстеры, удерживающие у себя вашу сестру, а с другой — полиция, расследующая взрыв в Севилье, — спокойно пояснил Фалькон.

— Мы находимся в шаге от того, чтобы выяснить, где держат Маргариту, — сказала Феррера, отчего голова Марисы резко повернулась в ее сторону.

— Человек на снимке, — сказал Фалькон. — Он заговорит. Но если вы, Мариса, будете с нами откровенны, ничего не произойдет до тех пор, пока Маргарита не будет вне опасности.

Мариса взглянула на распечатанный кадр. Все еще не готова. Ей все еще нужно время, чтобы решиться, чтобы определить для себя, кто или что опаснее для сестры. Феррера и Фалькон обменялись взглядами. Феррера протянула женщине визитку с номерами своего стационарного телефона и мобильника. Они направились к двери.

— Поговорите с нами, Мариса, — сказала Феррера. — На вашем месте я бы это сделала.

— Почему? Почему бы сделали? — сказала Мариса.

— Потому что мы не занимаемся убийствами беззащитных женщин, проникая к ним в дом, не подкладываем взрывных устройств, не подкупаем местных чиновников и не толкаем девушек на путь проституции, — сказала Феррера.

Они спустились по лестнице из мастерской и очутились в душном знойном воздухе двора. Пришлось на секунду передохнуть в прохладе перехода к улице Бустос-Тавера.

— Мы были совсем у цели, — ответила Феррера. Подняв руку, она сомкнула на ней два пальца — большой и указательный.

— Вот уж не знаю, — сказал Фалькон. — Иногда страх оказывает на людей неожиданное действие. Казалось бы, они уже готовы сделать единственно верный шаг, но вдруг виляют в сторону, потому что во тьме различили приближение чего-то страшного и еще более грозного.

— Ей нужно время, — сказала Феррера.

— А время как раз поджимает, — заметил Фалькон, — и при этом она одна. В сложившихся обстоятельствах потенциальный убийца представляется сильнее, чем тот, кто протягивает руку помощи. Почему к работе с ней я и привлек тебя. Мне хочется, чтобы благодаря тебе она почувствовала, что не одинока.

— В таком случае займемся поисками Маргариты, — сказала Феррера. — Когда мы спасем Маргариту, за ней последует и Мариса.


В управлении они застали инспектора Хосе Луиса Рамиреса. Скрестив руки, он нависал всем своим мощным телом над Висенте Кортесом и Мартином Диасом. Его мускулы бугрились под красной, с открытым воротом рубашкой. Он сердито хмурился, а багровый цвет его лба под черными, зачесанными назад волосами придавал ему еще более грозный вид. Они просматривали кадры с дисков из портфеля Василия Лукьянова. Сцены совращения юных девушек всегда возмущали Рамиреса. Даже видеть свою несовершеннолетнюю дочь под руку с ее молодым человеком ему бывало неприятно, хотя жена и уверяла его, что дочка невинна.

Кортес с Диасом нашли лучший угол обзора, и лицо мужчины в сексуальной сцене с Маргаритой можно было хорошо рассмотреть. Черты лица его выделили, укрупнили, и кадр был разослан по всем полицейским участкам Андалузии, в Гражданскую гвардию и в мадридский ЦРОП.

— Почему ограничиваться только Андалузией? — спросил Фалькон.

— Те мужчины и женщины, которых мы определили, проживают в городках на побережье между Альхесирасом и Альмерией.

— Возможно, оставшихся трех мужчин вы не можете идентифицировать потому, что они не местные, — сказал Фалькон. — Полагаю, что эти кадры по крайней мере следует переслать в Мадрид и Барселону, а также каким-то образом ознакомить с ними бизнесменов — местных и из этих городов. Это явится этапом. Если мы сможем найти девицу и обеспечить ее безопасность, то у нас возникает шанс заставить заговорить Марису Морено. А она, может быть, единственная из оставшихся в живых, кто как-то связан с причастными к севильскому взрыву.

В его кабинете раздался звонок — звонил телефон его связи с НРЦ. Фалькон попросил Рамиреса послать по мейлу крупный план лица неизвестного.

— Я переговорил с МИ-5 насчет Якоба, — сказал Пабло. — О его перелете в Мадрид тем рейсом им, разумеется, стало известно, но они потеряли его самого.

— Потеряли? Как это?

— Они установили за ним слежку. В Лондоне он сел в метро. На Рассел-сквер они потеряли его след.

— Значит, Якоб понял, что за ним хвост, и постарался скрыться. И он догадается или уже догадался, что я говорил с тобой.

— Необязательно. Британцы и раньше интересовались Якобом. На самом деле из этого следует лишь то, что он скрывает от них свои действия, — сказал Пабло. — А еще мы убедились, что его фамилия значится в списках пассажиров на рейс Лондон — Малага завтра утром.

— Ну а что следует из этого?

— Возможно, то, что мы имеем дело с двурушником. А с другой стороны, не исключено, что так вести себя его заставляет давление, оказываемое на него МИБГ, — сказал Пабло. — Нам надо незамедлительно постараться выяснить, на кого он работает.

— Но как это сделать?

— Через тебя. Но мы еще на стадии обдумывания, — сказал Пабло. — Есть и еще одна тема. В доме Якоба в Рабате появилась неустановленная личность. Возможно, какой-то родственник, но марокканцы пока не могут понять, кто это, а вламываться в дом и тем портить нам всю игру они не желают.

— А проверить его документы, когда он выйдет оттуда, они что, не могут?

— Если бы он вышел, они бы это сделали, но он не выходит, — сказал Пабло. — На нашем сайте есть его снимок. Взгляни-ка. Может быть, ты сталкивался с ним в Эссувейре в период отпуска, который проводил там с Якобом. Между прочим, ты уже три недели не связывался с Якобом через сайт НРЦ.

— Это он не связывался со мной.

— А раньше вы постоянно контактировали.

— Учитывая его домашние обстоятельства, неудивительно, что он теперь проявляет большую осторожность.

— Вот над этим-то мы и размышляем, — сказал Пабло. — Что-нибудь еще?

— Я занимаюсь кое-чем, что может оказаться весьма важным в деле с севильским взрывом. У одного русского мафиози мы обнаружили диски с мужчинами, трахающими проституток, — сказал Фалькон. — Помнишь двух главарей заговора — Лукрецио Аренаса и Сезара Бенито?

— Бенито был членом совета директоров «Горизонта», а Аренас — крупной шишкой в управлении «Банко омни», — сказал Пабло.

— Правильно. Мы не смогли отыскать свидетельств какой-либо причастности обеих компаний к заговору, но так же точно мы уверены, что двигала ими не их приверженность догматам католицизма, — сказал Фалькон. — Я выделил изображение одного мужчины с дисков, найденных у русского мафиози. Наши специалисты по организованной преступности из Коста-дель-Соль смогли установить личности более чем шестидесяти участников оргий, запечатленных на дисках, но кто этот мужчина, сказать они не могут. И мне кажется, это потому, что он не местный.

— И ты считаешь, что это как-то связывает русскую мафию с компанией «Горизонт» и «Банко омни»?

— Может быть, если этот тип окажется среди сотрудников одной из этих компаний или же сотрудником инвестирующей в «Горизонт» и базирующейся в Америке корпорации «Ай-4-ай-ти», — сказал Фалькон. — Дело осложняется тем, что из предыдущих моих расследований я знаю, как скрытны сотрудники этих компаний, а ты, возможно, имеешь доступ к их личным делам в большей степени, нежели я. А тип этот может оказаться путеводной нитью.

— Ты хочешь, чтобы я попробовал установить его личность? — спросил Пабло. — Для тебя, Хавьер, я на что угодно пойду.

Дав отбой, Фалькон отослал на сайт НРЦ крупный план снимка сексуального контакта неизвестного мужчины с Маргаритой и заодно посмотрел фото парня, засевшего в доме у Якоба. Парень оказался ему не знаком.

— Перешлите мне и кадры с двумя другими мужиками с русских дисков, которых мы не можем определить! — крикнул Фалькон в соседнюю комнату Висенте Кортесу.

На экране возникли три лица, и он стал внимательно разглядывать их. Вошел Рамирес и встал возле окна.

— Этот парень, второй неизвестный, — сказал Фалькон, — не похож на испанца.

— Не похож, — подтвердил, перегнувшись через его плечо, Рамирес.

— Двое других могут быть испанцами или латиноамериканцами. А этот парень — типичный янки.

— Янки? — удивленно переспросил выросший в дверях Кортес. — Как вы можете определить это по такому нечеткому изображению?

— За его чертами не ощущается груза истории, — сказал Фалькон. — В нем чувствуется нервозность человека, всецело устремленного в будущее.

— Даже в тот момент, когда он трахает в задницу несовершеннолетнюю, — хмуро добавил Рамирес.

— И все это вы вывели из вот этого кадра? — сказал Кортес. Перегнувшись через плечо Фалькона, он наклонился к компьютеру.

— Взгляни на его прическу, — сказал Фалькон. — В Европе сейчас таких причесок не увидишь. Я назвал бы ее «американская корпоративная». Очень старомодный стиль.

— Тебе надо было бы просмотреть весь клип, — сказал Рамирес, не отрываясь от окна. — Даже секс не растрепал его волос. А ведь под конец, когда он слез с этой бедной девчонки, волосы у него должны были быть взъерошенными. А тут… может быть, парик?

— Возможно.

Зазвонил телефон связи с НРЦ.

Рамирес, взяв под руку Кортеса, вышел с ним из комнаты. Феррера, сунувшись в дверь, прикрыла ее.

— Мы хотим, чтобы ты слетал в Лондон, — сказал Пабло.

— Не могу.

— С комиссаром Эльвирой мы уже переговорили.

— Я уже объяснил тебе, что здесь у нас наметился прорыв. У меня такое чувство, что я наконец-то нащупал ход. Оставить здесь дело я не могу, — сказал Фалькон. — А потом, увидев меня в Лондоне, Якоб сразу поймет, что я все рассказал тебе. И расценит это как предательство.

— Ты повидаешься с парнем из контртеррористического подразделения Скотленд-Ярда. Это некий Дуглас Гамильтон. Он тебя проинструктирует. А встретившись с Якобом, ты объяснишь ему, что привело тебя в Лондон. Что тебе нужно выяснить, какого черта он убегает от хвоста из МИ-5. Что мы не ожидали подобного от нашего новоиспеченного агента, — сказал Пабло. — Понятно, Хавьер? И потом, от работы мы тебя отрываем только на один день. Улетишь ты не позже чем через час, а вернешься уже к вечеру, мы это гарантируем.

— Ладно, — сказал Фалькон. — Посылаю тебе еще два кадра персонажей с русских дисков, личности которых мы не можем определить. Один из них, по моему убеждению, американец.

— Не обсуждай ничего этого со своим дружком Флауэрсом.

— Ты собираешься повторять мне это каждый раз, как только услышишь слово «американец»?

— Марк Флауэрс — очень опытный оперативник. Он нюхом чувствует, что происходит. Я крайне удивлюсь, если он не даст о себе знать звонком еще сегодня.

— А что именно «происходит»?

— Ты поглядел на таинственного незнакомца в доме у Якоба? — спросил Пабло, проигнорировав последний вопрос.

— Никогда мне не встречался, — отвечал Фалькон.

Разговор был окончен. Фалькон угрюмо глядел на аппарат, не желая дальнейших осложнений. Он вызвал Ферреру.

— Меня до вечера не будет, — сказал он. — И я попрошу тебя опять навестить Марису и поработать с ней. Сделай все возможное, чтобы завоевать ее доверие. Она должна сообщить нам, кто именно оказывает на нее давление.

Откинувшись в кресле, он попытался глубоко дышать и прогнать напряжение, вспоминая прощальный поцелуй Консуэло. Поцелуй этот выражал многое. Он заключал в себе сложное чувство женщины, вверяющей мужчине свою судьбу. Потом ему вспомнился футбольный матч в саду и как доверчиво приник к его груди Дарио вечером, накануне матча. Мальчик многое значил для него, заставляя вспомнить собственное его безоглядное доверие матери, то, как целовала его когда-то мама в Танжере. И это сходство с Дарио и осознание им этого сходства заставляло его чувствовать как свою силу, так и слабость, уязвимость. Он открыл глаза и, опершись на стол, расправил плечи, собираясь встать и ехать в аэропорт. Он вдруг понял, что происходит: в нем стали пробуждаться родительские чувства, и это изменило отношение к нему Консуэло, решившей впустить его в свою жизнь, всецело доверившись ему.


— Опять вы! — сказала Мариса, увидев Кристину Ферреру в приоткрывшуюся дверную щель. — Не знаю, что случилось с вашими коллегами. Пол Севильи может быть ограблено и изнасиловано, а вы все ко мне ходите, в мою дверь стучитесь!

— Это потому, что мое дело — убийство, а не что-нибудь другое, — ответила Феррера.

Мариса смерила ее взглядом. Глаза ее блестели: не то выпила, не то наширялась.

— Выбрана специально, — сказала Кристина.

— Для чего выбрана? — спросила Мариса, чувствуя, как под носом у нее собираются капли пота. — Входите, — добавила она внезапно поскучневшим голосом и пропустила Кристину в дверь.

На Марисе были одни лишь трусики-бикини. Она взяла сигарный окурок, закурила и, откинувшись на свой рабочий стол, выпустила изо рта колечко дыма.

— Хорошенькая девственница, — произнесла она.

— Вообще-то я была монахиней, — сказала Феррера. — Возможно, это играет роль.

Мариса насмешливо фыркнула, отчего из носа у нее вырвалась струйка дыма.

— Шутите, наверное.

Окинув ее взглядом, Феррера заметила стоявшую за ее спиной бутылку «Гавана-Клаб» и банку колы.

— Я оденусь, — сказала Мариса.

И, пошарив в поисках одежды, влезла в футболку.

— Ваш начальник, — сказала она и запнулась, роняя пепел. — Не знаю, как его там, но мужик он умный. Головастый. Что для копа редкость. И для севильца также. Умный мужик, Заслал вас сюда одну. Он все время думает, соображает. Пришел сюда, посмотрел мои работы… ни слова не сказал. И все думает, думает. Прокручивает в голове. И в результате — вот вы здесь, у меня, правда? Бывшая монашка. Все просчитано.

— Не такая уж я монашка, — прервала Феррера пьяную болтовню.

— Нет? А почему? Выглядите подходяще, — сказала Мариса. — Наверняка можете сами выбирать себе парней.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— А ко мне-то всякие липнут, — пробормотала Мариса как бы себе под нос. — Расскажите-ка, почему у вас не получилось с монашеством.

— Однажды вечером в Кадисе меня изнасиловали двое парней, — невозмутимо ответила Феррера. — Подкараулили меня, когда я шла к своему парню. Вот так. Подробности вам знать ни к чему. С монашеством не вышло, потому что я небезупречна. Имею слабости.

Мариса сплюнула табачные крошки из жеваного кончика сигары.

— И это тоже просчитано, — неприязненно бросила она.

— Единственное, что просчитал старший инспектор, — это то, что вы вряд ли очень любите мужчин. Почему он и послал к вам меня… женщину.

— Бывшую монашку, которую изнасиловали.

— Он не думал, что я вам это расскажу.

— Зачем же рассказали?

— Чтобы вы убедились, что я не та хорошенькая девственница, которой вы меня сочли, — сказала Феррера. — Я тоже кое-что перенесла, тоже страдала. Может быть, меньше, чем страдает Маргарита, но достаточно, чтобы понять, каково это, когда в тебе видят лишь кусок мяса.

— Выпьете? — осведомилась Мариса. Казалось, слова девушки послужили для нее своего рода сигналом.

— Нет, спасибо, — сказала Феррера.

Мариса щедро плеснула себе в стакан рому и разбавила его колой.

— Садитесь. — Она указала на низкую дешевенькую табуретку. — Вы, похоже, взмокли.

И Феррера окунулась в облако ее запаха — запаха мыла и дезодоранта с примесью пота.

— Вы всегда пьете во время работы?

— Никогда, — отвечала Мариса, вновь поднося зажигалку к своему окурку.

— Значит, сейчас вы не работаете?

— Работала бы, если б не мешали.

— Другие тоже мешают? Не только мы?

Мариса кивнула. Отпила из стакана.

— Дело не только в том, что он считает меня мужененавистницей… — сказала она, тыча в сторону девушки своим окурком. — А я вовсе и не мужененавистница. Как могу я ненавидеть мужчин, если только мужчины могут меня удовлетворить? Трахаюсь я только с мужчинами. Какое же это мужененавистничество? Ну а вы? Тоже трахаетесь только с мужчинами?

— А в чем же тогда дело? — спросила Феррера, чувствуя, что одурманенный алкоголем мозг собеседницы уже повело в сторону.

— Он считает, что я ее убила, — сказала Мариса. — Старший инспектор думает, что я убила его жену. То есть бывшую его, а теперешнюю Эстебана!

— Он этого не думает.

— Вы знали ее?

— Инес? — переспросила Феррера и мотнула головой.

— Не понимаю, почему ваш инспектор женился на такой, — сказала Мариса и, указав на свою голову, сделала отрицательный жест. — Там у нее ничего не было. Полная пустота!

— Все мы ошибались, — сказала Феррера, в чьем сознании мгновенно мелькнули последствия собственных и чужих ошибок.

— Вот Эстебану она подходила, — сказала Мариса. — Для него такой выбор в самый раз.

— Почему вы так говорите?

— Очередной пирожок ни с чем, пустой сосуд, — сказала Мариса и постучала по дереву своего верстака. — Пустышка! Под стать ему!

— Так чем же он вам понравился?

— Скорее следует задаться вопросом, чем я понравилась ему, — сказала Мариса. — Просто под руку подвернулась. И он стал лезть ко мне. А что я при этом думала, значения не имело. Севильские мужики все такие. Лезут. И приманивать не надо.

— А на Кубе мужики другие?

— Там хоть понимают, подходит или не подходит. Оценивают тебя.

— Но вы же не отвергали Эстебана.

— Говорю вам, Эстебан не в моем вкусе! — сказала Мариса, попытавшись изобразить на своем осовелом лице насмешливую улыбку.

— Так как же все произошло?

— Он преследовал меня, не давал проходу.

— На вид вы достаточно опытны, чтобы суметь показать мужчине, что он тратит время впустую.

— Кроме случаев, когда… — сказала Мариса, подняв вверх палец.

В глубине мастерской раздались негромкие звуки какой-то кубинской мелодии, и Мариса, пошатываясь и обходя кучи разного хлама, стала пробираться к мобильнику. Феррера досадливо скрипнула зубами — опять упущенный момент! Взяв в руки мобильник, Мариса удалилась в темный угол и принялась безмолвно слушать то, что ей говорили. После нескольких минут молчания она бросила телефон, шарахнувшись от него, словно вдруг поняла, что он источает яд прямо ей в ухо.

9

Дом Консуэло в Санта-Кларе, Севилья, суббота, 16 сентября 2006 года, 10.30

Консуэло пыталась вытащить из дома и усадить в машину Дарио. Одновременно она вела телефонные переговоры с мадридским агентом по недвижимости, нашедшим для нее «чудесный вариант» в мадридском районе Лавапис. Он очень старался, потому что срочно продать дом требовалось по суду. Дарио был занят своей любимой компьютерной игрой в футбол и, полностью этим поглощенный, не реагировал на ее понукания и громкие требования немедленно выключить «эту проклятую штуковину». Повиновался он, лишь когда она попыталась вырвать у него мышку.


Из-за непомерных счетов за электричество кондиционеры аэропорта работали не в оптимальном режиме. Глядя на стоянки такси, на взлетную полосу, где лайнеры с трудом отлепляли свои шины от раскаленного покрытия, Фалькон, придерживая перекинутый через плечо пиджак, набрал номер единственного человека, с которым ему хотелось говорить.

— Я стою в пробке, — сказала Консуэло. — Дарио, не вертись, пожалуйста! Это Хави!

— Hola, Хави! — вскричал Дарио.

— Мы едем в «Нервион-пласа». Чтобы купить футбольные бутсы, что делать, уж конечно, нам полагается только здесь! Ты ведь знаешь наше отношение к севильскому клубу!

— Я сегодня опять вынужден уехать, — сказал Фалькон. — Но вечером я очень хочу с тобой повидаться.

— Хочешь вечером повидаться с Хави?

— Да-а! — завопил Дарио.

— По-моему, это выражение энтузиазма.

— Я люблю тебя, — сказал Фалькон, желая вновь испытать судьбу и узнать ее реакцию на этот раз.

— Что-что?

— Ты же слышала.

— Тут помехи.

— Я люблю тебя, Консуэло, — повторил он, чувствуя себя каким-то глупым юнцом.

Она засмеялась.

— Едем! — вскричал Дарио.

— Кажется, сдвинулось с мертвой точки, — сказала она. — Hasta pronto.[8]

Отбой.

Фалькон почувствовал разочарование. Он хотел услышать эти же слова из ее уст, но она была пока что не готова признаваться в любви в присутствии сына. Уперев руки в оконное стекло, он вглядывался в зыбкое марево и чувствовал, как грудь распирают желание и тоска.


Как влюбляются слепые? — думала Консуэло. Она опять сидела в пробке, держа мобильник на коленях. Наверное, тут много значит запах. Не запах лосьона после бритья, хотя и он кое о чем свидетельствует, но больше собственный его… аромат, что ли. Не резкий, не затхлый, не приторный и не слишком тонкий, но и не грубый. Мощное воздействие оказывает и голос. Мужчина не должен ни грохотать, ни скулить. Рокот и жалобное повизгивание тоже неуместны. А потом — прикосновение, рука мужчина — не вялая, не пухлая, не липкая. Сухое сильное пожатие. Сила, но не для того, чтобы сокрушить. Нежность, но не изнеженность. Магнетизм, но без тайного умысла и коварства.

А еще губы. Это главное. Как приникают они к твоим губам. Степень податливости. Не жесткие, не уступчивые, но и не слишком мягкие, не сладкие, как кисель. Самозабвенный безоглядный поцелуй скажет вам все. Не потому ли, целуясь так, мы закрываем глаза?

— Мама? — сказал Дарио.

Консуэло не слушала его. Она полностью отдалась воображению, вспоминая, как приятны ей были запах, голос и прикосновения Хавьера. Вот уж не думала она, расставшись с Раулем Хименесом, что будет размышлять когда-нибудь о таких глупостях.

— Мама?

— Что, Дарио?

— Ты меня не слушаешь.

— Слушаю, лапочка. Просто мама немножко задумалась.

— Мама?

— Да.

— Ты пропустила поворот.

Она сжала его коленку с такой силой, что он заверещал, и несколько раз выкрутила руль, возвращаясь на дорогу, ведущую к парковке.

— Мама? — опять окликнул ее Дарио, когда машина спускалась в подземный паркинг, чтобы встать там в длинную очередь.

— Что такое, милый? — отозвалась Консуэло, чувствуя, что это все прелюдия, подходы к чему-то важному, что ему не терпится спросить.

— Ты еще любишь меня теперь, когда у нас появился Хави?

Она взглянула на него, увидела его огромные глаза, с мольбой устремленные на нее, и у нее упало сердце. Как мы распознаем такого рода вещи? Даже восьми лет от роду мы чувствуем, если что-то важное способно от тебя ускользнуть. Она погладила его по волосам, по щеке.

— Но ты же мой малыш, — сказала она. — Мой самый главный мужчина на свете!

Дарио расплылся в улыбке. Мимолетное облачко грусти рассеялось и было забыто. Зажав кулачки в коленях, он подтянулся, вздернув плечи. Порядок в его мире был восстановлен.


Водитель черного «ягуара» как в рот воды набрал. Машина мчалась в Лондон по автостраде М-4.

Одетый не по погоде, Фалькон мерз и чувствовал неловкость, как всякий испанец, вынужденный хранить молчание в компании. Потом он вспомнил слова отца о том, что англичане любят обсуждать погоду. Но взглянув в окно на расстилавшуюся там плоскую серую равнину, придавленную сверху тяжелыми серыми тучами, он не нашелся что сказать по этому поводу.

И непонятно, кто бы мог на его месте найти тут повод для разговора. Он поплотнее придвинулся к стеклу — может быть, так он сможет различить в этом бесконечно тусклом, унылом пейзаже нечто примечательное, но видимое лишь местному жителю.

— Когда вы в последний раз видели солнце? — спросил он на безукоризненном английском, туманя стекло своим дыханием.

— Простите, дружище, — отозвался шофер. — Я по-испански ни бум-бум. Каждый год в отпуск отправляюсь на Майорку, а все равно по-испански ни слова не выучил.

Фалькон бросил взгляд на водителя — уж не издевка ли это. Но и затылок мужчины, и глаза его, устремленные в зеркальце заднего вида, выражали полное добродушие.

— Мы тоже, — сказал Фалькон, — не очень-то сильны в языках.

Водитель круто развернулся к нему лицом, словно желая удостовериться, того ли самого пассажира везет.

— Да нет, — проговорил он. — Говорите вы хорошо. Где это вы так научились говорить по-английски?

— Брал уроки, — отвечал Фалькон.

— Деньги дерут, а за что — неизвестно, верно? — сказал водитель, и оба засмеялись, хотя Фалькон и не вполне понял причину.

Они въехали в черту города, и их подхватил поток транспорта. Водитель свернул с Кромвель-роуд, и через двадцать минут они миновали знаменитую вращающуюся вывеску Нью-Скотленд-Ярда.

Фалькон назвал свою фамилию у входа и предъявил удостоверение личности и полицейскую карточку. Он прошел через пост охраны и был встречен у лифтов офицером в форме. Вместе они поднялись на пятый этаж. Возле кабины Фалькона уже ждал Дуглас Гамильтон, проводивший его в кабинет для аудиенций, где находился еще один мужчина лет под сорок.

— Это Родни из МИ-5, — представил мужчину Гамильтон. — Садитесь. Как долетели? Нормально?

— Видно, погода для вас непривычная, Хавьер? — заметил Родни, пожимая ледяную руку Фалькона.

Вот наконец и о погоде речь зашла, подумал Фалькон.

— Пабло забыл предупредить меня, что здесь у вас уже зима, — сказал он.

— Да нет, это наше паршивое английское лето, — сказал Гамильтон.

— В ирландский бар, что возле собора в Севилье, наведываетесь? — спросил Родни.

— Только если там кто-нибудь кого-нибудь прикончит, — сказал Фалькон.

Они посмеялись, и обстановка стала более непринужденной. Наметилось взаимопонимание.

— Вы курируете Якоба Диури, — сказал Родни, — и при этом являетесь офицером полиции.

— Якоб — мой друг. Он согласился поставлять информацию в НРЦ только при условии, что контактировать будет в основном со мной.

— И давно вы его знаете?

— Четыре года, — сказал Фалькон. — Познакомились в сентябре две тысячи второго.

— А когда вы виделись в последний раз, не считая вчерашнего дня?

— Мы провели с ним вместе некоторое время в августе в период отпуска.

— Его сын Абдулла тоже был с вами?

— Это был семейный отдых.

— И как вам тогда показался Абдулла?

— Типичный богатый отпрыск привилегированного марокканского семейства.

— Испорченный парнишка? — осведомился Гамильтон.

— Да я бы так не сказал. Мало чем отличается от своих испанских ровесников. От компьютера не оторвешь, на пляж не вытащишь, но в целом парень неплохой.

— Набожный?

— Не более, чем остальные его домашние, которые к религии относятся весьма серьезно. Но насколько я знаю, ужина, чтобы бежать поскорее читать Коран, он не прерывает. Правда, Якоб говорит, что на компьютере у него полно исламистских сайтов, так что, может быть, тут он с исламом соприкасается плотнее.

— Он пьет? — спросил Родни. — Алкоголь употребляет?

— Да, — сказал Фалькон, почувствовав странную весомость вопроса. — Якоб, Абдулла и я обычно распивали бутылочку вина за ужином.

— Одну бутылку на троих? — вскричал Родни. Верхняя пуговица его была расстегнута, а галстук съехал на сторону.

Гамильтон хмыкнул.

— Без меня они вообще бы к вину не притронулись, — сказал Фалькон. — Вино ставилось на стол для меня в знак гостеприимства.

— А что, Абдулла сопровождал отца когда-нибудь в его деловых поездках в Англию? — спросил Гамильтон.

— По-моему, да. Помнится, Якоб рассказывал, как повел Абдуллу в галерею Тейт-Модерн на выставку Эдварда Хоппера. Это было еще до того, как я завербовал Якоба.

— Вы знали о том, что Абдулла сейчас в Лондоне?

— Нет. Якоб вчера сказал мне, что Абдулла вернулся в Марокко в лагерь МИБГ по подготовке моджахедов. А что сам он едет в Рабат…

— Так Пабло и сообщил нам, — сказал Родни, кивая.

— Вы еще не нашли его? — спросил Фалькон и встретил недовольный взгляд Родни. — Пабло говорил, что вы потеряли след Якоба, вернее, Якоб постарался уйти от…

— Мы вновь его нашли примерно с час назад, — сказал Родни. — Он был один. Абдулла остался в отеле. Это не первый случай, когда он скрывается от нашего агента. Вам это известно.

— Вы устанавливаете за ним слежку каждый раз, как он прилетает в Лондон?

— Сейчас устанавливаем, — сказал Гамильтон. — С того раза, как он впервые «потерялся» в июле.

— В июле? — Фалькон был ошарашен. — Но это было лишь месяц спустя после его вербовки!

— В том-то и дело, — сказал Родни, ерзая на стуле и поправляя съехавший галстук. — Каким образом новичку-любителю удалось так красиво нас кинуть?

— Вас кинуть? — озадаченно переспросил Фалькон.

— Обдурить нас, — пояснил Гамильтон.

— Как может несчастный швейник из Рабата, занимающийся торговлей джинсами, обштопать и оставить в дураках двух кадровых работников МИ-5? — вскричал Родни.

— И напрашивается ответ… — прервал его Гамильтон, направляя этот бессвязный поток возмущения.

— …что он хорошо вышколен, — сказал Родни. — И мы не верим, что такую выучку можно приобрести за один месяц.

— А если это произошло, — сказал Фалькон, — то он автодидакт.

— Авто что? — удивился Родни.

— Самоучка, — пояснил Гамильтон.

— Простите мне мой английский. Иногда первой в голову приходит калька с испанского.

— Разве вы… а может, МИ-6… не пытались завербовать Якоба еще до меня? А потом, я слышал, что и американцы закидывали удочку.

— Так что же? — спросил Родни.

— Значит, вы проверяли его, не правда ли? — сказал Фалькон.

— В МИ-6 не обнаружили ничего необычного, — сказал Родни. — Если не считать его расцветки. Но стандартного курса шпионских наук, если вы на это намекаете, он не проходил.

— Расцветки? — переспросил Фалькон.

— Пустяки, — вмешался Гамильтон.

— Он голубой. Maricon,[9] — сказал Родни, сверля его взглядом.

— Так что же происходит? — спросил Фалькон. Достаточно было посмотреть на Родни, чтоб расценить его слова как выпад.

— Мы надеялись, что это разъясните нам вы, — сказал Гамильтон, протягивая Фалькону через стол бумагу. — Вот запись всех случаев, когда мы теряли его след.

Фалькон прочитал список дат и названий: Холланд-Парк, Хэмпстед-Хит, парк Баттерси, Клэпем-Коммон и Рассел-сквер. Дважды в июле, один раз в августе и дважды в сентябре. Каждый раз, не считая последнего, не долее трех часов.

— Это места, где вы теряли его след, а где потом вы его находили?

— Всякий раз на обратном пути в отель.

— В «Брауне»?

— Всегда.

— Ну а после вашего рассказа Пабло о произошедшей между вами и Якобом в Мадриде беседе мы были бы не прочь узнать о том, чего можно от него ждать, — сказал Родни. — Вы его куратор, но он вам лжет. Непосредственно с нами он не сотрудничает, но, как предполагается, должен быть нашим союзником. Если он действует только в своих интересах, это одно. Но если он переметнулся — это дело другое.

— Мы уже выявили тридцать две группы потенциальных террористов у нас в Соединенном Королевстве, — сказал Гамильтон, — и держим их под наблюдением. Семнадцать групп сосредоточены в Лондоне. А вообще в стране под подозрением у нас примерно две тысячи человек. Естественно, что после событий седьмого июля прошлого года нам пришлось активизироваться. Они раскидывают сети, ну и мы в ответ должны идти в ногу с ними и усилить вербовку.

— И потому мы не можем мириться с тем, чтобы кто-то, говоря интеллигентным языком, гадил у нас на пороге, — сказал Родни.

— А что, группы, за которыми вы наблюдаете, как-то связаны с ячейками МИБГ, действующими в Европе или Марокко? — спросил Фалькон.

— Можно сказать, — отвечал Родни, — что установить прямую связь этих групп с известными деятелями МИБГ мы пока не сумели. Что не означает, будто такая связь исключается. Вот и французы докладывают, что у нас действует одна из ячеек МИБГ.

— Откуда им это известно? — спросил Фалькон.

— Они приперли к стенке одного марокканского наркоторговца из Алеса в Южной Франции, который выдал марсельскую группу в обмен на свободу. Эта группа предоставляла убежище и снабжала документами членов ячейки. К ним были подосланы люди, которые побоями сумели выудить из членов ячейки важные разведывательные данные. Труп самого марокканца неделю спустя выловили из реки Гардон. Горло его было перерезано, вместо ног — кровавое месиво. Таким образом, у французов появились основания считать, что они напали на важный след. А кроме того, — продолжал Родни, — немецкие коллеги сообщили нам о встрече Якоба с одним очень набожным турецким коммерсантом на берлинской ярмарке, состоявшейся месяца полтора назад.

— А каким бизнесом занимается этот коммерсант? — спросил Фалькон. — Ведь Турция текстильная страна, а сфера деятельности Якоба — швейное производство.

— Это-то нас и настораживает, — сказал Родни. — Турок этот — хлопковый фабрикант из Денизли. Но если сопоставить этот факт с другой полученной нами информацией, то возникают новые вопросы.

— О чем же «другая информация»?

— Куда идут деньги этого турка, вот что интересно, — сказал Родни.

— Обычно богатые турки считают своим долгом жертвовать часть своих средств на благо общества и…

Родни издал недовольный смешок:

— Но вы должны быть в курсе постоянной борьбы между светским и церковным, борьбы, которая раздирает Турцию. Мы бы поняли, если бы деньги турка шли на строительство какой-нибудь местной школы, но они оседают в Стамбуле в сейфах политиков, и политиков отнюдь не светского толка…

— Хорошо, — сказал Фалькон, поднимая вверх обе руки. — Так каких разъяснений насчет деятельности Якоба в последние месяцы вы ждете от меня?

— Поймите нас правильно, — сказал Гамильтон, поглаживая галстук, — мы очень благодарны Якобу. Его июньские донесения насчет машин со взрывчаткой трудно переоценить. МИ-6 постигла неудача. Но тогда он находился на вашей территории, теперь же он находится здесь, и мы не можем рисковать.

— Неудачу, постигшую МИ-6 и янки, мы не считаем случайной, — сказал Родни, и Дуглас Гамильтон смерил его холодным взглядом.

— Перекур, — сказал Родни и, поднявшись, вышел.


Спортивный магазин на втором этаже торгового центра «Нервион-пласа» был полон ребятни и родителей, обуреваемых одной и той же идеей. Продавцы сбились с ног. Дарио знал точно, чего он хочет, — черные «пумы». Консуэло зажала в угол продавщицу и заставила ее вплотную заняться ими. Зазвонил мобильник. Старший сын Консуэло Рикардо просил у матери разрешения, а вернее, ставил ее в известность, что едет в Маталасканьяс на взморье. Она велела сыну вернуться к вечеру, к ужину, на котором будет и Хавьер. Разговор этот она завершила уже возле входной двери в магазин. Двое мужчин заглянули в магазин, не заходя в него. Они глядели сначала куда-то мимо нее, за ее плечо, потом перевели взгляд и уставились прямо на нее — сначала взглянул один, потом другой. Консуэло вскинула брови, пожала плечами и отступила к эскалаторам.

Она вернулась к Дарио. Тот примерял бутсы. Бутсы жали. Неужели еще подросли ноги? Чуть ли не каждый месяц ему приходится покупать обувь. Продавщица направилась на склад, но была атакована другой парой покупателей, никак не желавшей отстать. Мобильник Консуэло опять зазвонил. На этот раз это оказался мадридский риелтор. Роет землю носом даже в субботу. Хочет произвести на нее впечатление. Внутри магазина было плохо слышно, сообщение все время прерывалось. Продавщица вернулась с новой парой, на размер больше, и тут же была перехвачена новыми покупателями. Консуэло надела бутсы на ноги Дарио. Он сделал несколько шагов, походил немного. Улыбнулся. Чудные бутсы! Опять появилась продавщица. Она положила бутсы в коробку и понесла их к кассе. Там стояла очередь из трех человек. Мобильник опять зазвонил. Оставив Дарио возле кассы, Консуэло вышла из магазина и подошла к большой стеклянной панели с видом на открытую площадку посреди торгового центра; слева виднелся футбольный стадион с эмблемой севильского клуба над ним. Отсюда она видела очередь и могла следить за ней. Прошло две минуты. Разговор опять прервался. Она вернулась в магазин. Нетерпеливо постукивая кредиткой по прилавку, стала ждать. Дарио обнимал коробку. Ждет не дождется, когда очутится дома, чтобы походить в бутсах. Может быть, сразиться в них с Хави вечером, если будет не слишком поздно.

Подошла ее очередь. Заплатив, Консуэло сунула в сумочку чек и бросилась вон из магазина. Схватив Дарио за руку, спустилась с ним вниз. Опять звонок. В гараже ничего не будет слышно. Она вышла на открытую площадку перед стадионом. Вот здесь можно говорить. Она вела переговоры с агентом, поднимаясь на пандус, ведущий к кассам стадиона. Дарио устал ждать и отошел. Консуэло, шагая взад-вперед и постукивая каблуками, обговаривала условия сделки. Мимо нее прошла группа подростков. Дарио увидел внизу лавочку севильского футбольного клуба и, несомненно, шмыгнул туда. Закурив, она затянулась и стала озираться в поисках Дарио. Посмотрела во все стороны. Еще раз. Нет как нет! Да, вот лавочка. Уж конечно, он поддался искушению. Она направилась к входу. Окончила разговор. Закрыла мобильник. Огляделась внимательнее. Полно народу, толчея. Она вошла внутрь лавки. Дарио там не было.


Несмотря на все уверения Дугласа Гамильтона, осадок от обвинений Родни у Фалькона все еще оставался, когда тот опять появился в комнате с тремя чашками кофе.

— Я вам сахару подсыпал. Надеюсь, что так будет правильно, — сказал Родни.

— Мне кажется, — заговорил Фалькон, все еще обиженно, — что вы подозреваете нас, то есть НРЦ, в двойной игре и полагаете меня засланным специально для того, чтоб передать вам выгодное для МИБГ сведение, что наш агент нас дезинформирует. Это так?

— Мы ничего не исключаем, — отвечал Родни, пристально глядя на него поверх дымящейся чашки. — Мы узнали от Пабло, что Якоб утратил ваше доверие.

— Не знаю, можно ли с такой степенью определенности это формулировать, — сказал Фалькон, ловя себя на том, что невольно защищает друга, хотя в глубине души и сам готов был формулировать это с точно такой же степенью определенности, что заставляло его сердце сжиматься.

— Все, что мы можем, — это постараться устранить сомнения, — сказал Родни. — Вы встретитесь с ним, а мы сделаем выводы.

— Вы хотите организовать прослушку?

Родни развел руками, словно это само собой разумелось.

— Я не могу этого допустить, — сказал Фалькон.

— Вы на нашей территории, — твердо произнес Родни.

— Прилетев сюда, я намеревался поговорить с ним дружески, а не шпионить за своим подопечным.

— Ну а вчера в Мадриде как вы с ним говорили?

— Как деловой партнер, как коллега, — отвечал Фалькон. — Но он не чувствовал себя свободным и под таким давлением не мог говорить со мной в открытую.

— И потому лгал вам, — сказал Родни. — Что помешает ему и здесь поступить так же, хотя вы явитесь к нему уже как Хавьер, его близкий друг?

— Его национальные традиции допускают некоторую уклончивость в делах. Если прибавить к этому неопределенность ситуации, в которой он очутился, узнав о том, что произошло с его сыном, то уклончивость его можно понять, — сказал Фалькон. — Если, предложив ему с самого начала разговора иную, более высокую степень доверительности, я услышу от него ложь, то это будет доказательством нашего краха. Но я не смогу разговаривать с ним доверительно, если на мне будет жучок.

— Да вы его даже и не заметите, — сказал Родни.

Фалькон пристально взглянул на него. Англичане переглянулись, продолжая какой-то только им понятный безмолвный диалог, и у Фалькона мелькнула мысль, что все равно они поступят так, как посчитают нужным, несмотря на все его возражения.

Родни снисходительно кивнул, и Фалькону не понравилось выражение его лица — неприятно наблюдать такое неоправданное самодовольство.


Все безобразие серой громады торгового центра «Нервион-пласа» становилось тем очевиднее, чем дольше длились поиски. Такое сооружение, подумала Консуэло, могло бы прийти в голову только проектировщикам из Восточной Германии до разрушения Берлинской стены. Она стояла посреди площадки, а кругом мелькали дети и оголтелые возбужденные взрослые. Над площадкой был пестрый навес, и модный геометрический узор его отбрасывал вниз тени, отчего лица детей тоже казались нечеткими. Единственной оставшейся догадкой было то, что, заскучав в лавке, он захотел посмотреть мультик. Кругом была масса входов и выходов — и на улицу, и на стадион, и в кинокомплекс.

Консуэло исследовала их все и каждый раз возвращалась на середину площадки, надеясь увидеть там светловолосую головку сына, прижимающего к груди коробку с футбольными бутсами. Не прекращая поисков, она позвонила старшим сыновьям — Рикардо и Матиасу — и попросила их немедленно приехать в центр, чтобы помочь в розысках. Мальчики были недовольны, особенно Рикардо, который уже направлялся на взморье.

Но через двадцать минут все были в сборе. Сестра Консуэло привезла Матиаса, а к Рикардо присоединилось семейство, у которого он собирался гостить. Отец семейства, не теряя времени, сразу же призвал на помощь первого попавшегося ему охранника, чтобы тот доложил в местную полицию. О мальчике объявили по радио. Обыскали стоянки машин, туалеты, все магазины торгового центра. На десять минут были прерваны все сеансы в детских кинозалах, чтобы осмотреть помещение. Поиски распространили и на улицу, охватили и стадион. Сообщили и на городскую радиостанцию.

Только после того, как угасла последняя надежда, а Консуэло, в который раз обойдя весь маршрут, уверилась, что мальчика своего видит только в воображении, в отупелый мозг ее пришла догадка позвонить Хавьеру. Мобильник его был отключен.


Рамиреса звонок Консуэло застал еще возле компьютера.

— Но Хавьера сейчас здесь нет… — начал было он.

— Где он? — быстро прервала его Консуэло. — Оба его мобильника — служебный и личный — выключены.

— Он сегодня не в Севилье.

— Так где же он, Хосе Луис? Мне необходимо с ним поговорить! Это срочно!

— Сообщить вам больше сказанного, Консуэло, мы не можем.

— А передать ему сообщение можете?

— В настоящее время — нет.

— Уму непостижимо! — воскликнула она. — Да чем же, черт возьми, он так занят?

— Этого я вам сказать не могу.

— Но передать ему, по крайней мере, сообщение, как только он станет доступен, вы сможете?

— Разумеется.

— Передайте ему, что мой младший сын Дарио… что он…

— Что он — что, Консуэло?

Слово не выговаривалось. Все в ней сопротивлялось этому слову. Она не желала впускать его в сознание, и оно спряталось в темном закоулке, где-то в утробе, хранилище самых жутких материнских страхов. Но сейчас оно вырвалось, выговорилось с тошнотворной четкостью:

— Он пропал.

10

Отель «Браунс», Мэйфер, Лондон, суббота, 16 сентября 2006 года, 15.08

Портье отеля «Браунс», одиннадцать элегантных соединенных корпусов которого располагались в самом центре района Мэйфер, имел наметанный глаз и зорко оценивал каждого, но ощущалось это только теми, кто не отвечал взыскательным требованиям портье. С Фальконом он говорил безукоризненно вежливо, но суховатость этой вежливости тот почувствовал лишь тогда, когда за его спиной возникла другая фигура — человека, несомненно, известного, хотя имени его Фалькон припомнить не мог. Вот с этим посетителем портье был вежлив по-настоящему, преувеличенно, карикатурно вежлив. Так или иначе, Фалькона заставили ждать лишь по одной-единственной причине: его не по сезону легкий и неуместный осенью костюм наглядно свидетельствовал, что к числу «подходящих» клиентов он не принадлежит.

В конце концов позвонили в номер Якобу. Фалькон был вынужден дважды повторить свою фамилию, по-видимому ассоциировавшуюся у портье с соколиной охотой[10] и вызывавшую у него желание направить ее владельца куда-то к черной лестнице и входу для прислуги. Затем последовала пауза, во время которой портье слушал, после чего Фалькон испытал на себе, что такое истинно британское гостеприимство.

Якоб обнял его, выйдя к нему навстречу в коридор. Приложив палец к губам, он сделал знак Фалькону войти, а когда тот вошел, запер дверь. Судя по всему, здесь же остановился и Абдулла, которого сейчас в номере не было. Все еще прижимая палец к губам, Якоб жестами велел Фалькону раздеться, потом прошел в ванную и, сняв там полотенце и встряхнув его, расстелил на постели. Фалькон разделся до трусов. Якоб жестом показал, что снять надо и трусы.

Они прошли в ванную. Света Якоб не зажигал. Он отвернул краны и закрыл дверь. Потом он тщательно осмотрел уши Фалькона и череп под волосами, заставил того принять душ и вымыть голову. Взяв пачку сигарет, он присел на биде, пока Фалькон вытирался полотенцем.

— Сейчас приходится быть особо осмотрительным, — сказал Якоб. — Ведь существуют жучки размером с заусенец.

— Хорошо, что ты мне еще доверяешь.

— Ты не представляешь, какие меры предосторожности мне теперь приходится принимать.

— Не понимаю, что происходит, Якоб. У меня такое чувство, словно я то радостно плещусь где-нибудь на мелководье, а то вдруг меня относит на глубину и шарахает о рифы. Я теряюсь в догадках, кто мне друг, а кто враг.

— Вначале — о доверии, — сказал Якоб. Лицо его было холодно и невозмутимо. — Ты говорил с Пабло.

— Ты сообщил мне, что Абдулла находится в Марокко, в лагере боевиков.

— Но ты говорил с Пабло, — повторил Якоб, обвиняюще наставив перст в голую грудь Фалькона. — Вот почему тебя и несет на рифы. Ситуация теперь вышла из-под контроля. Теперь контролируют все они — НРЦ, МИ-5, МИ-6, возможно, совместно с ЦРУ. А если б ты не растрепал все Пабло, все оставалось бы только в нашем ведении, нас двоих.

— Я недостаточно опытен в такого рода вещах, чтобы скрыть перевербовку Абдуллы от Пабло и не попросить у него совета, — сказал Фалькон. — Наш мадридский разговор убедил меня в том, что правду ты открываешь мне с оглядкой и весьма экономно, чтоб не сказать большего. Я решил, что доверять мне перестал ты, почему и обратился к Пабло, который и подтвердил, что ты солгал мне, Якоб.

— Он мой сын, — сказал Якоб и закурил. — Тебе этого не понять.

— Ты передавал мне сведения не для того, чтобы мы могли контролировать ситуацию, а таким образом, чтобы ситуацию контролировал ты, — сказал Фалькон. — А меня ты оставлял блуждать в потемках. Ведь кровь — не вода. Ты с самого начала мне это твердил.

— Единственно, для чего я это делал, — это чтобы защитить его.

— И вот теперь он беззащитен, правда же? — сказал Фалькон и, откинув голову, прислонил ее к бачку. — Ведь ты же знал, что в конце концов до меня дойдет и то, что ты встретился с Абдуллой в Лондоне и что, значит, в Мадриде ты говорил мне неправду. Моя беседа с Пабло открыла мне глаза чуть раньше, вот и все. А сейчас самое необходимое — это восстановить доверие. Я способен понять, в каком состоянии ты находился в Мадриде. Способен понять и твою осторожность, и твой параноидальный страх.

— Способен? — насмешливо протянул Якоб. — Я вот до тех пор, пока не испытал на собственной шкуре, даже и представить себе не мог, каково это. А ты, значит, понимаешь? Даже со стороны? Браво, Хавьер!

— Сейчас мы говорим с тобой, и я счастлив, что слышу прежнего Якоба.

— Якоб давно уже не тот, что прежде, — заметил Якоб, покуривая.

— Полагаю, что это не так, — сказал Фалькон. — Но мне придется дать НРЦ ответы на некоторые вопросы. Ты знал, что рано или поздно это произойдет. Нельзя было пять раз за последние три месяца ускользать от МИ-5, не ожидая, что тебя допросят. Нельзя сообщать мне, что твой сын завербован МИБГ, не объясняя, каким образом это произошло. Спецслужбы следят за тобой и задаются вопросом: кто он такой, Якоб Диури? В каких он отношениях с турецким предпринимателем из Денизли, с которым встречался на берлинской ярмарке? Связан ли он с активистами лондонской ячейки МИБГ, о которой нам сообщили французы? Кто тот неизвестный, что поселился в его доме в Рабате? И вопросы эти возникли вовсе не в результате моей беседы с Пабло. Они возникли потому, что ты ведешь себя как… индивидуалист.

— Да, это очень верное описание ситуации, в которой я очутился, — сказал Якоб. — Я как золотая рыбка в аквариуме. Все глазеют на меня, а мне некуда деться, негде укрыться. Я под колпаком как у моих «друзей» из НРЦ, так и моих «врагов» в МИБГ. Чего же удивляться, что я стал действовать в одиночку, что я не так прозрачен, как тебе бы хотелось?

— Может, ты и в аквариуме, но укрываться ты все же исхитряешься, — сказал Фалькон. — И теперь мне приходится объяснять, каким образом мой «необученный» агент мог ускользать от опытных профессионалов из МИ-5 пять раз за последние три месяца, причем ускользать на их территории, а в первый раз — всего через месяц после вербовки. Они знают, что ты тренирован, а я знаю, что тренировал тебя не НРЦ. Так кто же этим занимался? Если мы хотим помочь Абдулле, то нам надо опираться на наших людей. Ведь это МИБГ планирует дать ему задание, грозящее твоему сыну возможной гибелью, — МИБГ, а не МИ-5 или НРЦ!

Из кранов с шумом лилась вода. Голова Якоба теперь была откинута и упиралась затылком в стену. Некоторое время он молча курил, устремив глаза вверх, за высокое оконце.

— Погляди на меня, — произнес он. — Погляди, во что я превратился.

— Что ты хочешь услышать от меня, Якоб? — спросил Фалькон. — Извинения? Чтобы я попросил простить меня за то, чем мы вместе с тобой занимались, не зная…

— Так этого никто не знает, — сказал Якоб, горько скривив рот. — Неужели ты воображаешь, что профессиональные вербовщики когда-нибудь говорят своим жертвам, во что это выльется? И скольких бы они тогда смогли завербовать? Если бы рассказали им, какой вивисекции те подвергнутся, как их мастерски заставят жить выхолощенными, пустыми, оставив в неприкосновенности только органы, необходимые, чтобы слышать, помнить, фотографировать и сообщать по начальству?

— Я желаю помочь тебе, Якоб, но сделать это не могу до тех пор, пока ты открываешь мне только часть правды.

— А сказать тебе, так кому расскажешь ты? А те кому расскажут? И где будет конец цепочки, неизвестно! Мы станем пешками в их игре, живыми пешками, неспособными предугадать цель каждого хода, пока вдруг не окажется слишком поздно!

— То, что я оказался сейчас перед тобой голым, не просто символично, — сказал Фалькон. — Они хотели установить на мне жучок. Я сказал, что в таком случае отказываюсь с тобой говорить. После всех твоих мер предосторожности мы знаем, что жучка нет. Разговор этот останется между нами, и я знаю, что наш контакт восстановлен. Что теперь все иначе, чем было в Мадриде. Поэтому говори. Выложи все, что следует сообщать.

Якоб покосился на него. Тусклый серый свет пасмурного дня покрывал свинцовой пеленой одну его щеку. Глаза бегали, поблескивая во мраке. Искорки этого взгляда впивались в мозг Фалькона точно иголки. Правду ли говоришь? — вопрошали они.

— МИБГ с такой готовностью приняла меня в свои ряды, потому что до этого целых девять месяцев не знала, как подступиться ко мне. Несмотря на мое происхождение и причастность к различного рода движениям, в собственном моем поведении ничто не указывало на то, что я разделяю их взгляды. И, как я уже говорил, их беспокоила и до сих пор беспокоит «немарокканская» часть моей души. Но поспешность, с которой они отозвались на первое же мое слово, и молниеносное мое продвижение по служебной лестнице, отчего, например, я в первые же дни после вербовки был принят высшим командованием, объясняются тем, что я долгое время находился у них под наблюдением. Я обладал чем-то крайне им нужным.

— Но что именно им нужно и почему они так тебя обхаживают, ты не знал?

— Нет. Я наивно считал, что игру веду я сам, — сказал Якоб и, постучав себя по груди, вдруг издал смешок. — Это как с невестой: думаешь, что женишься на робкой девственнице, а выясняется, что в смысле опыта она даст тебе сто очков вперед!

— Когда же ты все выяснил?

— По возвращении из Парижа. Тогда же.

— В июне?

— Они пристально изучали меня и допрашивали самым тщательным образом. Мы все думали, что это из-за той истории со взрывчаткой. Но ничего подобного. Они желали удостовериться, что я чист и не имею нежелательных контактов.

— Так что спрашивали они у тебя, когда ты вернулся в Рабат?

— Ты готов услышать это, Хавьер?

— В каком это смысле?

— Узнав, ты становишься причастен. Отогнать это от себя, забыть ты уже не сможешь, — сказал Якоб. — Ты не просто будешь это знать, ты завладеешь ценностью — получишь в свое распоряжение людские жизни. Мою жизнь. Жизнь Абдуллы.

— Я прибыл сюда затем, чтобы ты не остался в одиночестве, — сказал Фалькон. — Какими бы наивными мы ни были, мы занимались этим вместе, и я не собираюсь покидать тебя сейчас. Поэтому расскажи мне все.

— Расскажи я это тебе, и ты окажешься со мной на моей галере, а это значит, что не сможешь поделиться ни с кем — ни со своими людьми, ни уж тем более с британцами или американцами.

— Чтобы принимать решение, надо сначала узнать суть дела.

— Никаких «а там посмотрим» здесь быть не может, Хавьер, — сказал Якоб. — Если то, что я тебе расскажу, покинет пределы этой комнаты, считай, я погиб. Тебе придется схоронить в себе то, что ты узнаешь. А они станут допытываться, всячески выспрашивать тебя.

— Ну давай уж, решайся! — сказал Фалькон.

Якоб пригладил волосы, приготовился.

— Маленькое предисловие, — сказал он. — Как тебе известно, первоначальной задачей МИБГ были не операции за рубежом, а изменение внутриполитического курса правительства Марокко.

— Они стремятся передать власть исламистам, подчинить всех и вся законам шариата, — сказал Фалькон.

— Именно. И ситуация в Марокко не менее сложна, чем ситуация в других восточных странах, окаймляющих юг Европы. Например, Турции. В них всюду идет ожесточенная борьба между религиозным и светским направлениями, борьба, в которой обе стороны прибегают к террористическим методам. Но Марокко все-таки отличается тем, что в нем правит династия Алауитов, ведущая свой род от зятя пророка Мухаммеда. Король Мухаммед Пятый в пятидесятые годы поддерживал борьбу за независимость и был за это выслан из страны. Таким образом, этот монарх пользовался доверием как религиозных, так и политических деятелей, и потому после завоевания независимости парламент поддержал его. Умер он рано, и в тысяча девятьсот шестьдесят первом году власть перешла к его сыну Хасану Второму, человеку очень жесткому, ни в грош не ставившему принципы демократии. Ведущие партийные деятели были изгнаны из страны, возобладали террор, политический сыск, действовала разветвленная система доносительства, но власть, однако, придерживалась светских законов. В тысяча девятьсот девяносто девятом году, с воцарением Мухаммеда Шестого, произошла некоторая либерализация — заговорили о правах человека, избирательных правах для женщин, политическом плюрализме. Фундаменталисты этих реформ не одобряли, но так как система государственной безопасности оказалась расшатанной, у фундаменталистов появился шанс.

— Организоваться для неповиновения.

— Правильно, но они нуждались в помощи извне. Им нужны были деньги, — сказал Якоб. — В период до одиннадцатого сентября ничего существенного не происходило, но как раз в это время налаживались связи и крепла организация, впоследствии получившая широкую известность как Аль-Каеда. Правоверные марокканские мусульмане испокон веков тянулись на Ближний Восток, как считалось, для получения образования. Но начиная с восьмидесятых годов события в Афганистане подлили масла в огонь, усилив идейный радикализм.

В результате к две тысячи первому году в Марокко сосредоточилось большое количество людей, готовых воспринять и разделить идеи Аль-Каеды. На первоначальном этапе существования МИБГ можно было уподобить новоиспеченной фирме, ждущей помощи от более крупной корпорации. Но, желая встретить сочувствие, ты должен иметь нечто привлекательное, некое блюдо, которое ты бы мог, так сказать, поставить на общий стол. Вот почему они и занялись операциями за рубежом. Но случилось это не вдруг, не вот так, — Якоб щелкнул пальцами. — МИБГ потребовались годы, чтобы упрочить свои позиции — наладить маршруты ввоза и вывоза наркотиков, организовать сеть поставщиков, ячейки, члены которых осуществляли наблюдения, выбирали мишени, продумывали акции, способы их осуществления, изготовляли удостоверения личности, фальшивые паспорта и сами бомбы.

Таким образом, желание расположить к себе превратило их в опытных, отпетых террористов. В настоящее время, — продолжал Якоб, — им нет нужды просить Аль-Каеду о денежной помощи. Деньги они получают от наркоторговли, мошеннических операций, взлома банковских кодов и всего того, что сами они считают не преступлениями, а справедливыми и оправданными атаками на западную цивилизацию. Все это они рассматривают как часть джихада. Окрепнув, нарастив мускулы и осмелев, они стали относиться к себе иначе. С успехом меняется сам фокус зрения. Они начали мыслить глобально. Зачем тратить усилия на свержение монарха в каком-то захудалом, богом забытом королевстве, когда возможна революция в мировом масштабе? Вернуть вновь все страны, от Пакистана до Марокко, а может быть и Андалузии, в лоно ислама, подчинить их исламскому закону и происламским правительствам, как это и было тысячу лет назад.

— Это мечта о джихаде, — заметил Фалькон. — Но как это осуществить? Пока что их влияние не так значительно: взрыв Торгового центра, убийства мадридцев и лондонцев, ездивших на работу в электричках, но от этого до воплощения их мечты на практике — путь огромный.

— Это они осознают, — сказал Якоб. — Усама бен Ладен заставил заговорить о них весь мир, дав им ощутить свою силу, лишь после две тысячи первого года по-настоящему формируется их идеология.

— Нет, но ты ответь, каким образом они собираются воплотить свои идеи в жизнь!

— Знаешь, Хавьер, в чем состоит самая серьезная ошибка Запада?

— В чем?

— Вы не верите в реальность угрозы. Вы считаете эти идеи бреднями какой-то кучки фанатиков, вылезших из своих глинобитных хижин и чертящих на песке идиотические планы переустройства мира.

— Я вовсе не склонен недооценивать способности этих людей, — сказал Фалькон. — Но я знаю и о том, что арабский мир не представляет собой сплоченного фронта.

— Лидеры арабского мира, — поправил его Якоб, — ставшие приспешниками Запада, действительно не представляют собой сплоченного фронта и не могут объединиться с бесправными палестинцами, с жителями расколотого Ливана, со зловещими и непостижимыми сирийцами, с колеблющимися турками, со страдальцами из оккупированного Ирака, с несносными иранцами. Но что ты скажешь о населении их стран, шестьдесят процентов которого — молодежь не старше двадцати пяти лет, молодежь, которая живет лишь верой и жаждой отмщения за несправедливость?

— Ну ладно, положим, так, — сказал Фалькон. — Но все равно до того, чтобы месть свершилась, еще идти и идти.

— Однако и тут имеется ключ, а ключ в данном случае — это все. Ключ — это страна, не только обладающая сказочными богатствами и самыми вожделенными в мире ресурсами, но и владеющая главными и наиболее почитаемыми святынями ислама и правом доступа к этим святыням.

— Саудовская Аравия, — сказал Фалькон. — Ты считаешь, что американцы с такой поспешностью захватили Ирак, для того чтобы защитить монархию страны, где сосредоточены источники самых огромных доходов Америки?

— Большинству мусульман трудно уловить эту сложную закономерность, — сказал Якоб. — Почему хранители исламских святынь так неукоснительно хранят верность яростным врагам и гонителям ислама, тем, кто поддерживает притязания Сиона, обосновавшегося в самом сердце священной земли Пророка? И вправду, очень непростая схема. Куда как логичнее было бы, если б саудиты направили свое богатство, силу и влияние на поддержку справедливой борьбы несчастных арабов, однако этого не происходит.

— И стало быть, никто не станет проливать слезы, если династию Саудитов постигнет бесславный конец, — сказал Фалькон. — Но как ты полагаешь этого достичь?

— Во-первых, Аль-Каеда хоть и не столь сильна, чтобы сокрушить американцев в Ираке, но может задержать их там так надолго, что в момент, нужный для решительных действий, силы американцев в Ираке окажутся подорванными, или рассредоточенным или утратившими волю к победе.

— А пока…

— Королевская семья саудитов насчитывает более шести тысяч человек, — сказал Якоб. — Общий их доход превышает ВВП многих стран из тех, что помельче. И такое количество народа вместе с их деньгами превращает королевскую семью в политического монстра. Члены этого семейства представляют весьма разнородную публику — от совершенно коррумпированных наркодилеров, всей душой преданных Америке, до аскетичных, глубоко правоверных ваххабитов-фундаменталистов. Некоторые из них кичатся своим богатством и всячески выставляют его напоказ, предаваясь безвкусной и сумасбродной роскоши, другие же втихомолку направляют средства на поддержку международного терроризма.

Поэтому МИБГ и другие террористические группы понимают, что задача сводится к тому, чтобы расшатать баланс, перетянув в королевской семье чашу весов в пользу радикалов-фундаменталистов. А также поддержать те слои населения, которые выражают недовольство и надеются, что исламское государство предоставит людям больше возможностей достичь равенства, чем это делает дряхлая монархия.

— Что и явится зародышем нового миропорядка, — сказал Фалькон. — Но выстроить его не так-то просто. Как МИБГ собирается это сделать? И какую роль в этом призван сыграть ты?

— Путем убеждения, хитростью, а если надо, и устранением противников, — сказал Якоб. — Одного за другим.

— Надо думать, что в королевской семье действует неплохая охрана, — смущенно пробормотал Фалькон.

— Очень опытная спецслужба. Очень хорошо выученная, — кивнул Якоб и потупился.

— Это они тебя обучили, да, Якоб?

Тот уставился в стену поверх головы Фалькона. Свет его глаз, казалось, шел откуда-то издалека, как путник, медленно бредущий по безлунной пустынной равнине.

— Теперь тебе решать, Хавьер, — сказал Якоб. — Я не стану тебя винить, если ты пойдешь в комнату, оденешься, покинешь номер и мы больше никогда не увидимся.

— Я этого не хочу, — сказал Фалькон.

— Почему? — спросил Якоб, глядя прямо ему в лицо с искренним пытливым любопытством.

Фалькон ответил не сразу не потому, что сомневался в ответе, но пораженный неожиданным ясным осознанием того, как дорожит он их отношениями. Его дружба с Якобом, не будучи кровной связью, приобрела все драгоценные качества и оттенки этой связи. Но при этом он знал, что нет уз крепче, чем узы, соединяющие родителей с детьми. Это странное его состояние, эта минута, когда он, сидя голый в ванной гостиничного номера Якоба, понимал, что все его тревоги вот-вот прекратятся, заставила его вновь ощутить свое глубокое сиротство и осознание своей вторичности в жизни тех, кто ему дорог.

— Если у тебя есть сомнения… — произнес Якоб.

— У меня их нет, — сказал Фалькон. — Ты единственный, кто способен понять, через что я прошел. При всей нашей близости с сестрой и братом они все еще воспринимают меня как прежнего Хавьера. Им неведома глубина перемен, которые я претерпел, а может быть, они гонят от себя мысль о них. Ты знаешь меня так, как никто другой, и я не собираюсь с легкостью прерывать нашу связь.

— Так к чему же тогда такой потерянный вид? — спросил Якоб.

— Потому что на меня вдруг нахлынуло чувство страшного одиночества от сознания того, что никогда и ни для кого не бывать мне самым главным человеком на свете.

Якоб кивнул. Лгать другу он не хотел.

— Но бывает время, — сказал он, — когда чувствуешь необходимость только в друге.

Фалькон промолчал. Якоб знал вопросы, на которые должен был ответить, и колебался под тяжестью решения. Наконец он вздохнул с чувством невероятного облегчения.

— У меня связь с… назовем его пока членом саудовского королевского дома, — сказал Якоб, — или для удобства ничего не говорящим именем Файзаль.

— Как давно ты его знаешь?

— Познакомились мы с ним в две тысячи втором году в доме одного моего приятеля в Марбелье, — отвечал Якоб. — Подружились. Он часто бывает в Лондоне по делам, и, когда я езжу туда на встречи или модные показы, мы всякий раз видимся.

— Давай проясним ситуацию, Якоб, — сказал Фалькон. — Он твой любовник?

— Да, — отвечал Якоб. — Когда стало ясно, что отношения наши серьезны, Файзаль, принадлежащий к саудовскому королевскому дому и потому постоянно испытывающий вполне оправданный стресс и тревогу, сначала испытал именно их, а затем обучил меня способам видеться с ним тайно, без соглядатаев. Его охранники прошли британскую школу. Они тоже приложили руку к тому, чтобы вышколить меня. Мои успехи в последние месяцы и привели к тому, что МИ-5 несколько раз оказывалась в дураках.

— А что ему известно насчет тебя? — спросил Фалькон. — Если его охрана помогает тебе ускользать от МИ-5, то он, должно быть, догадывается, что ты человек не простой.

— Наши взгляды во многом сходятся. Мы оба видим мир не в одних только черно-белых красках. Мы много времени проводим, обсуждая серые его ареалы. Например, именно Файзаль объяснил мне причину той скоропалительности, с какой американцы оккупировали Ирак. Немногие из шести тысяч членов саудовского королевского дома способны разделить с ним его тревогу, ужас, в котором он пребывает. Большинство из них при малейшей опасности просто сядут в свои частные самолеты и покинут страну.

— Прихватив с собой реквизиты своих счетов в швейцарских банках.

— Именно, — сказал Якоб. — Их он презирает. Мы оба с ним интересуемся подоплекой событий. Тебе он понравится. Мы часто говорим о тебе.

— Что ж, значит, его не смущает твоя «шпионская» работа на НРЦ?

— К его чести, это действительно так. Он даже поставляет мне сведения.

— Какое же место он занимает в пространстве, четко разделенном между «друзьями Америки» и «фундаменталистами-ваххабитами»?

— Его можно причислить как к тем, так и к другим, но ни тем ни другим он не является.

— Но он является видным членом королевского дома, где существует баланс сил между теми и другими, и представляет собой идеальную мишень для активистов МИБГ, несомненно желающих втянуть его в свою деятельность.

— Не совсем так, — сказал Якоб. — Ты забываешь, что радикалы из МИБГ как раз и видят все исключительно в черно-белых красках, которые они только и способны воспринимать. Им не по нутру человек противоречивых взглядов. При всей набожности Файзаля — а он человек исключительной набожности, какая мне даже и не снилась, — он остается верен королевской семье. Какие бы мощные аргументы ни выдвигали радикалы, пытаясь перетянуть его на свою сторону, он никогда не предаст короля.

— Каким образом МИБГ стало известно о ваших отношениях и знают ли они всю степень вашей близости?

— Знают, а из каких источников — мы теряемся в догадках, — сказал Якоб. — Попутно я продолжал другую связь. Могли случаться какие-то проколы, неосторожные поступки. Существуют, наконец, слуги. Даже при всем старании совершенно отгородиться от окружающего мира невозможно. Такая особенность, как гомосексуальная ориентация видного члена королевской семьи, рано или поздно становится известной. Грязные сплетни всегда найдут трещинку в самой толстой из стен.

— И именно это выложила тебе МИБГ, когда в июне ты вернулся из Парижа?

Якоб оперся ногами о край биде и, подтянув колени к локтям, обхватил ладонями лоб. Он кивнул.

— И вот зачем МИБГ понадобился Абдулла, — сказал Фалькон. — Единственная привязанность, которая перетянет чувство к любовнику, — это родительская любовь. Так они удерживают тебя в подчинении. Но что именно им надо?

— Файзаля невозможно целиком и полностью превратить в законченного радикала, — сказал Якоб. — Им нужна его смерть.

11

Торговый центр «Нервион-пласа», Севилья, суббота, 16 сентября 2006 года, 13.15

— Ни с кем, кроме Хавьера, я говорить не буду, — заявила Консуэло. Заявила громко и так резко, что мужчины в кабинете даже попятились, как если бы она вдруг выхватила из ножен кинжал.

Они находились в кабинете директора торгового центра. Зарешеченные ставнями окна выходили на широкую улицу Луиса де Моралеса. В комнате царила прохлада, хотя снаружи глаза слепило яркое солнце. Беспощадные лучи, проникая сквозь щели ставен, испещряли белыми полосами противоположную стену, украшенную копией картины Хуана Миро. Консуэло знала, что картина эта называется «Собака, лающая на луну». И действительно, на ней можно было различить яркое пятнышко — собаку — и кривой белый серп луны на непроглядно темном фоне, мрак которого прерывало лишь подобие железнодорожных путей — дорога, ведущая в никуда, в пустоту забвения. Консуэло было мучительно горько глядеть на эту картину, изображавшую, по замыслу Миро, как теряются мелкие формы в пустоте пространства. Где теперь Дарио? Обычно его шумное присутствие занимало собой все их тесное помещение, теперь же он виделся ей крохотным и беззащитным в этом бесконечном и холодном просторе.

Тревога за сына накатывала волнами: в какую-то секунду Консуэло казалась сдержанной и решительной настолько, что все мужчины в комнате преисполнялись к ней уважением, а в следующую — она вдруг прятала лицо в дрожащих руках, скрывая мучительную рану, стараясь не дать слезам литься потоком.

— Но это не сфера деятельности Хавьера, — сказал Рамирес, он единственный знал ее достаточно близко, чтобы посметь возражать.

— Я это знаю, Хосе Луис, — сказала Консуэло, поднимая на него взгляд. — И слава богу, что это так. Но я просто не могу… не хочу больше ни с кем говорить. Он знает меня и сможет разузнать все, что ему надо. И между нами с самого начала не возникнет спора и недопонимания.

— Вы должны пообщаться с полицейскими из отдела по борьбе с преступлениями против детей, — сказал Рамирес. — У ОБПД огромный опыт в поисках пропавших детей. Крайне важно просчитать все возможности, и сделать это надо незамедлительно: то ли ребенок отошел и заблудился, то ли его похитили, а если это похищение, то каковы его мотивы.

— Похищение? — Консуэло вскинула голову.

— Не пугайтесь, Консуэло, — сказал Рамирес.

— Я не пугаюсь, Хосе Луис, это вы меня пугаете.

— Но ОБПД непременно заинтересуют мотивы. Они будут глядеть в корень, исследовать всю подноготную. Взвесят все возможности. В вашем бизнесе у вас есть враги?

— У кого их нет?

— Вы не замечали, чтобы кто-нибудь крутился возле вашего дома?

Она не ответила. Вопрос заставил ее задуматься. Может быть, тот парень в июне? Цыганского вида парень на улице пробормотал ей вслед скабрезности, а потом она еще столкнулась с ним на площади Пумарехо неподалеку от своего ресторана.

Она решила тогда, что он подкарауливает ее, хочет изнасиловать где-нибудь на задворках. Он знает ее имя, знает про нее все, знает про смерть ее мужа. Да, и еще сестра ее после тоже видела его возле дома, когда сидела с ее детьми, и сказала, что он работает в новом игорном зале.

— Вы задумались, Консуэло?

— Да.

— Так поговорите с полицейскими из ОБПД?

— Ладно, поговорю. Но не раньше, чем отыщется Хавьер.

— Мы сейчас пытаемся связаться с ним, — сказал Рамирес и похлопал ее по плечу своей крепкой красной ручищей. Он сочувствовал ей. Сам был отцом, и ему случалось заглядывать в эту бездну, что изменило его, приоткрыв некие темные глубины.


Фалькон бесил их. Дуглас Гамильтон, обычно такой уравновешенный, тоже был на грани и отпускал ехидные замечания. А Родни уже обзывал Фалькона педиком. Из уроков английского последнему было известно, что это самое грязное английское ругательство, но ему, как истинному испанцу, а значит, великому мастеру всяческих ругательств и похабщины, все было как с гуся вода.

Рассердило их уже то, что подслушивающее устройство, которым они снабдили Фалькона, не сработало, но окончательно вывела из себя догадка, что Фалькон, по-видимому, действительно не желал сообщать им то ценное, что вынес из встречи с Якобом.

— Вы не можете сказать, где находился он те пять раз, когда ускользал от нашего наблюдения. Не можете сказать, кто обучил его, не можете сказать, почему его сын оказался в Лондоне…

— Я ничего не знаю, — сказал Фалькон, прерывая возмущенный поток обвинений. — Он не пожелал со мной поделиться.

— Шлепнуть подонка — и дело с концом! — буркнул Родни.

— Что? — вскинулся Фалькон.

Родни лишь передернул плечами, словно отмахиваясь от ерунды.

— Ну не надо уж так, — умиротворяюще проговорил Гамильтон.

— Он попал в настоящий переплет.

— Да хватит вам, ей-богу! — бросил Родни.

— А все мы разве не в том же самом переплете? — возмутился Гамильтон. — Вы беседуете сейчас с людьми, держащими под неусыпным контролем две тысячи потенциальных террористов! Неужели трудно бросить нам хоть одну косточку, а, Хавьер?

— Могу обсудить с вами турецкого предпринимателя из Денизли.

— К черту предпринимателя! — взревел Родни.

— Мы слушаем, — сказал Гамильтон.

— Они подписали контракт на поставку джинсовой ткани для фабрики в Сале, — сказал Фалькон. — Первая партия получена…

— Не виляйте, — сказал Родни. — Вы знаете о его делишках, но никак, черт вас возьми, не расколетесь, а морочите нам голову каким-то турецким предпринимателем, который нам на хрен не нужен!

— Наверно, вы в курсе того, что Якоба и этого турка связывают чисто деловые отношения, — сказал Фалькон, — но желаете использовать щекотливую ситуацию, превращая ее в какую-то угрозу!

— Насчет турка мы действительно в курсе, — сказал Гамильтон и поднял руку, желая остановить перепалку. — А что еще вы готовы нам сообщить?

— Якобу не известно о каком-либо подразделении активистов МИБГ, действующем в настоящее время в Соединенном Королевстве, — сказал Фалькон, — но это не означает, что такого подразделения вовсе не существует. Ему могли просто не поручать вступать с ними в контакт, и в разговорах боевиков при нем об этом не упоминалось.

— И на том спасибо, — сказал Родни.

— Давайте проясним, по крайней мере, хоть что-то. Известно вам, чем он занимался, когда ускользал от МИ-5? — спросил Гамильтон.

— Лишь в общих чертах. Мне известно только, что дело было сугубо личное.

— Для чего и понадобилось проявить высшее шпионское мастерство?

— Чтобы дело это и впредь оставалось сугубо личным, да, понадобилось.

— Хорошо, — сказал Гамильтон. — По вашим словам получается, что человек или группа людей, с которой он встречался, ускользая от нас, никак не связаны с активистами МИБГ в Лондоне.

— Я могу это подтвердить. Как и то, что они ни в коей мере не являются вашими врагами.

— А тогда какого черта вы не можете нам сказать, кто они? — вскричал Родни, с каждым словом распаляясь все больше.

— Потому что вы начнете делать далеко идущие выводы. Я изложу вам факт, а вы сопоставите его с другим фактом, возможно совершенно с ним не связанным, с теми отрывочными сведениями о Якобе, которыми располагаете. И выстроите концепцию. Неверную. И начнете действовать в собственных интересах, а не в интересах моего агента, что, скорее всего, поставит под удар Якоба с сыном.

— Ну а если говорить об интересах Якоба, то в чем они состоят? — осведомился Гамильтон.

— Чтобы все его близкие остались живы… о себе же он в данном случае думает в последнюю очередь.

— Ах-ах, невинная овечка! Только не надо начинать вешать нам на уши всю эту сентиментальную лапшу! — сказал Родни.

— Почему же он не ждет помощи от нас? — поинтересовался Гамильтон.

— Якоб отверг возможность сотрудничества с МИ-6 и ЦРУ, потому что не верит в долговечность такого сотрудничества, — сказал Фалькон.

— Да хватит с ним чикаться, устранить — и все! И повода к беспокойству больше не будет, — заявил Родни, которого успела утомить вся эта беседа.

Фалькон ждал этого момента. Настало время устроить маленький спектакль, и Родни подкинул ему такую возможность. В три шага Фалькон пересек комнату и, схватив Родни за грудки и вытянув из кресла, с силой впечатал в закрытую дверь.

— Речь идет о моем друге! — сквозь зубы прошипел Фалькон. — О моем друге, предоставившем вам с риском для себя жизненно важную информацию, позволившую предотвратить теракт в одном из крупнейших зданий в Сити и гибель тысяч людей! Если вы хотите и впредь получать от него подобную информацию, то советую вам проявить терпение! В отличие от вас Якоб никому не угрожает и не подвергает опасности жизни других!

— Ладно, ладно, — проговорил Гамильтон, сжимая уже изготовившуюся для удара руку Фалькона. — Давайте успокоимся!

— В таком случае уберите с глаз моих этого воинственного идиота! — сказал Фалькон.

Родни осклабился, и Фалькон внезапно понял, что злость этого человека наигранная, что он ломает комедию, нарочно раздражая Фалькона, чтобы тот потерял бдительность.

Все еще кипя негодованием, он позволил препроводить себя назад, к его креслу.

— Дайте нам хоть какую-то зацепку, Хавьер, — сказал Гамильтон. — Большего мы не просим.

— Ладно, — сказал Фалькон. С Якобом была заранее оговорена и эта мнимая уступка. — Ряд организаций, включая НРЦ, обеспокоен появлением постороннего в доме Якоба.

— Это что, в Рабате?

— Да, дом его в Рабате, Родни.

— Ну а нам-то что за дело до этого?

— По-видимому, беседа наша подошла к концу, — холодно бросил Фалькон, делая движение, чтобы уйти.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Гамильтон, — и расскажите нам об этом постороннем.

— Это друг семьи по имени Мустафа Баракат. Заправляет в нескольких туристических агентствах в Фесе, где и появился на свет в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году и прожил всю свою жизнь.

— А что он делает в доме у Якоба?

— Гостит. Как гостил иногда и раньше, но с тех пор, как иностранные и марокканские спецслужбы заинтересовались личностью Якоба, это первый визит к нему Бараката.

— Мы эту личность проверим, — бросил Родни угрожающим тоном.


— Сейчас она побеседует с вами, — сказал Рамирес, обращаясь к двум офицерам из отдела по борьбе с преступлениями против детей, ожидавшим в коридоре возле директорского кабинета.

— А почему она так противилась? — спросил тот, что помоложе.

— Ее уже допрашивала полиция, — отвечал Рамирес, — почему и состоялось наше знакомство. Ее подозревали, вернее, я подозревал в убийстве мужа, Рауля Хименеса.

— А Фалькон не подозревал? — спросил инспектор Тирадо, старший из двух офицеров ОБПД. — Потому она и хочет говорить только с ним?

— Они в близких отношениях, — сказал Рамирес, жестом пресекая дальнейшее развитие этой темы.

— Но мужа она не убивала? Или убила? — спросил молодой с некоторым беспокойством.

— Занимайтесь своим делом, черт побери, и не отвлекайтесь, — сказал Рамирес, не отвечая на вопрос. — Сконцентрируйте свои усилия на пропавшем ребенке и не спешите с обобщениями. Придерживайтесь очевидных фактов, а в прошлое заглянете потом… потихоньку и с осторожностью.

— Но мы так не работаем! — возразил молодой.

— Знаю. Потому и предупреждаю вас, что если станете копаться в ее личной жизни, деловых связях, изучать ее семейный альбом до того, как завоюете полное ее доверие, то она замкнется, как раковина, и станет ожидать приезда Фалькона.

— А когда он приедет?

— Не знаю. Возможно, вечером, часов в десять-одиннадцать.

— Я слышал, что мальчика она в последний раз видела у входа в лавку севильского футбольного клуба, — сказал Тирадо. — Как известно, камеры наружного наблюдения там нет, поэтому трудно будет выяснить, сам ли мальчик ушел оттуда и заблудился или его похитили. А как вам самому кажется, Хосе Луис? Что могло случиться?

— Сомнительно, чтобы мальчик сам ушел и заблудился, — сказал Рамирес. — Вам с ней придется нелегко. Она женщина непростая.

— Мне и с простыми-то непросто приходится, — заметил молодой, устремляя взгляд куда-то в глубь коридора.

Рамирес мысленно помянул Деву Марию.

— Придерживайтесь очевидных фактов. И не спешите с обобщениями, — как мантру, повторил он. — Возможно, нам все равно придется дожидаться Фалькона.

— Это почему?

— Потому что Фалькон сейчас мешает сразу в нескольких котлах, а кое-где там на донышке понабралось всякой дряни.

Они распахнули дверь в кабинет, и сразу же до них донесся возмущенный громкий голос Консуэло:

— Как это «нет камеры наружного наблюдения»? Как такое возможно? Вот в Англии, говорят, эти камеры повсюду понатыканы, на любом перекрестке, даже в самой глухомани!

— Но мы не Англия! — сказал директор. Он сочувствовал Консуэло, но при этом сдерживал раздражение от ее непонятливости.

— Но если не через камеру, то как-то вы все-таки можете…

— Добрый день, сеньора Хименес. Я старший инспектор Тирадо, — сказал старший из офицеров ОБПД, входя в кабинет. — Мы представляем отдел по борьбе с преступлениями против детей и, разумеется, располагаем многими возможностями. Мы проверим все заснятое на камерах торгового центра, как внутри, так и снаружи. Как вы знаете, камеры установлены и в центральной части сооружения, и весьма вероятно, что угол обзора охватывает и стадион, и магазин севильского клуба. Полицейские уже опрашивают возможных свидетелей и около магазина, и около стадиона. Я думаю, что очень скоро мы выясним, что случилось с вашим сыном Дарио.

Консуэло встала и пожала руку офицеру.


В 18.00 Фалькон еще был на пути в Хитроу. Дуглас Гамильтон пообещал ему задержать рейс, но Фалькон не слишком на это надеялся — вряд ли он расположил к себе Гамильтона настолько, чтобы тот ради него так расстарался. Несмотря на нелюбезный прием, ему оказанный, Фалькон чувствовал облегчение. Якоб был с ним откровенен. Они снова действовали вместе и сообща, а это стоило несговорчивости, проявленной Фальконом в беседе с англичанами. Правда, неуклонность и беспощадность МИБГ, когда он вспоминал о ней, рождала у него тревожные предчувствия, но он успокаивал себя мыслью о хорошей выучке охранников Файзаля Сауди.

Он машинально включил мобильник, и тот сразу же взорвался сообщениями и пропущенными вызовами. Он заглянул в адреса. Двенадцать посланий от Консуэло. Он откинулся на спинку кресла. «Ягуар» мчался вдоль эстакады на Грейт-Вест-роуд, мимо высотных офисных зданий. Он чувствовал усталость и окостенелость в спине и шее, что не мешало ему с удовольствием ощущать груз непрочтенных посланий. Радостное предвкушение вызывало улыбку: Хавьер Фалькон, кажется, заделался романтиком? Кто бы мог подумать. Передернув плечами, он открыл первое послание.

Дарио пропал. Помоги.

Он прокрутил остальные, каждый раз надеясь, что с паникой поторопились, что в конце концов прочтет: «Дарио нашелся. Вечером жду». Вместо этого выстраивалась неутешительная цепочка событий, а последнее сообщение гласило: «Где ты? Ты нужен мне здесь!» Отправлено это было в 17.08. От ужасных предположений, зашевелившихся в нем, его обдавало холодом.


Рамирес все еще слонялся по коридору в ожидании новостей из директорского кабинета, когда в телефоне он услышал голос Фалькона. Рамирес быстро ввел его в курс дела и сказал, что с Консуэло в данную минуту беседуют офицеры ОБПД.

— Я буду не раньше половины одиннадцатого, — сказал Фалькон. — Разреши мне поговорить с ней… лично.

— Подожди секундочку, Хавьер.

Фалькон услышал приглушенные голоса и, ожидая, когда откликнется Консуэло, пытался найти для нее какие-нибудь утешительные слова, но он знал, что любые слова в таких случаях бессильны.

— Кристина нашла супружескую пару, проживающую на проспекте Эдуардо Дато. Из окон их квартиры хорошо виден футбольный стадион и магазин севильского клуба, — сказал Рамирес. — Они видели двух мужчин в бейсболках, одетых в черные куртки и черные джинсы. Мужчины вели под руки мальчика с шарфом севильского футбольного клуба на шее. Похоже, что мальчик оказывал некоторое сопротивление или, во всяком случае, шел неохотно. Один мужчина тащил коробку. Группа подошла к машине, припаркованной через квартал оттуда, и второй мужчина сел с мальчиком сзади, а тот, что тащил коробку, бросил ее на землю, после чего забрался на водительское место, и машина скрылась. Свидетели успели разглядеть машину — красный «фиат-пунто» со старым севильским номером. Кристина разыскала коробку. В ней оказались футбольные бутсы, купленные в этот же день в магазине «Десяточка».

— Передайте эту информацию вместе с бутсами Консуэло и офицерам ОБПД, а мне позволь поговорить с Кристиной, — сказал Фалькон.

Мобильник взяла Феррера.

— Ты была у Марисы и разговаривала с ней? — спросил Фалькон.

— Утром, сразу же после вашего отъезда. После каждого моего разговора с Марисой я получаю звонок с угрозами.

— И вы думаете, что это — новый шаг к реализации их угроз?

— Не думаю — знаю. Накануне поздно вечером я виделся с Марисой, и тут же последовал звонок — в двенадцать с минутами, как раз перед моей встречей с Консуэло, с которой мы ужинали. Голос предупредил меня, чтобы я ждал неких событий, и, когда они действительно произошли, я тут же понял, что виной всему — я. Люди эти меня знают, знают мою ахиллесову пяту. Дарио похитили те, кто оказывает давление на Марису, кто бы это ни был.

Фалькон говорил с ней своим обычным спокойным, сдержанным тоном, но впервые за четыре года совместной работы ей почудилось, что голос его вот-вот дрогнет, и она поняла, что Фалькон испытывает страх. Она знала, как тепло он относится к мальчику. Он всегда с особым интересом расспрашивал ее и о собственном ее восьмилетнем сыне, как живет, чем увлекается. Шеф словно примеривал на себя роль отца, учился им быть. И вот теперь получил удар под дых.

— Я должна еще раз поговорить с Марисой, — сказала Кристина.

— Как она показалась тебе при той вашей встрече?

— Сама не своя. Выпивши. И только начала откровенничать, как вдруг звонок. Ну, она сразу сникла и заторопилась закруглить разговор.

— Поезжай к ней сейчас, Кристина. Так скоро, как только можно. Возьми ее опять в оборот. Скажи, что они похитили ребенка. Дави на чувства. Пусть она… пусть испытает боль. Используй любые методы.

— Хорошо. Я все сделаю. Не беспокойтесь. Но как быть с ОБПД? Ведь по правилам это его расследование. Мы оказались задействованными лишь потому, что Консуэло, разыскивая вас, позвонила Рамиресу.

— Но мы уже начали допросы Марисы в связи с убийством, в котором она является подозреваемой. ОБПД нам необходимо держать в курсе, но, докладывая ему все сейчас, мы потеряем драгоценное время. Поезжай к Марисе, а я объяснюсь с ОБПД. Пусть Рамирес сообщит ему все, что ты выведала у той пары с проспекта Эдуардо Дато, а я поговорю с Консуэло. — И добавил: — Ты хорошо поработала, Кристина. Быстро и оперативно.


Феррера вызвала Консуэло в пустой коридор и передала ей мобильник.

— Где ты? — спросила Консуэло, прижимая мобильник к щеке.

— Не могу тебе этого сказать. Это дело полиции не касается, и знать о нем никто не должен. Все, что я могу тебе сообщить, — это то, что я улетел, а сейчас еду в аэропорт. Еще до двенадцати мы увидимся.

— Кристина разыскала свидетелей, видевших двух мужчин, похитивших Дарио. Мне показали футбольные бутсы. Те самые, что я купила ему, — сказала Консуэло. Говорила она хрипло, сдавленным голосом, словно через силу. — Они видели, как те двое вели Дарио под руки.

Своим звонком он застал ее врасплох. И вся выдержка и воля, так помогавшие Консуэло в делах, дававшие ей силы переносить все тяготы непростой ее жизни, заставлявшие людей считаться с ней и уважать ее, вдруг покинули ее. Она вдруг почувствовала себя как на приеме у Алисии Агуадо — потерянный, запутавшийся подросток, взрослая женщина, сбившаяся с пути, зрелый здравый человек на грани безумия, цепляющийся за руку психиатра.

В свою очередь, Фалькона этот маленький обмен информацией неожиданно словно укрепил, взбодрил, поставив лицом к лицу с неизбывной его виной. Холодный ужас, темные страхи, что поднялись со дна его души, когда он читал ее сообщения, теперь покинули его. Она обратилась за помощью именно к нему, причине этого кошмарного, горестного происшествия. Он всей душой отзывался на ее отчаяние, ее желание укрыться у него на груди, но если утром единственным его стремлением было разделить с ней это чувство и раствориться в ней, то теперь он ощущал в себе некий жесткий стержень, неспособный расплавиться в эмоциях.

— Тебе вот что необходимо сделать, — сказал Фалькон, понимая, что единственное спасение сейчас — это его профессиональные навыки. — Там на дисках камер наружного наблюдения должны остаться изображения тех двоих.

— У торгового центра нет камер с таким большим обзором.

— Те двое мужчин должны были зайти внутрь, чтобы отыскать тебя. Какое-то время они, несомненно, следили за тобой, выбирая подходящий момент. Просмотри все имеющиеся видеоматериалы и отыщи их там. А увидев, припомни, когда видела их раньше, потому что, Консуэло, эти двое мужчин, безусловно, уже мелькали в твоей жизни. Возможно, где-то на периферии ее, но мелькали. Никто не мог бы совершить подобное, не планируя все заранее, не выслеживая Дарио и тебя в течение некоторого времени.

— Но разве не может быть, чтобы выслеживал один, а эти двое потом… потом похитили?

— Может. Но все равно в какой-то момент они должны были рассмотреть свою мишень. Надо привлечь к следствию его школу. Возьми с собой старшего инспектора Тирадо, поговорите с учителями, с детьми, и не только с его одноклассниками.

— Мне нужно, чтобы ты был рядом, Хавьер, — сказала она.

— Я и буду. Но сейчас самый решительный момент. Помни об этом. Первые часы — это крайне важно. Выбрось из головы все ненужное и сконцентрируйся только на том, что может помочь нам в поисках.

Было слышно, как глубоко вздохнула Консуэло.

— Ты прав, — сказала она.

— Когда ты увидишь этих двоих на видео — а я обещаю тебе, что ты их увидишь, может быть, без бейсболок или в куртках, вывернутых наизнанку, но увидишь, — ты поймешь, что видела их раньше.

— Я их видела, — обронила она.

— Что ты хочешь сказать?

— Я вспомнила. Двух мужчин. Они глядели прямо на меня, когда я говорила по мобильнику в «Десяточке», ожидая своей очереди в кассу. Я еще обратила внимание на то, как они смотрят.

— Постарайся держать это в памяти, когда будешь проглядывать видео. Попроси охранников сперва прокрутить записи с наружных камер «Десяточки», а когда увидишь на них этих двух мужчин, гляди очень внимательно, замечай приметы — походку, рост, комплекцию, волосы, руки, ноги, украшения, если они есть, — все, что может подхлестнуть твою память, напомнить, где ты их видела раньше. Сделай это, Консуэло, а больше тебе ничего не надо делать. Обдумай все, ответь на вопросы старшего инспектора Тирадо — и все. Я вернусь еще до полуночи, и мы их найдем.

— Хавьер?

— Да.

— Я люблю тебя, — сказала она.


— Опять ты, — бесстрастно сказала Мариса. Она казалась осовелой от алкоголя, глаза были красные и слезились. — А что, другого занятия, поинтереснее, не нашла?

Она стояла в распахнутой двери по-прежнему в одних трусиках-бикини, с толстым тлеющим окурком в руке. От нее тянуло сладковатым запахом рома, смешанным с запахом гашиша.

— Входи, послушница, — сказала она. — Смелее. Не укушу.

Неровной походкой Мариса кое-как добралась до рабочего стола, развернулась и плюхнулась на табуретку. Покачнувшись и чуть не упав, она все-таки ухитрилась плеснуть себе в стакан «Куба либре»[11] и, морщась, выпила сладкий и липкий напиток. Облизнулась.

— На что уставилась? — осведомилась она. Лицо ее попеременно казалось то злобным, то растерянным.

— На тебя.

Мариса картинно раздвинула ноги и, сунув палец под резинку бикини, сделала скабрезный жест.

— Сюда нацелилась, да? — сказала она. — Уж наверняка это пробовала в своей монастырской школе, или как там она у вас зовется…

— Заткнись и не болтай глупостей, Мариса, — сказала Кристина. — Я сварю кофе.

— Ах, шеф, ах, проказник… — протянула Мариса нарочито слащавым, «сексуальным» тоном. — Вот что он надумал, этот твой старший инспектор, тебя ко мне послать — дескать, если мужчин не любит, значит, любит…

Крепкая, со всего размаху пощечина Кристины прервала этот поток. Мариса осеклась и, пошатнувшись, свалилась с табуретки. Сигара выпала у нее из рук, и она принялась шарить среди щепок и опилок, пока не нашла ее и вновь не сунула в рот. Потом она поднялась, смаргивая слезы, струившиеся по щекам. Кристина сварила кофе, заставила вылить воды, надела на нее рубашку и халат.

— Сколько бы ты ни пила, сколько бы ни ширялась, все равно в голове у тебя сидит то, что сидит!

— Какого дьявола ты знаешь, что сидит у меня в голове!

Приблизившись к ней вплотную, Кристина ухватила ее за подбородок так решительно, что глаза у женщины выпучились. Отняв у нее сигару, Кристина бросила ее на пол и раздавила.

— Каждый раз после визита к тебе старший инспектор Фалькон получает звонок с угрозами от тех, кто удерживает у себя Маргариту, — сказала она. — Вчера вечером ему тоже позвонили. Сказали, что случится плохое. А утром, когда любимая женщина инспектора находилась в торговом центре «Нервион-пласа», это плохое действительно случилось. Знаешь, что произошло, Мариса? Ты слушаешь меня?

Мариса кивнула. Цепкие пальцы Кристины причиняли ей боль.

— Они похитили ее сына, восьмилетнего мальчика. Умыкнули, запихнули на заднее сиденье машины, и теперь из-за того, что ты не желаешь открыться нам, страдает невинный ребенок. А ведь ты знаешь, какие они, эти люди, знаешь, на что они способны, верно ведь, Мариса?

Мариса отпрянула, вырвавшись из рук Кристины, и схватилась за голову, словно желая заткнуть уши, отгородиться и не слышать.

— Восьмилетний ребенок! — продолжала Кристина. — И знаешь, что они сказали, Мариса? Сказали, что больше мы о нем не услышим. Так что из-за твоего молчания мальчик пропал и мы никогда не узнаем, где он и что с ним. Если только ты…

Мариса топнула ногой, сжала кулаки и взглянула вверх, словно взывая к невидимому и безразличному к нашим страданиям Господу.

— В том-то и дело, маленькая послушница, — сказала она. — Они на что угодно способны, эти люди. С ними такие парни, которым на все наплевать. Девушка перед ними, младенец или восьмилетний мальчишка — для них один черт. И если я обмолвлюсь хоть словом…

— Мы сможем тебя защитить, установить у дома пост.

— Меня защитить вы сможете, — сказала Мариса. — Сможете запереть меня в четырех бетонных стенах и держать там до скончания века! Только им это будет одно удовольствие, потому что они будут знать наверняка, что думаю я только о Маргарите и тех ужасах, что ей приходится переживать. Так действуют эти люди и по-другому не умеют. Зачем, думаешь, она им понадобилась? Невинный барашек, совсем юная девчушка…

— Я слушаю тебя, Мариса.

— Когда умер отец, на его клубе в Хихоне висел долг. Мать в лепешку расшибалась, чтобы наскрести денег и выплатить долг. Потом она заболела. Они забрали Маргариту в залог, в счет долга. Но на самом деле мы им не были ничего должны. Ведь настоящими владельцами клуба были они. Они всю жизнь качали деньги из отца, даже когда он работал в кубинском сахарном экспорте. Но они воспользовались нашей беспомощностью — беспомощностью женщин, оставшихся без мужчины, и изобрели этот долг, выплатить который невозможно. Чтобы платить им, моя сестра будет продавать себя так долго, как только сможет, пока не иссохнет от наркотиков и не угробит себя бесконечным развратом. А после они вышвырнут ее на улицу, и она окажется в подворотне. Скотину и то они жалеют больше.

12

Рейс Лондон — Севилья, 16 сентября 2006 года, 20.15

Ответить ей он не мог. Так долго ждать от нее этих слов, а когда они наконец прозвучали, не смочь ответить! Почему? Потому что признание в чувстве, так долго ею таимом, долетело до него из служебного его кабинета и было вызвано собственными его успокоительными словами, которые он произносил сотни раз сотням потерпевших, заглянувшим в страшный ледяной желоб тобогана, внезапно открывшийся их глазам. Метафора эта принадлежала отставному сыщику из Норвегии, преподававшему в их полицейской академии в далеких восьмидесятых. Когда Пер Арвик, описывая им безвыходность положения и отчаяние тех, кто стал невольной жертвой преступников, впервые употребил эту метафору, ему пришлось для начала объяснять, что такое тобоган. На двадцатилетних испанских парней описание этого головокружительного ледяного спуска произвело сильное впечатление. Арвик заверил их, что ужас, испытываемый невольными жертвами, сравним только с чувством, которое неминуемо охватывает спортсмена-санника перед стартом, и если следователь нуждается в помощи кого-либо из жертв, ему ничего не остается, как всячески ободрять его и, подталкивая к началу головокружительного спуска, внушать, что будет с ним до конца. Если слова ваши окажутся убедительными, если вы сами будете верить в них, для жертвы вы станете роднее родного брата.

Консуэло полюбила его вследствие навыков, полученных им в полицейской академии. Честь и хвала Перу — он мог бы гордиться Фальконом!

Нет, хватит! Гнать от себя подобные мысли! Понятно, откуда они идут — просто он устал, начинает сказываться напряжение, хотя в переполненном салоне его вынуждены были посадить в бизнес-классе. Он пил разбавленное виски и, грызя ноготь большого пальца, вжимался в кресло при мысли о Дарио, находящемся в руках бандитов. Едва взглянув на него, Консуэло поймет, что виной всему он, Фалькон, что мальчика похитили из-за него.

Расскажи он ей все или нет — она его не простит.

Единственная надежда — действовать, и действовать незамедлительно.

Необходимо найти мальчика.

Сразу же по прибытии, еще шагая через зал, он позвонил Кристине Феррере. Было 10.35. Разница во времени отняла у него час. Феррера провела с Марисой два часа, но кубинка так и не раскололась. Кристина отвела ее домой, дала аспирин, уложила в постель. Та даже не захотела подтвердить, что девушку удерживает у себя русская мафия, что это они сумели так запугать Марису и потому ей остается только молчать. Какая цель стояла за ее отношениями с Кальдероном, она тоже не сказала. Даже в стельку пьяная, она не могла пересилить свой страх.

— Ты отвезла ее домой, — сказал Фалькон. — Это хорошо.

— По-моему, кроме меня, ей сейчас надеяться не на кого.

— Чем собираешься заняться сейчас?

— Лягу спать, чтобы утром встать пораньше. Отвезу детей в Кадис, пусть сходят на пляж и пообедают с моей мамой.

— Ну понятно.

— А вы?

— Думаю первым заступить на вахту в круглосуточной слежке за Марисой Морено.

— Но средства для этого вам не выделены. А как будет с Консуэло?

— Наверно, теперь она долгое время не захочет меня видеть.

— Вы собираетесь ей рассказать?

— Альтернатива даже не рассматривается.

— Я поеду следить за квартирой Марисы. Смените меня, когда сможете.

— А как же дети?

— Соседка сможет присмотреть за ними несколько часов. Но ехать к Марисе прямо сейчас я не в состоянии, — сказала она. — Ужасно есть хочется.

— Поезжай как только сможешь.

Фалькон поспешил к машине, откуда позвонил старшему инспектору Тирадо из отдела по борьбе с преступлениями против детей. Он уже связывался с ним, еще находясь в Хитроу. Тирадо он застал за рулем — тот ехал куда-то.

— Я только что от сеньоры Хименес, — сообщил он. — Она осталась с сестрой и двумя своими старшими мальчиками. Она удивительно спокойна. Мы вызвали доктора — померить давление и все такое прочее. Она держится превосходно. Доктор дал ей снотворное и успокоительное, которое, она сказала, принимать не станет.

— А у вас как дела?

— Самая главная новость — это то; что мы обнаружили их на записях видеокамер.

— Изображение четкое?

— Приличное. Но кадров получилось не так много. Запись мы оставили сеньоре Хименес. Пусть смотрит.

— Новых свидетелей не нашли?

— К сделанному утром Кристиной Феррерой мы не смогли добавить ничего существенного, — сказал Тирадо. — Остается лишь надеяться, что их слова о том, что больше мы о них ничего не услышим, только угроза. Не выдвинуть вскоре какие-то требования было бы на них не похоже, но, думаю, промучиться до понедельника они ее заставят.

— Что насчет прессы?

— Сообщить в воскресные газеты мы не успевали, да я и не хотел этого. Пусть сообщение появится в понедельник, это даст сеньоре Хименес какое-то время опомниться, прийти в себя. Это будет сенсация, шок. Об исчезновении мы объявляли по местному радио, и нас торопят — жаждут подробностей. По-моему, и телевизионщики пронюхали — ходят кругами вокруг управления.

— Я собираюсь организовать слежку за Марисой Морено.

— Кристина Феррера рассказала мне о ней, — сказал Тирадо. — Так вы считаете, что эти русские проявятся?

— Вы можете выделить людей для слежки?

— Я ждал этого вопроса, — отвечал Тирадо. — Послушайте, Хавьер, ваша теория о причине похищения выглядит убедительно. Но я не могу отбросить и другие линии расследования. Если они свяжутся с вами и вступят в переговоры — тогда дело другое. А пока я ищу того парня, который пристал к сеньоре Хименес на площади Пумарехо и, по свидетельству ее сестры, позже крутился возле ее дома. Я еще не рассматривал ни ее деловых знакомств, ни возможных врагов Рауля Хименеса. А ведь похищен-то его сын! Отца я знать не знал, но слышал, что не все относились к нему с симпатией. А мстить у нас мастера.

Было около одиннадцати, но жара еще не спадала. От аэропорта Фалькон отъехал, когда термометр все еще показывал 36 градусов, а из кондиционера тянуло легким запахом самолетного топлива. Хотелось бежать, скрыться. Ладони были влажными от пота. Да, вот скрыться сейчас было бы самое милое дело. Он начал думать о том, что сказать Консуэло. Искренние, идущие от сердца слова не придумывались. Казалось, этот путь закрыт, заблокирован чувством вины.

Машины мчались по автостраде, обгоняя его. Он сбавил скорость до шестидесяти километров в час — подсознательный страх перед неизбежным, перед их разговором заставлял его притормаживать. Он пересек кольцевую, миновал Баррио-де-Санта-Клару, средоточие богатства в окружении промышленных зон и наркопритонов Полигоно-Сан-Пабло.

Припарковался. Позвонил в звонок у калитки. Передняя дверь распахнулась. Показался силуэт. И он шагнул в ее объятия, чувствуя себя каким-то самозванцем. Его виновато склоненную шею обдало теплым дыханием Консуэло, щека обманщика ощутила влагу. Консуэло приникла к нему, и он гладил и похлопывал ее по спине жестом, как он слышал, успокаивающим, подобным стуку материнского сердца, ощущаемым нами еще в утробе.

— Нам надо поговорить, — сказал Фалькон.

— Пойдем наверх, — сказала она. — Они все в гостиной.

В спальне был включен телевизор. В изножье кровати была заметна вмятина: здесь она сидела, удалившись от всех, и, вперившись в экран, разглядывала заснятые камерами изображения.

— В новостях этого еще не было, да? — спросил Фалькон.

— Пока нет. И в газетах сообщение приостановлено, как только увидели это, — сказала она, нажимая на пульт.

Черное и белое. Как те черно-белые фильмы, первыми пробудившие в нем интерес к полицейской работе. Правда, здесь все запечатленное казалось серым и скучным — снятое неподвижной камерой в неинтересном ракурсе. Сбоку виднелась витрина спортивного магазина. Матовая пустота плиточного пола, внезапно накрытая двумя мужскими фигурами. Оба мужчины темноволосы, один в рубашке с длинными рукавами, другой в рубашке поло. У обоих в руках какая-то одежда. Останавливаются, озираются и уходят из поля обзора.

— А еще, с другого ракурса?

— Сейчас будет.

Вот появились опять, но уже в бейсболках, головы опущены, куртки надеты, руки в карманах, отходят от дверей магазина.

— Парни опытные, — заметил Фалькон.

— Снятые со всех других камер, они выглядят точно так же, — сказала Консуэло. — Куртки и бейсболки они сняли, лишь когда искали нас в магазине.

— А что отснято камерой возле стадиона?

— Сейчас появится, — отвечала Консуэло. — Все, что есть, — на одном диске.

— А продавцы в лавке севильского футбольного клуба ничего не заприметили?

— Ничего. Там было полно народу, толчея. Они и Дарио-то не запомнили, — сказала Консуэло. — Подтверждается лишь то, что удалось выяснить Кристине у двух свидетелей, видевших все из своей квартиры на проспекте Эдуардо Дато.

Кадры промелькнули мгновенно. Перемотать. Опять просмотреть. Опять перемотать. Просмотреть еще раз. Остановить кадр.

Консуэло обвела пальцем три фигуры на заднем плане.

— Вот Дарио. На шее у него шарф. Тот парень, что справа, несет коробку с бутсами. Это те же люди, которых зафиксировали камеры торгового центра, в куртках и бейсболках.

— Тех же самых, что были на них, когда они вышли из магазина, да?

Он сел рядом с ней в изножье кровати. Наклонился, уперев руки в колени, уткнулся лицом в ладони в молитвенной позе. Она опять перемотала запись и вновь поставила ее, рассчитывая, что опыт полицейского сумеет выудить из этих кадров нечто, ускользнувшее от нее.

— Расскажи мне подробно все, что было в торговом центре, — сказал он, выключая телевизор. — Мне надо знать это с точностью до минуты и до сантиметра, начиная с того, как я поговорил с тобой из аэропорта утром. Меня интересует каждая деталь, каждая крупица, каждая мелочь, сохранившаяся в твоей памяти. Кто тебе звонил, и кому ты звонила. Ты все время оставалась на телефоне, но говорить из торговых помещений неудобно — плохая слышимость. Значит, ты, вероятно, выходила наружу. Что бросилось тебе в глаза. Говори, не молчи, говори не переставая, и прерывать тебя я не буду.

Фалькон запер дверь спальни, выключил свет, оставив только настольную лампу в углу. Вытащил свою записную книжку. Начала Консуэло с момента, так больно ранившего ее в самое сердце, когда Дарио спросил ее, по-прежнему ли любит она его теперь, когда рядом появился Фалькон. И тот слушал, не смея поднять на нее глаза. Но, услышав ответ, вскинул голову и кивнул. Она глядела в окно, где на темном стекле лучи света от лампы рисовали их отражения. Картина была едва ли не уютная. Он дал ей говорить беспрепятственно, а прервал лишь для того, чтобы ласково просить говорить, еще побольше и поподробнее, не позволяя ей, поддаваясь усталости, скользить по поверхности, не давая ненароком упустить что-то, что могло показаться ей несущественным. Он хотел, чтобы происшествие прокрутилось в ее мозгу целиком, связно, как на кинопленке, хотел видеть все то и так же, как это видела она. Она дошла до того момента, когда обратила внимание на двух мужчин.

— Оба испанцы. Возраст — на вид двадцать с лишним. Один коренастый, стрижка обычная, косой пробор, брови вразлет, нос крупный, картошкой и как будто сломанный, щеки — бритые, крепкие зубы. Другой — худой, длинноволосый, резкие носогубные складки, лоб изрезан морщинами.

— Как могла ты разглядеть лоб, если у него длинные волосы?

— Он отвел их за уши.

— А рубашка какая?

— С длинными рукавами, синяя, навыпуск. А на коренастом была рубашка фирмы «Лакост» с крокодильчиком. Темно-зеленым.

— Ноги?

— Ног я не разглядела.

— Что было у них в руках?

— Куртки. Да, помнится, я еще подумала: в такую погоду и куртки. Когда мы въезжали на подземную парковку, компьютер в машине показывал сорок градусов.

— Какого цвета куртки?

— Темные. А поточнее — сказать не могу.

Он опять прокрутил запись. Проглядел ее, стоя на коленях почти вплотную к экрану, весь внимание. И остановил кадр, когда увидел трех мужчин, выходящих из магазина.

— Надо улучшить изображение, добавить резкости и напечатать снимок в газете, — сказал он. — После этого мы опросим всех вокруг, кто попал в кадр.

— Но кто эти трое? — спросила она, тоже встав на колени подле него, и постучала по экрану.

Взгляды их встретились, и дрожание экрана, и неверный свет, льющийся с него, не помешали ее моментальной догадке.

— Ты что-то знаешь, — сказала она, моргая. — Что это, Хавьер?

Близость ее причиняла боль. Он поднялся, встал. Она тоже встала.

— Тебе же не знакомы эти люди, правда? — сказала она. — Откуда тебе их знать? Разве такое возможно?

— Я их не знаю, — отвечал он. — Но я знаю, что это все произошло из-за моей работы.

— Из-за твоей работы? Как это — из-за работы? Работу делаешь ты. Значит, это из-за тебя. Но почему?

Он рассказал ей о беседах с Марисой Морено и чем вызван его интерес к ней. Рассказал о дисках в портале погибшего русского мафиози. О допросе с пристрастием, который он учинил Марисе. О телефонных звонках и о звонке вечером накануне перед последним их свиданием.

— Значит, эти люди следят за тобой, — сказала она. — И потому держали в поле зрения мой дом и моих детей.

— Вероятно.

— Ты знал это, — сказала она и, отвернувшись от него, уставилась в черное стекло, в котором отражения их лиц представлялись ей теперь воплощением величайшего предательства.

— Мне и раньше угрожали, — сказал он. — Это их извечная, классическая тактика — мешать расследованию и тем самым замедлять его. Отвлекать внимание.

— Ничего себе отвлечение! — сказала она. — К дьяволу их с их отвлечением! Мой сын…

Она осеклась. Ошеломленная какой-то новой мыслью.

— А ведь то же самое было и четыре года назад, — сказала она. — Как это я ухитрилась забыть? Как это могло выскочить из головы?

Она отошла от него, потом резко развернулась к нему лицом с видом обвинителя в зале суда.

— Я порвала с тобой четыре года назад частью из-за этого тоже, — сказала она.

— Фотография.

— Да. Та фотография, перечеркнутая красным крестом, — подтвердила она. — Маркером пометили красным крестом мою семью. Приходили ко мне, оставляли включенным телевизор и помечали красным крестом мою семью! Потому-то я и не смогла продолжать тогда роман с тобой. Разве можно мириться с подобным?

— Ты и не должна была мириться, — сказал Фалькон.

— И они тоже были русскими, — проговорила она сквозь зубы, яростно сверкая глазами.

— Да, русскими. Но принадлежали они к другой группировке. Те двое, кто все это затеял, сейчас мертвы.

— Кто их убил? — вскричала она, не помня себя от гнева. Логика изменила ей, немыслимое напряжение этого дня внезапно обрушилось на нее, придавило всей своей тяжестью, проникло в кровь, переполнило вены. Сердце стучало как бешеное. — Да какая разница, кто их убил! Все они только и делают, что убивают друг друга! Вот с кем ты связался, Хавьер, с убийцами! Это твоя компания и твой хлеб насущный!

— Ты плохие вещи говоришь, — сказал он. — Я пойду.

Но она метнулась к нему и, упершись кулаками ему в грудь, приперла к стенке.

— Тогда ты навел на мой дом этих людей! — прошипела она. — А теперь, стоило мне впустить тебя в… всюду впустить — и они вновь тут как тут!

Он схватил ее за кисти, но она вырвалась из его рук и стала осыпать ударами его плечи, молотить его по голове, пока он не обезвредил ее, прижав к себе.

— Самое главное, Консуэло, это чтобы ты поняла, — сказал он, глядя в ее побагровевшее злое лицо, — что твоей вины в этом нет!

Слова эти словно что-то изменили в ней, загасив некий огонь. И это ему не понравилось. Запальчивость, ярость исчезли. Она оттолкнула его, вывернувшись из его ослабевших рук, и, отступив на середину комнаты, скрестила руки на груди.

— Я не желаю больше тебя видеть, — сказала она. — Не хочу соприкасаться с твоим миром и с тобой. Ты виноват в том, что Дарио похитили, и простить тебе это я не могу. Даже если утром ты приведешь его мне целым и невредимым, прощения за то, что ты сделал, тебе все равно не будет!

Она повернулась к нему спиной. Он видел, как напряжены под легкой кофточкой все ее мускулы, и не мог найти слов, чтобы смягчить ее, снять напряжение. И он понимал, что происходит. Она наказывала саму себя. Она возлагала на себя всю вину: ведь это она выпустила Дарио из поля зрения ради какого-то идиотского телефонного разговора с риелтором, пытавшимся уговорить ее на покупку, ей вовсе не нужную! Из-за этого мальчика и похитили. И сколько бы он ни уверял, что причина — в нем, это ничего не меняло. Он отпер дверь, вышел и спустился по лестнице в душную тьму, в неясный шорох деревьев и негромкий грозный гул вдали — город тяжко ворочал жернова нового дня.


Кристина Феррера вздрогнула, когда в водительском окошке возникла голова Фалькона.

— Вы ей сказали, — проговорила она при виде его лица.

Он отвел глаза, глядя куда-то в дальний конец улицы Иньеста, и кивнул.

— В таком случае я рада, что позвонила вам, — сказала она.

— А у тебя какие новости?

— Никаких. В окне свет, но я не уверена, что она дома.

Кристина вылезла из машины. Они глядели вверх, где свет из квартиры освещал верхнюю террасу и растения на ней.

— Я приехала сюда примерно в половине двенадцатого. С тех пор никакого движения.

— За мастерской следила?

— Там темно.

— Давай-ка позволим, — сказал он и набрал номер на мобильнике. Глухо.

— Может быть, позвоним в дверь? — предложила Феррера.

Они пересекли площадь напротив церкви Санта-Исабель, миновали бары на улице Вергара, в 12.45 уже закрытые. Фалькон нажал кнопку звонка. Феррера держалась сзади.

— Я даже отсюда слышу звонок, — сказала она.

— Нет дома.

— Или же так напилась, что ничего не слышит.

— Ты свет не могла оставить, когда привезла ее сюда и уложила?

— Нет.

— Может быть, празднует субботний вечер?

— Да не похоже было, чтоб она куда-то собиралась.

— Надо проверить мастерскую, — сказал он. — Когда ты в последний раз туда наведывалась?

— С полчаса назад.

Они прошли по улице Бустос-Тавера к неосвещенной арке. Включили карманные фонарики, вошли во двор, где жаркий ветерок лениво колыхал ржавые покрышки, шевелил пустые картонки и мусор. Фалькон шел впереди. Где-то в стороне залаяла собака. Фонарик выхватил из тьмы два маленьких светящихся кружка. Кошка не двигалась, пока не почувствовала, что ее заметили, после чего метнулась прочь и скрылась во мраке. Металлические перекладины лестницы подрагивали под тяжестью их тел. В закрытом ставнями чердачном оконце оказалась щель, которой он раньше не видел. Он вылез на лестничную площадку перед дверью. Феррера отстала от него на две перекладины. Фалькон толкнул дверь, та поддалась. Зажав фонарик зубами, он вытащил пакетик латексных перчаток и натянул их.

— Что-то тут не так, — сказал он.

13

Мастерская Марисы, улица Бустос-Тавера, Севилья, суббота (воскресенье), 17 сентября 2006 года, 00.55

В свете фонарика все было по-прежнему черным и белым, но тьма, казалось, сгустилась. На полу — пролитая жидкость, черная, как нефть, а в ней плавает серый мусор — щепки и стружки. Из мрака лезет что-то белое — это верстак. Как белесый квадратик в луже темного дегтя, грубый набросок, процарапанный на темной бумаге. Стопа — белесая, в полосах грязи. А сбоку — табуретка на металлических ножках. Темные полосы мрака лижут блестящий металл. Разбросанные карандаши, как флотилия судов в разбомбленной гавани. Стопа?

Луч фонарика метнулся назад.

Может быть, это вырезано из дерева? Так подробно, со всеми морщинками и складочками?

Фалькон просунулся дальше. Включил свет. Две ослепительные вспышки, два изумленных вздоха, мозг силится преобразовать черно-белое в цветное, а потом уже пронзительный и неумолимый жужжащий неон, освещающий всю картину бойни.

В полуметре от двери кровь всего гуще. А нога — это вовсе не деревянная скульптура. Это человеческая плоть, ступня свернута набок в напряженном усилии не дать себя поглотить луже крови. Тело Марисы, распростертое на верстаке. И теперь из всей картины серой видится только ее смуглая кожа мулатки. Вниз свешивается рука без кисти, подобно водосточной трубе, по которой льется кровь. Головы у тела нет. Единственная деталь, помогающая понять, что этот кусок мяса принадлежит человеку, — это трусики-бикини, совершенно промокшие от крови. Чудовище, учинившее эту расправу, делало это, примостившись на деревянных чурбаках, сложенных возле верстака, над которым по-прежнему свисал пустой мясницкий крюк. Цепь пилы — в запекшейся крови. А рядом высилось средоточие ужаса — деревянная фигура девушки с двумя мужскими фигурами по бокам теперь обрела голову — с закрытыми глазами и мертвым лицом. Медно-рыжие волосы слиплись от крови. Произведение Марисы, получившее свое завершение.

Ноздрей достигал запах. Металлический запах крови. Запах вывороченных внутренностей и едкая вонь начавшегося разложения. И за всем этим — ужас, ползучий, как червь, ужас, сверлящий ее мозг, заполняющий каждую клеточку ее тела, древний, первобытный ужас, воскрешающий и обнимающий собой все прежние ее страхи, всю эту нескончаемую муку с одним-единственным возможным исходом. Фалькон отвернулся, но страшная картина расправы горела в мозгу. На лице каплями выступил пот. Горькая слюна скопилась в горле, не давая дышать. А воздух казался густым и темным, как битум.

— Не гляди, — сказал он.

Поздно. Феррера уже разглядела достаточно, для того чтобы растерять последние крупицы надежды. Она осела, опустившись на колени, цепляясь за лестничные перила. Она дышала тяжело, как если бы легкая ее блузка вдруг налилась тяжестью, а тонкая материя превратилась в солдатское сукно. Фонарик безвольно свисал с ее запястья на своем ремешке, и дрожащий его свет пятнами выхватывал из темноты кучи мусора вперемешку с чахлой растительностью. Она все глядела безотрывно, приоткрыв рот, пока фонарик не перестал дрожать, а к ней не вернулось самообладание.

Пот заливал и щипал глаза, пока Фалькон, позвонив дежурному в управление, докладывал о случившемся. Дав отбой, он вытер пот рукой, протянул ее в темноту. Он опустился на верхнюю перекладину лестницы рядом с Кристиной Феррерой и стиснул ее плечи, успокаивая этим жестом не только ее, но и себя — так важно ему сейчас было вспомнить, что существуют на свете и другие, хорошие люди. Кристина уткнулась лицом в его плечо.

— Мы в порядке, — сказала она.

— Серьезно? — спросил Фалькон с сомнением, ибо в нем крепла уверенность в том, что убийцы Марисы — те же самые люди, что похитили и Дарио.


Двор заливал мертвенный свет портативных галогенных прожекторов. Команда экспертов делала свое дело, мельтеша перед ним, расхаживая взад-вперед со своими ящичками и мешками для вещдоков. Следственный судья Анибал Паррадо находился тут же. Он тихо говорил что-то своему секретарю, поглядывая на ежик склоненной головы старшего инспектора. Веки Фалькона были тяжелыми и смыкались. В арке, ведущей к улице Бустос-Тавера, появился Рамирес с черным мусорным мешком под мышкой.

— Мы обнаружили это на помойке за углом, возле улицы Герона, — сказал он. — Думаю, что после этого эксперты там, наверху, теперь мало что найдут.

Рукой, все еще в латексной перчатке, Фалькон вытащил из пакета белый хлопчатый комбинезон, весь измазанный кровью, уже успевшей засохнуть и приобретшей бурый оттенок.

— Сравнить эту кровь с кровью Марисы, — автоматически отозвался Фалькон. — А потом отослать в лабораторию все, что нужно…

— Отправляйся домой, Хавьер, — сказал Рамирес. — Отоспись.

— Твоя правда, — отвечал Фалькон. — Отоспаться мне действительно более чем нужно.

Рамирес вызвал патрульную машину, усадил Фалькона на заднее сиденье и велел шоферу и второму полицейскому сопроводить старшего инспектора до самой постели.

Очнулся Фалькон лишь на мгновение, на лестнице, когда его, как пьяного, вели под руки двое мужчин. А потом опять — забытье. Единственное благословенное состояние.


Никита Соколов прибыл в одиннадцать и велел Марисе спуститься. Сказал, что надо прогуляться. Она чувствовала себя ужасно. Непривычный к алкоголю желудок болел. Мучительная отрыжка от «Куба либре» шибала в нос вонючим и въедливым перегаром. В туалете ее вырвало, после чего она почистила зубы. Держась за стенку, съехала вниз в лифте. Сквозь переплет входной двери увидела огонек сигареты поджидавшего ее Соколова. Он курил, подпирая собой заднюю стену церкви. Невысокий, коренастый, темноволосый, чудовищно мускулистый и волосатый, с очень белой кожей. Он вызывал в ней омерзение. Они пошли, избегая слоняющихся возле баров гуляк. Он вел ее под руку до самой мастерской. Оступаясь, она проковыляла по камням под темной аркой, на шаткой металлической лестнице ее чуть не вырвало. Она отперла дверь, щелкнула выключателем. Две лампочки оживили, осветив, ее скульптуры. Едва держась на ногах, она опустилась на табурет. Стоя в дверях, он начал задавать вопросы. Рубашка поло туго обтягивала мускулистые плечи и грудь, не скрывая волосатых подмышек. Пучки волос лезли из открытого ворота рубашки, под брюками мощно бугрились мышцы. Рассказывали, что Никита Соколов до того, как истязать девушек, был тяжелоатлетом.

Она сообщила ему о визитах из полиции. О расспросах полицейских. О разговоре насчет мальчика. Что рассказали они тебе насчет мальчика? Он выведывал, что им известно. Все известно. Она отвечала. Пустые безоружные руки безвольно висели вдоль тела. Казалось, ответы ее не удовлетворили Соколова. Наверное, она не смогла вспомнить достаточно подробностей, чтобы заставить его ей поверить. Он велел ей раздеться, а сам вышел на лестницу, чтобы кинуть на двор окурок. Она стянула с себя футболку, скинула юбку — движения эти лишили ее последних сил. На ней остались только трусики-бикини. Она чувствовала запах собственного тела. Неприятный запах.

С лестницы донеслись шаги. Он опять вырос в дверном проеме и тут же посторонился, пропуская в помещение двух мужчин. Увидев их белые комбинезоны с капюшонами, белые перчатки и маски на лице, Мариса почувствовала, как горло перехватила паника. Стоя в дверях, Соколов кивнул — не то ей, не то двум вошедшим. Ноги ее стали ватными. Один из мужчин снял с крюка цепную электропилу, проверил зубья и хорошо ли смазана цепь. Работу эту он знал. У нее стучали зубы, а рот стал сухим, как пергамент.

Ее опять принялись допрашивать о том, что рассказала она полицейским. Ответы ее были робкими и слабыми, как писк цыпленка, барахтающегося в пыли. Мужчина с пилой размотал провод, сунул штепсель в розетку, сдвинул предохранитель. Мгновение мотор работал вхолостую. Жужжанье пилы пронзало позвоночник, вызывало дрожь внутри. К ней приблизился второй белый комбинезон. Повернул ее, прижал ее руку к столу, как тисками, стиснул ее голову так, чтобы видела. Лезвие пилы скользнуло к тонкому запястью. Называла она имена? Она не могла выговорить ни слова и попыталась мотнуть головой. Цепь пилы дрожала, едва не касаясь кожи. Она почувствовала эрекцию того, кто держал ее. Напряжение оказалось чрезмерным для ее мочевого пузыря. Теперь, что она ни скажи, — все равно. Она закрыла глаза и пожалела, что была так упряма в разговоре с той маленькой послушницей.


Туфли сброшены. Рубашка — мокрая от пота. Фалькон пришел в себя, как будто усилиями врачей возвратился с того света. Ныло все тело. Казалось, душевная мука проникла теперь и в мускулы, и в кости. Время? Послеполуденное. Начало первого. Он принял душ. Каскад водяных брызг ничего не прояснил — все то же шатание под тяжестью двух неразрешимых проблем, обрушившихся на него в последние сутки. Он надел чистую одежду. Охрана вытащила из его карманов мобильники и выключила их, чтобы его не тревожили звонками. Присев на край постели, он бесцельно поигрывал выключенными мобильниками, вертя их в руках. Чем заняться в этот пустой день отдыха? Якобу сейчас не поможешь. Договор заключен. Остается молчать. Позавтракать. И подумать, как разыскать Дарио. И гнать от себя картины мучительной гибели Марисы.

За столиком под балконным навесом сидел Пабло из НРЦ. Перед ним стояла пустая кофейная чашечка. Фалькон ни разу не видел его без форменной тужурки. В темно-зеленой рубашке поло и белых хлопчатых брюках он кажется моложе, доступнее, но шрам, идущий от кромки волос к левой брови, заставляет относиться к нему серьезно. Когда он без формы, видно, что Пабло очень мускулист, но мускулы его — результат не бодибилдинга, а постоянной профессиональной физической нагрузки.

— Как ты вошел? — спросил Фалькон после рукопожатия.

— У двери стоит охранник, — ответил Пабло. — Выполняет приказ комиссара Эльвиры. Похоже, тебя оберегают.

— От кого?

— Я решил, что от русских.

— А что тебе известно о них?

— После твоей просьбы взглянуть на двух неизвестных на дисках русского мафиози мы побеседовали с нашими старыми приятелями из мадридского Центра расследований по делам организованной преступности, — сказал Пабло.

— Еще кофе?

Пабло покачал головой.

— Не думаю, что ты потрудился приехать ко мне, чтобы потолковать о русских, — сказал Фалькон. Пройдя в кухню, он поставил на огонь кофейник, поджарил тост.

— Русские задали тебе задачу, касающуюся тебя лично, — сказал Пабло. — Но проблема эта имеет отношение и к моему расследованию.

— Расскажи мне о русских.

— Василий Лукьянов направлялся в Севилью для того, чтобы объединить усилия с удачливым торговцем героином по имени Юрий Донцов, так же, как и он, афганским ветераном, сумевшим организовать канал поставки наркотиков из Узбекистана в Европу. Еще в период службы в Афганистане он понял важность прочного канала поставки. Но требовался рынок сбыта, не затрагивающий интересов московской мафии. И он выбрал Севилью. Считается, что живет он в севильском районе Эсте, но некоторые полагают, что окопался он в Полигоно-Сан-Пабло. После того как русская мафия в Испании в результате наших действий в две тысячи пятом перебралась в Дубай, Юрий Донцов вообразил, что сможет прибрать к рукам весь Иберийский полуостров. Однако Леонид Ревник был другого мнения. Василия Лукьянова втянули в операции Донцова, поручив ему бизнес с севильскими проститутками. ЦРОП считает, что Донцов заручился поддержкой и другого ловкого гангстера, курирующего местные казино. Судя по всему, Юрий Донцов постепенно создал мощную криминальную структуру, базирующуюся в основном в Севилье, с тем чтобы не мешать деятельности Леонида Ревника, чья территория — Коста-дель-Соль.

— Сколько лет этому Юрию Донцову? — спросил Фалькон, поливая свой тост оливковым маслом.

— Пятьдесят девятого года рождения. Кличка — Монах, о чем свидетельствует татуировка на спине: слово, а над ним два ангельских крыла и распятие. Бритоголовый, но с густой бородой, хотя внешнее описание сделано по его тюремному снимку. Фотографией поновее мы не располагаем. Не пьет, но выкуривает не менее шестидесяти сигарет ежедневно. Что еще? У него только одна почка. Вторую ему повредили в перестрелке, после чего почки он лишился.

— Почему «Монах»?

— Юрий Донцов — очень набожный.

— А почему севильский Эсте или Полигоно-Сан-Пабло? Не очень-то шикарные места…

— Роскошь он презирает. И очень большую часть дохода переправляет в Россию — в качестве пожертвований монастырям и на строительство храмов.

— Но Висенте Кортес из коста-дель-сольского ОБОП ничего о нем не знал, — сказал Фалькон. — Как так?

— Он все еще плоховато ориентируется в севильских делах. Кортеса больше заботят Леонид Ревник и его подручный Виктор Беленький, курирующий строительные компании.

— Как давно к вам поступила информация относительно Юрия Донцова?

— Ко мне — вчера, — сказал Пабло. — Но расследование ведется с начала года. Юрий Донцов ведет себя крайне тихо. Ничем себя не выдает.

— Он как-то связан с Лукрецио Аренасом из «Банко омни»?

— Пока не обнаружено, — сказал Пабло. — Реальной связи Юрия Донцова со взрывом шестого июня мы установить не смогли. То же касается и Леонида Ревника.

Фалькон откусил тост и запил его кофе.

— Значит, пока что дело только осложняется, — заметил он.

— Тебе неизвестно, кто держит у себя Дарио — Юрий Донцов или Леонид Ревник, — сказал Пабло. — Но скоро ты это узнаешь.

— Они заверили меня, что больше я о них ничего не услышу, — сказал Фалькон, — но уроков, преподанных мне ими до сих пор, вполне достаточно. Еще вчера у меня имелись возможный свидетель заговора с целью убийства и любимая женщина. Теперь все, что я имею, — это похищенный ребенок и женщина, не желающая больше меня видеть.

— Русские позвонят, — сказал Пабло. — Должны позвонить.

— Тебе удалось установить личности тех мужчин на дисках Василия Лукьянова?

— Вообще-то удалось, — сказал Пабло. — Это бизнесмены. Мужчина, трахающий сестру Марисы, зовется Хуан Вальверде. Он мадридец и является исполнительным директором европейского филиала корпорации «Ай-4-ай-ти». Тот, кого вы верно посчитали американцем, — консультант компании, лично приглашенный на эту должность Кортлендом Фалленбахом. Его имя — Чарльз Таггарт. Два года назад он возглавлял один из крупнейших религиозных телеканалов в Америке, но был уволен после того, как в интернете появились его снимки с проститутками.

— Грешный проповедник, — сказал Фалькон. — Легкая добыча для новообращенных учредителей корпорации «Ай-4-ай-ти»!

— А третий мужчина — некий Антонио Рамос, член совета директоров компании «Горизонт». Он инженер-строитель и был правой рукой покойного Сезара Бенито. Бенито занимался проектировкой и представлением проектов, Рамос же — воплощением их в жизнь. Сейчас он возглавляет всю строительную отрасль «Горизонта».

— Он числился в компании с самого ее основания? — спросил Фалькон. — Вы прошерстили всех служащих компании и всесторонне рассмотрели ее деятельность?

— Мы — нет, но полиция Барселоны этим занималась и ничего предосудительного не нашла, — сказал Пабло. — Если «Горизонт» и участвовал в заговоре и взрыве, то следов этого в офисах не обнаружено.

Фалькон налил себе еще кофе. Едва появившись, новые зацепки тут же оборачивались лишь дополнительными осложнениями.

— Понятно, что моя информация не слишком проясняет ваше дело, — сказал Пабло, — но вы, по крайней мере, получили некоторое подтверждение связи русских и людей из «Банко омни», «Горизонта» и корпорации «Ай-4-ай-ти»; связь эта, а возможно, и причастность русских к взрыву доказывается местонахождением дисков. Сосредоточьте ваши усилия на этом направлении и…

— Но на ком из русских конкретно мне следует сосредоточиться? — возразил Фалькон.

— Диски находились у Василия Лукьянова, выкравшего их у Леонида Ревника.

— А когда сняты эти сцены с девками? Там есть дата?

— Не знаю, — ответил Пабло. — Оригиналы-то в управлении.

— До или после взрыва в Севилье было это снято? Вот что может оказаться существенным, — сказал Фалькон. — Были ли Юрий Донцов и Леонид Ревник членами одной группировки до того, как Донцов откололся вследствие, скажем, нашего рейда две тысячи пятого года?

— Для меня это тоже загадка.

— Последних фотографий Донцова у вас нет, из чего следует, что вы не очень осведомлены о его теперешней деятельности, — сказал Фалькон. — Важно ли, что он обосновался в Севилье в период взрыва? Чьи люди были Лукрецио Аренас и Сезар Бенито — Юрия Донцова или Леонида Ревника, на кого из них они работали?

— Понятно. Ты свои задачи определил. Теперь дело за похитителями. Они должны выступить с условиями.

— А еще одна сложность — перебежчики от Ревника к Донцову, — сказал Фалькон. — Возможно, в обеих группировках найдутся люди, причастные к взрыву и заинтересованные в том, чтобы заткнуть рот Марисе.

— Маргариту, по-видимому, держит у себя Леонид Ревник. Ведь на диске Василия Лукьянова ее имеет европейский босс корпорации «Ай-4-ай-ти» Хуан Вальверде.

— Верно. Значит, контактировать с Марисой должен был Леонид Ревник. Но что, если к Донцову перебегали и до Василия Лукьянова? — сказал Фалькон. — Мы понятия не имеем, единственным ли перебежчиком является Василий Лукьянов. Судя по степени запуганности Марисы и ее упрямому сопротивлению следствию, я могу предположить возможность давления на нее с обеих сторон.

— Остается найти Маргариту, — сказал Пабло и передернул плечами.

Внимательно наблюдая за ним, Фалькон заметил угасание его интереса к нему и его проблемам.

— Ладно, — сказал он. — Ты помог мне, Пабло, дал кое-какое направление, чтобы двигаться дальше. Над чем советуешь подумать особо?

— Сообщения о твоих беседах с МИ-5 и контртеррористическим подразделением Скотленд-Ярда я получил вчера, — сказал Пабло. — К тому времени я уже знал о похищении и выжидал до сегодняшнего дня.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны.

— Я понимаю, что на карту поставлено твое тесное содружество с Якобом и та поддержка, которую ты ему оказываешь, выполняя тем самым и наше поручение. Но нельзя выполнять его так слепо, — сказал Пабло. — Ведь знаешь ты только то, что он тебе сказал, будто МИБГ завербовала его сына.

— С какой стати он стал бы мне врать?

— А еще ты знаешь, что Якоб никогда не стал бы действовать во вред никому из своих кровных родственников, не сделал бы ничего, что могло бы привести к их поимке и аресту, — сказал Пабло. — А значит, нельзя исключить, что он может захотеть сбить нас со следа. Воспрепятствовать этому мы можем лишь проверкой полученной информации и расширением спектра нашей разведывательной работы. Но начало этому должен положить ты сам. Ты должен рассказать нам все, что знаешь о действиях Якоба и его намерениях.

— Но это станет опасным для Якоба!

— Просто ради интереса, что рассказал тебе Якоб о личности того единственного фигуранта, о знакомстве с которым он решился тебе сообщить?

— Не больше того, что я сам рассказал англичанам, — сказал Фалькон. — Друг семьи. Владеет ковровым производством и туристическими агентствами в Фесе.

— Именно это Якоб и позволил тебе сообщить?

— Именно это сообщил мне он.

— Ты говоришь, он всю жизнь прожил в Фесе.

— После всего, что произошло, я, может, не все точно помню.

— Быть может, ты этого не знаешь, но до моего возвращения в мадридский НРЦ я более десяти лет курировал наших агентов в Магрибе. Я являюсь частью обширной и разветвленной сети в Северной Африке, — сказал Пабло. — Стоило тебе упомянуть Мустафу Бараката, и я моментально не только порылся в своем архиве, но и воспользовался архивами моих друзей, доступ к которым мне был с готовностью предоставлен. Я запросил сведения о данном лице и у моих марокканских коллег, которые не только просмотрели все, что имеется в их досье по поводу человека, носящего эту фамилию, но, учитывая сложность и разветвленность родственных связей их соотечественников, выяснили и всю его родословную. Я смог задействовать значительное количество сотрудников.

— И что же они узнали?

— Узнали, что существует тесная связь между семьями Баракат и Диури. Начиная с тысяча девятьсот сорокового года Баракаты и Диури тридцать шесть раз заключали браки между собой, в результате чего на свет появилось сто семнадцать детей, шестьдесят четыре из которых получили фамилию Диури и пятьдесят два — фамилию Баракат. Восьмерым из Баракатов дали имя Мустафа, но для нас интерес представляют лишь двое из них, как родившиеся в конце пятидесятых. Остальные либо слишком стары, либо слишком юны для того, чтобы оказаться тем Баракатом, что живет у Якоба.

Один из этих двух носящих имя Мустафа в семидесятые годы занялся семейным ковровым бизнесом и никогда не покидал Марокко, что же касается второго — жизнь его была куда разнообразнее. В тысяча девятьсот семьдесят девятом он поступил в медресе в Джидде и проучился там три года. Затем он отправился в Пакистан, где след его теряется, и мы не слышим о нем ничего до тысяча девятьсот девяносто первого года, когда он вновь выныривает на поверхность уже в Марокко. Поговаривают, что значительную часть этого неизвестного периода он провел в Афганистане. Но тут возникает некоторая путаница, потому что в тысяча девятьсот девяносто втором году Мустафа Баракат погибает в автокатастрофе на крутом подъеме в горах Рифа на обратном пути из Шефшауэна, где его семья заимела маленькую гостиницу и лавку для туристов. Не повезло, конечно. Только вернуться на родину — и…

— О каком же из двух идет речь? — спросил Фалькон.

— Вот в этом-то и путаница. Весьма любопытно, что после катастрофы второй Мустафа Баракат, тот, что никогда не выезжал из Марокко, продолжая семейный бизнес с коврами, лавками и гостиницами, вдруг занялся экспортно-импортными торговыми операциями и стал то и дело летать в Пакистан, чтобы закупать там ковры. Со времени афганской войны все афганские, таджикские и узбекские ковры и даже ковры из Восточного Ирана стали поступать в Пакистан и экспортироваться в качестве пакистанских ковров. Ковры, которые он привозил из Пакистана, перепродавались им в такие страны, как Франция, Германия, Голландия и Соединенное Королевство.

— Думаете, что произошла подмена?

— В Рифе вскрытий не производят.

— Но, надо думать, Мустафа Баракат, учившийся в медресе в Джидде, совершил и паломничество в Мекку, став хаджи.

— Тот Мустафа Баракат, что в тысяча девятьсот девяносто третьем году стал выезжать за пределы Марокко, в том же году совершил и хадж, — сказал Пабло. — Наша разведка учитывает детали и хорошо умеет их выискивать. Поэтому, предваряя твой вопрос, скажу, что записей стоматолога — тоже нет.

— Ну а что-нибудь еще, что помогло бы нам определить его личность?

— Было бы полезно, если б в армии моджахедов велся учет и они допустили бы нас к своим документам. А еще лучше — провести анализ ДНК.

Фалькона окатила волна тревоги. Он вглядывался в лицо Пабло, как игрок в покер, желающий догадаться об истинном положении дел и картах противника. Правда ли все это? Зачем понадобилось Якобу его дезориентировать? И зачем было бы Якобу говорить то, что делает его родственника предметом пристального внимания со стороны разведки?

— Не исключай и для себя расследование такого уровня, — сказал Пабло. — Во всяком случае, подумай об этом.


В конце концов Консуэло приняла оставленное доктором снотворное. До этого она все глядела на крут циферблата и как бегут по нему стрелки, приближая время к 6 часам утра, но ум отказывался мыслить логически и приходить к каким бы то ни было связным умозаключениям — он метался в треугольнике трех тем — Дарио, она сама и Хавьер, — но сосредоточиться ни на одной из этих тем она не могла.

Несмотря на присутствие в доме сестры и двух других сыновей, Консуэло ощущала страшное одиночество. В перерывах между приступами ярости, накатывавшими на нее точно волны, она с негодованием чувствовала в себе острую потребность именно в том человеке, которого она сама же прогнала и отвергла на веки вечные. И всякий раз ее испепеляла ненависть к этому человеку. А потом вторгалось отчаяние, и она начинала рыдать при мысли о ее малыше, затерянном где-то во тьме, напуганном, одиноком. Представлять это было выше ее сил, мысли изматывали, но сознание работало и отказывалось погружаться в сон. Вот и пришлось прибегнуть к лекарству. Вместо двух она приняла три пилюли. Проснулась она в два часа дня с ощущением ваты в голове и во рту, словно ее превратили в мумию.

После сна она чувствовала такую слабость, что в душе не смогла стоять. Она села, позволив струям поливать ее согбенные понурые плечи. И опять — слезы и одновременно ярость.

Она попила воды, и мало-помалу силы вернулись. Одевшись, она спустилась вниз, и все взгляды тут же обратились на нее. В них было сочувствие. Жертвы всегда словно пышут несчастьем, драма их видима, и никакая броня выдержки не может этого скрыть.

Было воскресенье. Приходилось сидеть сложа руки и ожидать телефонного звонка.

14

Трес-Миль-Вивьендас, понедельник, 18 сентября 2006 года, 12.15

Настоящее имя его было Роке Барба, но в захудалом тупиковом barrio — квартале Трес-Миль-Вивьендас он был известен как Калека, потому что у него было всего одно легкое. Второе же он потерял через два месяца после своего семнадцатого дня рождения на корриде в деревеньке на востоке Андалузии, когда был еще novillero — новичком. Второй бык его дневного выступления ему тогда очень понравился, и он попросил пикадора не колоть быка пикой слишком сильно, чтобы он, Роке, мог показать себя публике. Вначале все шло хорошо и бык еще не наклонял головы к земле. Но Калека стал жертвой двух обстоятельств: во-первых, сам он был не очень высокого роста, а во-вторых, один рог быка имел небольшой нарост, которого он не заметил. Это и привело к тому, что в первом же сближении этот рог, вместо того чтобы скользнуть возле его груди, зацепил подмышку, и в следующую же секунду Роке подбросило в воздух. Боли он не почувствовал. И не услышал ни звука. Толпа и арена возвращались к нему волнами тошноты вместе с видением мощной шеи животного, мотавшей его из стороны в сторону. Затем он был сброшен на арену — упал на нее лицом, прямо в жесткий песок, услышав хруст сломанной ключицы.

Рог быка сломал ему два ребра, и еще в двух оказались трещины. Легкое было разорвано, а осколки кости едва не задели сердце. В ту же ночь хирурги удалили разорванное легкое. Это было концом его карьеры тореро — не из-за отсутствия легкого: оставшееся, развившись, взяло на себя функцию утраченного, но левая рука его с тех пор не могла подняться выше плеча.

А сейчас он сидел на четвертом этаже одного из множества уродливых домов-коробок квартала. На столе лежал только что вычищенный ствол. Приобрел он его лишь на прошлой неделе — раньше он если и пользовался, то разве только ножом. Нож на пружине он сохранил — тот крепился на узорчатом кожаном браслете, который он носил на правой руке.

Ствол же понадобился ему по двум причинам. Во-первых, вот уже несколько месяцев, как он перешел на высококлассный товар, распространение которого привлекло к нему значительно большее число клиентов, что означало и большие суммы денег, которыми он располагал на регулярной основе. Однако знал об этом лишь он один, он, ну и конечно, его девушка Хулия, спавшая сейчас в соседней комнате. Но Калеке было известно, что людей хлебом не корми — только дай посплетничать, а в Трес-Миль любимой темой для сплетен было то, чего всем не хватало, — деньги. Отсюда и появление ствола. Хотя главным было не это.

Ствол требовался не для острастки его клиентов, которые знали, что решительности ему не занимать. Каждый, кто готов вступить в поединок с весящим полтонны быком, оставаться с ним лицом к лицу на замкнутом пятачке арены и не дрогнуть, уж никак не слабак. Да и выучка его и его реакции остались при нем. Ствол оказался ему необходим, потому что, получая теперь высококачественный товар от русских, он не прервал отношений и с итальянцами. А если уж совсем начистоту, он начал смешивать оба товара. Почему и возникала не только потенциальная угроза со стороны людей посторонних, но любящих считать деньги в чужих карманах, но и некоторая непредсказуемость ситуации в смысле отношений с поставщиками.

Теперь, передавая поставщикам свои положенные 10 тысяч евро в неделю, он никогда не мог быть уверенным в том, что получит взамен: очередной пакетик в руки или падение вверх тормашками из окна с высоты четвертого этажа, какое он уже испытал однажды. Тяжелоатлет по имени Никита уже посетил его, чтобы напомнить, что его товар не имеет себе равных и что, если условия договора его не устраивают, они возьмут себе другого распространителя. Удар об асфальт как результат падения с четвертого этажа — таков был способ, к какому прибегнул Никита, вразумляя его. Выброс адреналина, который при этом испытал Калека, сильно ему не понравился.

Проклятые русские. Иметь с ними дело — хуже некуда. Безопасности, конечно, никто ему не гарантировал, но итальянцы — те хоть по-испански говорят, а потом — кто знает, как долго продлятся русские поставки? Вот он и решил немного смухлевать до наступления некоторой ясности. Почему и обзавелся оружием.

Девчонка вздохнула во сне. Он приоткрыл дверь в спальню, огляделся. Чуть передвинул к центру стол, стоявший в простенке между окном и овальным зеркалом. С помощью отвертки он вогнал в центр столешницы пятисантиметровый шуруп, снял ствол с предохранителя и положил таким образом, чтобы собачка упиралась в шуруп, а дуло было нацелено на середину зеркала. Двумя дополнительными шурупами он закрепил ствол, а журналом «Шесть быков» прикрыл оружие сверху. К столу он придвинул стул и сел на него так, чтобы правая, здоровая его рука оставалась свободной, а возле левой находилось оружие. Сидя, он в зеркале имел обзор того, что было за его спиной в двух задних углах комнаты. Он спустил жалюзи окна, прикрываясь от солнца и от суетливой Карретера-де-Су-Эминенсии. Приставлять к столу другие стулья было ни к чему: поставщик и его кубинский переводчик никогда не садились. Зато они курили, хоть и знали, что он этого не выносит. Он был наркоторговцем с одним легким, не курил, не пил и сам наркотиков не употреблял. Калека втянул в себя воздух — он всегда так делал, желая успокоиться.


Рамирес стоял, глядя из окна кабинета Фалькона. Феррера сидела за компьютером.

— Я узнал, кто эти трое неизвестных на русских дисках, — сказал Фалькон. — Тот, что с Маргаритой, — это Хуан Вальверде, глава мадридского отделения международной корпорации «Ай-4-ай-ти». Американец — некий Чарльз Таггарт, бывший телепроповедник, а ныне консультант корпорации, представляющий в ней интересы владельца — Кортленда Фалленбаха, ну а последний — это Антонио Рамос, инженер и новый начальник проектно-строительного отдела «Горизонта». Мне надо, чтобы эти трое были разысканы для допроса, и сделать это надо как можно скорее.

Кристина Феррера кивнула. После этого Фалькон присоединился к Рамиресу в своем кабинете, где сообщил напарнику все, что поведал ему Пабло о шайке Юрия Донцова в Севилье. Рамирес пообещал поручить двум младшим инспекторам — Серрано и Баэне — организовать слежку в севильском Эсте, сделав первым пунктом слежения улицу Гарлопа, так как именно этот адрес значился в навигаторе «рейнджровера» Василия Лукьянова. Затем речь зашла о другом.

— Установлено, что кровь на обоих бумажных комбинезонах, найденных в помойке на улице Ферии, совершенно идентична крови Марисы Морено, — сказал Рамирес.

— А на внутренней стороне что-нибудь есть? — спросил Фалькон.

— В капюшонах найдены волоски, есть пятна от пота. На одном из комбинезонов — след семенной жидкости.

— Пятна пота? Семенная жидкость? Что же, под комбинезоном он был голым, что ли?

— Вряд ли, если он зашел за угол на улице Герона и там сунул комбинезон в бак, — сказал Рамирес. — Но вечер был и вправду очень душный, а кроме того, возможно, они были на машине.

— Гангстеры, разъезжающие на машине в нижнем белье? — усомнился Фалькон, направляясь к двери.

— Куда это ты? — удивился Рамирес. — Ты же только что зашел.

— Побеседовать с Эстебаном Кальдероном.

— Новый следственный судья по делу Марисы Морено раньше или позже нас обязательно вызовет, — сказал Рамирес. — Это новичок Анибал Паррадо. Парень толковый. В каком состоянии Консуэло?

— В не очень хорошем, — сказал Фалькон. — Мы оба в не очень хорошем состоянии.

— Значит, ты рассказал ей насчет Марисы и звонков с угрозами?

— И она вспомнила, как четыре года назад эти русские проникли к ней в дом и перечеркнули красным ее семейную фотографию.

— Прости, — сказал Рамирес. — С моей стороны опрометчиво было рассказывать тебе о следах семени. Такое тебе знать не следовало бы… учитывая похищение Дарио.

— Нет, мне надо было это знать, — сказал Фалькон. — И позвони мне, когда прибудут результаты экспертизы. Поручи генетический анализ семени Висенте Кортесу и Мартину Диасу. Пусть проверят, не совпадет ли анализ с анализами кого-либо из содержавшихся под стражей русских в базах данных ОБОП и ЦРОП. И втолкуйте каждому сыщику в нашем подразделении, что все это взаимосвязано — взрыв в Севилье, убийство Инес, зверское умерщвление Марисы и похищение Дарио.

— Единственная трудность, — сказал Рамирес, щелкнув пальцами, — это доказательство.


Это был день доставки, но Калека сомневался, появится ли русский. Он знал одно: товара, добытого через итальянцев, у него оставалось лишь четыреста граммов, что никак не устроит тех его клиентов, которые уже повылазили из своих нор и нетерпеливо дергали и теребили его. Они подстерегали и его курьеров на улицах, пытаясь выведать, прибыл ли товар и скоро ли смогут они поправиться.

Калека заглянул к Хулии. Все еще дрыхнет. Разбудить? Растолкать и обоим давай бог ноги, пока не явились эти двое? Он стыдливо пожал плечами. Тихонько прикрыл дверь. Сильна дрыхнуть эта его девчонка. Надо проследить, не балуется ли она сама его товаром. Он сел, глубоко дыша, заставил страх утихомириться, угнездиться где-то в глубинах живота. Страшно, конечно: деньги теперь пошли нешуточные, а от этих русских не знаешь чего ждать.

Может, стоит все-таки разбудить Хулию. Успокойся, это только нервы. Он понимал, что страх неизбежен, но желал, чтобы тот знал свое место и не высовывался: таился в желудке и не подступал к горлу, не охватывал мозг, захлестывая его всего. Он наблюдал такой страх у novilleros, вышедших против первого их крупного быка. Такой страх сковывает, не дает шевельнуться и убивает.

Стук в дверь раздался в 12.45. Первым шел кубинец-переводчик. За его спиной маячил тяжелоатлет — бритая голова, черная щетина, тенью проступающая на белой коже, нос слегка приплюснут, на виске — алый шрам. Ростом он ниже Калеки, зато чуть ли не вдвое шире. Волосатые руки сплошь испещрены какими-то не очень различимыми татуировками. Походка неуклюжая, словно под штанами его донимают блохи. Калека провел гостей в комнату, чувствуя за спиной их шарящие взгляды Он сел. Кубинец встал слева от зеркала. Тяжеловес, подпирая стену, продвинулся вправо, настороженно озираясь вокруг глубоко посаженными темными глазами. Калеке такое поведение не понравилось. Теперь он понял, что на заднице тяжеловес прячет пушку, и пожалел, что не разбудил Хулию. В кармане его рубашки была пачка денег, но их он не вытаскивал. Он чувствовал, что заготовлены и сейчас обрушатся на него какие-то вопросы.

— Его интересует, прекратил ли ты брать товар у итальянцев, — сказал кубинец.

— Прекратил. Я же так и обещал.

— Взгляни-ка, — сказал кубинец, протягивая ему сверток из фольги.

Калека развернул сверток и, едва увидев белый порошок, понял, что влип. Он пожал плечами.

— Где вы это взяли? — спросил он.

— Купили у одного из твоих клиентов, — сказал кубинец. — Восемьдесят евро выложили.

— Не понимаю, в чем загвоздка.

— Наш товар смешан с итальянским, хоть ты и уверял нас, что прекратил брать товар у итальянцев.

— Но у меня еще оставалось некоторое количество, не выбрасывать же.

— Ты покупаешь у итальянцев, — проговорил тяжеловес — его первые испанские слова, произнесенные с ужасным акцентом.

— Не знал, что ты говоришь по-испански, — сказал Калека, довольный, что может переменить тему.

— Ему известно, что ты продолжаешь вести дела с итальянцами, — сказал кубинец.

— Откуда?

— Один из твоих клиентов проговорился.

— Который же? — поинтересовался Калека. — Здешние наркоманы за дозу чего не наговорят!

— Тот, что фламенко исполняет.

— Карлос Пуэрта — источник ненадежный, — сказал Калека. — С тех пор как ко мне ушла его девушка, он только и ждет, как бы меня прищучить.

— Вот почему мы и приглядывали за твоим домом и сами убедились, что к тебе итальянцы ходят, — сказал кубинец. Он перешел к окну и глядел сквозь жалюзи.

Калека в зеркале следил за русским, не выпуская из виду и кубинца.

— Прошлый раз мы говорить, — сказал тяжеловес.

Кубинец оторвался от окна. В руке у него был зажат большой охотничий нож. Шагнув к Калеке, он хотел ухватить его за волосы, но тот увернулся и шлепнул по журналу. Раздался громкий выстрел, и в руке Калеки тут же сверкнул нож. Пригибаясь к полу, он круто развернулся и вонзил острое стальное лезвие ножа в левый бок кубинца. В ушах звенело от выстрела, и он ничего не услышал, но почувствовал, как напряглось тело кубинца. Не вынимая ножа, он ухватил его правую кисть, все еще сжимавшую охотничий нож, и крутанул его так, что кубинец очутился между Калекой и тяжелоатлетом, валявшимся теперь навзничь на полу, но все еще тянувшим к нему пистолет. Еще один разрыв, потрясший тесное пространство комнаты, и похолодевшее тело кубинца подскочило и дернулось. Калека оттащил его назад, подвергнув еще одному смертоносному выстрелу, после чего, сильно толкнув, отпустил тело, рухнувшее на лежавшего на полу русского, с невнятным ворчанием принявшего на себя эту тяжесть. Калека же, все еще не бросая ножа, метнулся к двери и ринулся вниз по лестнице.

Лишь обогнув гаражи, он вспомнил об оставленной в спальне спящей Хулии.


На тюремной стоянке он заметил такси с невыключенным мотором, шумевшим кондиционером и водителем, крепко, откинув голову и разинув рот, спавшим в своем кресле. Направляясь к пункту охраны, он ответил на звонок мобильника — звонил старинный его приятель-детектив из Мадрида, сообщая ему сведения о квартире в Ла-Латине, где Фалькон встретился с Якобом.

— Квартира эта не в личной собственности, — сказал детектив. — Всем кварталом владеет ближневосточная инвестиционная корпорация, базирующаяся в Дубае.

— Квартиру кто-нибудь арендует?

— Это одна из трех незанятых.

Окончив разговор, Фалькон вдруг увидел Алисию — невозмутимая бледность, подчеркнутая ярко-красной помадой и иссиня-черной пышностью волос. Она спокойно ждала такси в вестибюле. Он поздоровался. Расцеловались, и она дружески стиснула его плечо, довольная, что вновь слышит его голос. Он сказал ей насчет такси.

— Я уж двадцать минут его здесь жду, — с досадой пожаловалась она. — Что происходит со здешним народом?

— Такси из Севильи, — сказал Фалькон. — Все одним миром мазаны.

— Как жизнь? — спросила она.

— Сложная, — отвечал он.

— Похоже, дефолт на нашем поколении отразится сильнее всего, — сказала она.

Фалькон рассказал ей о похищении младшего сына Консуэло и о том, как это повлияло на их отношения. На Алисию рассказ этот произвел сильное впечатление, и она сказала, что обязательно позвонит Консуэло.

— С ума она сошла, что ли!

— Только не говорите от моего имени, — предупредил Фалькон.

— Разумеется.

Они вышли к стоянке, где головы обоих обручем охватил иссушающий зной. Фалькон открыл ей дверцу и, показав водителю полицейское удостоверение, многозначительно взглянул на включенный счетчик. Водитель тут же обнулил его, и такси умчалось прочь.


Когда в комнату для свиданий, выделенную начальником тюрьмы, стражники ввели Кальдерона, тот выглядел так, что у Фалькона мелькнула мысль, не отправить ли его назад в камеру. Усадив заключенного, стражники вышли. Кальдерон порылся в карманах в поисках сигарет, потом закурил и, затянувшись, покачнулся на стуле.

— Зачем явился, Хавьер? — спросил он.

— Как чувствуешь себя, Эстебан? Вид у тебя несчастный. Измученный.

— Как у помешанного? — прервал его Кальдерон. — Выбирай на свой вкус. Любое определение подойдет. Знаешь, раньше я этого по-настоящему не сознавал, а теперь понял, что спрятаться, укрыться где-нибудь во время этой психо… так называемой терапии попросту невозможно. Понимаешь? Больше всего это похоже на ампутацию. Психоампутацию, удаление из мозга злокачественных, гнилостных воспоминаний.

— Я сейчас на стоянке видел Алисию.

— Эта уж не расколется, ничем себя не выдаст, — сказал Кальдерон. — Думаю, что психоаналитики похожи на игроков в покер, за исключением того, что своих карт и сами не знают. Ну и что она сказала тебе интересного?

— Насчет тебя — ничего. Она очень тактична. Не сказала даже, зачем она здесь, — отвечал Фалькон. — Наверное, тебе не следует считать это ампутацией, Эстебан. Ампутировать воспоминания невозможно, как невозможно и укрыться от них полностью и без последствий. Можно только осветить их, точно лучом прожектора.

— И на том спасибо, Хавьер, — сказал Кальдерон покорно, словно сдаваясь. — Посмотрим, станет ли мне теперь чуточку легче. Доктор Агуадо поинтересовалась, чего я жду от наших сеансов. Я сказал, что хотел бы знать, убил я или нет. Забавно. Очень похоже на начало следствия. Сперва она выдвигает предположение: Кальдерон ненавидит женщин. Представляешь? Я — женоненавистник! Затем начинается выуживание из меня всяческой банальщины: как я презираю свою дуру-мать, как обошелся со своей подружкой, которая не оценила моих стихов.

— Твоих стихов?

— Я ведь в писатели метил, Хавьер, — сказал Кальдерон, поднимая вверх палец. — Но это все дела давние, и углубляться в них нет смысла. Так зачем ты здесь?

— Мы немножко продвинулись в расследовании убийства Инес, после чего уперлись в стену.

— Давай выкладывай, Хавьер. Не ходи вокруг да около.

— Я взял в разработку Марису.

— Похоже, ей несладко пришлось.

— Похоже, не только я один тому виной, — сказал Фалькон и рассказал ему о дисках, на которых была заснята Маргарита, о звонках с угрозами и о похищении Дарио.

— Ты лучше моего умеешь скрывать свое внутреннее смятение, Хавьер.

— Тут роль играет практика, — сказал Фалькон. — Так или иначе, я поручил Кристине Феррере побеседовать с Марисой, и, будучи под градусом, она призналась, что вступить в связь с тобой ее заставили.

— Кто заставил?

— Те, кто держат у себя в плену ее сестру. Русская криминальная группировка.

Кальдерон, не поднимая глаз, пыхтел сигаретой.

— А от тебя, Эстебан, я хочу узнать одно: каким образом произошло твое знакомство с Марисой? — спросил Фалькон. — Кто познакомил вас?

Последовала секундная пауза. Кальдерон откинулся в кресле, прищурился:

— Она умерла, правда? И ко мне ты пришел потому, что она больше не может давать тебе показания.

— Ее убили прошлой ночью, — сказал Фалькон. — Мне очень жаль, Эстебан.

Кальдерон подался вперед. Наклонившись через стол, он вглядывался в лицо Фалькона.

— Чего же тебе жаль, Хавьер? — вопросил он, теребя пальцами грудь. — Ты жалеешь меня, потому что думаешь, что я ее любил, в то время как она трепалась со мной, выполняя чье-то поручение?

— Мне жаль женщину, попавшую в ужасное положение, испытавшую страшное давление и муки, женщину, чьей единственной заботой была безопасность родной сестры, — сказал Фалькон. — Только поэтому она и не желала с нами разговаривать. По этой единственной, но весьма веской и уважительной причине.

Эти слова казалось, вывели Кальдерона из равновесия. Он даже покачнулся на стуле и был вынужден опереться на стол, чтобы не упасть. Его охватило волнение. Наверное, этот трудный разговор, давшийся ему тем труднее, что он замыкал собой сеанс психоаналитика, пробудил в нем способность видеть что-то помимо и дальше себя и своих собственных интересов; казалось, он понял, что сидящего перед ним отличают совершенно иные моральные качества, что это человек иных нравственных основ.

— Ты прощаешь ее, да, Хавьер? — спросил он. — Ты убедился, что Мариса была каким-то образом причастна к убийству Инес, и все-таки…

— Нам бы очень помогло, если бы ты все же вспомнил, кто познакомил тебя с Марисой, — сказал Фалькон.

— Означает ли это… — Кальдерон сморгнул навернувшиеся слезы, — что я действительно не совершал того, в чем меня обвиняют?

— Это означает, что Кристина Феррера заподозрила Марису, которая во время их беседы была пьяна, в том, что вступить в связь с тобой ее заставили, — сказал Фалькон. — Мариса так и не призналась в том, что давление на нее оказали русские. Мы не имеем ни подписанного заявления, ни записи их беседы. Новых доказательств в руки мы не получили. Кроме того, Марису мы потеряли. В суде она выступить не может. И теперь нам приходится вернуться к более ранней стадии ваших отношений, к истории того, как она оказалась замешанной в этом деле, а это значит, что необходимо выяснить, как вы познакомились. Вас кто-то представил друг другу?

Фалькон совершенно отчетливо видел, что Кальдерон это помнит. Тот сидел, пристально глядя куда-то поверх головы Фалькона и ковырял в щели между передними зубами, задумчиво проводя взад-вперед пальцем, словно поднимая на весы что-то, несомненно оказавшееся очень тяжелым.

— Знакомство произошло на приеме в дворцовом саду герцогини Альбы, — сказал Кальдерон. — Марису подвел ко мне мой кузен.

— Твой кузен?

— Сын председателя Совета магистратуры Севильи, — сказал Кальдерон. — Алехандро Спинола. Он работает в мэрии.

15

Окраина Севильи, понедельник, 18 сентября 2006 года, 13.30

Когда Фалькон ехал из тюрьмы, ему позвонили:

— Два полицейских из наркоотдела в Трес-Миль сообщили о двойном убийстве в квартире наркодилера Роке Барбы, известного также как Калека, — сказал дежурный. — В гостиной найден убитым кубинец Мигель Эстевес. Получил два выстрела в спину и нож в бок. В спальне лежало тело некой Хулии Вальдес, испанки, — по слухам, любовницы хозяина квартиры. Ей выстрелили в лицо.

Перед гольф-клубом Фалькон съехал с автобана и по кольцевой выехал на Карретера-де-Су-Эминенсию, то есть на шоссе Его Высокопреосвященства. Название магистрали всегда его смешило, ибо окаймляла она самый убогий из всех районов общественной застройки в Севилье.

В 60-х городские власти постарались переселить местных цыган из центра города в эти блочные коробки подальше от цивилизации. Годы нужды, разобщенность и недостаток самоуважения привели к тому, что эта вялая попытка общественного переустройства закончилась созданием целого анклава наркомании и насилия, где процветали убийства, грабежи и вандализм. Что вовсе не означало отсутствия в этом районе души, потому что некоторые из известнейших исполнителей фламенко происходили отсюда, что не мешало им в тот или иной период отбывать тюремные сроки в узилище, которое Фалькон только что посетил. Но душа эта никоим образом не получала воплощения в окружающем пейзаже — закопченных бетонных коробках с развешанным на железных рейках над балконами и галереями убогим бельем, с кучами мусора на лестницах и в подвалах, с замызганными, испещренными граффити фасадами домов. Словом, общее впечатление полнейшей запущенности убедило бы всякого, кто в этом и мог усомниться, что район этот совершенно не занимал умы местных градоначальников.

Дежурный в управлении не позаботился сообщить адрес. Пришлось колесить по району, ища скопление людей вперемешку с полицейскими машинами и ярко-зелеными, сверкающими неоновым светом каретами скорой помощи. Все это он вскоре обнаружил возле одного восьмиэтажного дома. Патрульные нервничали. Некоторые из толпы напирали и лезли в дом, причем вид их был даже более угрожающий, чем обычный вид обитателей Трес-Миль. Кое-кто сидел на корточках на голой земле, обхватив руками щиколотки и сотрясаемый дрожью. До Фалькона донеслось то и дело звучавшее в толпе имя Калека. Это были клиенты наркодилера, лишившиеся источника вожделенного товара.

Патрульный предупредил его, чтобы по лестнице он поднимался осторожно. Капли крови, оставшиеся на ступенях, ведших к четвертому этажу, были обведены желтым. Весь путь до двери его сопровождала вонь от гниющего мусора. Лифта не было. В квартире находились обычные на месте преступления лица. Убитые еще оставались там, где их настигла смерть. Фалькон обменялся рукопожатиями с командой медэкспертов и следственным судьей Анибалом Паррадо. Младший инспектор Эмилио Перес, темноглазый парень, похожий на красавца-киногероя из matinee[12] 30-х годов, осматривал место преступления. Они ввели Фалькона в курс дела.

— В последовательности событий мы не уверены, но полагаем, что найденный на полу под окном полуавтоматический пистолет крепился к столу вот этими шурупами. Выстрелил он всего один раз, и по кровавому пятну на стене под зеркалом можно предположить, что нам следует теперь искать раненого. Другого огнестрельного оружия в квартире нет. Возле трупа кубинца найден охотничий нож, которым не воспользовались. Судя по входным отверстиям, эксперты-баллистики пока что заключили, что Мигель Эстевес был застрелен из того же оружия, что и находившаяся в смежной комнате Хулия Вальдес, так как очевидно, что выстрелов, повлекших за собой смерть обеих жертв, было произведено два и сделаны они были не из найденного на полу пистолета, который, впрочем, и не подходит по калибру. Поточнее эксперты скажут, когда пули будут извлечены из тел. Предварительный осмотр ран Мигеля Эстевеса показывает, что застрелен он был кем-то лежащим на полу. По-видимому, тело упало на стрелявшего, поэтому можно предположить, что им прикрывались как щитом и подтолкнули к убийце. Капли крови на пороге спальни доказывают, что девушка была застрелена кем-то, кто был ранен.

Глядя через плечо эксперта, Фалькон видел растерзанное пулей лицо девушки. Верхней частью тела она прислонялась к стене, испачканной кровью и мозгом. Шея кривилась к низкому изголовью кровати, левая рука была простерта к окну, а правой, вывернутой ладонью вверх, она прикрывала промежность — жест, выражающий не столько стыдливость, сколько нелепую внезапность ее кончины. Девушка была голой, лишь правая нога ее путалась в мятой простыне. Фигура как изваяние, символизирующее страх, панику, оцепенение и неумолимую жестокость насильственной смерти.

— Капли крови из квартиры тянутся дальше вниз по лестнице и до тротуара, где исчезают. Мы полагаем, что убийца сел в машину.

— А колотая рана Эстевеса?

— Парни из наркоотдела свидетельствуют, что Калека очень дорожил своим ножом. Похоже, он прихватил его с собой.

Фалькон осмотрел валявшийся на полу пистолет, шурупы на столе, журнал, посвященный бою быков, брошенный на пол возле зеркала.

— Пальчики на пистолете очень четкие, — сказал Хорхе, вынырнувший из-под стола в своих сделанных на заказ рабочих очках.

— У нас имеются «пальчики» Калеки, оставшиеся после его предыдущих задержаний по поводу наркотиков, — сказал Перес.

— По-видимому, пистолет этот не принадлежал Мигелю Эстевесу. Два пистолета против одного парня с ножом — не слишком ли жирно? — заметил Фалькон. — А следовательно, это и есть тот самый пистолет, что крепился к столу шурупами, потому что Калека ждал нападения.

— Должно быть, пистолет он приобрел недавно, — сказал парень из наркоотдела. — Раньше он всегда с ножом ходил. Вам известно, что он бывший тореро?

— Вы с ним раньше имели дело? — спросил Фалькон у парня, указывая на Эстевеса.

— Нет, раньше не приходилось. Но сейчас здесь все меняется. Товар не тот, что был в прошлом году. Мы еще не выяснили, откуда он теперь поступает.

— А русские вам не попадались?

Парень покачал головой.

— Это вы обнаружили трупы? — спросил Фалькон.

— Я вместе с напарником.

— Как вам кажется, когда это произошло?

— Мужик наверху утверждает, что около часу услышал выстрел.

— Это он сообщил в полицию о выстреле?

— В Трес-Миль о выстрелах в полицию не сообщают.

— Так как же вы здесь очутились? — спросил Фалькон. — Вас кто-нибудь прислал?

— В четверть второго позвонил старший инспектор Тирадо и попросил нас отыскать наркомана Карлоса Пуэрту, которого он пожелал допросить. Если отыщем, он велел позвонить ему и он тут же выедет к месту происшествия.

— И вы отыскали?

— Он внизу с моим напарником. Ждет инспектора.

— Дайте мне знать, когда приедет Тирадо.

Два младших инспектора, подчиненные Фалькона, Серрано и Баэна, прибыли для опроса возможных свидетелей.

— Я хочу, чтобы вы работали в контакте с моими детективами, — сказал Фалькон парню из наркоотдела. — У меня имеются кое-какие соображения насчет местонахождения Калеки, и надо начать поиски, прежде чем кто-нибудь нас опередит.


Консуэло вышагивала взад-вперед вдоль стеклянных дверей своей гостиной. Кондиционер нагонял холод, и сидеть долго на одном месте было зябко. Напротив нее, по другую сторону бассейна, в тени от солнечного зонтика прикорнул патрульный. Она решила, что он дремлет за своими солнечными очками — так безвольно свисала с кресла рука мужчины. Техник, присланный для установки хорошей звуковой аппаратуры слежения вместо временной, установленной еще субботним вечером инспектором Тирадо, находился в кухне. Он названивал в управление полицейскому на связи. Другой патрульный дежурил у входной двери. Консуэло заблаговременно посоветовала ему уйти с пекла в дом, и теперь его мрачная фигура маячила в передней, видимая через стекло. Консуэло позвонила управляющему своего ресторана и распорядилась, чтобы агенты по недвижимости, с которыми она вела переговоры, пока не звонили. Дозвонилась ей одна Алисия Агуадо, но для разговора с ней Консуэло выдернула шнур из подключенного к аппаратуре мобильника и поднялась наверх в спальню.

Хавьера Алисия не упомянула, но Консуэло догадалась, что узнать все Алисия могла только от него. В газеты и на телевидение еще не сообщали, а радиостанции, которые оказались втянутыми в происшествие на начальной его стадии, полиция попросила до времени не поднимать шума. Тирадо не желал ни газетных сплетен и домыслов, ни волны глупого сочувствия до тех пор, пока похитители либо не объявятся, либо не исчезнут окончательно и бесповоротно. Звонок Агуадо пришелся Консуэло очень кстати. Она тут же обрушила на психоаналитика всю свою обиду и гнев, который вызывал у нее Хавьер. Это первое, что услышала от нее Агуадо, еще не успев расспросить толком, что же случилось. Она дала Консуэло возможность выговориться, и для той это оказалось полезным: она немного успокоилась, найдя выход своим чувствам в разговоре с кем-то, кто внимательно ее слушал. Она обвиняла себя и гневалась на Хавьера, и то и другое было естественно и неизбежно. Звонок не мог ни исцелить ее, ни унять ее злобы по отношению к Фалькону, ни прервать череды ее мучительных мысленных возвращений к тому страшному моменту, когда, оглянувшись, она не увидела рядом с собой Дарио, но благодаря звонку в ней окрепла решимость, вернулись силы, прекратилась нервная дрожь. Перепады от отчаяния к ярости стали менее резкими. И слезы лились теперь уже не столь безудержно.

После звонка Агуадо Консуэло отправила двух старших мальчиков к сестре. Ей не хотелось погружать сыновей в эту тягостную неопределенность, когда все не сводят глаз с телефона, ожидая, когда он зазвонит. Не годится мальчикам становиться свидетелями ее надежд и ее отчаяния, возможного взрыва радости или горького разочарования. К тому же, несмотря на звонок Агуадо, она чувствовала, что нервы ее на пределе.

Наверху к ее спальне примыкал тесный кабинетик, где были только стол со стулом и ноутбук. Алисия Агуадо советовала записывать свои мысли и фиксировать чувства, тем самым формулируя их и проясняя. И сейчас Консуэло задернула шторы и в полумраке попыталась изгнать, исторгнуть из себя всю эту шумную дикую сумятицу и неразбериху. Она включила компьютер и автоматически оказалась в интернете. Тут же увидела новое письмо. Адрес — не тот, который знали в ресторане, а известный только домашним и близким друзьям. Письмо, посланное в 14.00, было озаглавлено «Дарио». Увидев это, она почувствовала, как заколотилось сердце и обдало холодом живот. Отправителем значился какой-то Маноло Гордо — имя, ей совершенно неизвестное. Рука ее дрожала, открывая послание.

Если хотите вновь увидеться с сыном, позвоните 655147982. В полицию не обращайтесь и не пытайтесь записать звонок. Звоните со своего мобильника с улицы. Мейл сотрите — в поисках он вам не поможет.

Она вновь и вновь перечитывала послание. Кроме сыновей, мало кто знал этот ее электронный адрес, и это рождало надежду. Ее охватило волнение — контакт состоялся! Она покосилась через плечо, словно прячась от кого-то. Потом отправила мейл в папку для спама, закрыла компьютер и стала обдумывать, как бы ей позвонить.


— Старший инспектор Тирадо ждет вас на улице, — сказал Баэна.

Фалькон осторожно спустился вниз, старательно обходя обведенные желтым пятна крови. Снаружи все было залито солнцем, и им пришлось остаться в пропахшем мочой подъезде среди мусорных куч.

— Кто такой этот Карлос Пуэрта? — спросил Фалькон.

— Это тот самый тип, что приставал к сеньоре Хименес возле площади Пумарехо еще в июне, а потом, по свидетельству сестры сеньоры, рыскал возле ее дома, — отвечал Тирадо. — Я потратил целое утро на его розыски. Его дружки с площади Пумарехо сказали, что он пробавляется наркотиками, так что за помощью я обратился к парням из наркоотдела.

— Не возражаете, если я поприсутствую на вашем допросе?

— Конечно, — сказал Тирадо и сделал знак полицейскому. — Вид у него сейчас не очень-то авантажный, но он певец, и голос у него отличный. Я сразу же узнал его, как только увидел. Пять лет назад он выпустил альбом, получил неплохие деньги, но ему не повезло: планировались его гастроли в Лондон с Эвой Эрбабуеной, но на прослушивании он провалился. И пошло-поехало, в результате докатился до теперешнего своего состояния.

Полицейский, пихая в спину Карлоса Пуэрту, подвел его к полицейским. Тот шел робкой, неуверенной походкой, шаркая, как комический актер. Его длинные, по самые плечи, волосы, казалось, уже месяца полтора не видали ни гребня, ни мыла — слипшиеся, они были покрыты слоем пыли, так как певца извлекли из полуразрушенного подвала. Левая рука его, поврежденная, свисала плетью, кисть распухла. Он был в вытертой и выцветшей майке, на которой с трудом можно было различить надпись «Фестиваль фламенко 2004».

— Он там с женщиной был, — сказал Тирадо, — а женщина эта так истощена, в таком состоянии, что ей «скорую» вызвали.

Тирадо представился, и худое, изрытое оспинами лицо Пуэрты исказилось от волнения. Он попросил сигарету, и ему дали покурить, усадив на груду строительных блоков.

— Узнаешь эту женщину? — спросил Тирадо, сунув ему под нос фотографию Консуэло.

Пуэрта вглядывался в снимок из-под насупленных черных бровей вразлет. Веко его чуть дергалось от сигаретного дыма. Он покачал головой.

— Ты ведь знаешь ее, Карлос, — сказал Тирадо.

— Вряд ли, — возразил Пуэрта и, ткнув себя в грудь, сипло хохотнул: — Не мой тип, знаете ли!

— И где живет она, тоже не знаешь?

— Все, кого я знаю, живут в Трес-Миль, а она, видать, не здешняя, — сказал Пуэрта. — Да появись она у нас в таких серьгах, бусах, причесанная, напомаженная — живо обчистили бы!

— Ты встречал ее на площади Пумарехо, — сказал Тирадо. — У нее ресторан там неподалеку. Тебе это известно.

— Я по ресторанам не шляюсь.

— И про мужа ее, Рауля Хименеса, тебе известно. Ты знаешь, что его убили.

— Мало ли кого убили. Или кто сам загнулся от передоза. Всех не упомнишь.

— Имеются свидетели твоих приставаний к Консуэло Хименес в переулке возле площади Пумарехо. Это было шестого июня.

— Что еще за свидетели? — возразил Пуэрта. Осмелев, он говорил теперь даже с некоторой издевкой. — Если вы о тех кретинах, что на площади околачиваются, то эти за литр «Дона Симона» вам что угодно засвидетельствуют.

— Есть и другой свидетель. Не из тех кретинов. Сестра сеньоры Хименес видела, как на следующий день после инцидента рядом с площадью Пумарехо ты рыскал возле дома сеньоры в Санта-Кларе, — сказал Тирадо. — Расскажешь всю правду, я тебя отпущу, нет — запру в камеру, и будешь сидеть там, пока не очухаешься от своей последней дозы.

— А что рассказывать-то — не пойму…

— Сеньора Хименес не желает привлекать тебя к ответственности ни за приставания, ни за проникновение в чужое владение, — сказал Тирадо. — Вот если ты причастен к похищению ее восьмилетнего сына, тогда дело другое.

Эти слова заставили его насторожиться. Голова его затряслась — он не отказывался отвечать, это была всего лишь дрожь наркомана.

— Я героинщик, — сказал он, — так что тех, кто не совсем в себе, отличить умею. Женщину эту я знал и историю ее знал тоже. Про нее все уши в новостях прожужжали. Поэтому, когда однажды вечером увидел ее на площади Пумарехо, сразу приметил, что она в растрепанных чувствах, а может, пьяная, так что я вытряс из нее деньжат.

— А чего тебе возле ее дома понадобилось?

— Опять ее высматривал, — сказал Пуэрта. — Думал, не разживусь ли еще чуток. Такой уж мы народ, наркоманы. Только скажу я вам, что после я ее в глаза не видел.

Тирадо и Фалькон отступили от него, чтобы посовещаться.

— Похоже, он говорит правду, — сказал Тирадо. — Его слова более или менее совпадают с тем, что я знаю от сеньоры Хименес и ее сестры. Сеньора Хименес призналась, что находилась тогда в угнетенном состоянии, а вскоре после того случая она начала посещать сеансы психотерапии. Ни та ни другая больше его никогда не видели. На всякий случай я пошлю своих ребят с его фото опросить соседей сеньоры Хименес.

— Можно я побеседую с ним сейчас? — спросил Фалькон. — Разузнаю, не известно ли ему что-нибудь насчет убийства наверху.

Тирадо похлопал его по плечу и направился к машине, Фалькон же, отыскав у себя еще одну сигарету, вернулся к Пуэрте, который улыбнулся ему, обнажив прокуренные, с бурой полоской зубы.

— Тебе героин Калека поставляет? — спросил Фалькон, вручая ему сигарету.

— Да. Он мой поставщик и мой друг тоже.

— Ты знаешь, что произошло наверху в квартире?

Пуэрта покачал головой и схватился за грудь, которую сжимали спазмы.

— Кто-то застрелил там его девушку.

— Хулию? — проговорил Пуэрто, вскидывая на Фалькона свои зеленые глаза. Блеск в них потух, взгляд помутнел.

— Да. Ей выстрелили в лицо.

Казалось Пуэрте трудно глотать. Рука, держащая сигарету, дрожа, поползла ко рту. Он закашлялся, и дым полетел от него клочковатыми облачками. Он сгорбился и, уперев лоб в здоровую руку, беззвучно заплакал. Фалькон похлопал его по плечу.

— Почему бы тебе не рассказать мне все, что ты видел? — сказал он. — Тогда мы успеем задержать того, кто застрелил Хулию, прежде чем он застрелит твоего друга.


— Вот мы и получили подтверждение причастности к этому русской мафии, — заметил следственный судья Анибал Паррадо, меряя шагами оконный простенок в квартире Калеки.

— Но единственное наше основание — это слова опустившегося наркомана, — сказал Фалькон. — А доказательств у нас ни малейших. Мариса Морено даже не сказала нам, что те, кто удерживает у себя ее сестру, — русские, мы сами так решили, поскольку диски были у Лукьянова. Парни из наркоотдела никогда до этого не сталкивались с кубинцем, о причастности к бизнесу русских им тоже неизвестно. Суду мне предъявить нечего, если мы не отыщем Калеку.

— Так что же вы собираетесь делать?

— Здесь мне, во всяком случае, делать нечего, — сказал Фалькон. — Детективы Серрано и Баэна через наркоманов постараются выйти на Калеку. Младший инспектор Перес обследует место преступления. Инспектор Рамирес займется убийством Марисы Морено. Вечером все мы встретимся и обменяемся соображениями.

— Ну а вы куда, пока суд да дело?

— Поищу тех, кто находится в прямом контакте с русскими, — сказал Фалькон. — Мариса Морено мертва, поймать Калеку не так-то просто. Есть у меня на примете еще одна кандидатура.

Сев в машину, Фалькон стал звонить, пытаясь разузнать, где в это время находится Алехандро Спинола. Тот находился в Андалузском парламенте на пресс-конференции. Покинув Трес-Миль, Фалькон, чтобы не застрять в пробке в центре, решил поехать по кольцевой.


Алехандро Спинола был красив, как только может быть красив мужчина, не теряя своей мужественности. У него была привычка ерошить свои длинные черные, причесанные на косой пробор волосы, прихватывая их на затылке. Он обладал фигурой тренированного теннисиста, начавшего слегка терять форму. Хороший костюм оттеняли выглядывающие из-под обшлагов манжеты ослепительно-белой рубашки и голубой галстук. Сейчас он общался с журналистами, забавлял их своими шутками, говоря много и охотно и вертя и покручивая на пальце золотое кольцо. Судя по всему, он не собирался довольствоваться ролью второй скрипки, всю жизнь оставаясь лишь подпевалой мэра. Тщеславие так и перло из всех его пор. Такие, как он, обычно и глазом не моргнут от вспышек направленных на них фотокамер, не вздрогнут от щелканья их затворов.

Журналисты толпились вокруг, пытаясь выудить из него что-нибудь непротокольное. Фалькон протиснулся сквозь толпу и предъявил Спиноле свое полицейское удостоверение.

— А подождать это не может? — осведомился Спинола, не желавший, чтобы политически зоркие журналисты строили догадки о чине Фалькона и связи его со Спинолой.

— Думаю, что не может, — отвечал Фалькон.

Взяв Фалькона под руку, Спинола повел его прочь из зала, на ходу отпуская шутки и комплименты собравшимся. Они прошли по коридору, ища свободный кабинет. Наконец нашли место, где можно было уединиться. Спинола сел за стол и, выдвинув один из ящиков, поставил на край свои ноги в дорогих мокасинах. Потом он откинулся на спинку кресла, удобно сложив руки на обозначившемся с годами брюшке.

— Чем могу быть вам полезен, старший инспектор? — спросил он с легкой иронией.

— Мне надо поговорить с вами о Марисе Морено.

— Это девушка Эстебана? — спросил он, хмурясь. — Я почти не знаю ее.

— Однако представили ее ему вы.

— Верно. Мы познакомились с ней на вернисаже. — Он кивнул, косясь в окно. — В последние годы у Эстебана на искусство времени не хватает. А вообще-то он посещает вернисажи, интересуется живописью, литературой и всяким таким гораздо больше, чем я.

— Зачем же вы пошли на вернисаж?

— Из-за тамошней публики. Хороший галерейщик всегда сумеет собрать у себя интересных людей. К тому же коллекционеры обычно бывают при деньгах и пользуются влиянием. А это мне на руку при моей работе.

— А в чем она заключается, ваша работа?

— Я работаю на мэра.

— Эстебан так и говорил, — сказал Фалькон. — Но я думаю, что у вас найдется что к этому добавить.

— Я обеспечиваю связи мэра с нужными людьми и таким образом продвигаю его дела, — сказал Спинола. — Ведь дела, знаете ли, сами не делаются. Что бы вы ни строили мечеть в Лос-Бермехалесс или подземный переход под проспектом Конституции, — реконструировали магистраль, пролагали ветку метро, всегда приходится иметь дело с людьми, и с немалым их количеством. Негодующие обыватели, недовольные церковники, разочарованные подрядчики, взбешенные таксисты и так далее. Я назвал лишь малую часть — для примера.

— Но вероятно, есть и сторонники всех этих начинаний.

— Разумеется. Моя задача состоит в том, чтобы… нет, не превратить недовольных в довольных, но как-то утихомирить их, суметь сговориться с ними.

— И каким же образом вам это удается?

— Вы, должно быть, знаете моего отца, инспектор, он юрист, — сказал Спинола. — У меня же не тот характер, чтобы корпеть над книгами. В отличие от Эстебана я не имел никогда вкуса к книжным знаниям. Но в каком-то отношении я схож и с отцом, и с Эстебаном. Я умею убеждать.

— Так как же возникла Мариса Морено? — с улыбкой спросил Фалькон.

— Ах да, конечно, — как она возникла. — Спинола издал рассеянный смешок. — Я познакомился с ней в галерее «Сока». Знаете такую? Возле площади Альфальфы. Она не выставлялась там — недостаточно громкое имя, чтобы выставляться в таком месте. Но она очень хорошенькая, согласны? Вот Хуан Мануэль Домек, галерейщик, и приглашает ее всякий раз, чтобы разбавить толпу этих жаб и акул с их крокодиловыми сумочками и туго набитыми бумажниками. Люди там собрались хорошо мне знакомые, так что дела свои я провернул быстро, после чего был ужин, и мы с Марисой оказались рядом и, знаете, инспектор, очень понравились друг другу. Почувствовали друг к другу расположение, как-то очень сошлись с ней.

— Вы с ней спали?

Глаза Спинолы моментально сузились словно для отпора, но он передумал, решив в пользу более легкого тона. Он засмеялся чуть деланым смехом.

— No, no, по, que,[13] инспектор, ничего подобного. Не в этом смысле.

— Ясно, — сказал Фалькон. — Я вас неверно понял. Простите.

— Нет, мы только обменялись телефонами. Я позвонил ей на следующий день и пригласил на прием в саду возле дворца герцогини Альбы. Это ежегодное увеселение, и я подумал, что будет весьма… необычно появиться мне там под ручку с хорошенькой смуглянкой.

Взгляд Спинолы, оторвавшись от окна, скользнул назад и, на секунду остановившись на лице Фалькона, чтобы проверить впечатление, переметнулся к двери. Для человека, умеющего убеждать, Спинола что-то слишком бегал глазами.

— И как же вы познакомили Марису с вашим кузеном?

— Собственно говоря, знакомил не я. Едва мы появились, как возле меня вырос Эстебан и сам представился Марисе.

— По-моему, вы что-то путаете.

— Не думаю. Картина так и стоит у меня перед глазами. Эстебан уводит от меня девушку, а я смешиваюсь с толпой. Он сцапал ее и не отпускал от себя целый вечер.

— Сомнительно что-то, — сказал Фалькон. — Ведь Эстебан был женат тогда на Инес, и на той стадии их отношений вряд ли стал бы афишировать публично свою неверность, особенно на глазах своих и ее родителей, и уж тем более на глазах вашего отца, председателя Совета магистратуры Севильи, под чьим началом работал.

Пауза для обдумывания. Перетасовка деталей в голове Спинолы. Казалось, можно было расслышать их шорох, подобный тому, какой слышится, когда двигают мебель. Затем подручный мэра, этот мастер на все руки, внезапно передернул плечами и взмахнул рукой.

— Это все незначащие мелочи, инспектор, — сказал он. — Представьте только, на скольких приемах мне приходится бывать, на скольких светских мероприятиях я присутствую! Разве упомнишь каждую подробность, кто кому кого представил и как все точно было?

— Но как вы только что мне сказали, это и есть ваша работа, — возразил Фалькон. — Понимать склонности людей, их симпатии и антипатии. А ведь публично люди их обычно не выражают, не показывают, чего хотят и к чему стремятся, особенно, как я полагаю, в вашем присутствии, — ведь они хотят произвести благоприятное впечатление на администрацию мэрии. В таких условиях, я думаю, детали, мелочи — это всё, и именно ваше умение их понимать и учитывать обеспечивает вашу успешную карьеру.

Вот наконец взгляды их скрестились. Выглядит очень спокойным. В глазах — уважение, смешанное со страхом. Видно, думает. Прикидывает: что известно этому человеку?

— Ну а как это запомнилось Эстебану? — спросил он, желая избежать лишней лжи и попробовать как-то видоизменить ответ, положив в основу его правду.

— Ему запомнилось, что вы выудили его из толпы родственников, отведя в сторону. А когда вы остались один на один, вы сказали ему, что хотите познакомить его с чудесной девушкой-скульптором, которую встретили неделю назад на вернисаже. Он вспоминает, что вы проводили его во дворец, в комнату, увешанную замечательными картинами, где его дожидалась Мариса. Он помнит, что вы представили ему девушку и, не успел он опомниться, тут же словно испарились. Ну теперь припоминаете?

Да, конечно, Спинола скользил взглядом поверх его головы, укладывая только что услышанные факты в сознании, пытаясь их осмыслить.

— Сколько вам лет, сеньор Спинола?

— Тридцать четыре, — последовал ответ.

— Вы не женаты?

— Нет.

— Возможно, вы объясните мне, зачем холостому мужчине знакомить молодую интересную женщину, тоже незамужнюю, со своим женатым кузеном?

Лицо Спинолы выразило что-то наподобие облегчения, и Фалькон догадался, что в голове собеседника созрел стратегический план.

— Как ни неприятно мне это вам говорить, инспектор, но Мариса — далеко не первая девушка, с которой я познакомил брата.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ровно то, что сказал. Я и раньше нередко знакомил Эстебана с одинокими женщинами, и с некоторыми из них он крутил романы.

— Значит ли это, что между вами существовала своего рода договоренность о том, что вы станете выполнять как бы роль сводника? — сказал Фалькон с рассчитанным намерением его оскорбить.

— Я с негодованием отвергаю такое предположение, инспектор!

— В таком случае объясните мне суть ваших отношений в этом плане.

— Я моложе кузена. Я холост. Я знакомлюсь с молодыми доступными женщинами…

— Но каким образом вы формулировали это друг для друга? Как называли вы то, чем занимались?

— Вы сами признаете, инспектор, что знание людей и их склонностей лежит в основе моей работы.

— Ну а если так, то в чем была ваша цель?

— Моей целью всегда и при всех обстоятельствах является доставлять людям приятное с тем, чтобы в решительный момент — решительный для меня или для мэра — я мог бы рассчитывать на их поддержку. Наши местные политики — внешне сама любезность, но это только видимость, хотя и видимость крайне важна. Никто открытым текстом не просит взятки. Никто не просит и девушки для оказания ему известных услуг на его рабочем месте. Я должен сам это почувствовать и понять, а потом сделать вид, что знать ничего не знаю, так, чтобы, встретившись на следующем приеме или следующей вечеринке, мы могли бы глядеть друг другу в глаза.

Итак, первый раунд Спинола с трудом, но выдержал. Фалькон поднялся. Он направился к двери и взялся за дверную ручку. Спинола снял ноги с края ящика и, подобрав, сунул их под стол.

— Вы, возможно, не в курсе, сеньор Спинола, — сказал Фалькон, — что Мариса Морено прошлой ночью была убита. Убийцы воспользовались ее же пилой. Они отрезали ей руку. Отрезали ногу. Отрезали голову.

Выражение легкого торжества слиняло с лица Спинолы. То, что осталось на нем, было не горечью, не ужасом. Это был страх, живейший и отчетливый.

16

Дом Консуэло, Санта-Клара, Севилья, понедельник, 18 сентября 2006 года, 16.15

Консуэло отыскала старый мобильник, но аккумулятор в нем сел, и она поставила его на подзарядку. Она решила, что лишние полчаса дадут ей собраться с духом. Снизу до нее долетали голоса. Звонить из дома она боялась. Если известия будут такими, что она не сможет сдержать себя, то собравшиеся внизу люди могут ее услышать, а это повредит Дарио. Патрульный у входа не пошевелился, когда она проходила мимо. Голову он запрокинул и прислонил к стене — он спал. В кухне звукотехник беседовал с полицейским, отвечающим за связь с семьей, — обычный треп двух севильцев обо всем на свете — о себе, о жизни, о родне. Консуэло сварила кофе, подала мужчинам, а свою чашку отнесла в гостиную. Оттуда был хорошо виден второй патрульный, расположившийся у бассейна. Там, снаружи, градусник показывал сорок градусов, и наверняка и этот патрульный клевал носом. Время тянулось так медленно, что терпение ей изменяло.

Она вернулась наверх. Телефон зарядился достаточно. Она внесла указанный в мейле номер в память телефона, не будучи уверена, что эмоциональное ее состояние позволит ей правильно его набрать. Потом позвонила в центр обслуживания и пополнила свой телефонный счет двадцатью пятью евро. Переобувшись в тапочки на плоской подошве, она тихонько спустилась по лестнице вниз, проскользнула мимо патрульного, мимо кухни и шмыгнула в раздвижные двери. Она прошлась вдоль бассейна. Патрульный не шевельнулся. В глубине сада живая изгородь в одном месте образовывала пролысину, за которой находилась калитка, ведущая на участок соседей. Калитка проржавела, потому что, насколько это было известно Консуэло, ею никогда не пользовались. Она пролезла в калитку за изгородь и очутилась в задах соседского бассейна.

Она позвонила. Гудки в трубке звучали прерывисто. Она затаила дыхание, чувствуя опасливый страх и нарастающее волнение, но когда в трубке послышался голос, внутренности ей сковало холодом.

— Diga.

Она не могла выговорить ни слова.

— Diga!

— Меня зовут Консуэло Хименес. Мне велено позвонить по этому номеру. У вас находится мой…

— Momentito.

Послышались приглушенные голоса. Мобильник передали в другие руки.

— Послушайте меня, сеньора Хименес, — сказал новый голос. — Понимаете ли вы, почему вас разлучили с вашим сыном?

— Я не вполне уверена в том, кто вы.

— Но причина, по которой ваш сын был у вас отнят, вам понятна?

— Нет, непонятна, — сказала она.

— Ваш друг, Хавьер Фалькон, инспектор…

— Он мне не друг! — почти выкрикнула она.

— Очень жаль.

Она не совсем поняла, к чему относились эти слова и о чем сожалеет говоривший: что они с Хавьером расстались или что нельзя его использовать.

— В такое время, как сейчас, друзья вам нужны, — произнес голос.

— Но почему вы думаете, что мне нужен он? — сказала она. — Он, из-за которого все это и случилось?

— Хорошо, что вы хоть это понимаете.

— Но мне непонятно, почему из-за расследований, которые он ведет, был украден именно мой сын.

— Его предупреждали.

— Но почему мой сын?

— Не сомневаюсь, что вы хороший человек, сеньора Хименес, но даже вы, занимаясь бизнесом, должны знать, что такое давление и способы, какими его оказывают.

— И способы, какими его оказывают… — растерянно повторила она.

— Прямое давление всегда вызывает сопротивление. Но существует давление косвенное, штука гораздо более изощренная.

Наступила пауза.

Консуэло не сразу поняла, что от нее требуется ответ.

— И вы желаете, чтобы я оказала некое косвенное давление, так?

— На участке трассы между Хересом и Севильей несколько дней назад произошла автокатастрофа, жертвой которой стал русский, Василий Лукьянов. Старшему инспектору Фалькону было поручено расследование этого инцидента, потому что в багажнике машины находились деньги — сумма в восемь миллионов двести тысяч евро, а также ряд дисков, на которых некоторые мужчины и женщины запечатлены за компрометирующими их занятиями. Нам требуется вернуть эти деньги и диски себе. Если вы сумеете убедить старшего инспектора Фалькона действовать в ваших интересах, сын ваш будет в безопасности. Мы отпустим его, даю вам слово. Если же, однако, вы предпочтете подключить к делу других лиц и другие организации или же старый ваш дружок обратится за помощью к другим, вы, сеньора Хименес, также получите обратно сына, но уже в расчлененном виде.

Мобильник вырубился. К горлу Консуэло подступила тошнотворная жгучая желчь. Выцветшее от зноя высокое небо над ней покачнулось, и она вынуждена была прислониться к стене бассейнового комплекса. Она задыхалась, пот ручьями стекал по ее лицу и шее. Она вытерла нос, откашлялась, борясь со слезами и жестоким разочарованием. Вспомнила о патрульной; возле бассейна, взяла себя в руки. Вернувшись к себе в сад, она прошмыгнула в дом, поднялась по лестнице. Разделась, встала под душ.

И первой связной мыслью, которая созрела в мозгу, было: не совершила ли она чудовищную глупость?


— Где ты находишься? — спросил Фалькон.

— Я в управлении с инспектором Рамиресом, — отвечала Кристина Феррера. — Печатаем рапорт насчет Марисы Морено.

— А кроме бумажных комбинезонов у тебя появилось что-нибудь еще?

— Появилась свидетельница. Двадцатитрехлетняя женщина видела на улице Бустос-Тавера троих мужчин. В точности определить время она затрудняется. Думает, что было это около полуночи, и это похоже на правду. Она рано возвращалась из клуба, потому что плохо себя почувствовала.

— Она хорошо их разглядела?

— Они испугали ее… не столько видом, потому что в темноте на неосвещенной улице плохо видно, но она почувствовала что-то нехорошее и сделала крюк, чтобы не столкнуться с ними лицом к лицу.

— Рост, вес, какие-нибудь приметы?

— Двое из них — примерно одинакового роста — метр восемьдесят пять или метр девяносто, на глаз — килограммов в сто весом. Третий же — коротышка, но очень плотный. Она сказала, что ей бросилась в глаза его мускулатура. Шея толстая. Ей показалось, что он не чужд бодибилдинга. У одного из высоких в руках был набитый мусорный мешок. Примечательно, что, даже не разглядев их как следует, она решила, что это не испанцы. Форма головы какая-то чужеземная.

— Описание третьего из парней очень интересно, — сказал Фалькон. — Совпадает с имеющимся у меня показанием свидетеля двойного убийства в Трес-Миль.

— Мы распространили приметы по полицейской связи.

— Скажи Рамиресу, что два трупа в квартире наркодилера имеют отношение к его расследованию. Анибал Паррадо ведет оба дела. Вечером все мы встретимся во Дворце правосудия, в котором часу — договоримся. А что насчет тех трех бизнесменов, которых я поручил тебе проверить?

— Хуан Вальверде в настоящее время находится в Мадриде, Антонио Рамос — в Барселоне, а вот куда они собираются двинуть — это вопрос другой. Их помощникам велено не разглашать подобную информацию, — сказала Феррера. — Так что все данные, почерпнутые из их досье, я переслала своему хорошему другу в информационном отделе Главного комиссариата. Они занимаются антитеррором. И связаны и с аэропортами, и с вокзалами, имеют выход и на рейсы частных авиалиний и выяснят все передвижения данных лиц за последние дни… в случае, если те бронировали билеты. Чарльза Таггарта, американского консультанта, они также проверят. Сведения о нем я раздобыла в визовом управлении. Где он находится в данный момент, мне выяснить не удалось: он же не является штатным сотрудником корпорации. Все, что я могу пока сказать, — это что ни в их мадридском офисе, ни в барселонском офисе «Горизонта» его сейчас нет.

— Я не думал, что ты станешь вдаваться в такие подробности, — сказал Фалькон. — Нам требуется личная встреча с ними. Не годится, приехав в Мадрид, узнать, что они находятся во Франкфурте.

— Я посчитала свою задачу более серьезной, — сказала Феррера. — Мой знакомый, так или иначе, выяснит все, что доступно выяснению, и вы будете ссылаться на эти сведения на допросах в случае, если они начнут отпираться. А теперь инспектор Рамирес хочет с вами поговорить.

— Я только хочу предупредить тебя, Хавьер, — сказал Рамирес. — Комиссар Эльвира звонил и интересовался тобой. И только что ко мне наведывался наш общий друг Андрее Лобо, злой как черт, еле разговаривает, ну знаешь, как это он умеет, он тоже интересовался, где ты пропадаешь.

— Почему бы им не позвонить мне напрямую?

— Опыт мой подсказывает, — отвечал Рамирес, — что простая выволочка по телефону — не в их правилах. Удалось кого-нибудь вспугнуть?

— Слыхал когда-нибудь о человеке по имени Алехандро Спинола?

— Тот еще фрукт.

— Так ты его знаешь?

Пауза.

— Нет, конечно, — отвечал Рамирес как о чем-то самоочевидном, — но распознавать таких фруктов я умею. И знаю, что работает он в мэрии и приходится сыном председателю Совета магистратуры Севильи… так что назвать его подонком в глаза я бы поостерегся.

— Он познакомил Марису с Эстебаном Кальдероном.

— Ага! — вскричал Рамирес, словно вдруг ему открылся путь к раскрытию дела. И тут же спросил: — Так что, черт возьми, это может значить?

— Мы имели с ним интересный фехтовальный поединок, — сказал Фалькон. — Он, конечно, боец что надо. Я склоняюсь к мысли, что заговор, приведший к взрыву шестого июня, еще не изжил себя, но принял иную форму или же расширяется, стремясь проникнуть в иные сферы в парламент и мэрию!

— И взрыв был задуман, чтобы держать под контролем местных политиков и проникнуть в администрацию мэрии, — сказал Рамирес. — Ты не считаешь, что делаешь из мухи слона, а, Хавьер?

— Я нюхом чувствую что-то нехорошее в этом Спиноле, — сказал Фалькон. — Он деятелен и честолюбив. Подозреваю, что в их семье Эстебан считался образцом талантливости и ума и Алехандро всю жизнь пытался доказать, что и он не хуже. Мозгов, чтобы стать юристом, ему не хватило, но он обладал другими способностями.

— И он воспользовался ими, чтобы прищучить кузена?

— Не удивлюсь, если это так.

— Погоди-ка, — сказал Рамирес, — Кристина только что сказала мне, что Эльвира требует тебя к себе. И кажется, что дело срочное.

— Что симптоматично, — сказал Фалькон. — Трубят сбор. Скажи комиссару, что я прибуду как только смогу.


Консуэло сидела в ночной рубашке; экран компьютера освещал ее лицо и мокрые волосы. Она повела себя глупо и опрометчиво, но сейчас решила не торопиться и обдумать следующий свой шаг более тщательно, чем предыдущий. Она внесла в компьютер свой телефонный разговор, записала его со всей точностью, на какую только оказалась способна. Потом перечитала, внеся поправки, которые подсказывала ей память всякий раз, когда в ней внезапно всплывали те или иные полузабытые детали.

От работы этой она взмокла, что несколько смягчило ее истерическое состояние. Приняв душ, она оделась с намерением позвонить Хавьеру с тем, чтобы немедля встретиться с ним и поставить его в известность о последних событиях. Но, уже потянувшись к телефону, она вдруг осознала, что это именно то, чего от нее ждут. Она вновь скинула с себя одежду, чтобы опять не поддаться опрометчивому порыву, и, сев, погрузилась в раздумья.

Для начала она попыталась ответить на вопрос, заданный ей похитителем: почему был похищен Дарио? Потому что им не понравилось вмешательство Хавьера в расследование. Похищая Дарио, они были уверены, что она тут же обратится к Хавьеру, использует его опыт криминалиста. Возможно, они ожидали, что Хавьер, не открывая ей причины похищения, непосредственно включится в поиски мальчика. Это отвлечет его от так беспокоящего их расследования. Но Хавьер решительно передал дело в отдел преступлений против детей, и, значит, план русских по оказанию на него косвенного давления не сработал и желаемый результат не был достигнут. Теперь же они используют ее в качестве своего агента, чтобы все-таки заставить Хавьера поучаствовать в розыске. Им надо, чтобы она употребила свое несомненное влияние на Хавьера, мучающегося чувством вины, и подтолкнула его к совершению служебного преступления — изъятию из управления полиции их денег и дисков. Четко высказанное ими условие — непривлечение к делу иных лиц и организаций, если она не желает вреда своему сыну, — может свидетельствовать о том, что в полиции у похитителей есть свои информаторы. Если бы Хавьера уличили в подобном преступлении, он был бы немедленно отстранен от службы, а это выгодно русским.

Такова была первая логическая цепочка, которую ей удалось выстроить со времени похищения Дарио. Она ощутила крепнущие силы и возможность сконцентрироваться на проблеме. Пока что, думала она, я делала все, как вы и ожидали. Вы промучили меня сорок восемь часов и довели до такого отчаянного состояния, что я действовала под вашу диктовку. Ну а теперь настал мой черед показать вам, с кем вы решили сразиться.


Комиссары Лобо и Эльвира — начальство Фалькона — являли собой странную парочку: Дикий Зверь под ручку с Бухгалтером. Первый — смуглый, тонкогубый, еле сдерживал гнев, поскрипывая зубами, словно рот у него был полон песка, другой же — все поправлял и переставлял предметы, наводя порядок на и без того безукоризненном рабочем столе.

— Над чем ты в данный момент работаешь, Хавьер? — невозмутимо осведомился Эльвира, в то время как Лобо лишь вперил в него свирепый взгляд и чуть подался вперед, словно только и ждал малейшего повода ринуться в атаку.

— Сейчас меня прежде всего занимает убийство Марисы Морено, которое, как я полагаю, имеет отношение к двойному убийству в Трес-Миль.

— Тебя недавно видели в Мадриде, где, как ты сообщил инспектору Луису Зоррите, «копаешь доказательства» по делу Эстебана, — сказал Эльвира. — Но дело это рассматривается здесь, в Севилье, и суд, как ты знаешь, состоится в конце месяца.

— Как это понять, Хавьер? — вступил Лобо, который был больше не в силах сдерживаться.

— Как проявление любезности.

— Любезности? — вскричал Лобо. — При чем тут, черт возьми, любезность?

— Я поставил в известность инспектора Зорриту, что займусь делом Марисы Морено. Я прочитал материалы дела, слышал, что говорил Кальдерон на допросах, и обнаружил некоторые странности и несообразности. Я посчитал своим долгом сообщить ему это, потому что это может оказать влияние на ход его…

— А после встречи с Зорритой куда ты направился? — спросил Эльвира. — Водитель патрульной машины сказал, что ты «прятался» на заднем сиденье.

— У меня было дело в НРЦ, которое я не вправе с вами обсуждать.

— Ты испытывал и продолжаешь испытывать большую эмоциональную нагрузку, — сказал Эльвира, исподволь подводя разговор к выводу, который уже успел сформироваться в его мозгу.

— У нас имеется соглашение с НРЦ относительно исполнения тобой их заданий, — сказал Лобо, который желал бы вести этот разговор без участия Эльвиры.

— Если это и так, то суть соглашения мне неизвестна.

— Главное в нем — это условие, по которому твоя работа на НРЦ не должна мешать выполнению обязанностей инспектора отдела убийств, — сказал Эльвира. — Если же эта работа начинает вторгаться в выполнение тобой основных обязанностей, то решать, не следует ли облегчить тебе нагрузку, полагается нам.

— НРЦ интересовался величиной твоей нагрузки в полиции, — сказал Лобо.

— Правда? Вы имеете в виду Пабло? Он говорил с вами?

— С нами говорили более высокие инстанции.

— В качестве твоего непосредственного начальства, — сказал Эльвира, — я поинтересовался твоим служебным досье, где задокументирован нервный стресс, который ты пережил в апреле две тысячи первого года и после которого смог вернуться на службу лишь в апреле две тысячи второго.

— Это было четыре года назад, и, я думаю, вы согласитесь, что это был нехарактерный эпизод, который я успешно преодолел, полностью излечившись, о чем свидетельствует успех, с которым я проводил расследование одного из наиболее сложных и запутанных дел — о взрыве в Севилье, случившемся три месяца назад, — сказал Фалькон. — Могу добавить, что в то же самое время я вел и очень непростое дело с НРЦ, в результате чего был предотвращен террористический акт в Лондоне.

— Мы знаем также, что с твоей подругой Консуэло Хименес два дня назад произошло несчастье — у нее похитили младшего сына, — сказал Эльвира.

— Да, кстати: можете снять охрану с моего дома на улице Байлен, — сказал Фалькон. — Меня охранять не надо.

— Это была временная мера, — заметил Эльвира.

— Не пытайся уверить меня, Хавьер, что такой стресс по силам человеку, даже такому, как ты, — сказал Лобо. — Все мы помним об обещании, которое ты дал севильцам в июне по телевидению, и хотя все привходящие обстоятельства, связанные с твоей работой на НРЦ, нам и известны, но НРЦ сам обратился к нам с запросом о твоем душевном здоровье. К тому же на твоем подразделении висят три убийства и похищение Дарио Хименеса, и…

— А если я вам скажу, что все это взаимосвязано? — прервал его Фалькон.

— И дела НРЦ в том числе? — проговорил Эльвира.

— Все это — неизбежное следствие того, что произошло еще в июне, — сказал Фалькон. — Это давление, причем давление самого изощренного свойства с целью заставить человека действовать против своего желания и своей природы. Я чувствую свою ответственность за положение, в котором этот человек оказался, и не могу бросить его в беде.

— Но при чем тут то, что происходит в Севилье? — вскричал Лобо.

— Не уверен, что то же самое не относится и к нам: здесь тоже имеет место давление с тем, чтобы люди действовали так, а не иначе, — сказал Фалькон. — Я имею в виду и участников данного совещания.

— Данного совещания? — протянул Лобо, и угроза, прозвучавшая в этой реплике, говорила о сдерживаемой ярости.

— Вы просто перекладываете на меня то давление, которому подверглись сами, — сказал Фалькон.

— Если ты полагаешь, что это влияние НРЦ…

— И не только НРЦ.

— Не понимаю, зачем ты ворошишь дело Кальдерона, — сказал Эльвира. Собственное смущение заставляло его говорить раздраженно. — Из-за того, что оно касается твоей бывшей жены?

— Судя по всему, — сказал Лобо, раздосадованный отступлением Эльвиры от заготовленного сценария, — твое душевное здоровье заботит не только НРЦ. Мне звонил председатель Совета магистратуры Севильи с жалобой на то, что ты помешал ходу пресс-конференции в парламенте Андалузии, прервав ее, чтобы расспросить его сына, каким именно образом Мариса Морено познакомилась с Эстебаном Кальдероном. Он посчитал это — и я с ним согласен — очень странным и излишним вмешательством в личную жизнь.

— Мои методы следствия и раньше вызывали нарекания. Однако их всегда оправдывали результаты, — заявил Фалькон.

— Мы думаем, что ты слишком много на себя взвалил, Хавьер, — сказал Эльвира.

— Дважды за один день, — подхватил Лобо, — были высказаны сомнения относительно твоего душевного равновесия, причем сигналы поступили из двух разных источников. Это тревожный знак, Хавьер.

— Учитывая твое прошлое, — добавил Эльвира.

— Вы хотите сказать, что председателя Совета магистратуры, которого, кстати, я в глаза не видел, его сын убедил, что мое поведение свидетельствует о душевном расстройстве? — спросил Фалькон. — Разве я произвожу на вас впечатление сумасшедшего? Разве кто-нибудь из моих сотрудников — а это люди наиболее ко мне близкие и, значит, способные уловить какие-то изменения в моей психике — выражали озабоченность моим состоянием?

— Даже я вижу, что ты устал, — сказал Эльвира. — Надорвался.

— Мы не хотим рисковать, Хавьер.

— Так каковы же условия?

— Условия? — переспросил Лобо.

— Еще хоть одна жалоба на твою неуравновешенность — и ты будешь отстранен от службы, — сказал Эльвира.

— А я, со своей стороны, обещаю больше не тревожить Алехандро Спинолу какими бы то ни было вопросами насчет Марисы Морено или же Эстебана Кальдерона, — ответил Фалькон.

Мужчины воззрились на него, удивленно приподняв брови.

— Разве не за этим вы меня сюда вызвали? — спросил Фалькон.


День уже клонился к вечеру, и температура, впервые с 11 утра, опустилась ниже 40 градусов. Старший инспектор полиции Тирадо сидел в гостиной Консуэло, намереваясь сообщить ей последние новости в расследовании похищения ее сына. Спокойствие Консуэло его смущало. Большинство женщин на ее месте, более двух суток не имеющих никаких вестей от похитителей, уже были бы на грани помешательства. Матерей, с которыми ему приходилось иметь дело ранее, постоянные колебания от надежды к отчаянию совершенно изматывали в первые двенадцать часов ожидания. Они глядели на него жалкими, молящими глазами, жаждая каждой клеточкой своего тела хоть крупицы надежды. Консуэло же сидела перед ним полностью прибранная, накрашенная и даже с ярким лаком на руках и ногах. Такой выдержки в женщине, у которой украли ребенка, он еще не встречал — ведь даже поддержку от родных она принимать не захотела.

Он рассказал ей о своем допросе Карлоса Пуэрты, ее июньского обидчика.

— Он так и сказал? — вскинулась Консуэло — ее возмутило то, что преступник ссылался на ее душевное состояние. — Он лез ко мне под юбку, а выкрав из сумочки деньги, поспешил ретироваться! Грабеж в чистом виде!

— Я разыскал фото этого человека и демонстрировал его жителям района, — сказал Тирадо. — В Санта-Кларе его никто не видел, во всяком случае в недавнее время. А наркоманам Трес-Миль он хорошо знаком. Последние два месяца он постоянно там находился.

— Значит, вы считаете, что к похищению Дарио он не имел отношения?

— К тому же состояние у него сейчас довольно скверное, — сказал Тирадо, листая свои записи. — От звукотехника мне известно, что никаких звонков сюда не поступало.

Консуэло покачала головой. Необходимость утаивать от Тирадо то, что она знала, рождала странное напряжение в шейных позвонках. Она поняла, что ее звонок похитителям моментально вывел Тирадо из круга тех, кому она могла доверять.

Не услышав ответа, Тирадо вскинул на нее глаза.

— Нет, — сказала она. — Звонков не было.

— Кроме того, я побывал у Дарио в школе, — сказал Тирадо, — и побеседовал там с учителями и детьми. Боюсь, что ничего ценного оттуда я не почерпнул, хотя они просили меня передать вам вот это.

И он сунул ей в руки конверт. Открыв конверт, она вынула самодельную открытку. На передней стороне ее цветными карандашами был нарисован мальчик с ежиком волос на голове. Его освещало солнце, а на заднем плане были изображены река и деревня. Внутри открытки было написано: «Дарио цел и невредим. Мы верим, что скоро он вернется домой». Далее следовали подписи — подписался весь класс.

И только в эту минуту Тирадо понял, что таилось под маской внешнего спокойствия этой женщины. Консуэло зажмурилась, рот ее скривился, и по лицу медленно и неуверенно скатились две прозрачные слезинки.

17

Площадь Альфальфы, Севилья, понедельник, 18 сентября 2006 года, 18 часов

Галерея «Сока» принадлежала почтенному пожилому господину, для характеристики которого, казалось, и придумано определение cseoriab.[14] Он обладал безукоризненными манерами, превосходным умением одеваться и вести беседу, прической волосок к волоску и очками с диоптриями, в золотой оправе и на свешивающейся с его шеи цепочке. При первом же взгляде на него вы убеждались, что он является отпрыском целой череды благородных предков, но сам он был последним, кто позволил бы себе на это намекнуть.

Хотя Хуана Мануэля Домека Фалькон знал уже много лет, но в новом тысячелетии он с ним не виделся. Домек тепло и искренне приветствовал его, после чего провел в помещение позади галереи. На столе явились две чашечки кофе. Домек высыпал в кофе пакетик сахара и долго мешал в чашке ложечкой с терпением, на какое способны, наверное, одни старики.

— Как я знаю, Хавьер, от отца у вас для продажи ничего не осталось, — сказал он. — Ходили слухи, что вы все сожгли.

— По его распоряжению.

— Да, да, да, — сокрушенно проговорил Домек. — Карикатура, приведшая к трагедии. Так зачем же я вам понадобился?

— Я лишь хотел узнать, знакома ли вам эта женщина, — сказал Фалькон, протягивая Домеку фотографию, скопированную им с компьютера после встречи с Эльвирой и Лобо.

Нацепив на нос очки, Домек склонился над фотографией.

— Хорошенькая эта Мариса, верно? — сказал он.

— Вы хорошо ее знали?

— Однажды она пришла ко мне с просьбой о выставке, но знаете ли, я не большой поклонник деревянных скульптур в народном стиле. Этническое искусство — это не мое. Но женщина показалась мне такой привлекательной, что я стал приглашать ее на вернисажи, и она бывала на них, привнося в атмосферу экзотическую нотку. Плод манго среди апельсинов или, скорее, леопард среди… э-э… рептилий, как, пожалуй, вернее всего можно охарактеризовать некоторых из моих покупателей-коллекционеров. Она им нравилась, вызывала их интерес.

— Чем именно? — спросил Фалькон.

Отзыв Домека показался ему несколько шаблонным, словно все это он уже слышал.

— Взглядами на искусство, — сказал Домек. — Хотя произведения ее мне и не очень нравились, но рассуждать об искусстве она умела.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— На вернисажах — довольно давно, — сказал Домек. — Но жила она неподалеку отсюда и нередко заглядывала ко мне — поприветствовать. Наверно, я виделся с ней месяца три-четыре назад.

— Прекрасно, Хуан Мануэль. Большое вам спасибо, — сказал Фалькон, забирая у него фотографию.

Несколько минут спустя он уже вышел на тенистую, окаймленную деревьями площадь и сел за руль машины, все еще не убирая фотографии. На площади Альфальфы было тихо, жара гнала людей с улицы, и за внешними столиками бара Маноло никто не сидел. Красивая женщина на фотографии глядела на него темными, широко расставленными глазами. Домек справедливо назвал ее хорошенькой, но это была американская актриса Халли Берри, фотографию которой вместо Марисы Морено он и показал галерейщику.

Было ясно, что Алехандро Спинола даром времени не терял: первым долгом заставил отца наябедничать не кому-нибудь, а комиссару Лобо. Слегка видоизменив события, он сделал так, что Фалькон якобы прервал ход пресс-конференции для беседы о любовнице Кальдерона. Что можно было расценить как проявление психической неуравновешенности. И вот теперь он замазывает свои следы в галерее «Сока». А Домек, видимо, нуждается в поддержке Спинолы и его связях, если ради него пошел на ложь.

Мобильник Фалькона завибрировал. Кристина Феррера.

— Diga, — сказал он.

— Мой друг из Главного комиссариата только что дал о себе знать, — сказала Феррера. — Я подумала, вас заинтересует известие, что Чарльз Таггарт забронировал место на сегодняшний вечерний рейс из Ньюарка в Мадрид. Антонио Рамос летит из Барселоны тоже сегодня вечером. И еще — интересная деталь. Корпорация «Ай-4-ай-ти» забронировала на завтра частный самолет для рейса в Севилью. Пилоту назначен вылет на пять часов вечера.

— А обратный рейс в тот же день или они переночуют в Севилье?

— Обратный вылет в летном журнале обозначен как «11 часов в среду, 20 сентября. Пункт назначения — Малага», и мой друг, будучи человеком очень дотошным, проверил все дорогие отели в Севилье и ее окрестностях и обнаружил в загородном отеле «Ла-Беренхена», что неподалеку от трассы на Уэльву, четыре люкса, забронированные компанией «Горизонт».

— Четыре люкса?

— Должно быть, ожидаются еще гости.

— Ты имеешь очень ценное знакомство в Главном комиссариате, — сказал Фалькон. — Может, стоит выйти за него замуж?

— Мой друг женского пола, инспектор, — ответила Феррера. — Согласитесь, что только женщина могла проявить такую тщательность и такую основательность в работе.


Народу на судебное заседание собралось так много, что пришлось ждать полчаса, пока освободится конференц-зал Дворца правосудия. Во главе стола сидел следственный судья Анибал Паррадо. Слева от него — младший инспектор Эмилио Перес, Висенте Кортес и Мартин Диас. Напротив расположились Фалькон и Рамирес. Фалькон представил Кортеса и Диаса, с которыми судья не был знаком, после чего произнес вступительную речь, ознакомив собравшихся с обстоятельствами трех убийств, которые им предстояло обсудить, и сел на место. Анибал Паррадо поинтересовался, как продвигается расследование убийства Марисы Морено. Рамирес передал показания молодой свидетельницы, видевшей на улице Бустос-Тавера трех мужчин. Описывая третьего как качка, видимо занимающегося бодибилдингом, он был прерван Кортесом:

— Вы, должно быть, имеете в виду тяжелоатлета.

— Вы знаете кого-то, кто обладает подобной комплекцией? — спросил Фалькон. — Я интересуюсь потому, что имею свидетеля в Трес-Миль, некоего Карлоса Пуэрту, который подобным же образом описывает предполагаемого убийцу в квартире Калеки.

— Это Никита Соколов, — сказал Кортес. — Был в шаге от бронзовой медали на Олимпиаде в Барселоне в тысяча девятьсот девяносто втором. Выступал в среднем весе, а значит, вес его около семидесяти килограммов, хотя с тех пор в весе он мог и прибавить, несмотря на то что продолжает тренироваться. Но вот стать выше с тех пор он никак не мог. В Коста-дель-Соль мы его уже который месяц не видим… с мая или июня.

— А чем он занимался?

— Числился так называемым быком. Когда бывший главарь русской мафии после нашего рейда переместился в Дубай, он продолжал работать на Леонида Ревника, — пояснил Кортес. — Работа его была — выбивать долги или принуждать людей к повиновению, если же они противятся — убивать. Я еще займусь и представлю вам далее подробную информацию.

— Нам помогло бы это, — сказал следственный судья Паррадо. — А в деле Марисы Морено у вас имеется лишь один свидетель, инспектор Рамирес, не так ли?

— Район малозаселенный. Двор с улицы не видна. Цепная пила — электрическая и особого шума не производила. Мы и одного-то свидетеля нашли по чистой случайности.

— Что говорит экспертиза?

— В помойке за углом найдены два бумажных комбинезона. Сунуты они были в мусорный мешок, тот самый, который свидетельница видела в руках у одного из троицы на улице Бустос-Тавера. Кровь на них совпадает с кровью Марисы Морено; кроме того, из волосков, найденных внутри одного комбинезона, и следов семенной жидкости, обнаруженных на другом, было выделено ДНК. Все это передано в мадридское отделение ЦРОП на предмет анализа. Пусть посмотрят, не будет ли совпадений с какими-либо данными из их базы.

— Работа может занять время, — заметил Диас. — Результаты, полученные на компьютере, теперь обычно проверяются анализом, проведенным человеком. Получить результат к завтрашнему дню было бы большой удачей, и это при условии, что в их базе данных найдется что-то сходное. При отсутствии такового образцы будут переданы в Интерпол, а тогда уж счет пойдет на недели.

— Итак, свидетелем были замечены трое, но ДНК мы имеем только от двух, — сказал Паррадо.

— Никита Соколов такой грязной работой не занимается, — сказал Кортес. — Пристрелить парня — это он пожалуйста, но резать и расчленять женщину он не станет. До такого он бы не унизился.

— Не унизился? — переспросил Паррадо.

— Эти ребята предпочитают мужскую компанию. Женщины для них — низшая раса. Годятся они лишь для готовки, секса и избиений. Соколов — типичный вор в законе, то есть вор, чтящий определенный кодекс чести. После Олимпиады он отбывал тюремный срок за убийство. Многие русские бандиты с Коста-дель-Соль успели купить себе право на звание вора в законе, но Соколов добыл себе это право, пройдя тюрьму. Он мог наблюдать за тем, как убивали Марису, но сам марать руки он бы не стал.

— А ДНК Соколова у нас сохранилось? — спросил председатель Паррадо.

— Не уверен, не знаю, — сказал Кортес. — Я его делом не занимался, но полагаю, что он и Василий Лукьянов, его дружок, тот парень, что погиб в автокатастрофе, привлекались к суду по обвинению в изнасиловании местной девушки. Анализ крови на ДНК у обоих был взят до того, как девушка отказалась от обвинения и дело было прекращено, а их выпустили. Я выясню у парней из отдела по расследованию сексуальных преступлений в Малаге, сохранилась ли ДНК.

— Да, дело об изнасиловании проходило, — подтвердил Фалькон. — Комиссар Эльвира упомянул о нем, когда я доложил ему о гибели Василия Лукьянова.

— Значит, Соколов в сексуальных нападениях на женщин все-таки замешан? — спросил Рамирес.

— По-моему, он предпочитает их избивать, — ответил Кортес. — Так или иначе, я ознакомлюсь с историей вопроса и доложу вам.

— Ну, в расследовании убийства Марисы Морено, — сказал Паррадо, — прогресс намечается при условии, что ДНК совпадет, а подозреваемые будут найдены.

— Кое-что в этом плане мы уже сделали, — сказал Рамирес. — Еще до преступления в Трес-Миль два наших детектива, Серрано и Баэна, предприняли розыск в севильском Эсте, попытались выяснить, не окопалась ли там русская мафия.

— Почему именно в Эсте?

— Есть предположение, что Василий Лукьянов предал Леонида Ревника, чтобы переметнуться к банде изменника Юрия Донцова. GPS-навигатор в «рейнджровере» Лукьянова указывал адрес на улице Гарлопа в севильском Эсте.

— Кто-нибудь видел там Юрия Донцова? — спросил Фалькон. — Или других русских?

— Многоквартирных домов на улице Гарлопа множество, и пока что ни русских, ни свидетелей, видевших там русских, не найдено.

— Возможно, это был лишь пункт встречи, — сказал Кортес. — Не допускаю, чтобы он мог ввести в GPS постоянный адрес. После нашего рейда они теперь осторожничают.

— Мой источник сообщает, что Юрий Донцов может находиться в Полигоно-Сан-Пабло, — сказал Фалькон.

— Афишировать местожительство они не склонны, — заметил Диас.

— Перейдем к двойному убийству в Трес-Миль, — сказал Паррадо. — Насколько мне известно, им занимается младший инспектор Эмилио Перес.

— Я пока еще не располагаю полной и достоверной баллистической экспертизой, — сказал Перес, по обыкновению нервно вздрогнув.

— Но то, что нам следует знать, тебе известно. Так что поделись, — сказал Рамирес.

— Да, конечно, инспектор. Вскрытие показало, что оба покойника были убиты девятимиллиметровыми пулями, выпущенными предположительно из одного ствола. Но точного подтверждения еще не поступило.

Рамирес попытался ускорить его доклад круговыми движениями пальцев.

— На месте происшествия найдена «беретта 84 FS Читах». Это трехсотвосьмидесятикалибровый полуавтоматический пистолет, в котором был израсходован всего один патрон. Пуля застряла в противоположной от окна стене гостиной. Вот план комнаты.

— Продолжайте, Эмилио, — сказал Рамирес.

— Мы полагаем, что эта пуля ранила преступника, имевшего пушку девятимиллиметрового калибра. Предварительные результаты вскрытия показывают, что пули, поразившие кубинца Мигеля Эстевеса, были выпущены в него с пола, что позволяет сделать вывод, что стрелявший был ранен. Первая пуля размозжила позвоночник Эстевеса в районе шестого позвонка, вторая угодила в четвертое ребро и проникла в сердце.

— Кровь? — осведомился Рамирес.

— Из квартиры мы изъяли три образца. Первый — это кровь Мигеля Эстевеса, второй — Хулии Вальдес, подружки Калеки, третий не опознан, но совпадает со следами крови, оставшимися на полу и стене комнаты, в которой застряла трехсотвосьмидесятикалибровая пуля, а также на пороге спальни, в которой была застрелена Хулия Вальдес, на лестнице и на тротуаре. Сейчас определяют ДНК. Выделить ДНК Калеки из волосков и щетинок, найденных в его ванной, у нас не было времени, но мы считаем…

— Что стрелять в подружку он бы не стал, — сказал Рамирес. — Ну а что думаете насчет «беретты»?

— Эксперты-баллистики говорят, что она лежала на столе, закрепленная шурупами. Сверху, как они полагают, ее прикрывал журнал. Отдачей ствол был отброшен к окну.

— А нож?

— На рукояти охотничьего ножа «пальчики» Эстевеса. Нож, которым пырнули его, найден не был.

— Вывод?

— Первый выстрел из «беретты» ранил убийцу. Эстевес попытался ударить ножом Калеку, который, в свою очередь, пырнул его ножом, а потом удерживал кубинца так, чтобы тот находился между ним и раненым на полу. Стрелявший с пола выпустил в Эстевеса две пули. Следы пороха на рубашке доказывают, что второй выстрел был сделан, когда Эстевес был брошен на лежавшего. Калека скрылся. После чего стрелявший с пола застрелил Хулию Вальдес и тоже покинул помещение.

— Хорошо, — сказал Рамирес. — Свидетели имеются?

— Всего один, — отвечал Перес. — Карлос Пуэрта, один из клиентов Калеки, ранее уже упомянутый старшим инспектором.

— Четыре выстрела средь бела дня в жилом квартале — и всего один свидетель? — спросил следственный судья Паррадо.

— Это же Трес-Миль, — уныло отвечал Перес. — Единственный, кто решился открыть рот, был жилец верхней квартиры, сказавший, что слышал выстрелы примерно около часа. Ну а признаться, что видели в квартале каких-то подозрительных окровавленных людей, да еще если намечается связь с наркоторговлей, — тут уж увольте, все вдруг становятся слепыми и глухими!

— Так что же видел Карлос Пуэрта?

— Видел двух мужчин, подкативших в темно-синей машине. Номер и модель он не запомнил. Мужчины вошли в дом. Один из них подходит под описание кубинца Мигеля Эстевеса, а второй похож на известного нам русского тяжелоатлета Никиту Соколова, — сказал Перес. — Свидетель слышал три выстрела и видел, как Калека выбежал из дома в окровавленной футболке, после чего услыхал четвертый выстрел. Затем вышел и тяжелоатлет; он сел в машину и был таков.

— И Карлос Пуэрта не сообщил о выстрелах? — удивился Паррадо.

— Он наркоман, — сказал Перес, словно предлагая исчерпывающее объяснение.

— Ну а Калека? — спросил Фалькон. — Ведь он был бы для нас ценнейшим свидетелем.

— Перед нашим совещанием я переговорил с Серрано и Баэной, — сказал Перес. — Они тоже словно в глухую стену уперлись. Калека задолжал своим клиентам, и они должны были бродить возле его дома. Он бежал, бежал окровавленный. Человек пятьдесят наверняка видели его, наблюдали всю эту картину. Но показания дал один Карлос Пуэрта.

— Почему же он все-таки вызвался дать показания? — спросил Паррадо.

— Сказал, что он друг Калеки, — отвечал Фалькон. — Что потрясен гибелью девушки, этой Хулии Вальдес. Похоже, что рассказал он не все, что знает. Но как выудить из него остальное — это уже другой вопрос.

— Я еще займусь им попозже вечером или завтра вместе с наркоотделом, — сказал Перес.

— Итак, Пуэрта — свидетель ненадежный, и это означает, что нам необходимо отыскать Калеку, — подытожил Паррадо.

— Будь я на месте Калеки, я бы спрятался подальше от обычных моих мест обитания, — сказал Рамирес.

— Нам известно, что он на машине, но что в Трес-Миль его теперь нет. Дорожная полиция разыскивает его, — сказал Перес.

— В таком случае его, скорее всего, и в Севилье уже нет, — сказал Рамирес.

— Он же в прошлом novillero, — сказал Фалькон. — Отыщите его антрепренера, поговорите с бывшими его коллегами.

— Он уж который год не выступает, — возразил Перес.

— Поищите все-таки тут, Эмилио, — сказал Фалькон. — К своим знакомым по наркобизнесу он сейчас не сунется. Родные — тоже маловероятны. Остаются старые друзья-приятели. К ним он, когда припрет, верней всего, обратится за помощью.

— А к тем из них, которые цыганских кровей, в особенности, — сказал Рамирес.

— Хотелось бы получить ДНК стрелявшего из девятимиллиметровой пушки, — сказал Кортес. — Если, как я надеюсь, ДНК Соколова у нас имеется, то мы сможем определить соответствие и тем самым получить доказательство его связи с криминальными элементами в Трес-Миль, а девушка, видевшая его на улице Бустос-Тавера, подтвердит к тому же его участие в убийстве Марисы Морено.

— Я не уверен, что свидетельство девушки, видевшей его и двух его дружков на улице Бустос-Тавера, покажется суду достаточно убедительным.

— Почему же? — удивился Паррадо.

— Субботний вечер — она, несомненно, была под кайфом.

— Но для нас-то, по крайней мере, определить Соколова будет важно, — сказал Кортес.

— Оба, и Мариса, и Калека, были напрямую связаны с русскими. Мы считаем, что русские оказали давление на Марису и угрозами против ее сестры, работавшей на них в качестве проститутки, заставили Марису закрутить роман с Эстебаном Кальдероном и выполнять для них какие-то задания, имеющие отношение к заговору со взрывом шестого июня, — сказал Фалькон.

— Ну а Калека?

— Я не думаю, что он каким-то образом причастен к заговору, — сказал Фалькон. — Он просто делал с ними бизнес. Но вот Никите Соколову, похоже, требовалось устранить Марису Морено, а после он совершил ошибку, не сумев завалить Калеку. Найдя Калеку, мы с его помощью сможем определить местонахождение Соколова, а предъявив тому обвинение в двойном убийстве в Трес-Миль, мы продвинемся и в расследовании гибели Марисы Морено.

— Сравнение ДНК с комбинезонов с теми образцами, что имеются в базе данных, займет больше времени, чем поиски ДНК Соколова и сличение образцов, взятых в квартире Калеки, так что начнем с этого, — сказал Паррадо.

— Есть еще задача найти хоть кого-то из них, — добавил Рамирес.

— Никита Соколов будет из кожи лезть, чтоб отыскать Калеку. Ведь тот — единственный доступный и надежный свидетель, который может указать на него как на убийцу, — сказал Фалькон. — А еще я поговорю с моим братом Пако. После того как он сам пострадал на арене, он всегда старается оказывать помощь раненым тореро.

Совещание прервал вызов Паррадо — требовалась его срочная консультация по другому делу. Все включили мобильники и отошли к окнам звонить.

Фалькон позвонил своему брату, занимавшемуся теперь разведением быков, и еле выбрался из-под града упреков, что так долго не приезжал на ферму.

— Пако, у меня к тебе вопрос по твоей специальности, — сказал Фалькон, спеша перейти к делу. — Ты помнишь novillero по кличке Калека?

— Ты имеешь в виду Роке Барбу. Калекой его стали звать уже после несчастного случая. Я все это помню. Бык ударил его рогом в грудь. Когда после первой операции его перевезли в Севилью, я навестил его. Сказал, что, если понадобится помощь, пусть звонит мне. С тех пор уже три года прошло. В первые месяцы, как он тогда вышел из больницы, мы с ним несколько раз виделись. Я все убеждал его переехать ко мне и поработать на ферме. После мы уже потеряли друг друга из вида и не общались.

— За это время много чего произошло, Пако, и события эти — не из приятных. Он заделался наркодилером — торговал героином в Трес-Миль.

— Наркодилером? Черт, надо же как скверно!

— В общем, нам необходимо его отыскать.

— Похоже, он влип и ему грозит опасность.

— Опасность — да, и серьезная, но не от нас, — сказал Фалькон. — Он прячется после того, как его пытался шлепнуть русский гангстер.

— Я видел по телику, по каналу уголовной хроники, что в Трес-Миль произошла перестрелка и есть двое убитых, — сказал Пако.

— То-то и оно. И сейчас нам надо его найти, прежде чем его отыщет тот гангстер.

— Ну, здесь у меня его нет, если ты на это намекаешь.

— Я хочу, чтобы ты воспользовался своими знакомствами и выяснил, сохранил ли он дружбу с кем-нибудь из прежних своих приятелей-тореро. С кем-нибудь, кто может его приютить и дать ему пищу, — сказал Фалькон. — Только это мне и нужно от тебя, Пако. Говорить с ним я тебя не прошу. Это очень важно. Требуются только соображения, где он может укрываться, а остальное мы сделаем сами.

— Но он не убивал тех двоих в квартире, правда?

— Нет, — сказал Фалькон. — Убил их гангстер.

— А что самое плохое с ним может случиться?

— Что гангстер найдет его раньше нас.

— А с вашей стороны что ему грозит?

— Мы хотим защитить его, потому что он может свидетельствовать против гангстера. А против него самым серьезным обвинением будет незаконное хранение оружия.

— Я подумаю, чем вам помочь.

Фалькон подошел к столу. Другие тоже закончили свои телефонные разговоры. Паррадо вернулся. Совещание возобновилось.

— Ну, что еще нам осталось обсудить? — спросил Паррадо.

— Мне только что сообщили, что ДНК из волосков и семенной жидкости на комбинезонах не совпадает ни с одной из ДНК русских в базе данных, — сказал Диас.

— Анализ произвели быстрее, чем вы думали, — сказал Паррадо.

— База данных оказалась меньше, чем я предполагал, — сказал Диас.

— Я говорил с отделом по расследованию сексуальных преступлений в Малаге, — сказал Кортес. — Они подтвердили участие Никиты Соколова в нападении на местную девушку, которое он осуществил вместе с Василием Лукьяновым. Он избил ее и не давал уйти, но на следствии настаивал, что насиловать ее он не насиловал. А хорошая новость в том, что образец ДНК Соколова в их базе данных имеется.

— Судмедэксперт Фелипе заверил меня, что результат анализа оставшейся в квартире Калеки крови на ДНК будет получен сегодня к одиннадцати вечера, — сказал Перес.

— Хорошо. Объедините свои усилия с Кортесом, — сказал Паррадо. — Теперь нам ясно направление наших действий, и давайте постараемся найти Никиту Соколова и Калеку, прежде чем сами они найдут друг друга.

18

Санта-Мария-Ла-Бланка, Севилья, понедельник, 18 сентября 2006 года, 20.15

Они сидели на площади перед церковью Санта-Мария-Ла-Бланка, золотившейся в вечерних огнях. Их пиджаки были повешены на спинки стульев, верхние пуговицы рубашек расстегнуты, узлы галстуков ослаблены. Перед ними в запотевших бокалах стояло пиво, и официантка только что принесла им окорок, жареную сельдь, patatas bravas[15] под острым томатным соусом, хлеб и оливки. Разговор шел о Никите Соколове, но говорили они вяло, невнятно и чуть устало после насыщенного работой уик-энда и утомительного долгого понедельника.

— Ладно, давайте рассуждать с научной точки зрения, — сказал Рамирес. — Какой, по-вашему, рост у Соколова?

— Он маленький, метр шестьдесят шесть, — сказал Кортес. — Чем ближе спортсмен к земле, тем на меньшую высоту ему приходится поднимать штангу. А со времени его олимпийских успехов он еще и поднабрал по меньшей мере килограммов десять. Чтобы сбить такого с ног, надо быть значительно крупнее.

— А какова высота стола в квартире Калеки, Эмилио?

— Семьдесят пять сантиметров.

— Прибавь два на пушку, выходит семьдесят семь, — сказал Рамирес. — Куда легче всего угодить пуле, если рост жертвы метр шестьдесят шесть?

— При нормальном телосложении — в бедро или ногу, — сказал Фалькон. — Но Карлос Пуэрта не заметил, чтобы Соколов хромал, когда садился потом в машину.

— Пуэрта не заслуживает доверия.

— Его могло ранить в руку или кисть, — сказал Фалькон.

— Но от такого ранения он не оказался бы на полу, верно? — возразил Кортес.

— Он мог сам упасть на пол, инстинктивно, от грохота выстрела, — сказал Фалькон. — В комнате было жарко, кондиционера там нет. Значит, на Калеке скорее всего была одна рубашка. Держать пушку на себе ему было негде. Вот он и прикрыл ее журналом. Выстрелом он надеялся только шум поднять, спугнуть пришедших и дать деру. А Соколов бросился на пол, чтобы схорониться.

— Но ранен он все же был, это очевидно, — сказал Рамирес. — Ранение в кисть или руку более вероятно — отсюда и капли. Если б он был ранен в ногу, то кровь намочила бы брюки и капли в комнате и на лестнице не были бы столь отчетливы.

— Все капли на лестнице с правой стороны, — сказал Эмилио.

— Ясно. Значит, и рана была справа, в руку или кисть, а может, в ногу или бедро, — сказал Рамирес. — Теперь следующий вопрос: на кого работает Никита Соколов?

— Он дружок Василия Лукьянова, а мы считаем, что Лукьянов переметнулся от Леонида Ревника к Юрию Донцову, тогда… — начал Фалькон.

— И в Коста-дель-Соль мы Соколова некоторое время не наблюдаем.

— Мой разведывательный источник сообщил мне, что Юрий Донцов наладил канал доставки героина из Узбекистана в Европу и в качестве центра операций избрал Севилью, — сказал Фалькон. — Калека занимается торговлей героином. Парни из наркоотдела утверждают, что героин в Трес-Миль обычно поступал через итальянцев, но теперь положение меняется. По моему мнению, Никита пытался захватить этот рынок для Донцова, создав для его товара исключительное преимущество, а Калека — уж не знаю почему — этому воспротивился.

Несколько минут они молча поглощали еду и пили пиво. Рамирес заказал еще.

— Думаете, Ревник или Донцов были связаны со взрывом шестого июня? — спросил Кортес.

— Мадридский ЦРОП считает, что Юрий Донцов здесь водворился в сентябре две тысячи пятого, а девять месяцев — слишком малый срок для организации столь хитроумного заговора, — сказал Фалькон.

— Им только и делов было, что бомбу подложить, — заметил Перес.

— Но предварительно надо было провернуть большую работу, — сказал Фалькон. — Одни политики из партии «Фуэрса Андалусия» чего стоят! Не думаю, что такой деловой человек, как Лукрецио Аренас, допустил к участию в заговоре кого-то, с кем не имел дела на протяжении ряда лет. Я всегда полагал, что его крут — это клиенты, чьими деньгами он распоряжался, работая в «Банко омни», но может быть, это и ошибка.

— Так вы склоняетесь к мысли, что непосредственный исполнитель — это Леонид Ревник? — спросил Диас. — И это несмотря на то, что прибыл он сюда только после того, как его предшественник в июне две тысячи пятого сбежал в Дубай?

— Наверное. Не вижу причины, по которой Ревник не мог бы поддерживать связь со своим предшественником, — сказал Фалькон. — Но, узнав сейчас о Юрии Донцове, я начинаю думать, что и он мог найти для себя роль в новом заговоре, начало которому положил взрыв шестого июня. Ведь то была попытка захватить политическую власть во всей Андалузии. Теперь же — цель более приземленная. Донцов намеревается возглавить крупную криминальную структуру. Похищение дисков через Василия Лукьянова очень важный элемент его плана — получить влияние не только среди членов банды, но и в более широком масштабе. Диски должны дать ему толчок, помочь получить вес в корпорации «Ай-4-ай-ти» и компании «Горизонт», служащие которых запятнали свою репутацию неблаговидным поведением, в результате чего их можно шантажировать.

— Так чего же он хочет? — спросил Диас.

— Не знаю, — отвечал Фалькон, — но думаю, что на этот раз речь идет не о политике, а о приумножении капитала — о деньгах.

— Кстати о деньгах, — сказал Рамирес. — Их-то мы еще не обсудили. Я забыл сказать, что сегодня фургон компании «Prosegur» увез деньги, найденные в багажнике «рейнджровера» Василия Лукьянова. Сейчас они уже в «Банко де Бильбао».

— Сколько же их там? — спросил Диас.

— Семь миллионов семьсот сорок восемь тысяч двести евро, — сказал Рамирес. — Я присутствовал при передаче.

— Знаете, Хавьер, если вы хотите прищучить русских и уличить их в том, что они участвовали во взрыве шестого июня, то сильно сомневаюсь, чтобы Никита Соколов вам в этом помог, — сказал Кортес. — Не такой он парень, чтобы расколоться на допросе. Прижать его по поводу двойного убийства — это да. Ну и что дальше? Не забудьте, что он вор в законе, а в их кодексе, как и у сицилийской мафии, в таком случае прописано одно: молчание.

— А руководители, о которых мы толкуем, — сказал Диас, — невидимки. В нашем распоряжении только одна фотография предшественника Ревника, снятая в начале две тысячи пятого года. Снимка самого Ревника у нас нет, Юрий Донцов представлен только старым тюремным снимком. Да столкнись мы с этими ребятами на улице, мы и знать не будем, что видели их!

— К тому же за убийство Ревник никогда и не привлекался, — сказал Кортес. — Был замечен в отмывании денег, проживании по фальшивым документам, организации ложных банкротств и участии в криминальной группировке. Наркотиками же он не торговал, равно как и людьми, случаев вымогательства за ним не числится. И убивать он не убивал.

Завибрировал мобильник, и отвечать вызвался Перес.

— Кто-нибудь внедрен в группировку Ревника? — спросил Фалькон, переведя взгляд с Кортеса на Диаса.

— У нас имеются информаторы, — отвечал Диас.

— Меня интересуют верхние этажи лестницы, — сказал Фалькон, — и какова ее высота. Во всех этих гангстерских предприятиях обычно участвуют и местные.

— Но к Ревнику местные не суются, — сказал Кортес.

Диас обменялся с ним взглядом, и тот качнул головой — жест еле заметный в сгущавшихся на площади сумерках.

— Звонила дорожная, — сказал Перес. — На улице Эрнан-Руис найдена машина Калеки. На заднем сиденье оставлена окровавленная футболка. Я лучше туда подъеду.

— Возьми с собой Фелипе из судмедэкспертизы, — сказал Рамирес и вздохнул: — Я тоже туда загляну — мне по пути.

Фалькон заплатил по счету и обменялся телефонами с Кортесом и Диасом, все еще тянувшими свое пиво. Он направился обратно ко Дворцу правосудия забрать машину.

Возле Садов Мурильо они нагнали его.

— Простите, Хавьер, — сказал Кортес, — но прежде чем обсуждать с вами наших информаторов, надо было получить разрешение, а делать это прилюдно мы не хотели.

— Нам удалось-таки заполучить информатора, близко знающего Леонида Ревника, — сказал Диас. — Это двадцатипятилетняя женщина, жительница Малаги.

— И к тому же чудо как хороша, разрази ее гром! — подхватил Кортес. — Такая могла бы шутя знаменитого футболиста подцепить или какую-нибудь звезду и горя бы не знала, но эта дура набитая ничего лучше не придумала, как связаться с гангстером по имени Виктор Беленький.

— Я уже слышал это имя, — сказал Фалькон, вспомнив свой разговор с Пабло из НРЦ. — Он правая рука Ревника и возглавляет каждое строительство в Коста-дель-Соль. С чего бы этой девушке доносить на него?

— Мы только начали ее разрабатывать, — пояснил Кортес. — В прошлом месяце мы застукали ее братца в компании каких-то остолопов на яхте с семьюстами килограммами гашиша. А это паренек, который в тюрьме строгого режима долго не протянет.

— А имя у этой девушки имеется?

— Пока что мы зовем ее просто Кармен, — сказал Диас.


Свет над входной дверью его дома на улице Байлен не горел. Дав задний ход, он поставил машину прямо на булыжники в апельсиновой рощице.

Спотыкаясь, он направился к двери и почувствовал мгновенный приступ страха, когда из темноты вынырнула фигура и кто-то крепко ухватил его за плечо.

— Спокойно, Хавьер, — сказал Марк Флауэрс. — Выпивал, поди?

— Выпил бокала два пива, — отвечал Фалькон, — но видать, мне этого мало — я прямо вздрогнул, когда ты подошел.

— Крадучись, как вор. Возник словно ниоткуда, из темноты.

— Для встречи со мной.

— Ну так или иначе, но я здесь. Может, войдем?

Фалькон никогда не знал, как ему разговаривать с Марком Флауэрсом и что тот думает о нем, но Марку это-то и нравилось: он любил казаться загадочным. Какой смысл числиться ответственным по связям с общественностью в американском консульстве в Севилье, если все кому не лень будут знать, что на самом-то деле ты оперативный работник ЦРУ и шлешь донесения в Мадрид?

Флауэрс был импозантным пятидесятичетырехлетним мужчиной, неоднократно женившимся и разводившимся. В последние годы шевелюра его стала катастрофически редеть, отчего он прибегал к зачесу. Он был бы седым, если бы не красился, а вдобавок Фалькон подозревал Флауэрса в том, что во время одного из длительных своих отпусков, которые тот проводил в Штатах, он сделал себе пластическую операцию, убрав морщины в уголках глаз и складки на шее.

— Ты что, в трауре, Марк? — спросил Фалькон, внезапно догадавшись, почему не сразу разглядел Флауэрса в темноте: тот был одет во все черное.

— Это я чтобы казаться стройнее, — сказал Флауэрс, поправляя свою черную рубашку с короткими рукавами, чуть вздернутую на округлившемся животе. — Вот погоди — доживешь до моих лет и моего веса, тоже будешь хитрить и думать о фигуре.

Они вошли в патио. Бронзовый мальчик отражался в гладкой как зеркало воде фонтана.

— Посидим? — предложил Фалькон. — Ты, наверно, не прочь выпить виски, если, как я надеюсь, не голоден.

— Ты же меня знаешь, Хавьер. После шести тридцати я не ем.

— Так «Гленливет»?

— Приятное разнообразие после твоей всегдашней бурды.

— Как тебе известно, я слетал в Лондон, — сказал Фалькон, — и, по обыкновению, думал о тебе.

— Со льдом. Разбавлять не надо, — сказал Флауэрс.

Фалькон отправился на кухню и вернулся с напитками. Себе он налил холодного пива. Прихватил маслин и вазочку с чипсами.

— Трудные дни у меня в последнее время, — сказал Фалькон, передавая Флауэрсу стакан. — Голова кругом, не пойму, на каком я свете. Кстати, который час?

Флауэрс хотел было взглянуть на часы; но вспомнил:

— А-а, не поймаешь меня! Не так-то это просто, Хавьер.

Это была их старая привычная шутка, родившаяся в день, когда Фалькон заметил, как горделиво, всем напоказ, поглядывает Флауэрс на свои часы фирмы «Патек Филип». Фалькон даже не сразу понял причину его гордости, пока не увидел рекламу этих часов в журнале, который пролистывал в самолете. Там же была указана и цена — 19 500 евро! Он не преминул обсудить это с Флауэрсом, на что тот сказал: «Такими часами, как «Патек Филип», не владеют, их просто хранят и лелеют для передачи наследникам». Позднее Фалькон выяснил, что ответ Флауэрса точь-в-точь повторял фразу из рекламного каталога, и это послужило ему поводом для бесконечных шуток и издевательств. Дразнил он Флауэрса, в частности, и из желания расслабиться в разговоре с человеком, которому не вполне доверял.

— Трудные дни, — сказал Флауэрс, ставя стакан на стол, — это в Лондоне?

— И здесь тоже.

— Что же такого трудного здесь?

— Младшего сына Консуэло похитили в субботу, когда я был в Лондоне.

Флауэрс кивнул. Он был в курсе. Это означало, что он общался с НРЦ.

— Сочувствую, — сказал он. — Нелегко тебе приходится. Из-за чего, собственно, весь сыр-бор, а, Хавьер? Как ты думаешь?

Фалькон стал скучно перечислять факты — историю Марисы Морено и звонки с угрозами, исходящие от русских. Флауэрс заинтересовался участием русских, и Фалькон начал с самого начала — с автокатастрофы, в которую попала машина Лукьянова, с денег, дисков и записанных на них сцен с участием сестры Марисы Маргариты и всего, что удалось выяснить Феррере.

— Неплохо поработали полицейские.

— У меня отличная команда. Не гнушаются работой, даже и сверхурочной, — только так и можно нащупать лазейку, — сказал Фалькон. — Тебе, наверно, покажется любопытным присутствие на дисках одного персонажа.

— Только не говори мне, что это кто-то из американского консульства. Я каждый день общаюсь с ними с глазу на глаз.

— Это некий Хуан Вальверде.

Но похоже, Флауэрс никогда о таком не слышал.

— По-твоему, я должен знать это имя? Если это известный футболист, то тут я пас.

— Помнишь корпорацию, которую ты изучал по моей просьбе еще в июне?

— «Ай-4-ай-ти»? Та, которой владеют Кортленд Фалленбах и Морган Хэвилленд?

— Хуан Вальверде — исполнительный директор их европейского филиала, — сказал Фалькон. — Не знаешь случайно, не собираются они вкладывать деньги в Севилье или Южной Испании?

— Вся моя информация о них исчерпывалась концом июня, — сказал Флауэрс. — Дальше я в их дела не заглядывал.

— Но там есть и еще один тип, о котором ты, несомненно, слышал.

— Ну-ка, ну-ка!

— Чарльз Таггарт.

— Это что, тот проштрафившийся проповедник?

— Он у них консультантом.

— По каким вопросам? — удивился Флауэрс.

— По вопросам религии, конечно, — сказал Фалькон, и оба рассмеялись. — Наверное, прийтись ко двору у них может только раскаявшийся грешник, вновь обратившийся к праведной жизни.

— Грешник есть грешник, — сказал Флауэрс. — Раз согрешил, с грехом и останешься. Не верю я во всю эту лабуду с раскаянием и искуплением: исповедуйся во грехах, очистись, а потом давай греши по новой. Только работы церкви задают.

— А со своими грехами как ты обходишься, а, Марк?

— Держу их при себе, — сказал Флауэрс. — Начать мне перечислять их — священник состарится, слушая, да и мне с места не сойти лет сто.

— Что же тебя держало все эти годы? — удивился Фалькон. — Надо большой уверенностью обладать, чтобы вести себя столь аморально.

— Уж такая наша шпионская доля, — сказал Флауэрс.

Они выпили. Флауэрс с наслаждением вдыхал густую ночную прохладу и позвякивал льдом в стакане.

— А насчет Лондона, — сказал Флауэрс, — знаешь, как все было? Мне позвонил мой мадридский начальник и сказал, что ты курируешь предателя и что британцы… как говорится, писают кипятком. Емкое выражение. Я ему: «Как такое может быть, если агент — предатель? Если он скурвился, то о каком курировании может идти речь?» Что происходит, Хавьер?

— Один мой агент…

— Чтобы не путаться, будем звать его Якоб, — сказал Флауэрс. — К тому же это твой единственный агент.

— Якоб испытывает сильное давление.

— Чего же другого мог он ожидать при его работе? — воскликнул Флауэрс. — Да и все мы так или иначе испытываем давление, так уж повелось испокон веков, с тех самых пор, как человек ощутил потребность выжить, продлить свой род, с тех пор как первая троглодитка, увидев, как дрыхнет в пещере ее мужчина, решила, что пора ему встать и поохотиться. Давление — это величина постоянная. Это как сила земного притяжения — без него мы лишь парили бы бесцельно и бессмысленно.

— Я знаю, что такое давление, Марк, можешь не растолковывать, — сказал Фалькон. — Если твой начальник общается с британцами, тогда тебе должно быть известно, что МИБГ завербовала в моджахеды сына Якоба Абдуллу.

— Для таких агентов, как Якоб, подобное почти неизбежно, — сказал Флауэрс. — Члены группы не станут открываться чужаку, имеющему сомнительные знакомства и сомнительные привычки и жизненные принципы, без того, чтобы заполучить некоторые гарантии.

— Я этого не понял.

— А все потому, что ты лишь любитель, — сказал Флауэрс, — новичок, которому позволено вербовать. Старший чин в НРЦ, Хуан, это бы понял, пусть даже Пабло и не сообразил, в чем тут дело. Тебе они это не говорили: не хотели смущать невинную душу.

— Иными словами, они не хотели, чтобы я бросал его.

Флауэрс пожал плечами и вскинул вверх руки — дескать, к чему обсуждать очевидное?

— Но работать очень сложно, — сказал Фалькон. — Якоб теперь никому не верит и говорит, что он золотая рыбка в аквариуме. Рыбка барахтается, а все его недруги столпились вокруг и наблюдают.

— Больше похоже на аквариум без лампочки. В таком спрятаться — милое дело, а говорят, он мастер подобного рода пряток и скрывается, когда ему это нужно.

— Ну а ты не скрывался бы на его месте?

— Мне скрывать нечего.

— И все-таки по привычке ты продолжаешь это делать.

— Послушай, Хавьер. Якоб — ценный кадр. Он превосходный агент, сумевший пробраться в самое логово зверя. Мы все заинтересованы в благополучии и счастье как его, так и его сына. Нам нужна информация, и мы лучше, чем кто бы то ни было, понимаем его состояние и в каком переплете он оказался. Порывать с нами неразумно, и нет причины это делать как тебе, так и ему. Только в общении с нами можно получить от нас помощь.

— Когда я только готовился завербовать Якоба, ты сказал мне, что он не любит американцев и поэтому ты не хочешь курировать его сам.

— И в чем ты так уж отличаешься от НРЦ?

— Быть откровенным с НРЦ он не хочет, а со мной он откровенен, потому что доверяет мне.

— Серьезно? Доверяет? — протянул Флауэрс, сверля Фалькона взглядом через стол. — Почему же в таком случае он не сказал тебе, что уже тренирован как разведчик?

— Возможно, по той же причине, по какой Пабло с Хуаном и меня не предупредили о том, что МИБГ взяла Якоба в оборот. Не недоверие, а просто упущение. И вообще, все предварительные разведывательные навыки Якоба весьма ограниченны и сводятся лишь к умению почувствовать за собой слежку и освободиться от хвоста. Это нельзя назвать полноценной тренировкой разведчика.

— Как бы ты описал состояние Якоба начиная с вашей встречи в Мадриде?

— Тот факт, что тебе известно о нашей встрече в Мадриде, подтверждает его теорию насчет рыбки в аквариуме, — сказал Фалькон. — Все вы наблюдаете за ним, но не верите своим глазам.

— Идет война с терроризмом, Хавьер. Она требует объединения усилий.

— В Мадриде он был растерян. Нервничал. Испытывал отчаяние. Говорил уклончиво. Всячески пугал меня. По его мнению, сына он «потерял» — заявление, как я подумал, делающее его для нас ненадежным.

— Что же изменилось в Лондоне? Чем мог он заставить тебя переменить мнение?

— Он как-то разрулил ситуацию. Стал спокойнее, выдержаннее.

— В Мадриде он лгал тебе.

— Не столько лгал, сколько слегка вводил в заблуждение в силу своего параноидального состояния.

— Ну а с тобой-то что происходило в промежутке между Мадридом и Лондоном? — спросил Флауэрс. Он так и сыпал вопросами — быстро, напористо. — То ты так нервничаешь, что бежишь за советом к Пабло, то вдруг успокаиваешься и решаешь действовать в одиночку и дать Якобу полный карт-бланш.

— Но я же рассказал Пабло.

— Далеко не все.

— Рассказал, что знал сам, но ведь рассказал же, — возразил Фалькон. — Тем самым я уже предавал Якоба, однако, расценив его состояние как неустойчивое и понимая всю меру моей неопытности, я принял такой шаг как неизбежность.

— Таким образом, поделившись с Пабло, ты почувствовал себя увереннее, — сказал Флауэрс. — Это я могу понять. Но почему ты не позволил англичанам послушать твой разговор с Якобом в отеле «Брауне»?

— Мне хотелось восстановить взаимное доверие. А сделать это с подключенной прослушкой МИ-5 я не мог.

— Чем же удалось Якобу убедить тебя, что он все еще достоин твоего доверия?

— Во мне говорил инстинкт.

— Знаешь, масса людей способна убедить нас в своей любви, — сказал Флауэрс. — В особенности когда им самим это так важно, что они и сами готовы в это поверить.

— Ну и как с этим быть?

— Дать возможность взглянуть со стороны другим, — сказал Флауэрс, — тем, кто будет глядеть объективно.

— Однако не тем, кто получает за это деньги и связан присягой правительству, у которого имеются собственные интересы.

— Итак, Якоб защищает сына, — сказал Флауэрс, меняя направление разговора, — а еще скольких он защищает?

— Всего только одного.

— И этот один — его любовник?

— Этого, Марк, ты из меня не вытянешь, — сказал Фалькон. — Я знаю, что ты умен. Якоб это тоже знает. Ты хитро напомнил мне, что Якоб солгал мне, что я сам уже его предал, потому что нуждался в поддержке НРЦ, так что плохого может выйти из еще одного маленького предательства? А я отвечу тебе — гибель, вот что может из этого выйти. Обложенный со всех сторон спецслужбами, Якоб потеряет контроль над ситуацией, а это породит бог знает что. Может быть принято решение, что, несмотря на все разведывательные заслуги Якоба, его лучше устранить.

— Ты намекаешь, что дело серьезное, — сказал Флауэрс, — и что оно может иметь большие геополитические последствия. Тем более мы должны быть в курсе.

— Но еще не сейчас.

— Ранее в нашем разговоре было упомянуто давление, — сказал Флауэрс. — Единственное, что я могу сказать тебе, Хавьер, — это что тут я дока. Давление — это моя стихия, Хавьер… в смысле — я умею оказывать давление.

— Давление, Марк, всегда сопряжено с болью, и оказывается оно, чтобы причинить боль. МИБГ сохраняет контроль над Якобом, заграбастав его сына. Русские хотят заставить меня прекратить расследование севильского взрыва шестого июня тем, что похищают младшего сына Консуэло. Даже мы, в полиции, применяем давление — заставляем женщину донести на своего замешанного в уголовных делах любовника, угрожая засадить в тюрьму на хороший срок ее брата.

— Верно, Хавьер. Все мы одного поля ягоды — парни хорошие и парни плохие. Так чего же ты хочешь?

— Чтобы ты попытался предлагать решения, а не только угрожал мне.

— Что бы мне сделать такого, чтобы ты почувствовал себя мне обязанным и рассказал, что замышляет Якоб?

— Верни мне сына Консуэло, — сказал Фалькон, — и я буду тебе бесконечно благодарен.

Флауэрс кивнул. Свет в патио падал так, что освещал его лицо лишь наполовину, вторая же половина оставалась в густой тени. Вот так передают информацию, подумал Фалькон. Впрочем, угрожать все равно значительно проще, чем предлагать решения.

19

Дом Фалькона, улица Байлен, Севилья, понедельник, 18 сентября 2006 года, 22.05

Время казалось более поздним, чем это было на самом деле. Флауэрс ушел лишь недавно. Фалькон сидел тяжело ссутулившись, расставив ноги. День был долгим, утомительным и изматывающим своей бесперспективностью, а в довершение всего — этот безжалостный град вопросов от агента ЦРУ. Фалькон чувствовал, как слипаются веки, как сжимает спину в районе лопаток. Он был пуст и сух, как высохшее растение в углу патио, сознание оживлялось лишь одной неотвязной мыслью о Дарио, ужасным страхом за него, усугубляемым ощущением собственной беспомощности.

Судьбой ему уготовано, что ли, думал он, становиться действующим лицом в драмах детей и ставших жертвами насилия, несчастных, преследуемых? С тех пор как он сам понял, каким жестоким отцом был Франсиско Фалькон, его собственный отец, как ломал он его характер, к нему как к магниту потянулись эти самые незащищенные члены общества. Он улавливал и всю иронию своего участия в жизни Артуро, пропавшего сына Рауля Хименеса, — сначала он искал его, а затем, выяснив, что парень вырос и воспитан как марокканец, сам стал ломать его, сделав агентом испанских спецслужб.

В патио было темно — свет он погасил. Где-то в дальних комнатах большого старого дома поскрипывали балки. Наклонившись, он ущипнул себя за переносицу, силясь прогнать, вырвать из памяти этот клубок мрачных воспоминаний, но перед ним вновь и вновь возникали картины — цепочка событий последних лет: мальчик-сирота, которого соблазнила его тетка, два подростка, превращенные в сексуальных рабов, а затем убитые и кое-как засыпанные землей, четверо детей, погибших от взрыва 6 июня, и как они лежали, накрытые собственными передничками, в разрушенном детском саду. Хлопнув по ляжкам, он заставил себя встать, убрал со стола пустые стаканы, остатки чипсов и несъеденные оливки, отнес все это на кухню. Он надеялся, что нехитрые эти действия утихомирят лихорадку, сжигавшую его мозг. Вот он — бич современного человека, думал он, перенасыщенность доступной информацией, чрезмерная загруженность работой, общением, взаимосвязанность с другими настолько сильная, что наступает состояние, которое Алисия Агуадо называла «умственной чесоткой».

Зазвонил звонок, и вслед за этим послышались три глухих удара в массивную деревянную дверь. Марк Флауэрс вернулся задать ему еще какие-нибудь вопросы! Пришли в голову новые соображения! Фалькон проделал весь путь обратно — под галереей, вокруг патио. Новые удары в дверь — тупые как боль, а потом более отчетливое постукивание. Он щелкнул выключателями, зажигая свет, и открыл створку тяжелой дубовой двери. Там стояла Консуэло — стояла на одной ноге, держа в руках туфлю.

— Я барабанила кулаком, но достучаться, похоже, не могла, — сказала она, надевая туфлю. — Тебе надо звонок починить или приспособить какой-нибудь дверной молоток.

— Звонок в порядке, — отвечал Фалькон. — Просто пройти через весь дом требует времени.

— Войти в дом-то ты меня пригласишь?

— Прошу, — сказал он.

Они расцеловались — формально, в обе щеки, и, неловко потолкавшись, направились в патио.

Она села за стол. Он предложил ей выпить. Она сказала, что выпила бы рюмочку мансанильи. Он принес вина ей и себе, принес оливки. Они сидели молча, глядя в одну точку, остро чувствуя присутствие друг друга, но ведя себя, как в театре, когда не можешь следить за действием из-за того огромного, что происходит внутри.

— Удивительно видеть тебя после того, что случилось позавчера вечером, — сказал Фалькон.

— Я и сама не ожидала, что должна буду прийти и увидеть тебя, — сказала она.

— Должна буду?

— Мы сведены вместе, Хавьер, и уклониться, избежать этого, вероятно, невозможно, — сказала она. — Это единственное объяснение тому, что происходит. Когда мы познакомились, я была твоей подозреваемой, а потом стала твоей любовницей.

— А потом бросила меня, — сказал он.

— Но я же вернулась, Хавьер, — сказала она. — И благодаря Алисии вернулась другой.

— Ну а теперь? — сказал Фалькон. — За этот твой приход тоже надо благодарить Алисию?

— На этот раз — нет, — отвечала она. — Я поговорила с ней. Она меня выслушала. Мне стало легче.

— Но это не… Да, я забыл: ты же должна была вернуться, — сказал Фалькон. — Я знаю, почему ты здесь, я и сам не могу не думать о Дарио, но кто или что свело нас вместе на этот раз?

— На этот раз, Хавьер, это сделали наши враги.

И впервые с тех пор, как он увидел ее в дверях, они поглядели в глаза друг другу.

— Ты хочешь сказать, что имела контакт с русскими?

Она кивнула.

— Но я просил инспектора Тирадо звонить мне при любом развитии событий, — сказал Фалькон. — Он заверил меня, что ничего не происходит. Что звонков не поступало.

— Я сама им позвонила.

Фалькон недоуменно заморгал.

Она рассказала ему о мейле и о том, как позвонила из дальнего конца соседского сада.

— И у нас нет записи этого разговора! — с досадой воскликнул Фалькон.

Она протянула ему два бумажных листка формата А4 с записью диалога, как он ей запомнился.

— Я нервничала, когда звонила, — сказала она. — Понимаю, что вела себя как дура — говорила взволнованно, паниковала, а такая реакция им как раз и требовалась.

Фалькон кивал, читая и перечитывая запись.

— Скажи мне что-нибудь, Хавьер, — проговорила она, когда терпеть его молчание ей стало невмоготу. — Скажи, что ты думаешь обо всем этом. Задай мне вопросы. Расспроси меня. Подробно. Начиная с самого начала.

— Когда это произошло? — спросил он.

— На мейле значилось «два часа дня», но я прочла сообщение только после четырех, а надо было еще зарядить телефон и положить на него деньги. Позвонила я около пяти.

— Пять часов назад, — сказал он.

— Я не хотела звонить тебе. Видишь, как все это сложно, — сказала она. — Мне нужен был разговор с тобой с глазу на глаз. Пришлось ждать возле дома, пока ушел этот американец.

— Опиши мне голос, — сказал Фалькон. — Говорил только один?

— Первый голос явно принадлежал иностранцу. Не знаю, как говорят по-испански именно русские, но то, что человек был иностранец, это точно. Сказал он только два слова: «Diga» и «Momentito», но мне и так стало ясно.

— Значит, говорила ты со вторым, и этот был уже испанец.

— Да, говорил он по-испански, но не как испанец, а скорее как южноамериканец.

— Может быть, кубинец? — предположил Фалькон. — На Кубе и сейчас еще многие говорят по-русски.

— Возможно. В акцент я не вслушивалась. Меня занимали смысл и тон его речи. Он был вполне вежлив со мной. Дважды поинтересовался, знаю ли я причину похищения Дарио, причем во второй раз он сформулировал вопрос несколько иначе.

— Это когда он сказал: «Но причина, по которой ваш сын был у вас отнят, вам понятна»? — спросил Фалькон.

— Он сказал это точно доктор, желающий объяснить необходимость карантина для Дарио. Словно мальчик болен заразной болезнью и так для него будет лучше. Тут я едва удержалась, чтобы не закричать в голос.

— А потом он упомянул…

— Ну да, он упомянул тебя, — сказала она. — Я была в ярости, Хавьер, не скрою. И сейчас еще чувствую ярость.

— Помни только одно, Консуэло, что я твой друг. И как бы ни изменило произошедшее наши отношения, я остаюсь твоим другом. Вернуть Дарио я хочу не меньше твоего. Не я его похитил, не я подвергаю его опасности. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы он целый и невредимый вернулся домой.

— Потому-то я и сказала, что на этот раз нас свели вместе наши враги. До меня это дошло, лишь когда я по памяти восстанавливала всю беседу.

— Они задумали очень хитрый маневр — напомнить тебе о моей ответственности за случившееся, — сказал Фалькон. — Но я им нужен в качестве твоего друга, потому что они знают, что отказать тебе в твоей просьбе мне будет очень трудно.

— Я так понимаю, что они хотят моей помощи в том, чтобы тебя подкупить. Они надеются, что, удерживая у себя моего сына, смогут низвести меня до их собственного морального уровня, что отныне я стану делать тебя своим доверенным лицом, а может быть, и любовником лишь для того, чтобы развратить и использовать в своих интересах.

— Не надо растолковывать мне все эти гадости, Консуэло.

— Надо, необходимо, чтобы ты понял, что я их раскусила, разгадала их маневр, — сказала Консуэло. — Они желают сделать из меня шлюху в надежде, что я потащу в грязь и тебя. Я ненавижу их. Я готова убить их за одно это, не говоря уж о похищении Дарио.

И в это мгновение он заново влюбился в нее. Если то чувство, которое он испытывал к ней в субботу в аэропорту, он считал любовью, то он ошибался, потому что только сейчас сердце его переполнилось восторгом и восхищением столь полными и самозабвенными, что ему захотелось осыпать поцелуями губы, произнесшие услышанные им слова.

Он понимал, что готов сделать для нее все на свете.

— Но одной вещи запись не доказывает, вещи, о которой ты в эмоциональной горячке, конечно, не подумала, — действительно ли Дарио у них в плену или же нет.

— Ты хочешь сказать, что я не потребовала у них доказательств, что он жив?

— Не совсем так. Я не сомневаюсь, что Дарио находится у русских, но мы не знаем точно, у какой именно из группировок, — сказал Фалькон.

И он объяснил ей, как Леонид Ревник прибрал к рукам русскую мафию на Коста-дель-Соль после того, как его предшественник ретировался в Дубай, как обосновался в Севилье Юрий Донцов. Он изложил ей и свою версию причастности русской мафии к севильскому взрыву.

— Но зачем бы русским понадобилось впутываться в такое грязное дело? — удивилась Консуэло.

— Потому что втянули их туда заговорщики, — сказал Фалькон. — Лукрецио Аренас и Сезар Бенито были не в состоянии сами устроить взрыв, для этого им понадобились головорезы-террористы. А знакомы с этими людьми они были, так как помогали им отмывать деньги. Русских заманили обещанием политических выгод после взрыва. Но выгод не последовало. Более того — вся криминальная группировка была поставлена под удар. Русские ответили на это единственно возможным способом, убив главарей католического заговора, прежде чем те успели выдать их как сообщников.

— А большое количество денег и диски? Откуда они?

— Вот тут-то собака и зарыта. К нам в руки все это попало благодаря тому, что от Ревника к Донцову переметнулся один из гангстеров, некий Василий Лукьянов, — сказал Фалькон. — А это означает, что ответственными за севильский взрыв могли быть люди, принадлежащие как к одной, так и к другой группировке, теперь же и те и другие могут стремиться заполучить диски как средство шантажа.

— Да что там такое на этих дисках?

— На них влиятельные лица занимаются сексом с проститутками. Главнейшие из них те, кто имеет отношение к моему расследованию, — это представители двух компаний, которые, как я считаю, и стоят у истоков севильского взрыва, — американской корпорации «Ай-4-ай-ти» и связанной с ней и ей подчиненной испанской холдинговой компании «Горизонт», базирующейся в Барселоне.

— И обе эти компании отвергли сейчас русских, так как в их услугах более не нуждаются, а марать свою репутацию связью с криминалом они не хотят.

— Никаких доказательств этого я не имею, — сказал Фалькон. — Единственное, что я знаю точно, — это что целью севильского взрыва был захват политической власти в Андалузии и получение большинства в парламенте. Я могу предположить также, что участники заговора рассчитывали в конечном счете на политические выгоды. Сейчас масштабность проекта утрачена. Речь идет только о бизнесе. Не уверен, о каком именно бизнесе, но думаю, о чем-то, связанном со строительством в Севилье и ее окрестностях. Я считаю, что русские замешаны в деле Лукрецио Аренаса и Сезара Бенито и не оставили мысли о вознаграждении за грязную работу, которую выполнили.

— Получается, что та мафиозная группировка, в чьем распоряжении находятся диски, может шантажировать «Ай-4-ай-ти» и «Горизонт».

— Что-то мне подсказывает, что Дарио удерживает у себя Юрий Донцов, рассчитывавший получить диски от Василия Лукьянова, пока надежды его не рухнули из-за автокатастрофы.

— А Леониду Ревнику известно, что Лукьянов исчез вместе с дисками?

— Мы полагаем, что известно, потому что ближайший друг Василия Лукьянова был найден застреленным в лесу возле Эстепоны.

— Выходит, что и его группировка с тем же успехом могла похитить Дарио, желая тем самым поправить свои шансы в игре.

— Если Лукьянов был предусмотрителен настолько, чтобы исключить наличие копий, — тогда конечно, — сказал Фалькон.

— На его месте я бы об этом позаботилась, — сказала Консуэло. — И деньги, и диски хранились, вероятно, в одном сейфе, и он выкрал и то и другое.

— Лукьянов сутенерствовал, управлял борделями. Держал в своем подчинении девиц. Так что, возможно, тайные съемки того, что проделывалось с этими девицами, велись по его распоряжению, — сказал Фалькон, похлопывая по записи беседы.

— Ну а деньги?

— Я все думаю о них, — сказал Фалькон. — Преступники потребовали вернуть им восемь с половиной миллионов евро, но Рамирес сказал, что денег там только семь миллионов семьсот пятьдесят тысяч евро.

— Может быть, гвардейцы оказались не очень чисты на руку? — предположила Консуэло.

— Или русские врут.

— Или сами не знают, а называют цифру наобум.

Фалькон медленно прошелся по патио.

— Ты так спокойна, — неожиданно произнес он. — Не знаю, как это возможно…

— Потому что, начав действовать через меня, они вдохнули в меня силы, — сказала Консуэло. — И я знаю, что с Дарио все будет в порядке до тех пор, пока я им нужна и могу им помочь.

— А еще одна сложность в том, — сказал Фалькон, в голове которого одна за другой рождались все новые идеи, — что нам необходимо точно знать, действительно ли группа, с которой мы ведем переговоры, удерживает у себя Дарио. Ведь утверждать это могут как те, так и другие.

— Пока что со мной связалась только одна группа, — сказала Консуэло. — И адрес мейла был тот, что известен лишь близким моим друзьям и моим домашним.

— Думаешь, только Дарио мог дать им этот адрес? — усомнился Фалькон. — Защита-то на твоем компьютере есть? Существуют же базы данных личных компьютеров. Даже и пароль не всегда требуется, чтобы залезть туда. Кто угодно может выяснить адрес.

— Естественно, — сказала Консуэло, лихорадочно выискивая доводы в свою пользу. — Но в средствах массовой информации до сих пор ничего не сообщалось, значит, о похищении может знать только та группировка, которая его осуществила.

— В идеале так и есть, — сказал Фалькон, — но в реальной жизни мафиозные группировки повсюду имеют своих людей. Коррупция процветает и въелась глубоко. Проникла она и в Гражданскую гвардию, и я не удивлюсь, если и в управлении у них окажутся свои информаторы.

— Значит, если ты призовешь на помощь кого-то еще, им и это может стать известно? — встревожилась Консуэло.

Фалькон кивнул, внезапно ощутив, как все темнее становится в патио, как теснее смыкаются стены.

— Ну а… что скажешь об их требованиях? — спросила Консуэло, чье спокойствие все более улетучивалось по мере того, как яснее становилось ей их полное одиночество.

— Первое препятствие — это деньги, — сказал Фалькон. — Они нам недоступны. Деньги уже находятся в «Банко де Бильбао», а хода туда я не имею. Можно было бы действовать через комиссара Эльвиру, но мы не должны впутывать его в такого рода дело.

— Возможно, русские и это знают или, во всяком случае, подозревают, — с надеждой сказала Консуэло. — Возможно, и просят денег, такую кругленькую сумму, только из хитрости, чтобы не показывать, что основная их цель — диски. А насчет денег они смирятся.

— Им придется это сделать, — сказал Фалькон. — Другого не дано.

— Но если в полиции у русских имеются свои люди, почему бы им самим не выкрасть диски?

— Это возможно, хотя мы и входим в число особо охраняемых объектов, — отвечал Фалькон. — Но диски хранятся в сейфе в помещении для вещдоков, а в рабочие часы там всегда людно — постоянно толкутся люди, особенно много их было до сегодняшнего дня, когда лежавшие в сейфе деньги были отосланы в банк. Лишь у двоих имеется ключ от сейфа, и только двое знают комбинацию кода — Эльвира и я.

— А существуют только оригиналы дисков?

— Нет, частично диски скопированы, и копии эти есть в компьютере отдела убийств, но чтобы считать информацию, нужен не только пароль к системе, а еще и специальная программа для восстановления данных.

Они опять погрузились в молчание. Фалькона занимала одна осенившая его мысль: если, как интуитивно заключила практичная Консуэло, «Ай-4-ай-ти» и «Горизонт» желают исключить русских из своего нового бизнес-проекта, каков бы он ни был, то для русских, наверное, чрезвычайно важно узнать о том, что Хуан Вальверде, Антонио Рамос и Чарльз Тагтарт собираются провести в Севилье завтрашние вечер и ночь.

— Опять ты помалкиваешь и что-то таишь от меня, Хавьер.

Фалькон потянулся за мобильником и позвонил Рамиресу:

— Как ты узнал, что денег, найденных у Лукьянова, в сейфе больше нет?

— Потому что деньги, которые ты передал в управление, технически стали вещдоком отдела убийств, и мне пришлось сопроводить комиссара Эльвиру в помещение для вещдоков, когда он отдавал их под расписку для отправки в банк, — сказал Рамирес.

— Деньги находились в сейфе?

— Те, что удалось впихнуть. Одна пачка не влезла и хранилась в особой коробке.

— Ты заглянул внутрь сейфа, когда Эльвира открыл его?

— Конечно. Мы доставали деньги вместе.

— В сейфе что-нибудь осталось?

— Диски из попавшего в аварию автомобиля.

— Ты видел, что сейф потом закрыли?

— Эльвира его запер.

— Дополнительных копий не делали?

— Полицейский из отдела информационных технологий переснял один-два кадра с каждого диска — те, где лучше всего различимы лица участников. И это все, что есть у нас в компьютере.

— Ну а те кадры, что вы послали мне для пересылки в НРЦ?

— Там только лица видны. Никаких грязных подробностей. Если кто-то и доберется до твоего компьютера, кадры эти будут ему без всякой пользы. Тебя что-то смущает?

— Да нет, — сказал Фалькон. — Это я так, чтобы лишний раз убедиться. А что вы там с Пересом нарыли насчет машины Калеки?

— Она вся заляпана кровью, а на заднее сиденье брошена футболка, вся в крови. Образцы крови совпадают с кровью того кубинца, Мигеля Эстевеса, — отвечал Рамирес. — Это все, что мы успели выяснить на месте. Машина была отправлена в управление для завтрашнего тщательного осмотра экспертами.

Зазвонил мобильник Консуэло — тот самый, по которому она общалась с русскими. Фалькон метнул на нее взгляд. Она поглядела на дисплей.

— Это ресторан, — сказала она и ответила на звонок.

— Есть кто-нибудь, кто видел, как Калека бросил машину?

— Как бросил — нет, но мы отыскали старика, видевшего голого по пояс мужчину с грудью испачканной кровью и темным пятном спереди на брюках. Мужчина бежал по улице Героев Толедо по направлению к центру города.

— Продолжай разрабатывать это, Хосе Луис, — сказал Фалькон. — Калека нам очень нужен.

— Я подключил Серрано и Баэну. С наркоотделом у них застопорилось. Думаю, разумнее будет копать здесь. Завтра утром первым долгом они и возьмутся.

Фалькон дал отбой. Консуэло закончила разговор.

— Это не тот мобильник, который должен был прослушивать Тирадо?

— По этому я с русскими разговаривала.

— Это были они?

— Перед тем как уйти, я дала номер управляющему ресторана.

— А разве основного твоего мобильника при тебе нет?

— Русские по нему не позвонят. Я оставила его дома.

— Кому известно, что ты здесь?

— Никому.

— А тем, кто в доме?

— Они думают, что я легла спать, — сказала Консуэло. — Я прошла в сад к соседу, вышла через переднюю калитку и взяла такси до твоего дома.

— Теперь ты даже и честным людям не веришь.

— Хотела бы, да не могу, — сказала она с несчастным видом.

— Ладно, — сказал Фалькон и, чтобы успокоить ее, поднял руки, словно сдаваясь. — Зачем ты понадобилась управляющему?

— Несколько минут назад кто-то зашел с улицы, оставил одному из официантов конверт и велел обязательно передать его мне сегодня же вечером.

20

Ресторан Консуэло Хименес, Ла-Макарена, Севилья, понедельник, 18 сентября, 23.25

Конверт лежал на столе Консуэло. Заперев дверь своего кабинета, она загружала компьютер, пока Фалькон надевал латексные перчатки. Конверт лежал в пакетике, на котором черным фломастером значилось: Сен. Хименес. Клапан конвертика был вправлен внутрь. На обрывке плотной бумаги было написано: «Для разговора с Дарио позвоните 655926109». Фалькон передал записку Консуэло, которая в это время проглядывала свою домашнюю почту, где нашла одно-единственное сообщение.

— Отправлено в двадцать два двадцать, спустя примерно час после того, как я вышла из дома. Сообщение такое: «Наше терпение не бесконечно. Звоните: 619238741».

— Итак, оба игрока включились в игру, — сказал Фалькон. — Но один из них блефует.

— Позвоним сначала новеньким, — сказала Консуэло. — Посмотрим, чего они хотят и как будут говорить. Может быть, это натолкнет нас на догадку, к какой группировке они принадлежат.

— Выдвини требование, — сказал Фалькон. — Первым делом требуй разговора с Дарио. Разговор они предлагают сами, но возможно, поговорить не разрешат. Не захотят слишком рано идти на такие уступки. При подобных похищениях информацию обычно получаешь поэтапно. «Сделай то-то, и мы сообщим тебе о нем то или иное, сделай следующее, и мы дадим тебе услышать его голос». Потом тебе пришлют фото, и только под конец тебя допустят до разговора с похищенным. Нам надо установить, кто держит у себя Дарио, а для этого требуется веское доказательство. Есть у Дарио что-то, чего посторонний не будет знать?

— На внутренней стороне руки выше локтя, возле самой подмышки, у него красная родинка. Мы зовем ее клубничкой, — сказала Консуэло.

— Вели им расспросить Дарио о его особой примете, и пусть скажут, как он зовет ее, — распорядился Фалькон. — У тебя есть диктофон?

Она достала маленький цифровой диктофон. Они проверили его, включили, и Консуэло, вытерев бумажными салфетками влажные от пота ладони, взяла телефон, включила громкую связь и набрала номер. Переведя дух, она приготовилась сыграть важнейшую во всей ее жизни роль.

— Diga, — произнес голос.

— Меня зовут Консуэло Хименес, и я хочу поговорить с Дарио.

— Ждите.

Телефон передали в другие руки.

— Сеньора Хименес…

— Я получила сообщение, где говорилось, чтобы я позвонила по этому номеру, если хочу поговорить с сыном. Соедините меня с Дарио, пожалуйста.

— Сначала мы должны обсудить кое-какие детали, — отвечал голос. Говорил он на безукоризненном кастильском испанском.

— О каких деталях может идти речь? Вы украли моего сына. Я у вас не крала ничего. Обсуждать нам нечего, кроме времени, когда мне будет возвращен мой сын, а сделать это можно сразу же после того, как я поговорю с ним.

— Послушайте меня, сеньора Хименес. Я могу понять вашу тревогу за мальчика. Вы желаете говорить с ним, и это естественно, но сперва нам необходимо утрясти ряд вопросов.

— Вы совершенно правы, говоря…

— Могу заверить вас, сеньора Хименес, что я искренне восхищаюсь вашим хладнокровием в такой ситуации. Большинство знакомых мне матерей не смогли бы говорить со мной по телефону так, как это делаете вы.

— Да я бы криком кричала, била бы себя в грудь и захлебывалась рвотой, вообрази я хоть на минуту, что это может произвести на вас впечатление! — воскликнула Консуэло. — Но если вы думаете, что я сделана из железа, то я знаю доподлинно, что ваша натура еще жестче и что никакие проявления чувств не способны поколебать вас и заставить вернуть мне сына. Отсюда и мое поведение. Но прежде чем рассуждать на психологические темы, давайте договоримся об одной вещи. Я хочу поговорить с сыном.

— В данный момент это невозможно.

— Вот видите, вы не держите слова, — сказала Консуэло. — В сообщении говорилось совершенно ясно и определенно, что…

— Я знаю, что там говорилось, сеньора Хименес, — произнес голос, и в том, как это было сказано, прозвучали стальные нотки. — Я сам писал его. Вам следует проявить терпение.

— Не смейте говорить мне о терпении! Вам не понять нетерпения матери, у которой отняли сына! Я не хочу даже слышать слово «терпение», — сердито бросила Консуэло. — Если вы не хотите разрешить мне поговорить с сыном — а это было бы для меня важнейшим доказательством того, что он цел и невредим, — будьте так любезны пройти к Дарио, расспросить его о его особой примете и передать мне то, что он скажет.

— Особой примете?

— Спросите Дарио, и он скажет вам то необходимое, что меня убедит.

— Минуточку…

Последовало долгое молчание.

— Есть кто-нибудь на связи? — спросила она по прошествии нескольких минут.

— Пожалуйста, не выключайте телефон еще минутку, сеньора Хименес, — произнес тот же голос. — Чтобы выполнить вашу просьбу, нам надо испросить разрешения.

— Разрешения?

— Существуют ответственные лица. Сейчас мы связываемся с ними.

И опять молчание. После пяти томительных минут голос вернулся:

— Сеньора Хименес, вам известно, с кем вы ведете переговоры?

— Если вас интересует, знаю ли я, что вы являетесь членами русской мафиозной группировки, то ответом будет «да». Какой именно группировки — не знаю.

— Возможно, это знает ваш друг, инспектор полиции, — произнес голос. — Да, нам известно, что вы находитесь здесь, инспектор. Мы видели, что в ресторан вы вошли вместе с сеньорой.

— Вы связаны с Леонидом Ревником? — спросил Фалькон.

— Верно, — отвечал голос. — Леонид Ревник находился в Москве. За то время, что он направляет нашу деятельность в Коста-дель-Соль, в нашей структуре на Иберийском полуострове возникли некоторые кадровые проблемы.

— Вы намекаете на то, что Юрий Донцов взял под свой контроль значительную часть бизнеса в Севилье и переманил к себе Василия Лукьянова?

— Сеньор Ревник ездил в Москву на сход пяти главнейших русских подразделений, где обсуждались наши испанские дела. Было решено, что Юрий Донцов ответственен за убийство двух важных членов одной из бригад, что он самовольно вклинился в бизнес, нарушив договоренности с нашими итальянскими и турецкими партнерами о способах ведения дел. Мы не можем этого допустить. Сход единогласно решил приостановить деятельность Донцова и распустить его группу.

— Все это крайне интересно, — сказала Консуэло, — но что будет с моим сыном?

— Вы должны уяснить себе общую геополитическую обстановку, прежде чем обсуждать частности, — произнес голос. — Кроме того, существует проблема севильского взрыва.

Молчание.

— Я слушаю, — сказал Фалькон, напрягшись каждой клеточкой своего тела.

— Мы держим на крючке тех, кто изготовил бомбу и подложил ее в мечеть.

Сердце Фалькона заколотилось вдвое быстрее; казалось, оно бьется уже в горле. Его охватил порыв жадности, когда готов схватить и заглотать все, что ни протянут. Он вынужден был напомнить себе, что все действия противника рассчитаны и ничего случайного тут быть не может. Значит, это лишь приманка.

— Зачем же вам понадобилось держать на крючке этих людей?

— Вы полицейский, инспектор, — отвечал голос, — и действуете как бы снаружи, лишь делая попытки проникнуть внутрь, мы же находимся внутри, и у нас развязаны руки.

— Вы хотите сказать, что Донцов санкционировал взрыв и что вы этого не одобрили?

— Для широкомасштабной операции, способной изменить весь политический ландшафт и дестабилизировать регион, долгие годы бывший надежным укрытием целого ряда организаций, Донцов должен был получить добро схода. Но он его не имел. Он действовал самовольно и преследуя собственные выгоды.

— Ну а при чем тут сын сеньоры Хименес Дарио? — сказал Фалькон. — Какое он к этому имеет отношение? Зачем вы его похитили и держите у себя?

— По-моему, тут имеет место недопонимание, сеньор инспектор, — сказал голос. — Мы не удерживаем у себя мальчика. Мы — решительные противники впутывания гражданских лиц в наши действия. Это приводит лишь к излишней огласке и привлекает ненужное внимание полиции.

— Так вы не удерживаете Дарио! — воскликнула Консуэло. Отрицание она почти что выкрикнула. — Зачем тогда вся эта беседа?.

— Надо было разъяснить вам некоторые вещи, прежде чем приступать к рассмотрению вопроса о сыне.

— Вы заявили, что я смогу поговорить с ним, если позвоню по этому номеру!

— Одна из наиболее важных вещей, которые вам необходимо уяснить, — это характер людей, с которыми вы столкнулись, — произнес голос. — У сеньора Ревника имеются принципы, своего рода кодекс чести. Этот кодекс может отличаться от вашего, сеньора, или же кодекса инспектора. Но именно благодаря ему Ревник пользуется таким уважением в мире воров в законе. Юрий Донцов же принципов этих не разделяет и не уважает. Он чужак, аутсайдер. Он думает лишь о собственной выгоде. Ему все равно, что за человек Василий Лукьянов, он плюет на его репутацию.

— Но Лукьянов же работал на Леонида Ревника! — воскликнул Фалькон.

— Возможно, вы не в курсе глубокого конфликта сеньора Ревника с Василием Лукьяновым, — сказал голос. — Выбить из неплательщика долг мы считаем позволительным, но избивать и насиловать дочь неплательщика — для нас неприемлемо. Сеньору Ревнику стоило больших трудов и денег вызволить Лукьянова и его дружка из лап правосудия. А в еще большую ярость повергла сеньора Ревника по возвращении его из Москвы кража восьми с лишним миллионов евро, хранившихся в его сейфе. Возможно, вы этого не знаете, инспектор, но красть у вора в законе не полагается, это исключено, и наказание за такое преступление может быть только одно, что в данном случае и осуществило Провидение.

— Превосходно, — сказала Консуэло, почувствовав, что разговор уходит куда-то в сторону, — но если сын мой находится не у вас, то не совсем ясно, что вы предлагаете.

— Нам есть что предложить вам, — твердо сказал голос. — И самым существенным для вас в нашем предложении будет запрет вести переговоры с Юрием Донцовым, который, вероятно, предлагает вам вернуть мальчика, если инспектор сумеет заполучить и вернуть ему деньги и диски, украденные Лукьяновым.

— Вернуть деньги невозможно, они уже в банке, — сказал Фалькон. — А что касается дисков, то содержание их нам известно.

— Возврат дисков их вполне устроит. Они будут счастливы получить их обратно. Там есть из-за чего ломать копья, поскольку вымогательство — очень выгодный бизнес.

Он что-то темнил и не говорил всей правды, как это моментально уловил Фалькон; диски, как он догадывался, являлись чем-то большим, нежели орудие простого шантажа.

.— Как вы знаете, — сказала Консуэло, — я и сама занимаюсь бизнесом. Нормальная практика тут — вести торг с тем, кто имеет что-то, в чем я заинтересована, владеет нужным мне товаром. В случае, если торговая операция требует наличия каких-то специальных знаний, я могу обратиться к услугам квалифицированного посредника. Но сейчас вы пытаетесь навязать мне себя в качестве посредника, хотя я уже вышла на прямой контакт с владельцем требуемого мне товара.

— По-моему, вы не очень внимательно меня слушали, сеньора Хименес. Я ведь не только объяснил вам, что Юрий Донцов — человек без чести и совести, не признающий общепринятых правил, отвернувшийся от тех, кому он обязан своим положением вора в законе, но я довел до вашего сведения и то, что деятельность его вскоре будет пресечена, что он на пути к краху. Сомневаюсь, чтобы вы имели склонность вести дела с банкротами. А дополнительное преимущество, которое вы получаете, состоит в том, что вам самой не придется палец о палец ударить. Сына привезем к вам мы. Вам же остается только спокойно сидеть сложа руки и ждать.

— И все-таки мне надо позвонить Юрию Донцову. Он уже прислал мне мейл, в котором говорится, что его терпение небезгранично. Как будто у меня оно границ не имеет!

— А вы скажете ему, что возникли осложнения. Во-первых, добыть для него деньги не представляется возможным, так как они уже в банке, а во-вторых, с вами вступила в контакт другая группа, утверждающая, что мальчик находится у них, и вы теперь не знаете, кому верить. Скажете, что, прежде чем вы сделаете хоть шаг, он должен представить вам убедительное доказательство, что с мальчиком все в порядке. Не сомневаюсь, что, как опытный бизнесмен, вы умеете тянуть время на переговорах.

— Но каким образом вы собираетесь вернуть мне сына? Вы же все боевики-террористы. И если вы намерены прибегнуть к насильственным действиям и начать убивать друг друга, то я не желаю, чтобы мой сын оказался в центре схватки.

— Поверьте мне, сеньора Хименес, использовать мы будем не один какой-то способ. Принудить можно самыми разнообразными путями.

— Судя по вашим словам, процесс обещает быть долгим, — сказала Консуэло. — А время не терпит. Мой сын — в руках бандита и чудовища, и я не могу ждать, пока вы станете вскрывать то, что считаете гнойником на теле вашей организации!

— Не ждите, что я все разложу вам по полочкам, сеньора Хименес, — сказал голос. — Инспектор, при всем благородстве и бескорыстии его намерений, имеет личный интерес в раскрытии криминальных дел.

— Не знаю теперь, что и думать.

— На этом мы закончим разговор, — сказал Фалькон. — Нам требуется время для принятия решения.

— Обещайте мне только одно, инспектор, — сказал голос, — что с Донцовым вы будете тянуть как можно дольше. Если вы не уверены в наших возможностях в данном вопросе, обратитесь к нам еще раз с тем, чтобы мы имели шанс вас убедить.

— И последнее, — сказала Консуэло. — Что вы желаете получить за ваше посредничество?

— Всего лишь пустяковое вознаграждение, — отвечал голос, после чего был дан отбой.

Фалькон откинулся на спинку стула. Консуэло потупилась, уставившись куда-то в письменный стол.

— Ты вела себя блестяще, — сказал Фалькон.

— Не знаю теперь, что и думать, — повторила она, пытаясь вопреки эмоциям рассуждать логически.

— Оцени две группы участников, с которыми ты переговорила, — сказал Фалькон. — Как тебе они?

— Эти, по крайней мере, не угрожали ни мне, ни Дарио, но, с другой стороны, Дарио-то похитили не они. Находись он у них, они, возможно, вели бы себя не столь любезно, — сказала Консуэло.

— Зачем, ты думаешь, они просили тебя не разъединяться и говорили что-то насчет разрешения со стороны ответственных лиц?

— Они вырабатывали новый подход, — сказала Консуэло. — Первоначально они затеяли с нами игру, мороча нам голову тем, что Дарио находится у них, но когда я попросила простейшего доказательства, они поняли всю безнадежность подобной тактики. Они убеждали нас и доказывали, потому что ощущали свою слабость. Мы, а вернее, ты имеешь доступ к тому, что им требуется. Они же нужным нам не владеют. Вот они и стараются уверить нас в том, что мы имеем дело с чудовищем, и предлагают вмешаться и помочь нам, выступая от нашего имени. Единственное, что остается для меня неясным, — это…

— Их план действий.

— Судя по тону, каким он говорил, они собираются убить Юрия Донцова. Тот вторгся на их территорию, нарушая все законы и правила поведения, и они схватятся за пистолеты или воспользуются какими-нибудь там ракетными снарядами, или уж не знаю чем еще.

— Я начинаю думать, что Лукьянов был крайне важен Донцову и его организации, — сказал Фалькон. — Голос в телефоне заверил меня, что деятельность Донцова «будет вскоре пресечена», что, возможно, означает, что каналы поступления Донцову героина в ближайшее время будут перекрыты, если уже не перекрыты.

— Ну это если всецело верить тому, что говорил нам этот голос, — сказала Консуэло.

— Лукьянову предстояло сделать значительное финансовое вливание в организацию с помощью украденных восьми миллионов евро, а кроме того, он был бы им полезен своим опытом сутенерства. Что же касается девок, их, в отличие от героина, поставлять можно было отовсюду и как угодно.

— А кроме того, существуют диски, которые Лукьянов должен был передать Донцову, — сказала Консуэло. — Хотя как именно они собираются использовать этот компромат, мы не знаем.

— Один из заснятых там мужиков — инженер-строитель и член совета директоров компании «Горизонт», — сказал Фалькон. — Мне известно также, что одна из русских банд уже запустила свои когти в администрацию мэра и что очень скоро в Севилье должно состояться важнейшее совещание с участием, как я думаю, представителей консорциума «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт», мэра и подвластных ему структур.

— Поэтому им так важно выиграть время?

— Совещание назначено чуть ли не на завтра.

— Бизнесмены якшаются с проститутками? Разве в наши дни этим можно кого-то удивить или напугать? — Консуэло передернула плечами. — Рауль блядствовал напропалую. Кое-кто из моих деловых партнеров, особенно в недвижимости и строительном бизнесе, нюхает кокаин, участвует в оргиях. Церковь нам теперь не помеха.

— Но «Ай-4-ай-ти» — это американская корпорация, и владеют ею два раскаявшихся грешника, вставшие на путь христианства. Принять в свои ряды оступившегося они способны, но для этого он должен раскаяться. Поведения, подобного тому, которое ты сейчас расписывала, у кого бы то ни было из сотрудников принадлежащих им компаний они не потерпят. Таких парней вышибут с работы, приносящей по миллиону евро в год, и вынудят уйти в тень, занявшись делами темными, хоть, может быть, выгодными и вдвойне.

— В этой связи непонятно, почему голос в телефоне так невнятно говорил насчет дисков, — сказала Консуэло. — Если они так важны Леониду Ревнику.

— Было бы некрасиво столь явно обнаруживать свою слабость, — сказал Фалькон. — Получалось бы, что мальчика у них нет, а вот диски им вынь да положь.

— Так ты отдашь им диски, Хавьер? — спросила Консуэло. Животрепещущий этот вопрос донимал ее, сжигая все ее существо, и ей трудно было удержаться, чтобы не задать его.

— Я ответственен за Дарио и…

— А заметил ты одну вещь? — вдруг перебила его Консуэло, даже не дослушав его ответа. — Обе эти бандитские группы ни словом не обмолвились о причине похищения Дарио, задуманного, чтобы остановить тебя в расследовании севильского взрыва!

— Они и так уже приостановили расследование, убив мою важнейшую свидетельницу — Марису Морено, — сказал Фалькон. — К тому же голос в телефоне предложил выдать мне непосредственных устроителей взрыва. Говоривший, несомненно, знает, что мне надо.

Они сидели, не сводя друг с друга глаз, погрузившись в молчание. Слишком много мыслей вертелось в голове у обоих. Фалькон взглянул на часы. Десять минут первого. Мейл от Донцова получен почти два часа назад.

— Тебе придется поговорить с другой стороной, — сказал он. — И потянуть время.

Лицо Консуэло словно осунулось, на нем проступил возраст. Она сжала челюсти, на щеках ее заиграли желваки. Она взяла в руки телефон — на этот раз, когда она уверена, что говорить предстоит с теми, кто удерживает у себя Дарио, сделать это ей будет труднее. Скрипнув зубами, она набрала номер.

— Знаешь, Хавьер, если что-нибудь случится с Дарио, жить я не буду. Даже после всех этих сеансов с Алисией Дарио для меня всё. Он не просто мой малыш, он еще и те дети, которых я потеряла. Думаю, что такого мне не перенести… Это Консуэло Хименес, — сказала она в трубку, — и я хотела бы поговорить с моим сыном.

— Долго же вы собирались.

— Возникли трудности.

— Ладно, сеньора Хименес, расскажите мне о ваших трудностях, только хорошо бы источником их не был сеньор инспектор полиции. Ведь все случилось из-за него. Не сунь он свой нос в наши дела, ничего подобного не произошло бы.

— Первая трудность — это деньги, — сказала Консуэло. Она напряженно горбилась над столом, скорчившись всем телом от исходящей из мобильника волны жестокости. — Деньги полиция уже перевела в «Банко де Бильбао». Инспектор тут бессилен. Это в компетенции лишь его начальника.

— Ну, эту трудность легко разрешить, — сказал голос, и плечи Консуэло слегка расслабились. — Деньги, сеньора Хименес, вы можете собрать сами.

Молчание.

— Вы всерьез считаете, что я могу вот так, шутя, раздобыть восемь миллионов евро?

— Восемь миллионов двести тысяч евро, сеньора Хименес, — уточнил голос. — Вряд ли это явится для вас проблемой. Мне известно, что два ваших ресторана здесь, в Севилье, вы арендуете, но другие два — в полном вашем распоряжении. Сейчас недвижимость нарасхват. Два этих здания легко можно толкнуть за три миллиона, тогда остается собрать всего пять миллионов. Пораскиньте мозгами. Мы знаем, что вы это умеете.

— Я не могу…

— Можете, сеньора Хименес. Восемь миллионов двести тысяч евро за благополучное возвращение вашего ребенка. Ей-богу, я не считаю это слишком высокой платой.

Консуэло недоуменно заморгала. События развивались не по плану. Левая рука ее теперь чуть подрагивала.

— Но это займет время, — сказала она.

— А мы не торопимся. Мы можем хоть неделю держать у себя вашего сына. Но вот друг ваш, инспектор полиции, пусть доставит нам диски сегодня же. Да, сегодня же. Ведь сегодня уже наступило. Ему следует передать нам оригиналы дисков сегодня до двенадцати часов дня и тем продемонстрировать свое желание сотрудничать.

— Оригиналы дисков? Зачем вам именно оригиналы? Чем плохи копии?

— Тем, что нужны нам именно оригиналы, — произнес голос. — Итак, мы все обсудили. Трудности ликвидированы.

— Но одна все-таки существует, — сказала Консуэло, собрав весь свой запас мужества. — Мне необходимо доказательство, что сын мой находится у вас.

— Доказательство?

— Надо, чтобы вы расспросили его о его особой примете. И он сообщит вам все, что вам требуется, чтобы доказать его присутствие и…

— Вам нужно доказательство, — произнес голос тоном неприкрытой угрозы.

— На нас вышли люди из другой группировки, утверждающие, что мой сын находится у них. Поэтому мне и требуется доказательство, что…

— Сейчас я вам это докажу, сеньора Хименес. Слушайте.

Детский голос. Далекий, но из той же комнаты, что и телефон:

— Мама, мама, мама!

— Дарио! — вскрикнула Консуэло.

И чужая иностранная речь.

— Слушайте, сеньора Хименес.

— Мама, мама, мама! Нет, нет, нет…

Последние слова прозвучали невнятно. Ребенку заткнули рот. Затем послышалось щелканье, как будто ножницами резали курицу; а затем раздались крики, душераздирающие, ужасные детские крики не просто боли, а невыносимого страдания и потрясения от того, что произошло.

— Это был лишь мизинец ноги, сеньора Хименес. Посылать вам его не имеет смысла. Пошлем попозже… что-нибудь покрупнее. Если вы вынудите нас это сделать.

21

Ресторан Консуэло Хименес, Ла-Макарена, Севилья, вторник, 19 сентября 2006 года, 00.15

Консуэло упала со стула и очутилась под столом мгновенно, словно подхваченная невидимой волной прибоя. Забившись под стол, она стиснула руками виски, зажмурилась, сжалась всем телом. Боль совершенно парализовала ее, пока из горла не выдавился какой-то хриплый, каркающий звук. Сколько бы она ни старалась изгнать из сознания эти ужасные крики, они продолжали звучать в ушах. Крикам этим предстояло вечно жить в ней, надрывая сердце. Твердый стержень, который помогает нам держаться и связывает в нас все воедино, теперь был уничтожен, вырван с дьявольской, бездумной, хулиганской бесцеремонностью.

Фалькон осторожно приблизился к ней.

— Не прикасайся ко мне! — крикнула она, отбрыкиваясь. Любви, нежности, жалости она не хотела. А хотелось ей лишь одного — чтобы кто-нибудь, схватив, перерезал ей горло, чтобы она утонула в крови и погрузилась в забытье. Она хотела разом принять на себя все то насилие, которому по каплям подвергали ее мальчика.

Комната погрузилась в глухое безмолвие. Тишина была такой полной, что впервые из-за звуконепроницаемой двери до них стали долетать звуки — слабый, как пение далекого хора, шум обеденного зала. Они сидели на полу возле упавшего стула. Голова Консуэло ушла в колени, руки прижаты к груди. Фалькон попытался заглянуть ей в глаза. Она не плакала. Огромность ее горя была неподвластна слезам. Женщина лишь тупо разглядывала половицы.

— Тот, первый, голос говорил правду, — тихо сказала она. — Мы не знаем, с кем имеем дело. Для них нет ни норм, ни правил. Не существует никаких разумных доводов. Это все равно как уговаривать смерть повременить.

— Но первый голос хотел, чтобы мы сами в этом убедились, — сказал Фалькон.

— Он жесток, — сказала Консуэло, — но далеко не так жесток, как другой голос.

— Другой… он говорит с нами, ощущая свою слабость.

— Я имею в виду голос внутри моей головы, — сказала Консуэло. — Никакие рассуждения на меня сейчас не действуют, Хавьер. Нельзя рассуждать, услышав то, что мы сейчас слышали. Не знаю, какую химию запустили во мне эти крики, но я теперь не та, что раньше. За какие-нибудь четверть часа во мне произошли необратимые перемены.

— Не позволяй, чтобы это влияло на суть твоих решений.

— Ты-то, Хавьер, к такому привычен.

— Никто не может быть к такому привычен, — сказал он, вспоминая Марису Морено, серую ногу в темном озерце крови, голову на деревянном торсе статуи.

— Единственное, что нам остается сделать с таким чудовищем, как Донцов, — сказала Консуэло, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев, — это натравить на него собак.

— Ну а Дарио?

— Хуже, чем сейчас, ему, по-моему, быть не может.

Она поднялась на ноги. Отряхнувшись, присела на край стола.

— Я заберу эти диски, — сказал Фалькон.

Она понимала, как тяжело ему далось это решение, но он так хотел. Что до нее, то в ней не осталось ни крупицы сомнения.

— Знаешь, если мы уж встали на этот путь, то придется идти до конца, — сказал Фалькон. — И обратного пути, возможно, тоже не будет. У тебя есть еще два сына, о которых надо…

— Ты хочешь, чтобы я подписала тебе вольную? — спросила она, и взгляды их скрестились.

— Я не предам тебя, Консуэло, — сказал Фалькон. — Я пойду на сделку с совестью. Если надо будет, даже деньги эти им отдам. Пусть я испорчу свою карьеру. Пусть вышибут меня из полиции, засадят в тюрьму на веки вечные и я буду гнить там в позоре, лишь бы с Дарио все было хорошо.

Она взяла его за обе щеки и поцеловала.

— Прости меня, Хавьер. Я знаю, чего тебе это стоит, — сказала она и, набрав номер, включила громкую связь и диктофон.

— Diga, — произнес знакомый голос.

— Мы поговорили с людьми Юрия Донцова, — сказала Консуэло.

— И?

— Он передал, что деньги для него должна собрать я.

— Сколько времени он дал вам?

— Неделю.

— Интересно, — протянул голос. — Должно быть, туго ему приходится. Ну а что насчет дисков?

— Он желает получить их до полудня. И настаивает на том, чтобы это были оригиналы.

— Разумеется. Ведь копии могут быть подделкой, они ничего не доказывают, — заметил голос. — С сыном вы поговорили?

— Когда я попросила доказательство, что с моим сыном ничего не случилось, в ответ они отрубили мальчику палец на ноге.

— Это могло быть лишь представлением, — сказал голос.

— Слышали бы вы эти крики!

— Означает ли это, что вы желаете поручить нам защищать ваши интересы?

— У меня есть к вам вопросы, — сказала Консуэло. — Знаете ли вы, где именно они держат моего сына?

— Пока не знаем. Но у нас там имеются свои люди.

— И они не знают?

— Донцов очень внимательно следит за тем, кому и что следует знать. Единственное, что нам известно, — это то, что мальчика держат не в севильской резиденции Донцова. Но информаторы выяснят, где мальчик находится. Ответ будет найден.

— А о каком «маленьком вознаграждении» вы говорили? — спросила Консуэло.

— Об оригиналах дисков.

— Погодите-ка, — сказала Консуэло. Не отсоединяясь, она отключила звук и, сжав кулаки, уткнулась в них лбом. Необходимость принимать невозможные решения доставляла ей настоящее страдание. — Я так понимаю, что должна выбрать одно из трех, — проговорила она раньше, чем Фалькон успел сказать хоть слово. — Довериться чудовищному Донцову либо непонятному и туманному Ревнику или же обратиться к органам правопорядка — нерешительным и нерасторопным. Первое неприемлемо, третьему препятствует первое, потому что для решения нам отвели меньше двенадцати часов. А значит, придется выбрать второе — Ревника, хотя что из этого выйдет — неизвестно. Можем сколько угодно кусать себе локти, все равно это ничего не изменит.

Оба поглядели на телефон. Она снова включила звук.

— Мы доставим вам диски, как только вы вызволите Дарио.

— Такое условие нас не устраивает.

— Не разъединяйтесь.

— Им еще до шести часов потребуются диски, на которых засняты люди из «Ай-4-ай-ти» и «Горизонта», — сказал Фалькон. — Без них трудно повлиять на сделку между консорциумом и администрацией мэра. Предложим им наугад первое попавшееся и посмотрим, что они скажут.

И опять голос:

— Все диски пронумерованы. Номера проставлены фломастером. Нам нужна половина всего количества с номерами от первого до восьмого и от двадцатого до двадцать седьмого включительно.

— Когда вы планируете начать действовать? — спросил Фалькон.

— Наберите наш номер еще раз через пятнадцать минут.

Телефон смолк. Измученные Фалькон и Консуэло откинулись на спинки стульев.

— Да что там на этих дисках, которые они у нас просят?

Рамиреса звонок Фалькона поднял с постели. Он помнил только то, что неопознанный парень заснят на первом диске и что последние два заблокированы, их нельзя открыть без пароля и специальной программы для восстановления данных, и что программисты над этим работают. Фалькон дал отбой.

Размышляя над тем, что может быть записано на столь ценных последних двух дисках, они опять замолчали — напряжение, которое они испытывали, было столь огромным, что звук человеческой речи, казалось, резал уши. Ресторанный шум за дверью дразнил их, назойливо напоминая о существовании другой жизни, которой им и полагалось бы жить.

В сумочке у Консуэло зазвонил телефон.

— Должно быть, это от Донцова, — сказала она, нажимая кнопку ответа.

— Как дела, сеньора Хименес?

— К полудню вы получите диски.

— Значит, с инспектором Фальконом вы уже связались.

— Он здесь со мной.

— Сеньор Донцов советует вам поторопиться, — произнес голос. — Если доставите диски сегодня еще затемно, сеньор Донцов освободит вашего сына по получении всего четырех миллионов евро, и у вас будет еще целая неделя, чтобы собрать деньги.

— Мне дадут увидеться с сыном?

Фалькон нацарапал ей что-то в блокноте и подсунул это под нос Консуэло.

— Да, — сказал голос.

— А еще вы должны понять, что, поскольку вы известили нас так поздно, мы, возможно, не сумеем предоставить вам все диски. Последние два находятся в другом отделе, куда инспектор не имеет доступа.

— Подождите.

Из стоявшей на столе коробки Консуэло вытащила бумажную салфетку и промокнула пот, струившийся по ее лицу и заливавший глаза.

— А когда вы сможете добыть последние два диска? Самое раннее когда? — осведомился голос.

Фалькон, написав что-то на листочке, подчеркнул первый, еще не заданный ею вопрос.

— В десять часов, — сказала Консуэло. — Где же мы встретимся?

— Не разъединяйтесь.

Молчание длилось, казалось, целую вечность. Ответа все не было. Жизнь висела на волоске. Консуэло представляла себя зародышем в материнской утробе, не имеющим понятия о времени и ждущим своего рождения на свет без осознания того, что его ждет.

— Когда у вас в руках будут первые двадцать пять дисков, — сказал голос, — отправляйтесь из Севильи на север по дороге на Мериду. Там, где от нее отходит ветка в сторону Сьерра-де-Арасены и Португалии, будет бензозаправочная станция. Там дождитесь дальнейших инструкций.


Парковка была пуста. Управление полиции безмолвствовало, погруженное во мрак. От дорожного покрытия все еще исходил дневной жар, когда Фалькон с черного хода проник в здание. Быстро вбежав по лестнице в свой кабинет, он включил все компьютеры, взял ключ от комнаты для вещдоков и опять спустился вниз. Забрав все диски в отдел убийств, он стал делать копии, по пять штук за раз, на всех компьютерах.

Решив, что разницы между копией и оригиналом каждого из дисков Донцов не усмотрит, он принялся жадно искать черный фломастер. Время, так невыносимо томительно тянувшееся в ресторане с Консуэло, теперь неслось вскачь с немыслимой, оголтелой скоростью. Наконец фломастер был найден в столе у секретаря Эльвиры, и Фалькон помчался с ним обратно, в отдел убийств. В спешке он чуть было не растянулся на лестнице, после чего заставил себя успокоиться и двигаться чуть помедленнее — не хватало еще уборщикам утром найти его на площадке с проломленной головой!

Через тридцать пять минут у него были готовы четыре комплекта. Почему не придумают что-нибудь для ускорения этого процесса? Пот лил с него градом. Потом наступила минута, когда ему оставалось только ждать. Мысленно он клял все эти бездумные железяки — компьютеры. Нетерпеливо вцепившись в ручки кресла, он торопил время и сам удивлялся тому, что с ним происходит. Совсем недавно он спокойненько пил пиво на площади возле Санта-Мария-Ла-Бланка, и вдруг он срывается с места, пуская псу под хвост все свои принципы, все, чему он служил и что защищал, и при этом никто его не неволит, не приставляет пистолета к виску, не грозит ножом, рядом с собой он не видит маньяка с взрывным устройством на поясе… И все же рядом витает угроза, и ад, кажется, вот-вот разверзнется перед ним. Зазвонил его мобильник.

— Где же ты? — спросила Консуэло.

— Сейчас-сейчас!

Последние копии. Он перевел дух. Фломастером аккуратно проставил номера, спустился вниз в комнату для вещдоков, поместил оригиналы дисков обратно в сейф, запер его. Сунул в карман ключ от хранилища вещдоков. Бегом помчался на парковку, плюхнулся в машину и мокрыми от пота руками ухватился за руль. Руки скользили на рычагах. Он включил кондиционер. Грудь овеяло прохладой. Он вернулся в город и встал возле ресторана. Консуэло, рванув дверцу, поспешно села в машину. Он тронулся.

— Что? — спросил он, заметив ее вопрошающий взгляд.

— Чем ты занимался? — спросила она. — Ты же весь мокрый!

— Там, на заднем сиденье, есть рубашка, — сказал он. — Ревник. Второй голос. Что они велели нам делать?

— Они позвонили со своим планом, — отвечала Консуэло. — К счастью, он совпал с нашим. Они пожелали, чтобы передача дисков Донцову состоялась пораньше. Я сказала, что мы так и сделаем. Это им понравилось. Они уже едут.

Фалькон вел машину вдоль набережной, мимо сооружений бывшей «Экспо-92» на острове Картуха.

— И они понимают, что нам велено ехать на автозаправку исключительно для того, чтобы Донцов мог убедиться, что мы не привели за собой хвост.

— Человек от Ревника сказал мне, что на них работают два бывших агента КГБ, — сказала Консуэло. — Четыре года назад у них был распущен так называемый СОБР, элитное подразделение быстрого реагирования, и высококлассные, отлично тренированные бойцы вдруг оказались не у дел на маленькой пенсии. Трех из них подрядил работать на себя Ревник.

— Выходит, разговор у вас был обстоятельный.

— Узнав, что ты уехал за дисками, он стал гораздо откровеннее и разговорился, — сказала Консуэло. — Я многое узнала от него о русской мафии. Знаешь, они мало чем отличаются от наших севильцев. Тоже стараются расставлять на ключевые должности хороших знакомых и действовать через них, и система работает.

— Ну, мэрия до убийств еще не докатилась.

— Но многие члены городского совета Марбельи арестованы за коррупцию.

— А что-нибудь практическое тебе сказал этот человек? Например, каким образом они собираются следить за нами?

— Он сказал, что у них есть подслушивающее устройство. Зная номер моего мобильника, они могут поймать мой сигнал, подключиться и слушать, — сказала Консуэло. — Какое неуважение к служителям закона и правопорядка, верно?

Фалькон ничего не ответил.

Она сжала его локоть. Фалькон свернул налево, по похожему на арфу мосту Калатравы[16] переправился на другой берег и, удалившись от городских огней и миновав олимпийский стадион, нырнул в темноту.

Дорога была почти пустынной. Редко когда попадался одинокий грузовик. Новый объезд возле Лас-Паханосас тоже был ровным и пустынным, лишь огоньки дорожной разметки — приятный знак человеческого неравнодушия. Консуэло сидела скрестив щиколотки и все время теребила кольца. Голова ее была откинута на подлокотник, в открытых глазах отражались дорожные огни. Время от времени она испускала глубокий прерывистый вздох.

— Я слышу твои мысли, — сказал Фалькон.

— В бизнес-переговорах обычно одно дело слова и выставляемые требования, а другое — подтекст, — сказала Консуэло.

— Тебя беспокоит, почему этот зверский Донцов спустя полчаса вдруг превратился в здравомыслящего и вполне вменяемого человека? — спросил Фалькон.

— Почему ему вдруг стало так важно получить диски на семь или восемь часов раньше, чем он требовал первоначально? Почему они вполовину уменьшили выкуп, запросив теперь лишь четыре миллиона? С чего бы это внезапное проявление слабости?

— Возможно, Донцов больше нуждается в деньгах, чем мы думали, — сказал Фалькон. — Человек от Ревника тоже высказал нечто подобное.

— И сумма эта теперь гораздо ближе к той, которую я могу заплатить. Вот почему я и думаю: с какой бы стати Донцову так ослаблять давление на меня?

— Мне это вовсе не кажется ослаблением давления. Наоборот, он натягивает вожжи. Заставляет нас поторопиться. Дает меньше времени на размышление.

— Как по-твоему, когда я сказала ему, что другая группировка утверждает, будто Дарио находится у них, он заподозрил нас в сговоре с теми, с кем мы и действительно вступили в сговор?

— Вот он и заставляет нас шевелиться, — сказал Фалькон. — И тем самым убеждается, что мы все еще верим ему и не попались на удочку другой, блефующей, стороне.

Они прибыли на автозаправку, где им предстояло подождать. Фалькон заправился и, налив две чашечки черного кофе из автомата, отнес их в машину.

Они припарковались перед входом в hostal[17] по соседству. Фалькон сменил рубашку. Глядя во мрак, они молча тянули кофе.

— Если все окончится благополучно, ноги моей в Коста-дель-Соль больше не будет. В жизни сюда не приеду, — сказала Консуэло.

— Последние сорок лет в Коста-дель-Соль все как было, так и есть — ничего не изменилось. Зачем же так менять свои привычки?

— Затем, что только сейчас я ясно поняла, как действуют эти люди. Ведь каждый жилой комплекс, каждый строящийся район, каждое поле для гольфа, каждый пляж, каждый парк аттракционов или казино — все, что служит развлечению туристов, выстроено на доходы с человеческого горя и слез. Сотни тысяч девушек гонят работать в бордели и ночные клубы. Сотни тысяч губят себя, втыкая в тело иголки. Сотни тысяч безмозглых, опустившихся наркоманов нюхают белый порошок, чтобы потом ночь напролет танцевать до упаду или трахаться! И это не считая эмигрантов, трупы которых выбрасывает волна на этом благословенном побережье! Нет, хватит, наелась досыта!

Каждое свое слово она подчеркивала, яростно вдавливая пятку в днище машины. Фалькон протянул к ней руку, чтобы успокоить, и в это мгновение зазвонил мобильник. Она молниеносным движением сняла его с приборной доски. Послышалось верещанье поступившего сообщения. Подручный Донцова слал текст.

— Они велят ехать к северу, на Мериду.

Взвизгнув шинами, Фалькон сделал резкий разворот от гостиницы и по пышущей жаром дороге свернул налево.

— Как ты думаешь, наши друзья получили это сообщение? — спросила Консуэло, бросив обеспокоенный взгляд в бесстрастное лицо Фалькона.

— В технике я не силен, — сказал он, заглушая ужасную тревогу от безумства, которое они совершали. — Нам остается верить, что они свою работу знают.

После десяти километров пути им было приказано съехать с шоссе, и под диктовку многочисленных эсэмэсок, приходивших на мобильник, они стали кружить по разбитым, в пятнах свежеположенного асфальта дорогам, мимо деревенек по обеим сторонам, освещенных одиночными уличными фонарями, забирая в горы, в непроглядную темноту, среди запаха прохладных сосен, альпийских роз и горячей сухой земли, веющего в полуоткрытые окна машины. Консуэло ерзала на сиденье, глядя то в переднее, то в боковое стекло, проверяя в зеркальце, не видно ли чего сзади.

— Если бы люди Ревника следовали за нами так, чтобы мы могли их видеть, то их увидели бы и люди Донцова, — сказал Фалькон. — Так что успокойся и гляди вперед.

— Где мы, черт возьми, едем?

Машина громыхала по дороге. Показался знак: Кастильбланко-де-Лос-Арройос. Поворот налево. И снова тьма.

— Сколько времени мы уже едем? — спросила она.

— Сорок минут.

Она положила руку ему на плечо.

— Там нет никого. За нами никого нет и быть не может в такой тьме. Да они бы увидели фары еще издали, за много километров, — сказала она, чувствуя, что храбрость изменяет ей. — Нам придется сколько можно потянуть время.

— Им еще и с дисками надо будет разобраться, — сказал Фалькон.

Зазвонил мобильник, на этот раз это был простой телефонный звонок. Человек от Донцова.

— Слева вы увидите указатель на Эмбальсе-де-ла-Кала. Поезжайте туда и сообщите, когда доберетесь.

Четыре минуты.

— Прибыли.

— Теперь второй поворот направо.

Они съехали с бетонного покрытия на грунтовую дорогу.

— Там будет надпись, сделанная от руки: Гран-ха-де-лас-Онсе-Игерас. Сверните туда.

Следуя указателям, они поехали по травяным зарослям между низких и раскидистых каменных дубов. Преодолев так несколько километров, въехали в открытые ворота, ведущие к одноэтажному дому. Передние фары скользнули по выбеленным стенам, приоткрытым ставням и зарешеченным окнам, по облупленной, выкрашенной красной краской двери.

— Поставьте машину в сарай, — сказал голос. — Оставьте ключи в зажигании. Выходите, подняв руки. Диски — на голову. Встаньте возле гаража и раздвиньте ноги.

В сарае они увидели ржавую землечерпалку желтого цвета. До Консуэло долетало тепло включенного двигателя.

Оба, она и Хавьер, встали в нескольких метрах сзади машины, держа руки на голове. Двое мужчин в бейсболках, плохо различимые в лучах их фонариков, приблизились к машине. Лица их прикрывали платки. Один вошел в гараж, другой, тщательно ощупав Фалькона, нацепил ему на глаза повязку. Фалькон услышал, как хлопнула дверца багажника — открылась, а через несколько секунд вновь закрылась. Второй мужчина вышел из гаража, запер двери. Первый подошел к Консуэло сзади, присел на корточки. Надо было бы ей надеть брюки. Взяв фонарик в рот, он принялся ощупывать ее, начав с лодыжек.

— Вы же видите, что там я ничего не прячу, — сказала она.

Ответа не последовало. Руки полезли к ней под юбку. Она скрипнула зубами, когда его пальцы проникли ей между ног, огладили ей бедра и ягодицы и опять поползли вниз. Он щупал ее пониже спины, тискал груди, живот, урча, утыкаясь ей в плечо. Потом и ей нацепил повязку.

— Идем, — сказал он, потянув ее за руку.

Другой мужчина занимался Фальконом. Они направились к низкому деревянному дому, и пришлось пригнуться, когда их втолкнули в низкую дверь.

— Сядьте.

Их пихнули в кресла. Говорил с ними лишь кубинец — тот самый, чей голос они слышали по телефону. Коробка с дисками лежала теперь на коленях у Фалькона. Повязка на глазах ему не понравилась — к такому он был не готов.

— Не представляю, как я узнаю сына с этой штукой на глазах, — сказала Консуэло. — Сейчас я сниму ее.

— Подождите! — вскричал кубинец.

— Осторожно, Консуэло, — сказал Фалькон.

— Не ощупывать же мне его! — добавила она, сдергивая повязку.

Фалькон тоже снял повязку. Мужчины в комнате, не зная, за кого из них приниматься, на секунду растерялись. Двое русских уже успели прикрыть лица платками, двое других были в масках с прорезями для глаз и рта. Один из них шагнул к Консуэло, в руке у него был пистолет, который он и приставил к ее лбу. Рука его подрагивала, но не от страха, а скорее от ярости. Держа палец на крючке, он снял пистолет с предохранителя. Консуэло часто заморгала, шея ее напряглась, и она втянула ее в плечи, когда дуло пистолета коснулось ее кожи. Кубинец что-то сказал по-русски. Последовал сердитый обмен репликами, и русский отступил.

— Если вы хотите остаться в живых и увидеться с сыном, вы должны слушаться и делать так, как вам велят, — сказал кубинец. — Эти люди ни в грош не ставят вашу жизнь, убить вас им будет не труднее, чем выкурить сигарету.

Теперь кубинец стоял перед ними. Он был единственный в этой комнате, чей вид не внушал страха и не вызывал опасений. Над платком на лице у него были очки.

— Ничего не делайте по собственной инициативе. Если я говорю вам что-то сделать, двигайтесь медленно. И самое главное — сохраняйте спокойствие.

Четверо русских, маячивших за его спиной, были крепкими и коренастыми, и Фалькон, едва взглянув на них, понял, что даже самый сильный из его ударов не причинит им никакого вреда. По виду настоящие трудяги, поднаторевшие в физической работе. Такие мускулы даются не тренировками в спортзалах, хотя двое из них и были одеты в тренировочные костюмы, без сорочек, прямо на голое тело, и из-под приспущенных на груди молний у них выбивались пучки волос. Мускулы вроде тех, что демонстрировали они, обычно наращиваются десятилетиями жестоких драк, когда бьешь не только ты, но бьют и тебя. На толстых запястьях у них красовались массивные золотые часы, руки были испещрены татуировками.

— Сеньор Донцов нам покажется? — спросил Фалькон.

— Прибудет в свое время, — отвечал кубинец. — Но прежде, как вы легко можете догадаться, мы должны взглянуть на диски.

— Первым делом я желаю встречи с сыном.

— Сына вы увидите, как только мы убедимся, что диски эти подлинные, — заверил ее кубинец. — Осторожность в данном случае мне кажется извинительной.

Взяв один из четырех стульев с плетеными сиденьями, кубинец сел за стол и раскрыл ноутбук. Фалькон передал ему диски. За спиной кубинца находилась комната с запертой дверью, а подальше, за спинами четырех русских, которые теперь дымили сигаретами, виднелась еще одна. Электричества не было. Помещение освещали газовые и керосиновые лампы, отбрасывавшие ярко-белые и маслянисто-желтые пятна света на деревянный потолок. Пол тоже был пятнистый — темные и светлые грубые керамические плитки кое-где поросли плесенью. Толстые стены, судя по всему, уже много лет не знали побелки. Они облупились, и штукатурка сыпалась на пол.

Кубинец между тем приступил к работе. Проглядывая двадцать пять дисков, он время от времени помечал что-то в блокноте. Звук он приглушил, поэтому записанных стонов и пыхтенья слышно не было. Он прокручивал запись, проигрывал и опять прокручивал.

— Ну и что теперь? — спросил Фалькон, чутко подмечавший каждую деталь, в том числе что русские держались поодаль, словно сторонились пленников. Дистанцию он определить не мог, зная только, что расстояние это его нервирует и смущает.

— Терпение, инспектор, — сказал кубинец. — Когда придет время, вы все узнаете.

— Моего сына здесь нет, ведь правда же? — почти в истерике вскричала Консуэло. — Я чувствую, что держат его в другом месте! Где он? Что вы с ним сделали?

— Материнское чутье изменяет вам. Он здесь, — сказал кубинец, глядя в дальнюю комнату на стоявших там теперь русских. — Ему пришлось вкатить успокоительного. Сделать укольчик. Таких мальчишек, как он, иначе не угомонишь.

— В таком случае дайте мне взглянуть на него. Вы же получили что хотели. И хотя просмотр дисков еще не окончен, вы знаете, что мы передали вам все обещанное.

— Я делаю все по инструкции, — сказал кубинец. — Если я начну своевольничать и нарушать приказ, это окончится плохо.

— Я должна увидеть его! — С этими словами Консуэло встала и направилась к двери.

Русские побросали свои сигареты. Тот, кто находился ближе к двери, выхватил из-за пояса пистолет. Двое других мгновенно окружили ее и взяли в тиски. Она била их кулаками, лягалась, но они словно не чувствовали ударов — даже не жмурились и никак не выражали своей досады или раздражения. Кубинец сказал им что-то по-русски. Они подняли ее и, протащив через всю комнату, бросили в кресло. Когда ее несли, она, отбиваясь, молотила ногами, и один уже занес над ней руку для удара, но кубинец опять сказал что-то по-русски.

— Я просил их быть с вами поаккуратнее, — пояснил он, уже по-испански. — Если бы он вас ударил, вы бы, думаю, и через неделю не очухались, или же он вообще свихнул бы вам шею. Эти люди не очень-то умеют рассчитывать свою силу.

— Не нравится мне это, — сказала Консуэло, и в глазах ее впервые показался страх — не за себя и собственную шкуру. — Очень и очень не нравится!

— А все потому, что вы пытаетесь сопротивляться, — сказал кубинец. — Я понимаю, как это трудно, но постарайтесь расслабиться.

— Тогда объясните нам предусмотренный порядок, — сказал Фалькон. — Она успокоится, если вы расскажете, что с нами будет дальше.

— Я проверю диски. Сейчас проверено уже больше половины, — отвечал кубинец. — Если все будет в порядке, то я позвоню, и сеньор Донцов приедет, чтобы их забрать. Именно тогда вы и увидите вашего сына, перед тем как сеньор Донцов заберет его с собой. Мальчик останется с ним до тех пор, пока не будет выполнена остальная часть договоренности. Вас это устраивает?

Фалькон и Консуэло переглянулись. Ей даже не пришлось мотнуть головой — и без того было ясно, что устроить это их не может. Никоим образом. Кубинец глядел куда-то поверх экрана. Он знал, что предстоит. Он уже бывал в подобных ситуациях и знал, что лучше всего человек умеет распознавать приближение своей кончины. Он знал, как в гражданских войнах происходят убийства, знал, как убивают соседей, близких знакомых, людей, с которыми вместе рос, с чьими семьями дружишь с самого детства. Обычно людей сгоняют, как стадо, в загон и держат там, чтобы убить в них все человеческое, а тогда уже они, как овцы, только и годятся что на убой! Кубинец знал, что обо всем начинает догадываться и Фалькон, глядевший сейчас на русских в попытке понять их и что они собираются делать. Теперь Фалькон понял, что означала эта их отчужденность, желание держаться в отдалении, они старались сохранять дистанцию, чтобы не почувствовать людей в своих будущих жертвах и чтобы не зародить в тех предчувствия грядущей гибели — скотина ведь не предчувствует приближения ножа.

— Зачем вы это делаете? — спросил Фалькон.

— Что именно?

— Не заставляйте меня это произносить.

— Успокойтесь, инспектор. Все будет хорошо, — сказал кубинец. Сказал лениво, словно из гамака.

Потом он позвонил по мобильнику, поговорил по-русски.

— Вы знали Марису Морено? — спросил Фалькон.

Кубинец пожал плечами. Захлопнул крышку мобильника и, кивнув русским, принялся укладывать в коробку диски и закрывать ноутбук. Тяжелый день был — работа в офисе, а под конец еще и это малоприятное дело.

— Ну а деньги? — спросил Фалькон. — Разве деньги вам не нужны?

— Получить их сейчас слишком сложно, — отвечал кубинец.

— А недостающие диски, те, что зашифрованы? — спросил Фалькон, когда к нему уже подошли.

— У нас нет возможности взломать код, — сказал кубинец.

Двое русских, по одному слева и справа, повели Фалькона в темноту. Консуэло ринулась к двери, за которой находился накачанный успокоительным Дарио. Один из русских, обхватив ее за талию и оторвав от земли, стиснул, прижав к себе. Другой удерживал ее брыкающиеся ноги. Вдвоем они и ее выволокли наружу.

Они прошли за дом. Дорогу осветили фонарики. Луны на небе видно не было. Темнота была такой ощутимо густой, что Фалькон удивлялся самой своей способности двигаться, делать неровные спотыкающиеся шаги. Ветерок веял сыростью — где-то рядом чувствовалась вода, поблизости обозначилось озеро. Луч фонарика уперся вниз, а потом внезапно скользнул по двум кучам свежевырытой земли, за которыми начинались густые травы Фалькону даже не верилось, что все это происходит с ним… с ними. Как он с его опытом мог допустить подобное безумие?

Яма была глубокой. Та землечерпалка в сарае. При полной нелепости происходящего все наконец совпало. Но что поделаешь теперь, если проявил такую вопиющую непредусмотрительность! Его поставили у дальнего края ямы, затем повернули спиной к озеру и лицом к приземистой деревянной хижине. Другие два русских приволокли Консуэло, тихую, несопротивлявшуюся. Они помогли ей встать рядом с ним. Фалькон ухватил ее руку, переплетя ее пальцы со своими, поцеловал ладонь.

— Прости, Консуэло, — смиренно сказал он.

— Это я должна просить у тебя прощения, — отвечала она. — Я первая попалась на эту удочку.

— Не могу поверить, что дал себя так одурачить.

— Так и не повидала я Дарио, — слабым голосом с горечью сказала она. — Что теперь с ним будет? Что они сделали с моим бедненьким сыночком?

Он неуклюже поцеловал ее, на секунду приник к ней всем телом, она тоже прижалась к нему. Русский разнял их, толкнув на колени у самого края ямы. Но они продолжали держаться за руки, и пальцы их оставались сцепленными. Двое русских, что притащили к яме Консуэло, уже возвратились в дом. Оставшийся фонарик был брошен на землю и теперь освещал яму, ее темное и сырое от близости озера нутро. Щелкнули предохранители. На головы их легли, придавив их, тяжелые руки. Они сильно, до боли, до хруста в костях сжали пальцы друг друга. Прокричал филин. В ответ негромко хохотнула его самка. Неужели это последнее, что они услышат перед кончиной?

Нет, раздался еще и другой звук.

22

Гранха-де-лас-Онсе-Игерас, вторник, 19 сентября 2006 года, 4.47

Выстрелы, два глухих одновременных раската. Сперва Консуэло, затем Фалькон упали вперед — в положении их на самом краю ямы трудно было не потерять равновесия. Но пытаясь удержаться, они лишь на секунду опередили в своем падении русских, рухнувших как подкошенные, как две мясные туши. Стукнувшись коленями о спины недавних жертв, они столкнули их в яму. Луч фонарика все еще освещал ее темную глубину и делал видимыми черные разверстые раны в затылках обоих русских, упавших вниз лицом в вырытую могилу. Консуэло зажало между ног русского, и она в панике пыталась высвободиться, тихонько поскуливая. В яму спрыгнул, приземлившись на согнутые ноги, какой-то мужчина. В луче фонарика можно было различить камуфляж и темную краску на его лице. Он потянул за ноги неподвижные трупы палачей, так, чтобы Фалькон и Консуэло смогли выбраться из-под них. Мужчина приложил руку к шеям обоих русских, слушая, нет ли пульса.

— Сколько их в доме? — спросил он по-испански с сильным акцентом.

— Двое русских и кубинец, — ответил Фалькон.

— Оставайтесь здесь… в яме, — бросил тот, выкарабкиваясь наверх.

Мимо торопливо пробежали еще люди. Точно подсчитать их количество в темноте было трудно. Один из пробегавших ногой спихнул фонарик в яму. Фалькон молча притянул к себе Консуэло. Прислонив спину к земляной стене, она съежилась между его ног. Земля пахла густо и сладко, как шоколад, как сама жизнь. Они ничего не слышали. Они ждали. Звезды лили свой древний неверный свет. Озерная сырость наполняла яму обещанием долгих счастливых дней. Он поцеловал ее руку, грязную, пахнущую духами. Костяшки ее пальцев шевельнулись под его губами.

Послышался громкий взрыв. Консуэло вздрогнула и спрятала голову в коленях. Приглушенные звуки выстрелов. Тишина. А после заработал мотор землечерпалки в сарае. Ее выводили наружу. Ночь прорезали лучи фар, двигавшиеся от дома. Землечерпалка, фыркая, двигалась вперед. На минуту-две тарахтенье прекратилось, потом движение продолжилось. Фалькон привстал. Показался силуэт мужчины, шедшего впереди землечерпалки.

— Теперь не опасно, — сказал голос.

Вниз протянулась рука. Фалькон приподнял к ней Консуэло, и ее вытащили из ямы. В то же мгновение она бросилась к дому. Рука опять опустилась в яму. С ее помощью Фалькон вскарабкался вверх и вылез. И шарахнулся от работавшей рядом землечерпалки. В двадцати метрах от ямы Консуэло упала наземь. Ковш землечерпалки накренился, и в яму поверх трупов двух русских упали еще два тела. Неловко поднявшись на ноги, Консуэло опять побежала. Мужчина что-то крикнул по-русски. Из-за дома вышли двое, поймали Консуэло и удерживали ее. Она отбивалась, но, по-видимому, сил у нее оставалось немного.

Мужчина повернулся к Фалькону. Краска на лице при резком свете фар землечерпалки придавала ему какой-то призрачный вид.

— Мальчик там… комната, как войдешь, справа, но…

— Они сказали, что сделали ему укол успокоительного.

— Он не дышит. На лице подушка. Часа два прошло, — сказал мужчина. — Сначала вы посмотрите. Ей видеть — нехорошо.

— Они его убили?

— Вы знали мальчика? — проговорил мужчина, кивнув.

— Его задушили подушкой? — опять задал вопрос Фалькон. Он был совершенно ошеломлен.

— Несколько часов назад. До вашего приезда. Вы бы ничем не помогли.

— Почему они так сделали? — воскликнул Фалькон. Привыкший к бредовым преступлениям инспектор полиции, чьей работой было вносить ясность и логику в нелогичное по своей природе, сейчас испытывал потрясение — у них не было причины так поступать!

— Эти люди думают иначе, — сказал мужчина. — А сейчас идите. Ей тяжело.

Консуэло цепко держали двое, и она испускала беспомощные крики. Она не билась, не сопротивлялась, все ее силы уходили на эти пронзительные крики раненого зверя. Он подбежал к ней. Ее положили на землю. Едва завидев Фалькона, она замолчала, словно ей перехватило горло.

— Что случилось? — слабым голосом спросила она. — Что они сделали?

— Сначала я пойду посмотрю, — сказал Фалькон. — Это займет минуты две, а тогда уже входи ты. Хорошо?

Она поглядела на него так, словно это был доктор, только что сообщивший ей о ее смертельной болезни, но хорошо хоть, что она временно замолчала.

— Скажи мне, — сказала она. От волнения она не могла точно выразить мысль.

— Я сперва хочу сам взглянуть, — повторил он, гладя ее щеку. — Потом тебя позову. Две минуты — не больше. Можешь считать секунды.

Не разбирая дороги, он заспешил к дому, пригнувшись, нырнул в низкую входную дверь. В левой комнате на столе по-прежнему стоял компьютер и лежали диски, пол был усеян обломками стульев — их разметало взрывом гранаты в углу. Через дверь он различил фигуру кубинца. Тот был раздет и привязан к стулу — руки заведены за спинку стула, щиколотки приторочены к его ножкам. Широко разбросанные в стороны ноги, обнаженные гениталии и дикий, животный страх в глазах.

— Это не для вас, — послышалось справа от него. Сказано это было с сильным акцентом. — Сюда пройдите.

Он прошел к указанной двери, стирая с лица заливавший глаза пот и пытаясь успокоиться, обрести стороннее хладнокровие профессионала. Нет, невозможно. Дверь оказалась приоткрытой. Коренастый русский с раскрашенным лицом и автоматическим пистолетом с цилиндриком глушителя кивнул ему. Он заставил себя войти, чувствуя, как горло сжимает невыносимая боль. А ведь еще минуту назад он с таким радостным облегчением вдыхал в себя запах сырой земли! Едва переступив порог, он вдруг вспомнил, как в саду играл в футбол с Дарио, и это промелькнувшее в мозгу видение заставило его усомниться, сумеет ли он справиться с собой, увидев то, что ему предстояло увидеть.

Комнату освещала керосиновая лампа. Желтый свет ее казался тусклым, жидким. К стене была придвинута единственная в комнате железная кровать. Окна прикрывали ставни с металлической запертой щеколдой. Дарио лежал вверх лицом, все еще придавленным подушкой; грудь мальчика была обнажена, правая рука вытянута вдоль тела, левая — под прямым углом согнута в локте. Сжатый кулак тянется к виску. Ноги прикрыты простыней, они скрючены, ступни вылезли наружу, правая забинтована, и на простыне темное пятно от просочившейся сквозь бинты крови.

«Худенький какой, кожа да кости, — думал Фалькон, заставляя себя приблизиться. — Неудивительно, такой непоседа».

Взяв его руку, он пощупал, нет ли пульса, хотя мертвеца умел распознать с первого взгляда. Он распрямил ноги мальчика, положил вдоль тела обе его руки и, поправляя простыню, вдруг заметил на теле большой грубый шрам, словно после плохо выполненной операции по удалению аппендикса. Он посмотрел под мышкой, ища «клубничку», о которой говорила Консуэло, но тусклый свет не давал возможности проверить родинку. И только после этого он решился заглянуть под подушку, сдвигая ее медленно, словно из страха увидеть там что-то, чего не желал бы видеть. Обращенное к нему широкоскулое, с посиневшими губами лицо не было лицом Дарио.

— Принесите фонарик, — попросил он.

Вошел здоровенный русский. Фалькон указал на его пояс, и тот передал ему фонарик. Фалькон посветил фонариком в лицо мальчику. По-прежнему это был не Дарио.

— Что? — спросил русский.

— Это не тот мальчик.

— Не понимаю.

Выйдя, Фалькон опять очутился в кромешной тьме. Сейчас его обуревал гнев — сумасшедший, безудержный. Он окликнул Консуэло, и ее отпустили и помогли подняться на ноги. Не разбирая дороги, она, спотыкаясь, проковыляла к нему.

— Это не Дарио, — сказал он. — Дарио жив.

— Кто же это? — спросила она в полном смятении.

— Какой-то убитый мальчик, — сказал Фалькон. — Неизвестный убитый мальчик.

Они нырнули под притолоку двери и очутились в той самой комнате. Входя, Фалькон прикрыл дверь, и она сильно хлопнула, закрываясь. Консуэло встала на колени перед кроватью и, взяв руку мальчика в свои, покачали головой. Заливаясь слезами, она вглядывалась в мертвое лицо.

Фалькон снял бинты с раненой ноги мальчика.

— Они этому бедняге палец отрезали, — сказал он, чувствуя, как в нем закипает ярость.

Сидя на полу, отвернувшись от кровати, Консуэло теперь рыдала. Душераздирающие рыдания, шедшие из самой глубины ее существа, сотрясали тело Консуэло с такой силой, что казалось, вот-вот оторвут ее от глиняного пола. Прошло несколько минут, пока она смогла совладать с собой.

— Я что-то не могу ничего понять, — сказала она. — Тебе придется объяснить это мне.

— У них и не было Дарио, — ответил Фалькон. — Никогда не было. Вся эта игра была задумана, чтобы получить желаемое.

— Но и у Ревника Дарио нет. Мы это знаем. Он в этом признался.

— Потому-то Донцов и позвонил вторично, — сказал Фалькон. — Ты была права. Он заволновался. Узнав, что Ревник утверждает, будто Дарио находится у него, он рассвирепел, почему и отрубил палец мальчику. Затем он успокоился и возник опять со своим предложением — на случай, если ты блефуешь. Он же ничего не терял, делая вид, что Дарио находится у него, и слова его возымели действие. Машинка завертелась, он давил на всех и всех подчинял себе. К тому же не исключено, что в группе Ревника у него до сих пор сохранился сообщник.

— Но кто же выкрал Дарио? — воскликнула Консуэло.

— Не знаю.

Из комнаты рядом донесся сдавленный крик.

— Увези меня из этого места, — сказала Консуэло. — От этого кошмара.

Они вышли в большую комнату. Испаноговорящий вернулся туда.

— Что-то не так? — спросил он.

— Этот мальчик — не ее сын, — ответил Фалькон. — Мы его не знаем.

— Так не должно было быть, — сказал мужчина, покосившись на дверь.

— Своего сына-то я знаю, — сказала Консуэло.

— Оставайтесь здесь. Не двигайтесь.

Испаноговорящий прошел в комнату, где допрашивали кубинца, все еще привязанного к стулу, но лежащего теперь вместе со стулом на полу лицом вниз и с окровавленной тряпкой во рту. Дверь закрылась. Оттуда донеслись вопросы по-русски. Сдавленные крики боли. Затем невнятный, еле различимый шепот. Дверь отворилась.

— Он говорит, что мальчика у них никогда и не было, — сказал испаноговорящий. — Не знаю, верить ли. Так или иначе, мы это выясним. Можете идти. Только минуточку.

Он сунул руку в карман камуфляжных штанов и достал оттуда два диска в пакетиках.

— Выглядят точь-в-точь как зашифрованные диски № 26 и 27, но информация в них несколько отличается. Замените ими оригиналы. Пароль и программное обеспечение понадобятся те же, что и для тех, которые находятся у вас в полиции. Оригиналы доставите нам. А теперь вы идите. Она останется.

— Что?

— Останется как залог. Мальчика-то теперь мы не имеем.

— Нет, — возразил Фалькон. — Ее я здесь одну не оставлю. Если остается она, остаюсь и я. И дисков вы не получите.

— Подождите.

— И никакого залога вам не требуется, — сказал Фалькон. — Вы знаете, где нас найти.

Русский вышел через входную дверь. Прошло три минуты. Истязание кубинца продолжалось. Консуэло пришлось затыкать руками уши. Входная дверь распахнулась. Русский кивком велел им выходить.

— Сеньор Ревник согласен — так нам даже проще.

Он повел их к машине. Вдали все еще работала землечерпалка. Консуэло села в машину рядом с местом водителя. Русский, вытащив фонарик, поднырнул под багажник и вылез оттуда с черненькой коробочкой в руке.

— Чуть не забыл, — сказал он. — Прибор слежения.

— Вы, однако, не спешили, — заметил Фалькон.

— Последние три километра нам пришлось проделать пешком, — возразил мужчина. — Но рассчитали мы все очень четко и поспели вовремя, разве не так? Не слишком рано, чтобы зря не волноваться, и не слишком поздно, чтобы вас не…

Фразы он не докончил и, сказав adios,[18] пошел в сторону дома. Фалькон опустился на сиденье рядом с Консуэло в ярко освещенном салоне машины. По просеке они выехали на грунтовую дорогу, миновали стоявшую в высокой траве машину, чьи передние фары были заклеены черным скотчем так, чтобы оставались только щели. Прыгая по неровностям, добрались до шоссе. Фалькон вел машину, низко склонившись к рулю. В Кастильбланко-де-Лос-Арройос он достал свой служебный мобильник и стал набирать номер.

— Обращаться в полицию поздновато, — сказала Консуэло.

— Не могу винить тебя, если ты упускаешь из виду, что в качестве полиции должен был выступить я, — сказал Фалькон, все еще кипя возмущением. — Я и сам почти забыл об этом.

— Кому ты звонишь?

— Начальнику шифровального отдела. Он должен возможно скорее взломать эти два последних диска.

— Оставь это, Хавьер. Сейчас шесть утра. Тебе придется долго и нудно объяснять труднообъяснимые вещи человеку, еще не успевшему толком проснуться. Уверяю тебя, что ничего хорошего из этого не выйдет. Успеешь устроить все, когда прибудешь на службу.

— Ну а Ревник? Не боишься, что он взбесится?

— Плевать. Едем поскорее, и все. Ревнику следует научиться терпению. Да и ты сможешь как-нибудь потянуть с ним. Диски в полиции, так что ты на коне, — сказала она. — Понимаю, что после всего этого ужаса у тебя руки чешутся что-то предпринять, но мой тебе совет никому не звонить, потому что это может иметь самые далеко идущие последствия.

И вновь они в машине, мчатся во тьме. После страшного напряжения всех сил — непреодолимая усталость. Фалькон одной рукой вел машину, другой обнимал Консуэло, прильнувшую к его груди. Время от времени он переключал скорости. Прервали тишину они не сразу.

— Я знаю, что ты сердишься, — сказала она.

— На себя самого.

— Мне кажется, что я подставила тебя под удар.

— Никакого удара я не ощущаю, — ответил Фалькон, подумав что на самом деле удар этот очевиден.

— Понимаю, чего тебе стоило вот так уехать, бросив погибшего мальчика, — сказала она. — Понимаю, потому что и мне это было нелегко. Они похоронят его в общей яме, вместе с этими мерзавцами. Зароют в землю, как птичку, которую угораздило разбиться об оконное стекло. А его мать так и не узнает, где он и что с ним.

— Я подумаю обо всем этом засветло, — сказал он. — Чтобы разобраться в том, что произошло, нужен свет. А еще нужно зеркало.

— Я хочу поехать к тебе, — сказала она. — Не могу провести эту ночь одна. Даже час-другой — и то не могу.

Он крепко прижал ее к груди. Но остановиться и перестать перебирать в памяти сумбурные и безобразные воспоминания о произошедшем он не мог. Где он ошибся, с какого момента все пошло не так? Едва он начал разрабатывать линию Марисы Морено, как русские взяли его в оборот, засыпав звонками с угрозами. Затем они принялись за Консуэло, что только подтверждает, что настоящая их цель он. Но он делал именно то, против чего так предостерегал его Марк Флауэрс: связывал воедино кусочки непроверенной информации, неподтвержденные факты, подгоняя общую картину под ту, что сложилась у него в голове. Нет, надо вспомнить каждый из звонков, его время и все, что ему предшествовало, и что было после, и что ему говорили каждый раз. Что в точности было ему сказано.

— Ты все думаешь, — сказала Консуэло. — Сейчас думать не годится. Не время, Хавьер, ты ведь и, сам так сказал. Дождись, когда рассветет. Тогда все может проясниться.


Он припарковался возле своего дома на улице Байлен. Небо все не светлело, хотя и было уже около семи. Они сразу поднялись наверх, разделись, встали под душ. Помогли друг другу смыть с тела вонючую грязь. В сток стекала серо-черная жижа. Консуэло вымыла голову. Он намыливал ей плечи и спину, разминая ее мускулы, возвращал ее к жизни. Они сидели на полу душевой кабины под фонтаном водяных брызг, и он обнимал ее ногами, а его руки были обвиты вокруг ее тела. Он целовал ее затылок.

Потом они молча поднялись, выключили душ, вытерлись полотенцами в темной спальне. Она отшвырнула полотенце, он уронил полотенце на пол. Он недоумевал, как после ночи, которую они пережили, он может чувствовать такое возбуждение. Она же не понимала, откуда в ней это желание, эта тяга к нему столь сильная, как будто вернулись ее двадцать лет. Но ведь и вся ночь перед этим была вне логики и недоступна разуму. Они сцепились, как борцы в схватке. Она впилась зубами в его плечо так сильно, что у него занялось дыхание. Он вдавился в нее со всей дрожью страсти, увлекая ее к кровати. Тела их липли друг к другу, повинуясь первым, еще робким, толчкам. Вцепившись ногтями в его спину, она торопила его, шпоря пятками его обнаженные ягодицы. Казалось, она не могла насытиться, желая все более и более полного соития, и это пьянило его, вынуждая убыстрять темп, пока все существо ее не охватила дрожь и она не почувствовала, как бешено, уже где-то в горле, колотится его сердце, и не приникла к нему в восторге, все ширившемся, до последних упоительных содроганий, когда она продолжала лежать под ним, вскрикивая и ударяя матрас тыльной стороной ладоней.

Потом он откатился в сторону, накрыл их обоих сбившейся простыней и опять привлек ее, трепещущую, к себе на грудь, где она и угнездилась, как спасенная птичка. Они уснули мертвым сном, как каменные изваяния древней гробницы в залитой лунным светом часовне.

23

Дом Фалькона, улица Байлен, Севилья, вторник, 19 сентября 2006 года, 12.00

Мир, проснувшись, шумел и громыхал вокруг, а они все продолжали спать. Лишь в полдень звонок мобильника Фалькона проломил щелку в панцире их полного оцепенения. Фалькон вернулся словно из комы, из странного мира фантазий, чьи диковинные образы вдруг умалились, сведясь к скучной повседневности.

— Что, поздно лег? — спросил Рамирес.

— Можно и так сказать, — отвечал Фалькон, отдуваясь и чувствуя, как неровно колотится сердце. — Что нового?

— Мне в пол-одиннадцатого позвонил Перес. Из Трес-Миль. Он туда с одним парнем из наркоотдела по следам Пуэрты отправился. Нашли его в каком-то пустом подвале и еще с воткнутым в руку шприцем. Передоз. Я велел ему тебя не беспокоить, а заняться этим самому.

Фалькон потер себе лицо, словно пытаясь втереть в себя ощущение реальности.

— Он перезвонил мне опять десять минут назад, — продолжал Рамирес, — кое-что разведав и переговорив в отделе. Помнишь Хулию Вальдес, подружку Калеки, что вчера шлепнули в его квартире? Так раньше она с Карлосом Пуэртой была. Они и работали вместе — она танцевала фламенко, он пел. В июне они расстались — она перешла к их поставщику. Поближе к источнику, так сказать.

— Значит, есть смысл говорить о самоубийстве? — спросил Фалькон, еще не вполне усвоив информацию. — Что, он так тяжело переживал разрыв?

— Очень тяжело. Покатился по наклонной дорожке, — отвечал Рамирес. — Его дружки-наркоманы говорят, что у него оставались деньги от контракта с какой-то звукозаписывающей фирмой, так он их все спустил. К тому времени, как ты и Тирадо его допрашивали, он был после трехмесячного загула.

— Сколько же денег у него было? — удивился Фалькон. — Трехмесячный загул больших денег стоит.

— Правильный вывод, — сказал Рамирес. — Мне почему-то кажется, что мы еще не всё знаем о Пуэрте.

Согласившись с ним, Фалькон заверил его, что приедет на службу как можно раньше. Разговор был окончен, после чего Консуэло позвонила сестре и поговорила с сыновьями, Рикардо и Матиасом, сказала, что вернется через час. Новостей не было.

Завтракали они в оцепенелом молчании, словно соединенные внесловесным контактом роботы. На ней были его рубашка и трусы. Они ели тосты на зеленом оливковом масле с приправой из свежих томатов и тонко нарезанные ломтики jamon[19] и пили из маленьких чашечек черный, как битум, кофе. В патио ярко светило солнце, вода в бассейне у фонтана была гладкой, как стекло, птички порхали между колоннами. Но уделить завтраку больше двадцати минут они не могли.

В ветровом стекле машины, как на киноэкране, мелькала хроника городской повседневности, и все это — и эти люди, и их занятия — казалось таким скучным, что трудно было поверить, что к этому и сводится жизнь. Как, и больше ничего нет, кроме хождения за покупками, в парикмахерскую или покраски дверей? Быть того не может!

— Как будто все это нам приснилось и ничего и не было, — сказала Консуэло.

— Было, — сказал он, беря ее за руку.

— И что теперь?

— Мне надо все обдумать и решить, в чем я ошибся, — сказал Фалькон. — Восстановить весь ход моих умозаключений, чтобы понять, где произошел сбой.

— Но что мне сказать инспектору Тирадо?

— Пусть продолжает делать то, что он делает, — сказал Фалькон. — Он будет действовать по-своему, на свой страх и риск. У него не меньше шансов добиться успеха, чем у нас.

— Может быть, он слишком зациклился на русских.

— В этом я постараюсь его направить.

Свернув с проспекта Канзас-Сити, они въехали в Санта-Клару, к дому Консуэло.

— И все-таки я не перестаю думать о том, что погубила тебя.

— Ты уже говорила мне это ночью, а я сказал тебе на это…

— Ты пошел на преступление ради меня, — продолжала она. — Я заставила тебя вступить в сговор с гангстерами и соучаствовать в скверном деле, расследовать которое — твой служебный долг, за что ты деньги получаешь! Не могу передать тебе, до чего я…

— Мы с Франсиско Фальконом часто играли в шахматы, — сказал он. — Помнится, однажды он загнал меня в ситуацию, когда единственный ход, который я был в состоянии сделать, мог только еще больше ухудшить мое положение, а когда я сделал этот ход, его ответный ход мог означать для меня лишь необходимость нового губительного хода. И так оно и шло, пока он не поставил мне неизбежный мат. Когда я сделал ошибку, решив, что Дарио находится у тех русских, я тем самым втянул нас обоих в целую серию неотвратимых и ошибочных ходов. Не ты меня погубила. Погубил себя я сам своей близорукостью. Я запаниковал, потому что…

— Потому что Дарио значит для тебя почти столько же, сколько для меня, — сказала Консуэло. — А еще, я думаю, потому что все это напомнило тебе ту ужасную историю с Артуро, сыном Рауля. Ведь это тогда я влюбилась в тебя, четыре года назад, когда мы то и дело спрашивали друг друга: «Что же случилось с мальчиком?» Вот еще и поэтому ты так все воспринял — что к тебе словно вернулся весь тот ужас.

Фалькон затормозил. Машина встала посреди дороги. Невидящим взглядом он уставился вдаль, туда, куда уходила тенистая улица, где жила Консуэло.

— Как мог я это забыть? — пробормотал он. — Как могло случиться, что я упустил такое?

Шедшая сзади машина тоже встала, и, когда водитель понял, что из их машины никто не собирается выходить, он нетерпеливо засигналил, и Фалькон продолжил путь.

— Это случилось, когда я был на площади Сан-Лоренсо, — сказал он. — Как раз перед тем, как мы встретились в баре «Ла-Эслава». Голос в телефоне предупредил меня, что должно что-то произойти и будет это из-за меня. И что я это пойму, потому что вспомню. Но никаких переговоров и никакой торговли тут быть не может, потому что больше они звонить не станут.

— Вспомнишь? — повторила она. — Что же, по-твоему, они хотели сказать на этот раз?

— Не могу утверждать, что я много думал над этим, — сказал Фалькон. — Ведь это был всего лишь очередной звонок с угрозами. А я их получал немало.

— В тот вечер ты еще и уезжал куда-то.

— В Мадрид. На поезде. Туда мне и звонили и посоветовали не совать нос в чужие дела.

— А по каким делам ты ездил в Мадрид?

— По делам… делам, связанным с моей работой, — запнувшись, проговорил он. — …И еще по другому делу.

— Тому же самому, по которому ты летал в Лондон, когда похитили Дарио?

— Совершенно верно. Я подумал, что этот звонок в поезде я получил потому, что занимался Марисой Морено, хотел заставить ее заговорить. Потому, вернувшись в Севилью, я сразу же, до встречи с тобой, отправился опять к ней — дескать, пускай не думают, что я испугался звонков. Я даже сказал ей, что жду звонка от ее сообщников. И когда раздался тот звонок, заставший меня на площади Сан-Лоренсо, я не придал ему значения. Но автоматически связал его с Марисой.

— Но это не были люди от Марисы.

— А отправившись в Лондон, я не послушался их рекомендации не совать нос в их дело.

— Кто же эти «они»?

— Точно не знаю, — сказал Фалькон. — Дай мне, пожалуйста, свой мобильник.

— Но причину похищения Дарио ты знаешь?

— Я думаю, — сказал Фалькон, набирая текст сообщения Якобу, — что это сделали для того, чтобы отвлечь меня чем-то другим.

— Ты объясняешь, ничего не объясняя, Хавьер.

— Потому что иначе не могу, — сказал он, посылая сообщение со следующим текстом:

Надо поговорить. Позвони. X.

— Но ты догадываешься, кто мог бы его похитить? — спросила Консуэло.

— Я не вполне уверен в том, что знаю непосредственных исполнителей, но от какой группы мог исходить приказ, я знаю.

— И кто же это? — Обеими руками Консуэло обхватила его голову и повернула к себе. — Ты не хочешь говорить мне это, Хавьер, да? Но что может быть ужаснее русской мафии?

— На этот раз я собираюсь воспользоваться своими умственными способностями и связями с разведкой, — сказал Фалькон. — Не хочу дважды делать одну и ту же ошибку.


Ползя по проспекту Канзас-Сити, он искал телефон-автомат. Жара стояла удушающая. Теперь он был один. В ответном сообщении от Якоба говорилось, что он остановился в гостинице в Марбелье, и указывался испанский номер мобильника, по которому можно звонить. Отчаявшись найти автомат на улице, Фалькон направился на вокзал.

— Каким образом тебя занесло в Марбелью? — спросил Фалькон.

— Я здесь по делу. По швейному, — отвечал Якоб. — Здесь проходит показ мод, небольшой, но мне он всегда дает заказы для фабрики.

— Абдулла с тобой?

— Нет, я его в Лондоне оставил. Он собирается обратно в Рабат, — сказал Якоб. — Но к чему все эти вопросы?

— События получили продолжение. Надо поговорить с глазу на глаз.

— Не знаю, смогу ли проделать весь путь до Севильи, — сказал Якоб. — Ведь это три часа в машине.

— А как насчет того, чтобы встретиться на полпути?

— Я сейчас еду в Малагу.

— Можешь до Осуны добраться? — спросил Фалькон. — От Малаги она примерно в ста пятидесяти километрах.

— Когда встретимся?

— Об этом я тебе отдельно позвоню. Я еще на работе не был.


Отъезжая от вокзала, он прочитал сообщение: Марк Флауэрс предлагал встретиться в их обычном месте. Фалькон спешил на работу, но реку ему, так или иначе, по пути предстояло пересечь.

Через десять минут, припарковавшись возле арены, он уже сбегал по ступенькам лестницы на противоположной стороне бульвара Кристофора Колумба к их скамейке. Флауэрс ждал.

— У меня времени в обрез, — предупредил Фалькон.

— Как и у меня, — сказал Флауэрс. — Эти русские, что похитили мальчика…

— Ты предпринял поиски? Зачем?

— Я думал, ты хочешь найти сына Консуэло. Разве не так?

— Так, — сказал Фалькон. Ему предстояло обдумать связь Флауэрса с этим делом, прежде чем сообщать ему что-либо важное. — Я совсем замотался, Марк. Ночей не сплю.

— Мне нужна помощь.

— Означает ли это, что тебе разрешили мне помочь?

— Иногда я действую и без разрешений, — ответил Флауэрс.

Фалькон коротко рассказал ему о противостоянии и борьбе за власть Леонида Ревника и Юрия Донцова, стараясь излагать лишь факты, сообщенные им Пабло из НРЦ, и не касаться событий прошедшей ночи. Допустить, чтобы Флауэрс начал прокручивать все это в голове, он не мог.

— И ты не знаешь, которая из группировок похитила мальчика?

— Либо та, либо другая, а может, ни та ни другая.

— Но что именно говорили тебе, когда звонили с угрозами?

— Первоначально они требовали от меня прекратить допросы Марисы Морено, потому что это был след, ведущий к ним и к делу о севильском взрыве. — сказал Фалькон. — Но потом они прознали, что я был на месте аварии и гибели Василия Лукьянова, и увидели в этом возможность вернуть диски.

— И с их помощью давить на «Ай-4-ай-ти» и «Горизонт», — сказал Флауэрс. — Так почему же «ни та ни другая»? Ты, кажется, так выразился?

— Кто звонил с угрозами — непонятно. Думаю, что это были русские, но с тем же успехом это могло быть связано кое с чем другим.

— С Якобом, да? — моментально отозвался Флауэрс. — А после похищения звонки прекратились?

— Они сказали, что больше звонить не будут.

— Можешь добыть мне копии тех дисков?

— Зачем?

— Ты, как старший инспектор полиции, не можешь быть уличен в ведении переговоров с преступными формированиями, мне же ничто не помешает вести такую работу.

— Сказывается обычное презрение к морали?

— Черт меня дернул тогда откровенничать с тобой!

— Но диски — это же вещдоки.

— Только копии, Хавьер, только копии!

— Ты хочешь, чтобы я стал при всем честном народе изготавливать копии зарегистрированных вещдоков?

— В обеденное время в управлении пустынно, — сказал Флауэрс. — А если ты желаешь, чтобы я отыскал мальчика, ты должен снабдить меня инструментами.

— Я подумаю, что тут можно сделать, — ответил Фалькон, сильнейшим желанием которого было побыстрее отделаться от Флауэрса, чья просьба его смущала, так как он чувствовал в ней что-то очень и очень подозрительное.


До управления полиции он добрался только к половине второго. В отделе он застал Кристину Ферреру. Он сообщил ей то, что узнал от Рамиреса относительно Карлоса Пуэрты, и спросил, не слышно ли чего о прочих убийствах.

— Нам стало известно о нескольких появлениях Калеки уже после того, как вчера днем он бросил машину, — сказала Феррера. — На проспекте Рамон-и-Кахаль он купил бутылку воды, и видели, как он умывался на улице. Потом его видели бегущим по улице Энрамадилья. Он был по пояс голый. И в последний раз он был замечен на автовокзале на площади Сан-Себастьян.

— Судя по всему, он собирался покинуть город.

— Наши еще опрашивают людей на автовокзале. Но должно быть, рубашку он себе все-таки успел приобрести, так как по пояс голого человека больше никто не видел.

Он поручил ей выяснить время прибытия в Севилью частного лайнера компании «Ай-4-ай-ти», а сам отправился к компьютерщикам. Там громоздились компьютеры, а молодые лица сидевших за ними специалистов при свете мониторов казались серыми. Начальник отдела сообщил ему, что они работают над расшифровкой с 8.30 утра. В половине двенадцатого в помощь им были присланы два математика из университета. К полудню связались с Интерполом — узнать, не приходилось ли им сталкиваться в последнее время с теми или иными кодами русской мафии. Нет, ни о чем подобном они не слыхали.

— Это очень срочно? — спросил начальник отдела.

— Сегодня ближе к вечеру должно состояться совещание между представителями испанского консорциума и чиновниками из мэрии, совещание, на ход которого русская мафия, как мы считаем, попытается повлиять, — сказал Фалькон. — Мы сделали такой вывод, потому что на этих дисках засняты сексуальные сцены с участием некоторых лиц, которые должны присутствовать на совещании. Мы полагаем, что два зашифрованных диска, над которыми вы работаете, содержат нечто, относящееся к делу, и нам хотелось бы удостовериться в этом и изучить материал до начала планируемого совещания.

Вернувшись к себе в отдел, он застал там Ферреру с уточненным и зафиксированным в летном журнале расписанием рейса частного лайнера, согласно которому прибыть в севильский аэропорт он должен был в 19.00. Тут завибрировал мобильник Фалькона. Это оказался брат Пако.

— Я по поводу Калеки. Тебе все еще надо его отыскать?

— Ты знаешь, где он?

— Не то чтобы точно где, но я выяснил, что единственный человек из его бывшего окружения, с кем он поддерживает связь, — один из лучших конюхов; он тоже цыган, работает сейчас в Серанья-де-Ронде, обихаживает лошадей.

Записав адрес и дав отбой, Фалькон сел обдумывать план действий на день.

— Где Рамирес? — спросил он.

— Обедает с Серрано и Баэной, — отвечала Феррера.

— Попроси их поторопиться с обедом. Возможно, мы нашли зацепку на пути к Калеке.

Мобильник опять завибрировал, и Фалькон приложил его к уху, не взглянув на дисплей.

— Надеюсь, вы о нас не забыли, — раздалось в трубке.

— Вы обещали позвонить, и я ждал, — сказал Фалькон и, удалившись в кабинет, закрыл за собой дверь.

— Достали диски?

— Нет, они в работе. Изучаются. Я не имею к ним доступа.

— Вам этот шифр не по зубам, — произнес голос. — Мы имеем возможность оплатить услуги самого головастого шифровальщика. Над этим шифром три года бились люди не чета вашим. МИ-6 вам не переплюнуть.

— К расшифровке я отношения не имею, — сказал Фалькон. — Но если бы и имел и мог оценить диски, все равно я подождал бы, пока вы не передадите обещанного.

— Обещанного?

— Я передал вам диски, вы же свою часть договоренности не выполнили.

— Но мальчика там не оказалось, — возразил голос. — И мы спасли вас от гибели.

— Вы хотели заполучить диски, и вы в лепешку расшибались, чтобы их заполучить, — сказал Фалькон. — Теперь вы имеете то, чего желали, я же остался ни с чем.

— Это что, торг? — Говоривший был явно озадачен.

— Вам требуются два недостающих диска, — сказал Фалькон, — мне же требуются исполнители севильского взрыва, то есть те двое, что проникли в здание под видом инспекторов, и те три электрика, что подложили взрывное устройство. К тому же мне надо знать, где найти Никиту Соколова.

— Вы слишком многого хотите, инспектор.

— А еще мне требуется тот, кто убил жену Эстебана Кальдерона в ее квартире утром восьмого июня сего года.

— Судья сам ее убил, — сказал голос. — Он признался.

— Не знаю, откуда у вас такие сведения, — сказал Фалькон. — Возможно, ваш источник в следственных органах не очень-то надежен. Мариса Морено была убита именно по этой причине, не так ли?

— Почему вы думаете, что мы к этому причастны?

— Никита Соколов, — только и сказал Фалькон, надеясь, что этого окажется достаточно, чтобы его собеседник решил, что Фалькон знает больше, чем он знал на самом деле.

— Соколов — не из наших.

— Был из ваших.

— Мне придется перезвонить вам.

— Прежде чем вы выдадите Соколова, поинтересуйтесь у него, где те двое его дружков, которых он нанял, чтобы распилить на части Марису Морено.

— Вы называете много людей, — сказал голос. — Это же… два, пять, шесть, семь — вы хотите девятерых за два диска! Я вынужден буду вам еще позвонить, но могу вас заверить, что сеньору Ревнику это все не слишком понравится.

— Я не спешу.

— Не понял.

— Если, как вы выразились, шифр нам не по зубам, значит, времени у нас хоть отбавляй.

24

По дороге в Серрания-де-Ронду, вторник, 19 сентября 2006 года, 14.30

Выехали они на двух машинах. Фалькон, Рамирес и Феррера — на головной, Серрано и Баэна — на задней. В Севилье остался один лишь Перес, все еще занятый убийствами в Трес-Миль и самоубийством Карлоса Пуэрты. Фалькон постарался снять всех своих подчиненных с их дел, потому что Калека был важным свидетелем, а информация от местной Гражданской гвардии, представители которой должны были встретить их в двадцати километрах к северо-востоку от Ронды, обещала быть весьма полезной. Фалькону требовались все наличные силы, потому что местность, куда они направлялись, с севера прикрывалась горами. На ферме не было недостатка в лошадях, и, если бы два цыгана учуяли их приближение, им ничего не стоило бы через несколько минут ускакать в сьерру, а там — ищи-свищи.

Встречу с Якобом в Осуне Фалькон отнес как можно ближе к пяти. Уже выходя из управления, он столкнулся со старшим инспектором Тирадо. Времени, чтобы подробно рассказать ему о русских и проинструктировать его насчет них, у него не было, и он ограничился тем, что сказал и Флауэрсу, — группа либо та, либо другая, а может, ни та ни другая — и посоветовал действовать непредвзято и на свой страх и риск. Тирадо совет этот вряд ли очень обрадовал. Его расследование шло туго. Он сконцентрировал свои усилия вокруг «Нервион-пласы», но результатов заметно не было.

На открытой местности зной был еще невыносимее. Казалось, из выцветшего бледного неба и голой бурой каменистой земли высосаны все соки. Горная гряда, которую им предстояло одолеть, чтобы попасть в деревню для встречи со службой охраны, терялась в послеполуденной дымке. Нескончаемые гектары оливковых деревьев, выстроившихся как древнее войско, изготовившееся для битвы на огромном диком поле, были единственным признаком цивилизации в этих выжженных солнцем пустынных местах.

По пути он кратко рассказал Рамиресу и Феррере об Алехандро Спиноле, его связях с чиновниками из мэрии, а возможно, и с русскими. Он рассказал им также, что последовало за его беседой с комиссарами Эльвирой и Лобо.

— Так как же нам быть со Спинолой?

— Как только кончим это наше дело, вы двое поезжайте в аэропорт и понаблюдайте за пассажирами чартерного рейса компании «Ай-4-ай-ти». Проследите, куда повезет их машина. Серрано и Баэне поручается последить за Спинолой.

— Но так или иначе, остановятся они в том роскошном отеле, в «Ла-Беренхене», — заметила Феррера. — Почему бы и нам прямиком не отправиться туда?

— Имеются предположения, что русские хотят повлиять на результат встречи «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт» и чиновников мэрии, — сказал Фалькон. — Но когда и каким образом они собираются это сделать, мы не знаем.

— А взять в оборот Спинолу мы не можем из-за Эльвиры и Лобо, — сказал Рамирес.

— И действовать в отеле официально мы тоже не можем, — сказал Фалькон. — Кто знает, вдруг это окажется совершенно законная сделка, без всякого участия мафии, и мы сможем заткнуться и спать спокойно. А с другой стороны, если выяснится, что что-то не так, мы всегда можем мобилизовать все наши ресурсы.

— Но предварительную-то работу мы проделать должны! — сказала Феррера. — Например, составить список всех прочих постояльцев, предупредить управляющего о нашем приезде, выяснить, какая охрана существует у них в отеле.

— Что мы вообще знаем об этом месте? — спросил Рамирес.

— На их сайте он рекламируется как эксклюзивный и облюбованный знаменитостями. Там говорится, что в отеле останавливались особы королевской крови. Это отнюдь не рядовая загородная гостиница, и охрана у них — первый сорт, а управляющий собирается привлечь к тому же и дополнительные силы.

— Крайне важно, чтобы Эльвира не пронюхал ничего об этом, — сказал Фалькон. — Если сможете соблюсти строжайшую секретность, то действуйте.

— Нам может понадобиться помощь в определении неизвестных нам игроков, — сказала Феррера. — В отеле забронированы четыре люкса, но кто возглавляет команду «Ай-4-ай-ти»/«Горизонт» и как узнать мафиози?

— В настоящее время мы не располагаем фотографией Леонида Ревника, а снимок Юрия Донцова старый, еще тюремный, — сказал Фалькон. — Все прочие должны быть в базе данных ЦРОП.

— Нам придется сфотографировать их по прилете и отослать снимки Висенте Кортесу и Мартину Диасу для опознания, — сказал Рамирес.

— Я прихвачу ноутбук, — сказала Феррера.

— И предупреди Кортеса и Диаса, — посоветовал Фалькон. — Я же переговорю с НРЦ.

Свернув с шоссе, они поднялись на перевал и спустились в том месте, где их поджидали гвардейцы. От них они получили крупномасштабную карту местности и некоторые дополнительные сведения. Цыганского друга Калеки видели в Ронде, где он покупал одежду и патроны. Владелец фермы уехал на север, и фермой распоряжается управляющий, который сейчас на море с семьей. На ферме имеется конюшня на двадцать лошадей, а цыган живет в смежном с конюшней домике. Его работа — ухаживать за лошадьми. В округе он личность известная, и он знает здесь все и вся как свои пять пальцев.

— Где, вы думаете, они, скорее всего, могут находиться в такое время дня? — спросил Рамирес.

— Если вам повезет, — отвечал гвардеец, — вы застанете их за сиестой, но не исключено, правда, что… Там у них есть местечко за конюшнями — маленький манеж, где они тренируют лошадей для боя быков.

— Так лошади для этого готовятся? — спросил Баэна.

— Именно. Цыган — лучший тренер, этим и славится. И лошади у него — первый сорт. Он их по всей Испании возит, и в Португалию тоже, — ответил гвардеец.

— Выгуливать их они сейчас не будут. В такую жару не годится, — сказал второй гвардеец.

— Должно быть, уйму денег такие лошади стоят, — сказал Баэна.

— А значит, надо постараться и не подстрелить ненароком какую-нибудь лошадку, — сказал Серрано и, вытащив револьвер, проверил заряд.

— Не дай бог, — заметил гвардеец. — Подстрелите любую из них — готовьте сотню тысяч, не меньше.

— И в отставку, — добавил Баэна.

— Вы манеж-то этот знаете? — спросил Фалькон. — Сколько там входов и выходов?

Полицейский лишь пожал плечами. Фалькон решил ехать во двор на своих машинах, не имевших опознавательных знаков, а гвардейцев с их очень приметным бело-зеленым «ниссан-патролом» с собой не брать.

— Когда подъедем, — сказал Фалькон, — Серрано и Баэна пойдут проверят конюшни, Рамирес и я займемся домиком, а Феррера останется сторожить снаружи. Если ни тут ни там их не окажется, двинемся к манежу. Вы втроем займете входы, а мы с Рамиресом пройдем внутрь.

— Тоrо![20] — вскрикнул один из гвардейцев, и все засмеялись.

Полицейские охраны проводили их до места и показали въезд на ферму. Самих строений с дороги видно не было. За воротами начинался крутой двухкилометровый подъем, с вершины которого открывался вид на главное здание.

— Если они на дворе, то увидят, как мы поднимаемся к ферме, — сказал Рамирес.

— Это если они будут нас высматривать, — возразил Фалькон. — А Калека и думать не думает, что его кто-то здесь отыщет.

— Ну а патроны зачем? — спросил Рамирес.

— Это минимальный запас на случай, если придется сразиться с Никитой Соколовым.

Машины медленно, приглушив двигатели, ползли по дороге. Конюшни находились за главным зданием, и машины встали перед фасадом. Тишина. Никакого движения. Даже цикады еще не опомнились от дневной жары. С оружием на изготовку все вылезли из машин. Ни одна дверца не хлопнула. Баэна поспешил к дальнему углу конюшен, заглянул за угол и, подняв палец, вошел внутрь через дальнюю дверь. Серрано воспользовался ближней к домику дверью. Феррера медленно пробиралась между строений, прислушиваясь к голосам и шорохам.

Домик был не заперт. Рамирес быстро осмотрел его. Всего три комнаты. Пусто. Фалькон жестом указал вверх, на потолок. Поднялись. И там никого. Вышли наружу, где Феррера сообщила им, что голоса в манеже. Серрано вышел из конюшен, и вчетвером, не опуская стволов, они направились к манежу.

Фалькон встал в главном проходе. Снаружи по стене вверх уходила лесенка, по которой зрители могли подниматься к местам над главным входом. Рамирес направился в правую сторону, Серрано — влево.

Прошло две минуты. Рамирес прибежал обратно.

— Серрано встал в проходе для животных, на случай, если там бычок. Единственный выход с арены теперь — это через верхние места и дальше вниз по лесенке, — сказал он.

Изнутри донеслось фырканье.

— Во всяком случае, одна лошадь там есть, — заметил Фалькон.

— Давай-ка взглянем, — сказал Рамирес.

Он поднялся по лестнице и, преодолев пять последних ступенек ползком, спустился вниз.

— Там двое, оба цыганского вида, и лошадь. Лошадь привязана и в попоне. У одного из парней, видимо Калеки, в руках плащ. Другой держит подобие бычьих рогов.

— Калека упражняется в прежнем своем искусстве.

— К стене прислонена пика, а рядом с ней — автомат.

— Выход для всадника здесь только один, правда? — спросил Фалькон.

— В загоне ему не развернуться.

— Ладно, — решил Фалькон. — Кристина, ты поднимись к местам наверху и прикрой нас оттуда. Через пятнадцать секунд входим.

Феррера прокралась вверх по лестнице. По кивку Фалькона Рамирес открыл дверь. Они скользнули внутрь и закрыли за собой дверь. Двое мужчин стояли к ним спиной, но лошадь, казалось, почувствовала их приближение: она дернула головой и фыркнула.

— Роке Барба! — крикнул Фалькон, наставляя пистолет на мужчину с плащом. — Полиция!

Все произошло с молниеносной быстротой. Цыган, выронив рога, одним прыжком вскочил на спину лошади. Калека подбросил в воздух плащ, и тот, крутанувшись, полетел в сторону Рамиреса.

— Стой! — крикнула сверху Феррера.

Цыган шлепнул по кнопке на барьере, и главные ворота манежа отворились. Он бросил повод и схватил пикадорскую пику. Дотянуться до дробовика, находившегося слишком низко для него, он не мог. Калека секунду пребывал в нерешительности, видимо собираясь схватить дробовик, но цыган, направив лошадь между ним и Фальконом, пригнулся к лошадиной холке и сунул пику под мышку наперевес. Калека ухватился за край попоны и, подпрыгнув, повис на ней. Повинуясь удару пяток цыгана, лошадь рванула в открытые ворота. Фалькон с Рамиресом шарахнулись в сторону. Возле самых их ног мелькнул стальной наконечник пики. Выпущенная Феррерой пуля просвистела над их головами, но никого не остановила. Калека занес ногу над крупом лошади. Цыган бросил пику и втащил Калеку на лошадь позади седла. Калека обхватил его за талию. Лошадь промчалась галопом вдоль конюшен. Фалькон и Рамирес, выбежав из манежа, увидели, как та мчится во весь опор, поднимая пыль и удаляясь прочь от фермы.

— Мать твою! — выругался Рамирес.

— Я боялась попасть в лошадь, — раздался сверху голос Ферреры.

Они глядели вслед лошади, когда из дальней двери конюшен вдруг выскочил черный жеребец, а на нем всадник. Лошади цыгана сильно мешала попона, и черный красавец-жеребец без труда догнал ее.

— Черт возьми, — проговорил Рамирес. — Это же Баэна!

Баэна скакал, низко пригнувшись к крупу лошади и чуть приподнявшись, в позе опытного наездника. Протянув руку, он ухватил Калеку за полу трепыхавшейся на ветру рубашки и сильно рванул его назад. Стремян у Калеки не было, и он тут же упал. Баэна остановил лошадь и кинулся на Калеку, тыча ему в лицо пистолетом. Другой рукой он придерживал поводья жеребца. Калека упал на спину, он задыхался и бился в пыли, пытаясь вздохнуть единственным своим легким. Цыган натянул поводья, подняв лошадь на дыбы. Он привстал в стременах и, раза три-четыре крутанувшись на месте и озираясь, поскакал прочь. Феррера бросилась за машиной, и вместе с Рамиресом и Фальконом они подкатили к корчившемуся в пыли Калеке. Баэна усмирил жеребца, испугавшегося приближения машины.

— Не знал, что ты умеешь ездить верхом, Хулио, — сказал Фалькон.

— Я в юные годы закончил школу верховой езды. Уже себя на арене видел. Не вышло. Мало кто в этом деле добивается успеха. Потом я пару лет в конной полиции прослужил, но заскучал. А тут смотрю — этот жеребец, да под седлом, я и не удержался. Такая лошадь на четверть миллиона евро потянет.

Они втащили Калеку на заднее сиденье машины. Цыган на лошади был еще рядом — кружил вокруг.

— А с ним что делать будем? Он ведь на нас с пикой полез.

— Некогда, — отвечал Фалькон. — Много дел впереди. Отведем лошадь в стойло и займемся тем, за кем приехали.

Они вернулись к конюшням, а Серрано с Баэной отвели жеребца в стойло. Рамирес придерживал Калеку на середине заднего сиденья. Фалькон влез в машину с другой стороны.

— Говорить не буду, — сказал Калека. — Ищейки вонючие!

— С нами можешь и не говорить, — сказал Рамирес. — Мы тебя назад в Севилью отвезем и отдадим тем русским медведям. С ними и поговоришь. Со старыми твоими дружками, которые тебя товаром снабжали, чтобы ты на этом деньги загребал, а потом порешили твою девушку.

— Что?

— Ты, видать, не в курсе? — сказал Фалькон.

— Они убили ее? — переспросил Калека.

— Мы из отдела убийств, — сказал Рамирес.

— И ищем того, кто пристрелил кубинца, Мигеля Эстевеса, — сказал Фалькон. — А потом в другой комнате ни за что ни про что убил Хулию Вальдес.

— Выстрелив ей в лицо, — добавил Рамирес.

— Его зовут Никита Соколов, — сказал Фалькон. — Он бывший тяжелоатлет. Крепкий такой. Ноги как пеньки. Помнишь его?

— Да будет тебе известно, Роке, что все это случилось из-за тебя, — сказал Рамирес. — Ты первый ему кровь пустил из этой своей «беретты».

— Я товар от итальянцев получал, — сказал Калека. — С ними хоть понимаешь, что к чему. И по-испански говорят. А в марте этот русский битюг появился и стал привозить мне другой товар, хороший, высокой очистки. Мигель, кубинец этот, приходил переводить.

— Ну а зачем вчера они заявились? — спросил Рамирес.

— Я продолжал и итальянским товаром приторговывать. Не хотел насовсем расплеваться с прежними поставщиками, потому что кто знает, сколько эти русские у нас здесь продержатся. Ну а они давили на меня, чтобы только с ними дело имел. Неделю назад битюг этот крепко меня прижал, чтобы вразумить, предупредил серьезно, что, если не порву с итальянцами, они сами меня кинут, другой канал распространения выберут. Вот я и приготовился.

— А девушку, однако, из квартиры не отослал, да? — сказал Рамирес.

— Я же не думал, что они убивать меня придут, — сказал Калека. — Речь-то всего о поставках шла, но все-таки я нервничал и принял кое-какие меры. Эх, угораздило ж меня Хулию прочь не отослать!

— Так что произошло-то?

— Один мой клиент стукнул на меня, — сказал Калека. — Донес русским, что я итальянский товар распространяю.

— Ага! — воскликнул Рамирес. — Вот теперь картина прояснилась. Это Карлос Пуэрта донес-то?

— Как вы узнали?

— Загребли его по другому, похожему делу, — сказал Фалькон. — Он и описал нам русского. Он был там рядом с твоим домом и кое-что видел.

— А-а, сволочь! Все еще сохнет по Хулии! С наркотиков не слезает, дозу все увеличивает, а денежки-то тю-тю!

— Вот русские и купили его задешево, — сказал Рамирес. — Нет больше Пуэрты. Сам себя порешил сегодня утром. Доволен?

— Joder, — сказал Калека, низко наклонив голову.

— Нам нужен Никита Соколов, — сказал Фалькон. — Как ты на него выходил?

— Звонил Мигелю, кубинцу. По-другому — никак.

— Знаешь, как обложить русского медведя? — осведомился Рамирес.

Калека мотнул головой.

— Да мы, миленький ты мой, тебя медом вымажем, привяжем на солнышке и подождем, когда Никита Соколов сам к тебе прилипнет!

Калека перевел взгляд с Рамиреса на Фалькона, надеясь, что тот проявит большее дружелюбие.

— Когда мы задержим Соколова, — проговорил более мирно настроенный Фалькон, — ты его опознаешь.

— Шутите!

— Либо это, либо медовое обертывание, — предупредил Рамирес.

— Ты разве не хочешь, чтобы был пойман убийца Хулии? — спросил Фалькон.

Калека понурился и, уставившись в днище машины, кивнул.


Без четверти пять Фалькон подъехал к главной площади Осуны, необычного вида городка, чьи окраины выглядели весьма убого, но за низкими глинобитными белеными домиками которого вдруг открывались глазу роскошные особняки XVI века — времени, когда богатство Нового Света стало проникать и в глубинку Андалузии.

На главной площади в тени рослых пальм приютились бары и старые, еще 20-х годов, казино. Якоб приехал раньше, и Фалькон еще издалека увидел его сидящим в одиночестве за выносным столиком кафе с чашечкой черного кофе и стаканом воды. Он курил и выглядел вполне безмятежным, совсем не таким, каким казался во время двух предыдущих их встреч.

После обычного обмена шутливыми приветствиями Фалькон присел к нему за круглый металлический столик и заказал себе пива и рыбы, а позже кофе.

— Ты, кажется, успокоился немного, — сказал он.

— Я прошел очередную проверку на лояльность, — ответил Якоб, — а насчет Абдуллы МИБГ решила, что он еще не созрел, нуждается в дальнейшей тренировке. Его командир взвода считает, что он еще не приобрел достаточно твердости, но терять будущего бойца с таким потенциалом из-за плохой выучки они не намерены и собираются не посылать его на задания еще с полгода, если не больше.

— Значит, твоя тактика оказалась правильной.

— С радикалами это вечная история. Каждый не выказывающий особого рвения попадает у них под подозрение.

— А тебя они станут посылать на задания, когда сочтут готовым его?

— Не знаю. Говорят, что будут, но разве можно быть уверенным? Эти люди — трудная публика, — сказал Якоб. — Так или иначе, мою проблему это не решает. Я потерял сына, ставшего радикалом-исламистом. Немного спасает положение лишь то, что пока что его не убьют.

— Таким образом, мы получили время, — сказал Фалькон.

— И чем нам поможет время? Думаешь, я смогу заставить его изменить взгляды? И даже если бы это оказалось возможным, что дальше? Прятать его всю жизнь? Или самому прятаться? Нет, Хавьер, ты боишься смотреть правде в глаза. А я за последнюю неделю одно понял — что это на всю жизнь. Почему я и мучился так. Но мыслил я узко и не заглядывал далеко. Зрение застилал ужас от сознания того, что Абдуллу втянули в эту кошмарную организацию. Но все это было потому, что мыслил я, как мыслят европейцы, по-дурацки мыслил, любительски. Обманывал себя тем, что выход все-таки есть. А теперь я понял, что это безнадежно, что выхода нет никакого, и мыслю масштабнее. Не годами оперирую, а десятилетиями. Мой западный образ мыслей всегда толкал меня к вере, если использовать выражение американцев, в «быстрый ремонт». «Быстрый ремонт», конечно, возможен, только он недолговечен — все равно сломается. И вот теперь я вновь склоняюсь к арабской ментальности и учусь искусству терпения. И цель моя теперь иная. Я сокрушу их в конечном счете, но… потом.

— Ну а как насчет сиюминутной проблемы с твоим саудовским другом Файзалем?

— Да, мне надо поблагодарить тебя за сдержанность и такт, которые ты проявил в разговоре с англичанами, — сказал Якоб.

— Они очень давили на меня, — признался Фалькон. — Даже Марка Флауэрса привлекли.

— Держись от него подальше. Это человек с гнильцой.

— Так расскажи мне, как обстоит дело с Файзалем.

— Это тоже стало частью проверки. Для этого МИБГ и послала меня в Лондон. Хотела проверить, насколько можно мне доверять, — сказал Якоб. — Ведь они абсолютно убеждены, в частности, в том, что европейцы слабохарактерны и излишне мягки.

— Мягки, то есть легко поддаются чувствам?

— Они считают, что современные европейцы шатки в понимании долга и плохо его выполняют. Это приписывается влиянию упаднической культуры, превыше всего ценящей деньги, любовь и семейные ценности и приучающей ради них жертвовать всем и даже идти на предательство, забывать о религии, патриотизме, морали и политике. Западный человек в их представлении — это жертва собственного эгоизма. Вот они и хотели проверить, что значат для меня и сколько весят на внутренних моих весах привязанность к сыну и любовнику в сравнении с тем, что они считают действительно важным для мужчины.

— И какие такие открытия тут могли быть? — удивился Фалькон.

— Они заставили меня много думать, — сказал Якоб. — Проверка оказалась унизительной и в то же время словно встряхнула меня.

Прибыла еда. Официант поставил на стол рыбу с жареной картошкой, салат, хлеб и бокал пива.

— Ты, кажется, под впечатлением, Хавьер, — сказал Якоб. — Я расстроил тебя?

— Если мы превратились в слабаков и, как ты сказал, пренебрегаем долгом, утратили истинные ценности, зачем же ты ведешь борьбу на нашей стороне? За что ты сражаешься?

— Хороший вопрос. Каждый солдат должен знать, за что он сражается, — сказал Якоб. — Прежде, до того как я ввязался в драку, я думал, что это знаю. Но теперь, когда я в гуще битвы и вижу ее как бы изнутри, я больше думаю, против чего я воюю. Это не Саддам Хусейн и не Усама бен Ладен. И тот и другой — это теперь не более чем фантомы. Но как отнестись к тому, чем пытался вытеснить этих чудовищ Буш, к западной идеологии? И, наблюдая юношей, взрывающих себя, убивающих собратьев своих мусульман во имя глубоких своих убеждений, я задаюсь вопросом: за свободу и демократию ли я воюю?

— Разве это не входит в понятие «западная идеология»?

— Знаешь, за что обычно идут в бой солдаты? — продолжал Якоб. — Друг за друга. За своих товарищей по взводу. За свободу слова они в атаку не пойдут, не станут штурмовать вражеские высоты.

— Ну а ты? — возразил Фалькон. — Ты же даже не во взводе.

— У меня есть только кучка близких мне людей. И я отдаю себе отчет в том, что в этом отношении я европеец. Идеология порождает фанатиков, а фанатики соревнуются друг с другом в фанатизме, пока не испаряется вся чистота их первоначальных идей, — сказал Якоб. — Фанатики причинили мне боль, отняв у меня самое дорогое, и я призову их к ответу. Теперь я знаю, кто мой враг. Я имел возможность убедиться в их ограниченности, знаю их планы на будущее, слышал изложение их взглядов и понимаю всю неумолимую жестокость их идеологии. Я был свидетелем их жестокости и, заразившись ею, теперь хочу действовать так же жестоко.

Фалькон прикончил еду, выпил пиво. Речь Якоба словно обесценивала каждое его действие, обнаруживая его банальность. Подошедший официант принес кофе и стакан воды, убрал грязную посуду и объедки.

— Ты переменился, — заметил Фалькон.

— Как я уже сказал, можно сколько угодно теоретизировать, пока ты в стороне, но истинную, идущую от сердца правду я нашел, лишь когда очутился внутри, в гуще схватки, — сказал Якоб. — Уверенность в своей цели возникла у меня от сознания, что дерусь я из любви к самым дорогим для меня людям.

— А не из мести?

— Из мести — тоже, но месть — не единственная побудительная причина. Смущает, правда, то, что любовь — лишь вторая из побудительных причин. Не исключено, что любовь и месть переплелись так тесно, что их не разорвать. Но поговорим о тебе. Зачем ты здесь? Не для того же ты вызвал меня сюда, чтобы я расписывал тебе свое внутреннее состояние.

— Возможно, МИБГ и права, и европейцы действительно стали слабаками, — сказал Хавьер. — Прошлой ночью я пренебрег всеми своими принципами. Я вел переговоры и вступал в торг с преступниками, крал вещественные доказательства. Я купился на подкуп и в конечном счете не захотел уб