Book: С любовью насмерть, Дун...



Рут Ренделл

С любовью насмерть, Дун...

Инспектор Уэксфорд – 1

Ruth Rendall From Doon with Death (1964)

Перевод с английского О.Л.Никулиной

М.: Эрфольг-А, 2003

Аннотация

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Уходя, еще раз ее позовите,

Еще раз пошлите привет.

Криком знакомым ей память верните:

«Маргарет! Маргарет!»

М а т ь ю А р н о л л. Покинутый Мерман

— Мне кажется, вы зря так беспокоитесь, мистер Парсонс, — сказал Берден. Он устал, а ему предстояло сопровождать жену в кино. Да еще эта полка с книгами, над камином. Одни названия чего стоят: «Палмер-отравитель», «Дело Мадлен Смит», «Три невесты-утопленницы», «Нашумевшие уголовные процессы», « Наиболее известные уголовные процессы Великобритании». От таких книжонок и у вполне нормального человека по спине мурашки забегают, невесть чего в голову полезет.

— Может, вы начитались соответствующей литературы, и она на вас так подействовала?

— Я люблю книги про всякие преступления, — сказал Парсонс. — Это мое хобби.

— Да, я вижу, — Берден не замечал предложенный ему стул, потому что не собирался здесь засиживаться. — Послушайте, с чего вы взяли, что ваша жена пропала? Только потому, что ее нет дома? Вы вернулись домой всего полтора часа назад. Ничего страшного тут нет. Может, она в кино пошла. Между прочим, мы с женой тоже собираемся посмотреть фильм. Наверняка столкнемся с ней, когда она будет выходить после сеанса.

— Нет, Маргарет на это не способна, мистер Берден. Я ее хорошо знаю, а вы ее совсем не знаете. Мы женаты почти шесть лет, и до сих пор я ни разу не возвращался после работы в пустой дом.

— Знаете, что? Я, пожалуй, загляну к вам на обратном пути после кино. Бьюсь об заклад, она уже будет дома, — Берден направился к двери, собираясь уходить. — Вы можете позвонить в полицию, если хотите. Так, для собственного успокоения.

— Нет, не буду я туда обращаться. Я только к вам, как сосед к соседу, и потом, вы ведь тоже из полиции...

«Вот именно, только мой рабочий день уже закончился, — подумал Берден. — Будь я не полицейским, а врачом, отчего бы не подработать на стороне? Знает, что мне гонорары не положены, вот и беспокоит зря».

Сидя в темном полупустом зрительным зале, он размышлял: «Все-таки это странно. Миссис Парсонс — типичная добропорядочная супруга, такая, которая строго соблюдает правила семейной жизни, у которой всегда к шести часам вечера, когда муж приходит с работы, готов для него ужин и накрыт стол. Такая не уйдет из дома, не предупредив его, не оставив записки».

— А ты говорила, что фильм стоящий, — прошептал он на ухо жене.

— Да, судя по отзывам критики.

— Ах, критики! — сказал он.

«Ушла к другому, что вполне вероятно. Да, но такая, как миссис Парсонс? Правда, есть еще возможность несчастного случая. Пожалуй, он совершил промашку, не настояв на том, чтобы Парсонс сразу позвонил в полицию».

— Послушай, любовь моя, — сказал Берден жене. — С меня хватит. А ты можешь оставаться до конца. Я должен вернуться к Парсонсу.

— Жалко, что я не вышла замуж за того журналиста, который так за мной ухаживал.

— Смеешься? Он бы и вовсе не являлся домой по ночам, возился бы в редакции с газетой. Или с секретаршей главного редактора.

Быстрым шагом Берден прошел по Табард-роуд и, подходя к старому дому викторианского времени, в котором жил Парсонс, замедлил шаг. В доме огни не были зажжены, занавески на большом окне на первом этаже, где гостиная выступала «фонарем», не были опущены. Чья-то заботливая рука аккуратно обвела ступеньки белилами, до блеска начистила медную ручку двери. «Да, миссис Парсонс была домашняя женщина. Почему была? Может, и по сей час она не изменилась, и вообще жива и здорова».

Берден не успел постучать в дверь, а Парсонс уже стоял на пороге. Он так и не переоделся, на нем был все тот же костюм, в котором он ходил на работу, старомодный, но чистенький, на шее был туго повязан галстук. Только лицо изменилось — оно стало серым и приняло зеленоватый оттенок, Бердену сразу вспомнилось лицо утопленника, которого он однажды видел в морге. Служители морга надели на нос утопленника очки, чтобы девушка, пришедшая освидетельствовать труп, могла его узнать.

— Ее до сих пор нет, — сказал Парсонс таким голосом, как будто он был сильно простужен. Но это было просто от страха.

— Давайте выпьем чая, — предложил Берден. — Выпьем по чашечке чая, а заодно и побеседуем.

— Все думаю, что бы могло с ней случиться? Тут такое пустынное место, мало ли что. Конечно, это все-таки не город.

— Начитались своих книжек про убийства, — сказал Берден. — Вредно такие читать.

Он снова окинул взглядом блестящие обложки выстроившихся на полке книг. На одной из них была изображена целая груда револьверов и ножей, сверкающих сталью на кроваво-красном фоне.

— Плохо действуют на нормального человека, — сказал он. — Можно мне воспользоваться вашим телефоном?

— Он в гостиной.

— Позвоню в участок. Может, поступили какие-нибудь сведения из больниц.

Гостиная производила впечатление комнаты, которой никто никогда не пользовался. Бердену было как-то не по себе, глядя на эту полированную нищету. Вся мебель в комнате была более полувековой давности. Бердену по роду службы приходилось бывать во множестве домов, и он научился отличать старинную мебель от просто старой. То, что он здесь увидел, антиквариатом никак нельзя было назвать. Вряд ли бы нашелся любитель приобрести такую рухлядь, прельстившись ее красивым внешним видом или приняв ее по ошибке за антикварные вещи. Она выглядела так, как и должна выглядеть самая обыкновенная, обветшалая от времени мебель. «Не старина, а старье, удешевленное старье, еще не настолько древнее, чтобы перейти в разряд антиквариата», — думал Берден.

На кухне засвистел чайник, там Парсонс ставил на стол чайную посуду, заваривал чай. Раздался звон — упала и разбилась чашка. По звуку Берден определил, что в кухне сохранился старый каменный пол. Он опять подумал, что тут любому жуть всякая почудится, в этих комнатах с высоченными потолками, среди старья и зловещих скрипов рассохшейся старой лестницы и этого жуткого буфета, да еще если он подначитается про отравленных, про висельников и всякую там кровищу.

— Я сообщил, что у вас пропала жена, — сказал он Парсонсу. — Из больниц никаких сведений не поступало.

Парсонс зажег свет в другой комнате, в глубине дома, куда вела дверь из гостиной, и Берден прошел за ним. В комнате с середины потолка свисала тусклая лампочка под бумажным колпаком. «Шестьдесят ватт, не больше», — определил Берден. Из-под колпака сноп неяркого света освещал пространство внизу, потолок же оставался в тени. В центре его еле была видна лепнина, изображающая гирлянду спелых плодов, углы потолка тонули в темноте. Парсонс поставил чашки на буфет. Буфет представлял собой огромное неуклюжее сооружение из красного дерева, напоминающее больше замок из страшной сказки, чем предмет обстановки; он весь как будто состоял из выпуклостей и башенок над ними, соединенных галерейками; выпуклые полки и ящички были украшены резным орнаментом в виде бус. Берден сел в кресло с деревянными ручками и с сиденьем, обитым коричневым вельветом. Пол был застлан линолеумом, но даже через толстые подошвы своих башмаков Берден ощущал холод, которым несло от пола.

— У вас есть какие-нибудь мысли относительно того, где может быть ваша жена?

— Я все время об этом думаю. Просто голова раскалывается. Представления не имею.

— Может, поехала к друзьям? Или к матери?

— Ее мать умерла. Друзей в этих местах у нас нет. Мы здесь живем всего полгода.

Берден помешивал чай ложечкой. На улице было тепло и сыро. «В этом темном доме, за толстыми стенами, наверно, всегда холодно и промозгло, как зимой», — подумал Берден.

— Послушайте, мне не хотелось бы говорить на эту тему, но все равно вам должны будут задать этот вопрос. Лучше уж я вас спрошу. А не могла она уйти к другому мужчине? Простите, но я вынужден задать такой вопрос.

— Ну, конечно, это ваша работа. Я знаю, вычитал вон оттуда, — и он показал на полку с книгами. — Обычный следственный допрос по делу, так ведь? Но тут вы ошибаетесь. Маргарет не такая, она не способна. Это даже как-то смешно, — он замолчал, но при этом не засмеялся. — Она порядочная и честная женщина. Она слушает проповеди в церкви, недалеко отсюда.

«От него ничего не добьешься, — решил Берден. — Все равно, нравится ему или нет, кому-то придется его допрашивать и ворошить его личную жизнь, если жена не вернется с последним поездом. И после того, как последний автобус зарулит на ночную стоянку в автобусный парк в Кингсмаркхэме».

— Вы осмотрели весь дом? Вот уже год, как Берден здесь работал, и каждый день проезжал мимо этого дома, причем дважды, но теперь никак не мог вспомнить, сколько в нем этажей — два или три. Он попытался сконцентрироваться и с помощью профессиональной способности воссоздавать в памяти когда-то зафиксированные внутренним видением предметы извлечь оттуда внешний облик дома, в котором находился. Итак, большое окно в гостиной, выступающее «фонарем», на первом этаже, над ним, наверху, два простых окна, да, и над этими еще два небольших окошка, прямо под изгибами нависающей шиферной крыши. «Уродливое здание, что и говорить, — подумалось ему, — нелепое и унылое».

— Я осмотрел спальни, — сказал Парсонс. До этого он нервно расхаживал по комнате, но тут вдруг остановился, его щеки порозовели, в глазах вспыхнула надежда, только на мгновение, и снова вернулся страх, и с ним прежняя бледность. — Может, она на чердаке? Упала в обморок, или с ней еще что там стряслось? — спросил он.

«Если бы она упала в обморок, так долго она бы на чердаке не оставалась. Другое дело, если бы у нее произошло кровоизлияние в мозг, или еще какой-нибудь несчастный случай».

— Непременно надо посмотреть там, — сказал Берден, — хотя, я думал, вы там все обшарили.

— Я покричал туда. Мы не пользуемся теми комнатами и поднимаемся туда редко.

— Пошли, — сказал Берден.

Свет в холле был еще слабее, чем в столовой. Малюсенькая лампочка струила бледные лучи на выцветшую от времени, когда-то розовую, плетеную дорожку под ногами и на линолеум, раскрашенный под паркет в темно- и светло-коричневую шашечку. Парсонс прошел вперед и стал подниматься по лестнице. Берден следовал за ним. Дом был большой, просторный, но сколочен из плохого дерева, недобротно и неумело. На площадку второго этажа выходили четыре двери; неказистые, они были обшиты фанерой безо всякой отделки и казались хлипкими; в обрамлении грубых дверных косяков они напоминали заколоченные окна брошенных домов.

— В спальнях я смотрел, — сказал Парсонс. — Боже правый, а она, может, лежит наверху, на чердаке, совсем беспомощная, одна! — и он указал на голые ступеньки, ведущие на чердак.

Берден поразился тому, что Парсонс сказал «Боже правый». Любой другой человек в таком случае сказал бы просто «Боже мой» или «Боже».

— Вспомнил, на чердаке нет лампочки, — сказал Парсонс.

Он вернулся в спальню на втором этаже и вывернул одну лампочку из люстры.

— Осторожно, смотрите под ноги, — сказал он.

На лестнице была кромешная тьма. Берден распахнул дверь, которую нащупал перед собой, и первым вошел на чердак. Он почему-то в тот момент был уверен, что найдет ее распростертой на полу без сознания, и торопился обнаружить пропавшую. Пока он поднимался по лестнице, он представлял себе, каким будет лицо главного инспектора Уэксфорда, когда тот узнает из его доклада, сколько времени она там пролежала, а Берден, который так долго находился в доме, даже не предпринял попытки сразу осмотреть чердак.

Ему в лицо пахнуло сыростью и холодом и запахом камфары. В комнате почти не было мебели. Берден смог различить очертания кровати. Парсонс неуверенно шагнул вперед и, встав ногами на полотняное покрывало, ввернул лампочку в патрон над кроватью. Лампочка была подслеповатая, как и те, которыми освещались нижние помещения. Слабый ее свет сочился сквозь дырявенький ветхий абажур, отражаясь желтыми зайчиками на потолке и некрашеных стенах чердака. Окна были без занавесок. В черном квадрате окна на мгновение вплыла холодная, яркая луна и снова скрылась за гребнем набежавшего облака.

— Ее тут нет, — сказал Парсонс.

Башмаки его оставили грязные следы на белом полотняном покрывале, больше напоминавшем саван.

Берден приподнял край покрывала и заглянул под кровать. Другой мебели в комнате не было.

— Поищем в другой комнате, — сказал он.

И снова Парсонс принялся вывинчивать лампочку из патрона, томительно долго, с тупым усердием. Их путь во вторую комнатку чердака освещало холодное сияние луны. Эта комнатка была поменьше и тесно обставлена. Берден открыл дверки стоявшего там буфета и осмотрел его внутренность, а затем заглянул в сундуки, приподняв их крышки. Сундуков было два. Он заметил, что Парсонс внимательно наблюдает за его действиями, и подумал, что, вероятно, в это время Парсонс, верный своему хобби, мысленно ищет аналогий в известных ему криминальных сюжетах и пытается вспомнить, что в таких случаях полицейские обнаруживают в старых сундуках. Оба сундука, которые открыл Берден, были битком набиты книгами, старыми книгами, которые редко, но до сих пор еще попадаются на книжных развалах.

Буфет был пуст, и старая бумага на его стенках отклеивалась, но Берден отметил, что внутри было чисто, не было ни пауков, ни следов паутины. Да, миссис Парсонс любила свой дом, она была домашняя женщина.

— Сейчас уже половина одиннадцатого, — сказал Берден, взглянув на часы. — Последний поезд приходит в час ночи. Возможно, она приедет с этим поездом.

— Она никогда никуда на поезде не ездит, — произнес Парсонс с неожиданным упрямством.

Они спустились вниз, немного задержавшись в спальне, где Парсонс опять ввинчивал лампочку в люстру, на свое место. В потемках крутая лестница была похожа на глубокий колодец, и было в этом что-то неприятное и пугающее. А между тем здесь все могло бы выглядеть иначе, если бы стены были побелены и дом поярче освещен. И пока Берден спускался по лестнице, он размышлял о женщине, жившей в доме, о ее ежедневных трудах, хлопотах по хозяйству, радении о чистоте линялого, затертого линолеума, попытках до блеска отполировать старые, пожухшие деревяшки.

— Просто не знаю, что и делать, — вздохнул Парсонс.

Бердеиу не хотелось идти в маленькую столовую с мамонтообразным буфетом, где на столе остались чашки с недопитым остывшим чаем. Кроме того, как раз к этому времени Джин должна была вернуться из кино.

— Попробуйте обзвонить ее друзей и знакомых по церкви, — сказал он, незаметно продвигаясь в сторону входной двери. «Знал бы Парсонс, сколько мужей сообщают о пропавших своих женах в полицию, и как невысок процент разысканных, найденных мертвыми где-нибудь в лесу или в поле, или в виде разрубленных останков в чемодане, а где живые — неизвестно...».

— Что вы, разве можно сейчас звонить? Уже поздно.

В голосе Парсонса прозвучало что-то похожее на возмущение, как будто усвоенное им раз и навсегда правило никому поздно не звонить было для него настолько незыблемым, что он не смел его нарушить даже в критический момент своей жизни.

— Примите две таблетки аспирина и попытайтесь заснуть, — посоветовал ему Берден. — Если у вас что-нибудь прояснится, позвоните мне. Полиция в курсе дела. Пока мы ничего не можем предпринять. Сообщим вам, если поступит информация.

— Что же будет завтра утром?

«Если бы он был женщиной, он упал бы мне на грудь и слезно стал просить остаться: «Умоляю, не уходите, я боюсь одна!»»

— Я загляну к вам по дороге в участок.

Парсонс стоял в дверях и смотрел ему вслед, долго, пока тот не дошел до середины улицы. Здесь Берден остановился и, оглянувшись назад, увидел темную фигуру на крыльце, бледное, испуганное лицо. Блики света из окна падали на медные поручни крыльца. Берден ощутил чувство беспомощности и стыда из-за того, что ему не удалось успокоить этого человека. Он помахал ему рукой.

На улицах было пустынно, стояла тишина, какая может быть по вечерам только вдали от большого города. «Может, она сейчас на станции, бежит по платформе, вниз по ступенькам, виновато соображая на ходу, чтобы ей наплести мужу, какое придумать алиби. Она обязана придумать стопроцентное алиби», — подумал Берден, возвращаясь мыслями к несчастному мужу, который мечется там, в доме, то впадая в отчаяние, то на что-то еще надеясь.

Берден решил немного отклониться от маршрута и вышел на угол Табард-роуд, откуда была видна Хай-стрит и вдалеке — начало Стовертон-роуд. Последние машины разъезжались со стоянки перед гостиницей «Голубь с веткой». Торговая площадь была пуста, и лишь на Кингсбрукском мосту целовалась парочка влюбленных. В это время среди сосен мелькнул автобус из Стовертона. На минуту он скрылся из вида в низине за мостом. Взявшись за руки, влюбленные побежали на остановку, которая была в центре торговой площади, там, где раньше в рядах продавали скот. Автобус подкатил, но никто из него не вышел. Вздохнув, Берден побрел домой.



— Она до сих пор не появилась, — сказал он жене.

— Знаешь, Майк, это очень странно. Вот уж никогда бы не подумала, что такая, как она, может уйти к другому.

— А что, она такая некрасивая?

— Да нет, я бы этого не сказала, — ответила Джин. — Но понимаешь, она с виду очень скромная. Туфли на каблуках не носит, косметику не употребляет, аккуратная завивочка с металлическими заколочками, чтобы волосы не растрепались. Ну, в общем, представляешь. Наверняка ты ее видел.

— Может, и видел, — сказал Берден. — Но не запомнил.

— Нет, все-таки простенькой ее назвать нельзя, это определение к ней не подходит. У нее довольно интересное лицо, но старомодное, теперь такие увидишь только в семейных старых альбомах. Такой тип лица может не нравиться, но впечатление оставляет, его не сразу забудешь.

— Не знаю, я, например, забыл, — сказал Берден. Он решил больше не думать о миссис Парсонс, и они с женой стали обсуждать фильм.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Утром подружка не вилась над гнездом,

Не вернулась в тот день, не прилетела потом,

Так и не вернулась она.

Уолт Уитмен. Серенькая птичка

Берден спал мало, беспокойная работа приучила его быстро высыпаться. Он считал, что после Брайтона небольшой торговый городок покажется ему тихим и скучным. Но покоя и тут не было. Сыскной полиции везде хватает дел.

В семь часов утра раздался телефонный звонок.

— Берден у телефона.

— Говорит Роналд Парсонс. Она не вернулась. И еще, мистер Берден, — она ушла без пальто.

Был конец мая, погода стояла на редкость холодная и ветреная. Резкие порывы ветра трепали шторы на окнах спальни. Берден сел в кровати.

— Вы в этом уверены? — спросил он.

— Мне не удалось заснуть, поэтому я решил просмотреть ее вещи. Убежден, что она не взяла с собой пальто. У нее их три: плащ, зимнее пальто и еще одно, старенькое, она в нем работает в саду.

Берден высказал предположение, что она могла уйти в костюме.

— У нее только одна костюмная пара, — Парсонс любил вышедшие из употребления выражения. — Она висит у нее в шкафу. Жена, наверно, надела новое ситцевое платье, — он замолчал и откашлялся, — которое недавно себе сшила.

— Хорошо, я сейчас оденусь и заеду за вами, — сказал Берден. — Ждите меня через полчаса, вместе поедем в участок.

Парсонс был выбрит и тщательно одет. В маленьких его глазах застыл ужас. Чашки, из которых они накануне пили чай, сушились на самодельной полке для посуды, сколоченной из деревянных дощечек. Берден удивился, насколько сильна была в Парсонсе привычка соблюдать внешние приличия. Несмотря на беду, он был подтянут и даже привел в порядок дом.

Берден старался не пялиться на убогую обстановку малюсенькой кухоньки: на чугунный котел в углу, старую газовую плиту на ножках, столик, покрытый зеленой клеенкой. Ни стиральной машины, ни холодильника он тут не заметил. Краска на стенах облупилась, все было покрыто рыжей ржавчиной, и потому казалось, что кухня грязная. Только приглядевшись, можно было убедиться в том, что здесь все, до мельчайших предметов кухонной утвари, старательно начищено и вымыто. На это хватило минуты, пока Парсонс не повернулся к нему.

— Вы готовы? — спросил Берден. Парсонс запер входную дверь огромным ключом. Его рука дрожала.

— Вы взяли с собой фотографию?

— Она у меня в кармане.

Когда Берден проходил мимо столовой, ему снова бросились в глаза книги в красных, желтых и черных обложках. Теперь, когда стало известно, что и утром она не появилась, Вердену пришла в голову странная мысль: а не может ли так случиться, что их Табард-роуд суждено войти в хронику трагических историй, наряду с прочими, уже описанными в этих книжках? Не появится ли когда-нибудь книжонка, описывающая историю исчезновения Маргарет Парсонс, где с такой же яркой обложки будет смотреть на читателя искаженное от ужаса лицо Парсонса? Лицо убийцы ничем не отличается от лица обычного человека. В этом весь ужас. Это еще страшнее, чем если бы оно было отмечено печатью Каина и все сразу видели, что этот человек — убийца. Парсонс? Он, пожалуй, и сам мог ее убить, ведь он неплохо для этого теоретически подготовлен, о чем свидетельствуют руководства по криминалистике, которые он почитывает. Да, но одно дело теория, а другое — практика. Между ними пропасть, Берден отогнал от себя бредовые мысли и вышел за Парсонсом на улицу.

Кингсмаркхэм пробудился ото сна и жил полной жизнью. Магазины еще не открылись, но уже два часа как ходили автобусы. Временами солнце пробивало сине-белые набухшие от дождя тучи, и капельки падающей на землю влаги бриллиантами играли в его лучах. Очередь на автобус протянулась до самого моста. На станцию спешили мужчины, поодиночке и парами, все предусмотрительно прихватили с собой зонтики и были при котелках. Они ехали на работу в Лондон, и ежедневное путешествие — час туда и час обратно после работы домой — было им привычно в любую погоду.

Берден притормозил у перекрестка, пропуская трактор, окрашенный в ярко-оранжевый цвет, который направлялся в сторону главного шоссе.

— Жизнь продолжается, — сказал Парсонс.

— Что поделаешь, — ответил Берден. — Да так оно и лучше, это помогает держаться, не дает впасть в отчаяние.

Как заведено, полицейский участок находился на окраине, на самом въезде в город, символизируя собой сторожевой форпост города. Здание было новое, белое и квадратное (« Ни дать ни взять, коробка из-под мыла», — подумал Берден), да еще местами раскрашенное под галантерейную живопись, что уж совсем было не к месту. Над зданием высились могучие вязы, а в двух шагах от него находился последний дом эпохи Регентства, историческая достопримечательность города. На этом фоне полицейский участок нахально сверкал неуместной белизной, как грубый инородный предмет, небрежно брошенный посреди нежно-зеленой лужайки.

Так совпало, что строительство полицейского участка было закончено как раз к тому моменту, когда Вердена перевели на службу в Кингсмаркхэм, и до сих пор несуразный облик дома в окружении старинных сооружений его травмировал. Берден решил проследить за тем, какое выражение лица будет у Парсонса, когда он перешагнет порог участка. Что отразится на его лице — страх или обычная для среднего обывателя настороженность? Но Парсонс с почтением перешагнул порог столь уважаемого заведения.

Интерьер тоже не радовал глаз Вердена. Он совершенно не вязался с тем, что люди обычно ожидают увидеть в подобных местах: убедительную, солидную мебель темного дерева, линолеум, зеленое сукно и коридоры, в которых эхом отдаются шаги. Преступникам такие помещения внушают страх, а люди невиновные чувствуют в них себя уверенней. Вместо этого посетители попадали в зал, отделанный мрамором и керамикой, по которой были пущены размытые цветовые пятна, похожие на масляные; тут же помещалась яркая доска для объявлений с кнопками наподобие разноцветных пуговиц, а черная стойка дежурного была спроектирована в форме полукруга и занимала добрую половину зала. Естественно, что такое зрелище должно было внушать мысль о том, что в этом заведении превыше всего ценится порядок и гармония формы и что для главного инспектора Уэксфорда безупречность собственного послужного списка важнее судеб людей, мужчин и женщин, которых пропускали сюда сверкающие стеклянные двери.

Берден прошел в кабинет Уэксфорда, услышав, как тот крикнул, что можно войти. Парсонс остался ждать за дверью. Он был в каком-то оцепенении: стоял между искусственной пальмой и креслом, сделанным в форме ложки, причем углубление «ложки» было обито мягкой ворсистой материей цвета темно-красной микстуры от кашля. Перед тем, как войти, Берден еще раз подумал: что за нелепица была построить бетонную коробку, битком набитую всякими фокусами, и непременно в конце Хай-стрит, прелестную своими Уютными теснящимися друг к другу старинными домиками.

— Мистер Парсонс уже здесь, сэр.

— Хорошо, — Уэксфорд посмотрел на часы. — Я его немедленно приму.

Уэксфорд был крупный мужчина, повыше Вердена, пятидесяти двух лет, но еще не отяжелевший, и очень смахивал на актера, который играл в кино роли высших полицейских чинов. Во всяком случае, он вполне мог бы служить прототипом для подобных персонажей. Будучи выходцем из Помфрета, он прожил в этом районе Сассекса большую часть своей жизни, и потому карта на лимонно-желтой стене служила ему не шпаргалкой и не украшением: он ее знал как свои пять пальцев.

Парсонс вошел в кабинет неуверенно. Он прятал глаза и был явно настороже, словно заранее предвидел, что ему придется защищать достоинство свое и своей семьи, и был готов к обороне.

— Конечно, повод для беспокойства есть, — сказал Уэксфорд. Он произнес это громким, ровным голосом, без выражения. — Инспектор Берден сообщил, что вы не видели свою жену со вчерашнего утра.

— Да, верно, — Парсонс достал из кармана фотографию жены и положил ее на стол перед главным инспектором. — Это Маргарет, — он дернул головой в сторону Вердена. — Он сказал, что вам будет нужна ее фотография.

На снимке была изображена довольно еще молодая женщина в ситцевой блузке и широкой юбке. Она стояла в неестественно напряженной позе, опустив по бокам руки, в их саду. Солнце слепило ей глаза, и она улыбалась нарочито широкой улыбкой. Похоже было, что муж позвал ее, чтобы сделать снимок, и она, бросив важные домашние дела, стирку, например, скинула с себя фартук, вытерла руки и, запыхавшись, прибежала в сад сниматься. Она щурилась от солнца, и от этого лицо ее расплылось и казалось широким. Берден не увидел в нем ничего от той камеи, какой лицо миссис Парсонс представлялось его жене Джин.

Уэксфорд взглянул на фотографию и спросил:

— А другого снимка жены у вас нет?

Парсонс закрыл фотографию рукой, словно защищая от недоброго глаза дорогой для него образ. Видно было, что он борется с гневом, но он только сказал:

— Мы не привыкли заказывать портреты в фотоателье.

— А на паспорте?

— Мы не ездим отдыхать за границу, не можем себе позволить.

В его словах звучала горечь. Он быстрым взглядом окинул жалюзи на окнах, небольшой ковер из бобрика, кресло Уэксфорда, обтянутое темно-красным твидом, как будто эти предметы для него были чертами личности Уэксфорда, а не объективно существующими предметами обстановки.

— Мне хочется, чтобы вы дали подробное описание внешности вашей супруги, мистер Парсонс, — попросил его Уэксфорд. — Вы не присядете?

Берден вызвал молодого Гейтса и поместил его в сторонке, чтобы тот печатал одним пальцем на серой пишущей машинке показания Парсонса.

Парсонс сел. Он начал говорить медленно, с усилием, смущаясь, как будто его попросили обнажить сокровенные части тела его жены.

— Волосы у нее светлые, — сказал он, — светлые и кудрявые, глаза голубые, светло-голубые. Она хорошенькая.

Он с вызовом посмотрел на Уэксфорда, и Берден удивился, что Парсонсу и в голову не приходит, насколько его описание расходится с изображением на снимке.

— Да, по-моему, она хорошенькая. У нее высокий лоб, — он поднес руку к своему низкому лбу. — Она не высокая, может быть, чуть повыше пяти футов росту.

Уэксфорд продолжал рассматривать фотографию.

— Изящная? Хорошо сложена? Парсонс выпрямился на стуле.

— Да, я полагаю, она хорошо сложена, — от смущения его бледное лицо слегка порозовело. - Ей тридцать. Недавно исполнилось, в марте.

— Как она была одета?

— Она была в белом платье с зеленым. То есть в белом платье с зелеными цветами и в желтой кофте. Да, и на ногах у нее были босоножки. Летом она всегда ходит без чулок.

— Сумка?

— Сумку она тоже никогда с собой не берет. А зачем? Она не курит и не пользуется косметикой. Сумка ей не нужна, она берет с собой всегда кошелек. И ключ от дома.

— У нее есть какие-нибудь особые приметы?

— Шрам после аппендицита, — сказал Парсонс и опять покраснел.

Гейтс вынул первый лист из машинки, и Уэксфорд просмотрел его.

— Расскажите, что было вчера утром, мистер Парсонс, — сказал он. — Как ваша жена выглядела? Была ли она взволнована? Чем-нибудь обеспокоена?

Парсонс уронил обе руки на колени. Это был жест отчаяния, отчаяния и усталости.

— Она была такая, как обычно, — проговорил он. — Ничего особенного в ее поведении я не заметил. Видите ли, Маргарет не очень эмоциональная женщина, — он опустил глаза и посмотрел на мыски своих башмаков. — Да, она вчера утром была такая, как всегда.

— О чем вы с ней говорили?

— Не помню. Кажется, о погоде. Мы мало с ней разговариваем. Я выхожу из дома в половине девятого. Я работаю в Стовертоне, в Управлении водоснабжения. Я сказал что-то насчет того, что вроде будет хороший день. А она сказала, что хороший, но уж слишком пока ясный, ни одного облачка. Значит, соберется дождь. Так не бывает, чтобы такой день был без дождя. И она правильно сказала. Потом начался дождь, и сильный, и лил все утро.

— А вы поехали на работу? На чем? На автобусе, на поезде или на машине?

— У меня нет машины...

Похоже было, что он сейчас примется перечислять, чего у него еще нет, кроме машины, но Уэксфорд опередил его:

— Значит, на автобусе?

— Я сажусь на автобус, который отходит с торговой площади в восемь тридцать семь. Я сказал ей «до свидания». Она меня не провожала. Но это необязательно. Она в это время что-то мыла.

— Она не говорила вам, чем будет заниматься днем?

— Обычными своими делами, я думаю. Она ходит за покупками, убирает дом. Делает все, что положено делать женщине. — Он помолчал и сказал неожиданно: — Послушайте, вы не подумайте, что она совершила самоубийство. Такого и быть не могло. Маргарет на это не способна, чтоб самой себя убить. Она верующая женщина.

— Хорошо, мистер Парсонс. Постарайтесь не волноваться, успокойтесь. Мы все сделаем от нас зависящее, чтобы ее найти.

Уэксфорд замолчал, о чем-то задумавшись. Лицо его приняло суровое выражение. Парсонс, очевидно, не так его понял, потому что он вдруг вскочил, весь дрожа от негодования.

— Я знаю, что вы думаете, — закричал он. — Вы думаете, что это я ее убил! Знаю, как у вас мозги работают! Я обо всем догадался.

Берден тут же вмешался, чтобы прекратить эту сцену.

— Мистер Парсонс, между прочим, изучает криминалистику, сэр.

— Криминалистику? — поднял брови Уэксфорд. — Какую такую криминалистику?

— Вас отвезут домой, мистер Парсонс, — сказал Берден. — Вы бы взяли выходной. Я попрошу вашего врача дать вам какое-нибудь снотворное.

Парсонс вышел походкой паралитика, дергаясь, как на шарнирах. Берден наблюдал из окна, как он сел в машину рядом с Гейтсом.

Начали открываться магазины. Зеленщик на противоположной стороне Улицы прилаживал маркизу в ожидании славного денька. «Чем миссис Парсонс обычно занималась по средам? — Размышлял Берден. — Если бы это был самый обычный день в середине недели, Маргарет Парсонс, стоя на коленях под солнцем, полировала бы ступеньки на крыльце, открывала бы окна, чтобы впустить свежий воздух в затхлые сырые комнаты своего дома. А где она теперь? Просыпается в объятиях любовника или, быть может, нашла себе пристанище в ином мире, где обрела вечный покой?»

— Она соскочила, Майк, — сказал Уэксфорд. — Мой старикан отец называл женщин, которые убегают от мужей, скакуньями. Но, конечно, надо все проверить, сделать все, что положено. Ты займись этим сам, раз ты ее видел и знаешь в лицо.

Берден взял фотографию и спрятал ее в карман. Прежде всего, он отправился на станцию и осведомился о ней там, но и кассир и контролер заверили его, что миссис Парсонс на станции не показывалась, хотя на фотографии они ее не узнали.

Женщина в газетном киоске ее узнала.

— Странно, — сказала она, — миссис Парсонс всегда приходит платить за газеты по вторникам. Вчера был вторник, но ее точно не было. Погодите, после полудня работал мой муж, я у него спрошу, — и крикнула: — Джордж, тут из сыскной полиции.

Владелец киоска появился из дверей магазинчика, который выходил фасадом на улицу. Он поискал запись в своей книге счетов.

— Нет, — сказал он, — ее не было. Не значится, что уплачено, — он вопросительно посмотрел на Вердена, ожидая от него объяснений. — Чудно как-то, — прибавил он, — она всегда платит исправно, день в день.

Берден вернулся на Хай-стрит и начал обходить магазины. Он бодрым шагом вошел в большой супермаркет и направился к кассе. Кассирша скучала без дела, убаюканная тихой музыкой. Берден показал ей фотографию, и она заметно оживилась.

Да, она знает, кто такая миссис Парсонс, знает ее по имени и в лицо. Она их постоянная клиентка, и накануне она, как всегда, здесь была, делала покупки.

— Около пол-одиннадцатого, — сказала кассирша. — Всегда точно в это время.

— Она разговаривала с вами? Вы не можете вспомнить, что она говорила?

— А, это вы меня допрашиваете? Сейчас, вспомню. Да, я сказала, что проблема: не знаешь, чем своих кормить, — типа того. А она сказала, не салатом же, тем более что его надо собирать под дождем. И говорит: «У меня есть отбивные, сделаю их в тесте». А я гляжу в ее сумку — где отбивные? А она говорит: « Да они дома, я их еще в понедельник купила».

— Вы не помните, как она была одета? Были на ней белое с зеленым платье и желтая кофта?



— Нет, точно нет. Вчера утром все покупатели были в плащах. Сейчас, секундочку, что-то припоминаю. Она говорит: «Мамочки, ливень-то какой!» Так и сказала. Я запомнила, потому что она сказала «мамочки», совсем как школьница. И еще говорит: надо, мол, купить что-нибудь на голову от дождя. А я ей: «Возьмите косынку, непромокаемую, они там, в уцененных товарах». А она говорит вроде того, что безобразие покупать косынку от дождя в мае. Но все-таки взяла. Я это точно помню, потому что она платила за нее отдельно, за другие товары уже было заплачено.

Девушка провела Вердена к прилавку, где на развале уцененных вещей он увидел гору этих косынок. Там были всякие — розовые, голубые, прозрачные, белые.

— Они, конечно, промокают, — честно призналась девушка, — если сильно льет. Но они красивее, чем пластиковые, более шикарные. Она купила розовую, и я еще заметила, что розовая косынка подходила к ее розовому свитеру.

— Весьма вам благодарен, — сказал Берден. — Вы мне очень помогли.

Затем он прошелся по магазинам, расположенным между супермаркетом и Табард-роуд, и везде он получил один ответ, что во вторник миссис Парсонс среди покупателей не было. На Табард-роуд соседи Парсонсов были ошеломлены известием об исчезновении миссис Парсонс и помочь Вердену ничем не могли. Миссис Джонсон, ближайшая соседка Парсонсов, живущая в доме рядом с ними, сказала, что видела, как миссис Парсонс вышла из дома в начале одиннадцатого и вернулась около одиннадцати. Потом, это было, наверно, уже около двенадцати, находясь в кухне, из окна видела, как миссис Парсонс вышла в сад и повесила на веревку пару носков и прищепила их. А потом, через полчаса, она слышала, как открылась у Парсонсов входная дверь, тихо так, и закрылась. Но ничего такого миссис Джонсон в голову не пришло. Она подумала, что миссис Парсонс могла взять с крыльца бутылки с молоком, поэтому и открыла дверь. Ну, а потом дверь закрыла. Дело в том, что разносчик молока последнее время часто опаздывает, на него даже жаловались.

Накануне днем в аукционных залах на Табард-роуд была распродажа, значит, машины стояли вдоль улицы в два ряда. Берден выругался про себя. Спрашивать миссис Джонсон, что она видела в окно, было бессмысленно. Она могла видеть только машины, стоявшие впритык друг к другу, а на второй этаж она не поднималась.

Он зашел в автобусный парк и в контору по прокату легковых автомобилей, но нигде не получил информации. С тяжелым сердцем возвращался он в участок. «Само — убийство полностью исключается, — размышлял он, медленно бредя по улице. — Не будет женщина весело щебетать про отбивные, которые она собирается зажарить для мужа, если у нее в это время в голове мысль о самоубийстве. А что касается любовника, то вряд ли женщина пойдет на свидание, не надев пальто и без сумочки».

Тем временем Уэксфорд производил тщательный обыск в доме Парсонсов. Он осмотрел все закутки дома, от маленькой уродливой кухоньки до обоих чердаков. В ящике комода в комнате миссис Парсонс он обнаружил две фланелевые ночные рубашки, уже не новые и выцветшие, но аккуратно уложенные, и одну ситцевую, в цветочках. Четвертая, не совсем чистая, чуть засаленная у ворота, лежала у нее под подушкой, ближе к изголовью двуспальной кровати, на которой спала чета Парсонсов. Больше у нее ночных рубашек не было, так сказал Парсонс. Халат из голубой шерстяной ткани с синей оторочкой висел на крючке за дверью спальни. Легкого летнего халата у нее не было, а единственную пару тапочек Уэксфорд нашел на нижней полке буфета, в столовой, аккуратно сложенными, мыском к пятке, в коробке — видимо, их принесли из магазина, но так и не носили.

Очевидно, Парсонс был прав, когда говорил о кошельке и о ключе. Их и в самом деле нигде не было.

Зимой дом отапливался двумя каминами и водяными отоплением. Уэксфорд велел Гейтсу исследовать камины и помойный ящик, который последний раз выгружали в понедельник. Но следов пепла там не оказалось. Каминная решетка в столовой была закрыта сложенной газетой. На газете, слегка испачканной сажей, стояло число: 15 апреля.

Парсонс сказал, что в прошлую пятницу он дал жене на расходы пять фунтов. Насколько ему было известно, от денег, которые он ей дал на хозяйство до этого, у нее ничего не оставалось. На одной из полок в кухне Гейтс нашел бумажную купюру достоинством в два фунта, сложенную в трубочку. Деньги были спрятаны в жестяной коробочке из-под какао. Если учесть, что миссис Парсонс получила от мужа в пятницу всего пять фунтов и три из них истратила на еду, отложив эти два фунта на расходы в конце недели, то в кошельке у нее должно было оставаться не более нескольких шиллингов.

Уэксфорд надеялся, что он наткнется на какие-нибудь записи в дневнике, или на записную книжку с адресами, или, по крайней мере, ему попадется письмо. Нужна была зацепка, ключ к поискам, тут любая из этих вещей могла бы сработать. В столовой на металлической полочке для писем ничего не было, кроме счетов от угольщика, инструкции от фирмы по установке центрального отопления («Уж не мечтала ли миссис Парсонс о центральном отоплении? А почему бы и нет?»), двух проспектов, рекламирующих мыло и бумажки с расценками работ от подрядчика, производящего ремонт по замене гнилых досок, который требовался в кухне.

— У вашей жены были родственники, мистер Парсонс? — спросил Уэксфорд.

— Никого, кроме меня. Мы жили друг для друга. Маргарет не умела... Не умеет заводить новых друзей. Я воспитывался в детском доме. Когда у Маргарет умерли родители, она переехала жить к тетке. Мы уже были помолвлены, когда ее тетка умерла.

— Где это было? То есть где вы познакомились?

— В Лондоне, в Болхэме. Маргарет работала учительницей в детском саду, а я снимал комнатушку в доме ее тети.

Уэксфорд вздохнул. Болхэм! Круг расширялся. И все-таки никто не отправится в Лондон без пальто и сумки. Он решил заняться Болхэмом позже, в свое время, если это понадобится.

— Скажите, вашей жене никто не звонил вечером в понедельник? И еще — она не получала никаких писем вчера утром?

— Никто ей не звонил, не приходил, писем не присылал, — Парсонс даже гордился своей серой, пустенькой жизнью, как будто неприметное существование входило в его понятие о респектабельности. — Мы просто сидели и разговаривали. Маргарет вязала. Кажется, я решал кроссворд.

Он открыл буфет, из которого ранее были извлечены тапочки миссис Парсонс, и достал с верхней полки вязание на четырех спицах, какую-то начатую вещь из шерстяной пряжи.

— Не знаю, закончит она это или уже нет, — проговорил он с болью, сжав в руке клубок синей шерсти. Концы спиц впились ему в ладонь.

— Не беспокойтесь, — с фальшивой уверенностью сказал ему Уэксфорд. — Мы ее найдем.

— Если вы все закончили в спальне, я пойду прилягу. Врач дал мне лекарство для сна.

Уэксфорд отрядил всех полицейских, которые в тот момент были в его распоряжении, осматривать пустые дома в Кингсмаркхэме и его окрестностях, прочесывать поля, еще не возделанные, между Хай-стрит и Кингсбрук-роуд. Поиски тела в речке Кингсбрук решили отложить до вечера, ждали, когда закроются магазины и будет Меньше народа на улицах. Но все же толпа собралась. Люди стояли у парапета и наблюдали, как полицейские шли вброд по реке, обшаривая дно щупами. Уэксфорду претило такого рода любопытство, он видел что-то омерзительное в упоении жуткими зрелищами, которое люди часто скрывают под маской удивления и сочувствия. Он сердито на них поглядывал, убеждал разойтись и освободить мост. Но они, делая вид, что расходятся, снова собирались небольшими группами по два-три человека и продолжали глазеть. Наконец стемнело. Полицейские далеко прошли по реке в южном направлении от города и на север и никакого тела не обнаружили. Уэксфорд приказал прекратить поиски.

В это время Роналд Парсонс, усыпленный сильной дозой амитала натрия, крепко спал на своем стареньком, продавленном матрасе. Впервые за последнее время на туалетном столике, на каминной полке и на линолеуме начала потихоньку оседать и скапливаться пыль.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Руки ее сведенные,

Бледные, холодные,

Сложите на груди, как должно,

Смиренно, покорно,

Смежите ее веки.

Слепые навеки.

Томас Гуд. Мост вздохов

В четверг утром человек, который развозил по домам хлеб, новенький в этой должности, подъехал к ферме, принадлежавшей некоему Пруитту. Ферма была расположена на главном шоссе, соединявшем Кингсмаркхэм с Помфретом. В доме никого не было, поэтому он оставил хлеб на подоконнике снаружи и вернулся к своему фургону, позабыв закрыть за собой калитку. В это время мимо забора проходила корова. Она легонько задела калитку, и калитка широко открылась. Корова вошла в сад, и за ней потянулось остальное стадо, в котором было около дюжины голов. Стадо разбрелось по лужайке, пощипывая траву.

Оно двигалось прямо к участку шоссе, на котором скорость была не ограничена. Но к счастью для мистера Пруитта внимание коров отвлекла молодая поросль чертополоха у края леса. Тут они паслись некоторое время, пощипывая свежие побеги чертополоха, и, двигаясь вдоль обочины шоссе, незаметно углубились в чащу. Лес был густой и зарос кустарником; ни травки, ни молодого чертополоха в лесу не было, все осталось на обочине. Коровы заблудились среди кустов и оказались в ловушке. Они стояли и испуганно мычали, взывая о помощи.

В этом лесу их и нашел скотник Пруитта. Их и тело миссис Парсонс, ровно в половине второго дня.

Около двух часов дня на место происшествия в машине Вердена прибыли Уэксфорд и Берден. Гейтс и еще один сотрудник полицейского участка Брайант привезли доктора Крокера и двух полицейских с фотокамерами. Пруитт и его скотник Байсат, насмотревшиеся детективных телесериалов, знали свое дело и до приезда полиции ничего не стали трогать. Маргарет Парсонс лежала в том же виде, в каком была найдена Байсатом; на лицо жертвы была натянута желтая кофта.

Берден раздвинул ветки, чтобы можно было нагнуться и получше ее рассмотреть. Уэксфорд пролез в образовавшийся проем, и они вдвоем долго разглядывали покойницу. Миссис Парсонс полулежала, прислонившись спиной к боярышнику, который достигал футов восемь в высоту. Ветви его, разросшиеся в разные стороны наподобие раскрытого зонтика, образовывали шатер над ее телом.

Уэксфорд нагнулся и приподнял кофту. Белое платье было низко вырезано по летнему фасону, и шея была открыта. Вокруг нее, начинаясь от горла и уходя назад, к затылку, шла тонкая, красная полоса, как будто шею перевязали красной ниткой. Берден встретил взгляд светлых голубых глаз, которые, казалось, были устремлены прямо на него. Лицо из старых семейных альбомов, как сказала Джин, лицо, которое запоминается. Не запомнится, нет. Со временем он забудет и его, как забывает все эти лица.

Никто не проронил ни слова. Тело сфотографировали в разных ракурсах, и доктор осмотрел шею и распухшее лицо. Затем он опустил ей веки. Глаза Маргарет Парсонс больше не следили за ними.

— Вот так, — сказал Уэксфорд. — Вот так, — и он покачал головой. Что можно было еще сказать?

Потом он, встав на колени, стал шарить рукой в сухих листьях. Ветер не проникал сквозь сплошной кустарник, и воздух здесь был густой и тяжелый, но запаха не было. Уэксфорд взял труп за руки и перевернул его. Он искал кошелек и ключ. Берден видел, как он что-то поднял с земли. Это была спичка, наполовину сгоревшая.

Они выбрались из-под боярышника, раскинувшего ветки над их головами, на небольшую светлую полянку, и Уэксфорд спросил Байсата:

— Долго здесь пробыли коровы?

— Да чего-то часа четыре, а то и больше.

Уэксфорд многозначительно посмотрел на Вердена. Лес был сильно вытоптан коровами, а невытоптанные места смачно политы их навозом. Даже если бы этим утром по лесу пробежали десятки бегунов, все следы были бы уничтожены копытами стада Пруитта. Неважно, будь то следы спортивного бега или борьбы между убийцей и перепуганной насмерть женщиной. Уэксфорд оставил Брайанта и Гейтса шарить в облепленных мошкарой зарослях куманики, а сам вместе с Верденом и фермером вернулся к машине.

Мистер Пруитт принадлежал к местной знати и владел фермой, представляя собой известный тип джентльмена-фермера. Начищенные до блеска сапоги для верховой езды, слегка забрызганные грязью, красноречиво свидетельствовали о его благородном увлечении сельским хозяйством. На нем был табачного цвета приталенный пиджак, и сразу можно было догадаться, что кожаные заплаты на локтях были пристрочены портным; задуманные так с самого начала, они вовсе не были следами починки.

— Кто ездит по проселочной дороге, сэр?

— За шоссе у меня есть пастбище, где пасутся мои племенные коровы, — сказал Пруитт. В его речи слышался говорок, свойственный коренным жителям этого графства, но это не было наречием, на котором изъясняются простые крестьяне. — Байсат рано утром гонит их этим проселком на пастбище, а вечером этим же проселком возвращает их в стойла. Иногда тут проезжает трактор.

— А парочки в машинах?

— Бывает, заезжают, — с неудовольствием сказал Пруитт. — Как вы понимаете, эта дорога частная, такая же частная, господин главный инспектор, как дорожка к вашему гаражу, но кто уважает чужую собственность в наши дни? Не думаю, что местные парни с девушками ходят сюда гулять. Гуляют в поле, там воздух для прогулок — как бы это сказать? — чище. А на машинах здесь ездят. Поставят машину под ветками, как под навес, и можно в темноте пройти и ничего не заметить.

— Я хотел спросить: вы не видели на земле незнакомые для вас следы шин, скажем, между вторником и сегодняшним днем?

— Да что вы! — и Пруитт указал не слишком натруженной рукой на въезд к проселку. Берден понял, что тот имел в виду: проселок был весь изъезжен шинами. Получалось, что машины и накатали здесь дорогу.

— Трактор ходит туда-сюда, скот проселок вытаптывает...

— Но у вас тоже есть машина, сэр, и вы тут все время ездите. Неужели вы не заметили ничего странного?

— Так он для того и существует, этот проселок, чтобы по нему ходили и ездили. Тут никто дурака не валяет, у моих ребят полно дел. Они славные ребята, работают как надо. Все время заняты. Во всяком случае, мы с женой вне подозрений. В понедельник мы уехали в Лондон, а вернулись только сегодня утром. Кроме того, мы всегда пользуемся въездом с улицы, хотя проселком и короче. Но понимаете, проселок больше годится для тракторов, мой автомобиль на этом грунте буксует, — он помолчал и прибавил раздраженно: — А в городе пусть меня принимают за неотесанного деревенского мужлана, меня это не волнует.

Уэксфорд сам прошелся по проселку, осмотрел грунт, который представлял собой месиво из глины, иссеченное вкривь и вкось шинами автомобилей, перепаханное глубокими бороздами трактора, изрытое следами множества копыт. Он решил отложить разговор с четырьмя работниками фермы и девушкой-практиканткой из сельскохозяйственного колледжа. Сначала надо было точно установить, в какое время произошло убийство.

Берден вернулся в Кингсмаркхэм. чтобы сообщить печальную новость Парсонсу. Он должен был это сделать сам, потому что они с Парсонсом жили по соседству и были знакомы. Парсонс открыл ему дверь. Он был как в тумане и напоминал лунатика. Когда Берден, собравшись с духом, сказал Парсонсу, что должен был сказать, — стоя все в той же столовой со страшными книжками на полке, — тот выслушал его молча, только закрыл на мгновение глаза и пошатнулся.

— Я вызову миссис Джонсон, — предложил Берден. — Пусть она придет и приготовит вам чай.

Парсонс кивнул. Повернувшись спиной к Вердену, он смотрел в окно. У Вердена сжалось сердце — он заметил, что носки так и висели в саду на веревке.

— Мне надо немного побыть одному.

— Все равно я попрошу ее наведаться. Она может зайти и попозже.

Вдовец, шаркая ногами в сереньких тапочках, направился в спальню.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо вам. Вы очень добры.

В участке Уэксфорд, сидя за своим столом, разглядывал полусожженную спичку. Он произнес задумчиво:

— Знаешь, Майк, мне кажется, что кто-то зажег ее, чтобы посмотреть на убитую. Значит, убийство произошло, когда уже было темно. И этот кто-то держал спичку в руке, пока она не начала обжигать ему пальцы.

— Байсат?

Уэксфорд отрицательно покачал головой:

— Нет, тогда было еще светло, и достаточно светло, чтобы все разглядеть и без спички. Нет, тот, кто зажег спичку, хотел проверить, не оставил ли он после себя инкриминирующих его улик, — он осторожно положил обгорелую спичку в конверт и спросил: — Как Парсонс воспринял известие?

— Трудно сказать. Услышать такое — всегда удар, даже если этого ждешь. Но он все еще под воздействием лекарств, поэтому, кажется, не полностью осознал, что произошло.

— Сейчас Крокер производит вскрытие. Результаты экспертизы будут объявлены следствию в субботу в десять утра.

— Крокер может установить время, когда наступила смерть, сэр?

— Во вторник, в какое угодно время. Это я и сам могу ему сказать. Наверно, она была убита между половиной первого дня и... Когда Парсонс позвонил тебе во вторник вечером?

— Ровно в половине восьмого. Мы с женой собирались в кино, и я все время смотрел на часы.

— Значит, между двенадцатью тридцатью и семью тридцатью вечера.

— Что подтверждает мою версию, сэр.

— Ну-ка, выкладывай. Лично у меня никакой версии нет.

— Дело в том, что Парсонс сказал, что приехал домой в шесть, но никто этого не видел. Только его звонок ко мне в половине восьмого подтверждает, что он уже был дома.

— Так, так, я слушаю, — сказал Уэксфорд. — Только выгляни на минутку за дверь и попроси Мартина принести чая.

Берден крикнул Мартину, чтобы он принес им чая, и продолжал:

— Итак, предположим, что ее убил Парсонс. Насколько нам известно, она никого здесь не знала, и, как вы сами говорите, в таких случаях подозрение должно прежде всего падать на мужа. Можно предположить, что Парсонс назначил жене встречу, скажем, у кингсмаркхэмского автобусного парка.

— Для чего?

— Ну, он мог предложить ей поехать куда-нибудь на пикник, или, например, поужинать в Помфрете, или погулять, ну, что-нибудь в таком духе.

— А как же быть с отбивными, Майк? Она еще ничего не знала о планах мужа, когда беседовала с продавщицей в супермаркете.

— Они договорились по телефону. Он мог позвонить ей в обеденный перерыв, — тогда уже погода начала проясняться, — и предложить отправиться шестичасовым автобусом в Помфрет и там поужинать. В Конце концов, может, у них было заведено ужинать в ресторане. О том, как они жили, мы ведь знаем только с его слов.

Мартин принес чай. Уэксфорд, держа чашку в руке, подошел к окну и стал смотреть вниз, на улицу. Солнце светило ему в лицо, и он зажмурился. Потянув шнурок, он приспустил жалюзи.

— Автобус из Стовертона не идет на Помфрет, — возразил он. — Тот, который отходит в пять тридцать пять. У него в Кингсмаркхэме конечная остановка.

Берден достал из кармана листок с расписанием.

— Да, но тот, который отходит в пять тридцать две, туда идет. Из Стоверстона в Помфрет, через Форби и Кингсмаркхэм, — он помолчал, сосредоточенно изучая исписанную им бумажку. - И тогда получается вот что: Парсонс звонит жене в обеденный перерыв и просит ее подойти к автобусу из Стоверстона, который приходит в Кингсмаркхэм в пять пятьдесят, за две минуты до прибытия автобуса, который отправляется в парк. Он бы успел на предыдущий автобус, выйди он с работы минуты на две раньше.

— Ты должен это как следует проверить, Майк.

— Короче говоря, миссис Парсонс садится в этот автобус. В шесть часов с минутой он минует Форби и прибывает в Помфрет в шесть тридцать. Когда они подъезжают к остановке, которая недалеко от леса, рядом с фермой Пруитта, Парсонс ей говорит, что, мол, прекрасный вечер, давай пройдемся пешком до дома.

— Это добрая миля... Хотя, может, они любители пешеходных прогулок по полям.

— Парсонс сказал, что знает, как сократить путь, если идти полями...

— И зачем-то через непроходимую чащу, заросли чертополоха, по пояс в мокрой траве?

— Знаю, сэр, тут у меня что-то в версии не сходится. Но он мог кого-нибудь в лесу увидеть, зайца или оленя, например. Короче, он мог заманить ее в лес под любым предлогом и там задушить

— Замечательно! Миссис Парсонс с удовольствием принимает приглашение поужинать в уютном сельском ресторанчике и так же охотно забирается в сырую смрадную лесную чащу, преследуя зайчика. А что она будет дальше с ним делать, когда его поймает? Съест его? А ее благоверный бежит за ней по пятам, а потом говорит, когда они оказываются в самой чаще: «Дорогая, ты постой здесь смирненько минутку, а я в это время достану из кармана веревку и задушу тебя!» О, Боже милостивый!

— Он мог убить ее на проселочной Дороге и оттащить тело в кусты. Проселок темный, там высокие деревья, а по шоссе на Помфрет никто не ходит. Он донес ее туда на руках, он здоровый малый. А следов не осталось — коровы все успели вытоптать.

— Это верно.

— Следующий автобус уходит из Помфрета в шесть сорок одну, в семь ноль девять он проезжает Форби и у кингсмаркхэмского автобусного парка останавливается в семь двадцать. Значит, у Парсонса есть пятнадцать минут, за которые он должен успеть убить свою жену и быстро дойти до остановки на другой стороне шоссе. Автобус подходит туда примерно в шесть сорок шесть. Дальше у него остается пять минут, он бежит по Табард-роуд, забегает в дом и успевает позвонить мне ровно в семь тридцать.

Уэксфорд снова сел в свое маленькое вращающееся кресло с темно-красным сиденьем.

— Он ужасно рисковал, Майк. Его могли запросто засечь. Тебе придется собрать сведения у шоферов и кондукторов автобусов. На остановке у фермы Пруитта вряд ли садится много народа. Так, а как в таком случае он поступил с ее кошельком и ключом?

— Зарыл где-нибудь в кустах. Их все равно бессмысленно было прятать. Но дело в том, что я не вижу мотива убийства.

— Ах, мотива, — усмехнулся Уэксфорд. — Да у каждого мужа может быть свой мотив.

— Но не у меня, — рассердился Берден. Постучали в дверь, и вошел Брайант.

— Я подобрал это на опушке леса, у проселочной дороги, сэр, — доложил Брайант; он был в перчатках и осторожно, двумя пальцами держал небольшой золоченый продолговатый предмет в форме цилиндра.

— Губная помада, — сказал Уэксфорд. Он также осторожно взял ее из рук Брайанта носовым платком, перевернул колпачком вниз и прочел, что было написано на дне: — «Полярный соболь», это цвет; а вот цена — восемь фунтов шесть пенсов — поставлена яркими фиолетовыми чернилами. Что-нибудь еще удалось обнаружить?

— Нет, сэр.

— Хорошо, Брайант. Теперь отправляйтесь с Гейтсом в Стовертон, в Управление водоснабжения, наведите там справку: в какое время точно, — я имею в виду с точностью до одной минуты, — Парсонс ушел с работы вечером во вторник?

— Таким образом, Майк, твоя версия оказалась полной чепухой, — сказал Уэксфорд, когда Брайант вышел. — Конечно, надо снять с этой штуки отпечатки пальцев, но скажи, разве может такая помада принадлежать миссис Парсонс? Она вообще ходит без сумочки, не употребляет косметики, бедна, как церковная крыса, — ужин в Помфрете, ну, ты и скажешь! — но зато носит в кошелечке или в лифчике губную помаду, которая стоит, заметь, ни много ни мало восемь фунтов шесть пенсов! И вот они подходят к лесу, и она видит там зайчика. Она достает кошелек и вынимает оттуда револьвер, роняет губную помаду, бежит за зайчиком в заросли, по пути зажигает спичку, чтобы было видно дорогу, и когда она попадает в самую чащу, спокойно садится на землю и позволяет мужу себя задушить!

— Но вы ведь послали Брайанта в Стовертон.

— Ему все равно сейчас нечего делать, — Уэксфорд помолчал, рассматривая помаду. — Между прочим, я навел справки относительно Пруиттов. Они действительно были в Лондоне, тут нет никаких сомнений. Мать, миссис Пруитт, тяжело больна, и по сведениям персонала больницы при университетском медицинском колледже супруги находились при больной довольно долго, приехав туда до обеда во вторник, а уехали поздно вечером и вчера тоже провели в больнице почти весь день. Старушке стало к вечеру полегче; они освободили номер гостиницы на Тоттенхэм-Корт-роуд сегодня утром после завтрака. Таким образом, с них подозрение снимается.

Он поднял лист бумаги, на котором лежала помада «Полярный соболь», и поднес ее поближе к глазам Бердена, чтобы тот мог получше ее рассмотреть. Отпечатки пальцев были смазаны, но наверху, на колпачке, один был виден ясно.

— Помада почти новая, — сказал Уэксфорд. — Ею мало пользовались. Хочу выяснить, кому она принадлежит, Майк. Надо будет еще раз съездить к Пруитту и поговорить с той сельской труженицей, или как там ее.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Златокудра и бела,

Речь свободна, дивна стать,

Ясен взор,зачем в мечтах

Совершенства нам искать?

Б р а й а н У о л л е р П р о к т е р. Гэрмейн

Когда Уэксфорду сообщили, что отпечатки пальцев на губной помаде не совпадают с отпечатками пальцев миссис Парсонс, они с Верденом снова поехали на ферму Пруитта и допросили по отдельности всех работников фермы, в том числе девушку — сельскую труженицу, как ее по-старомодному величал Уэксфорд. Все они, за исключением нее, провели вторник в больших волнениях, но с убийством это никак не было связано.

Все время, пока хозяева находились в Лондоне, на ферме распоряжался Джон Дрейкот, управляющий Пруитта. Утром во уторник Дрейкот в сопровождении работника, по фамилии Эдварде, уехал на рынок Стовертон. Они воспользовались главными воротами фермы. Так дорога получалась длиннее, они делали большой крюк, но они решили не ехать проселком, потому что он был узкий и грязный, и за неделю до этого их грузовик там застрял, засев в глубокой колее.

Байсат и другой работник, на попечении которого были свиньи, оставались на ферме одни, а мисс Свитинг, та самая сельская труженица, отсутствовала, — по вторникам она брала отгулы и ездила на лекции в Сьюингбери, где находился сельскохозяйственный колледж, в котором она училась. В половине первого дня Байсат и второй работник пообедали в кухне. Обед им, как правило, готовила миссис Криви, которая ежедневно приезжала из Флэгфорда готовить еду и убирать в доме. В половине второго дня они встали из-за стола, и работник, который смотрел за свиньями, Трейнор, позвал Байсата в свинарник, там должна была опороситься матка.

В три часа дня Дрейкот и Эдвардс вернулись с рынка, и управляющий тут же занялся своими счетами. Эдвардс, который по совместительству был также садовником, пошел косить лужайку. Дрейкот сказал, что Эдвардс не все время находился в его поле зрения, но Дрейкот совершенно ясно в течение часа слышал, как работал мотор электрокосилки. Приблизительно в половине четвертого к нему пришел Трейнор, и Дрейкот был вынужден оторваться от своих занятий, потому что Трейнор сказал ему, что его беспокоит, как идет у свиньи опорос. Пять поросят уже появились на свет, но остальные шли туго, она продолжала мучиться. Трейнор просил разрешения позвонить и вызвать ветеринара. Дрейкот поспешил с ним в свинарник, осмотрел свинью, поговорил с Байсатом, который сидел при ней на маленькой табуретке, и сам позвонил ветеринару. Ветеринар прибыл около четырех, и следующие полтора часа до пяти тридцати управляющий, Эдварде и Трейнор были вместе. В течение этих полутора часов, как показывал Трейнор, Байсат отлучился ненадолго, чтобы пригнать с пастбища коров и поставить их в стойла, к электродоилкам. По дороге он пересекал лес дважды, когда шел за коровами на пастбище и когда гнал их проселком домой. Уэксфорд упорно его допрашивал, но тот стоял на своем и повторял, что в лесу он ничего не заметил, никакого приближающегося звука мотора он не слышал, никаких машин ни на проселочной дороге, ни на помфретском шоссе не видал. Другие работники свидетельствовали, что он пригнал коров на этот раз даже быстрее, чем обычно. Байсата, объясняли они, так же, как их, беспокоил тяжелый опорос свиноматки.

Только в половине седьмого вечера появился на свет последний поросенок, ветеринар вымыл на кухне руки, и все сели пить чай. В семь он уехал, тем же путем, каким приехал, через главные ворота, и захватил с собой Эдвардса, Трейнора и Байсата, которые жили в домиках для сельскохозяйственных рабочих в поселке Кластервел, в двух милях от Флэгфорда. Когда Пруитты отлучались с фермы и не приезжали ночевать, в доме на ночь оставалась миссис Криви. Управляющий последний раз обошел ферму в восемь часов вечера, ему уже пора было домой; он жил ярдах в пятидесяти по дороге на Кластервел.

Уэксфорд сверил показания работников фермы с показаниями ветеринара и окончательно убедился в том, что никто из этих людей не мог убить миссис Парсонс и спрятать ее тело в лесу. Просто ни у кого из них не было на это времени, а чудеса случаются только в детективных романах. Кроме того, один Байсат побывал в тот день на проселке, но вряд ли он стал бы рисковать, оставляя без присмотра вверенное в его попечение племенное стадо поблизости от участка шоссе с неограниченной скоростью. Конечно, существовала еще миссис Криви, которая с половины четвертого до половины седьмого находилась в доме одна, и ее никто все это время не видел. Но она была женщина лет шестидесяти, пожилая, полная, явно страдающая артритом.

Уэксфорд попытался установить точное время, когда Байсат шел по проселку на пастбище и потом обратно. Но Байсат часов не носил, и время определял по солнцу. Байсат с горячностью заявил, что он думал только о том, чем окончится опорос у свиньи, и ничего и никого кругом не замечал, ни на дороге, ни в лесу, ни в поле.

Можно было бы с натяжкой предположить, что губная помада «Полярный соболь» принадлежит Дороти Свитинг. Но есть что-то беспомощное, оголенное в лице женщины, которая привыкла употреблять косметику и вдруг появилась без нее. Что касается Дороти Свитинг, то лицо ее покрывал плотный загар, кожа была свежая и лоснилась. Похоже, она никогда в жизни не прибегала к кремам для защиты от солнца и не пользовалась пудрой, не говоря уже о губной помаде. Мужчины, работающие на ферме, даже засмеялись, когда Уэксфорд спросил у них, употребляет ли мисс Свитинг губную помаду.

— Вы ведь не могли добираться до фермы целый день, мисс Свитинг?

Дороти Свитинг была хохотушка. Вопрос ее очень рассмешил. Ей нравилось, что ее допрашивают и что все происходит, как в многосерийном фильме по телевизору или в детективном романе.

— Не до фермы, а по направлению к ферме, — сказала она. — Я задержалась кое-где по дороге. Признаю свою вину, милорд!

Уэксфорд не улыбнулся, и она разъяснила:

— После лекции я навещала мою тетечку, которая живет в Сьюингбери. Был такой чудесный день. Мне не хотелось сидеть в душном автобусе, я вылета и дальше шла пешком. Гляжу — старый Байсат гонит коров, и я остановилась с ним поболтать.

— В котором часу это было?

— Около пяти, вроде этого. Я ехала на автобусе, который отходит от Сьюингбери в четыре часа десять минут.

— Хорошо, мисс Свитинг, как только мы сверим отпечатки пальцев на помаде с вашими, мы ваши уничтожим.

Она захохотала во все горло. Глядя на ее большие квадратные руки и мускулы, как у деревенского кузнеца, Берден подумал: «Кем эта девушка станет, что ее ждет после того, как она получит диплом, закончив курс своих буколических наук?»

— Что вы, обязательно их сохраните, — сказала она. — Может, я хочу занять место рядом со знаменитыми злодеями в Музее восковых фигур.

Они возвращались в Кингсмаркхэм по тихому, почти пустынному шоссе. До вечернего часа «пик» оставалось немного времени. Солнце затягивало тучками, барашки на небе сгущались. На кустах по обочине дороги уже облетел майский цвет и показались оранжево-коричневые ягоды; они мелькали мимо окон машины, как искорки пламени.

Уэксфорд первым прошел в свои кабинет. Они незамедлительно сверили отпечатки пальцев мисс Свитинг с теми, которые кто-то оставил на губной помаде, и, как Уэксфорд и предполагал, они не совпали. Подушечки пальцев у мисс Свитинг были толстые и шершавые, как у мужчины.

— Я должен узнать, кому принадлежит помада, Майк, — снова сказал Уэксфорд. — Надо прочесать все парфюмерные магазины в городе. Займись-ка ты этим сам, потому что дело предстоит нелегкое.

— Вы уверены в том, что губная помада имеет какое-то отношение к миссис Парсонс? Ее могла потерять любая другая женщина, которая проходила по дороге.

— Послушай, Майк, помаду нашли не на дороге. Она валялась на опушке леса. Мисс Свитинг и миссис Криви проселочная дорога ни к чему, и помимо всего прочего, они не мажут губы помадой. А если бы и мазали, то не таким розово-коричневым тоном, как этот. Ты знаешь не хуже меня, что, когда женщина красит губы по праздникам или только ради особого случая, желая, например, привлечь к себе внимание, то она изберет ярко-красную помаду. А у этой номады какой-то бурый оттенок. Такую помаду скорее всего выберет богатая женщина, у которой есть дюжина губных помад разных других тонов, а такую ей хочется для разнообразия, к тому же это сейчас модный тон, предположим. На Берден неплохо знал Кингсмаркхэм, но всякий случай посмотрел по справочнику адреса местных парфюмерных магазинов. Он выяснил, что в Кингсмаркхэме на Хай-стрит было семь магазинчиков и аптек, где продавалась парфюмерия; три магазина находились в переулках и один в прилегающей деревне, которая давно превратилась в пригород Кингсмаркхэма. Помня, что говорил Уэксфорд о богатой женщине, Берден решил начать поиски с Хай-стрит.

В супермаркете был отдел косметики, но ассортимент был ограничен и продавали только самую дорогую косметику. Продавщице имя миссис Парсонс было знакомо, и она уже знала из газет, что миссис Парсонс пропала. Она знала ее и в лицо, и поэтому ей любопытно было услышать о ней что-нибудь новенькое. Берден не стал говорить ей, что тело миссис Парсонс обнаружено и быстро прекратил расспросы. Однако он выяснил, что, насколько девушке-продавщице не изменяла память, миссис Парсонс за прошлый месяц купила у них только коробочку дешевой тальк-пудры.

— Это новый тон, — сказала продавщица в следующем магазинчике. — Такую помаду только начали выпускать. Сейчас вообще входит в моду губная помада «под меха». Попадаются очень теплые, нежные тона. Но мы ее не закупаем, она у нас просто не найдет сбыта.

Берден прошел в сторону Кингсбрукского моста мимо дома в георгианском стиле, в котором теперь размещалось бюро по трудоустройству молодежи, мимо дома эпохи королевы Анны, — там теперь была адвокатская контора, — и вошел в новый, недавно открывшийся магазин посреди старых особнячков, росших этажами вверх. В магазине было чисто и светло; полки были заставлены множеством блестящих бутылочек, баночек и флаконов с духами. Здесь ему сказали, что в их магазине имеются товары расширенного ассортимента, и что в настоящее время у них нет, но они со дня на день ожидают партию губной помады так называемых «меховых» тонов.

Течение в реке было спокойное, вода чистая. Вердену были даже видны круглые плоские камешки на дне. Перегнувшись через парапет, он смотрел в воду. Выпрыгнула рыбка и снова нырнула в глубину. Берден побрел дальше, лавируя между стайками школьниц из городской средней школы, одетых в форменные красные блейзеры и с панамами на голове; между прохожими и торговцами, катившими перед собой тележки с товарами.

Он зашел еще в четыре магазина и, наконец, в пятом нашел то, что искал. Там Продавали губную помаду оттенков «под Меха». Пока у них была продана только одна, под названием «Норка-мутант». К тому же определенных цен на свои товары они не устанавливали. Продавщица, величественная девица с прической, напоминавшей торт из ананасного зефира, сказала, что сама употребляет тон «Полярный соболь». Она жила в квартирке над магазином и тут же поднялась к себе и принесла помаду, которой пользовалась. Ее помада была такая же в точности, как та, которую нашли в лесу, но только внизу, на донышке футляра, не было написано цены.

— Вообще это очень сложный цвет, — сказала девушка. — Мы продали еще две помады, других тонов, а этот имеет коричневый оттенок, который отпугивает покупателей.

Больше на этой стороне Хай-стрит магазинов не было, только два жилых дома и методистская церковь, к которой принадлежала миссис Парсонс. Церковь стояла в глубине, а перед ней была площадка, засыпанная мелким гравием. За церковью рядком выстроились коттеджи, дальше шли поля. У гостиницы «Голубь с веткой» Берден пересек улицу и вошел в небольшую аптеку, расположенную между цветочным магазином и агентством по продаже земли и недвижимости. Берден время от времени покупал в этой аптеке крем для бритья и давно знал продавца, который как раз в этот момент появился из подсобного помещения. И тут Вердена ждала неудача — в аптеке подобного товара не держали.

Оставались два варианта: маленькая темная лавочка, где на витрине были выставлены зубные щетки и лак для волос, и большой модный магазин с двумя фасадами, с красивой лестницей, ведущей к дверям, и арочными окнами-витринами. Торговец зубными щетками и лаком для волос и слыхом не слыхал о «Полярном соболе». Он залез на стремянку и достал с верхней полки коробку, в которой лежало много тюбиков помады в зеленых пластмассовых футлярах.

— За неделю ни одна не продалась, — сказал он.

Берден поднялся по ступенькам и переступил порог большого модного магазина. Ковер под его ногами был цвета дорогого красного вина. Казалось, здесь были представлены все самые изысканные ароматы арабского Востока — такими богатствами хвалились роскошные прилавки и позолоченные изящные столики, расставленные в разных местах магазина. Запахи муската, амбры и свежих трав ударили ему в ноздри. За пирамидой коробок, перевязанных шелковыми лентами, была видна голова девушки-продавщицы. Ее белокурые волосы были коротко острижены и закручены в кудряшки. Кофточка на ней была цвета чайной розы. Берден кашлянул, Девушка повернулась, и Берден увидел, что это молодой человек.

— Ну, не прелесть этот оттенок? — сказал молодой человек, когда Берден показал ему помаду. — Такой сочный, свежий, чистый. Конечно же, эта губная помада куплена в нашем магазине. Смотрите, тут мною обозначена цена, вот этой ручкой, — и он показал ярко-красную ручку.

— Вряд ли вы можете знать, кому продали эту помаду?

— О, я люблю всякие загадочные истории и люблю детективы! Ну-ка, сосредоточимся и постараемся произвести настоящее расследование!

Молодой человек нажал хрустальную кнопку, выдвинул ящик и достал поднос с отделениями, в которых лежали губные помады в золоченных металлических футлярах.

— Так, посмотрим, — сказал он. — «Норка-мутант» — три проданы. У меня в каждом отделении было по двенадцати помад определенного тона. «Тринидадский тигр» — Боже мой! — девяти уже нет! Довольно банальный оттенок, ничего особенного. Ага, вот, «Полярный соболь». Продано четыре. А теперь попробуем включить логическое мышление.

Берден решил ему польстить и сказал, что он очень ценит полученную информацию.

— Видите ли, мы имеем постоянных клиентов, принадлежащих к так называемому высшему слою общества. Не сочтите меня за сноба, но мы стараемся держаться на этом уровне. Так, вспоминаю. Мисс Клементс из агентства по торговле недвижимостью купила одну, нет, даже две, одну для себя, а вторую в подарок, кому-то на день рождения. Еще одну купила миссис Даррел. Я точно помню, потому что сначала она выбрала «Норку-мутанта», но потом передумала, вернулась и заменила ее «Соболем». В это время кто-то вошел и попросил показать бледно-розовую помаду...Ну, конечно же, это была миссис Миссал! Она увидела, как миссис Даррел пробует оттенок «Соболя» на кисти руки, и сразу сказала: «Вот, это абсолютно то, что мне надо!» А миссис Миссал, надо сказать, дама с великолепным вкусом, и «Полярный соболь» как нельзя лучше подходит к ее роскошным волосам.

— Когда это было? Когда вы получили помаду? — спросил Берден.

— Секундочку, — молодой человек взглянул в свою тетрадь. — В прошлый четверг, то есть неделю тому назад. Две помады я вскоре продал мисс Клементс, это было в пятницу. В субботу меня не было, а в понедельник покупателей мало, мы делаем уборку. Во вторник мы рано закрываемся, а вчера я не продал ни штуки. Следовательно, это было во вторник утром.

— Благодарю вас, вы мне очень помогли, — сказал Берден.

— Пожалуйста, рад служить. Вы внесли некоторое оживление в томительный для меня рабочий день. Между прочим, миссис Миссал живет напротив «Голубя с веткой», в красивом доме, премило украшенном, а миссис Даррел имеет чудный особнячок, вы, наверно, его знаете, с розовыми занавесками, тот, который в новом квартале, на Куин-стрит.

По счастью, у мисс Клементс оказались обе губные помады; та, которую она купила для себя, уже частично была использована, а другая, которая предназначалась в подарок, так и лежала в целлофановой упаковке. Уходя от агента по торговле недвижимостью, Берден взглянул на часы. Было половина шестого. Он успел закончить дело с магазинами как раз вовремя, потому что уже все закрывалось. Берден нашел миссис Даррел у соседки, в таком же особнячке, в каком она жила сама. Они с подругой пили чай, но тем не менее она была столь любезна, что спустилась по винтовой задней лестнице и по точно такой же лестнице поднялась к себе. Через пять минут она вернулась с нетронутой помадой, все тем же «Полярным соболем»; на донышке футляра фиолетовыми чернилами была помечена цена - восемь фунтов шесть пенсов.

Автобус Стовертон — Помфрет поднимался в гору, к рыночной площади, когда Берден свернул с Куин-стрит и вышел к гостинице «Голубь с веткой». Он снова посмотрел на часы: было без десяти минут шесть. «Наверно, уже поздно возвращаться из Стовертона, с Брайантом так часто бывает. Пропади пропадом эти глупые дамочки с их помадами, — подумал Берден. — Убийство, скорее всего, дело рук Парсонса».

«Красивый дом, премило украшенный» оказался памятником старины, домом эпохи королевы Анны, но он был сильно выбелен и поновлен, а на окнах были приделаны витые чугунные решетки и ставни. Входную дверь покрасили желтой краской, по бокам ее в каменных вазах росли лилии. Вместо звонка у двери был подвешен медный, под старину, колокол. Берден ударил по колоколу медным язычком, и раздался звук, похожий на звон корабельных склянок. Но, как он и предполагал, никто к нему не вышел. Гараж, перестроенный из старой конюшни, был пуст, ворота гаража были распахнуты. Берден спустился по ступенькам, пересек дорогу и направился к полицейскому участку, на ходу размышляя о том, что могли сказать Брайанту в Управлении водоснабжения.

Уэксфорд, казалось, был вполне удовлетворен результатами, которых добился Берден в поисках владелицы губной помады. Они подождали Брайанта с ответом из Стовертона и решили поужинать в «Голубе...».

— Похоже, что Парсонс тут не при чем, — казал Уэксфорд. — Он ушел с работы ровно в пять тридцать, или даже чуть позже. Но ни минутой раньше. На пять тридцать две он не успел бы.

— Нет, не успел бы, — неохотно согласился Берден. — А потом у автобусов перерыв до шести.

В ресторане они попросили, чтобы их посадили за столик у окна, оттуда было удобно наблюдать за домом миссис Миссал.

Отведав жареной баранины, они занялись пирогом с крыжовенным вареньем. Пока они ели, в доме напротив ничего не происходило, ворота гаража по-прежнему были раскрыты, в дом никто не входил и не выходил. Уэксфорд расплачивался у стойки, Берден оставался за столиком. В тот момент, когда Берден встал, чтобы последовать за Уэксфордом на улицу, он увидел, как из-за угла, с Севингбери-роуд, вышла на Хай-стрит девушка, яркая блондинка, в ситцевом платье. Она миновала методистскую церковь, коттеджи, взбежала по ступенькам дома миссис Миссал, открыла дверь и вошла.

— Пошли, Майк, — скомандовал Уэксфорд.

Он ударил по колоколу медным язычком.

— Ты только погляди, Майк, — сказал он. — Терпеть не могу такие штуковины.

Они недолго подождали, девушка открыла дверь.

— Миссис Миссал?

— Миссис Миссал, мистер Миссал и дети нет дома, — сказала девушка с сильные иностранным акцентом. — Все уехать к морю.

— Мы из полиции, — сказал Уэксфорд. — Когда они должны вернуться?

— Теперь семь, — она оглянулась и посмотрела назад, на старинные часы в красивом корпусе из черного дерева. — Половина восьмого, восемь. Я не знаю. Приходите опять. Она скоро придет.

— Мы подождем здесь, если не возражаете, — сказал Уэксфорд.

Пройдя внутрь, они ступили на бархатистый голубой ковер. Холл, в котором они оказались, был квадратным, в глубине его была лестница на второй этаж, она поднималась широким маршем и на уровне десяти ступеней от площадки расходилась в обе стороны. Справа от лестницы была большая арка, которая вела в столовую. Натертый иол столовой сиял, на него были брошены индийские коврики светлых расцветок. Комната выходила окнами в сад, который казался огромным, бесконечным, — высокие окна и стеклянные двери усиливали это впечатление. В холле было прохладно и тонко пахло какими-то редкими, изысканными цветами.

— Вы не могли бы нам представиться, Мисс, и сказать, чем вы здесь занимаетесь? — спросил Уэксфорд.

— Инж Вульф. Я няня Димфны и Присцилы.

Димфна! Берден даже поморщился. Его собственных детей звали Джон и Пэт.

— Хорошо, мисс Вульф. Покажите, где нам можно присесть, а сами продолжайте заниматься своими делами.

Она открыла дверь слева от лестницы и провела их в гостиную. Арочные окна ее смотрели на улицу. Пол покрывал ковер зеленого цвета, кресла и диван были обиты льняной тканью, на которой по зеленому полю были вытканы розовые и белые рододендроны. Живые рододендроны, на длинных стеблях, — каждый цветок величиной с блюдце, — стояли на полу в двух белых вазах. Берден подумал, что когда сезон цветения рододендронов отойдет, миссис Миссал поставит в вазы букеты дельфиний и подберет соответствующие чехлы на мебель.

— Тут битком всяких диковин, — лаконично заметил Уэксфорд, когда девушка вышла. — Вот, что я имел в виду, когда говорил, что бывают дамочки, которым не хватает только «Полярного соболя».

— Хотите сигарету, сэр?

— Берден, ты, видно, совсем спятил! Может, ты еще захочешь развязать галстук? Это тебе не Мексика, а, как-никак, Сассекс.

Берден спрятал пачку в карман, и они сидели еще минут десять молча. Потом он сказал:

— Уверен, что губная помада у нее в сумке.

— Слушай, Майк, ты же говорил, что было продано четыре помады, все помеченные фиолетовыми чернилами, с ценой. Правильно? Две у мисс Клементс, одна у миссис Даррел. И одна у меня.

— Такими же фиолетовыми чернилами могут надписывать цену и в других парфюмерных лавочках, и не только здесь, а где угодно — хоть в Стовертоне, в Помфрете, в Сьюингбери.

— Верно, Майк. И если миссис Миссал покажет мне свою помаду, завтра же утром первым делом ты отправишься в Стовертон и опять начнешь прочесывать парфюмерные магазины и аптеки.

Берден его не слышал. Вытянув шею, он смотрел в окно, на улицу.

— Сюда едет машина, — сообщил он. — Так, приближается. Оливкового цвета «мерседес», модель шестьдесят второго года, регистрационный номер...

— Хватит, Майк. Я не собираюсь ее покупать.

Колеса прошуршали по дорожке, передняя дверца открылась. Берден высунулся в окно.

— Вот это да! — ахнул он. — Шикарная штучка, ничего не скажешь!

Из машины вышла женщина в белых коротких брючках и направилась к крыльцу дома. Пышные рыжие волосы были схвачены яркой голубой косынкой с синим рисунком, голубая блузка сочеталась по цвету с косынкой. С точки зрения Вердена, ее можно было бы назвать красавицей, если бы ее не портили жесткие линии лица, как будто кожа, покрытая нежным загаром, была натянута на металлический каркас. Ее внешность привлекала внимание, но не вызывала симпатии. Однако главным в ее облике для Вердена было то, что на ее губах была помада золотисто-алого цвета, а отнюдь не коричневато-розовая.

— Ой, до чего же мне надоели эти противные дети! Вот увидишь, Пит, гадина Инж еще не вернулась.

Щелкнул ключ в замке, и Берден услышал быстрые шаги Инж Вульф, которая спешила встретить своих хозяев. Кто-то из детей плакал.

— Полицейские? Много их? Не может этого быть, Инж. А где же их машина?

— Я думаю, это ко мне, Хэлен. Я всегда бросаю машину где попало и не включаю подфарники.

Уэксфорд ухмыльнулся.

Позади одной из ваз с цветами резко распахнулась дверь, как будто ее кто-то толкнул ногой, нетерпеливо и в гневе. Первой появилась рыжеволосая женщина. Ее глаза скрывали темные очки, оправа их была усыпана искусственными бриллиантами; и хотя к тому времени солнце из комнаты ушло, она не собиралась их снимать. Ее муж был высокий, толстый мужчина с обрюзгшим лицом, из-под кожи проступали багровые пятна лопнувших кровеносных сосудов. В длиннополой рубахе он был похож на беременную женщину в халате.

Берден слегка зажмурился - так резал глаза пестрый узор на рубахе: на фоне ярко-красной и белой клетки разноцветные бутылки, стаканы, тарелки.

Берден и Уэксфорд поднялись навстречу хозяевам.

— Миссис Миссал?

— Да, я Хэлен Миссал. А какого черта вам здесь надо?

— Мы из полиции, миссис Миссал, мы расследуем обстоятельства, связанные с исчезновением миссис Маргарет Парсонс.

Миссал вылупил на них глаза и облизал свои толстые мокрые губы.

— Садитесь, — сказал он. — Только я не понимаю, зачем вам нужна моя жена?

— Я тоже не понимаю, — сказала Хэлен Миссал. — У нас что, полицейский режим?

— Думаю, что нет, миссис Миссал. Но у меня к вам вопрос: вы покупали новую губную помаду во вторник?

— Ну и что? Это преступление?

— Если вы мне ее покажете, мадам, я буду вполне удовлетворен, мы повернемся и уйдем, и не будем больше отнимать у вас время. Я понимаю, как вы устали, проведя весь день у моря.

— Это точно, — она улыбнулась. Вердену показалось, что она немного потеплела и что, возможно, она и в самом Деле была утомлена. — Вы когда-нибудь сидели на мятных леденцах? — и она засмеялась, показав им неяркое голубое пятно на брюках сзади. — Слава Богу, есть Инж! На сегодня с меня хватит. Видеть больше не могу этих мерзавок!

— Хэлен! — сказал Миссал.

— Мы говорили о губной помаде, миссис Миссал.

— Ах, да, помада. Да, я купила новую номаду, какого-то дерьмового цвета, называлась полярное что-то, уж не помню. Я ее вчера потеряла в кино.

— Вы уверены, что потеряли ее в кино? Вы ее там искали? Обращались к билетеру?

— Что? Поднимать шум из-за каких-то восьми фунтов? Вы что, за нищую меня принимаете? Я ходила в кино...

— Одна?

— Конечно, одна.

Бердену послышалась настороженность в ее голосе, но глаза были закрыты очками, и лицо ничего не выражало.

— Я ходила в кино, а когда пришла домой, помады в сумке не было.

— Это ваша помада? — Уэксфорд раскрыл ладонь, на которой лежала губная помада «Полярный соболь», и миссис Миссал взяла ее тонкими длинными пальцами с серебряными ногтями, похожими на средневековые доспехи.

— Должен вас огорчить, придется пройти со мной в полицейский участок. Необходимо снять отпечатки ваших пальцев.

— В чем дело, Хэлен? — Миссал положил руку ей на плечо, но она стряхнула его руку, как будто он мог ее испачкать. — Хэлен, я не понимаю, что происходит. Может, человек, который был связан с той женщиной, украл ее у тебя?

Она продолжала рассматривать помаду, держа ее своими тонкими пальцами. Берден вдруг подумал: «Неужели она не догадывается, что уже залепила ее отпечатками пальцев?»

— Кажется, это моя помада, — медленно произнесла она. — А где вы ее нашли? В кино?

— Нет, миссис Миссал. На опушке леса, чуть в стороне от помфретского шоссе.

— Что?! — Миссал даже подскочил. Он посмотрел на Уэксфорда, потом на жену. — Сними с себя эти фары! — заорал он и сорвал с ее носа очки.

Вот теперь-то Берден смог разглядеть ее глаза. Они были светлые, зеленовато-голубые, с золотыми искорками. На какой-то миг в них отразился испуг; затем она опустила веки, как будто загородилась ими, и больше глаз не поднимала, упорно глядя себе на колени.

— Ты же ходила в кино, — сказал Миссал. — Ты так мне сказала. Что-то я не пойму, при чем тут помфретское шоссе и лес. Что за чертовщина?

Хэлен Миссал начала говорить, медленно и нерешительно, видно было, что она с трудом придумывает, как выкрутиться.

— Наверно, кто-то нашел мою помаду в кино. А потом они эту помаду потеряли. Вот и всё. И ничего особенного. Просто не понимаю, из-за чего весь шум.

— Так случилось, — сказал Уэксфорд, — что сегодня в половине второго дня в лесу было найдено тело миссис Парсонс. Ее кто-то задушил.

Миссис Миссал вздрогнула и схватилась за ручки кресла. Берден про себя отметил, какого труда ей стоило сдержаться и не закричать. Наконец она сказала:

— Ну и что, разве не понятно? Убийца, а кто он — откуда я знаю, украл мою помаду, а потом уронил ее в... на месте преступления. Мне, например, все ясно.

— Все ясно, кроме одной детали, — сказал Уэксфорд. — Миссис Парсонс была убита во вторник. Ну что же, я вас больше не задерживаю, мадам. Во всяком случае, сегодня остановимся на этом. Да, вот еще что: у вас есть своя машина?

— Да, красный «дофин», она у меня в другом гараже. Ворота выходят на Кингсбрук-роуд. А зачем вы это спрашиваете?

— В самом деле: зачем? — заволновался снова Миссал. — И вообще, к чему все эти расспросы? Мы даже не знаем никакой миссис Парсонс. Вы же не можете обвинять мою жену... Боже, хоть бы кто-нибудь объяснил, в чем дело!

Уэксфорд посмотрел на мужа, потом на жену. Он поднялся.

— Мне хотелось бы взглянуть на шины, сэр, — сказал он.

Пока он это говорил, с Миссалом произошла странная перемена, он как будто что-то понял, о чем-то догадался. Он так побагровел, что его лицо стало почти кирпичного цвета и сморщилось, как у ребенка, который того гляди заплачет. В нем было столько отчаяния и боли, что Берден отвел глаза. Но Миссал тут же переборол себя. Сделав над собой усилие, он произнес сдержанно и спокойно:

— Я не возражаю, вы можете осмотреть машину моей жены, но я понятия не имею, какое она имеет отношение к убитой женщине, — за его сдержанностью чувствовалась боль человека, привыкшего справляться с душевными переживаниями и не выплескивать наружу обиду и горечь от супружеской неверности.

— И я понятия не имею, — бодро ответил Уэксфорд. — Как раз это мы и собираемся установить. Я в таком же неведении, как и вы.

— Ой, дай же им ключи от гаража, Пит, — сказала миссис Миссал. — Говорю тебе, я ничего не знаю. Я не виновата в том, что у меня украли помаду.

— Много бы я отдал, чтобы, спрятавшись за рододендронами, подслушать, что он в эту минуту ей говорит, — сказал Уэксфорд, когда они с Верденом шли по Кингсбрук-роуд к гаражу миссис Миссал.

— И что она ему отвечает, — сказал Верден. — Вы полагаете, сэр, что их можно оставить на ночь без охраны? У нее может быть паспорт, еще уедет за границу... Уэксфорд сказал невинным голосом:

— Мне уже пришла в голову мысль, Майк, что ты будешь волноваться по этому поводу, поэтому я забронировал номер в «Голубе...». Этим займется Мартин, он будет следить да домом всю ночь. Я ему очень сочувствую.

Сад миссис Миссал был разбит в форме неправильного четырехугольника. Северный скошенный угол его огибала речка, противоположный угол зарос кустами тамариска, которые, служа живой изгородью, отделяли сад от Кингсбрук-роуд. Берден открыл ворота гаража, сделанные из кедра, и записал номер машины миссис Миссал. За сиденьем у заднего стекла, почти целиком его закрывая, лежал большой плюшевый тигренок.

— Мне нужен грунт с этих шин, Майк, — сказал Уэксфорд. — У нас есть проба, которую мы взяли там, на проселке, у фермы Пруитта. Нам повезло в том, что почва на проселке насквозь пропитана коровьим навозом.

— Вот это да! — сказал Берден, поднимаясь с колен. Он запер двери гаража. — Да тут живут одни миллионеры! — он спрятал соскобленные с шин комья сухой грязи в пакет и указал на дома, которые стояли напротив, через дорогу: на особняк с башенками, напоминающий замок, бунгало в стиле американского ранчо с двумя двойными гаражами и совсем новый дом под шале, с балконами из резного черного дерева.

— А что, если есть деньги! — сказал Уэксфорд. — Ладно, пошли. Я хочу взять машину и наведаться к Пруитту. Надо бы с ним еще поговорить. А заодно и с директором кинотеатра. Отдай-ка ключ Инж, или как там она себя называет, и можешь быть свободен.

— А когда вы собираетесь снова к миссис Миссал?

— Не сомневаюсь, — сказал Уэксфорд, она сама наведается ко мне, еще до того, как я соберусь к ней.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Отвернется, молвит: «нет!»

Поклонившись, глянешь вслед?

У. Дж. Л и н т о н. Бедное сердце

Когда Уэксфорд переступил порог участка на следующее утро, сержант Кемб говорил по телефону. Прикрыв рукой трубку, Кемб сказал главному инспектору:

— Какая-то миссис Миссал хочет поговорить с вами, сэр. Она уже третий раз звонит.

— Чего она хочет?

— Говорит, что должна вас видеть. Срочно, говорит, — Кемб был явно в растерянности. — Спрашивает: когда вы сможете к ней зайти?

— Да, так и говорят? Скажите ей, что если я ей нужен, пусть придет сюда сама, — он открыл дверь в свой кабинет и снова повернулся к Кембу. — Да, и еще скажите ей, сержант Кемб, что после девяти тридцати она меня здесь уже не застанет.

Открыв окна и наведя беспорядок на своем столе (так ему больше нравилось), он высунул голову в коридор и попросил принести ему чай.

— А где Мартин?

— Все еще в «Голубе с веткой».

— О, Боже! Он думает, что у него отпуск? Позвоните ему и скажите, что он может идти домой.

Было прекрасное утро. Нежный, как ягненок, подходил июнь. Сидя за своим толом, Уэксфорд смотрел на сады Бери-стрит и на коричневые голландские тюльпаны, которые цвели в ящиках на окнах Мидленского банка. Пора весенних цветов проходила, многолетние еще не распустились, за исключением рододендронов. В отдалении зазвонил колокольчик, возвещая начало уроков в средней школе, и под нежный его звон сержант Кемб доставил в кабинет Уэксфорда чай, а вместе с чаем — миссис Миссал.

— Принесите нам еще одну чашку, пожалуйста.

В это утро она заметно изменила свой облик: волосы зачесала наверх и подобрала, сняла очки. На ней была блузка из органди и юбка в складку, и вообще она выглядела скромнее. Уэксфорд подумал: может, сменив вульгарную блузку с бриджами на этот наряд, она переменит и свою резко враждебную манеру общения, станет помягче?

— Мне очень жаль, господин главный инспектор, я вчера вела себя, как глупая девчонка, — сказала миссис Миссал извиняющимся голосом, в котором звучали доверительные нотки.

Уэксфорд взял чистый лист бумаги и начал сосредоточенно что-то на нем писать. Что писать — он не знал, поэтому выводил на бумаге одни и те же слова: Миссал, Парсонс, Парсонс, Миссал.

— Видите ли, я не сказала вам всей правды.

— Да?

— То есть я не имею в виду, что я вас обманула. Просто я кое-что умолчала.

— Да неужели?

— Ну да. Дело в том, что тогда я ходила в кино не одна, а с другом, с мужчиной, — она улыбнулась Уэксфорду как человеку, который должен понимать такие вещи, не маленький. — Между нами ничего нет в этом смысле, но вы знаете, как к подобным вещам относятся мужья.

— Должен знать, конечно, — сказал Уэксфорд. — Я и сам муж.

— Ну, так вот. Когда я пришла домой, я не могла найти свою губную помаду. Я думаю, что выронила ее в машине моего друга. О, чай для меня! Как мило!

В дверь постучались, и вошел Берден.

— Миссис Миссал мне рассказывает, как она в среду вечером ходила в кино, ~~ Уэксфорд продолжал водить ручкой по бумаге. Он уже исписал полстраницы.

— Хорошая была картина, да, миссис Миссал? К сожалению, я должен был уйти с половины, — Берден поискал глазами третью чашку. — А что там дальше произошло с тайным агентом? Он женился на блондинке или на другой девице?

— На другой, — охотно ответила Хэлен Миссал, — которая играла на скрипке. Она зашифровала донесение музыкальным кодом, а потом, когда они вернулись в Лондон, сыграла его спецслужбам.

— Забавно, как они это себе представляют, — сказал Берден.

— Хорошо, больше я не буду вас задерживать, миссис Миссал...

— Да, да, я побегу, меня ждет парикмахер.

— Только скажите мне имя вашего друга, с которым вы ходили в кино.

Миссис Миссал взглянула на Уэксфорда, потом на Вердена, потом снова на Уэксфорда. Уэксфорд скомкал бумажку и бросил ее в корзину.

— Нет, нет, этого я сделать не могу. Не хочу, чтобы он был замешан в этой истории.

— Я на вашем месте подумал бы, мадам, — сказал Уэксфорд. — Поразмыслите как следует, пока будут заниматься вашей прической.

Берден открыл перед ней дверь, и она быстро вышла, не оглядываясь.

— Я говорил со своей соседкой, — сказал Берден, — с миссис Джонсон. Она живет в доме номер девять на Табард-роуд. Во вторник Табард-роуд была забита машинами. Я спросил, не помнит ли она какую-нибудь машину с особыми приметами или очень яркую, и она сказала, что запомнила одну, ярко-красного цвета, с тигром за задним стеклом. Номер ей был не виден, она смотрела сбоку, а машины стояли в два ряда и впритык друг к другу.

— Машина долго там стояла?

— Миссис Джонсон не знает. Но говорит, что первый раз заметила ее около трех часов дня; и она была на месте, когда дети вернулись из школы, но все ли время машина там стояла - она не знает.

— Майк, пока миссис Миссал делает прическу, — сказал Уэксфорд, — пойду-ка я поговорю с Инж. Как говорит миссис Миссал: «Слава Богу, что есть Инж!»

На полу в столовой стояла банка с лаком для пола и валялись тряпки. Индийские коврики были расстелены под окнами на дорожке, выложенной мозаичной плиткой с фантастическим узором. Судя по всему, Инж помимо того, что должна была смотреть за Димфной и Присцилой, имела ряд других обязанностей по дому.

— Все, что знаю, я скажу, — с волнением заговорила девушка. — Пусть хотят уволят. Следующая неделя все равно еду к себе Ганновер.

«Может быть, и поедешь, — подумал Уэксфорд, — а может быть, и нет. Как пойдут дела, а то так получится, что Инж Вульф будет нужна здесь, в Англии, еще несколько месяцев».

— Понедельник миссис Миссал дома весь день. Только магазин утром. И тоже во вторник магазин утром, потому что днем все магазин закрывается.

— А что она делала во вторник днем, мисс Инж?

— Днем она уходить. Сначала мы обедаем, в час дня. Я и миссис Миссал, и дети. Ах, подумать, неделя, одна неделя, и — нет больше дети! После обеда я мою, она идет спальня наверх и ложится. Потом идет вниз, говорит: «Инж, я еду на машина», — и она берет ключ и идет в гараж.

— Когда это примерно было, в котором часу, мисс Вульф?

— В три, или в половина после двух. Не знаю, она пожала плечами. — Потом приедет обратно, в пять или в Шесть.

— А в среду?

— Ах, среда. Я выходной половина дня. Очень хорошо. Димфна приходит домой обедать, потом идет в школа опять. Я ухожу. Миссис Миссал дома с Присцила. А вечером она уходить, в половина восьмого, в семь. Дом — один приходить, другой уходить. Все время. Это как игра.

Уэксфорд показал ей снимок миссис Парсонс.

— Вы видели эту женщину, мисс Вульф, когда-нибудь в вашем доме? Она сюда не приходила?

— Сотни такие женщины в Кингсмаркхэм. Все одинаковые, кто не богатые. Сюда такие не ходят, только богатые.

Уэксфорд вернулся в участок. В вестибюле сидела миссис Миссал и ждала его. Рыжие ее волосы были подняты наверх и уложены красивыми волнами.

— Вы все обдумали, миссис Миссал? — спросил Уэксфорд и провел ее в свой кабинет.

— В среду вечером...

— Честно говоря, миссис Миссал, среда вечером меня не интересует. А вот вторник...

— При чем тут вторник?

Уэксфорд положил фотографию на стол так, чтобы она могла ее видеть. И как будто случайно уронил на стол помаду, прямо на фотографию. Золоченый цилиндрик скользнул по глянцевой поверхности и замер.

— Миссис Парсонс была убита во вторник, — спокойно, не теряя выдержки, сказал он. — Вашу помаду нашли в нескольких шагах от ее тела. Вот почему меня не интересует, что было в среду вечером.

— Не хотите же вы сказать, что... О, Боже! Послушайте, господин главный инспектор! Во вторник я никуда не ездила, я ходила в кино.

— Вы, наверно, решили помочь сделать кассу местному кинотеатру. Жаль, что вы не живете в Помфрете. Там кинотеатр пришлось закрыть: не было зрителей.

Миссис Миссал аж задохнулась. Она зацепилась мысками туфель за ножки стула, на котором сидела.

— Ладно, я скажу вам всю правду, — она произнесла это с досадой в голосе, как будто неохотно делала последнюю вынужденную уступку, которая вовсе не была продиктована соображениями морального порядка.

— Да, так будет лучше, мадам.

— Дело в том, что я сказала, что ходила в кино в среду, потому что мне необходимо было иметь алиби. На самом деле я встречалась с другом, — она улыбнулась обворожительной улыбкой. — Но только его имя пусть будет неизвестным.

— До поры до времени, — сказал Уэксфорд, не желая поддаваться ее чарам.

— Действительно, в среду вечером я встречалась с другом. Разве я могла сказать об этом мужу? Поэтому я ему сказала, что ходила в кино. На самом деле мы с другом катались в машине. Но мне все равно надо было посмотреть этот фильм, правда ведь? Потому что мой муж всегда... То есть он обязательно спросил бы меня, какое я видела кино. Поэтому я и пошла в кино во вторник.

— И вы для этого взяли машину? От вас до кинотеатра всего несколько шагов.

— А, так вы уже успели поговорить с этой гадкой девчонкой Инж. Я нарочно поехала на машине, чтобы она думала, что я еду куда-нибудь далеко. За покупками было уже поздно, магазины закрылись в тот день рано. А пешком я никуда не хожу, и она это знает. Я подумала, что если я не возьму машину, она догадается, что я иду в кино, и решит, что это как-то странно, зачем мне ходить в кино два раза, во вторник и в среду.

— Прислуга может причинять неприятности, — сказал Уэксфорд.

— Вы совершенно правы. Ну вот, я вам все рассказала. Машину я оставила на Табард-роуд... Черт побери, как раз там, где живет эта женщина! Да, она там живет? Но не могла же я ее оставить на Хай-стрит, потому что... — она снова попыталась изобразить милую улыбку, — из-за ваших смешных правил парковки..

— Вы знали эту женщину, мадам? — неожиданно выпалил ей в лицо Уэксфорд.

— Ой, я даже вздрогнула! Дайте-ка я погляжу. Нет, нет, конечно, я ее не знаю. Я с такими людьми не общаюсь, господин главный инспектор.

— С кем вы встречались в среду вечером, когда потеряли свою губную помаду, миссис Миссал?

Улыбки, кокетливые женские признания не сработали. Она вскочила со стула и закричала:

— А этого я вам говорить не собираюсь! Не скажу, и не ждите! Заставить вы меня не можете! И нечего меня тут держать!

— Вы сами сюда пришли, мадам, — сказал Уэксфорд. Он широко распахнул перед ней дверь. — Пожалуй, я забегу к вам сегодня вечером, когда ваш муж будет дома. Может быть, в его присутствии все и выяснится.

* * *

Священник в методистской церкви не сообщил Вердену ничего полезного. Он не видел миссис Парсонс с воскресенья, и когда она не появилась в церкви на службе во вторник, вечером, он сам был очень удивлен. Нет, ни с кем из прихожан она близко Не дружила, и он ни разу не слышал, чтобы кто-то в церкви звал ее «Маргарет», а не «миссис Парсонс».

Верден проверил расписание автобусов в автобусном парке и узнал, что автобус, который уходит из Стовертона в пять тридцать две, в тот день был отправлен четко по расписанию. Кондукторша подтвердила, что видела Парсонса. У нее не было для него сдачи десяти шиллингов, и только когда они уже почти въехали в Кингсмаркхэм, ей удалось набрать мелочи и отдать ему.

— Ну и умора с этой паршивкой миссис Миссал, — сказал Уэксфорд, когда Берден вернулся в участок. — Она из тех женщин, которые врут на каждом шагу, это у них в крови, понимаешь? Она врушка от рождения.

— Что может быть мотивом, сэр?

— Не спрашивай. Например, она крутила любовь с Парсонсом, сама заехала за ним на работу и подкупила весь штат Управления водоснабжения, чтобы они в один голос говорили, что он ушел с работы не раньше пяти тридцати. Может, у нее есть еще один дружок, с которым она встречается по средам, и вообще по приятелю на каждый день недели. А может, она, Парсонс и мистер Икс, имя которого должно оставаться неизвестным (О, Боже милостивый!), на самом деле русские шпионы, а миссис Парсонс перешла на сторону Запада. Все это так интересно и увлекательно, Майк, что я сейчас изблююсь!

— У нас нет даже той штуки, которой она была задушена, — мрачно сказал Берден. — А не могла это сделать женщина?

— Крокер тоже так предполагает. Сильная молодая женщина, которой нечем заняться и которая сидит весь день на своей заднице у зеркала и втирает кремы в физиономию.

— Вроде миссис Миссал.

— Сегодня вечером мы наведаемся к ним, Майк, и попробуем побольше из нее вытянуть в присутствии мужа. Но пойдем не рано, я хочу, чтобы она весь день хорошенько помучилась. Я уже видел результат анализа грунта с шин ее «дофина». Следов коровьего навоза на них не обнаружено. Но она могла воспользоваться другой машиной, необязательно своей. Ее муж перепродает машины, у него магазин в Стовертоне. Такие люди покупают автомобили и меняют их постоянно. Мы и это должны проверить. Завтра будут объявлены результаты вскрытия. Но сначала мне надо будет попасть еще кое-куда.

Верден приехал в Стовертон и остановил свою машину во дворе перед Магазином Миссала. Из стеклянной будки посередине площадки с бензоколонками к нему вышел человек в комбинезоне.

— Два по двадцать, пожалуйста, — сказал Берден. — Мистер Миссал у себя?

— Он вышел с клиентом.

— Очень жаль, — сказал Берден. — Я уже заезжал во вторник, ближе к вечеру, его тоже не было.

— А он так все время. То он есть, то его нет. Протереть вам ветровое стекло?

— А миссис Миссал?

— Не видел ее здесь месяца три. В марте последний раз была. Приезжала поставить «мерседес», который брала. Она его радиатор помяла. Женщина за рулем!

— Он ее очень ругал? Знаю, Пит ей не спускает.

— Тут без дураков. Говорит, чтоб сюда не приближалась. Никаких тебе больше «мерседесов», на этом всё.

— Ну-ну, — сказал Берден и он дал человеку шиллинг, чтобы не вызывать никаких подозрений, — брак — это поле боя, где всякое оружие годится.

— Я передам ему, что вы его спрашивали.

Берден включил зажигание и завел машину.

— Да не стоит, — сказал он, — все равно сегодня вечером я с ним увижусь.

Он едва не столкнулся с желтым пикапом, который на большом вираже, превышая скорость, въезжал во двор. За рулем сидел пожилой мужчина, рядом с ним Питер Миссал.

— Вон он, ловите его, — закричал рабочий из будки.

Берден вылез из машины и открыл шире ворота. Он стоял у малолитражки, которая медленно вращалась на ярко-красном стенде. Ему было видно, как Миссал разговаривает с человеком за рулем желтого пикапа. Наверно, сделка не удалась, потому что мужчина ушел, а Миссал прошествовал в глубь двора.

— Чего еще надо? — обратился он к Вердену. — Терпеть не могу, когда за мной ходят ищейки, да еще там, где я работаю.

— Я вас не задержу, — сказал Берден. — Просто заехал узнать, где вы были во вторник днем и ближе к вечеру. Вы весь день были здесь. Мне так и сказали: «То он есть, то его нет».

— Не ваше дело, где я был, — Миссал смахнул пыль, налетевшую на крыло малолитражки, когда вращающаяся машина повернулась к нему боком. — Между прочим, я ездил в Кингсмаркхэм к клиенту. Больше вы ничего от меня не узнаете. Я считаю, что каждый человек имеет право на личную жизнь, которая никого не Должна касаться. Жаль, что вы таких вещей не понимаете.

— Да, но в деле об убийстве может оказаться, что личная жизнь человека выходит за рамки личного. Ваша жена, кажется, этого тоже не понимает, — Берден направился к своей машине.

— Моя жена... — Миссал пошел за ним и, оглянувшись и убедившись, что никто, кроме Бердена его не услышит, свирепо прошипел ему вслед: — А ну, убирай с дороги свою колымагу, она тут мешается.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кто был отец ее?

Кто была мать?

Есть ли сестра у нее,

Или, может быть, брат?

Или тот, кто был все же

Ей ближе, дороже,

Всех, всех в этом свете?

Т о м а с Г у д. Мост вздохов

Книги про убийства с верхней полки шкафа исчезли, полка пустовала. Если Парсонс был не виновен и всей душой скорбел о потере жены, как, должно быть, резанули ему по глазам эти яркие обложки, когда он утром вошел в свою убогую столовую. Или он убрал их, потому что они выполнили свою функцию?

— Господин главный инспектор, — сказал Парсонс, — мне надо знать... Ее только задушили или с ней еще что-нибудь сделали? — он заметно постарел за эти дни. А если он просто-напросто превосходно играл свою роль?

— Об этом вы можете не волноваться, — сказал Уэксфорд. — Ваша жена была задушена, никаких других посягательств на ее тело не было. — Он посмотрел на тусклые зеленые занавески, на линолеум, стертый по краям, и бесстрастным тоном прибавил: — Нет, нападения с целью изнасилования не было.

— Слава Богу! — Парсонс произнес это так, словно верил, что на небесах его методистской Церкви еще остался Бог и слышит, как тот его благодарит. — Я бы этого не пережил. Маргарет не вынесла бы, это ее убило бы, — он понял, что сказал нелепость, и закрыл лицо руками.

Уэксфорд подождал, когда он откроет лицо. Парсонс убрал руки от лица, его сухие глаза снова смотрели в глаза Уэксфорду.

— Мистер Парсонс, я хочу вам сказать, что, насколько нам известно, ваша жена не оказывала сопротивления. Она испытала короткий миг шока, секундную боль — и больше ничего.

Парсонс пробормотал что-то, отвернувшись, и Уэксфорд с Верденом уловили только последние слова: «...Ибо делающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю».

Уэксфорд подошел к книжному шкафу. Он сделал вид, что не заметил отсутствия библиотечки детективов и справочников по криминалистике, взял с нижней полки одну из книг.

— «Путеводитель по Кингсмаркхэму и его окрестностям», — он открыл книгу, и Берден мельком увидел цветную фотографию торговой площади. — Книга не новая.

— Моя жена здесь жила, нет, не здесь, а во Флэгфорде года два после окончания войны. Воздушный полк, в котором служил ее дядя, был расквартирован во Флэгфорде. Ее тетушка имела домик.

— Расскажите, что вам известно о жизни вашей жены.

— Она родилась в Болхэме, — сказал Парсонс. Его лицо свела судорога, и он так и не смог назвать жену по имени. — Ее отец и мать умерли, когда она была маленькая, и ее взяла к себе тетка. Когда ей было около шестнадцати лет, они переехали во Флэгфорд, но ей там не нравилось. Потом умер ее дядя, — нет, он не был убит, понимаете, он умер от сердечного приступа. Они с тетушкой вернулись обратно в Болхэм. Жена окончила колледж в Лондоне и стала учительницей. Потом мы поженились. Вот и все.

— Мистер Парсонс, в среду вы мне сказали, что ваша жена всегда брала с собой ключ от входной двери. Сколько у вас было ключей?

— Всего два, — Парсонс вынул ключ и показал его Уэксфорду. — Вот мой. И еще один был... у Маргарет. Ее ключ на кольце, кольцо на серебряной цепочке, к ней приделан брелок, подковка, — и прибавил спокойно и бесхитростно: — Я ей подарил цепочку с брелком, когда мы приехали сюда. Кошелек коричневый, из пластика, с позолоченной застежкой.

— Скажите, ваша жена никогда не ходила на ферму Пруитта? Вы не знакомы с это семьей или с кем-нибудь из работников его фермы? Там работает девушка, которую зовут Дороти Свитинг. Ваша жена когда-нибудь упоминала ее имя?

Но Парсонс ничего о ферме не знал, впервые услышал о ней, когда там было найдено тело его жены. Что же касается миссис Парсонс, то она ни деревней, ни прогулками по свежему воздуху не увлекалась, а имя Дороти Свитинг ни о чем Парсонсу не говорило.

— Вам фамилия Миссал знакома?

— Нет, не знакома.

— Вы не знаете такую высокую красивую женщину с рыжими волосами? Она живет в доме напротив «Голубя с веткой». Ее муж торгует машинами. Толстый верзила, ездит в большой зеленоватой машине.

— Мы не знаем... Мы с такими людьми не знались, — его лицо судорожно дернулось, и он прикрыл глаза рукой. — Тут полно всяких снобов. У нас ничего с ними общего, нам вообще не стоило сюда приезжать, — он говорил тихо, почти шепотом. - Если бы мы не уехали из Лондона, она была бы жива.

— Зачем вы это сделали?

— В маленьких городках жизнь дешевле, во всяком случае, так кажется, пока в них не поживешь.

— Ваш переезд сюда никак не связан с тем, что она раньше жила во Флэгфорде?

— Маргарет не хотела ехать сюда, но тут для меня подвернулась работа. Бедняки не вольны выбирать, где им жить. В Лондоне ей приходилось работать. Я надеялся, что здесь, наконец, она найдет покой, — он закашлялся, но кашель был больше похож на рыдание. — И она его нашла, разве не так?

— Насколько я помню, у вас на чердаке хранятся книги, мистер Парсонс. Мне хотелось бы их внимательнее просмотреть.

— Берите их, мне они не нужны, — сказал Парсонс. — Я теперь до конца своей жизни ни одной книги в руки не возьму. Да ничего в них нет особенного. Она их и не открывала.

Берден успел пообвыкнуться в этом доме, и лестница на чердак, показавшаяся ему, когда он первый раз сюда попал, темной и Жуткой, бездонным колодцем, уже больше на него такого впечатления не производила. Солнце светило в окошки, и теперь заметен стал тонкий слой пыли, осевший на полу и на всех предметах. В золотистом, мягком освещении дом напоминал старинную Рассохшуюся шкатулку и никак не вязался в представлении Вердена с местом страшного преступления. На чердаке было душно, и Уэксфорд открыл окно. Он смахнул пыль с крышки сундука, который был побольше, и открыл его. Внутри он был забит книгами. Уэксфорд взял несколько книг сверху и принялся их рассматривать. Это были толстые романы: два романа Роды Броутон, «Эвелина» в популярном издании, и «Джон Галифакс, джентльмен» миссис Крейк. Книги были чистые, без надписей, никаких вкладок в них Уэксфорд не обнаружил. Под этими книгами были сборники рассказов для детей школьного возраста, в том числе полное собрание произведений Энджелы Брэзил. Уэксфорд отложил их в сторону, полез дальше и увидел книги определенно старинные и дорогие, в кожаных, муаровых и замшевых переплетах. Уэксфорд взял в руки том в нежно-зеленом переплете с золотым обрезом и открыл его. На титульном листе кто-то аккуратными печатными буквами вывел стихотворение:

«Была бы любовь моя розой,

А я на стебле лепестком,

Не знали б тогда мы разлуки,

Не ведали б горя и скуки...»

Внизу была приписка:

«Стишок весьма сентиментальный, Минна, но ты знаешь, что я хочу сказать.

Желаю счастливого, счастливого дня рождения.

Со всей своей любовью, Дун.

21 марта 1950 года».

Из-за плеча Уэксфорда Берден пробежал глазами текст и спросил:

— Кто такая Минна?

— Надо будет узнать у Парсонса, — сказал Берден. — Возможно, книгу приобрели у букиниста, и она кому-то раньше принадлежала. Выглядит роскошно, наверняка, дорогая. Интересно, почему она не держала их внизу? Ей-богу, это как-то облагородило бы дом.

— А кто такой Дун?

— Ты, кажется, сыщик. Вот и ищи, — Уэксфорд положил книгу на пол и взял следующую. Она называлась «Оксфордская книга стихотворений викторианской эпохи». Обложка была черная, с жемчужно-серебристым орнаментом. Внутри она тоже имела надпись, сделанную рукой Дуна все теми же печатными буквами. Монотонным голосом, без выражения, Уэксфорд прочел:

«Я знаю, Минна, что тебе хотелось обладать этой книгой, ио, счастье!мои поиски увенчались успехом, она оказалась у Фойла, просто ждала меня там.

Joyeux Noel,* Дун.

Рождество, 1950».

Третья книга была еще более Роскошная, в красном муаровым переплете, с ободком из черной кожи.

— Посмотрим, что у нас идет под номером три, — сказал Уэксфорд.«Стихотворения Кристины Россетти». Премиленькая книжица, позолоченное заглавие и вообще. Что нам скажет Дун на этот раз?

«Дорогая Минна, подарок совсем не ко дню рождения, а так, на счастье. Будь счастлива всегда, всегда.

С любовью, Дун.

Июнь 1950 года». — Вероятно, миссис Парсонс купила всю старинную библиотечку подешевке у какой-то Минны.

— Мне кажется, Минной могла быть сама миссис Парсонс, то есть это была вроде как ее кличка.

— Надо же, а я и не догадывался, — не без ехидства ответил Уэксфорд. — Тут всё такая ценность, что вряд ли эти тома попали сюда с церковной благотворительной распродажи. А она ведь только там могла покупать книги, антиквариат ей был не по карману. Майк, ты только погляди: Омар Хайам, «Листья травы» Уитмена, Уильям Моррис. Если не ошибаюсь, Омар Хайам стоит три или четыре фунта. Еще один шикарный том: «Стихотворения Уолтера Сэвиджа Лэндора». Старинный фолиант, ничего не скажешь, листы даже не разрезаны, гляди-ка, — Уэксфорд опять увидел надпись на титуле, четверостишие, и прочитал его вслух:

«Прошу с улыбкою прими

Дар, что достоин лишь тебя,

О том пусть знаем мы одни,

Удел всех смертных жить, любя.

Довольно удачно получилось, ты находишь, Минна?

Дун, с любовью,

21 марта 1951 года».

— Я бы не сказал, что очень удачно получилось, — заметил Уэксфорд. — А ты как думаешь? Минна, кто бы она ни была, даже не потрудилась разрезать страницы. Мне надо перемолвиться еще словечком с Парсонсом, Майк, а потом перевезем все эти сокровища в участок. У меня на их чердаке мурашки по спине бегают.

Но Парсонс понятия не имел, кто такая Минна и слегка удивился, когда Уэксфорд назвал ему дату — 21 марта.

— Никогда про Минну не слышал, — сказал он раздраженно, как будто чужое женское имя оскорбляло его память о жене. — И никто ее так не называл. Моя жена никогда не говорила мне, что у нее был друг по имени Дун. Те книжки я толком и не видел. Мы с Маргарет жили в доме ее тетки, пока не переехали сюда, и привезли с собой эти книжки, вместе с мебелью. Они и там лежали в сундуках. А насчет даты я и сам не могу понять, потому что двадцать первого марта у Маргарет день рождения.

— Может быть, случайное совпадение, а может быть, отнюдь не случайное, — сказал Уэксфорд в машине, когда они ехали в участок. — Дун упоминает Фойла, а магазин Фойла, да будет тебе известно, мой провинциальный друг, находится в Лондоне, на Черинг-кросс-роуд.

— Но в 1949 году миссис Парсонс было шестнадцать лет, и два года она прожила во Флэгфорде. То есть она жила в пяти милях отсюда, когда Дун задаривал ее этими книгами.

— Верно. Он мог обитать поблизости от нее и время от времени наведываться в Лондон. Для меня загадка, Майк, почему он писал свои послания печатными буквами, а не нормальным, своим почерком? И почему миссис Парсонс прятала книги в сундук, как будто чего-то стыдилась?

— Конечно, они внушали бы случайным гостям больше уважения к семейству, чем «Молодожены в ванной», или как там она называется, типа пособия для замужних пар, — сказал Берден. — Дун был сильно ею увлечен, как видно.

Уэксфорд достал из кармана фотографию миссис Парсонс. Невероятно, что такая женщина могла разжечь в ком-то страсть, что ей посвящали возвышенные, пламенные стихотворные строки!

— «Будь счастлива всегда, всегда...» — задумчиво произнес Уэксфорд. — Но любовь не стала розой. А что, если она стала темным, заросшим лесом и веревкой, наброшенной и крепко стянутой на покорной слабой шее?

— Веревка? — сказал Берден. — А почему не косынка? Та, нейлоновая, розовая? Ее в доме не обнаружили.

— Может, и косынка. Головой ручаюсь, что она там же, где ключ и кошелек. А сколько женщин было задушено нейлоновым чулком, Майк! Так почему бы не нейлоновой косынкой?

Берден прихватил с собой Суинберна и Кристину Россети. «Да, — размышлял он, — не густо для начала, всего-навсего стопочка книг и загадочный юноша за всем этим. Дун, — повторял он мысленно, — кто же этот Дун? Минна! Если под этим именем подразумевалось некое существо, способное внушить страсть, то Дун, наверно, тоже что-то вроде псевдонима. Сейчас Дун уже не мальчик, ему должно быть лет тридцать пять, женатый человек, у которого, возможно, есть дети, и который совсем забыл свою старую любовь. Интересно, где он может быть сейчас? — раздумывал Берден. — Затерялся, растворился в огромном лабиринте лондонских улиц, а может, живет где-то поблизости, в двух милях отсюда...». У Вердена сердце упало, когда он представил себе новые промышленные районы Стовертона, бесконечную сеть переулков Помфрета, с одиночными домами, далеко отстоящими друг от друга, а дальше, на север, Сьюингбери — от него, как от центра античного города, лучами расходятся шоссе в разные стороны, а по обочинам стоят одинаковые домики времен послевоенной новостройки. Уже не говоря о самом Кингсмаркхэме и сросшихся с ним Деревнях, о Флэгфорде, Форби...

— Ну, не может же быть Дуном тот парень, как его, Миссал, — затаив надежду, предложил Берден.

— Если это он, — сказал Уэксфорд, — то он чертовски с тех пор изменился.

* * *

«Река моей жизни, Минна, текла лениво, медленно приближаясь к морю вечного спокойствия. Ах, как давно это было, когда мною владела жажда броситься в бурные волны стремительного потока жизни!

Но вчера, вчерашним прекрасным днем, Минна, мне вновь была дарована встреча с тобой, но не во сне, как часто бывало, а въявь, средь бела дня, с живой Минной. Взор мой следил за тобою, когда ты шла, и представлялось мне, что ты ступаешь по лилиям... Но на руке твоей было обручальное кольцо, не кольцо, а узы нежеланного союза, и сердце мое стонало и плакало! О, как до боли мне знаком ужас, тех мучительных ночей!

Но на пиру жизни пищей моей была поэзия, и для существа, соединенного со мною, плоть моя была подобна свече, угасшей в наглухо заколоченном гробе. Пламя моей души потухло,безжалостный ледяной ветер загасил его. Нельзя восстать из гроба, нельзя раздуть угасшее пламя свечи, но крохотный фитилек души моей страдает, молит, взывает к тебе, чтобы рука, которая еще в силах поддержать огонек старинной дружбы, остатки теплого чувства от того факела, что прежде освещал наш с тобой союз, снова ответила мне дружеским пожатием.

Завтра я увижу тебя, и мы вместе пойдем по залитым серебром улицам нашей юности. Не бойся, здравый смысл будет руководить мной в пути, и кровь не вскипит в моих жилах, покорная моей воле. Как радостно будет нам с тобой, Минна, какой восторг нас ждет, — наверное, такое счастливое блаженство дано испытать маленьким детям, играющим под лучами нежного, ласкового солнца!»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда снимет, развяжет путы,

Которыми меня опутала...

Фрэнсис Томпсон. Владычица Ока

В семь часов вечера, когда Уэксфорд и Берден въехали в ворота усадьбы Миссалов, там стоял черный «ягуар», не новый, но чистенький и сверкающий. Только шины были слегка запачканы землей, и на колпаках колес подсыхали брызги грязи.

— Очень знакомая машина, — сказал Уэксфорд. — Но не могу вспомнить, кто ее хозяин. Видно, стар становлюсь.

— Какой-нибудь ваш приятель, с которым на вечеринках распиваете коктейли, — тоном недовольного воспитателя сказал Берден.

— Я могу заниматься этим любезным моему сердцу занятием дома и без приятелей, — проворчал Уэксфорд. Он позвонил в корабельный колокол.

По всей вероятности, миссис Миссал забыла о том, что вечером они собирались ее посетить, или не предупредила Инж. Девушка удивилась, увидев их на пороге, но тем не менее встретила радушно. Как и у хозяйки, волосы Инж были подобраны наверх, но не так красиво уложены. В левой руке она держала баночку с перцем.

— Все дома, — сказала она. — Два приехать на ужин. Какой мужчина! Не хорошо прятать такой мужчина в английская деревня. Миссис Миссал говорит: «Инж, сделай ласанья». Чтобы всё, как Италия, паприка, паста, пименто... Ах, это есть... как игра!

— Хорошо, мисс Вульф. Мы хотели бы поговорить с миссис Миссал.

— Я проводить, — она хихикнула и, открыв дверь в гостиную, объявила с присущим ей простодушием: — Здесь полицейские!

В креслах, обитых тканью с рододендронами, сидели две пары, перед ними на маленьком столике стояли четыре бокала со светлым сухим «шерри». Услышав слова Инж, никто из них не двинулся с места, только миссис Миссал густо покраснела. Потом она повернулась к мужчине, который сидел между ней и ее мужем, приоткрыла рот, как будто хотела что-то сказать, но передумала.

«Так вот, значит, тот самый персонаж, о котором восторженно щебетала Инж там, в холле, — подумал Берден. — Дуглас Кводрант! Неудивительно, что Уэксфорд узнал его машину».

— Добрый вечер, мистер Кводрант, — сказал Уэксфорд, своим тоном давая понять, что не ожидал встретить его в подобной компании.

— Добрый вечер, господин главный инспектор, добрый вечер, инспектор Берден.

Берден его тоже знал. Он был местным адвокатом, и Берден частенько встречал его в городском суде; знал его давно, но по какой-то необъяснимой причине недолюбливал. Он поклонился Кводранту и женщине, которая, по-видимому, была его женой, — она сидела в кресле напротив. В облике этих двух людей было что-то общее: оба худые, темноволосые, с прямыми, тонкими носами; у обоих яркие, красиво очерченные рты. Кводрант напоминал испанского гранда с картины Эль Греко, гранда или же монаха, но, насколько Бердену было известно, он был англичанин. Латинские черты его лица могло объяснять его происхождение — он мог быть родом из маленького городка в Корнише и выйти из семьи потомков матроса с испанской «Армады». Его жена была великолепно одета, с той небрежной элегантностью, какую могут себе позволить только очень богатые люди. Берден отметил, что рядом с туалетом миссис Кводрант голубенькое прямое платье миссис Миссал выглядело заурядной тряпкой, купленной в дешевом магазине на распродаже. Пальцы рук миссис Кводрант унизывали кольца; будь все эти камни не настоящими, ее можно было бы упрекнуть в вульгарности вкуса. Но Берден знал, что тут все настоящее.

— Боюсь, что мы не вовремя, сэр, — обратился Уэксфорд к Миссалу, поглядывая в сторону Кводранта. — Но дело в том, что мне необходимо поговорить с вашей женой.

Миссал поднялся с кресла, его лицо перекосило от злости. В летнем серебристо-сером костюме он выглядел совершенно необъятным. Но тут Кводрант повел себя странным образом. Он достал из коробки, стоявшей на столе, сигарету, взял ее в рот не тем концом, чиркнул спичкой и поджег фильтр. Берден, как завороженный, наблюдал. Кводрант задохнулся, закашлялся и уронил сигарету в пепельницу.

— Мне это надоело! — закричал Миссал. — Нельзя спокойно посидеть вечером с друзьями! И тут за нами шпионят. Меня от вас тошнит! Моя жена вам все объяснила, и хватит с вас.

— Сэр, мы расследуем дело об убийстве, — сказал Уэксфорд.

— А мы собирались поужинать, — сказала Хэлен Миссал расстроенным голосом. Она кокетливым движением расправила платье на коленях и стала играть ниткой бус из слоновой кости. — Пит, мне кажется, нам лучше пройти в твой кабинет. А то в столовую то и дело будет лезть Инж. Черт! Какого дьявола вы не оставите меня в покое! — Она отвернулась к жене Кводранта и сказала: — Фабия, дорогая, извини, но я должна ненадолго отлучиться. Если ты, конечно, предпочтешь остаться и потом поужинать вместе с такими уголовными элементами, как мы с мужем.

— А ты уверена в том, что тебе не понадобится Дуглас?

Фабию, казалось, забавляла вся эта история. Берден подумал, что Миссалы, наверно, предупредили Кводрантов о визите из полиции, но объяснили это недоразумением, связанным с нарушением правил парковки машины.

— Я имею в виду, что он может тебе понадобиться в качестве адвоката, — сказала миссис Кводрант.

Но Уэксфорд подчеркнул — дело об убийстве.

— Только не долго, — крикнул Миссал. Они прошли в кабинет, и Уэксфорд закрыл дверь.

— Я хочу, чтобы вы вернули мне мою губную помаду, — сказала миссис Миссал. — И еще я хочу ужинать.

Оставаясь невозмутимым, Уэксфорд произнес:

— А я хочу знать, с кем вы были, мадам, когда потеряли губную помаду.

— Просто с другом, — жалобным голоском ответила миссис Миссал и, застенчиво улыбнувшись, посмотрела ему в глаза снизу вверх, как девочка, которая просит у папы разрешения пригласить на чай подружку. — А что, мне нельзя ни с кем дружить?

— Миссис Миссал, если вы будете упорствовать и не назовете имени этого человека, мне придется допросить вашего мужа.

Берден привык к неожиданным переменам в поведении миссис Миссал, но к такому яростному взрыву он не был готов.

— Подлец, сволочь, гад, — закричала она.

— На меня ваши оскорбления не действуют, мадам. Видите ли, я привык вращаться в кругах, где подобная лексика в обиходе. Будьте добры, назовите его имя. Расследуется убийство, а это не шутки.

— Ладно, уж если вам так не терпится узнать, кто он, я скажу. Это был Дуглас Кводрант, вот кто.

«Ага, — подумал Берден, — вот почему он так закашлялся в гостиной».

— Инспектор Берден, — сказал Уэксфорд, — пожалуйста, пройдите с мистером Кводрантом в столовую ( на мисс Вульф можете не обращать внимания) и выясните его версию, то есть узнайте, чем он занимался и что происходило в среду вечером. Или это было во вторник днем, миссис Миссал?

Берден вышел, и Уэксфорд, вздохнув, сказал:

— Итак, мадам, а теперь я хотел бы знать, чем вы занимались вечером в среду; мне надо знать все, с начала до конца.

— О чем ваш парень собирается его спрашивать, да еще на виду у моего мужа?

— Инспектор Берден очень деликатный полицейский. Если меня удовлетворят ваши показания, вашему мужу можно будет внушить, что мистер Кводрант встречался с вами как адвокат, который ведет ваши дела.

Когда Берден вернулся в гостиную, он и в самом деле воспользовался этим предлогом для отдельного разговора с Кводрантом.

— Скажите, инспектор, у миссис Миссал действительно какие-то неприятности? — спросила Фабия Кводрант. Она говорила так, как обращается хозяйка к младшему лакею, интересуясь, обслужил ли он, как подобает, ее гостью. — Я уверена, что мой муж сможет это уладить.

Кводрант лениво поднялся с кресла. Берден удивился тому, что он не выказал никакого сопротивления. Они прошли в столовую, и Берден выдвинул из-за стола два стула. Стол был сервирован для ужина: на четырех больших салфетках лежали ножи и вилки из шведской нержавеющей стали и стояли матовые темно-красные бокалы, около каждого прибора — салфетка, сложенная в форме лилии.

— Мужская жизнь — дело такое... — непринужденно сказал Кводрант, когда Берден попросил его рассказать о том, как они с миссис Миссал катались в машине. — Миссис Миссал совершенно счастлива в браке. То же самое касается и меня. Но иногда у нас возникает потребность с некоторым риском встретиться где-нибудь, побыть вместе, покататься в машине, выпить... Никому от этого никакого вреда, наоборот, это прибавляет нам всем счастья, — его искренность обезоруживала.

Берден подивился такой откровенности. Она никак не вязалась с тем, как Кводрант вел себя при их появлении. Все счастливы? Но не похоже, чтобы Миссал был счастлив... А та женщина, унизанная кольцами? Ее утешало сознание того, что она богата? Но какое все это имеет отношение к миссис Парсонс?

— Мы катались по проселку, — сказал Кводрант. — Остановили машину на краю леса и решили покурить. Знаете, инспектор, когда оба курят, в машине невозможно дышать, — он обращался к Бердену, как к такому же, как он, светскому человеку. — Вот что касается губной помады, тут я не могу вам помочь. Я ничего о ней не знаю. Миссис Миссал живет, как беззаботная пташка, легко и весело. О таких мелочах не задумывается, — он улыбнулся. — Возможно, этим она мне и нравится.

— Полагаю, то, что вы мне рассказываете, что происходило в среду, — сказал Берден, — а не во вторник днем?

— Минуточку, инспектор. Весь день во вторник я был в суде. Вы же меня видели.

«Разве он его видел? Да, действительно, он попадался Вердену на глаза, но все время быть в его поле зрения, конечно, не мог».

— Нам хотелось бы взглянуть на шины вашего «ягуара», сэр, — но произнеся это, Берден понял, что его просьба бессмысленна, Кводрант сам же сказал, что они катались по проселку в среду.

В кабинете Уэксфорд в это время выслушивал историю, похожую на ту, что рассказал Вердену Кводрант.

— В лес мы не ходили, — сказала она. — Мы стояли под деревьями. Я взяла с собой сумочку, потому что у меня там было много денег. Я думаю, что уронила помаду, когда вынимала из сумочки носовой платок.

— Вы ведь недалеко отходили от машины, она вам была видна?

Силки были расстановлены, и она попалась.

— Нет, недалеко, мы ее все время видели, — сказала она. — Мы просто стояли под деревьями и разговаривали.

— Вы, должно быть, очень нервный человек, миссис Миссал, нервный и очень осторожный. Вы были с мистером Кводрантом, старались не отходить от машины и почему-то боялись, что кто-то украдет у вас сумочку, ну, прямо у вас на глазах.

Секунду она испуганно смотрела на него, и он понял, что она не договаривает.

— Как я вам рассказала, так и было. В конце концов, я не обязана отчитываться за все свои поступки!

— Боюсь, что обязаны. Надеюсь, вы сохранили свой билет в кино?

— О, черт возьми! Вы оставите меня в покое или нет? Зачем мне хранить билет в кино?

— Вы не дальновидны, мадам. Было бы гораздо благоразумнее с вашей стороны его сохранить, на случай, если ваш муж пожелает проверить. Поищите, пожалуйста, билет у себя дома и когда найдете, будьте любезны, принесите в участок. Билеты нумерованы и , кроме того, станет ясно, когда вы на самом деле были в кино — во вторник или в среду.

Кводрант ждал Уэксфорда в столовой. Он стоял у буфета и рассматривал этикетки на двух бутылках белого вина. Берден все еще сидел за столом.

— А, господин главный инспектор, — сказал Кводрант голосом, который он пускал в ход, когда надо было во время слушания дела растопить сердца судей. — «Принявшись лгать, мы сеть плетем, в нее же сами попадем!».

— Хотелось бы, чтобы вы разъяснили миссис Миссал смысл этой цитаты, сэр. Вы, честно говоря, очень некстати выбрали тот проселок для вашего... разговора с миссис Миссал, и именно в среду вечером.

— Уверяю вас, господин главный инспектор, что это просто неудачное стечение обстоятельств, — он продолжал разглядывать бутылки; они были подернуты инеем, их только что достали со льда. — Если бы я знал, что в это время в лесу находилось тело убитой миссис Парсонс, я немедля приехал бы к вам, чтобы оповестить вас об этом. Принимая во внимание особое в данном случае положение, я бы даже сказал — щекотливое положение, в котором я оказался, я бы счел своим долгом сделать все от меня зависящее, чтобы помочь таким симпатичным людям, как вы.

— Это вы называете щекотливым положением? Неудачным стечением обстоятельств? Я бы назвал это трагическим поворотом судьбы.

Дожидаясь их, в гостиной сидели мистер Миссал и миссис Кводрант. Они сидели молча, и было очевидно, что между ними не было и не могло быть ничего общего. Хэлен Миссал и адвокат снова присоединились к компании, весело улыбаясь, как будто то, что здесь происходило, являлось просто забавной игрой, в которой участвовало все их маленькое общество. Например, они как бы разыгрывали шараду. Шарада была разыграна, слово найдено, теперь пришла пора поужинать.

— Кажется, мы уже можем поужинать, — сказал Миссал.

Уэксфорд взглянул на него.

— Полагаю, что во вторник днем вы были в Кингсмаркхэме, мистер Миссал? Не скажете ли мне, где точно вы в это время находились и кто вас там видел?

— Нет, не скажу, — отрезал Миссал. — Будь я проклят, если стану вам отвечать. Вы посылаете своих прихвостней...

— О, Питер! - не выдержала Фабия Кводрант. — Прихвостней! Ну, что за слово!

Берден стоял, словно застыл на месте, и терпеливо ждал.

— Вы посылаете шпионить за мной мелких сошек, и они поганят мое имя в глазах клиентов и служащих моего магазина. Вы преследуете мою жену. Проклятие! Я вовсе не обязан отчитываться перед вами, чем я занимаюсь каждую минуту своей жизни!

— Видишь, а меня заставили, — сказала Хэлен Миссал. Она была вполне довольна собой и даже радовалась, что теперь в центре внимания полицейских оказался ее муж, а она осталась как бы в стороне.

— Мне надо взять пробу фунта с колес вашей машины, — сказал Уэксфорд, и Берден с тоской подумал, что теперь они будут соскабливать грязь с колес всех машин города Кингсмаркхэма.

— «Мерседес» в гараже, — сказал Миссал. — Располагайтесь там, как дома. Вы и так уже распоряжаетесь, как хозяева, я смотрю. Можете даже занять лужайку, пусть там тренируются ваши полицейские любители спорта.

Фабия Кводрант улыбнулась, а ее муж поджал губы и опустил глаза. Хэлен

Миссал не рассмеялась. Она бросила быстрый взгляд на Кводранта, и Вердену показалось, что ее отчего-то слегка передернуло. Затем она поднесла к губам бокал с вином и осушила его до дна.

* * *

Уэксфорд сидел за своим столом и чертил что-то на бумаге. Пора было идти домой, и давно пора, но они еще не перебрали в памяти и не обсудили все события дня, брошенные случайно фразы, уклончивые ответы. Берден заметил, что Уэксфорд опять выводит карандашом на листе бумаги все те же две фамилии, которые он царапал рассеянно утром, когда к ним первый раз приходила миссис Миссал: Миссал, Парсонс, Парсонс, Миссал.

— Где-то тут есть связь, Майк. Но где? — Уэксфорд вздохнул и провел через всю страницу толстую черную линию, словно нанизывая на нее имена. — Знаешь, иногда я жалею, что это не Мексика, и нельзя завести в участке корзину спиртного, текилы, на худой конец. От этого бесконечного чая меня уже мутит.

— Кводрант и миссис Миссал... — задумчиво проговорил Берден.

— У этих самые настоящие постельные дела, — нетерпеливо прервал его Уэксфорд. — Они вовсю трахаются на заднем сиденье «ягуара».

Берден был потрясен.

— Как? Такая женщина? — проговорил он. — А почему они не пойдут в гостиницу?

— И не займут самую шикарную спальню-люкс в «Голубе с веткой»? Ну, подумай. Он не может ходить к ней, потому что там Инж, а она не может бегать к нему, потому что там его жена.

— Где он живет?

— Знаешь, где миссис Миссал держит свою машину? На другой стороне улицы, на том месте, которое наши коллеги, из тех, что гуляют в формах, называют перекрестком Верхней Кингсбрук-роуд. Такой дом с башнями. Так вот, она не может туда ходить из-за дорогой Фабии. Мне кажется, они поехали на тот проселок, потому что Кводрант очень хорошо знает это место и всегда им пользуется, когда ему приспичивает заняться своими гнусными делишками. Там тихо, темно, мерзко. Самое подходящее место для плотских забав с миссис Миссал. Повозившись и позабавившись на заднем сиденье, они идут в лес...

— Возможно, миссис Миссал увидела зайчика, — невинным голосом подсказал Берден.

— О, ради Бога, только не это! — захохотал Уэксфорд. — Я не знаю, что им понадобилось в лесу, ну, например, миссис Миссал придумала, что ей хочется еще немножко прямо под кустиками, под открытым небом, на свежем воздухе. Они могли в результате набрести на тело...

— Кводрант сразу сообщил бы нам.

— Нет, не обязательно. Миссис Миссал могла его отговорить, сказав, что тогда его Фабия и ее Питер все о них узнают. Она его очень уговаривала, и наш любезный Дуги, который никогда и ни в чем не может отказать женщине, — у меня есть дар провидения, Майк, я тебе точно говорю, — и наш любезный Дуги дал слово молчать.

Берден задумался. Наконец, он сказал:

— Кводрант испугался, сэр. Когда мы пришли, его просто парализовало от страха.

— Думаю, он понял, что дело рано или поздно выплывет на поверхность, а тут еще была жена. Так что это вполне естественно.

— Но тогда разве не естественно было бы, если бы он вилял и лгал, а он, наоборот, был, можно сказать, излишне откровенен.

— Возможно, — сказал Уэксфорд, — он боялся не того, что мы будем его расспрашивать, а о чем мы будем его расспрашивать.

— Или о чем может рассказать миссис Миссал.

— Как бы то ни было, мы или не спросили его о том, чего он боялся, или она дала правильный ответ. Правильный с его точки зрения, я имею в виду.

— Я спросил его про вторник. Он ответил, что был целый день в суде. Сказал: «Вы сами меня там видели». Ну, видел, как он входил, выходил.

Уэксфорд застонал.

— Я тоже его видел. Но я же не следил за ним, а это сильно меняет все дело. Я был наверху, в первом зале суда, а он внизу защищал дело пьяного водителя. Дай-ка, я подумаю. Они сделали перерыв в час дня и разошлись, а в два часа собрались опять.

— Мы пошли в «Карусель» пообедать...

— И он тоже. Мы поднялись на второй этаж, Майк. Может быть, он тоже, не знаю. Он вернулся в суд к двум часам, и он был без машины. Когда ему не надо далеко ходить, он машиной не пользуется.

— Миссал мог отчистить колеса бумажкой, — сказал Берден. — Как следует поползать, попотеть. Все-таки он гнусная скотина, сэр. Прихвостень, — прибавил Берден с отвращением.

— Мелкая сошка, Майк, — усмехнулся Уэксфорд.

— А почему он не говорит нам, где он был во вторник?

— Кто его знает, но шины у него были чистенькие, не придерешься.

— Он мог оставить свою машину на помфретском шоссе.

— Верно.

— Миссис Миссал могло, например, Прийти в голову, что Кводрант волочится за Миссис Парсонс...

Уэксфорд вдруг сделал страшное лицо.

— Что?! Ой, не надо, — сказал он. — Дуги и миссис Парсонс? Да он давно трахается с дамочками на стороне, уже многие годы. Это всем известно. Ты разве не понял, какие дамочки в его вкусе? Не видел их на Хай-стрит? Гуляют эти бедняжки и жалуются друг другу, что он лишил их девственности и счастливого замужества, и хвастаются друг перед другом колясочками с малютками. Просто миссис Парсонс совсем не в его вкусе. Во всяком случае, миссис Миссал не стала бы ради него стараться, убивать кого-то. Для нее он просто развлечение, так... чтобы скоротать скучный вечерок, все-таки интереснее, чем пялиться в телик.

— Я думал, что это чисто мужской взгляд на эти вещи, — Вердена всегда коробили приступы правды-матки, которые иногда нападали на его шефа. Он знал, что Уэксфорд человек тонкий, способный на лирические порывы. Однако временами он мог быть грубым, циничным. — А она здорово рискует, вступив в связь с Кводрантом.

— Если хочешь освежить свои мысли, Майк, — засмеялся Уэксфорд, — «Оксфордская книга стихотворений викторианской эпохи» — как раз чтение на твой вкус. Я советую тебе взять ее с собой и почитать на ночь.

Берден полистал страницы книги: Уолтер Сэвидж Лэндор, Кавентри Пэтмор, Кэролин Элизабет, Сара Нортон... Имена, явившиеся из далекого прошлого, покрытые пылью забвения. Эти имена и покойная Минна, с ее замаранным именем, и Миссал с фамилией, которая так и режет слух, — что объединяет их? Любовь, грех, боль вопиют из каждой строчки. Какими нелепыми анахронизмами звучат они после легковесной болтовни Кводранта.

— Нужна связующая нить, Майк, — сказал Уэксфорд. — Вот, что нам надо -выявить существующую между всем этим связь.

Но в тот вечер искать ее уже было бесполезно. Уэксфорд захватил с собой для прочтения перед сном книги («А вдруг мистер Дун подчеркнул какие-нибудь слова или вложил закладочки со своими пометками?»), и они вышли на улицу, в прохладу летнего вечера. За мостом все еще стояла черная машина Кводрантов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Моя кузина как-то раз,

Малюткой в зеркальце глядясь..

Джеймс Томпсон. В комнате

Под окнами кабинета Уэксфорда пела птица; Берден считал, что поет дрозд. Раньше ему нравилось слушать пение этой птички, но однажды Уэксфорд сказал ему, что дрозд выпевает вступление к известной польке, и с тех пор обрывающаяся мелодия, которую он узнавал в птичьем щебете, стала действовать ему на нервы. Бердену хотелось, чтобы в надоевшем мотиве поменялись хотя бы две-три ноты, потому что у него с утра и без того голова была забита дроздами, ласточками и соловьями, а также девами, томящимися в замках, умирающими в расцвете лет от неизбывной любви, и их бледными воздыхателями с лютнями, поющими серенады под окном. Полночи он не спал, штудируя «Оксфордскую книгу...», но так и не понял, какая может быть связь между поэзией и смертью миссис Парсонс, и при чем тут антология стихов.

День обещал быть изумительным, безоблачным, в такой денек сердце не лежало заниматься результатами медицинской экспертизы. Когда Берден вошел в кабинет, Уэксфорд сидел за своим столом и листал том избранных стихотворений Суинберна в замшевом переплете. Оставшиеся на чердаке книги из даров Дуна были перевезены из дома на Табард-роуд и теперь возвышались горкой на шкафу с картотеками.

— Что-нибудь удалось обнаружить, сэр? — спросил Берден.

— Нет, как видишь, — сказал Уэксфорд. — Но у меня возникла идея, какая — скажу потом. Сначала прочти справку из Болхэма, а только что получена. Документ был отпечатан на двух листах крупного формата. Берден сел и начал его читать:

«Маргарет Айрис Парсонс, урожденная Маргарет Годфри, родилась в Болхэме, в доме номер 213 на Холдернес-роуд 21 марта 1933 года; отец Джозеф Годфри работал санитаром, мать Айрис Друсилла Годфри — домохозяйка. Маргарет Годфри с 1938 года по 1940 год посещала детский сад на Холдернес-роуд, а затем начальную школу. Там же, на Холдернес-роуд, с 1940 по 1944 год. Родители Маргарет Годфри были убиты во время бомбежки Болхэма в 1942 году, и с тех пор Маргарет жила у своей тетки по материнской линии, а также официальной опекунши, миссис Этель Мэри Ивс, которая была замужем за Джеффри Ивсом, старшим рядовым авиации, входившим в регулярный состав Военно-воздушных сил Великобритании; семья проживала по адресу: Болхэм, Сейнт Джонс-роуд, дом номер 42. В то время с ними также проживала их дочь, Энн Мэри Ивс, родившаяся в Болхэме 1 февраля 1932 года.

Старший рядовой авиации Ивс в сентябре 1949 года (точная дата неизвестна) был переведен на службу на военно-воздушную базу во Флэгфорд, Сассекс. Миссис Ивс, Энн Ивс и Маргарет Годфри последовали за ним во Флэгфорд; в собственности миссис Ивс остался дом в Болхэме на Сейнт Джонс-роуд.

После смерти Джеффри Ивса, наступившей в результате тромбоза коронарных сосудов (в госпитале Военно-воздушных сил в июле 1951 года) миссис Ивс с дочерью и Маргарет Годфри вернулись в Болхэм и снова поселились в доме номер 42 на Сейнт Джонс-роуд. С сентября 1951 года по июль 1953 года Маргарет Годфри училась в женском педагогическом колледже Альберта Лейка, находящемся в Стоук Ньюингтоне, в Лондоне.

15 августа 1952 года Энн Ивс сочеталась браком с капралом армии Соединенных Штатов Америки Уилбером Стобартом Кацем; бракосочетание состоялось в методистской церкви Болхэма, после чего в октябре 1952 года (точная дата неизвестна) Энн Мэри Кац уехала с мужем из Великобритании в Соединенные Штаты Америки.

В сентябре 1953 года Маргарет Годфри была зачислена в штат детского сада на Холдернес-роуд, Болхэм, в качестве преподавателя.

В апреле 1954 года Роналд Парсонс, двадцати семи лет, служащий, снял комнату в доме номер 42 по Сейнт Джонс-роуд. В мае 1957 года миссис Этель Ивс скончалась от рака (в клинической больнице Гью, в Лондоне); ее смерть была зарегистрирована в присутствии Маргарет Годфри. Маргарет Годфри и Роналд Парсонс сочетались браком в августе 1957 года в методистской церкви в Болхэме, после чего супруги оставались жить в доме номер 42 на Сейнт Джонс-роуд, который по завещанию миссис Ивс после ее смерти перешел в совместное владение миссис Парсонс и миссис Кац.

В ноябре 1962 года дом номер 42 на Сейнт Джонс-роуд отошел во владение муниципального совета Болхэма; мистер и миссис Парсонс переехали в Кингсмаркхэм, Сассекс; предварительно миссис Парсонс уволилась из штата детского сада на Холдернес-роуд с должности преподавателя.

Материалы для справки подготовили: чиновник бюро записей актов гражданского состояния, Болхэм; Преп. Альберт Дервент, священник методистской церкви, Болхэм. Были использованы материалы: архивы Королевских военно-воздушных сил; архивы Военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки; архивы Лондонского окружного совета, отдела образования; клинической больницы Гью в Лондоне; Городского совета Болхэма».

— Интересно, а где сейчас живет миссис Кац?

— У тебя есть двоюродные братья или сестры в Америке, Майк? — спросил Уэксфорд тихим, ласковым голосом, который явно таил насмешку.

— Думаю, что есть.

— И у меня есть, и еще у половины моих друзей и знакомых, у всех есть родственники в Америке. Только где они живут, никто не знает. И вообще никому не известно, живы они или нет.

— Вы сказали, сэр, что вам пришла в голову идея?

Уэксфорд взял справку из Болхэма и ткнул толстым пальцем во второй абзац.

— Да, меня действительно ночью посетила одна мысль, — сказал он, — как раз когда я переходил от Уитмена к Россетти. Звучат, как гангстерские фамилии, тебе не кажется? Боже милосердный, Майк, как я раньше об этом не подумал! Парсонс сказал, что, его жена приехала сюда, когда ей было шестнадцать, и я, дубина полицейская из заштатного городишки, почему-то решил, что к тому времени она уже в школе не училась. Но ведь миссис Парсонс была учительницей, закончила педагогический колледж. Значит, когда она жила во Флэгфорде, она ходила в местную школу...

— В Кингсмаркхэме только две школы для девочек — женская средняя школа Кингсмаркхэмского округа и школа при женском монастыре Святой Екатерины в Сьюингбери.

— При монастыре она не стала бы учиться, поскольку принадлежала к методистской Церкви, так же, как и ее тетка. ... А нам, как всегда, везет — сегодня суббота, и школа закрыта.

— Я хочу, чтобы ты разыскал директрису школы. Заседание экспертной комиссии можешь пропустить, достаточно того, что там буду я. Директриса, некая мисс Фаулер, живет на Йорк-роуд. Попробуй покопать там. У них должны быть архивы. Нам нужен список девочек, которые учились в классе вместе с Маргарет Годфри, начиная с сентября 1949 года по июль 1951 года.

— Нелегкая предстоит работенка, сэр.

— Я знаю, Майк, но нам необходимо так или иначе идти на прорыв. Может, именно в этом месте и стоит попробовать. Теперь мы все знаем о жизни Маргарет Парсонс, и складывается впечатление, что это было серенькое, скучное существование. В ее жизни имели место всего два из ряда вон выходящих события, как мне представляется, а именно — любовь и смерть. Да, Майк, любовь и смерть. Беда в том, что оба эти события произошли здесь, в окрестностях Кингсмаркхэма, то есть во вверенном мне районе. Здесь кто-то ее любил, а когда она вновь приехала сюда, кто-то ее убил. А вдруг ее бывшая соученица вспомнит мальчика, с которым Маргарет дружила, своенравного и ревнивого юношу, который так и не смог ее забыть.

— Как хорошо бы было, — сказал Берден, — если бы к нам в участок пожаловал этакий приличный, сознательный, законопослушный гражданин и сообщил, что он когда-то знал миссис Парсонс, что в 1950 году он с ней дружил, и они вместе ходили в кино, и что на прошлой неделе он случайно встретил ее в магазине... — Берден снова пробежал глазами документ, присланный из полиции в Болхэме, и задумался над ним. — Все-таки, они какие-то слабые, нездоровые, правда, сэр? У кого рак, у кого тромб в коронарных сосудах...

Уэксфорд медленно заговорил:

— Помнишь, когда Парсонс рассказывал нам историю своей жены, коротко и урывками, я еще тогда заметил с недоумением, что он как-то особо подчеркнул, что ее дядя сам умер, а не был убит. Вроде бы незначительная оговорка, но очень важная, имея в виду ее судьбу, и я это теперь понимаю. Ее родители были убиты, но не в том смысле, в каком обычно понимаем убийство мы, полицейские. Ему не хотелось, чтобы мы неправильно подумали...

Берден прошел в здание суда, которое находилось позади полицейского участка, и оттуда позвонил мисс Фаулер. Ему ответил интеллигентный голос низкого тембра. Берден начал было излагать, по какому делу он звонит, но мисс Фаулер прервала его и сказала, что да, Маргарет посещала среднюю школу, но вряд ли она помнит что-либо существенное после стольких-то лет. Однако недавно она ее встретила на улице в Кингсмаркхэме, а потом узнала на фотографии в газете, в той самой газете, где сообщалось о ее гибели.

— Честно говоря, инспектор, это просто возмутительно!

Она сказала это так, словно печальное происшествие оскорбило ее в гораздо большей степени, чем огорчило, видимо, подразумевая под этим, что ученицы, вооруженные знаниями, приобретенными в ее школе, должны быть раз и навсегда застрахованы от руки убийцы.

Берден принес извинения за то, что позвонил не вовремя и спросил, не может ли она предоставить список учащихся, который требовался Уэксфорду.

— Я сейчас же позвоню нашему школьному секретарю, миссис Морпет, — сказала с готовностью мисс Фаулер. — Попрошу ее забежать в школу и поискать в архивах. Можете мне позвонить ближе к обеду, инспектор?

Берден ответил, что он чрезвычайно ей благодарен.

— Не за что, какие пустяки, — сказала мисс Фаулер.

Заседание экспертной комиссии продолжалось всего полтора часа. Доктор Крокер выступил с десятиминутным заключением. По его словам, смерть была вызвана удушением с помощью веревки; возможно также, что для данной цели была использована косынка, шарфик или кусок материи. На теле миссис Парсонс не было обнаружено следов побоев, кровоподтеков и других следов насилия, в том числе сексуального. Миссис Парсонс была здоровая женщина, с некоторым избытком в весе по отношению к росту. Уэксфорд, выступая, констатировал, что факт сопротивления со стороны пострадавшей установить было невозможно в связи с тем, что земляной покров в лесу был сильно вытоптан стадом Пруитта. Затем снова заслушали врача, который сообщил, что на ногах женщины были обнаружены легкие царапины, но трудно сказать, были они нанесены до или после смерти. В заключение зачитали решение комиссии, которое гласило, что убийство было совершено неизвестным лицом или неизвестными лицами.

Все это Роналд Парсонс выслушал молча. Он сидел, уронив руки на колени и комкал носовой платок. Крокер произнес обычные, подобающие случаю слова соболезнования, Парсонс низко опустил голову и ответил ему еле заметным кивком. Казалось, он был совершенно раздавлен горем.

Когда Уэксфорд шел по мощеному двору суда, кто-то тронул его за рукав, и он был удивлен, увидев перед собой Парсонса. Без всякого вступления Парсонс сказал:

— Сегодня утром пришло письмо для Маргарет.

— Что? Какое письмо? — остановившись, спросил Уэксфорд. Он видел, какие «письма» она получала: счета от угольщика и рекламные проспекты.

— От кузины из Соединенных Штатов, — ответил Парсонс. Он судорожно вздохнул, и его передернуло, как будто ему было зябко, а между тем на улице пекло солнце.

Уэксфорд посмотрел на него внимательней и понял, что Парсонс, наконец, стряхнул с себя оцепенение, сковывавшее его до сих пор. Теперь в нем больше было горечи и обиды.

— Я его вскрыл.

Произнес он это так, как будто ему было стыдно. Жены нет, а они роются в ее вещах. Теперь даже ее письма, которые она все еще будет получать после смерти, не избегнут той же участи — их будут вскрывать, прочитывать, будут копаться в каждом слове, подвергать анализу, разглядывать, искать, как в ее теле во время вскрытия.

— Я не знаю... и представления не имею, — сказал он, — но, понимаете, там в письме есть про того человека, про Дуна, того самого.

— У вас оно с собой? — быстро спросил Уэксфорд.

— В кармане.

— Пойдемте ко мне.

Возможно, Парсонс и заметил сложенные на шкафу книги, когда-то принадлежавшие его жене, но, во всяком случае, он вида не подал. Он сел на стул и вручил Уэксфорду конверт с письмом. На обратной стороне конверта под порванным краем был от руки написан адрес: «От миссис Э. М. Кац, 1183 Санфлауэр-Парк, Слейт-Сити, Колорадо, Соединенные Штаты Америки».

— Ваша жена регулярно с ней переписывалась? — спросил Уэксфорд.

— Не то, чтобы регулярно, — ответил Парсонс, — ну, раз, или два в году. Я с миссис Кац не был знаком.

— Не знаете, ваша жена случайно не писала ей недавно, уже после того, как вы сюда переселились?

— Не могу сказать, господин главный инспектор. По правде говоря, она была мне как-то ни к чему, эта миссис Кац. Она присылала Маргарет такие письма, и без конца в них описывала, что она еще себе купила — какой новый автомобиль, какую стиральную машину и тому подобное... Не знаю, огорчали Маргарет ее письма или нет. Она вообще любила свою кузину и никогда слова не сказала, что ей неприятно читать про то, что та без конца все покупает. Ну, я как-то сказал Маргарет, что я сам про ее кузину думаю, и она перестала мне показывать письма от этой самой Кац.

— Мистер Парсонс, насколько я понимаю, по завещанию миссис Ивс после ее смерти дом перешел в совместную собственность вашей жены и миссис Кац. Вы, конечно...

Парсонс перебил его с раздражением:

— Ее долю мы у нее выкупили, господин главный инспектор. Отдали все, до последнего пенни, все семьсот фунтов, которые она с нас потребовала, и оформили и перевели ей в Америку через банк в Лондоне. Моя жена тогда работала, поэтому мы смогли собрать эту сумму. А когда мы расплатились с ней, муниципальный совет заставил нас продать дом в их собственность, и всего за девятьсот фунтов. Какой-то у них был ордер на покупку, что ли.

— Принудительная покупка в связи с неуплатой налога, — сказал Уэксфорд. — Понятно, — он высунул голову в коридор, — сержант Кемб! Мне чаю, да, и еще одну чашку, пожалуйста! Я прочту это письмо, если вы не возражаете, мистер Парсонс.

Письмо было написано на тонкой голубой бумаге. У миссис Кац новостей для кузины хватало. На первых двух страницах она повествовала о том, как вся ее семья — мистер и миссис Кац с тремя детьми отдыхали во Флориде; далее шло описание новой машины, которую купила себе миссис Кац; и какую печь для жарения мяса на вертеле купил ей муж. Затем она писала, что приглашает мистера и миссис Парсонс погостить у них в Слейт-Сити. Уэксфорд начал понимать, что в этой самой миссис Кац вызывало раздражение у Парсонса.

Следующая страница содержала более интересные сведения.

«Ну, ты знаешь, Мэг, — писала миссис Кац, — я прямо поразилась, когда узнала, что вы с Роном переехали в Кингсмаркхэм. Готова спорить, что это Рон придумал, а не ты. И опять ты и Дун вместе, и опять встречаетесь? Ну, надо же! Ой, до чего хочется знать, кто же Дун, в конце концов! Напиши мне прямо, хватит говорить намеками.

Все-таки никак не могу взять в толк почему ты так боишься этой встречи. Ну, скажи, чего там бояться? Между вами же не было ничего такого (ты знаешь, о чем я говорю, Мэг). Я не думаю, что Дун по-прежнему горит к тебе любовью. Вечно ты со своими подозрениями! Если вы просто покатаетесь в машине пару раз и пообедаете вместе в ресторане (да еще за тебя заплатят) - не знаю, на твоем месте я не была бы такой щепетильной.

Когда вы с Роном соберетесь купить машину? Уил говорит, что он никак не может понять, как вы умудряетесь сводить концы...».

Дальше в том же духе, с множеством восклицательных знаков и подчеркнутых слов. Письмо заканчивалось так: « ...Привет Рону, передай ему, что вас обоих ждет у нас в Санфлауэр-Парк теплый, радушный прием, в любой момент, как только вы решите нагрянуть в Колорадо, США. С любовью от Энн, Грег, Джоанна и Ким обнимают свою любимую тетеньку Мэг».

— Письмо может сильно помочь в деле, мистер Парсонс, — сказал Уэксфорд. — Я хочу им серьезно заняться.

Парсонс поднялся, собираясь уходить. Он так и не дотронулся до своей чашки чая.

— Лучше бы его и вовсе не было, этого письма, — сказал он. — Я думал запомнить Маргарет такой, какой я ее знал. Думал, что она совсем другая, не такая, как все. Теперь знаю, что она ничем не отличалась от других женщин, которые путаются с мужчинами, чтобы чего-то от них получать.

Уэксфорд тихо сказал:

— Да, к сожалению, похоже на то. Скажите, у вас, у самого, никогда не возникало мысли, что ваша жена может встречаться с этим неизвестным человеком, Дуном? Ведь все говорит о том, что Дун знал ее раньше, еще когда она жила во Флэгфорде, а когда она приехала сюда второй раз, их отношения возобновились. Она, вероятно, училась в местной школе, мистер Парсонс. А вы этого не знали?

Парсонс замялся, и было не понятно — то ли он утаивал что-то, то ли не желал о чем-то говорить, пытаясь сохранить хоть капельку нетронутой памяти о жизни с ней, теперь, когда он ясно сознавал, что брак их разрушен и что разрушила его не только смерть жены, но и ее измена. Оттого-то и бросилась кровь ему в лицо, и его перекосила болезненная гримаса.

— Она не была счастлива во Флэгфорде. Она вообще не любила вспоминать, как она жила раньше, и я не стал ее спрашивать. Думаю, ей было трудно здесь, кругом нее были всякие снобы. Понимаете, я считал, что она имеет право держать при себе свои тайны.

— Она вам что-нибудь рассказывала о своих приятелях?

— Для нас обоих это была закрытая книга, — сказал Парсонс. — Я не желал ничего об этом знать, понимаете? — Он подошел к окну и посмотрел на улицу, вглядываясь в белый день так, как будто за окном стояла кромешная тьма. — Мы были совсем не такие, как другие люди. Никто из нас никогда не имел интрижек на стороне, — он осекся, очевидно, вспомнив о письме. — Нет, я не верю. Не верю, что Маргарет была способна на такое. Она была порядочная женщина, господин главный инспектор, порядочная и любящая. Как хотите, а мне кажется, что эта Кац много чего выдумывает, и неправда все это, из собственной головы она это взяла.

— Не беспокойтесь, многое выяснится, когда мы получим сведения из Колорадо, — сказал Уэксфорд. — Я хотел бы узнать, какое письмо, я имею в виду ее последнее письмо, написала ваша жена миссис Кац. Мне необходим его текст. И уж, конечно, не собираюсь его от вас утаивать.

— И на том спасибо, — сказал Парсонс. Он нерешительно потоптался на месте и, протянув руку, нерешительно дотронулся до зеленого переплета томика стихов Суинберна. Потом повернулся и быстро вышел из кабинета.

«Кажется, наметился прорыв, — подумал Уэксфорд, — незначительный, но все-таки прорыв». Уэксфорд поднял трубку и попросил телефонистку заказать разговор с Соединенными Штатами Америки. «Да... странная она была женщина, — размышлял он, — пока ждал ответа у телефона, — странная, скрытная женщина, жившая двойной жизнью. Для собственного мужа, а также Для стороннего наблюдателя она была благоразумной, бережливой домохозяйкой, ходила в босоножках и скромненьком ситцевом платьице, учила маленьких детей, старательно вылизывала и полировала свое гнездышко, регулярно посещала молитвенные собрания в церкви. И все это время рядом с ней анонимно существовал кто-то, человек явно щедрый и благородный, романтически возвышенный и страстный, которого любовь к этой женщине сводила с ума, терзала и мучила долгих двенадцать лет».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Порою стайка резвых дев...

Теннисон. Колдунья из Шалота

Вопреки ожиданиям Вердена квартира мисс Фаулер никаких признаков академичности не носила, и шкафы тут не ломились от книг, их тут не было и в помине. Берден, зная за собой нехорошую черту делить людей по типам, постарался заранее не представлять себе мисс Фаулер этакой старой девой. Но увы, так оно и оказалось. Комната, в которую провела его мисс Фаулер, была битком набита всякими самодельными вещицами. Наволочки на подушечках были старательно вышиты, любительские акварели, развешанные по стенам, свидетельствовали об упорном и настойчивом труде их авторов, а поделки из керамики являли собой нечто наивное и кричащее. Похоже, поколения любимых учениц мисс Фаулер несли и несли ей свои дары, плоды собственных трудов, а она не могла отказать и принимала их. Однако эта коллекция ученических творений не радовала и не успокаивала глаз.

— Бедная, бедная Маргарет, — сказала мисс Фаулер.

Берден сел на стул, а мисс Фаулер устроилась в кресле-качалке напротив него, поставив ноги на маленькую табуреточку.

— Ах, это что-то ужасающее! И бедный муж, который остался вдовцом. Я приготовила для вас тот список.

Берден пробежал глазами список имен и фамилий, аккуратно напечатанных в столбик.

— Расскажите мне, пожалуйста, о ней, — попросил он.

Мисс Фаулер смущенно засмеялась, но тут же спохватилась и закусила губу, очевидно, вспомнив, что смех в данном случае был неуместен.

— Честно говоря, инспектор, — сказала она, — я ее не помню. Видите ли, у нас учится столько девочек... Конечно, мы не всех забываем, естественно, мы помним тех, кто заканчивает с наилучшими результатами или после окончания школы становится известной фигурой на каком-нибудь видном поприще. Такие в нашей памяти остаются. Ее выпуск, на мой взгляд, не был выдающимся. Правда, некоторые из них были способные, обещали со временем состояться, проявить свои способности, но не получилось. Я ее видела, уже после того, как она вернулась, примерно месяц тому назад, — мисс Фаулер взяла с каминной полки пачку дешевых сигарет, которыми обычно балуются школьницы, одну предложила Вердену и сама с жадностью затянулась, когда Берден поднес ей спичку.

«Они так никогда и не взрослеют, — подумал Берден, — остаются на уровне своих девчонок».

— Я оказалась на Хай-стрит, — продолжала она. — Как раз кончились занятия в школе. А она выходила из магазина. Она сказала: «Добрый день, мисс Фаулер». Честно говоря, я понятия не имела, кто со мной здоровается. Но тут она сама мне подсказала, что ее звали Маргарет Годфри. Подумайте, инспектор, они считают, что мы должны их всех помнить.

— В таком случае, как вы...

— Как я узнала, что она и есть миссис Парсонс? По фотографии. Вы знаете, я потом даже пожалела, что мы с ней не поговорили. Я постоянно встречаю своих бывших учениц, но, честно говоря, не могу вспомнить, как их зовут и сколько им может быть теперь лет, уж если до конца быть честной. Для меня они какие-то все одинаковые, будь им восемнадцать или тридцать, для меня никакой разницы. Человеку пожилому трудно угадать возраст людей, которые намного его моложе, — она взглянула на Вердена и улыбнулась: — А вы еще молодой.

Берден снова погрузился в список. Фамилии девочек были расположены в алфавитном порядке. Он начал читать вслух, медленно, ожидая, что мисс Фаулер захочет дать какие-либо пояснения.

— Лин Ансли, Джоан Бертрам, Маргарет Годфри, Уэнди Дитчам, Маргарет Долан, Джиллиан Инграм, Энн Келли, Клэр Кларк, Хэлен Лэрд, Марджори Миллер, Хильда Пенстман, Джэнет Проубин, Фабия Роджерс, Дердри Сакс, Дайана Стивенс, Уинифрид Томас, Гвэн Уильямс, Мэри Хэншоу, Айвон Янг...

В конце списка, под именами и фамилиями девочек миссис Морпет добавила от себя ликующую строчку: «Мисс Клэр Кларк входит в состав преподавателей нашей замечательной школы!»

— Я должен поговорить с мисс Кларк, — сказал Берден.

— Она живет на Стовертон-роуд, в персиковом коттедже, надо свернуть в первый переулок налево, и до конца, — сказала мисс Фаулер.

Берден произнес с расстановкой:

— Фабия... очень необычное имя.

Мисс Фаулер пожала плечами, затем рукой взбодрила свои густые седые кудряшки.

— Вот уж не сказала бы, что необычное, — возразила она. — Она была в числе тех многообещающих учениц, их которых ничего не вышло. Насколько мне известно, она живет где-то недалеко отсюда. Они с мужем принадлежат к так называемым высшим слоям общества. Была еще одна весьма одаренная ученица, Хэлен Лэрд. Очень хорошенькая, ужасно самоуверенная. Вечно попадала в истории. Связанные с мальчиками, конечно. Но, по правде говоря, жуткая дурочка! Я считала, что она пойдет на сцену, в актрисы, но она на сцену не попала, вышла замуж. Ну, и, конечно, мисс Кларк...

Бердену показалось, что мисс Кларк тоже вот-вот упомянут в числе неудачниц, но профессиональная гордость взяла верх, и мисс Фаулер продолжать не стала. Берден решил не торопить ее мысль. Пока мисс Кларк его не так интересовала, его насторожило предыдущее имя.

— Так что, вы говорите, случилось с Кален Лэрд?

— Совершенно ничего о ней не знаю, инспектор. Просто миссис Морпет как-то сказала, что она вышла замуж за торговца автомобилями. Так глупо распорядиться своей жизнью! — мисс Фаулер затушила сигарету, ткнув ее в керамическую пепельницу, гоже, очевидно, самодельную, покрашенную в ядовитейшие цвета красками, которыми пестрят плакаты с рекламой.

Когда она заговорила снова, в ее голосе послышалась легкая грусть:

— Они заканчивают школу и уходят, и мы забываем их, а через лет этак пятнадцать в первом классе появляется кроха, и ты смотришь и думаешь: где я видела эту мордочку раньше? Ну, конечно, я ее видела — это же была ее мама!

«Димфна и Присцила, — подумал Берден, — вот тебе пожалуйста. Пройдет немного времени, и мордочка Димфны с рыжей копной волос всколыхнет в памяти мисс Фаулер давно ушедшее».

— И все-таки, — сказала она, словно прочтя его мысли, — всему есть предел. Думаю, что через два года я удалюсь на покой.

Берден поблагодарил ее за список и попрощался. Когда он вернулся в полицейский участок, Уэксфорд показал ему письмо от миссис Кац.

— Все указывает на то, что убийца — Дун, сэр, — сказал Берден. — Кто бы этот человек ни был. Так что нам остается ждать известий из Колорадо.

— Нет, Майк, надо действовать дальше. Абсолютно ясно, что миссис Кац не знает, кто такой Дун. Самое лучшее, на что мы можем теперь надеяться — это если она сумеет нам побольше сообщить об этом деле и пришлет последнее письмо, которое получила от миссис Парсонс. Между прочим, Дуном может оказаться какой-нибудь приятель миссис Парсонс, с которым она дружила, когда училась в местной школе. Будем надеяться, что у нее таких приятелей было не так уж много.

— Я размышлял над этим, сэр, — сказал Берден, — и решил, честно говоря, как сказала бы мисс Фаулер, что послания к Минне в тех книгах совсем не похожи на творения молодого парня, если, конечно, это не был какой-то особо одаренный молодой человек. Уж слишком они изящны, отточены. Дуном мог быть мужчина в возрасте, который увлекся юной девушкой.

— Да, я тоже об этом подумал, — сказал Уэксфорд. — Потому и проверил все, что касается Пруитта и его рабочих. Пруитт купил ферму в 1949 году, ему тогда было двадцать восемь лет. Он образован и мог бы писать письма в таком духе, но во вторник он точно и определенно находился в Лондоне. Тут не может быть никаких сомнений. Если не предположить, что он вошел в сговор с двумя врачами больницы, с видным специалистом-кардиологом, с медсестрой и вообще с бесчисленными нянечками и сестрами и прочим персоналом больницы и еще в придачу со своей собственной женой. Так, дальше: Дрейкот живет в наших краях всего два года, с 1947 по 1953 год он жил в Австралии. Байсат с Фудом может нацарапать свое имя, а уж о том, чтобы откопать в старинных книгах кусочки поэтических произведений и послать их любимой девушке — и говорить нечего. То же самое относится к Трейнору. Эдвардс в 1950 и 1951 годах был в армии, а Дороти Свитинг вряд ли может что-либо знать о том, как разворачивалась любовная история девушки Минны двенадцать лет тому назад, самой Дороти в то время было не больше семи лет.

— Тогда, выходит, нам ничего не остается, кроме как поработать с этим списком, — сказал Берден. — Думаю, вам будет интересно узнать тут кое-какие имена.

Уэксфорд взял листок и стал его читать. Когда он дошел до Хэлен Лэрд и Фабии Роджерс, он громко выругался. Прежде чем давать список Уэксфорду, Берден написал карандашом рядом с соответствующими именами: «Миссал», «Кводрант» и поставил вопросительные знаки.

— Кто-то считает себя умнее всех, — сказал Уэксфорд. — А я этого терпеть не могу. Роджерс. Вот, из какого она рода. Ее отец — старый Роджерс со своей женушкой живут в Помфрет-Холле, в родовом поместье. Ну, они и богатые! Живут — сплошная показуха, высший шик. С ними все ясно. Поэтому она и не сказала нам, что знала миссис Парсонс. Кто для нее миссис Парсонс? И в разговоре с Дуги тема Дуна могла и не возникать, не было никакого смысла вообще говорить об этом. Но миссис Миссал... Оказывается, она не знала миссис Парсонс и понятия о ней не имеет а ведь они учились в одном классе!

Он даже побагровел от гнева. Берден знал, в какую ярость впадал его шеф, когда его пытались обвести вокруг пальца.

— Я хотел забыть ту историю с кино, Майк, но теперь я, кажется, изменю свое решение. Пожалуй, эту миссис Миссал стоит снова как следует потрясти, — он ткнул пальцем в список. — Пока меня не будет, ты можешь попробовать связаться с женщинами, которые перечислены в списке.

— Надо учитывать, что это все-таки женская школа, — проворчал Берден недовольно. - Девушки, выходя замуж, меняют фамилии, не то что мужчины.

— Ничем не могу помочь! — рявкнул Уэксфорд. — Ко мне уже дважды наведывался мистер Грисвальд с тех пор, как началось следствие, все время торопит, держит за горло.

Грисвальд был главным констеблем. Берден уловил, о чем идет речь.

— Ты же его знаешь, Майк. Чуть следствие затянется — он тут же поднимает на ноги весь Скотленд-Ярд, — Уэксфорд повернулся и вышел, а Берден остался в кабинете с письмом и списком.

Но прежде чем начать охоту за женщинами, соученицами Маргарет Годфри, Берден решил еще раз внимательно прочесть письмо. Оно показалось ему интересным в том смысле, что вносило поправку в сложившееся у всех предубеждение относительно цельности ее характера. Получалось, что она была не столь уж чиста и непорочна, и ей были свойственны слабости.

«Если вы просто покатаетесь в машине пару раз и пообедаете вместе в ресторане (да еще за тебя заплатят) — не знаю, на твоем месте я не была бы такой щепетильной», — писала миссис Кац. А между тем она и представления не имела, кто такой Дун. Миссис Парсонс всегда это скрывала, в том-то и заключается загадка, да и вообще это как-то странно: почему надо было утаивать имя молодого человека, которому она нравилась, от кузины, своей родственницы и к тому же близкой подруги?

«Странная женщина, — думал Берден, — и очень странный молодой человек. И отношения между ней и Дуном, если подумать, тоже какие-то ненормальные. Миссис Кац пишет: «Все-таки никак не могу взять в толк, почему ты так боишься этой встречи...» — и дальше: «Между вами же не было ничего такого...» Что значит: «ничего такого»? Что она имеет в виду? Но миссис Парсонс чего-то боялась, а чего? Сексуальных домогательств? Миссис Кац считает, что миссис Парсонс всегда была излишне подозрительной. Как оказалось, имела на то основания. Любую порядочную женщину насторожило бы столь ретивое ухаживание со стороны мужчины. И однако «ничего такого» между ними не было. И миссис Парсонс совсем не стоило быть такой уж щепетильной».

Берден ломал голову, а разгадка не приходила. И письмо, и женщина, которой оно было адресовано — все было покрыто тайной. Отложив в сторону письмо, Берден снял телефонную трубку. Пока ему были ясны две вещи: Дун не домогался миссис Парсонс в том смысле, в каком это принято понимать; он ждал от нее чего-то другого, и это пугало ее, а в глазах кузины представлялось чем-то невинным, вполне безобидным и потому проявление щепетильности в данном случае выдавало ненужную подозрительность со стороны миссис Парсонс. Берден понял, что зашел в тупик, и замотал головой, как человек, замороченный путанной, трудноразрешимой проблемой, от которой надо избавиться. Он начал набирать номер.

Он попробовал набрать номер телефона, стоявший напротив фамилии «Бертрам», потому что фамилия на букву «А», Ансли, в телефонном справочнике отсутствовала. Кроме того, там не значились Пенстман и Сакс. Вердену ответил мистер Бертрам, который сказал, что он холост и ему восемьдесят лет. Затем Берден попробовал позвонить Дитчамам (других Дитчамов в книге не было), но ему никто не ответил, хотя он долго не опускал трубку, с бессмысленным упорством слушая мерные гудки зуммера.

У миссис Долан было занято. Берден подождал минут пять и позвонил еще раз. Она сняла трубку. Да, ответила она, Маргарет Долан ее дочь, но теперь она не Долан, а Хит, миссис Хит, и живет не здесь, а в Эдинбурге. Но, во всяком случае, Маргарет никогда не приводила домой девочку по фамилии Годфри. Она дружила с Джэнет Проубин и с Дердри Сакс, и, насколько верно она помнит, у них была своя постоянная, тесная компания.

Мать Мэри Хэншоу умерла, и Берден разговаривал с ее отцом. Да, его дочь все еще живет в Кингсмаркхэме. Замужем ли? Мистер Хэншоу неожиданно разразился громким хохотом. Берден не прерывал его, терпеливо ожидая, когда тот отхохочется. Наконец мистер Хэншоу успокоился и сказал, что его дочь определенно замужем, и чем нет никаких сомнений, и зовут ее не Мэри Хэншоу, а миссис Хедли, и что в настоящий момент она находится в больнице.

— Мне бы хотелось с ней поговорить, — сказал Берден.

— Конечно, это можно, — ответил мистер Хэншоу и опять развеселился. — По вам придется надеть белый халат, вот что. Она как раз сейчас производит на свет дите, оно у нее уже четвертое. Я-то думал, вы оттуда звоните, хотите мне сообщить радостную весть.

Вслед за этим Берден позвонил миссис Инграм и через нее связался с Джиллиан Инграм, ныне миссис Блумфильд. Она ничего не знала о Маргарет Парсонс, только вспомнила, что Маргарет была хорошенькая, серьезная, любила читать и была застенчива.

— Вы говорите — хорошенькая?

— Да, хорошенькая, я бы сказала — очень даже привлекательная. Ах, да, понимаю. Я тоже видела фотографию в газете. Но, вы знаете, красота не вечна.

Берден это знал и, тем не менее, был удивлен.

Энн Келли перебралась в Австралию, Марджори Миллер...

— Моя дочь погибла в автомобильной катастрофе, — ответил ему визгливый голос, в котором звучала старая боль, растревоженная понапрасну его звонком. — Я-то думала, уж кто-кто, а полиция должна быть осведомлена о таких вещах.

Берден тяжело вздохнул. Проубин, Роджерс... Так, эти были охвачены. А что касается остальных... В местной телефонной книге он обнаружил одних только Стивенсов двадцать шесть, сорок человек под фамилией Томас, пятьдесят два Уильямса, двенадцать Янгов.

Чтобы их всех обзвонить, придется потратить добрых полдня, да еще целый вечер. Одна надежда на Клэр Кларк. Должна же она ему помочь. Он захлопнул телефонную книгу и отправился в «персиковый» коттедж на Стовертон-роуд.

* * *

В зале, куда провела Уэксфорда Инж Вульф, большие французские окна были раскрыты настежь, и из сада доносились пронзительные крики — там ссорились дети. Дальше он прошел за ней в сад, они пересекли лужайку, и Уэксфорд увидел двух маленьких девочек; старшая девочка была точной копией своей матери, только в миниатюре, худенькая и с более острыми чертами лица, глаза, как у матери, были зеленовато-голубые, яркие, волосы рыжие; девочка помладше была толстая, со светлыми волосами, лицо ее было в веснушках. Ссорились они из-за качелей, устроенных по типу подвесной люльки, напоминающей лодку, раскрашенной желтой и красной краской, с зайчиком на носу. На таких качелях развлекаются дети в парках, на ярмарках — везде, где положено резвиться детям.

Инж бросилась к ссорящимся сестричкам, крича:

— Вы маленькие девочки или грубые, нехорошие мальчики? Зачем так играть? Вот приходит сейчас полицейский, он вас забрать!

Но девочки еще крепче вцепились в веревки, и Димфна, которая стояла, начала пинать ногой сестренку, сидящую на качелях.

— А если он полицейский, — сказала она, — то почему он не в форме?

Кто-то засмеялся, и Уэксфорд, быстро повернувшись, посмотрел в ту сторону. В гамаке, протянутом между шелковицей и стеной летнего домика, лежала Хэлен Миссал и пила чай из стакана, ее золотистая от загара рука лениво свисала из гамака. Подойдя ближе, Уэксфорд понял, что она принимает солнечную ванну. Она была почти обнажена, и только бикини, два ослепительно-белых островка на золотистом теле, наверху в форме восьмерки, а внизу — треугольника, скрывали грудь и низ живота. Уэксфорд растерялся и от этого еще больше разозлился.

— Ой, опять! — произнесла миссис Миссал. — Я себя чувствую, как лисица, загнанная в нору, и уверяю вас, мне это тоже не больно-то нравится.

Самого Миссала не было видно, но из-за густо посаженных темно- зеленых кустов доносилось жужжание мотора электрокосилки.

— Не могли бы мы пройти в дом, миссис Миссал?

Она ответила не сразу. Уэксфорд решил, что она прислушивается к звуку работающей электрокосилки по ту сторону сада. Мотор на секунду заглох, и миссис Миссал как будто напряглась, затаив дыхание. Но мотор опять заработал. Тогда она перекинула ноги через край гамака. Уэксфорд заметил, что щиколотку ее левой ноги украшала тонкая золотая цепочка.

— Пожалуй, что можно, — сказала она. — А что мне еще остается?

Она прошла вперед, в открытые двери столовой, и, миновав столовую, в которой Кводрант в прошлый раз рассматривал, какой марки было приготовленное к ужину вино, провела Уэксфорда в рододендроновую гостиную. Там она опустилась в кресло и произнесла:

— Ну, что вам опять от меня надо?

Она сидела, небрежно развалившись в зелено-розовом кресле, ничуть не стесняясь своей наготы, и в ее позе было столько откровенного вызова и вместе с тем издевки, что Уэксфорд не выдержал и отвел глаза. В конце концов, она у себя дома и вольна вести себя, как хочет. Не мог же он ей посоветовать надеть что-нибудь на себя. Поэтому он просто достал из кармана фотографию и протянул ей.

— Почему вы не сказали, что знали эту женщину раньше?

Страх в ее глазах сменился удивлением.

— Я ее не знала.

— Вы учились вместе с ней в школе, миссис Миссал.

Она вырвала из его руки фотографию и долго, пристально ее изучала.

— Нет, я с ней не училась, — ее волосы рассыпались по плечам, каскад кудрей, отливающих красной медью. — По крайней мере, мне так кажется. Да это же видно — она намного меня старше, значит, училась раньше меня. Наверняка она была уже в шестом, когда я поступила в первый класс. Откуда я могла ее знать?

Уэксфорд сурово ей возразил:

— Когда миссис Парсонс умерла, ей было столько же лет, сколько вам, тридцать. Ее девичья фамилия Годфри.

— Обожаю это выражение — «девичья фамилия». Очень трогательно звучит, правда? Ладно уж, господин главный инспектор, скажу вам: теперь я ее вспомнила. Но как она постарела, изменилась...

И она улыбнулась. Это была улыбка самодовольного, счастливого животного. И Уэксфорд был поражен — насколько она действительно выглядела моложе по сравнению с тем несчастным, измученным жизнью существом, бедной женщиной, труп которой был обнаружен ими в лесу.

— Очень неблаговидным обстоятельством для вас являлось то, что вы все никак не могли вспомнить, что делали во вторник и в среду, миссис Миссал. Вы показали себя в очень невыгодном свете, во-первых, солгав, и притом намеренно, инспектору Вердену и мне; а во-вторых, скрывая от полиции важные факты. Мистер Кводрант может подтвердить, что я вправе предъявить вам обвинение за соучастие...

Покраснев, миссис Миссал прервала его:

— А чего вы ко мне-то пристали? Фабия тоже ее знала... И еще много разных людей тоже ее знали...

— Я у вас о ней спрашиваю, — сказал Уэксфорд. — Расскажите о ней.

— А если я расскажу, вы обещаете, что уйдете и больше никогда сюда не придете?

— Расскажите мне все, что знаете, мадам, то есть правду, И я с радостью уйду. Ведь на самом деле у меня много работы, я очень занят.

Она скрестила ноги и погладила свои колени. Ноги у Хэлен Миссал были совсем как у девочки, которая никогда не лазит на деревья, зато любит лежать в ванне.

— Я ненавидела школу, — призналась она. — Там все запрещалось, сплошные строгости, ну, понимаете, что я хочу сказать. Я так умоляла папочку забрать меня из школы в конце первой четверти, когда я была в шестом...

— Вернемся к Маргарет Годфри, пожалуйста, миссис Миссал.

— Ах, да, Маргарет Годфри. Она была такая непонятная, какая-то зашифрованная. Хорошее слово, да? Я его взяла из какой-то книжки, название не помню. Вроде как зашифрованная. Совершенно незаметная, ничем не выделялась. Ни умом, ни внешностью, — миссис Миссал еще раз взглянула на фотографию, — ...Маргарет Годфри. Знаете, просто не верится, что такую могли убить. За что?

— А какую, по-вашему, могли убить, миссис Миссал?

— Ну, например, такую, как я, — ответила она и хихикнула.

— Кто были ее друзья, с кем она ходила гулять в кино?

— Дайте вспомнить. С ней ходила Энн Kелли, и еще та хилая маленькая сучечка, кажется, ее фамилия была Бертрам, и Дайана, как ее там...

— Наверно, Дайана Стивенс.

— Черт побери, да вы сами все знаете, правда ведь?

— Мне хотелось бы знать, с кем из мальчиков она дружила.

— Откуда я знаю? Я тоже была в этом смысле очень шустрая, — она взглянула на него и соблазнительно выставила губки, и первый раз Уэксфорд немного ее пожалел, подумав вдруг о том, что с возрастом ее красота увянет, а ужимки маленькой девочки останутся, и наверняка в этом гротеске будет много смешного и жалкого.

Энн Келли, Дайана Стивенс, Девочка по фамилии Бертрам... А что вы Можете сказать о Клэр Кларк и о миссис Кводрант? Могли бы они хоть что-нибудь Вспомнить?

Она сказала, что ненавидела школу, но когда она снова заговорила, он услышал в ее голосе теплоту, на которую она, как ему казалось, была неспособна. Даже лицо ее стало мягче, нежнее. И он вдруг забыл весь свой гнев, ее постоянное вранье, перестал замечать вызывающе наглую позу в бикини и начал жадно слушать.

— Чудно как-то, — сказала она, — но эти имена как будто вернули меня в прошлое. Около школы был сад, весь заросший, заброшенный, и мы там любили сидеть — Фабия, я и та девочка, ее фамилия Кларк, я иногда вижу ее в городе, и еще с нами были Джил Инграм, Келли, и — да, та самая Маргарет Годфри. Вообще-то нам давали задание, и мы должны были заниматься в саду, но мы не особенно старались. Мы просто сидели и разговаривали... Ой, я даже не знаю, о чем... Обо всем, о...

— О мальчиках, миссис Миссал? — спросил Уэксфорд и тут же понял, что ляпнул глупость.

— Да нет, — резко оборвала она его. — Вы неправильно меня поняли. Там, в саду, мы об этом не разговаривали. Вокруг нас были тенистые деревья, настоящие заросли, и старый пруд, заросший тиной, и под кустами пряталась скамейка, на которой мы всегда сидели. Мы сидели и говорили... Мы говорили, какими мы хотим стать, и кем, и чем бы мы хотели заниматься, когда вырастем, гадали, какая нас ждет жизнь, делились своими мечтами, тайнами...

Она замолчала. Уэксфорд не подгонял ее. Пока она рассказывала, в его воображении возникла ярко, как наяву, эта картина — густой зеленый сад, девочки с книжками в его укромном уголке, и он как будто слышал их голоса — шепчутся, смеются, затаив дыхание, слушают, как подружки по очереди изливают душу, делятся своими сокровенными мечтами.

Он даже вздрогнул, когда она опять заговорила — так изменился ее голос. Она перешла на шепот, яростный и злобный, не сдерживаясь и словно позабыв, что ядом сидит Уэксфорд:

— Я стремилась на сцену! Я хотела играть! А они меня не пустили, мои родители, мой отец и мать! Я подчинилась, ослушалась, и что? Все, чем я жила, к ему стремилась, — позабылось, ушло. Осталась пустота, — она откинула назад растрепавшиеся волосы и кончиками пальцев разгладила две резкие морщины, которые обозначились у нее на переносице. — Встретила Пита, вышла замуж, — миссис Миссал сморщила нос, усмехнулась и сказала: — Вот и вся история моей жизни.

— Ну что же, не все желания исполняются, — сказал Уэксфорд.

— Да, — согласилась она, — и в этом я не одинока...

Она задумалась, и Уэксфорд внутренне напрягся. Интуицией он почуял, что она собирается сказать что-то очень важное, чрезвычайно важное для него, что помогло бы распутать все дело, разложить его по полочкам, чтобы потом собрать в одну большую папку, готовую для доклада мистеру Грисвальду. Зеленые глаза ее стали огромными и вспыхнули, но только на миг, и тут же потухли, вместе с той горячей искрой подлинного переживания, что согрела и растопила ее холодную душу.

В холле скрипнула половица, и Уэксфорд услышал тяжелые шаги — резиновые подошвы шлепали по густому ворсу ковра. Хэлен Миссал вдруг страшно побледнела.

— О, Боже! — быстро проговорила она. — Только умоляю, не просите, чтобы я показала вам тот билет в кино, ну, пожалуйста!

Уэксфорд мысленно выругался, когда открылась дверь и в гостиную вошел Миссал. Он был потный, под мышками на майке проступали два темных пятна. Он сразу бросил взгляд на жену, и непонятно, чего было больше в его взгляде — ненависти или похоти.

— Надень на себя чего-нибудь! — заорал он. — Пойди, прикройся!

Она как-то боком, неуклюже поднялась и пошла, а Уэксфорд подумал, что хамские слова мужа хлестали ее тело, как скабрезные слова на порнографических открытках.

— Я загорала, — сказала она. Миссал злобно накинулся на Уэксфорда:

— А, пришли посмотреть шоу типа «погляди и проходи»? — лицо его налилось кровью, он ревновал и бесился.

Уэксфорд хотел его осадить, погасить ярость, бушевавшую в ревнивце, льдом своего сдержанного гнева и не смог, — ничего, кроме жалости, он к Миссалу не испытывал. Он только сказал:

— Ваша жена мне очень помогла.

— Да уж, конечно, она это умеет, — Миссал открыл перед ней дверь и почти вытолкнул из комнаты. — Помогла, да? Она добрая, всем помогает. Разным там Томам, Дикам, всем, кто попросит, — он ощупывал свою мокрую майку, как будто не майка, а собственное тело вызывало у него отвращение. — Валяйте, теперь принимайтесь за меня. «Что вы делали в Кингсмаркхэме во вторник вечером, мистер Миссал? Будьте любезны назвать имя вашего клиента, мистер Миссал. Вашу машину видели па кингсбрукской дороге, мистер Миссал...» Давайте, давайте, спрашивайте. Или вам не интересно?

Уэксфорд встал и направился к двери, задевая брюками тяжелые, розово-коричневые и белые чаши рододендронов. Миссал, тяжело дыша, следил за ним. Он был похож на ожиревшего, засидевшегося на привязи, заброшенного хозяином пса, которому хочется выть.

— Так и не хотите послушать? А я вам скажу: меня никто не видел, и никто не знает, что я делал. Я ведь мог задушить ту женщину, я, я! Почему нет? Хотите знать, чем я занимался? Хотите?

Уэксфорд отвернулся. Слишком часто ему приходилось наблюдать, как люди в припадке отчаяния обнажают боль своей души.

— Знаю, чем вы занимались, — сказал он, не прибавив обычное «сэр». — Вы сами сказали мне, только что, здесь, вот в этой комнате. — Уэксфорд открыл перед собой дверь и повернулся к Миссалу: — Мне было достаточно всего нескольких ваших слов.

* * *

Дом Дугласа Кводранта был больше дома Миссалов, но по сравнению с ним особой красотой не отличался. Он стоял на пригорке посреди заросшей кустами лужайки, в глубине, ярдах в пятидесяти от дороги. Мрачный его силуэт немного оживлял кудрявой своей листвой огромный кедр. Направляясь по тропинке к крыльцу. Уэксфорд вспомнил, что такие дома, похожие на замки, он видел на севере Шотландии; они были построены из темного гранита и имели по углам башни с остроконечными крышами, это и придавало им вид готических замков.

Сад был тоже необычен, и Уэксфорд не сразу сообразил, в чем его необычность заключалась. Газоны были ровно подстрижены, кустики рассажены и ухожены, но среди зелени царил странный сумрак. Тут не было цветов. Сад Дугласа Кводранта словно повторял пейзажи Моне - многообразием оттенков зеленого, тонувшего в серовато-коричневых тенях.

После голубых лилий в саду у миссис Миссал, роскоши живых и вытканных на ткани рододендронов в ее гостиной суровая однотонность красок в усадьбе Кводранта, наверно, должна была успокаивать глаз. Но место этого создавалось ощущение страной жути. Тут могли бы расти, оживляя картину, цветы, но их никто не посадил, и потому казалось, что сама почва этих мест не способна произрастить цветы и что даже воздух здесь был чем-то отравлен.

Уэксфорд поднялся по широкой лестнице с невысокими ступенями. На него смотрели, выглядывая из-за ветвей олив, увитые диким виноградом, темные, пустые окна. Уэксфорд позвонил, и ему открыла старуха лет семидесяти в очень необычном наряде — на ней было длинное темно-коричневое платье с передником цвета беж, голову украшал, как в старину, чепец того же цвета. Уэксфорд припомнил, что в своей молодости он еще застал таких старух. К ним действительно вполне было применимо определение «благородная старость». «Да уж, тут вряд ли встретишь игривых блондинок в тевтонском стиле», — подумал он.

В свою очередь, она его внимательно рассматривала, и притом неодобрительно, очевидно, причисляя его к «каким-то там», видя в нем существо маловажное, скорее всего торговца чем-нибудь, который набрался наглости явиться прямо в дом рекламировать свой товар.

Уэксфорд спросил, может ли он видеть миссис Кводрант, и показал свое полицейское удостоверение.

— Мадам пьет чай, — сказала она строго. Его могучая, прямая фигура, само воплощение законности и порядка, не произвели на нее никакого впечатления. — Подождите, я спрошу, сможет ли она вас принять.

— Передайте ей, что с ней хочет поговорить главный инспектор Уэксфорд, — и, поддаваясь общему духу, царившему в этом доме, прибавил: — Будьте любезны, если вам не трудно.

Переступив порог, он вошел в холл и оказался в очень большой зале, со стенами, которые украшали гобелены, натянутые на темные деревянные рамы. Считается, что гобелены в интерьере визуально сокращают размеры помещения, но тут такого эффекта не было. Гобелены изображали сцены охоты. И снова та же монотонная цветовая гамма, отсутствие ярких красок. Но нет, не совсем отсутствие: Уэксфорд разглядел вкрапленное в темную фактуру гобеленов золото камзолов охотников и кое-где ярко-алые цветовые пятна, — то была кровь убитых буйволов, а выше, в очертания сцен охоты, вплетались пурпурные контуры геральдических знаков.

Старуха сердито смотрела на него, очевидно, не желая его дальше пропускать, но он решительно захлопнул за собой дверь и в это время услышал чей-то голос:

— Кто там, няня?

Он узнал голос миссис Кводрант и вспомнил, как она улыбнулась в тот вечер в гостиной у Миссалов, когда Миссал отпустил грубую шутку.

Няня первая оказалась у высоких двойных дверей и распахнула их тем особым Жестом, какой увидишь теперь только в кино — например, в том фильме производства, кажется, «Маркс Браверс», который он когда-то видел; там распахивались двери, и следующий кадр: ужасно неприличная, гротескная и невероятно смешная сцена. Воспоминание исчезло, и он вошел в комнату.

Дуглас и Фабия Кводранты сидели друг против друга за низким столиком, покрытым кружевной скатертью. Они были одни. Чай, по-видимому, был только что подан, потому что на мягком подлокотнике кресла миссис Кводрант лежала открытая книга, и вот его внесли, и она занялась чаем. Старинный чайничек из серебра, уже немного оплывший от времени, кувшинчик для сливок и сахарница были так старательно начищены, что в них отражались тонкие пальцы миссис Кводрант, разливавшей чай, и ярко сверкали на фоне сумрачного интерьера комнаты. Большой медный чайник попыхивал паром тут же, на слабом огоньке спиртовки. Уэксфорд уже лет сорок как не видел ни таких чайников, ни спиртовых горелок.

Кводрант ел хлеб с маслом, простой хлеб с маслом, но с хлеба были аккуратно срезаны корочки, и ломтики были тонкие, как вафли.

— Какая приятная неожиданность, — сказал он, поднимаясь. На этот раз никакой заминки с сигаретой не последовало. Он изящным движением поставил чашку на стол и указал Уэксфорду на кресло.

— Вы уже знакомы с моей женой...

«Он похож на кота, — подумал Уэксфорд, — молодого, гибкого, ласкового котика, с независимым нравом, который мурлычит у ног хозяйки весь день, а ночью выскальзывает на чердак. И эта комната — то еще зрелище: полумрак, старинное серебро, фарфор, свешивающиеся до пола тяжелые шторы цвета темного красного вина, оставляющие неприятное чувство, будто бархат пропитан кровью. И среди всего этого — миссис Кводрант, вся в черном, одета богато и изысканно, черные волосы уложены в красивую прическу, кормит сливками своего котика. Но как только приходит вечер и зажигают огни, он, крадучись, уходит погулять, насладиться своими кошачьими играми, туда, где глухие заросли и кромешная тьма».

— Чаю, господин главный инспектор? — она подлила немного кипятка в маленький чайничек.

— Спасибо, я не буду.

«Да, время сильно изменило ее, — думал Уэксфорд. — Трудно узнать в ней ту девочку в заросшем саду. Хотя, кто знает, может быть, уже тогда ее школьная форма была получше сшита, и фасон стрижки был более изысканным, чем у ее подружек. Конечно, ей нельзя отказать в красоте и утонченности, — размышлял он, — но она выглядит, как пожилая женщина, гораздо старше, чем Хэлен Миссал. Детей нет, куча денег, и весь день никаких занятий, ну, совсем нечего делать, разве только кормить сливками любимого блудливого кота. А если миссис Кводрант знает, что он изменяет ей, как она к этому относится? Или, может быть, она ничего не знает? А не ревность ли, та самая жгучая ревность, от которой кровь бросается в голову Миссалу и на лице вздуваются пунцовые сосуды, — не ревность ли обесцветила и состарила жену Кводранта?».

— Чем могу вам служить? — спросил Кводрант. — Я почти был уверен, что сегодня утром надо ждать вашего визита. Насколько я понимаю, судя по газетным сообщениям, вы до сих пор не слишком-то продвинулись в расследовании дела, — и, чтобы подчеркнуть, что он, как всегда, на стороне закона, прибавил: — Убийца на этот раз оказался неуловим, если я не ошибаюсь?

— Нет, постепенно что-то проясняется, — уверенно сказал Уэксфорд. — Между прочим, я пришел для того, чтобы поговорить с вашей женой.

— Со мной? — Фабия Кводрант подняла руку и дотронулась до одной из своих платиновых сережек.

Уэксфорд заметил, какая тонкая и сухая была кисть ее руки, а выше к плечу кожа сморщилась и повисла, как у старой женщины.

— А, я понимаю. Потому что, как вы считаете, я ее знала. Но мы никогда с ней не были особенно близки, господин главный инспектор. Существуют десятки людей, которые рассказали бы о ней гораздо больше, чем я.

«Вполне вероятно, — подумал Уэксфорд, — надо только знать, где их искать».

— Я совершенно потеряла ее из вида, когда она с семьей уехала из Флэгфорда, и совсем случайно встретила ее в Кингсмаркхэме несколько недель тому назад. Мы с ней столкнулись на Хай-стрит и зашли в кафе выпить кофе. Нам, конечно, сразу стало ясно, что с тех пор мы еще больше разошлись во всем, и... Ну, что там говорить?

«Мягко сказано», — подумал Уэксфорд, представив себе убогий дом на Табард-роуд и мысленно сравнив его с особняком, в котором он теперь находился. И, как всегда, по профессиональной привычке включив воображение, он попытался воссоздать картину их встречи: миссис Кводрант, утонченная, со своими аристократическими руками, унизанными перстнями, стильной линией гладкой прически, скромно-роскошно одетая, и Маргарет Парсонс, неуклюжая и простенькая, в кофточке и босоножках, которая так уютно и удобно себя во всем этом чувствовала, пока не встретила на грех свою старую подругу. «В самом деле, что между ними могло быть общего и о чем они могли говорить?».

— О чем вы с ней говорили, миссис Кводрант?

— О том, как здесь многое изменилось с тех пор, о девочках, с которыми мы учились вместе в школе, и тому подобных вещах.

«Владетельная госпожа, хозяйка большого, роскошного дома — ничего не скажешь!». Уэксфорд ощутил острое чувство жалости к миссис Парсонс.

— Вы не знали девушку, которую звали Энн Ивс?

— Вы говорите о двоюродной сестре Маргарет? Нет, я ее никогда не видела. Она с нами не училась. Помнится, она работала машинисткой, или где-то служила, что-то в этом роде, — сказала миссис Кводрант.

«Девушка из простонародья, как и сама Маргарет Парсонс, — домыслил за нее Уэксфорд, — представительница масс, презренных низов, тех самых семидесяти пяти процентов английского общества».

Кводрант сидел, легонько покачивая ногой в элегантном ботинке, и молча слушал, что говорит его жена. Казалось, ее демократичность его забавляет. Он допил чай, скомкал салфетку, небрежно бросил ее на стол и закурил сигарету. Уэксфорд наблюдал, как он достал из кармана коробку и чиркнул спичкой. «Спички! Тут что-то не то. Логичнее было бы, если бы он воспользовался настольной зажигалкой», — подумал Уэксфорд, снова вызывая в своем воображении сцену трагедии, разыгравшейся в лесу: рядом с телом миссис Парсонс ничего, кроме одной-единственной спички, наполовину сгоревшей ...

— Так, а теперь давайте перейдем к приятелям Маргарет Годфри. Вы кого-нибудь из них помните, миссис Кводрант?

Уэксфорд даже подался вперед, стараясь внушить ей, как важно для него это знать. В какой-то момент ему померещилось, что у нее в глазах мелькнули недобрые искорки. Или просто в них выразилось усилие мысли, она с трудом пыталась вспомнить? Но это прошло.

— Был один мальчик, — сказала она.

— Постарайтесь вспомнить, как его звали, миссис Кводрант.

— Ну, конечно, я должна его вспомнить, — сказала она, и Уэксфорд с уверенностью почувствовал, что она вспомнит обязательно, что она уже знает, как его зовут, но медлит, чтобы усилить впечатление. — Насколько я помню, его фамилия каким-то образом связана с названием театра... Да, вот именно, театра в Лондоне.

— Палладиум, Глоуб? Может, Хеймаркет? — Кводрант упивался затеянной им игрой. — Или театр принца Уэльского?

Фабия Кводрант тихонько засмеялась. Смех был неприятный, — она как бы выражала одобрение Кводранту, отдавая должное его остроумию, и одновременно иронизировала над Уэксфордом. «Кводрант мог быть неверным мужем, но между ним и его женой была какая-то очень сильная связь, которая была прочнее брачных уз», — вдруг дошло до Уэксфорда.

— Вспомнила. Его звали Друри. Дадли Друри. Он жил во Флэгфорде.

— Благодарю вас, миссис Кводрант. Кстати, мне пришла в голову мысль: а не мог ли ваш муж знать Маргарет Парсонс?

— Я?! — предположение, судя по всему, показалось Кводранту столь невероятным, что его голос, когда он произносил это «Я?!», истерически сорвался. И он покатился со смеху. Он хохотал, но хохотал беззвучно, со свистом выдыхая воздух, и этот злой свист был, как дыхание нечистой силы, обитавшей в доме. Нет, он не разразился презрительным, громким смехом, но в том, как он хохотал, ядовито и тихо, было больше презрения и насмешки, скрытой ярости и гнева, того самого гнева, который является одним из самых страшных, смертных грехов человека. — Я?! Ее знал? В каком смысле? Нет, дорогой господин главный инспектор, я категорически заявляю, что мне она абсолютно не знакома!

К горлу подступило отвращение, и Уэксфорд отвернулся. Миссис Кводрант сидела, опустив глаза, наверно, ей было стыдно за мужа.

— Так, значит, Друри, — сказал Уэксфорд. — Вы не помните, она при вас когда-нибудь называла его Дуном?

Почудилось ему, или просто это была случайность, — но в тот же момент Кводрант резко оборвал свой смех, как будто в нем кончился завод.

— Дун? — произнесла его жена. — Нет, нет, никогда не слышала, чтобы она кого-нибудь называла Дуном.

Она не поднялась, когда Уэксфорд начал прощаться, только поклоном головы дала понять, что отпускает его, и снова взялась за книгу, которую читала до его появления. Кводрант проводил его и с излишней поспешностью захлопнул за ним дверь, не дождавшись, когда Уэксфорд спустится с лестницы, словно он был торговцем щеток для пола или еще какой дребедени или приходил сверять цифры счетчика.

«Дуги Кводрант! А ведь точно есть, есть такой мерзавец, который был способен задушить одну женщину и тут же, рядом, в двух шагах от ее тела, заняться любовью с другой... Но зачем?»

Погруженный в размышления, Уэксфорд побрел по Кинсбрук-роуд, пересек улицу и так и прошел бы мимо гаража миссис Миссал, никого не заметив, но его окликнул знакомый голос.

— Вы были у Дугласа? — спросила миссис Миссал вполне миролюбиво. Выглядела она веселей и увереннее, чем во время их недавней встречи. Вместо бикини на ней было цветастое шелковое платье, на ногах — туфли на высоких каблуках, на голове — шляпа с широкими полями.

Уэксфорда немного покоробил ее вопрос.

— Миссис Кводрант разъяснила мне кое-что в связи с этим делом, — сказал он.

— Да ну? Фабия? Она ужасно скрытная. Еще бы, живя с таким мужем, как Дуглас, — ее лицо вдруг преобразилось, на нем появилось выражение необузданной страсти. — Потрясающий мужчина, да? Сногсшибательный! — по телу ее пробежал трепет, и она закрыла лицо рукой, но тут же отняла ее, и Уэксфорд увидел, что выражение страсти с ее лица исчезло, как ни бывало, словно она сорвала с него маску, изображающую похоть. Она снова была веселой и озорной. Отперев гараж, она открыла багажник своего красного «дофина» и вынула оттуда пару туфель на плоской подошве, для прогулок.

— У меня было впечатление, — заметил Уэксфорд, — что тогда вы хотели мне еще что-то сказать, — он остановился и сделал паузу. — Но вам помешал муж.

— Может, хотела, а может, и не хотела. И сейчас не скажу! — скинув туфли на высоких каблуках, она надела туфли для прогулок, танцующей походкой подошла к передней дверце машины и распахнула ее.

— В кино собрались?

Она села в свой «дофин», сильно хлопнув дверцей, и включила зажигание.

— Подите к черту! — перекрикивая шум мотора, отозвалась она.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Мы были юны. беззаботны, просвещенны и мудры.

Жить обещала вечный праздник нам...

М а р и К о л ь р и д ж . Лишние

«Персиковый» коттедж стоял в сыром, низком месте. Здесь, в стороне от стовертонского шоссе, рельеф местности образовывал впадину, которая поросла куманикой. Крутая тропа спускалась к дому, петляя между рытвинами и кустами, и была небезопасна. Поэтому мисс Кларк предусмотрительно развесила везде таблички, предупреждающие об опасности, и по мере того, как Берден приближался к коттеджу, его гостеприимно встречали словами: «Приподнимите калитку и посильнее толкните!» — это у входа; дальше, когда он уже сделал шагов десять вниз по тропе, он прочел: «Берегитесь колючей проволоки!» Слова были написаны карандашом на линованной бумаге. Куманика кончилась, и начались более или менее возделанные угодья, что-то похожее на огород. На грядках среди сорняков произрастала красная капуста и наливался спелостью хорошо удавшийся горох, отгороженный от чертополоха подобием парника. Сверху на стекле была прилеплена бумажка, которая гласила: «Стекло не сдвигать!» Возможно, у мисс Кларк были не очень ловкие друзья, а может, ее огород страдал от вторжений неизвестных воришек. Что было вполне оправдано — пока что никаких следов человеческого жилья он не замечал, если не считать табличек и грядок с овощами. Он заметил коттедж, когда очутился неожиданно в конце тропы прямо над ним, и только потому, что чуть не наступил ногой на его крышу.

Дверь была раскрыта нараспашку, и из дома доносились звуки, свидетельствовавшие о том, что там идет веселье, — уж очень кто-то захлебывался от смеха. Он даже решил, что не туда попал, но, с другой стороны, никаких других домов вокруг не было. Он тихонько постучал, в ответ раздался новый взрыв хохота, и кто-то крикнул:

— Додо, это ты? Мы думали, что ты не придешь.

Додо мог быть мужчиной, могли так звать и женщину, но, скорее всего, они ждали женщину. Берден басовито кашлянул.

— Черт подери! Это, наверно, тот самый любимый полицейский нашей уважаемой старушки Фанни Фаулер. Бедный, он простудился, кашляет.

Берден понял, что неожиданно попал в глупейшее положение. Он громко крикнул:

— Инспектор Берден, мадам!

Дверь тут же открылась, и к нему вышла женщина, одетая в костюм тирольской крестьянки. Ее светлые волосы были заплетены в тугие косы и уложены вокруг головы.

— Ой, мамочки, а я и не знала, что входная дверь открыта. Извините, что я пошутила насчет любимого полицейского мисс Фаулер. Просто она звонила и сказала, что вы придете.

— Вы мисс Кларк?

— А кто же еще?

«Чудная женщина, — подумал Берден, — казалось бы, вполне взрослая, а одета, как Гретель в опере Хампердинка».

— Пошли, там мы слегка подкрепляемся с Ди, и вас приглашаем, если хотите, — сказала она.

Берден прошел с ней на кухню. Не заметив ведущих туда трех ступенек, он едва не скатился с лестницы и не грохнулся па покрытый плиткой пол, но все-таки вовремя успел прочесть очередную табличку на двери: «Осторожно, ступеньки!» Кухня, пожалуй, была еще менее привлекательна, чем кухня в доме Парсонсов, уже не говоря р том, что она была несравненно грязнее. Но в окно весело светило солнце, и к стеклу снаружи приникла ярко-красная роза.

В облике женщины, которую мисс Кларк назвала «Ди», ничего экстравагантного не было. Перед Верденом за столом в кухне, сидела, казалось, двойняшка миссис Парсонс и уплетала тост. От миссис Парсонс ее отличали очки, и, кроме того, она была брюнеткой.

— Ди Планкет, инспектор Берден, — представила их друг другу мисс Кларк. — Присядьте, пожалуйста, ой, не сюда, ну, понимаете, тут жиром запачкано. Чай будете?

Берден сказал, что чай пить не хочет, и, поискав глазами стул почище, выбрал относительно чистый деревянный стул и сел.

— Если вы будете говорить, а я в это время есть, вы мне не помешаете, — сказала мисс Кларк и опять залилась смехом. Потом, взглянув на банку с джемом, обратилась недовольным голосом к подруге: — Проклятие! Он южноафриканский. Я такой не люблю, — она состроила гримасу и прибавила: — прямо язык щипет!

Но Берден заметил, что она, тем не менее, густо намазала нелюбимый джем на хлеб и стала есть с жадностью. Набив полный рот, она сказала:

— Теперь давайте, выкладывайте. У меня ушки на макушке.

— У меня к вам единственный вопрос: знаете ли вы, с кем из мальчиков дружила миссис Парсонс, когда она была Маргарет Годфри и училась с вами в одном классе?

Мисс Кларк причмокнула губами.

— Вы пришли, куда надо, — сказала она. — У меня память, как у слона.

— Это точно, — сказала Ди Планкет. — И не только память.

Они обе засмеялись, особенно весело мисс Кларк, — она оценила удачную шутку подруги.

— Я прекрасно помню Маргарет Годфри. Средние мозги, на вид вялая, сонная, такая вся зажатая, — в общем, ужасно посредственная. Но, как говорится, de mortuis[2]... и все такое прочее, сами понимаете. (Скорей убей ту муху, Ди, там, за твоей толстой спиной, баллончик с вонючкой!) Не очень общительная, нет, душой общества ее нельзя было назвать. Она дружила с девчонкой, этой, как ее, по фамилии Бертрам, которая потом растворилась в неизвестности. (Так ее, Ди!) Гужевалась еще с одной, с этой, как ее, с Фабией Роджерс, истинная правда, разрази меня гром, но так, одно время, и еще с одной, не к ночи будь она помянута, с Дайаной Стивенс...

Мисс или миссис Планкет разразилась громким смехом и, размахивая баллончиком со средством против мух, сделала вид, что хочет направить струю прямо в голову мисс Кларк. Берден дернулся на стуле, боясь, что попадет в него. Закрывая голову и хихикая, Клэр Кларк продолжала:

— ... И которая ныне известна во всем стовертонском крае как миссис Планкет, супруга прославленного своими подвигами честного сына нашего древнего города, мистера Уильяма Планкета!

— От тебя можно загнуться, Клэр, — переведя дыхание, сказала миссис Планкет. — Я прямо завидую твоему четвертому классу. Как вспомню, что нам от училок приходилось терпеть...

— А что вы помните о ее мальчиках, мисс Кларк?

— Chercher le homme[3], так? Я же сказала, вы правильно сделали, что сюда пришли. Помнишь, Ди, как она первый раз пошла с ним в кино, а мы с тобой сели прямо сзади? Ой, умора, помирать буду — не забуду, как мы тогда смеялись.

— Слюни развели, — сказала миссис Планкет. — «Ты не рассердишься, если я возьму тебя за руку, Маргарет?» Я думала, тебя хватит удар от смеха, Клэр.

— Как его звали? — Вердену это надоело, и он сердился.

Да, верно, с годами он очерствел, но эта женщина в лесу до сих пор стояла у него перед глазами; и еще лицо Парсонса. И вдруг он подумал, что из всех людей, которых он допрашивал по ходу следствия, пожалуй, никто не вызвал у него симпатии.

Неужели эти люди не способны на сострадание, в их сердцах нет даже элементарной жалости к человеку, которого они знали?

— Так как же его звали? — повторил он устало.

— Дадли Друри. Клянусь всеми святыми, Дадли Друри.

— И с таким имечком ложиться в постель... — сказала миссис Планкет.

Клэр Кларк зашептала ей в ухо, но так, чтобы Берден слышал:

— Да ты что? Да разве она могла? Да никогда на свете!

Миссис Планкет заметила, как он на них смотрит, и смутилась. Она сказала немного виновато и как бы стараясь, наконец, ему всерьез помочь:

— Он до сих пор тут живет, недалеко отсюда, если он вам нужен. Около станции. Но вы ведь не думаете, что это он убил Мэг Годфри?

Клэр Кларк вдруг сказала:

— Она была ничего себе, довольно хорошенькая. Он очень был в нее влюблен. Но тогда она была совсем другая, не такая, как на той отвратительной фотографии в газете. Где-то у меня был снимок, мы там сняты все вместе.

Берден получил, что хотел. Ему не терпелось уйти. Со снимком она опоздала. Он бы очень помог, попади им в руки чуть раньше.

— Благодарю вас, мисс Кларк, — сказал он. — И вас, миссис Планкет. До свидания.

— Пока-пока. Рады были познакомиться, — сказала мисс Кларк. — И опять-таки мужчина в гостях побывал. Тут у нас мужчина — большая редкость, правда, Ди?

Пройдя полпути назад, по заросшей тропе, он приостановился. Ему навстречу, направляясь в коттедж, шла женщина. На ней были брюки для верховой езды и открытая майка. Она шла не спеша и посвистывала. Это была Дороти Свитинг.

«Додо, — подумал Берден. — Они приняли его за Додо, а Додо была Дороти Свитинг»». Из своего опыта Берден знал, что жизнь состоит из сплошных случайностей, чего бы там ни писали в детективных романах.

— Добрый вечер, мисс Свитинг.

Она ухмыльнулась в ответ с веселой непосредственностью.

— А, здрасьте, — сказала она. — Рада вас видеть. Я только что с фермы. Ой, там в глазах темно от огромной толпы, как будто играют на кубок прямо в лесу! Обязательно поезжайте и поглядите.

Берден вздохнул. Он никак не мог понять бессердечного, холодного любопытства, которое человек испытывает к убийству.

— Знаете те кусты, где ее нашли? — взволнованно продолжала Дороти Свитинг. — Джимми Тэйлор отламывает веточки и продает по шиллингу за штуку. Я сказала мистеру Пруитту, чтобы он не терялся и брал входную плату по полкроны.

— Надеюсь, он не последует вашему совету, мисс, — строго сказал Берден.

— А что тут такого? Я знала парня, у которого на ферме упал самолет, так наехало столько машин, которые хотели посмотреть, что он на ферме устроил прямо настоящую стоянку и брал деньги.

Берден вжался в куст, чтобы ее пропустить.

— Ваш чай совсем остынет, мисс Свитинг, — сказал он.

* * *

— Этого еще не хватало! — сказал Уэксфорд. — Если мы не примем никаких мер, они нам перепахают весь лес и растащат кусты на сувениры, не оставив ни щепки.

— Может, послать туда двух парнишек, чтобы проследили, сэр? — спросил Берден.

— Распорядись, а сам пойди и принеси мне справочник названий улиц. Сегодня нам надо повидаться с новым персонажем, с Друри.

— Так мы не будем дожидаться, что нам сообщат из Колорадо?

— Друри все-таки еще один крупный шанс, Майк. Он вполне может оказаться этим Дуном. Не могу избавиться от ощущения, что, как бы Парсонс не уверял нас в целомудренности своей жены, когда они вернулись, она встретила Дуна и снова оказалась во власти его чар. Вот только зачем ему понадобилось ее убивать... Что тут можно сказать? Бывает, что мужчины душат своих возлюбленных по тем или иным причинам, а миссис Парсонс соглашалась встречаться с ним, кататься в его машине, обедать в ресторанах, сама же при этом не имела пи малейшего желания расплатиться с ним, отблагодарить за внимание с его стороны; как я представляю себе события, дело было так: Дун, встретившись с миссис Парсонс, предложил ей покататься на машине во вторник днем, имея намерение наконец сделать ее своей любовницей. Встречаться у нее дома было опасно, и они договорились, что Дун будет ждать ее на помфретском шоссе. Она захватила с собой непромокаемую косынку, потому что не думала, что они все время будут сидеть в машине, и, хотя она не собиралась становиться возлюбленной Дуна, показываться с мокрой головой она не хотела.

Вердена беспокоило, что они не смогли установить точное время убийство. Он сказал:

— Если Дун убил ее днем, когда было светло, то почему он зажег спичку, чтобы поглядеть на нее? А если он убил ее позже, то как могло получиться, что она не заплатила за газеты до того, как пошла к нему на свидание, и почему она не предупредила Парсонса, что задержится?

Уэксфорд пожал плечами:

— Застрели меня, — сказал он, — Дуги Кводрант пользуется спичками, они у него всегда в кармане. Ну, как у большинства курящих людей. Но ведет он себя очень странно, Майк. Иногда он, похоже, старается помочь, сочувствует, а иногда проявляет откровенную враждебность. Нет, с ним не все еще ясно. И понятно, что миссис Миссал знает больше, чем говорит...

— Но есть еще сам Миссал, — перебил его Берден.

Уэксфорд задумался. Потом потер подбородок и сказал:

— Не думаю, что в том, чем занимался Миссал во вторник, есть большая загадка. Он до чертиков ревнует свою жену, и как нам известно, не без веских оснований. Готов побиться об заклад, что он следит за каждым ее шагом, когда имеет малейшую возможность. По всей вероятности, он подозревает Кводранта, и когда она сказал ему, что собирается куда-то поехать во вторник днем, он тайком вернулся в Кингсмаркхэм, поскольку так сложились у него дела, что он смог вырваться, и проследил, как она уехала из дома. Удостоверился, что она отправилась не в Контору Кводранта, а в другую сторону, в Стовертон. Уж он-то знал, что для встречи с Кводрантом она разоденется в пух и в прах. Но он видел, как она поехала по Кингсбурк-роуд, что на ней было тоже платье, в котором она ходила все утро, и решил, что она скорее всего направилась в Помфрет за покупками, — там по вторникам магазины не закрываются, и на этом успокоился. Я уверен, что так оно и было.

— Да, похоже на то, — согласился Берден. — Вариант подходит. Сэр, а двенадцать лет назад Кводрант здесь жил?

— Да, он здесь жил всю свою жизнь. Правда, три года он учился в Кембридже, но в 1949 году он уже вернулся. И все-таки я уверен, что миссис Парсонс абсолютно не в его вкусе. Я спросил его, знал ли он ее раньше, он просто расхохотался. Ты бы слышал, как он хохотал. Я не преувеличиваю, Майк, — у меня кровь стыла в жилах.

Берден поглядел на шефа с уважением. «Да, не так-то просто его пронять. Наверно, это действительно была жутковатая сцена», — подумал он.

— Мне кажется, что другие женщины для него, как бы это выразиться, так, бабочки-однодневки, минутные увлечения. А миссис Парсонс была его любовью настоящей, любовью на всю жизнь.

— Боже! — закричал Уэксфорд. — Зачем только я велел тебе прочесть ту книжку! «Минутные увлечения», «любовь на всю жизнь»! Меня сейчас стошнит. Пожалей меня, пойди и выясни, где живет Друри, и мы с тобой туда смотаемся.

По справочнику значилось, что Друри, Дадли Дж., и Друри, Кэтлин, жили в доме номер 14 на Спарта-гроув, в Стовертоне. Берден знал эту улицу. Там стояли маленькие типовые домики довоенной постройки, смежные, для двух семей, и как раз неподалеку находился гараж Пита Миссала. Нет, он не мог представить себе Дуна на фоне подобного пейзажа. Они с Уэксфордом взяли по паре коробок с бутербродами в «Карусели» и около семи часов вечера были уже в Стовертоне.

Входная дверь дома, в котором жил Друри, была покрашена желтой краской, а над ней и по бокам, по стене дома, вились ползучие розочки, аккуратно подвязанные к решетке. В середине газона хозяин устроил из обычной пластмассовой ванны нечто наподобие маленького бассейна, и на краю его стоял маленький пластмассовый гномик с удочкой. У въезда в гараж виднелся «форд» дешевой марки, но до блеска надраенный и чистенький. С точки зрения миссис Кац, для тайных романтических путешествий он, бесспорно, был бедноват, но мог бы ослепить своим блеском неприхотливую Маргарет Парсонс.

К двери была приделана чугунная львиная голова с кольцом во рту. Уэксфорд Несколько раз стукнул кольцом по двери, но Никто не отозвался. Тогда он толкнул боковую калитку, и они вошли в сад, который находился за домом. В глубине сада располагался огород, и там человек окапывал картошку.

Уэксфорд кашлянул, и человек обернулся. Лицо его было обожжено солнцем и лоснилось от пота, а рукава рубашки были спущены и застегнуты на пуговицы, хотя стояла жара. Уэксфорд заметил, что у человека были очень светлые, выгоревшие на солнце волосы и белые кисти рук, что дало ему основание полагать, что у него нежная кожа, восприимчивая к солнечным лучам.

«Нет, — подумал Берден, — не похоже, чтобы такой человек увлекался поэзией и посылал возвышенные сонеты своей возлюбленной, и, уж конечно, вряд ли он способен покупать дорогие книги и тем более сочинять утонченные, заумные послания, выводя их изящными буквами на титульных листах книг».

— Мистер Друри? — спокойно обратился к нему Уэксфорд.

Друри удивился, увидев их, затем на лице его выразилась тревога. Возможно, неожиданное появление в саду двух явно превосходящих его по силе мужчин немного испугало его. На верхней губе у Друри блестели капельки пота, что, наверно, объяснялось тяжелой работой, за которой они его застали, не мог же он так сразу вспотеть от страха.

— Кто вы такие?

Он говорил высоким, тонким голосом, словно в момент, когда он был подростком и у него должен был поменяться голос, что-то остановило его в развитии.

— Главный инспектор Уэксфорд и инспектор Берден, сэр. Окружная полиция.

Друри обстоятельно занимался садом и огородом. Помимо тех двух квадратных метров, на которых росла картошка, всюду между клумбами с цветами почва была вскопана и взрыхлена. Он воткнул лопату в землю и вытер руки о штаны.

— Это насчет Маргарет? — спросил он.

— Может быть, нам лучше пройти в дом, мистер Друри?

Он провел их через стеклянные двери, совсем не такие красивые, как выходящие в сад двери в доме Миссалов, и все трое оказались в маленькой комнатке, уставленной мебелью послевоенного образца, практичной и дешевой.

На столе были видны следы недавней трапезы — тут кто-то пообедал в одиночку, небрежно оставив на скатерти грязные тарелки.

— Жены нет, — сказал Друри, — она сегодня утром повезла детей к морю. Чем я могу вам помочь?

Он сел на стул у обеденного стола, Другой такой же стул предложил Вердену и, как бы соблюдая протокол, указал

Уэксфорду на кресло, единственное в этой комнате.

— Почему вы задали вопрос, связан ли наш визит с Маргарет, мистер Друри?

— Я узнал ее на фотографии в газете. Такой был удар для меня. А потом я пошел на службу в нашей церкви, и там все об этом только и говорили. Мне было как-то не по себе, потому что мы с ней в этой церкви познакомились.

«Вероятно, в методистской церкви во Флэгфорде», — решил Берден. Ему вспомнилось темно-красное кирпичное здание с рифленой крышей, которое находилось в северной части зеленой деревушки.

Друри, похоже, оправился от страха и теперь в его глазах светилась грусть. Вердена поразило его сходство с Парсонсом, и не только внешнее, — он был так же, как Парсонс, сухощав и невысок ростом, — но и то, как он выражал свои мысли: скупо, немногословно, страдая той же бедностью речи. Весь он был серенький, неприметный, под стать невыразительной своей речи. Трудно было себе представить человека, по внешности и поведению столь резко отличавшегося от Дугласа Кводранта.

— Расскажите мне о ваших взаимоотношениях с Маргарет Годфри, — попросил Уэксфорд. Друри изумленно на него посмотрел.

— Никаких взаимоотношений у нас не было, — сказал он.

«Интересно, что криминального он усматривает в вопросе?» — подумал Берден.

— Она была просто одной из моих подружек. Совсем еще девчоночка, училась в школе. Я встретил ее в церкви, познакомился, пригласил в кино... Мы ходили с ней в кино, ну, наверно, раз десять, не больше. — Уголок его рта сводило нервным тиком.

— Когда вы первый раз были с ней в кино, мистер Друри?

— Очень давно, может быть, двенадцать лет тому назад, может, тринадцать... Сейчас трудно вспомнить, — он посмотрел на свои руки, на которых засохла грязь. — Извините, я отлучусь, ополосну руки.

Он вышел из комнаты. Через подсобное окошко, соединяющее столовую с кухней, Берден видел, как он открыл кран с горячей водой и подставил руки. Уэксфорд сделал шаг в сторону, чтобы выйти из поля зрения Друри и приблизился к книжному шкафу. Среди «пингвиновских» книжек в бумажных обложках и сокращенных популярных изданий произведений известных авторов, стоявших на полках, Уэксфорд заметил старинный том в голубом замшевом переплете. Он быстро снял его с полки, прочел заглавие и надпись на титульном листе и передал книгу Вердену.

Те же печатные буковки, те же трепетные, пронизанные любовью слова. Над заголовком — «Портрет Дориана Грея» — Берден прочел:

«Минна, одним вином не может быть жив человек, ему необходимы хлеб и масло. Здесь, в той книге ты найдешь лучший хлеб и самое вкусное масло.

Прощай, с любовью, Дун.

Июль 1951 года».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Они клевали, шипели, ярились,

Добрые люди бранили, глумились.

Матью Арнолд. Последнее слово

Друри вернулся в комнату. На лице его изображалась вежливая, сдержанная улыбка. Манжеты рубашки он закатал наверх, и руки были красными от горячей воды. Когда он увидел, что Уэксфорд держит книгу, улыбка с его лица исчезла. Он сказал запальчиво:

— По-моему, вам никто не разрешал.

— Откуда у вас эта книга, мистер Друри?

Друри взглянул на надпись, посмотрел на Уэксфорда и покраснел. Уголок его рта снова задергался в тике, подбородок скосился в сторону.

— Господи, — сказал он, — да она мне ее подарила. А я и забыл про нее.

Уэксфорд принял суровый вид. Он выпятил нижнюю губу, и оттого челюсть его стала казаться еще тяжелее.

— Послушайте, когда я с ней дружил, она мне ее подарила. Тут сказано: июль, — и правильно, это было в июле. Точно, в июле, — смущенный румянец на его лице сменился бледностью. Он неуклюже опустился на стул. — Вы что, мне не верите? Пусть вам моя жена скажет. Книжка тут уже была, когда мы с ней поженились.

— Ради какого случая миссис Парсонс подарила вам эту книгу?

— Это было так. Мы с ней дружили уже несколько недель, — он смотрел на Уэксфорда широко раскрытыми глазами, как заяц, ослепленный ярким светом дорожных фар. — Это было летом, какого года — не помню. Что там написано? Ага, пятьдесят первого. В доме ее тети это было. Ей принесли посылку, пакет, и она открыла его. Посмотрела, что там, сделалась, как ненормальная, вынула из пакета эту самую книгу и сразу швырнула ее на пол. Я книжку подобрал. Я уже кое-что знал и подумал... Может, она какая неприличная. Если вам так хочется знать, то, по правде говоря, мне захотелось ее почитать. А она тогда сказала: «Пожалуйста, возьми ее себе, если тебе интересно». Вот что-то в этом роде. Точные слова, какие она тогда сказала, я не помню. С тех пор прошло много времени. Минне этот самый Дун ужасно надоел, мне даже казалось, что ей стыдно, что он за ней ухаживает...

— Минна?

— Я так стал ее называть, потому что так ее называли в книге. А? Что я такого сказал? Ради Бога, не смотрите на меня так!

Уэксфорд сунул книгу в карман.

— Когда вы последний раз ее видели?

Друри потянул тесемку чехла, которым было покрыто сиденье его стула и стал выщипывать из образовавшейся дырки кусочки красной ваты. Наконец, он сказал:

— Она уехала в августе. Ее тетя умерла...

— Нет, нет, я имею в виду недавно.

— Я видел ее на прошлой неделе. Что, разве это преступление — встретить старую знакомую? Я ехал в машине, увидел ее и сразу узнал. Это было в Кингсмаркхэме, на Хай-стрит. Я на минутку остановил машину и спросил у нее, как она живет, вроде того...

— Так, продолжайте, меня интересуют детали.

— Она ответила, что вышла замуж, а я сказал, что женился. Она сказала, что живет на Табард-роуд, а я ей говорю, что, мол, надо как-нибудь встретиться всем вместе, она с мужем, я с Кэтлин — это моя жена. В общем, я обещал ей позвонить, вот и все.

— Она вам сообщила свою новую фамилию?

— Конечно, сообщила. А что тут такого?

— Мистер Друри, вы сказали, что узнали ее на фотографии в газете. Вы не сказали, что прочли ее фамилию под фотографией.

— Ее фамилию или ее лицо — какая разница? Что, я должен следить за каждым своим словом, как в суде? Я так не могу.

— Говорите правду, и тогда вам не придется следить за каждым своим словом. Вы ей звонили?

— Нет, конечно. Я только собирался, а потом прочел в газете, что ее убили.

— Где вы были во вторник между двенадцатью тридцатью дня и семью часами вечера?

— Я был на работе. Я работаю в мастерской у моего дяди, в Помфрете. Мы чиним металлические изделия. Спросите его, он скажет, что я весь день был в мастерской.

— Когда закрывается мастерская?

— В половине шестого, но по вторникам я стараюсь освободиться раньше. Послушайте, вы ведь все равно мне не верите.

— Постарайтесь убедить меня, мистер Друри.

— Нет, вы мне не поверите, но вам то же самое скажет моя жена, и мой дядя вам то же скажет. По вторникам я езжу во Флэгфорд, чтобы забрать овощи, которые заказывает жена. Там теплицы, понимаете, на Кластеруэл-роуд. Туда надо успеть до половины шестого, а то они закроются. Ну вот, а во вторник у нас было много работы, и я опоздал. Я всегда стараюсь уйти в пять, а уже было четверть шестого. Приезжаю к «Спелману», а там уже никого нет, закрыто. Я обошел сзади, где у них парники, кричал-кричал, но никто не отозвался, все ушли.

— И вы вернулись домой без овощей?

— Нет, то есть да, но не сразу. У меня был тяжелый рабочий день, и я так расстроился, что «Спелман» был закрыт, что зашел в «Лебедь» и немножко выпил. Меня обслуживала девушка, я ее там видел первый раз. Слушайте, зачем моей жене про это знать? Я принадлежу к методистской церкви, понимаете? Нам выпивать запрещается.

У Вердена от возмущения перехватило дыхание. Расследуется убийство, сам Друри под подозрением, а его волнует, что кто-то узнает, что он тайком выпил несчастную пинту пива!

— Вы ехали из Помфрета во Флэгфорд по основному шоссе?

— Да, по основному. И проезжал как раз мимо того леса, где ее нашли, — Друри встал и пошарил рукой на каминной полке, ища сигареты, но не нашел их. — Я нигде не останавливался, ехал прямо во Флэгфорд. Торопился вовремя забрать пакет с овощами... Слушайте, господин главный инспектор, я был бы не способен причинить зло Минне. Она была хорошая девчонка. Она мне очень нравилась. И вообще, я не могу, просто не могу никого убить, не только ее!

— Кто еще, кроме вас, называл ее Минной?

— Насколько я знаю, ее так называл тот самый парень, Дун, а больше никто. Она никогда не говорила мне, как его по-настоящему зовут. Мне казалось, что она его стыдилась, что ли. Бог знает, почему. Он был из богатых, и очень умный к тому же. Да, она сама говорила, что он умный, — Друри приободрился и посмотрел на них с вызовом: — но она выбрала меня.

Он внезапно вскочил и посмотрел на стул с растерзанным сиденьем. Среди грязной посуды на столе была наполовину выпитая бутылка молока с налипшими желтыми ненками у горлышка. Он опрокинул молоко в пустую чашку из-под чая, залпом выпил, а мутные остатки выплеснул в блюдце.

— Потрудитесь сесть на стул, — сказал Уэксфорд.

Он вышел в прихожую и поманил за собой Вердена. В узком коридорчике им вдвоем было тесно. Ковер у входа в кухню протерся, и кто-то из детишек Друри разрисовал обои синим крейоновым карандашом.

— Свяжись с «Лебедем», Майк, — сказал Уэксфорд.

Ему послышалось, что Друри сдвинул стул, и, вспомнив об открытых стеклянных дверях в сад, он поспешил назад, в столовую. Но Друри по-прежнему сидел неподвижно у стола, опустив голову на руки.

Стены были тонкие, и было слышно, как Берден говорит из гостиной по телефону.

Потом, когда он опустил трубку, раздались слабые гудки. Громко топая, он прошел в прихожую и там остановился. Наступила мертвая тишина, и Уэксфорд метнулся к двери, одновременно стараясь не спускать глаз с Друри. Оказавшись в прихожей, он продолжал следить за ним в приоткрытую дверь.

Берден стоял у входа; к стене рядом с узкой лестницей на второй этаж была приделана металлическая вешалка для одежды, изгибающаяся конструкция с ядовито яркими шариками на штырях вместо обычных крючков. На двух шариках висели спортивная мужская куртка и детский плащ из пластика, а на третьем, на том, что был ближе к лестнице, висела прозрачно-розовая нейлоновая косынка от дождя.

— На ней видны отпечатки, — сказал Уэксфорд. — Пойди, Майк, еще позвони. Мне тут понадобится помощь. Попроси-ка Брайанта и Гейтса сюда, немедленно.

Он снял с вешалки косынку, в три шага пересек маленькую прихожую и встал перед Друри, держа в руках ценную находку.

— Откуда у вас это, мистер Друри?

— Это, наверно, моей жены, — сказал Друри и вдруг, разозлившись, сварливо прибавил: — И вообще, не ваше дело!

— Миссис Парсонс купила точно такую же косынку во вторник утром. — Уэксфорд увидел, как Друри снова сник, придавленной безнадежным отчаянием. — Я прошу у Вас разрешения обыскать дом, Друри. Поймите меня правильно, я могу выписать ордер на обыск, но это займет немного больше времени.

У Друри было такое лицо, как будто он вот-вот заплачет.

— Ах, делайте, что хотите, только разрешите мне взять сигареты. Я оставил их на кухне.

— Инспектор Берден принесет вам ваши сигареты, когда позвонит и вернется, — сказал Уэксфорд.

Они начали обыск, и спустя полчаса к ним присоединились Брайант и Гейтс. Затем Уэксфорд попросил Вердена позвонить дяде Друри в Помфрет, а также связаться по телефону с теплицами Спелмана и менеджером супермаркета.

— Девушка-официантка из «Лебедя» не работает сегодня, — сообщил Берден. — Но она живет во Флэгфорде, на Кросс-роуд, в коттеджах, дом номер три. Телефона у нее нет. Ее зовут Джанет Типпинг.

— Туда надо кого-нибудь отправить. Постарайтесь узнать у Друри, по какому телефону можно связаться с его женой. Если она на побережье где-нибудь недалеко отсюда, в Брайтоне или в Истбурне, можно будет смотаться туда сегодня же. А когда я переверну весь этот дом вверх дном, мне, пожалуй, надо будет еще раз переговорить с миссис Кводрант. Она подтверждает, что была в дружеских отношениях с миссис Парсонс, причем она практически единственный человек, кто это признаёт, если не считать нашего друга, который сидит за стеной в другой комнате.

Берден с силой растянул косынку за края, испытывая ее на прочность.

— Вы в самом деле думаете, что он и есть Дун? — спросил он с большим сомнением.

Уэксфорд продолжал открывать ящики, копаться в россыпях цветных карандашей, катушек с нитками, среди открыток, листков бумаги с детскими каракулями. Миссис Друри не отличалась аккуратностью, и во всех шкафах и буфетах царил полный беспорядок.

— Я не знаю, — сказал он. — Пока что похоже, что он; однако все-таки слишком многое не сходится. И не соответствует моим предположениям, Майк. Но поскольку нельзя основываться только на одних предположениях...

Он перерыл все книги в доме — их было два или три десятка, — никаких больше даров от Дуна Минне он не нашел. Поэзия викторианского времени отсутствовала, а проза, за исключением «Портрета Дориана Грея», сплошь состояла из современных триллеров в бумажных обложках.

На крючке в кухонном шкафчике Уэксфорд нашел связку ключей. Один из них был от входной двери, второй — от сундука в спальне Друри, еще два — от столовой и гостиной, а пятый был от гаража. Ключи от зажигания его машины нашлись в спортивной куртке, которая висела на вешалке, ключ от черного хода был в замке. Уэксфорд, помимо всего прочего, искал кошелек, и нашел — из зеленого с белым пластика, в форме кошачьей мордочки. Он был пуст, только внутри была наклейка, и на ней написано: «Сьюзан Мэри Друри». Дочка Друри опустошила кошелек, уезжая к морю.

На чердак вела дверка, проделанная в потолке верхнего этажа. Уэксфорд велел Вердену принести из гаража лестницу и обследовать чердак. Он оставил Гейтса с Друри внизу, а сам направился к своей машине. По ходу дела он соскоблил немного грунта с шин голубого «форда».

Моросил мелкий дождик. Было десять часов вечера, а уже стемнело, необычно рано для вечера в начале лета. «Допустим, что Друри убил ее в половине шестого пополудни, — раздумывал Уэксфорд, — но ведь был еще день, светло, и зачем надо было зажигать ту спичку? Однако все-таки тот, кто ее убил, зачем-то зажег спичку. Из всех улик оставить на месте преступления только одну-единственную спичку, ничтожнейшую улику, по которой вряд ли можно обнаружить преступника! А почему она не заплатила за газеты, и чем она занималась те несколько долгих часов после того, как ушла из дома, и до момента встречи с Дуном? И почему Друри так сильно перепугался? Друри ужасно чего-то боится...». Как и Берден, Уэксфорд тоже заметил сходство между Друри и Роналдом Парсонсом. «Вполне разумно было бы предположить, — рассуждал Уэксфорд про себя, — что подобный тип человека, то есть мужской тип, привлекал Маргарет Парсонс, а потому она и подобрала себе мужа, похожего на ее первого возлюбленного. Подобрала себе и по себе».

Уэксфорд включил фары; нажав на кнопку, привел в движение дворники на ветровом стекле и поехал в Кингсмаркхэм.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Те двое, что я повстречал за обедом вчера,

Их кудри и очи темнее египетской ночи?

Сэр Эдвин Арнолд. К паре египетских туфель

Ночью дом выглядел, как неприступная крепость. Фары осветили серый гранит, тускло мерцающий из-под голых стеблей глициний, зловещей зеленовато-желтой паутиной опутавших стены дома.

Кводранты давали кому-то ужин. Уэксфорд поставил машину рядом с черным «демлером» и поднялся по ступенькам к парадным дверям. Он позвонил несколько раз; прошло некоторое время, и наконец дверь очень медленно, как бы нехотя, открылась. Перед ним стоял сам Кводрант.

На ужине у миссис Миссал он был в обыкновенном пиджачном костюме. У себя дома, в присутствии жены и гостей, он счел более уместным ради такого торжественного случая облачиться в вечерний туалет для приемов. Но ничего кричащего, шикарного в его наряде не было — никакой жилетки с затейливым рисунком, никакого голубовато-синего смокинга с искрой; он был в черном, строгом, безукоризненно скроенном смокинге, а рубашка — Уэксфорд иногда любил ввернуть подходящую цитату — рубашка была «белее снега на вороновом крыле».

Кводрант стоял в дверях и молчал, глядя мимо Уэксфорда в угрюмую темень сада. Он застыл в позе недружелюбного высокомерия, и гобелены за его спиной, служа соответствующим фоном для его фигуры, усиливали это впечатление. «Смелее, — приказал себе Уэксфорд, — Кводрант всего-навсего обыкновенный адвокат из небольшого провинциального городишки».

— Мне бы хотелось еще раз поговорить с вашей женой, мистер Кводрант.

— В столь поздний час?

Уэксфорд посмотрел на свои часы, и Кводрант одновременно приподнял манжет белоснежной рубашки: в приглушенных огнях холла сверкнул серебряный браслет, украшенный ониксом. Кводрант взглянул на платиновый квадрат циферблата своих часов, приподнял брови и произнес:

— Все это крайне неудобно, — и не двинулся с места, давая понять, что не Желает впускать Уэксфорда в дом. — Моя жена не отличается крепким здоровьем, и кроме того, сегодня у нас ужин — торжественный ужин, мы принимаем ее родителей...

«Старика Роджерса с женушкой, хозяев Помфрет-Холла, богатого поместья», — попросту, от себя мысленно прибавил Уэксфорд. Он продолжал стоять в дверях, как скала, непоколебимо и грозно.

— Ну, хорошо, — сказал Кводрант. — Но только не долго, я вас очень прошу.

В холле Уэксфорд ощутил легкое движение позади себя, — на фоне кудрявых дерев гобелена мелькнула коричневая тень, — торопливыми шажками направлялась куда-то няня миссис Кводрант.

— Я думаю, вам лучше пройти в библиотеку.

Кводрант провел Уэксфорда в комнату с книжными шкафами и кожаными синими креслами.

— Поскольку вы находитесь при исполнении служебных обязанностей, я не предлагаю вам выпить, — Кводрант говорил определенно с ехидцей и тут же улыбнулся, как хитрый котик, показав зубки. — Извините, я вас оставлю на минуту, — сказал он, — пойду схожу за женой.

Кводрант повернулся с грацией танцора, исполняющего замедленное па, и удалился, плотно закрыв за собой дверь. Уэксфорд остался один в стенах сумрачного кабинета.

«Кводрант не пожелал, чтобы кто-то вторгался в семейное торжество, — подумал Уэксфорд. — Он явно нервничает, в нем чувствуется какой-то смутный страх, и он умело его прячет под маской светского человека, а для этого требуется огромное самообладание».

Ожидая миссис Кводрант, Уэксфорд начал рассматривать книги. Тут были сотни и сотни книг, стоявших на полках книжных шкафов в несколько ярусов, от пола до потолка. Книги закрывали все стены; в бесчисленном количестве томов поэзия и проза викторианской эпохи, поэзия семнадцатого и восемнадцатого веков тоже в огромном количестве. Уэксфорд пожал плечами потрясенный. Да, в Кингсмаркхэме и вокруг него встречались дома, подобные этому, бастионы, скрывающие роскошь и богатство, с великолепными коллекциями книг в огромны! библиотеках...

Фабия Кводрант вошла почти не слышно. На ней было черное длинное платье. Уэксфорд вспомнил вычитанную им где-то фразу по поводу того, что в цветовой палитре черный цвет отсутствует, такого цвета нет, что это черная дыра, поглощение света. Она выглядела веселой, но, как ему показалось, была немного перевозбуждена; поздоровалась с ним весьма жизнерадостно:

— Приветствую вас, господин главный инспектор.

— Я надолго вас не задержу, миссис Кводрант.

— Присядьте, пожалуйста.

— Благодарю вас, но только на секунду, — он наблюдал, как она села в кресло и сложила руки на коленях: бриллиант на левой руке сверкал, как звезда в ночи, на черном бархате ее вечернего платья.

— Я прошу вас рассказать мне все, что вы знаете и помните о человеке по имени Дадли Друри, — сказал он.

— Я училась тогда в последнем классе, заканчивала школу. Маргарет сказала мне, что у нее появился молодой человек. Думаю, это был ее первый молодой человек. Точно я не знаю, но, наверно, так оно и было. Странно, прошло всего двенадцать лет, господин главный инспектор, а как все изменилось. Мы в наши молодые годы были совсем не такие, как нынешняя молодежь. Тогда вовсе не считалось, что если девушка в восемнадцать лет еще не имеет своего молодого человека, то с ней что-то не в порядке, она какая-то особенная. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Она говорила медленно, старательно выговаривая и немного растягивая слова, как будто читала нотацию маленькому мальчику. Что-то в ее манере ужасно раздражало Уэксфорда. «Интересно, — думал он, — приходилось ли ей когда-нибудь в жизни спешить по делам, глотать непрожеванный бутерброд у уличной стойки и сломя голову нестись, чтобы не пропустить свой поезд?».

— Считалось, что в этом есть что-то необычное, но не более того, отнюдь не из ряда вон выходящее. Маргарет не представила меня своему молодому человеку, но я запомнила, как его звали, потому что его имя было созвучно «Друри Лейн»[4], и такой фамилии я никогда раньше не слышала.

Уэксфорд изо всех сил старался подавить свое нетерпение.

— Она вам что-нибудь рассказывала о нем?

— Очень мало, — она помолчала и посмотрела на него так, будто боялась неосторожным словом подвести незнакомого человека, над которым нависла опасность. — Пожалуй, единственное, что она тогда сказала мне о нем, было вот что: она сказала, что он страшно ревнивый, ревнивый просто до фанатизма.

— Ясно.

— Он считал, что у нее вообще не должно быть никого из друзей, кроме него, что он должен быть единственным. У меня сложилось впечатление, что это был человек по своему характеру невероятно эмоциональный и властный.

«Черты характера едва ли вам свойственные, — подумал Уэксфорд. — Или в какой-то мере свойственные?». Он вспомнил про непостоянство Кводранта и задумался. Его размышления прервал ее голос. Она заговорила резким, осуждающим тоном:

— Он был ужасно огорчен, когда она должна была возвращаться в Лондон. Она даже рассказывала, что он был страшно подавлен, твердил, что без нее вся жизнь его будет лишена смысла и что для него померк белый свет, и жить не стоит... Ну, можете себе представить, что говорят в таких случаях.

— Да, но они были знакомы всего несколько недель.

— Я просто пересказываю вам слова Маргарет, господин главный инспектор.

Она улыбнулась мечтательной улыбкой, как будто ее от Маргарет Годфри и Друри отделяли пространства, вечность.

— А она, вообразите, совершенно не переживала разлуку, ей было все равно. Маргарет отнюдь не отличалась чувствительностью по своей натуре.

Послышались тихие шаги, и дверь за спиной Уэксфорда открылась.

— Ах, это ты, — сказала Фабия Кводрант. — Мы тут с господином главным инспектором говорим о превратностях юной любви. Как мне представляется, она всегда сопряжена с необыкновенным душевным подъемом, но это проходит, забывается, и остается лишь чувство стыда.

«Нет, это была не юная любовь», — подумал Уэксфорд, стараясь припомнить, из какого стихотворения она перефразировала цитату. Скорее это было то, что он прочел на лице Хэлен Миссал тогда, когда встретил ее у гаража, идя от Кводрантов.

— И еще один маленький вопрос, миссис Кводрант, — сказал он. — Те два года, что миссис Парсонс жила во Флэгфорде, были связаны с ее увлечением поэтами викторианской эпохи. Меня интересует, случайно ли это или тут есть особый, скрытый смысл? Некая зловещая тайна?

— Никакого скрытого смысла, никакой зловещей тайны, — ответила миссис Кводрант. — Поэзия девятнадцатого века изучалась как отдельный курс для повышенного уровня обучения и как предмет входила в школьный аттестат зрелости, который мы получили в 1951 году. Кажется, теперь она включена в общую программу.

Тут Кводрант повел себя странным образом. Пройдя между женой и Уэксфордом вглубь библиотеки, он снял с полки книгу. Его рука сразу нашла ее. Уэксфорду показалось, что он мог бы и в темноте наощупь угадать место, где стоит эта книга.

— О, нет, Дуглас, — сказала миссис Кводрант, — это ему вряд ли интересно.

— Смотрите.

Уэксфорд склонился над книгой. На внутренней стороне обложки была красивенькая наклейка с памятной надписью: «Фабии Роджерс за успешную успеваемость по всем предметам на аттестат зрелости, 1951».

Человеку его профессии как-то не к лицу было теряться, не находить слов, но в тот момент Уэксфорд действительно не знал, какими словами поддержать порыв гордости за жену, осветивший вдруг смуглое лицо Кводранта, и как помочь миссис Кводрант справиться со своим смущением.

— Ну, мне пора, — наконец сказал он. Кводрант быстро поставил книгу на полку и взял жену под руку. Ее пальцы крепко сжали рукав его смокинга. Внезапно Уэксфорд почувствовал, насколько они близки, эти муж и жена, но при всем том в их близости угадывалось отсутствие секса. «Брат и сестра, — подумал Уэксфорд. — Птолемей и Клеопатра».

— Спокойной ночи, миссис Кводрант, — сказал он. — Вы мне оказали большую помощь. Простите, что побеспокоил... — Уэксфорд взглянул на часы, — в столь поздний час, — прибавил он, припомнив Кводранту его враждебность при встрече.

— Пустяки, господин главный инспектор, — и она засмеялась, как счастливая, уверенная в себе жена, у которой преданный, верный ей муж.

Они вместе проводили его до дверей. Кводрант был любезен, обходителен, как всегда, но рука, та самая, на рукав которой легли пальцы Фабии, была с такой силой сжата в кулак, что костяшки под смуглой кожей выступали, как белые камешки.

* * *

У стены полицейского участка кто-то оставил свой велосипед. Велосипед был оснащен могучими фарами, внушительного вида коробкой с инструментами и надежной корзиной на багажнике. Уэксфорд вошел в вестибюль и едва не столкнулся с полной светловолосой женщиной в кожаной ветровке поверх широкой юбки.

— Прошу прощения.

— Ничего, ничего, — сказала она. — Все кости целы. Вы, наверняка, не самый главный тут инспектор, правильно?

Дежурный за стойкой ухмыльнулся; чтобы скрыть это, закашлялся и закрыл рот рукой.

— Я главный инспектор Уэксфорд. Чем могу служить?

Она порылась в рюкзачке и что-то оттуда достала.

— Дело в том, — сказала она, — что я вроде бы должна вам помочь. Один из ваших голубчиков побывал у меня в моем коттедже...

— Мисс Кларк, — сказал Уэксфорд, — пожалуйста, давайте пройдем ко мне в кабинет.

В нем вдруг проснулась надежда. Наконец, кто-то сам к нему пришел, и это может изменить дело. Но надежда как появилась, так и исчезла, когда он увидел, что она держит в руке. Увы, это была всего лишь еще одна фотография.

— Я нашла ее среди всякого другого барахла, — сказала мисс Кларк. — Если вам, вроде того, надо собрать сведения о том, кто знал Маргарет, может, этот снимок вам пригодится.

Это была увеличенная фотография. На ней были сняты двенадцать девочек, расположившихся в два ряда. Судя по всему, снимок был любительский.

— Снимала Ди, — сказала мисс Кларк, — то есть Ди Стивенс. Это лучшие силы нашего шестого класса, — она посмотрела на Уэксфорда, как школьница на учителя, школьница, которая сообразила, что, наверно, сморозила глупость. — Возьмите, может, понадобится.

Уэксфорд опустил снимок в карман, решив, что рассмотрит его потом когда-нибудь, сомневаясь в том, что у него скоро дойдут до него руки. Когда он провожал мисс Кларк, ему навстречу попался сержант Мартин, которого он посылал снять показания у менеджера супермаркета. Тот доложил, что в магазине не вели подсчет, сколько розовых косынок было продано за неделю, у них была общая цифра проданных косынок разных цветов. Партия этих косынок поступила в продажу в понедельник, к субботнему вечеру всего было продано двадцать шесть косынок. Менеджер сообщил, что примерно двадцать пять процентов партии составляли розовые косынки, и по его грубым подсчетам было куплено шесть.

Уэксфорд послал Мартина во Флэгфорд, чтобы тот разыскал Джанет Типпинг. Затем он набрал номер телефона Друри. Ему ответил Берден. В доме, доложил он, больше ничего обнаружено не было. Миссис Друри гостила у сестры в Гастингсе, но у сестры телефона нет.

— Мартину придется туда съездить, — сказал Уэксфорд. — Ты мне будешь нужен здесь. Какие вести от Спелмана?

— Во вторник они закрылись ровно в пять тридцать. Друри взял заказ своей жены в среду.

— Зачем ему покупать овощи? Они же у него растут в огороде.

— Там был заказ на помидоры, огурцы и горох, сэр.

— По-моему, это фрукты, а не овощи. Да, кстати, раз уж речь зашла о садоводстве. Я собираюсь вам туда подбросить осветительные установки, и тогда можно будет начать копать. Возможно, кошелек миссис Парсонс вместе с ключом растет у Друри где-нибудь среди картофельных грядок.

Друри был в плачевном состоянии, когда Уэксфорд вернулся в дом на Спарта-гроув. Он механически ходил из угла в угол, и было заметно, что у него подкашиваются ноги.

— Тут ему было дурно, — сказал Гейтс.

— Плохое пищеварение, — сказал Уэксфорд. — Может, ты думаешь, я пришел справиться о его здоровье?

Обыск был закончен, и в доме, казалось, стало больше порядка по сравнению с тем, что было до обыска. Когда привезли осветительные установки, Брайант и Гейтс начали рыть там, где росла картошка. Бледный, как мел, Друри смотрел в окно, там выворачивали с корнями пласты земли. «Человек этот, — думал Уэксфорд, — когда-то сказал, что без Маргарет Годфри жизнь его потеряет всякий смысл, станет невыносимой. Имел ли он в виду, что жизнь станет для него невыносимой, если Маргарет будет принадлежать другому?».

— Друри, я хочу, чтобы вы поехали со мной в участок.

— Вы что, хотите меня арестовать?

— Мне надо задать вам еще несколько вопросов, — сказал Уэксфорд. — Всего два-три вопроса.

Тем временем Берден съездил в Помфрет, разбудил дядю Друри, мастера по ремонту металлических изделий, и проверил алиби его племянника.

— Дад всегда по вторникам уезжает рано, — проворчал дядя. — И с каждой неделей все раньше и раньше, такое дело. Если б в четверть, а то больше в пять норовит.

— Значит, по-вашему, в прошлый вторник он уехал около пяти?

— Не хочу сказать, что около или в пять, нет. Так, что-то в десять минут, в четверть шестого. Я работаю, сижу, а Дад входит и говорит: «Дядя, я поехал». Я проверять его буду, что ли?

— Значит, вы говорите, что это было в десять минут шестого. Или в четверть шестого?

— Да хоть в двадцать минут шестого, откуда мне знать?

Все еще слегка моросил дождь. Мокрое шоссе, казалось, было черного цвета и блестело под дорожными огнями. Вполне правдоподобно, что мисс Свитинг видела здесь днем много людей, но теперь в лесу и на проселке не было никого. Дул ветер, и верхушки деревьев качались. Берден притормозил. Он медленно ехал и размышлял. «Странно, — думал он, — что такой скромный, ничем не примечательный деревенский уголок из-за того, что какой-то неизвестный злодей избрал его местом свершения своего черного дела, превратился в центр притяжения любопытных, прославившись дурной славой, и, вероятно, на многие годы вперед будет греметь как достопримечательность этих краев, привлекая проезжих и туристов. Так что флэгфордскому замку придется уступить свое главенствующее место в списке местных достопримечательностей: кажется, в лес Пруитта устремится гораздо больше народа, чем к знаменитым историческим шедеврам архитектуры».

Во дворике у входа в полицейский Участок Берден встретил Мартина. Тот так и не нашел Джанет Типпинг. В субботу вечером она обычно уезжала куда-нибудь со своим дружком, и ее мать, скрывая под маской равнодушия вздорный характер, сказала, что ее дочке ничего не стоит вернуться и в час, и в два ночи. В доме было не убрано, мамаша была неряха. Она не знала, куда поехала дочь, а когда ее попросили ответить хотя бы предположительно, сказала, что, наверно, она поехала с другом на побережье покататься на его мопеде.

Берден постучался в дверь к Уэксфорду, и тот крикнул, чтобы он вошел.

Друри и Уэксфорд сидели через стол друг против друга.

— Так, давайте снова вернемся к тому, что вы делали во вторник вечером, — говорил Уэксфорд.

Берден тихонько прошел и сел на одно из кресел, выполненных в форме ложки для микстуры, из нержавеющей стали, с красным твидовым сиденьем. Настенные часы, которые висели между шкафом с подшивками дел и картой Кингсмаркхэма, показывали, что до полуночи оставалось десять минут.

— Я уехал из мастерской в четверть шестого и поехал прямо во Флэгфорд. Когда я туда приехал, «Спелман» был уже закрыт, поэтому я обошел его сзади, где у них теплицы, и два раза покричал, но никто не вышел, уже все ушли. Послушайте, я же вам уже про это рассказывал.

— Хорошо, Друри, но предположим, что у меня плохая память.

Друри говорил совсем тоненьким голоском, срывающимся на визг от напряжения. Он достал носовой платок и обтер пот со лба.

— Я посмотрел, может, они где оставили мой заказ снаружи, но не нашел, — Друри прокашлялся. — Мне вообще эти овощи, которые жене нужны к чаю, ни к чему. Я проехал на малой скорости по деревне: думал, увижу где мистера Спелмана, и он мне сам отдаст заказ, но нигде его не увидел.

— А, может быть, вы увидели кого-нибудь еще, из тех, кого вы знали, когда жили во Флэгфорде?

— Там гуляла какая-то молодежь, — сказал Друри. — Я не знаю, кто они такие, мне не знакомы. Да послушайте, остальное я уже рассказывал. Я пошел в «Лебедь», там меня обслуживала девушка...

— Что вы пили?

— Я взял полпинты горького пива, — он покраснел.

«Потому что лгал, или сознавал, что нарушил запрет своей церкви?», — задал себе вопрос Берден.

— Там никого не было, когда я вошел. Я кашлянул, и через некоторое время ко мне вышла та девушка, она вышла оттуда, где кухня. Я заказал пиво и сразу заплатил. Она должна была меня запомнить.

— Не беспокойтесь, мы ее о вас спросим.

— Но она в баре не осталась, она опять ушла. Я был в баре один. Когда я допил пиво, я опять поехал к «Спелману» посмотреть, может, там пришел кто. Но там опять никого не было, и я поехал домой.

Друри вскочил и с силой вцепился двумя руками в край стола. Стопка бумаг съехала чуть в сторону, на телефоне брякнула телефонная трубка.

— Да послушайте, — закричал он, — я же вам сказал! Я не мог, я не способен поднять руку на Маргарет!

— Сядьте, — приказал Уэксфорд, и Друри осел, съежился на своем стуле, его лицо дергалось. — Вы ведь ее очень ревновали, так, да? — теперь Уэксфорд говорил сочувствующим тоном, словно вел душевную беседу, а не допрос. — Вы хотели, чтобы кроме вас у нее не было больше друзей, правильно?

— Нет, это неправда, — он пытался кричать, но у него пропадал голос. — Она была просто моей подружкой. При чем тут ревность? Я даже не понимаю, о чем вы говорите. Конечно, мне было бы неприятно, если бы она ходила гулять с другими мальчиками, раз уж она ходила гулять со мной.

— Друри, вы были ее любовником?

— Нет, не был! — Друри покраснел, оскорбленный таким вопросом. — Вы не имеете права спрашивать меня про такие вещи! Мне тогда было всего восемнадцать.

— Вы дарили ей много подарков, книг, например?

— Книги дарил ей Дун, а не я. Она порвала с Дуном, когда стала дружить со мной. Я никогда ей ничего не дарил. У меня не было денег на подарки.

— Где находится магазин Фойла, Друри?

— В Лондоне. Это книжный магазин.

— Вы там покупали книги в подарок Маргарет Годфри?

— Я же говорил вам, что я никогда ей книг не дарил.

— А «Портрет Дориана Грея»? Вы ей эту книгу не отдали. Почему вы решили оставить ее себе? Вы подумали, что такая книга может ей не понравиться, шокировать ее?

Друри сказал тупо:

— Я же вам написал печатные буквы для образца.

— Рука могла измениться за двенадцать лет. Вернемся к книге.

— Я же сказал. Я был у нее, в доме тети. В это время принесли пакет с книгой. Она открыла пакет и когда увидела, от кого была посылка, сказала, чтобы я взял книгу себе.

...Наконец Друри оставили в покое и он сидел тихо под охраной сержанта. Уэксфорд и Берден вышли из кабинета.

— Я послал образец почерка Друри на экспертизу тому парню на Сент Мэри-роуд, — сказал Уэксфорд. — Но это же не почерк, а от руки написанные печатные буквы, и кроме того, прошло целых двенадцать лет! Похоже, что тот, кто писал надписи на книгах, кто бы он на самом деле ни был, делал это печатными буквами потому, что его собственный почерк был плохой и неразборчивый. А у Друри почерк круглый, очень понятный. Как мне кажется, он почти ничего не пишет, и поэтому его почерк до сих пор не сформировался.

— Но он единственный человек из тех, с кем мы говорили, кто назвал миссис Парсонс Минной, — заметил Берден, — и кто все знает про Дуна. У него в доме найдена косынка, и она вполне может оказаться той, которую купила миссис Парсонс, а может быть, одной из оставшихся пяти, которые были куплены еще кем-то. И если он уехал от дяди в десять минут шестого, или в четверть шестого, то он мог оказаться у фермы Пруитта минут в двадцать шестого, а к тому времени Байсат уже пригнал с пастбища коров.

...Шло время, а телефоны молчали, что было необычно для полицейского участка, где телефоны постоянно разрываются. «Почему нет ответа из Колорадо? Ведь они вышли на связь около часа дня». Уэксфорд внутренним чутьем уловил мысли Вердена.

— Из Колорадо надо ждать звонка каждую минуту, — сказал он. — Если разница во времени примерно семь часов, значит, там кончается день, и можно предположить, что если миссис Кап выезжала из дома по делам, то ей уже пора возвращаться. У нас половина первого ночи, значит, у них, на западе Соединенных Штатов, что-то между пятью и шестью вечера. У миссис Кац маленькие детишки. Как я полагаю, она их куда-нибудь возила, и полиция не могла с ней связаться. Скоро она будет дома, и теперь нам уже недолго осталось ждать.

Когда раздался телефонный звонок, Берден подскочил. Он поднял трубку и передал ее Уэксфорду. Уэксфорд заговорил, и Берден сразу понял, что это опять была информация, ничуть не проясняющая обстоятельства дела.

— Да, — ответил Уэксфорд, — спасибо, очень благодарен. Понятно. Ну, что ж поделаешь... Да, спокойной ночи.

Он повернулся к Вердену:

— Звонил Эгхем, тот, который занимается почерками. Он говорит, что надписи на книгах могут, конечно, принадлежать руке Друри. Печатные буквы подделать невозможно, об этом речи не идет, но Эгхем говорит, что для восемнадцатилетнего юноши надписи были сделаны слишком уверенной рукой, и если бы их писал Друри, следовало бы ожидать, что с годами его рука станет еще тверже и почерк определеннее; последний же образец, который он представил, дает совершенно противоположную картину. Есть еще один факт, который говорит в его пользу. Я взял пробу с колес его «форда», и хотя окончательных результатов экспертизы еще нет, ребята из лаборатории уверены, что с момента, когда машина была куплена, Друри ни разу не ездил на ней по грязи. На протекторе были обнаружены только следы песка и пыль. Ладно, давай пить чай, Майк.

Берден указал в сторону двери кабинета, где томился Друри.

— Нальем ему чашечку, сэр?

— Господи, да конечно, — сказал Уэксфорд. — Говорил же я тебе, тут у нас не Мексика. Ничего другого не дают.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Порою я грущу, а то воспряну вдруг,

Передо мной мелькнет минувших дней чреда...

Кристина Россетти. Из далекого

На фотографии Маргарет Годфри была в числе девочек, сидящих в первом ряду на каменной скамейке; она была в центре. Девочки во втором ряду стояли, положив руки на плечи сидящих. Уэксфорд посчитал, — их было двенадцать. Снимок, сделанный Дайаной Стивенс, был очень четким и ярким и, несмотря на то, что с тех пор прошло много лет, фотография не потускнела и не смазалась, и лица не потеряли своей выразительности. Уэксфорд постарался воссоздать в памяти то лицо на сырой земле и снова вернулся к его изображению на школьном снимке в залитом солнцем саду. Он долго, с растущим интересом, всматривался в снимок.

Лица у девочек были веселые, они улыбались. Все, кроме Маргарет Годфри.

Она сидела с отрешенным видом. У нее был очень высокий лоб, широко расставленные глаза смотрели без выражения; губы сомкнуты, а уголки рта чуть заметно приподняты; и в том, как она смотрела в камеру, было что-то от неуловимой улыбки Джоконды Леонардо. В этом лице под безмятежным спокойствием прочитывалась какая-то тайна. «Девочку с детства не баловала судьба, — размышлял Уэксфорд, — на ее долю выпали испытания, от которых ее подружки были избавлены». Но горький опыт детских лет не оставил следов страданий и унижений на ее лице, на нем застыло выражение умиротворенности, покорности бытию.

Школьная форма не вязалась с ее обликом, ей больше подошло бы длинное платье с высоким воротником и с пышными рукавами. Ее волосы, тогда еще не подстриженные и не завитые, как на последнем снимке, мягко обрамляли лицо, спускаясь по обе стороны от пробора полукруглой линией к вискам, как два блестящих крыла.

Уэксфорд взглянул на сидевшего напротив него затихшего Друри. Затем снова принялся рассматривать фотографию, заслонив ее ладонью от Друри, чтобы тот не видел. Когда в кабинет вошел Берден, он застал Уэксфорда склоненным над школьным групповым портретом. Его чай давно остыл.

Было почти три часа ночи.

— К вам мисс Типпинг, — сказал Берден.

Уэксфорд выбрался из потонувшего в солнечных лучах густого сада, положил сверху на снимок папку и сказал:

— Хорошо, пусть войдет.

Джанет Типпинг оказалась полненькой, крепкой девушкой. Волосы ее были высоко зачесаны и взбиты, и вдобавок густо залеплены лаком. Из-под начеса на них смотрело глупое лицо, в глазах были недоверие и неприязнь. Она мельком взглянула на Друри, при этом тупое выражение ее лица ничуть не изменилось.

— Нет, я его не узнаю, — сказала она. — Ну и вообще, это же давно было.

«Не двенадцать же лет назад, — подумал Берден, — прошло ведь всего четыре дня».

— Может, я его обслуживала. То есть я хочу сказать, что я многих кого обслуживаю, посетителей у нас много, все ребята к нам ходят пить пиво...

Друри умоляющими круглыми глазами смотрел на нее, не отрываясь, в надежде, что в ее утомленном, сонном мозгу его красноречивый взор зажжет искорку памяти.

— Слушайте, я вовсе не хочу, чтобы из-за меня кого-нибудь повесили, — сказала она.

Она подошла к Друри поближе и уставилась на него, как на диковинную музейную редкость, чудище под стеклянным колпаком. Затем она отошла и отрицательно покачала головой.

— Вы же должны меня помнить! — закричал Друри. — Ну, пожалуйста, вспомните меня, постарайтесь, я вам все отдам, только вспомните! Как вы не понимаете, это так важно для меня, это для меня всё!

— Ой, только не надо, — испуганно сказала девушка. — Я очень старалась вспомнить, у меня прямо голова кругом идет, но не получается у меня, — она жалобно посмотрела на Уэксфорда и спросила: — Можно я пойду?

Телефон зазвонил в тот момент, когда Берден выпроваживал ее за дверь. Он поднял трубку и передал ее Уэксфорду.

— Да, да... Конечно, везите, она здесь нужна... Мартин звонил, — сказал Уэксфорд Вердену, когда они вышли за дверь. — Миссис Друри сказала, что купила косынку в понедельник днем.

— Из чего вовсе не следует, что... — начал Берден.

— Не следует, и, кроме того, Друри во вторник вечером попал домой после семи тридцати вечера. Она хорошо это помнит, потому что ждала с нетерпением помидоры, которые ей были просто необходимы. Она хотела к чаю сделать салат. Так что, если он все это время не душил миссис Парсонс, Майк, значит, он чертовски долго сосал свою пинту пива. И потом, если он абсолютно невиновен, то почему он так обезумел от страха?

— Из чего вовсе не следует, что... — повторил Берден.

— Знаю, знаю, Майк. Миссис Парсонс больше нравились глупенькие несмышленыши, ты это хочешь сказать?

— Полагаю, сэр, в саду не удалось ничего обнаружить?

— Пяток гвоздей, около центнера крошеного кирпича, а также игрушечную машинку, — сказал Уэксфорд. — Друри должен быть нам благодарен. Теперь ему не надо будет вскапывать огород осенью.

Они вернулись в кабинет. Друри сидел, не шелохнувшись, лицо его было красным и блестело, как будто бы с него сняли кожу.

— Долго же вы пили пиво, Друри, — сказал Уэксфорд. — Домой, как нам стало известно, вы приехали позже половины седьмого.

Друри промямлил, еле шевеля губами:

— Я хотел забрать овощи, тот пакет. Долго сидел. В шесть сильное движение. А я не привык выпивать и боялся сесть за руль. Я хотел найти где-нибудь Спелмана.

«Всего-то пол пинты, и он боялся, бедняга, сесть за руль...» — подумал Берден.

— Когда вы впервые возобновили свои отношения с миссис Парсонс?

— Я же говорил вам, никаких отношений у меня с ней не было. Я ее вообще не видел двенадцать лет. Потом однажды еду по Хай-стрит, а она идет. Я остановил машину и начал с ней разговаривать.

— Вы ревновали ее к мистеру Парсонсу, не так ли?

— Я его не знал, мы с ним не были знакомы, никогда.

— Я думаю, вы стали бы ревновать ее ко всякому, кто бы на ней ни женился. Вам необязательно было даже видеть и знать того человека. Согласитесь, что вы встречались с миссис Парсонс, катали ее на своей машине. Ей это надоело, и она пригрозила вам, что расскажет все вашей жене.

— А вы мою жену спросите, пойдите, спросите у нее, изменял я ей когда или нет. Она скажет, что я ей никогда не изменял. У нас с ней счастливый брак.

— Ваша жена скоро будет здесь, Друри. Она уже в дороге. Вот мы ее и спросим.

Всякий раз, когда звонил телефон, Друри вздрагивал. И теперь, когда снова после долгого перерыва раздался звонок, Друри вздрогнул всем телом и застонал. Уэксфорд, с нетерпением ожидавший этого звонка целых четыре часа, только слегка кивнул Вердену, чтобы тот снял трубку.

— Сейчас, — сказал тот.

Сообщение стенографировал Брайант. Похожие на паучков иероглифы стенограммы торопливо ложились на бумагу. Уэксфорд закончил разговор с шефом полиции штата Колорадо и теперь, уже не вслушиваясь в слова, произносимые с характерным тягучим американским акцентом, забыв про наушники, смотрел, как у него на глазах возникают затейливые значки закодированных слов письма миссис Парсонс.

К четырем часам ночи оно было расшифровано. Уэксфорд был спокоен, но Берден знал, что за внешним спокойствием скрывалось волнение. Уэксфорд прочел письмо еще раз. Мертвые, холодные слова, отпечатанные на официальном бланке, вдруг заговорили человеческим голосом, зажили суетливой, нелегкой жизнью женщины из их тихого, провинциального уголка. Здесь, в кабинете полицейского участка, среди безликой мебели и шкафов с папками, этой ночью произошло то, что не случилось за все время, пока расследовалось дело, — это ночью, казалось, на какой-то момент миссис Парсонс ожила, возникла, наконец, из окутывавшей ее тайны как живой человек, со всеми ее сомнениями и страхами. Писала она просто, в ее словах не было ничего драматического, возможно, лишь слабый намек на совсем незначительную, маленькую личную трагедию, да и то как-то вскользь, но сама судьба этой женщины превращало письмо в документ страшной силы, полный скрытого смысла, последнее живое свидетельство ее внутренней душевной борьбы.

Уэксфорд читал: «Милая Энн, воображаю, как ты удивилась, прочитав мой новый адрес. Да, мы опять вернулись сюда и живем совсем недалеко от школы, всего в нескольких милях от нашего родного старого коттеджа. Нам пришлось продать тетин дом, мы потеряли на этом много денег, и поэтому, когда Рону подвернулась тут работа, мы решились на переезд. Принято считать, что в сельской местности жизнь обходится дешевле, но должна тебе сказать, что до сих пор мы этого не заметили.

Я помню, как вы все относились к Флэгфорду, но что касается меня, то мне даже нравится здесь жить. Правда, мне одно время было не приятно вспоминать Флэгфорд, ты знаешь из-за чего, поверь мне, Энн, я не вру,Дун и вся та история наводила на меня жуткий страх. Поэтому можешь себе представить мое неудовольствие, когда мы неожиданно столкнулись нос к носу, ровно через две недели после того, как мы с Роном здесь обосновались. И хотя я уже не та девочка и с тех пор прошло немало лет, я до сих пор чего-то боюсь и испытываю отвращение. Я сказала, что лучше будет, если мы все забудем, это мое желание. Да, я так хочу, но Дун и слышать об этом не хочет. Говорит, что не может жить без меня. Но вообще приятно, когда тебя катают в роскошной комфортабельной машине и угощают обедами в шикарных ресторанах в отелях.

Поверь мне, Энн, между нами все осталось, как раньше, только дружба, ничего более. Когда я и Дун были моложе, нам и в голову не приходило, что это может перейти во что-то другое. Во всяком случае, так думала я. Сама мысль о том мне мерзка и отвратительна. Дун говорит, что ждет от меня только чистой дружбы, но все равно я ощущаю в этом что-то противное, нехорошее.

Ты писала, что собираешься купить новую машину. Жаль, что мы не можем купить машину, для нас это пока неосуществимая мечта. Меня очень огорчило твое сообщение о болезни Кима. Корь после ветрянки, бедный ребенок! Да, дети в семье приносят не только радость, но и бесконечные хлопоты и волнения. Что касается нас с Роном, то, кажется, мы будем лишены счастья иметь детей и связанных с ними тревог, потому что за два года, что мы с ним вместе, у меня ни разу не было даже задержки.

И все-таки я тебе скажу, что, если брак счастливый, такой, как у нас с Роном, то совсем не обязательно иметь детей, которые бы скрепили брак. Возможно, слабое утешение, кто знает. Но мы с Роном счастливы, и он здесь не так нервничает, как тогда, когда мы жили в городе. Знаешь, Энн, я, наверно, никогда не пойму, почему такие люди, как Дун, не умеют довольствоваться тем, что у них есть, все им мало, хочется чего-то необыкновенного.

Ну, ладно, пора заканчивать. Дел полно, дом огромный и старый, без всяких там современных приспособлений и технических фокусов! Передавай привет Уилу и деткам. Привет от Рона.

С любовью, Мэг».

«Счастливый брак? Как может быть счастливым брак, который изнутри подтачивают неверность и ложь?» — Уэксфорд положил письмо на стол, но снова взял его и еще раз прочел. Потом пересказал Вердену, о чем они беседовали с шефом полиции штата Колорадо, и у Вердена чуть просветлело лицо.

— Мы никогда не сможем это доказать, — сказал он.

— Главное, что теперь ты сможешь сказать Друри, что он свободен, и Гейтс отвезет его домой. Если он вздумает предъявить нам иск, то можно смело предположить, что найдет союзника в лице Дуги Кводранта. Только этого ты ему не говори и, пожалуйста, сделай так, чтобы я его больше не видел. У меня от него ноет печенка.

Начинало светать. Небо было серое, стоял легкий туман, лужи на улицах подсыхали. Проведя всю ночь в большом напряжении и почти без движения, сидя в кресле, Уэксфорд с трудом разогнул спину. Руки и ноги затекли, и поэтому он решил оставить машину у полицейского участка и пройтись до дома пешком.

Он любил встречать рассвет, но это не было для него самоцелью, то есть он наслаждался им только по необходимости, раз уж так складывались обстоятельства. На рассвете хорошо думалось. Никого вокруг не было, никто не мешал. Торговая площадь казалась просторней и больше, чем днем. У тротуара, где останавливались автобусы, по сточной канаве бежал мелкий ручеек. На мосту Уэксфорду повстречался чей-то пес. Он спешил по своим, только ему известным делам с озабоченным и решительным видом, высоко подняв голову, словно уже отчетливо различал впереди цель, к которой стремился. Уэксфорд на секунду остановился, нагнулся над перилами моста. В воде отразилась большая, серая фигура, но тут набежал ветерок, и отражение рассыпалось.

Дальше он обогнул дом миссис Миссал, потом пошли коттеджи... Он уже почти был дома. У методистской церкви на доске информации для паствы в тусклом свете занимающегося дня он с трудом разобрал слова, написанные красными буквами: «Помогай ближнему и будешь угоден Богу». Уэксфорд подошел поближе и прочел, что было написано на бумаге, приколотой внизу, под этим изречением: «Мистер Роналд Парсонс приглашает всех прихожан церкви и друзей прийти на заупокойную службу в память о его жене, Маргарет, трагически скончавшейся на прошлой неделе. Служба состоится в нашей церкви, в воскресенье, в десять часов утра».

«Значит сегодня, впервые с тех пор, как она умерла, в доме на Табард-роуд никого не будет... Нет, — вспомнил Уэксфорд, — Парсонс отлучался один раз, когда объявляли результаты экспертизы. Да, но тогда...». Он мысленно вернулся к событиям того вечера, когда смех словно застрял в горле Кводранта, и к той книге; вспомнил бурю скрытых страстей, которая потрясла тех двоих, и женщину, хлопотливо наряжавшуюся перед свиданием, о котором никто не должен был знать.

Берден сказал: «Мы никогда не сможем этого доказать».

Но поехать на Табард-роуд сегодня же утром стоит, и попытаться тоже стоит.

* * *

«Мои желания были скромны, Минна. Мне так мало надо было от тебя, всего несколько мимолетных часов из бесконечно долгой недели, а это малюсенькие ключики живой воды в огромном океане вечности.

Мне хотелось говорить с тобою, Минна, хотелось сложить у твоих ног весь груз боли и отчаяния и жестоких страданий, что сопровождали мою жизнь все эти десять с лишним лет. Была надежда, что время, которое стесывает мучительно-болезненные шипы неприязни, притупляет острые лезвия презрения и смягчает ядовитое жало порицания, зажжет свет сочувствия в ее взоре, склонит к терпеливому вниманию ее слух.

И вот мы снова в тихом лесу нашей юности, мы идем проселком, которым ходили столько раз вдвоем, но ты забыла душистые, нежные цветы, что мы в былое время срывали по дороге, вплетая их в венок нашей с тобой верной дружбы.

Моя речь льется тихо, и я думаю, что ты в задумчивости ей внимаешь. Наступает пауза, я жадно слушаю, ожидая ответных слов любви, твои слова любви, Минна. Да, да, любви, и что дурного в том, что она пришла к нам в невинно-розовых одеждах дружбы?

Я долго на тебя смотрю, рукой касаюсь твоих волос. Ты крепко спишь, сон для тебя слаще моих слов. Увы, я понимаю, что поздно, все прошло. Любви не будет, не будет дружбы. Остается только смерть...»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В какие тайники ступить, в какие вторгнуться

альковы...

Роберт Браунинг. Любовь в нашей жизни

Парсонс был в темном костюме. Он повязал черный галстук, уже не новый, который всегда носил в дни траурных событий. Края галстука блестели: чья-то неумелая рука старательно прошлась по нему раскаленным утюгом. На левом рукаве костюма была нашита полоска из черной ткани.

— Нам хотелось бы еще раз осмотреть дом, — сказал Берден. — Если вы не против, оставьте нам, пожалуйста, ключ.

— Делайте, что хотите, — сказал Парсонс. — Священник пригласил меня к себе на воскресный обед. Я вернусь только к вечеру.

Он уже позавтракал, и на столе оставались чайник и вазочка с мармеладом. Он убрал их в буфет, поставив каждый предмет на предназначенное место, куда обычно их ставила покойная жена. Берден наблюдал, как Парсонс, взяв свежую воскресную газету, которую он даже не развернул, смахнул на нее со стола крошки хлеба, скомкал и сунул в ведро под раковиной.

— Я хочу поскорее продать этот дом, — сказал он.

— Моя жена собирается пойти в церковь на службу, — сказал ему Берден.

Парсонс стоял, повернувшись к нему спиной, и мыл над раковиной чашку с блюдцем и тарелку, поливая их сверху из чайника.

— Я рад, — сказал он. — Я как раз подумал, что сегодня захотят прийти на службу люди, которые не смогут завтра быть на похоронах, — раковина была в рыжих пятнах, к жирным местам прилипли чаинки и крошки. — Я полагаю, вы еще не вышли на след? Я имею в виду, на след убийцы.

«Идиотская фраза», — подумал Берден, но тут же вспомнил, чем занимался Парсонс вечерами, пока жена вязала ему свитер.

— Нет еще.

Парсонс вытер полотенцем посуду, а затем руки, тем же полотенцем.

— Какая разница, — мрачно сказал он, — все равно ее не вернешь.

Наступал жаркий день, первый по-настоящему жаркий день лета. Водные миражи играли на мостовой Хай-стрит — озерки несуществующей влаги, которые вспыхивали вдалеке, а когда Берден подходил ближе, гасли. На шоссе, где еще ночью блестели жирные лужи, теперь плясали лужицы-привидения. Длинная вереница машин сплошным потоком направлялась к побережью. На перекрестке стоял Гейтс и регулировал движение. Он был в легкой голубой рубашке, в летней форме, и Берден, глядя на него, почувствовал, как жарко и тяжко в пиджаке.

Уэксфорд ждал его в кабинете. Окна были открыты, но это не спасало от жары.

— Кондиционер лучше работает, когда окна закрыты, — сказал Берден.

Уэксфорд ходил взад и вперед по кабинету, вдыхая теплый летний воздух.

— Ничего, так даже лучше, — сказал он. — Подождем до одиннадцати и отправимся.

* * *

Как и предполагал Уэксфорд, машина уже стояла. Кто-то, соблюдая осторожность, поставил ее в переулке, в стороне от Кингсбрук-роуд, почти на выезде на Табард-роуд, где эта улица кончалась.

— Слава Богу! — произнес Уэксфорд с таким сильным чувством, как будто молился в церкви. — Пока все идет, как надо.

Парсонс оставил им ключ от задней двери, и, открыв ее, они тихо проникли в кухню. Раньше, когда Берден здесь бывал, ему казалось, что в этом доме всегда холодно. Но сейчас, когда за окнами пекло, в доме было душно и тепло, пахло лежалыми продуктами и не стираным, затхлым бельем.

Стояла полная тишина. Уэксфорд прошел в холл, за ним Берден. Они ступали осторожно, стараясь, чтобы под их шагами не скрипели старые половицы. На вешалке висели куртка и плащ Парсонса; на маленьком столике, среди груды рекламных проспектов и вскрытых конвертов со счетами, рядом с грязным носовым платком что-то поблескивало. Берден подошел поближе и наклонился, чтобы лучше рассмотреть предмет, но трогать его не стал. Он только слегка отодвинул в сторону бумаги и платок, и они с Уэксфордом увидели ключ на серебряной цепочке, к которой был подвешен брелок в виде подковки.

— Попались, — беззвучно, одними губами, произнес Уэксфорд.

В гостиной было жарко, везде лежала пыль, но все стояло, как прежде, на своих местах. Производя обыск, люди Уэксфорда постарались не нарушить порядок, даже не забыли вернуть искусственные розы в вазу на каминной полке. В лучах солнца, проникающих в закрытые окна, плясали мириады пылинок. В остальном же царила полная неподвижность.

Уэксфорд и Берден стояли да дверью и ждали. Казалось, прошла вечность, но ничего не происходило. И вдруг все сразу изменилось, Берден едва поверил своим глазам.

Из окна гостиной было видно небольшое пространство улицы, совершенно пустынной; залитый солнцем асфальт казался светло-серым, почти белым, и на него резкими силуэтами падали тени от деревьев из садов на другой стороне улицы. Внезапно в правом углу окна, как в кинокадре, появилась женщина, куда-то спешащая. Одета она была ярко, как королева из детской телевизионный сказки, напоминающая пестротой одеяний тропическую птичку; в ее одежде оранжевый цвет переливался в фисташковый и зеленый. Волосы женщины, чуть темнее тоном ее оранжевой блузки, тяжелой волной падали на плечи, скрывая лицо. Она распахнула калитку, — длинные ногти зажглись рубинами на сером некрашеном дереве, — пересекла двор, направляясь к задней двери, и исчезла из вида. Миссис Миссал, наконец, нашла время посетить дом своей старой школьной подруги.

Уэксфорд приложил палец к губам, но Берден не нуждался в предупреждении. Уэксфорд взглянул на украшенный лепниной потолок. Сверху донеслись приглушенные звуки шагов, — там, наверху, кто-то ходил. Кроме них кто-то еще услышал, как процокали по дорожке высокие каблуки гостьи.

В небольшую щель между дверью и стеной Берден видел площадку лестницы на повороте между первым и вторым маршем. До сих пор оттуда никто не появлялся, даже тень не падала на обои поверх деревянных перил. Он почувствовал, как у него вспотели подмышки. Но вот чуть скрипнула под чьей-то ногой ступенька, и одновременно тихонько запели старые дверные петли, это открылась задняя дверь дома.

Берден жадно припал к щели, стараясь не потерять из вида узкую светлую полоску, кусочек стены с перилами. Он весь напрягся и даже перестал дышать, когда в просвете мелькнули черные волосы, смуглое лицо и белая с синим рубашка. Дальше опять все стихло. Он даже не мог угадать, где те двое встретились, но знал, что недалеко от того места, где стоял он сам. Он не слышал, а скорее чувствовал, что они встретились, — в последовавшей тишине было столько немого отчаяния и драмы.

Берден вдруг поймал себя на том, что молится, просит Бога послать ему силы выдержать это напряжение, ничем не выдать себя и быть готовым к действиям, как Уэксфорд. Наконец снова послышался стук каблуков, и те двое перешли в столовую.

Первым заговорил мужчина. Вердену пришлось напрячь слух, чтобы слышать все, что он говорил. Мужчина говорил тихо, явно сдерживая сильное волнение.

— Тебе вообще не стоило сюда приезжать, — сказал Дуглас Кводрант.

— Я должна была видеть тебя, — сказала она громко и настойчиво. — Ты же обещал мне вчера, что мы встретимся, и не приехал. Ну, почему ты не приехал, Дуглас?

— Я не мог вырваться. Только собрался, нагрянул Уэксфорд, — он понизил голос, и конца фразы Берден не расслышал.

— Ты бы мог потом. Я знаю, что он был у вас, потому что встретила его.

Недалеко от Вердена в гостиной еле слышно хмыкнул Уэксфорд: наконец-то одна ниточка этого дела была распутана.

— Я думала... — она издала нервный смешок, — я думала, ты сердишься из-за того, что я слишком много сказала. Я действительно...

— Ты должна была молчать.

— Я так и сделала. Я потом замолчала. Дуглас, ты меня обижаешь!

Он ответил какой-то грубостью, но слов они не слышали.

Хэлен Миссал говорила в полный голос, ничего не боялась, и Берден не мог понять, почему Кводрант говорит тихо, чего-то опасаясь, а она не считает нужным понижать голос, таиться.

— Зачем ты сюда приехал? Что ты здесь ищешь?

— Ты знала, что я приеду сюда. Когда ты мне позвонила вчера вечером, чтобы сказать, что Парсонса не будет дома, ты уже знала...

Они слышали, как она ходит по комнате, и Берден представил себе ее в этот момент: сморщив хорошенький носик, она брезгливо рассматривает ветхие чехлы на диванных подушках; ее тонкие пальцы оставляют следы на пыльных выступах псевдоготического буфета. Неожиданно она засмеялась, презрительно и резко, но не весело.

— Ты когда-нибудь видел такое убожество? Жуткий дом! И она тут жила! Можешь себе представить? Малютка Мэг Годфри...

Вдруг с Кводрантом что-то случилось; он не выдержал и, забыв об осторожности, громко, истерически закричал:

— Я ненавидел ее! Боже мой, Хэлен, как я ее ненавидел! Я никогда ее не видел, первый раз увидел тогда, на прошлой неделе, но это она, она превратила мою жизнь в муку, из-за нее я так всегда жил... — деревянные резные башенки и галерейки буфета дребезжали, и Берден догадался, что Кводрант стоял, прислонившись к буфету, совсем близко, так близко, что можно было дотянуться до него рукой, если бы между ними не было стены. — Я не желал ей смерти, но теперь я рад, что ее нет!

— Милый! — Берден представил, как она прижалась к Кводранту, обвив его шею руками. — Давай уедем отсюда, немедленно, сейчас же. Ну, пожалуйста! Нам с тобой нечего здесь делать!

Он с яростью оттолкнул ее от себя. Они слышали, как она вскрикнула, затем раздался звук проехавшего по линолеуму стула.

— Я должен вернуться наверх, — сказал Кводрант, — а ты иди. Слышишь, Хэлен? Быстро уходи. Твое присутствие здесь неуместно. Один твой вид в этом наряде... — он помолчал, подыскивая подходящее сравнение, — ты здесь, как попугай на голубятне.

Она неуверенно поплелась к двери, уничтоженная его предательством. Она еле шла, ей теперь мешали высокие каблуки. Берден, увидев в щель, как мелькнул ее оранжево-зеленый силуэт, нетерпеливо рванулся вперед, но Уэксфорд с силой сжал его руку. Судя по шуму, раздавшемуся сверху, там кто-то начал терять терпение. Над ними грохнуло, словно прямо над крышей дома ударил гром. Это на пол швыряли книги.

Дуглас Кводрант тоже услышал грохот. Он кинулся к лестнице, но Уэксфорд опередил его. Они стояли в холле у подножия лестницы, глядя в упор друг на друга. Хэлен Миссал взвизгнула и зажала рот рукой.

— Черт возьми! — закричала она, очнувшись. — Зачем, зачем ты не ушел со мной, когда я тебе говорила!

— Никто не уйдет отсюда, миссис Миссал, — сказал Уэксфорд. — Сейчас мы все поднимемся наверх, — и он носовым платком взял со столика ключ на серебряной цепочке.

Кводрант неподвижно застыл с поднятой рукой, как фехтовальщик в белой рубахе на помосте. «Фехтовальщик, проигравший свой выпад, — подумал Берден, — охотник, попавший в расставленные им же силки». Однако лицо Кводранта было непроницаемо. Он посмотрел долгим взглядом на Уэксфорда и закрыл глаза.

— Ну, так пойдем? — наконец произнес он.

Они стали подниматься. Впереди шел Уэксфорд, шествие замыкал Берден. «Странная процессия», — думал он на ходу. Поднимались они медленно, не спешили, шли, опираясь на перила, и напоминали чем-то покупателей, которые пришли осматривать дом на предмет его покупки, а может быть, и родственников больного человека, который лежал там, наверху, и теперь им, собравшимся у его одра, было дозволено подняться и предстать пред очи.

На первом повороте лестницы Уэксфорд сказал:

— Я веду вас в комнату, где Минна держала книги, которые дарил ей Дун. Дело началось здесь, в этом доме, и будет справедливо, если, следуя канонам поэзии, оно здесь и закончится. Правда, тех книг, содержащих высокие образцы поэзии, больше тут нет; вы их не найдете, мистер Кводрант. Как сказала миссис Миссал, вам тут нечего больше делать.

Он замолчал. Грохот наверху стал еще сильнее. В тот момент, когда Уэксфорд взялся за ручку двери, оттуда донесся протяжный, жалобный стон.

* * *

В комнате повсюду на полу валялись растерзанные книги, с отодранными корешками и вырванными страницами, с изорванными и мятыми обложками. Одна книжка стояла торчком у стены, куда ее в сердцах запустили, и была раскрыта. Иллюстрация изображала девочку, здоровую, спортивного вида, с задорным хвостиком на макушке; она улыбалась, салютуя зрителям хоккейной клюшкой. Посредине этого хаоса ползала на коленях жена Кводранта, яростно комкая в руках оторванную от книги цветную обложку.

Увидев Уэксфорда, она сделала над собой невероятное усилие и постаралась принять такой вид, будто она у себя дома, занимается поисками какой-то понадобившейся ей вещи на собственном чердаке, и вошедшие четверо людей совсем некстати, они мешают, отрывают от дела, но надо быть вежливой. Вердену даже пришла в голову смешная, фантастическая мысль, что, пожалуй, она может разыграть роль светской дамы, подойти и протянуть руку. Но она только поднялась с пола и стояла безмолвно, опустив беспомощно руки. Затем она тихонько стала пятиться к окну, а руки медленно поднесла к лицу. Унизанные кольцами пальцы впились в щеки. Каблуком она зацепилась за толстую книгу на полу, объемистый женский календарь, споткнулась и осела на сундук, тот, который был побольше. Отняв руки от лица, она схватилась за его крышку. На лице остался след — огромный бриллиант всеми гранями отпечатался на ее щеке.

Она полулежала на сундуке и пыталась подняться, но у нее не было сил. Тогда Кводрант подошел и поднял ее с сундука. Она со стоном приникла к нему, спрятав лицо у него на груди.

Хэлен Миссал, стоявшая в дверях, вдруг топнула ногой и капризно произнесла:

— С меня хватит! Я хочу домой!

— Инспектор Берден, закройте, пожалуйста, дверь, — спокойно сказал Уэксфорд и, подойдя к маленькому окошку, распахнул его. Движения главного инспектора были неторопливы и уверены, как будто он находился не на чужом чердаке, а в своем собственном кабинете. — Неплохо было бы впустить свежего воздуха, тут душно, — сказал он.

Комнатка была маленькая и длинная и обклеена обоями тускло-зеленого цвета, что делало ее похожей на коробку из-под обуви — изнанку этих коробок обклеивают такой же неяркой бумагой. И хотя Уэксфорд открыл окно, прохладнее не стало. Зато сразу дохнуло уличным пеклом.

— Я должен извиниться за то, что вынужден держать вас здесь, в тесноте и духоте, — сказал Уэксфорд тоном смущенного хозяина дома. — Мы с инспектором Верденом постоим, а вы, миссис Миссал, можете присесть на другой сундук, что поменьше.

К большому удивлению Вердена, она повиновалась. Он заметил, что она не отрывает глаз от главного инспектора, как послушный пациент от гипнотизера. В ней произошла разительная перемена. Она была смертельно бледна и выглядела надломленной, постаревшей. Даже пышная грива ее рыжих волос теперь казалась париком, с помощью которого пожилая женщина скрывает свои истинные годы.

До сих пор Кводрант молчал, нежно прижимая к себе жену, словно утешал обиженного ребенка. Наконец он изрек в обычном своем презрительном тоне:

— Копируете методы Сюрте[5], господин главный инспектор? Ну что же, мелодрама вполне в их духе.

Уэксфорд не ответил на колкость. Он стоял у открытого окна, за его головой сияло голубое небо.

— Я хочу рассказать вам историю одной любви, — проговорил он. — Историю любви Дуна к Минне.

Никто не двинулся с места, кроме Кводранта. Он дотянулся рукой до своей куртки, которая лежала на сундуке рядом с миссис Миссал, вынул из кармана золотой портсигар и спички и закурил.

— Когда Маргарет Годфри впервые приехала сюда, — начал Уэксфорд, — ей было шестнадцать лет. В семье ее воспитывали в старомодном духе и, естественно, она казалась чопорной, строгой, застенчивой. Это не была молоденькая жительница Лондона, приехавшая покорять провинцию, не тот случай. Выросшая сиротой в бедном предместье Лондона, она попала в атмосферу богатого и весьма просвещенного старого сельского городка со своими понятиями, историей и традициями, которые он чтит. Вы согласны со мной, миссис Миссал?

— Пожалуй, что так.

— Она поняла, что не в силах тягаться с местными барышнями, и, чтобы не казаться серенькой на их фоне, придумала себе своего рода маску: она должна была казаться загадочной, несколько не от мира сего, витающей в облаках и вместе с тем строгой. Сочетание этих качеств чарующе действует на тонкие натуры, так оно и случилось. Дун был покорен. Он был богат, умен, хорош собой. Я не сомневаюсь в том, что на какое-то время Минна (так называл ее Дун, и так отныне буду именовать ее я) не устояла и поддалась его обаянию. Дун мог покупать и дарить ей вещи, которые Минна никогда не смогла бы себе позволить, и таким образом Дун в каком-то смысле покупал любовь Минны, скажем, не любовь, а дружбу, возможность быть рядом с Минной; ибо это была любовь духовная, ничего физического в той любви не было.

Кводрант молча слушал и курил, жадно затягиваясь.

— Я уже сказал, что Дун был умен, — продолжал Уэксфорд. — К этому я бы добавил, что, к сожалению, блестящий интеллект, умная голова не всегда приносят их обладателю радостное чувство удовлетворения, внутреннего покоя. Не было его и у Дуна. В его случае все, что было связано с осуществлением честолюбивых замыслов, творческими успехами, реализацией внутреннего «я», — все находилось в зависимости от любви и участия его избранницы, Минны, от ее верной дружбы. А для Минны дружба с Дуном была историей мимолетной, временной, у нее были свои планы. Потому что, видите ли, — Уэксфорд остановил долгий взгляд на каждом из трех «пленников», — как вам сказать... Вы же сами прекрасно знаете, что Дун, при всем своем богатстве, красоте и уме, имел один абсолютно непоправимый недостаток. О нем я пока умолчу. Лишь скажу, что этот недостаток куда серьезнее любого физического уродства, и это с особенной ясностью осознавала Минна, воспитанная в старомодной семье и в соответствующем духе. И ни время, ни долгие годы, и никакие жизненные обстоятельства не заставили бы ее изменить свои убеждения.

Хэлен Миссал кивнула головой, подтверждая слова Уэксфорда. Ее глаза зажглись огнем, она была во власти воспоминаний. Супруги Кводранты опустились на большой сундук. Фабия Кводрант сидела, прижавшись к мужу, и тихо плакала.

— Поэтому, когда возник Дадли Друри, Минна отвернулась от Дуна без всяких сожалений. Она запрятала все ценные, старинные книги, которые дарил ей Дун, в сундук и больше ни разу на них не взглянула. Друри был унылый и вполне ординарный парень, можно даже сказать — неотесанный, так ведь, миссис Кводрант? Не был он никаким ни страстным, ни властным, ни ревнивым. Эти качества характера скорее можно отнести к Дуну. Но Друри был лишен недостатка, того самого недостатка, который так претил Минне, и Друри победил.

«Она выбрала меня!» — Берден вспомнил, как захлебываясь от волнения, кричал на допросе Друри.

Уэксфорд тем временем продолжал:

— Когда Минна отказала Дуну в любви, или, точнее, отказалась принимать любовь Дуна, его жизнь была разбита. Родные и близкие объясняли перемену, произошедшую в Дуне, слишком резким скачком в развитии, неожиданным повзрослением, на деле же перемена в нем была результатом глубочайшей душевной травмы, которую нанесла ему Минна. Разрыв последовал в июле 1951 года, и с той поры у Дуна развилась тяжкая душевная болезнь, заглохшая было с течением времени, но она вспыхнула с новой силой, когда Минна вернулась в эти края. Дун вновь обрел надежду. Оба они уже не были теми юными существами, теперь встретились люди взрослые, зрелые. Вот, когда Минна, наконец, должна была услышать его и все понять. Но она не услышала и не поняла. Потому она и заслужила смерть.

Уэксфорд чуть приблизился к сундуку, на котором сидел Кводрант, и обратился к нему:

— А теперь поговорим о вас, мистер Кводрант.

— Если бы это представление не огорчало так мою жену, я бы мог считать, что мы провели сегодня веселенькое утро, — в голосе Кводранта слышались насмешка и высокомерие, внешне он владел собой прекрасно, только зачем-то стрельнул сигаретой в открытое окно, при этом она едва не задела ухо Уэксфорда. — Сделайте одолжение, я готов вас выслушать.

— Когда нам в полицию сообщили об исчезновении Минны, стало о том известно также и вам. Контора ваша находится у самого моста, и вы, должно быть, видели, как мои люди искали тело в воде. Вы, конечно, сообразили, что на шинах вашего «ягуара» осталась грязь проселка. Учитывая свое «щекотливое положение», как вы изволили выразиться, вы решили застраховать себя на случай, если бы нам понадобилось проверить шины «ягуара», — кому-кому, а вам известны методы нашей работы, не так ли? Поэтому вы решили под любым предлогом, но вполне легальным, проехать в своей машине тем проселком. Делать это днем было рискованно, но как раз в тот вечер вы должны были встретиться с миссис Миссал...

Хэлен Миссал вскочила и закричала:

— Нет, нет, это неправда!

— Сядьте, — спокойно сказал Уэксфорд. — Неужели вы думаете, что она ничего об этом не знает? Неужели вы думаете, что она никогда ничего не знала ни о вас, ни о других женщинах? — он повернулся к Кводранту. — Все-таки вы удивительно самоуверенный человек, мистер Кводрант. Вы были совсем не против того, чтобы нам стало известно о связи между вами и миссис Миссал. И если бы у нас возникло подозрение, что вы имеете отношение к совершенному преступлению, вы бы, соответственно, повозмущались бы, как положено в таких случаях, поскольку ваша прогулка по проселку, в самом деле, была, во-первых, тайная, а во-вторых, абсолютно интимного характера. И с вас взятки были бы гладки. Но когда вы подъехали к лесу, вам захотелось во что бы то ни стало посмотреть и убедиться собственными глазами. Уж я не знаю, под каким предлогом вы отлучились из машины, чтобы углубиться в лес...

— Он сказал, что ему надо зайти за кустик. — В голосе миссис Миссал звучала горечь, она чувствовала себя оскорбленной.

— Вы прошли подальше в лес, но так как было уже темно, для того, чтобы лучше рассмотреть тело, вы зажгли спичку. Зрелище настолько сильно на вас подействовало, что вы стояли, пока спичка почти не догорела и пока миссис Миссал не позвала вас из машины. После чего вы поехали домой, выполнив все, что задумали. Сложись обстоятельства для вас удачно, никому и в голову не пришло бы связывать вас с миссис Парсонс. Но вот я упомянул имя Дуна у вас в доме, кажется, вчера. И вы вспомнили о книгах. А в книгах, подумали вы, могли оказаться и письма, кто знает, это было ведь давно. Прослышав о том, что Парсонса сегодня дома не будет, вы решили, воспользовавшись ключом покойной, который, кстати, исчез вместе с ее кошельком, проникнуть к нему в дом и забрать отсюда все, что могло бы послужить уликами, все, что было связано с Дуном. За этим занятием мы вас и застали.

— Ну что же, звучит правдоподобно, — сказал Кводрант. Он поправил растрепавшиеся волосы жены и крепче прижал ее к себе. — Конечно, вам абсолютно не удастся обосновать предъявленное нам обвинение, но если хотите, мы потом, когда будет время, вместе попытаемся во всем разобраться, — он говорил так, как будто речь шла о пустяковом недоразумении, которое можно легко устранить. Ну, например, сломалась машина, а надо добираться домой, или, скажем, их приглашают на нежелаемую вечеринку, и приходится вежливо уклоняться от приглашения.

— Нет, мистер Кводрант, — произнес Уэксфорд. — Мы не будем терять время на разбирательства. Можете уезжать, воля ваша, но все-таки я хочу, чтобы вы остались и выслушали меня. Видите ли, Дун любил Минну, и к его любви могла примешиваться ненависть, да, именно ненависть, но ни в коем случае не презрение. Вчера я задал вам вопрос: знали ли вы миссис Парсонс раньше? Вы захохотали и впервые за все это время естественным образом отреагировали на мой вопрос. Смех ваш был полон презрения, злой издевки. И я подумал: «Да, Дун мог убить женщину, но это была бы страсть, и страсть толкнула бы его на убийство, однако это чувство не совместимо с презрением к предмету страсти». Далее: сегодня в четыре утра ко мне поступили еще кое-какие сведения и я понял, что ни вы, ни Друри не могли быть Дуном. И я наконец узрел, в чем заключается тот самый непоправимый недостаток, которым страдал Дун.

Берден знал, чем он закончит, но даже у него екнуло сердце.

— Дун — женщина, — сказал Уэксфорд.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Не смей, не смей любить!

Любовь чревата превращенъем,

Улыбка алых уст увянет, придет час;

В очах прочтешь ты холод, отчужденье;

Тепла ее рука, но пыл любви угас.

Кэролайн Нортон. Не смей любить

«Вот теперь с ним можно делать, что угодно. Он бы дал себя арестовать, посадить за решетку — таким он вдруг сделался смирным, как овечка», — думал Берден. Только что с Кводранта было снято всякое подозрение в убийстве, а эффект оказался обратный: его самоуверенность исчезла, в глазах появилось выражение панического страха, что в представлении Вердена никак не вязалось с Кводрантом.

Фабия высвободилась из его объятий и выпрямилась. Все время, пока Уэксфорд говорил, она тихо рыдала, и теперь ее губы и веки опухли. Возможно, оттого, что слезы считаются проявлением слабости, свойственной совсем молодому возрасту, она стала похожа на маленькую девочку. На ней было желтое платье из дорогой тяжелой ткани, которое, как туника, ниспадало с ее плеч ровными, прямыми фалдами. До сих пор она молчала. Но внезапно в ней словно что-то зажглось, и от переполнявшего ее чувства она взволнованно дышала и как будто хотела что-то сказать, но не могла, хотя слова так и рвались с ее губ.

— Когда я узнал, что Дун — женщина, — продолжал Уэксфорд, — для меня почти все встало на свои места. Я нашел объяснение скрытности миссис Парсонс, я понял, почему она, обманывая мужа, все же не полностью осознавала, что обманывает его, и не видела в том своей вины; почему Друри считал, что она стыдилась Дуна; почему, преисполненная отвращения к самой себе, она прятала подальше книги.

«...И почему миссис Кац, которая знала, что Дун — женщина, но не знала, кто она такая, ужасно не терпелось выведать у кузины, как ее зовут», — размышлял Берден. Это открытие, что Дун — женщина, также объясняло фразу в письме миссис Кац, над которой они с Уэксфордом ломали голову: «Все-таки никак не могу взять в толк, почему ты так боишься этой встречи. Ну, скажи, чего там бояться? Между вами же не было ничего такого...» Близкая родственница, которой миссис Парсонс поверяла все свои тайны, была полностью в курсе дела. Для миссис Кац тут не было никакой тайны, для нее это был факт, к которому она давно привыкла, и потому она не сочла нужным, узнав о смерти двоюродной сестры, обратиться в полицию, пока сам шеф полиции штата Колорадо не обратился к ней за разъяснениями. И правда выплыла, выплыла в постскриптуме к беседе Уэксфорда с шефом полиции из Колорадо, когда они этой ночью вышли на связь с Америкой. Она выплыла почти случайно, когда шеф, что-то не вполне понимая, сам объяснил все, и очень просто: «Эй, что вы там говорите, не пойму. Вы, кажется, считаете, что Дун — мужчина?»

Хэлен Миссал откинулась назад, к стене, спрятав лицо в тени. Место, где она сидела, освещало солнце, его лучи вплетались в яркий узор на ее юбке, десять маленьких солнц горели на ее длинных, лакированных ногтях.

— Вы странно себя вели, миссис Миссал, — сказал Уэксфорд. — Прежде всего, вы мне солгали, сказав, что не знали миссис Парсонс. Возможно, вы действительно не узнали ее на фотографии в газете. Но с вами очень сложно иметь дело. Как что — вы сразу вилять, обманывать, и в результате истина выясняется только из показаний других людей. Или остается о ней догадываться по случайно сорвавшимся у вас с языка фразам, обмолвкам.

Хэлен Миссал сверкнула в его сторону глазами, в них была ярость.

— Ради Бога, Дуглас, дай мне сигарету, — сказала она.

— Сначала я решил, что вы не имеете к делу никакого отношения, — продолжал Уэксфорд, — до тех пор, пока в пятницу вечером не произошел один эпизод. Помните, я вошел в гостиную и сказал вашему мужу, что хочу поговорить с его женой. Вас мое заявление привело в раздражение, но что касается мистера Кводранта, то я заметил, как он страшно вдруг испугался. Тут он совершил одну неловкость, из чего я понял, что он нервничает. Когда вы мне сказали, что встречались с ним, с моей стороны было естественно предположить, что он не захочет, чтобы мы об этом были осведомлены. Но ничуть не бывало. К моему изумлению, он был предельно откровенен. Я долго размышлял и наконец пришел к выводу, что вся сцена была мною воспринята под неверным углом. Я стал восстанавливать в памяти, что я тогда говорил и на кого в это время смотрел... Но об этом потом, и пойдем дальше. Миссис Миссал, ваша старая классная наставница вас вспомнила. Все были убеждены, что вы станете актрисой. Вы подтвердили ее слова. «Я хотела быть актрисой!» — вырвалось у вас, и в тот момент вы не лгали. А вот что происходило в 1951 году, когда Минна оборвала дружбу с Дун и стала приятельницей Друри. У меня создалось впечатление, что Дун была честолюбива по натуре, и разлука с Минной для нее означала крах ее честолюбивых устремлений: жизнь сломана. Я нашел то, что упорно искал, а именно — сломанную жизнь. Когда Дун стала взрослой, она превратилась из умной, страстной, жизнерадостной девушки в существо разочарованное, опустошенное. Вы как нельзя лучше вписывались в этот образ, миссис Миссал. Даже когда вы старались быть веселой, получалось злое веселье. Да, вы придумывали себе развлечения, у вас были связи, но приносило ли вам это удовлетворение? Или, может быть, таким образом вы хотели заглушить свою тоску по несбыточному?

Хэлен Миссал не выдержала и, перебив его, закричала:

— Ну и что такого? — вскочив, она с такой силой пнула ногой первую попавшуюся книгу, что та перелетела через комнату, ударилась о стену и приземлилась у ног Уэксфорда. — Вы, должно быть, сошли с ума, если думаете, что я — Дун! Я не способна испытывать это мерзкое, отвратительное... ну, этой пакости к другой женщине!

Она расправила плечи и выставила вперед грудь, как бы желая подчеркнуть, что она прежде всего настоящая женщина, вооруженная всеми неоспоримыми признаками ее пола, как будто отклонение от сексуальных норм должно выражаться в некоем внешнем уродстве.

— Я ненавижу эти дела! Меня от них тошнит! И когда в школе училась, тоже ненавидела! У меня на глазах это было, мне всегда было противно.

Уэксфорд аккуратно подобрал книгу, которую она швырнула, и положил на сундук, а из кармана достал другую. Узор из мелких цветочков на нежно-зеленой замшевой обложке выцвел и производил впечатление въевшейся пыли.

— Это была любовь, — сказал он тихо. Хэлен Миссал после своей вспышки возмущения с трудом перевела дух.

— Ничего в чувстве Дун к Минне не было ни мерзкого, ни отвратительного, — продолжал Уэксфорд. — Это было прекрасное, возвышенное чувство со стороны Дун. Ей ничего не надо было от Минны взамен, кроме доброты и ласки, и еще — ей хотелось, чтобы Минна выслушивала ее и понимала. Словом, Дун нуждалась в ее доброте, — Уэксфорд подошел к окну и внимательно некоторое время вглядывался в небо, как будто провожал глазами птиц. — Дун хотелось, чтобы Минна встречалась с ней, чтобы иногда они обедали вместе в ресторанах, катались в машине по проселкам, по которым гуляли, когда были девочками; и чтобы Минна слушала ее сетования на судьбу, устроившую так, что все мечты ее юности так и не сбылись, честолюбивые замыслы пошли прахом; и ждала от Минны сочувствия. Вот теперь посудите: что это было , и как определить ее чувство к Минне?

Уэксфорд открыл книгу, которую держал в руках, и начал читать:

«Была бы любовь моя розой,

А я на стебле лепестком,

Не знали б тогда мы разлуки,

Не ведали б горя и скуки...»

Фабия Кводрант вышла из оцепенения и, трепеща всем телом, голосом, словно шедшим издалека, из прошлого, продолжила строфу, извлекая из памяти почти забытые строки:

«Сияет ли день, гремят грозы,

Гранит и зеленый покой за окном...»

Это были первые произнесенные ею слова за все время, что они находились на чердаке. Муж схватил ее руку, его пальцы так и впились ей в запястье. «Если бы он посмел, он бы заткнул ей рот», — подумал Берден. Она читала дальше:

«Была бы любовь моя розой,

А я на стебле лепестком».

Она закончила на высокой, звенящей ноте, как девочка, продекламировавшая стих перед классом, и стояла молча, не двигаясь, словно в ожидании аплодисментов. Однако такое могло быть двенадцать лет тому назад, но не сейчас.

Пока Фабия Кводрант читала стихотворение, Уэксфорд внимательно ее слушал, покачивая книгой в ритм декламации. А затем мягко вывел ее из мира воспоминаний, сказав:

— Но Минна не захотела слушать Дун. Ей было просто скучно, — женщине, которая так красиво закончила за него стихотворение, Уэксфорд сказал горькую истину, и он должен был ей это сказать. — Как вы не понимаете, она была уже не та Минна, девочка из вашего детства. Это был взрослый человек, жена и домохозяйка, и к тому же бывшая учительница, и ей хотелось говорить с кем-то равным ей по уровню о стряпне, выкройках, о вязании. Вы, наверно, помните, — продолжал он в тоне задушевной беседы, — как душно было во вторник днем. И, конечно, в машине было жарко. Дун и Минна хорошо пообедали в ресторане. Во всяком случае, Минна поела гораздо плотнее, чем обычно она ела дома, потому что в ресторане все было гораздо вкуснее... Разговоры ее утомили, и она заснула, — голос Уэксфорда звучал громко, но не резко. — Я вовсе не хочу сказать, что она заслужила смерть, но причина была в ней!

Фабия Кводрант высвободила руку и, оставив мужа, направилась к Уэксфорду. Она с большим достоинством приближалась к нему, к единственному человеку, который ее понял. Муж был просто мужем, друзья давно с отвращением отвернулись от нее, любимая не понимала и скучала с ней. А простой полицейский все принял и понял, не увидев ничего в том отвратительного или достойного насмешки.

— Она заслужила смерть! Заслужила! — миссис Кводрант подошла к Уэксфорду и положила руки ему на грудь. — Я так ее любила. Ничего, что я вам это рассказываю? Вы добрый и понимаете. Знаете, мне разрешали писать только письма. Литературой заниматься было нельзя, — ее лицо было печально, она говорила тихо, голос дрожал. — Я хотела писать книги, а мне запрещали, — она медленно поводила из стороны в сторону головой, как делает ребенок, когда он жалуется на то, что его слишком строго наказали, — и стихов нельзя было писать. Дуглас только разрешил мне писать письма, правда же, Дуглас? Он так за меня боялся... — она была словно в бреду, лицо ее пылало. — А бояться было нечего! — это она выкрикнула, почти взвизгнула, так выкрикивают самые жгучие слова накопившейся боли, и стала говорить тише, тише: — Если бы только они позволили мне ее любить... любить ее, любить ее... — она сняла руки с груди Уэксфорда и схватилась за голову, ее пальцы зарылись в густых темных волосах, — любить ее, любить ее...

— Проклятие! — стонал Кводрант. Его оставили силы, и он почти лежал на сундуке. — О, проклятие!

— Любить ее, любить ее... зеленый покой за окном...

Она припала к груди Уэксфорда, уронив голову ему на плечо, и всхлипнула. Пренебрегая правилами приличия, он крепко обнял ее одной рукой, а другой закрыл окно.

Все еще не отпуская ее, он сказал Вердену:

— Ты можешь проводить миссис Миссал домой. Проследи, чтобы с ней было все в порядке.

Хэлен Миссал поникла, как увядший цветок. С опущенными глазами она подошли к Вердену, он пропустил ее у двери вперед, и они вместе прошествовали вниз, по крутой темной лестнице, где, казалось, скопился весь полуденный зной, и вышли на крыльцо, горячее от солнца.

Он знал, что не сейчас, но в свое время Уэксфорду придется произнести слова:

— Фабия Кводрант, предупреждаю вас, что вы вправе не соглашаться с предъявленным вам обвинением, но все, что вы будете здесь говорить...

История любви закончилась, последняя строка стиха была прочитана.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Истина бесконечна и да пребудет в веках.

Кавентри Пэтмор. Magna est Veritas

Дун написала Минне ровно сто тридцать четыре письма. Ни одно из них не было отослано. Они так и лежали в ящике секретера в библиотеке Кводрантов, где их обнаружил Уэксфорд в воскресенье. Завернуты они были в розовую косынку, а рядом лежал коричневый кошелек с золоченым замочком. Еще вчера, стоя на этом самом месте, Уэксфорд и вообразить не мог, что в нескольких сантиметрах от него, в маленьком ящичке, лежат и дожидаются его важнейшие улики, которые должны будут фигурировать на процессе: косынка от дождя, кошелек и эта пачка безумных писем.

Берден бегло просмотрел письма и понял, почему Дун писала Минне свои послания в книгах печатными буквами. От ее почерка у него заболели глаза. Буковки были мелкие, неразборчивые.

— Наверно, будет лучше, если мы прихватим их с собой, — сказал он. — Неужели нам надо прочесть все письма, все до одного, сэр?

Уэксфорд занялся письмами, просматривая их по диагонали, отбирая более существенные от совсем бессвязных, сочиненных в полубредовом состоянии.

— Думаю, надо прочесть первое и два последних, — сказал он. — Бедный Кводрант! Ну и собачья у него жизнь! Давай-ка, все захватим в участок, а там разберемся. Пойдем скорей, а то у меня такое неприятное чувство, будто няня подслушивает нас под дверью.

В свете яркого солнечного дня дом уже не выглядел мрачной неприступной крепостью. Просто дом со старинной гравюры. «Кто теперь купит его, зная, что происходило в его стенах? В конце концов, — соображал Берден, — в нем можно устроить школу, или гостиницу, или дом для престарелых. В комнате, в которой Фабия Кводрант писала письма женщине, будущей своей жертве, рассядутся старички и станут безмятежно судачить о том, о сем, вспоминать, смотреть телевизор».

Они пересекли газон и подошли к машине.

— «Гранит и зеленый покой за окном...», — с чувством произнес Уэксфорд. — Сказано в самую точку.

Берден сел за руль, Уэксфорд рядом, и они поехали в участок.

В вестибюле полицейского участка толпились полицейские и прочий народ. Все горячо обсуждали последние события, связанные с убийством Маргарет Парсонс: убийца найден и, между прочим, убийцей оказались женщина... В Брайтоне подобная история никого бы не удивила, но тут! Во всяком случае, сержанту Кэмбу воскресное дежурство уже не казалось медленной пыткой, а молодой Гейтс, который начал было подумывать о переходе на другую работу, окончательно решил, что остается в полиции.

Уэксфорд стремительной походкой вошел в участок, распахнув широко двери и создавая на ходу небольшой смерч из горячего воздуха. При его появлении толпа сразу же рассосалась. Люди куда-то заспешили, у всех сразу нашлись срочные дела.

— Ну, как вам жара? — крикнул Уэксфорд и решительно толкнул ногой дверь кабинета.

В нем все окна были открыты настежь, но жара стояла невероятная, не чувствовалось ни дуновения ветерка.

— Жалюзи, Майк. Срочно опусти жалюзи! — Уэксфорд скинул пиджак на стул. — Какой болван оставил окна открытыми? Так можно испортить кондиционер.

Берден пожал плечами и опустил жалюзи. Он видел, что Уэксфорд взбешен, и знал, почему; он и сам ненавидел кривотолки и шумиху, которые всегда поднимались вокруг следствия. Завтра весь город будет болтать, гадать, найдутся умники, которые больше всех знают. Так или иначе, завтра утром ей придется предстать перед следственной комиссией... Берден вспомнил, что в понедельник у него выходной, и повеселел. Наконец-то они с Джин поедут к морю.

Уэксфорд сел за стол и положил перед собой толстую стопку писем, больше похожую на объемистую рукопись. Из них могла бы получиться целая книга, роман или автобиография, автобиография Дун. Кабинет был затенен, сквозь тонкие полоски жалюзи сочился мягкий солнечный свет.

— Как вы думаете, Кводрант знал про это дело, когда на ней женился? — спросил Берден.

Он уже начал потихоньку разбирать письма, стараясь привыкнуть к почерку, читал фразы, которые можно было понять. Одна фраза его поразила и озадачила: «Ах, Минна, ты своей рукой разбила о глухую стену тот бокал с вином, который я готовила для нас с тобой, а вместе с ним — разбила и мое сердце...»

Гнев Уэксфорда поостыл, да и жара в комнате спала. Он сидел в своем темно-красном кресле и вращался вместе с ним.

— Одному Богу известно, — ответил он. — Наверно, он считал, что для любой женщины он — подарок, посланный самим Господом, и что, выйдя за него замуж, она уж точно забудет Минну. — Уэксфорд склонился над лежавшим перед ним письмом. — Вообще, сомневаюсь, что их брачный союз был скреплен постелью, — Берден смутился, а Уэксфорд продолжал: — «...Для существа, соединенного со мной, плоть моя была подобна свече, угасшей в наглухо заколоченном гробе...», — он взглянул на Вердена. — И так далее, и так далее. Я понимаю, Майк, мне и самому противно. — Если бы не было так жарко, Уэксфорд наверняка хватил бы кулаком по столу, но он только сделал свирепое лицо и сказал: — Ничего, им придется на суде все это скушать.

— Бедняга Кводрант, ему, наверно, с ней было очень трудно, — сказал Берден. — Отсюда, собственно, и возникла миссис Миссал и компания.

— Я был не прав в отношении нее. Я имею в виду миссис Миссал. Она в самом деле была влюблена в Кводранта, просто до безумия. Когда она поняла, кто такая миссис Парсонс, и вспомнила, что происходило у нее на глазах в школе, она решила, что ее убил Кводрант. Она мысленно связала убийство с его поведением в лесу. Можешь себе представить, что с ней делалось, Майк? — Уэксфорд обращался к Вердену, но сам был словно не здесь, а далеко, в запутанном мире переживаний своих подследственных. — И что пронеслось в ее голове, когда я ей сказал, что миссис Парсонс — не кто иная, как Маргарет Годфри. Она сразу все вспомнила: как Кводрант уговорил ее поехать в лес, как он оставил ее сидеть в машине; и как, возможно, она прокралась следом за ним, потому что он слишком долго отсутствовал; и увидела, как в кустах зажглась спичка; может быть, она даже окликнула его. Могу поклясться, что он был бледнее смерти, когда вернулся в свой «ягуар». А вчера, когда я разговаривал с ней, она уже совсем готова была рассказать мне о Фабии, но в этот момент вошел Миссал. И пока я был на пути к Кводрантам, она успела позвонить ему и назначить встречу. Я ее видел, когда возвращался от них, и даже спросил, не в кино ли она собирается? Но он на свидание не пришел. Думаю, разбирался с Фабией. Тогда она позвонила ему еще раз, вечером, и сказала, что знает, кто такая Дун, она же Фабия, и что помнит, как в школе Фабия сохла от любви по этой самой миссис Парсонс. Тогда он ей сказал, что хочет попасть в дом Парсонсов и выкрасть оттуда книги, если мы их там еще не обнаружили. При этом заметь, что он тех книг никогда в жизни не видел и не знал, содержат ли они что-либо, что может навести на след его жены. Миссис Миссал живет рядом с церковью, и ей попалось на глаза объявление о воскресной заупокойной службе. Она поспешила сообщить Кводранту, что Парсонса не будет дома...

— А у Фабии был ключ от дома Парсонсов, — сказал Берден. — Перед смертью она оставила его в машине.

— Кводранту надо было во что бы то ни стало защищать Фабию, — продолжил Уэксфорд. — Пусть он не был ее мужем в полном смысле этого слова, но он мог быть ее покровителем. Он старался все сделать, чтобы никому не удалось подкопаться к его семейным делам. Она же помешанная, Майк, в самом деле, настоящая душевнобольная, и если бы это стало известно, вся его роскошная жизнь пошла бы кошке под хвост. Она богата, у нее деньги. А что зарабатывает он? Да по сравнению с ее доходами, его гонораров хватило бы только на то, чтобы он прокормить любимую кошку. И неудивительно, что по вечерам он выскальзывал из дома. Если принять во внимание тот факт, что он, вероятно, по природе своей очень сексуальный мужчина, а дома ему приходилось выслушивать бесконечные истории про Минну, то понятно, что любое дамское общество для него было предпочтительней невыносимой домашней тягомотины.

Уэксфорд на минуту замолчал, перебирая в уме впечатления, оставшиеся у него после тех двух визитов к Кводрантам.

Как долго длился их странный брак? Девять или десять лет? И как он начинался? С ее стороны — с намеков, уклончивых объяснений; со взрывов страсти с его стороны; с ее отказа расстаться с дорогой ее сердцу памятью и его яростного неприятия нелепого детского увлечения, которое изуродовало жизнь им обоим? Наверно, Кводрант прибегал к самым тонким, изощренным приемам, чтобы разрушить чары, во власти которых была его жена. Уэксфорд постарался отогнать от себя эти мысли, внезапно вспомнив, как плакала на его груди та женщина, как бешено колотилось ее сердце.

Берден воспринимал историю Кводрантов не так близко к сердцу и поэтому, заметив, как Уэксфорд погрустнел, замолкнув, он бодрым, деловым голосом продолжил линию рассуждений:

— И вот Минна возвращается, теперь уже в качестве миссис Парсонс. Фабия назначает ей встречу, и они едут кататься в машине Кводранта. Как вы помните, во вторник он машиной не пользовался, на ней ездила его жена. Когда Фабия вернулась домой во вторник вечером, она рассказала ему, как она убила миссис Парсонс. Случилось то, чего он опасался. В приступе безумия она совершила убийство. Его первой мыслью было — отвести от нее подозрения, скрыть ее преступление. Она подробно объяснила, где оставила тело, и он сразу подумал о том, что шины должны быть запачканы грязью проселка.

— Совершенно верно, — сказал Уэксфорд, снова вступая в разговор. Берден заставил его отвлечься от мыслей, повторив его собственные умозаключения. — Все было так, как я ему это обрисовал тогда, на чердаке. Он поехал в лес по той же дороге, чтобы на шины налипла свежая грязь, а заодно и для того, чтобы посмотреть на тело миссис Парсонс. Не из садистских побуждений и не из любопытства, хотя он должен был испытывать тайное удовлетворение при мысли, что она умерла, ее больше нет, но нет, не ради этого, видит Бог! Он хотел убедиться собственными глазами, что она там действительно лежит, потому что у Фабии временами мутится сознание. Пока они были в лесу, миссис Миссал потеряла губную помаду. Эта беззаботная пташка, как ее называет Кводрант, случайно ее там выронила. Кводрант рассчитывал на то, что до Фабии дело не дойдет, во всяком случае, не так скоро. И когда я вошел в гостиную миссис Миссал в пятницу вечером...

— Вы обращались к Миссалу, — перебил его Берден, — а смотрели на Кводранта, потому что мы оба не ожидали его там встретить. Вы сказали: «Я хотел бы поговорить с вашей женой», — а Кводранту показалось, что вы к нему обращаетесь.

— Он был у меня под подозрением до вчерашнего вечера, — сказал Уэксфорд. — Но тут я спросил его, знал ли он раньше миссис Парсонс, и он так страшно захохотал, что я понял, что он никак не мог быть Дуном. Я же говорил, у меня кровь в жилах стыла от его хохота, честное слово. Теперь понятно — какая буря чувств была в этом смехе, Майк! Ведь к тому времени он уже видел труп и фотографию в газете. Вообрази, как горько ему было сознавать, что из-за этого существа его жена дошла до безумия, и именно это жалкое существо было способно разрушить их брак.

— Он сказал, что никогда ее живой не видел, — заметил Берден. — А интересно, почему? Почему он, все зная, не захотел с ней встретиться, посмотреть на нее?

Уэксфорд молчал, размышляя. Он сложил косынку и убрал ее в ящик вместе с ключом. В ящике его пальцы нащупали что-то гладкое, глянцевитое.

— Я думаю, у него не хватало духа, — сказал он. — Возможно, он не очень за себя ручался... — и вынул из ящика фотографию.

Берден в это время рассматривал другую фотографию, которую ему дал Парсонс.

— Говорят, любовь слепа, — сказал Берден. — И что могла Фабия в ней видеть?

— Она же не всегда была такая, — сказал Уэксфорд. — Ты можешь представить себе, чтобы такая богатая, умная, красивая девушка, какой была тогда Фабия, способна была увидеть достойную подругу жизни, почти своего двойника в этой... этой... — он взял у Вердена позднюю фотографию и дал ему ту, что была заснята двенадцать лет тому назад. — Этот снимок мне дала твоя знакомая, мисс Кларк, — сказал он. — Из него я кое-что почерпнул полезного для себя еще до того, как нам позвонили из Колорадо.

Маргарет Годфри была в числе девочек, которые сидели в первом ряду на каменной скамейке; она была в центре. Девочки во втором ряду стояли, положив руки на плечи сидящих. Берден посчитал — их было двенадцать. Лица у девочек были веселые, они улыбались. Все, кроме Маргарет Годфри. Она сидела с отрешенным видом. У нее был очень высокий лоб, широко расставленные глаза смотрели без выражения; губы сомкнуты, а уголки рта чуть заметно приподняты; и в том, как она смотрела в камеру, было что-то от неуловимой улыбки Джоконды — она так улыбалась, когда позировала перед Леонардо...

Берден сразу узнал Хэлен Миссал, ее волосы были завиты локонами, уже давно вышедшими из моды; и Клэр Кларк, с косичками. Все девочки, кроме Фабии, смотрели в камеру. Фабия стояла позади девочки, которую любила, и смотрела вниз, на ее руку; та как будто только что высвободила ее из тонких пальцев Фабии. Фабия тоже улыбалась, но брови ее были страдальчески сдвинуты, а рука, которая секунду назад ласкала руку подруги, беспомощно висела... Берден в изумлении смотрел на групповой портрет. Он понял, что снимок запечатлел момент размолвки, возможно, первое облачко на небосклоне этой любви, любви Фабии к Маргарет Годфри.

— Да, хотел спросить одну вещь, — повернулся он к Уэксфорду. — Вы говорили, что вчера, когда вы были у Кводрантов, она читала книгу. Так, для интереса... Какую книгу она читала?

Уэксфорд усмехнулся и перешел на обычный свой прозаический тон:

— Это была научная фантастика, — сказал он. — Что поделаешь, вкусы меняются.

Они придвинули стулья поближе к столу, разложили перед собой письма и погрузились в чтение.

1

Счастливого Рождества (фр.).

2

De mortuis aut bene, aut nihil - о мертвых хорошее или ничего (лат.).

3

Ищи мужчину (фр.)

4

Театр в Лондоне.

5

Сыскная полицейская служба в Париже


home | my bookshelf | | С любовью насмерть, Дун... |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 8
Средний рейтинг 3.4 из 5



Оцените эту книгу