Book: Прелестные создания



Прелестные создания

Трейси Шевалье

Прелестные создания

Посвящается моему сыну Джейкобу

1

Камешек, не похожий на другие камни

Всю свою жизнь я бросаю вызов небесам, будто вызываю грозу на себя, притягиваю молнии, но однажды это случилось на самом деле. Я не должна была бы помнить о том происшествии, потому что была тогда совсем маленькой, однако помню. Я была в поле, и там были лошади и всадники. Наверное. Это было что-то вроде сельской ярмарки. А потом разразилась гроза, и какая-то женщина взяла меня на руки и отнесла под дерево. Она крепко прижимала меня к себе, а я смотрела вверх на узор черных листьев на фоне низкого неба.

Вдруг раздался треск, как будто рядом упало дерево, и внезапно вспыхнул яркий свет. Мне казалось, что я смотрю прямо на солнце. Я дрожала и чувствовала, как рядом что-то горит, а затем я поняла, что это моя рука, будто я схватила уголек из камина и держу его на ладони, но только больно мне не было. Мне казалось, что меня вывернули наизнанку, как шерстяной чулок.

Подбежали какие-то люди, начали громко кричать, но сама я не могла издать ни звука. Меня куда-то отнесли, и вокруг разлилось влажное тепло. Это была горячая вода, а я уже тогда знала, что вода мокрая. Наш дом стоял на берегу, у моря, и я видела воду из наших окон. Потом я открыла глаза, и с тех пор меня не покидает ощущение, что я так и осталась с широко открытыми глазами на всю оставшуюся жизнь.

Молния убила женщину, державшую меня на руках, и двух девочек, стоявших с ней рядом. Говорят, до грозы я была тихим, болезненным ребенком, а после удара молнии стала проворной и очень сообразительной. Не могу сказать, так ли это, но воспоминание о том случае заставляет меня дрожать. Я чувствую, как по спине у меня пробегают мурашки, и это происходит довольно часто. Я помню, как вздрогнула, когда впервые увидела череп крокодила, который держал в руках Джо. Помню, как дрожала, наткнувшись на следы допотопных чудовищ на побережье или когда познакомилась с полковником Бёрчем. Временами я начинаю гадать: почему это со мной случилось? Если это был знак свыше, отметивший меня в детстве, то что он означал? Иногда мне кажется, что я знаю ответ. Мне кажется, что молния, ударив в меня, когда я была младенцем, так и осталась сиять во мне ослепительным светом. Мне кажется, что я сама стала молнией.

Всякий раз, когда нахожу какую-нибудь окаменевшую кость, я чувствую легкий толчок внутри, который как будто говорит: «Да, Мэри Эннинг, ты камешек, не похожий на другие камни на этом побережье». Я оттого и хожу каждый день на взморье, что надеюсь вновь ощутить этот знакомый удар молнии в своем сердце, надеюсь почувствовать свое призвание.

2

Не женское это дело — руки марать!

Взгляд у Мэри Эннинг оказался острый и любопытный. Я это сразу отметила, едва только успела с ней познакомиться. Глаза у нее карие и очень яркие, а еще она постоянно смотрит себе под ноги, даже когда идет по улице, хотя, конечно, никаких удивительных находок в городе никому еще найти не удавалось. Из-за этого она производит впечатление весьма энергичной девушки. Мои сестры часто с упреком говорят мне, что я без причин с любопытством озираюсь по сторонам, но ведь эта привычка, как мне представляется, заслуживает скорее похвалы, чем осуждения, так что, отметив ее у Мэри, я тем самым делаю ей комплимент.

Я давно заметила, что у каждого человека есть какая-то характерная черта. Например, у моего брата Джона — это брови. Дело не только в том, что они густые и нависают у него над глазами; они еще и являются наиболее подвижной частью его лица. По ним можно проследить ход мыслей брата, когда его лоб то морщится, то разглаживается. Джон — второй по старшинству отпрыск Филпотов после Луизы, причем единственный наследник мужского пола, что сделало его ответственным за судьбу четырех своих сестер после смерти наших родителей. Такие обязанности каждого заставят время от времени хмурить лоб, хотя он с детства, даже когда был маленьким мальчиком, казался окружающим не по возрасту серьезным.

У самой младшей моей сестры Маргарет обращают на себя внимание руки. Хотя они у нее и маленькие, но пальцы пропорционально длинны и изящны и она лучше всех из нас играет на фортепиано. Ей нравится взмахивать руками, когда она танцует, а когда она спит, то забрасывает их за голову, даже если в комнате холодно.

Франсис — единственная из нас, кто обзавелся собственной семьей. Она прокладывает себе дорогу грудью, так что ее замужество, полагаю, объясняется именно этой характерной чертой. Мы — в роду Филпотов — красотой не блещем. У нас у всех широкая кость и крупные черты лица. Более того, денег на достойное приданое хватало только на одну свадьбу и призовой забег среди сестер выиграла Франсис, оставив наш дом на Ред-Лайон-сквер, чтобы стать женою торговца из Эссекса.

Я всегда восхищалась людьми с острым пытливым взглядом, как у Мэри Эннинг, потому что они, по-моему, четче осознают окружающий мир и его обустройство. Вот почему я лучше всего лажу со своей старшей сестрой Луизой. У нее серые глаза, как у всех в нашей семье, и говорит она мало, но когда она смотрит прямо на тебя, кажется, что она видит тебя насквозь.

Мне всегда хотелось, чтобы моей главной чертой тоже были глаза, но судьба распорядилась по-своему. У меня острый нос, слегка выступает челюсть, и когда я с досады скриплю зубами оттого, что часто — чаще, чем следует, — бываю раздражена, мое лицо заостряется, как топорик. Однажды на балу я подслушала, как один мой потенциальный поклонник сказал, что не осмеливается пригласить меня на танец, опасаясь порезаться о мое лицо. Я так никогда и не оправилась от этого оскорбительного замечания. Это объясняет, почему я осталась старой девой и почему так редко танцую.

Я страстно мечтала выработать у себя выразительный взгляд, но поняла, что людям так же сложно изменить характерную черту своей внешности, как и душевный темперамент. Таким образом, будущие охотники за окаменелостями без труда смогут определить мои останки по моей ископаемой челюсти. Я совершенно в этом уверена.

С Мэри Эннинг я познакомилась в Лайм-Реджисе, где она прожила всю свою жизнь. Это, конечно, не то место, где я хотела бы провести свою. Для меня лучшим местом на свете был Лондон, а именно Ред-Лайон-сквер, где мы, Филпоты, выросли. Хотя я слышала о Лайме как о модном морском курорте, мы никогда туда не ездили. Летом мы обычно отправлялись на побережье Суссекса, например в Брайтон или Гастингс. Наша мать, пока она была жива, заботилась, чтобы мы дышали свежим воздухом и купались в море, потому что разделяла взгляды доктора Ричарда Рассела, написавшего не одну книгу о пользе морской воды — как для купания, так и для питья. Я отказывалась пить морскую воду, но научилась плавать. На взморье я была — в некотором поэтическом смысле — как у себя дома, хотя тогда не подозревала, что это станет правдой в буквальном смысле.

Спустя два года после смерти родителей наш брат как-то вечером объявил нам о своей помолвке с дочерью одного из друзей-адвокатов нашего покойного отца. Мы расцеловали и поздравили Джона, а Маргарет в честь этого события сыграла на фортепиано вальс. Но, улегшись той ночью спать, я втихомолку плакала, как, подозреваю, делали и мои сестры, потому что с нашей лондонской жизнью, какой мы ее знали, было покончено. Как только наш брат женится, не будет ни места, ни денег, чтобы мы все продолжали жить на Ред-Лайон-сквер. Новоиспеченная миссис Филпот, конечно, захочет быть хозяйкой в собственном доме и наполнит его детьми. Три сестры — это явное излишество, особенно если они незамужние. Мы с Луизой обе знали, что нам предначертано остаться старыми девами. Поскольку денег у нас было мало, привлекать женихов нам оставалось только скромностью характера и внешностью, хотя на внешние данные особенно рассчитывать все же не приходилось. Луиза удалась чересчур высокой — намного выше, чем в состоянии выдержать большинство мужчин, — и у нее были крупные руки и ноги. Более того, она была такой тихой, что это выводило из себя ее поклонников, которые думали, что она их молча осуждает. Так оно, вероятно, и было. Что до меня, я была маленькой, остроносой, некрасивой, совсем не умела флиртовать и пыталась заводить разговоры на серьезные темы, говорить о важных предметах, а это тоже отпугивало мужчин.

Значит, нас следовало перегнать, как овец, с одного пастбища на другое, и роль пастуха выпала Джону.

На следующее утро он положил на стол, накрытый для завтрака, путеводитель, который одолжил у своего приятеля.

— Мне подумалось, что летом вы захотите поехать в какое-нибудь новое место, а не в гости к нашим родственникам в Брайтоне, — сообщил он. — Решите отправиться в небольшое путешествие, если угодно, вдоль южного побережья. Из-за войны с Францией поездки на континент стали невозможны, зато сейчас как грибы растут прибрежные курорты. Есть среди них и такие, где вам понравится даже больше, чем в Брайтоне. В Истборне, возможно, или Уэртинге. Или еще дальше, в Лимингтоне, или на Дорсетском побережье: в Веймуте или Лайм-Реджисе. — Джон называл эти места, словно прокручивал у себя в голове список, ставя маленькую галочку рядом с каждым из названий. — Посмотрите, что вам здесь придется по нраву.

Джон постучал пальцем по книге. Хотя он ничего такого не сказал, все мы поняли, что ищем не просто место для летнего отдыха, но свой новый дом, где сможем сносно жить, покинув Лондон, который теперь был нам не по средствам.

Когда он ушел в свою контору, я взяла со стола книгу.

— «Путеводитель по водам и морским купаниям на тысяча восемьсот четвертый год», — прочла я вслух, чтобы Луиза и Маргарет могли меня слышать.

Перелистывая ее, я обнаружила статьи об английских городках, расположенных в алфавитном порядке. Фешенебельному Бату отводилась, конечно, самая большая статья — сорок девять страниц, а также большая карта и раскладная вклейка с панорамным видом на город с его улицами и домами, окаймленными окрестными холмами. Нашему любимому Брайтону посвящались двадцать три страницы текста. Я посмотрела все города, упомянутые нашим братом, некоторые из которых были просто рыбацкими деревушками, удостоившимися лишь пары страниц. На полях, возле приглянувшихся местечек, Джон ставил галочки. Полагаю, он прочел все статьи в этой книге и выбрал те, что подходили лучше остальных.

— Чем плох Брайтон? — спросила Маргарет.

Я как раз читала о Лайм-Реджисе и вскинула на нее глаза.

— Вот тебе и ответ, — произнесла я, вручив ей путеводитель. — Посмотри, что отметил Джон.

— «Обыватели Лайма принадлежат главным образом к среднему классу, — вслух прочла Маргарет. — Многие перебрались сюда не только в надежде подправить здоровье, но и улучшить свое благосостояние». — Она уронила книгу себе на колени. — Стало быть, Брайтон для сестер Филпот слишком дорог, так?

— Ты можешь остаться здесь с Джоном и его женой, — предложила я в порыве благородства. — Думаю, одну из нас они сумеют обеспечить. Совсем не обязательно, чтобы мы все отправлялись в изгнание на побережье.

— Ерунда, Элизабет, мы никогда не расстанемся, — провозгласила Маргарет с такой искренней преданностью, что я не могла не обнять ее.


В то лето мы отправились в путешествие по побережью, сопровождаемые напиши тетушкой и дядюшкой, нашей будущей невесткой и ее матерью, а также Джоном, когда ему это удавалось. Наши компаньоны делали замечания вроде «Какие великолепные сады! Завидую тем, кто живет здесь круглый год и может прогуливаться в них, когда пожелает», или «Эта муниципальная библиотека так хорошо укомплектована, что можно подумать: ты в Лондоне», или «Разве воздух не свеж? Хотелось бы мне дышать им каждый день». Раздражало, что другие судят о нашем будущем так легко, особенно наша невестка, которой предстояло завладеть домом Филпотов и не надо было перебираться в Уэртинг или Гастингс. Ее комментарии стали так сильно нам докучать, что Луиза начала находить отговорки, чтобы не участвовать в совместных прогулках, а я делала все более и более колкие замечания. Только Маргарет радовалась нашим поездкам, пусть даже лишь затем, чтобы посмеяться над грязью в Лимингтоне или над деревенским театром в Истборне. Больше всего ей понравился Веймут, потому что любовь к этому городу короля Георга сделала его популярнее прочих, обеспечив ежедневное сообщение дилижансами из Лондона и Бата, а следовательно, и постоянный приток фешенебельной публики.

Что до меня, то я тогда часто бывала совершенно не в духе. Знание того, что тебя могут принудить переехать в какой-то город, мешает смотреть на него как на привлекательное место, куда ты заехала отдохнуть на один день. Трудно смотреть на такой курорт, не сравнивая его с Лондоном. Даже Брайтону и Гастингсу, которые раньше я так любила посещать, теперь, на мой взгляд, недоставало духовности и изящества.

Когда мы добрались наконец до Лайм-Реджиса, в нашей компании оставались только Луиза, Маргарет и я: Джон вернулся к себе в контору и забрал с собой свою невесту и ее мать, а у нашего дядюшки начался приступ подагры, вынудив его и тетушку отправиться обратно в Брайтон. В Лайм нас сопровождали Дёрхэмы, семейство, с которым мы познакомились в Веймуте, — они составили нам компанию в дилижансе и помогли нам поселиться в съемной квартире на Брод-стрит, главной улице городка.

Изо всех мест, которые мы посетили тем летом, Лайм я нашла наиболее привлекательным. К тому времени уже наступил сентябрь — месяц, который своей кротостью и золотистым светом способен скрасить даже самый мрачный уголок Англии. Нас встретила хорошая погода, и мы были совершенно свободны и предоставлены самим себе. Наконец я могла составить собственное мнение о городе, в котором мы могли бы поселиться.

Лайм-Реджис — это город, подчинившийся ландшафту, а не заставивший окружающую природу подчиниться себе. Холмы, подступающие к городу, настолько круты, что дилижансы не могут по ним спускаться — пассажиры сходят у трактира «Куинз-армз» в Чармуте или на перекрестке в Аплайме и доставляются вниз в экипажах. Узкая дорога ведет к берегу, затем быстро поворачивается к морю и снова устремляется к холмам, словно хотела лишь бросить взгляд на волны, прежде чем спастись бегством. Самый низкий край берега, гам, где крошечная речушка Лайм впадает в море, соседствует с городской площадью. Там, наискосок от таможни и Курзала, стоит гостиница «Три чаши», которая будто хвастается своими тремя стеклянными люстрами и прекрасным эркером, выходящим на берег. Дома выстроены от центра вдоль берега и вверх по реке, а магазины и прилавки городского рынка взбираются вверх по Брод-стрит. Лайм не строился по архитектурному плану, как Бат, Челтнем или Брайтон, но извивается то в одну сторону, то в другую, словно напрасно пытаясь убежать и от холмов, и от моря, заранее зная, что это ему не удастся.

Но это не все, что можно сказать о Лайме. Там как будто расположены бок о бок две деревни, соединенные маленьким песчаным пляжем. Именно на нем выстроились в ряд яркие купальни, ожидая притока посетителей. Другой Лайм, на западной оконечности пляжа, будто заключает залив в свои объятия. Над ним возвышается Кобб, длинная скала из серого камня, которая изгибается, уходя под воду и прикрывая берег, тем самым создавая спокойную бухту для рыбацких лодок и торговых судов, приходящих сюда отовсюду. Кобб имеет несколько футов в высоту и достаточно широк, чтобы по нему можно было прогуливаться втроем, держась за руки, что и делают многие отдыхающие, потому что оттуда открывается чудесный вид на город и на живописную береговую линию за пологими холмами, окрашенными в зеленые, серые и коричневые тона.

Бат и Брайтон красивы, несмотря на свои невзрачные окрестности; стройные здания с их гладким каменными фасадами создают искусную атмосферу, которая радует глаз. Лайм же красив благодаря своим окрестностям и несмотря на свои довольно невзрачные дома. Он мне сразу понравился.

Мои сестры тоже остались довольны Лаймом, но по другим причинам. С Маргарет все было просто: она стала королевой балов, устраиваемых в Лайме. В свои восемнадцать она была свежей, живой и настолько миловидной, насколько вообще может быть урожденная Филпот. У нее были прелестные колечки черных волос и длинные руки, которые она предпочитала держать приподнятыми, чтобы окружающие могли восхититься их изящными очертаниями. Если лицо у нее было слегка длинноватым, губы немного тонкими, а ключицы несколько выступающими, то в ту пору, когда ей было восемнадцать, это не имело никакого значения. По крайней мере, она была избавлена от моей острой челюсти или от злополучного роста Луизы. Мало кто мог сравниться с нею в то лето в Лайме, и джентльмены уделяли ей больше внимания, нежели в Веймуте или Брайтоне, где у нее могло быть куда больше соперниц. Маргарет была счастлива. Она жила от бала до бала, заполняя дни в промежутках игрою в карты, чаепитиями в Курзале, купанием в море и прогулками по Коббу в обществе новых друзей и подруг, которых она себе здесь завела.



Луизу не заботили ни балы, ни карты, но она вскоре обнаружила луга вблизи утесов к западу от города с удивительной флорой и дикими, уединенными тропами, обрамленными плющом. Это несказанно тешило ее склонную к уединению натуру. К тому же она с детства проявляла интерес к ботанике.

Что до меня, то я нашла свое занятие в Лайме однажды утром, на прогулке по пляжу Монмут, к западу от Кобба. Мы присоединились к своим друзьям по Веймуту, Дёрхэмам, чтобы обследовать любопытный каменный уступ, прозванный Змеиным кладбищем и открывавшийся только во время отлива. Это оказалось дальше, чем мы думали, и продвигаться по каменистому берегу было трудно. Я вынуждена была все время смотреть под ноги, чтобы не наткнуться на скальные обломки. Ступив между двумя камнями, я заметила странный голыш, украшенный полосатым узором. Наклонившись, я подняла его — в первый из многих тысяч раз, кои мне предстояло сделать в своей жизни. Он имел спиралевидную форму, со складками, шедшими с равномерными интервалами вокруг сердцевины, и походил на змею, которая свернулась вокруг себя самой, так что кончик хвоста оказался в центре. Симметричный узор так радовал глаз, что я почувствовала, что должна сохранить его, хотя и понятия не имела, что это такое. Я лишь понимала, что это не могло быть простым камнем.

Я показала его Луизе и Маргарет, а потом семейству из Веймута.

— А, так это змеиный камень, — объявила миссис Дёрхэм.

Я едва не выронила находку, хотя логика говорила мне, что змея не могла быть живой. Но это не могло быть и просто камнем. Тогда я поняла, что это такое.

— Это… окаменелость, так? — Я использовала это слово с некоторым колебанием, ибо не была уверена, что семейство из Веймута окажется с ним знакомым.

Конечно, я читала об окаменелостях и видела некоторые из них, выставленные под стеклом в Британском музее, но не знала, что их так легко можно найти на пляже.

— Полагаю, что так, — сказал мистер Дёрхэм. — Такие штуковины часто здесь находят. Некоторые из местных называют их антиками.

— А где ее голова? — спросила Маргарет. — Похоже, ее отрубили.

— Возможно, отвалилась, — предположила мисс Дёрхэм. — Где вы нашли этот змеиный камень, мисс Филпот?

Я указала место, и все мы его осмотрели, но не увидели головы змеи, лежавшей поблизости. Вскоре остальные утратили интерес к антикам и пошли дальше. Я искала немного дольше, затем последовала за ними, время от времени разжимая пальцы, чтобы посмотреть на этот свой первый образчик того, что в скором времени мне предстояло называть аммонитом. Держать в руках тело какой-то твари, что бы она собой ни представляла, было странно, но это же доставляло мне и удовольствие. Сжимать в руке этот твердый предмет было так же приятно, как опираться на трость или на перила лестницы.

В конце пляжа Монмут, как раз перед мысом Семи Скал, где береговая линия сворачивает, пропадая из виду, мы нашли Змеиное кладбище. Это был гладкий известняковый уступ, в котором имелись спиральные, в виде белых линий на фоне серого камня вкрапления сотен тварей, подобных той, что я держала в руке, если не считать того, что они были огромны, каждая размером с тарелку. Нам открылось такое странное, мрачное зрелище, что все мы уставились на него в молчании.

— Это, должно быть, боа-констрикторы, как вы думаете? — сказала Маргарет. — Они огромны!

— Но боа-констрикторы в Англии не водятся, — возразила мисс Дёрхэм. — Как они сюда попали?

— Возможно, они все-таки жили здесь несколько сотен лет назад, — предположила миссис Дёрхэм.

— Или даже тысячу лет назад, а то и пять тысяч, — разошелся мистер Дёрхэм. — Может, они такие древние. Возможно, позже боа-констрикторы мигрировали в другие части света.

Мне они не казались ни змеями, ни какими-либо другими тварями, мне известными. Я прошла вперед, каждый шаг делая с осторожностью, чтобы не наступить на этих чудищ, пусть даже они явно давно были мертвы и представляли собой окаменевшие останки. Трудно было вообразить их некогда живыми. Они выглядели так, как будто были изначально воплощены в камне.

Если бы мы жили здесь, я могла бы приходить сюда и видеть все это, когда бы ни пожелала, подумала я. И находить на пляже змеиные камни поменьше, а также другие окаменелости. Это было заманчиво. Большего я и пожелать не могла.


Брат был очень доволен нашим выбором. Помимо того что Лайм не требовал многих затрат, в этом городе в свое время останавливался для поправки здоровья Уильям Питт Младший; Джон находил утешительным, что британский премьер-министр высоко ценил то место, в которое он отправлял в изгнание своих сестер. Мы перебрались в Лайм следующей весной, когда Джон приобрел для нас коттедж, стоявший высоко над пляжем, в верхней части Сильвер-стрит, которая, выше по холму, переходила в Брод-стрит. Вскоре после этого Джон и его молодая жена продали наш дом на Ред-Лайон-сквер и купили себе вновь отстроенный дом на проходящей поблизости Монтэгю-стрит, рядом с Британским музеем. Мы не ожидали, что наш выбор бесповоротно лишит нас прошлого, но так уж оно случилось. У нас оставалось только настоящее, а еще неясные перспективы на будущее. Будущее для нас начиналось в Лайме.

Коттедж Морли с его маленькими комнатами с низкими потолками и неровными полами так сильно отличался от лондонского дома, в котором мы выросли, что поначалу мы были шокированы. Он был выстроен из камня, крыт шифером и состоял из гостиной, столовой и кухни на первом этаже, двух спален наверху и мансарды для нашей служанки Бесси. Мы с Луизой делили одну спальню, предоставив другую Маргарет, потому что она сетовала на то, что мы допоздна читаем: Луиза — свои книги по ботанике, а я — труды по естественной истории. В коттедже недоставало места, чтобы поставить музыкальный инструмент нашей матери, или диван, или обеденный стол красного дерева. Нам пришлось оставить их в Лондоне и купить мебель поменьше и попроще в близлежащем Эксминстере, а еще крошечное фортепиано в Эксетере. Физически ощущаемое сжимание пространства и меблировки нашло отражение в нашем собственном сужении: от обширного семейства с несколькими слугами и множеством посетителей до семейки сестер с единственной служанкой, чтобы готовить и убирать, в городке, где проживало совсем немного обывателей, с которыми мы чувствовали желание общаться, не роняя при этом собственного достоинства.

Скоро, однако, мы привыкли к новому дому. В самом деле, спустя какое-то время наш прежний лондонский дом стал нам казаться чересчур большим. Из-за высоких потолков и огромных окон его трудно было отапливать, а его размеры намного превышали те, что в действительности требуются человеку. Коттедж Морли был «женским» домом, не превышая своим размером наши вполне скромные ожидания. Конечно, у нас там никогда не проживал мужчина, а потому нам легко было так рассуждать, но я уверена, что мужчине нашего положения в обществе было бы в нем неудобно. Так, Джон, приезжая к нам с визитом, всегда ударялся головой о балки, спотыкался о неровные порожки, пригибал голову, чтобы выглянуть в низкие окна, и пошатывался на крутых ступеньках. Только очаг в кухне был больше нашего камина в Блумсбери.

Привыкли мы и к маленькому кругу знакомств в Лайме. Это уединенное место — ближайшим сколько-нибудь значительным городком оказался Эксетер, в двадцати пяти милях к западу. В результате жители Лайма, хоть и стараются соответствовать всем модным веяниям, эксцентричны и непредсказуемы. Они могут быть весьма ограниченными, но при этом и вполне терпимыми людьми. Неудивительно, что в городе существует несколько нонконформистских сект. Конечно, главный храм Святого Михаила, как и прежде, принадлежит англиканской церкви, но существуют и другие церквушки, служащие тем, кто оспаривает традиционную доктрину: методистам, баптистам, квакерам, конгрегационалистам.

В Лайме я нашла себе нескольких новых подруг, но меня больше привлекал своеобразный дух этого городка, нежели конкретные люди, то есть до той поры, пока я не свела знакомство с Мэри Эннинг. Для местных жителей мы, сестры Филпот, поначалу казались избалованными столичными девицами, на которых следует взирать с некоторой подозрительностью, но и с долей снисхождения. Мы не были хорошо обеспечены — 150 фунтов в год не сулили нам роскошных удовольствий, — но, конечно, мы лучше сводили концы с концами, чем многие в Лайме, а наше происхождение — из адвокатской семьи — вызывало к нам определенное уважение. То, что вся наша троица обходилась без мужчин, я уверена, дарило окружающим немало веселья, но, по крайней мере, они ухмылялись у нас за спиной, а не в лицо.

Хотя коттедж Морли был ничем не примечателен, из него открывались поистине изумительные виды на залив Лайм и на гряду холмов вдоль восточного побережья, увенчанную самой высокой вершиной Голден-Кэп[1] и кончающуюся островом Портленд, который таился в море, словно крокодил, высунувший из воды лишь свою длинную плоскую голову. Я часто вставала рано и садилась с чашкой чая у окна, глядя, как поднимается солнце, заливая своими золотыми лучами верхушку холма и оправдывая его название, и этот открывающийся передо мной вид смягчал ту рану, которую я продолжала ощущать из-за переезда в такую провинциальную дыру, каким мне казался городок, столь далекий от суетливого, оживленного Лондона. Когда солнце освещало холмы, я чувствовала, что могу принять свою нынешнюю судьбу. Однако когда было пасмурно, шел дождь или просто поднимался туман, я впадала в отчаяние.

Вскоре после того, как мы поселились в коттедже Морли, мне стало казаться, что поиски окаменелостей могут скрасить мой досуг и даже сделаться моей страстью. Потому что мне хотелось придать своей жизни смысл: мне было двадцать пять лет, я вряд ли когда-либо могла выйти замуж, а потому мне требовалось личное страстное увлечение, чтобы было чем заполнить свои дни. Иногда быть леди крайне утомительно.

Мои сестры уже заняли свои позиции. Луиза на четвереньках ползала по саду на Сильвер-стрит, выпалывая гортензии, которые она считала вульгарными. Маргарет тешила себя танцами в Курзале Лайма. Порой она просила нас с Луизой сопровождать ее, но вскоре нашла себе более молодых компаньонок. Ничто так не отваживает потенциальных поклонников, как маячащие на заднем плане старые девы-сестрицы, которые отпускают сухие замечания, прикрываясь перчатками. Маргарет только что исполнилось девятнадцать, и она по-прежнему питала большие надежды, хотя все же сетовала на провинциальность и репертуара танцев, и нарядов.

Что касается меня, то мне потребовалась только находка золотистого аммонита, блестевшего на пляже между Лаймом и Чармутом, чтобы я уступила трепетному соблазну новых поисков. Я начала ходить на пляж все чаще и чаще, хотя в то время мало кто из женщин интересовался окаменелостями. Это считалось не женским делом — руки марать! Я не возражала. Не было никого на всем белом свете, кого я хотела бы впечатлить своей женственностью.

Конечно, поиски ископаемых — это не обычное удовольствие. На самом деле они, эти самые ископаемые, довольно непривлекательны, ибо являются останками живых существ. Если вы задумаетесь, то удивитесь, зачем вы держите в руках кусочек трупа. К тому же они принадлежат не этому миру, но прошлому, вообразить который нам очень трудно. Вот причина, по которой меня тянет к окаменелостям, но это также и причина того, что я предпочитаю собирать окаменевшую рыбу с ее поразительными узорами, образуемыми чешуйками и плавниками, ибо она напоминает ту самую рыбу, что мы едим каждую пятницу, и, таким образом, в какой-то мере представляется частью сегодняшнего дня.

Именно окаменелости впервые заставили меня познакомиться с Мэри Эннинг и ее семьей. Едва успев собрать пригоршню образцов, я решила, что мне нужен застекленный шкаф, в котором я могла бы их должным образом выставить. Среди сестер Филпот я всегда отвечала за порядок: именно я распределяла по вазам цветы Луизы или расставляла на полках фарфор, привезенный Маргарет из Лондона. Желание навести порядок в своей коллекции привело меня в подвальную мастерскую Ричарда Эннинга на площади Кокмойл-сквер в самой нижней части города. Площадь — слишком громкое слово для этого крошечного пространства размером примерно с гостиную в загородном доме. Обрамление Кокмойл-сквер, хотя она и находилась прямо за углом от главной площади города, где прогуливалась приличная публика, составляли ветхие дома, в которых жили и работали ремесленники. На одном из ее углов располагалась крошечная городская тюрьма, перед фасадом которой сидели осужденные узники в колодках.

Даже если бы Ричарда Эннинга не рекомендовали мне как умелого мебельщика, я все равно в скором времени пришла бы туда, хотя бы только для того, чтобы сравнить свои окаменелости с теми, что лежали на столе у дверей его мастерской, за которым стояла юная Мэри Эннинг. Это была высокая и худая девочка с крепкими руками и ногами, свидетельствовавшими о том, что она больше привыкла работать, чем играть с куколками. У нее было простоватое плоское лицо, которое делали интересным смелые карие глаза, похожие на только что вынутую из воды гальку. Когда я приблизилась, она перебирала корзину с находками, вытаскивая аммониты и бросая их в разные чаши, словно играя в какую-то игру. Даже в этом раннем возрасте она способна была различить разные типы аммонитов, сравнивая шовные линии вокруг их спиральных тел. Она оторвалась от своей сортировки, взглянув на меня с воодушевлением и любопытством.

— Желаете купить антики, мэм? У нас здесь имеются очень хорошие. Смотрите, красивая морская лилия, всего за пять шиллингов. — Она протянула мне прекрасный криноид, чьи лепестки действительно раскидывались, как у лилии.

Я не люблю лилий: их сладкий запах представляется мне слишком усыпляющим; я предпочитаю более острые запахи и всегда велю Бесси сушить мои простыни на розмариновом кусте в саду коттеджа Морли, меж тем как простыни моих сестер она развешивает над лавандой.

— Вам она нравится, мэм… мисс? — настаивала Мэри.

Я вздрогнула. Так ли уж очевидным было, что я не замужем? Конечно да. Прежде всего, со мной не было мужа, присматривающего за мной и меня ублажающего. Но в замужних женщинах я замечала и что-то еще: в них сквозила непробиваемая уверенность относительно своего будущего. Замужние женщины закованы в собственную броню, как рыцарь в доспехи, в то время как старые девы вроде меня лишены формы и зачастую непредсказуемы.

Я похлопала рукой по своей корзинке:

— Спасибо, у меня имеются собственные окаменелости. Я пришла, чтобы повидаться с твоим отцом. Он там?

Мэри кивнула в сторону ступенек, которые вели вниз к открытой двери. Пригнувшись, я вошла в тусклое, грязное помещение, загроможденное досками, с полом, покрытым стружкой и скрипучей каменной пылью. Там так сильно пахло лаком, что я едва не решила вернуться, но не смогла, потому что Ричард Эннинг уставился на меня и его острый, правильной формы нос пригвоздил меня к месту, словно дротик. Мне никогда не нравились люди с острыми носами: в их присутствии я чувствую себя скованной.

Это был подвижный мужчина среднего роста, с темными блестящими волосами и сильной челюстью. Глаза у него были иссиня-черного цвета. Меня всегда беспокоило, до чего он был красив, учитывая его резкую, задиристую природу и порой грубое обхождение. Он не передал своей красоты дочери, которая могла бы найти ей лучшее применение.

Он восседал над маленьким шкафом со стеклянными дверцами, держа в руке кисть, покрытую лаком. Я невзлюбила его с самого начала, потому что он даже не предложил мне присесть и лишь мельком глянул на мои образцы, когда я описывала, какой шкаф мне требуется.

— Гинея, — резко возвестил Ричард Эннинг.

За шкафчик для образцов это была возмутительная цена. Уж не вообразил ли он, будто может надуть меня, полагая, что я всего лишь «старая дева из Лондона»? Возможно, он счел меня богатой. Несколько мгновений, с гневом глядя в его красивое лицо, я обдумывала, не подождать ли мне брата, чтобы тот заключил с ним сделку, когда он в следующий раз наведается к нам в гости. Но ожидание могло занять несколько месяцев, и, кроме того, я не могла во всем полагаться на брата. Похоже, мне самой придется так поставить себя в Лайме, чтобы столяры не шушукались у меня за спиной.

Одного взгляда на мастерскую Ричарда Эннинга было достаточно, чтобы понять, что он нуждается в заказах. Я решила обратить это себе во благо.

— Очень жаль, что вы предлагаете такую непомерную сумму, — сказала я, заворачивая свои окаменелости в холст и убирая их в корзинку. — Я бы выгравировала ваше имя на каждом ящичке, чтобы оно бросалось в глаза, и любой, кто осматривал бы мою коллекцию, смог бы его увидеть. Теперь, однако, мне придется пойти к другому столяру.



— Вы их собираетесь выставлять? А кто их будет смотреть? — Ричард Эннинг кивнул на мою корзинку.

Его отношение к моим находкам мне не понравилось. Лучше уж я найду столяра в Эксминстере или даже, если понадобится, в Эксетере, чем поручу работу этому человеку. Я поняла, что мне с ним не сговориться.

— Всего вам доброго, сэр, — сказала я, поворачиваясь, чтобы взбежать по ступенькам.

Однако мой театральный уход не удался. Мэри стояла прямо у выхода и загораживала мне дорогу.

— Что у вас за антики? — спросила она, не сводя глаз с моей корзинки.

— Среди них явно нет ничего, что могло бы тебя заинтересовать, — пробормотала я, протискиваясь мимо нее и выходя на площадь.

Я ненавидела себя за то, что была уязвлена тоном Ричарда Эннинга. С какой стати меня должно заботить мнение простого столяра? По правде говоря, я считала свои находки весьма недурными для того, кто совсем недавно занялся поисками окаменелостей. Я нашла замечательный аммонит в полной сохранности, а также длинный ростр белемнита, заостренный кончик которого оказался на своем месте, а не был отломан, как это часто бывает. Правда, оказавшись на улице, я увидела, что окаменелости Эннингов, разложенные на столе у дверей лавки, значительно превосходят мои находки как по разнообразию, так и по красоте. Они были цельными, отполированными, их было много, и они не походили друг на друга. На столе Мэри были выставлены древние двустворчатые моллюски разных видов, камень в форме сердечка с узором и странное существо с пятью длинными извилистыми щупальцами.

Мэри не обратила внимания на мое замечание и последовала за мной наружу.

— У вас есть позвонок? — поинтересовалась она.

Я остановилась.

— Позвонок?

Я услышала шуршание бумаги у стола, клацанье камней, ударяемых друг о друга.

— Из спины крокодила, — сказала Мэри. — Обычно считают, что это зубы, но мы с папой знаем, что это позвонки. Видите?

Повернувшись, я увидела камень, который она мне протягивала. Размером он был с двухпенсовую монету, но толще, формой круглый, но с отсеченными с четырех сторон прямыми краями. Его поверхность была вогнутой, приплюснутой в центре, словно кто-то сжимал его между двумя пальцами, пока он был мягким. Я вспомнила скелет ящерицы, который видела в Британском музее.

— Ах, позвоночник, — поправила я, держа камень в руке. — Вот что ты имела в виду. Но в Англии нет крокодилов.

— Просто мы их не встречаем, — пожала плечами Мэри. — Может, перебрались куда-нибудь еще. Например, в Шотландию.

Я не смогла сдержать улыбку.

Когда я собиралась положить позвонок обратно, Мэри оглянулась, чтобы посмотреть, не вышел ли ее отец.

— Оставьте себе, — шепнула она.

— Спасибо. Как тебя зовут?

— Мэри.

— Это очень любезно с твоей стороны, Мэри Эннинг. Я буду им дорожить.

Я действительно дорожила им. Он стал первой окаменелостью, которую я поместила в свой шкафчик.

Забавно сейчас думать о той нашей первой встрече. Тогда я ни за что не догадалась бы, что со временем Мэри будет для меня значить больше, чем кто-либо еще на всем белом свете, за исключением моих сестер. Как могла двадцатипятилетняя девица из благополучной семьи помышлять о дружбе с дочкой столяра? Но даже в ту пору в ней было что-то такое, что неудержимо притягивало меня к ней. У Мэри были чудесные глаза и собственный пытливый взгляд на окружающий мир. Я хотела многому у нее научиться.


Через пару дней Мэри пришла проведать нас, выяснив, где мы живем. В Лайм-Реджисе найти кого-либо не составляет труда — в этом городке всего несколько улиц. Она появилась у черного входа, когда мы с Луизой находились в кухне, отрывая стебли от цветков бузины, которые только что собрали, чтобы добавить лепестки в ликер. Маргарет практиковалась в танцевальном шаге вокруг стола, в то же время пытаясь убедить нас добавить цветки не в ликер, а в шампанское, хотя и не предлагала своей помощи. Из-за ее лепета мы даже не заметили юной Мэри, прислонившейся к дверному косяку. Первой ее увидела Бесси, ввалившаяся в кухню с кульком сахара.

— Это еще кто? — закричала она, надувая толстые щеки.

Бесси последовала с нами из Лондона и любила жаловаться на свою тяжелую жизнь: на крутой подъем из города к коттеджу Морли, на ветер с моря, из-за которого у нее обострялись боли в груди, на невразумительный говор местных жителей, с которыми она сталкивалась на рынке, и на крабов, на которых у нее была аллергия. И хотя в Блумсбери Бесси казалась спокойной, серьезной девушкой, теперь она все чаще надувала свои щеки. За ее спиной мы, сестры Филпот, посмеивались над ее жалобами, хотя временами бывали близки и к тому, чтобы заблаговременно предупредить Бесси об отставке.

Заслышав ее, Мэри и не шелохнулась, чтобы отойти от порога.

— Что вы делаете?

— Бузинный ликер, — отозвалась я.

— Бузинное шампанское, — поправила Маргарет.

— Никогда такого не пробовала, — сказала Мэри, разглядывая кружевные цветочные головки и принюхиваясь к мускатному аромату, наполнявшему кухню.

— В июне здесь такое изобилие бузины, — сказала Маргарет. — Вам бы следовало из нее что-то готовить. Разве не этим занимаются все здешние деревенские?

Я поморщилась при этих словах своей сестры, но Мэри нисколько не обиделась. Напротив, ее глаза следили за Маргарет, которая теперь закружилась по кухне в вальсе, склоняя голову то к одному плечу, то к другому и вертя руками в такт тому, что напевала.

«Господи помилуй, — подумала я, — эта девочка готова восхищаться даже такой дурочкой, как моя сестра».

— Ты с чем пришла, Мэри? — Мой вопрос прозвучал достаточно категорично, хотя мне этого не хотелось.

Мэри Эннинг повернулась ко мне, продолжая искоса поглядывать на Маргарет.

— Папа прислал меня сказать, что он может сделать шкаф за фунт.

— В самом деле? — Я тут же отказалась от мысли о застекленном шкафе, если ему предстояло быть сделанным Ричардом Эннингом. — Скажи ему, что я подумаю о его предложении.

— Кто к нам пришел, Элизабет? — спросила Луиза, продолжая выдергивать стебельки.

— Это Мэри Эннинг, дочь столяра, делающего шкафы.

Услышав это имя, Бесси отвернулась от стола, на который ставила муку и масло для лепешек. Она поглядела на Мэри в изумлении.

— Так ты та самая девочка, в которую ударила молния?

Мэри кивнула.

Мы все повернулись к ней. Даже Маргарет перестала вальсировать. Мы слышали о девочке, в которую ударила молния, потому что об этом здесь многие говорили. В маленьких городках часто существуют свои легенды. Зачастую это рассказы о ребенке, который почти уже утонул, но чудом спасся, или упал с утеса и остался целым и невредимым, или попал под колеса экипажа и отделался одной царапиной. Такие легенды придают особый колорит месту и каким-то образом сплачивают людей. Когда я впервые увидела Мэри, мне и в голову не пришло, что она и есть та самая, чудом выжившая после удара молнии девочка.

— Ты помнишь, как это случилось? — спросила Маргарет.

Мэри пожала плечами — из-за нашего внезапного интереса ей было явно не по себе.

Луиза постаралась смягчить обстановку.

— Меня тоже зовут Мэри. Меня назвали в честь моей бабушки. Но бабушку Мэри я не любила так сильно, как бабушку Луизу. — Она сделала паузу, а потом добавила: — Не желаешь ли нам помочь?

— А что делать? — поинтересовалась Мэри, шагнув к столу.

— Сначала вымой руки, — велела я. — Луиза, посмотри на ее ногти!

Ногти у Мэри были обрамлены серой глиной, а кожа на коротких пальцах сморщилась. Именно к такому состоянию своих рук мне еще предстояло привыкнуть.

Бесси придирчиво разглядывала Мэри.

— Бесси, пока мы здесь, ты можешь прибрать в гостиной, — напомнила я ей.

— Я бы не стала пускать к себе на кухню девчонку, в которую ударила молния.

— Ты стала такой же суеверной, как местные жители, на которых ты любишь смотреть свысока.

Бесси вышла, задев шваброй за дверной косяк. Я перехватила взгляд Луизы, и мы обменялись улыбками. Затем Маргарет снова начала напевать и вальсировать вокруг стола.

— Маргарет, ради бога, займись своими танцами в другой комнате! — крикнула я. — Ступай и потанцуй с Бесси!

Маргарет рассмеялась и, сделав пируэт, выскользнула за дверь. Однако к этому времени Луиза пристроила Мэри выщипывать цветоножки из цветочных головок, следя за тем, чтобы пыльца стряхивалась в горшок, а не по всей кухне. Раз поняв, что от нее требуется, Мэри работала не покладая рук, прервавшись только тогда, когда в дверях снова появилась Маргарет в зеленом тюрбане.

— Одно перо или два? — спросила она, поднося к ленте на лбу сначала одно страусовое перо, а затем другое.

Мэри смотрела на Маргарет во все глаза. В ту пору тюрбаны до Лайма еще не добрались, хотя теперь я могу сообщить, что Маргарет удалось ввести тюрбаны в моду среди женщин Лайма и через несколько лет они стали привычным зрелищем на всей Брод-стрит. Я не уверена, что тюрбаны, равно как и другие шляпы, сочетаются с платьями с высокой талией, и думаю, что кое-кто посмеивался над ними, но разве мода не для того существует, чтобы развлекать?

— Спасибо, что помогла нам разделаться с бузиной, — сказала Луиза, когда все цветки погрузились в горячую воду с сахаром и лимоном. — Когда настоится, можешь взять себе бутылку.

Мэри Эннинг кивнула, затем повернулась ко мне:

— Можно мне посмотреть ваши антики, мисс? В прошлый раз вы мне их толком не показали.

Я колебалась, потому что немного стеснялась показывать ей свои находки. Для юной девочки она замечательно владела собой. Полагаю, это произошло из-за того, что она была привычна к любой работе с раннего возраста, и происшествие с молнией было здесь ни при чем. Я провела Мэри в столовую. Почти всякий, кто входил в эту комнату, отмечал прекрасный вид на Голден-Кэп, но Мэри даже не глянула в окно. Вместо этого она подошла прямо к буфету, в котором я, к большому неудовольствию Бесси, разложила свои находки.

— Что это за штучки? — указала она на полоски бумаги рядом с каждой окаменелостью.

— Этикетки. Там я пишу, когда и где я нашла образец, в каком слое скальных пород, а также привожу свое гипотетическое определение экспоната. Так делают в Британском музее.

— Вы там бывали? — Мэри хмурилась, разглядывая этикетки.

— Мы жили в квартале от него, да. Разве ты не помечаешь, где сделала свои находки?

— Я не умею ни читать, ни писать, — пожала плечами Мэри.

— Пойдешь в школу и научишься. Пойдешь?

— В воскресную, может быть, — снова пожала она плечами. — Там учат читать и писать.

— При храме Святого Михаила?

— Нет, мы конгрегационалисты. Наша церковь находится на Кумб-стрит. — Мэри взяла аммонит, которым я особенно гордилась, поскольку он был целым, без щербинок и трещин, с чудесными ровными выступами спирали. — Если бы вы хорошенько его почистили, то могли бы получить за него шиллинг, — сказала она.

— Но я не собираюсь его продавать. Это для моей коллекции.

Мэри странно на меня посмотрела. Тогда мне пришло в голову, что хороший образец значил для них хорошую цену. Не более того.

Мэри положила аммонит на место и взяла коричневый камень длиной с ее палец, но толще, с покрывающими его спиральными отметинами.

— Странная вещица, — заметила я. — Не уверена, что именно это такое. Может, просто камень, но кажется, это было живое существо. Я почувствовала, что должна его взять.

— Это безоаровый камень.

— Безоаровый? — нахмурилась я. — Что это такое?

— Волосяной шар, вроде тех, что находят в желудках у коз, мисс. Папа мне о них рассказывал. — Она положила камень, затем взяла двустворчатую раковину, называемую грифеей, которую местные жители считали когтем дьявола. — Эту грифею вы еще не чистили, мисс?

— Я вымыла ее.

— А лезвием не скребли?

— Каким лезвием?

— А, сойдет и перочинный нож, хотя лучше бритвой. Надо поскрести внутри, чтобы снять слой ила и все такое и придать ей хороший вид. Я могла бы вам показать.

Я фыркнула. Мысль о том, чтобы ребенок учил меня что-то делать, казалась смехотворной. И все-таки…

— Хорошо, Мэри Эннинг. Приходи завтра со своими лезвиями и покажи мне. Заплачу тебе по пенни за каждую окаменелость, что ты почистишь.

От предложения об оплате у Мэри заблестели глаза.

— Спасибо, мисс Филпот.

— Ну а теперь ступай. По пути скажи Бесси, чтобы дала тебе кусок яблочного пирога.

Когда она ушла, Луиза сказала:

— Она помнит, как ее ударило молнией. Я по глазам вижу.

— Она же тогда была чуть ли не младенцем!

— Ну и что? Такое не забывается, дорогая.


На следующий день Ричард Эннинг снизил цену и согласился сделать мне шкаф для экспонатов за пятнадцать шиллингов. Это был первый из череды многих шкафов, которые мне пришлось заказывать, хотя Эннингу суждено было сделать для меня только четыре, прежде чем он умер. Впоследствии у меня были совершенно замечательные шкафы самой лучшей отделки. Ящики в них послушно выдвигались, не застревая в пазах, а стыки не приходилось проклеивать заново после периодов засушливой погоды. Но с недостатками шкафов мистера Эннинга я мирилась, ибо считала, что ту заботу, которой не хватало произведениям его столярного мастерства, он отдал своей дочери.


В скором времени Мэри стала частым гостем в нашем доме, приводя мои экспонаты в порядок и продавая мне останки окаменелых рыб, обнаружив, что они мне очень нравятся. Иногда она сопровождала меня на пляж, когда я выходила охотиться за ископаемыми, и, хотя я ей об этом не говорила, с ней мне было гораздо спокойнее, потому что я опасалась, что прилив может начаться, когда я меньше всего об этом думаю, и отрезать меня от берега, оставив на какой-нибудь одинокой скале в море. У Мэри не было этого страха, так как она обладала природным чутьем на прилив и отлив, которому я никогда по-настоящему не научилась. Наверное, чтобы иметь такое чутье, надо вырасти совсем близко у моря, так близко, чтобы видеть его за окнами денно и нощно. Прежде чем отправиться на пляж, я изучала таблицы приливов и отливов в альманахе; Мэри же всегда знала, что именно происходит в море: прибывает вода или убывает, какая часть берега открыта в тот или иной момент времени. Самостоятельно я ходила по пляжу только при отливе, ибо знала, что у меня есть несколько безопасных часов, — хотя даже и тогда я часто теряла счет времени, что так легко сделать, пока охотишься, и, бывало, обернувшись, видела, что море неслышно подступает ко мне.

Я дорожила обществом Мэри и по другим причинам. Она научила меня многим вещам: как море формирует вдоль берега каменные уступы и в каком из них вероятнее всего можно найти окаменелости; как обнаруживать вертикальные трещины в обрывах, предостерегающие о возможности оползня; где выбираться на утесы, если прилив все-таки отсечет нас от берега.

Кроме того, она была приятна в качестве компаньонки. В некоторых смыслах Лайм был более свободным местом, чем Лондон: например, я могла сама ходить по городу, не нуждаясь в сопровождении своих сестер или Бесси. На пляже, однако, часто бывало пустынно, если не считать нескольких рыбаков, проверяющих ловушки для крабов, или путешественников, проходивших во время отлива между Чармутом и Лаймом. Пляж не считался местом, куда девушка могла отправляться на самостоятельную прогулку. Позже, когда я стала старше и когда меня меньше стало заботить, что обо мне подумают другие, я выходила на пляж и в одиночку. Но в те ранние дни я предпочитала общество спутников. Иногда мне удавалось уговорить пойти со мной Маргарет или Луизу, и порой они даже находили вполне любопытные окаменелости. Хотя Маргарет терпеть не могла пачкать руки, она выглядывала камни железного колчедана, потому что ей нравился его золотистый блеск. Луиза сетовала на безжизненность камня в сравнении с красотой растений, но иногда все же взбиралась на утесы и изучала стебли морской травы через свое увеличительное стекло.

Мы проводили много времени на участке взморья между Лаймом и Чармутом, растянувшемся на милю. К востоку от дома Эннингов, в конце Пушечного утеса, берег резко изгибается влево, так что из города пляж становится невидимым. Этот берег на протяжении нескольких сотен ярдов граничит с Церковными утесами, сформированными тем, что называется голубым лейасом — слоями известняка и глинистого сланца голубовато-серого оттенка, образующими полосатый узор. Затем пляж мягко поворачивает вправо, прежде чем выпрямиться по направлению к Чармуту. Вдоль изгиба высоко над пляжем нависает Блэк-Вен, огромный оползень, превративший утесы, располагавшиеся ближе к пляжу, в крутой слой аргиллита. И Церковные утесы, и Блэк-Вен содержат в себе множество окаменелостей, которые со временем постепенно сползают на берег. Именно там Мэри нашла многие лучшие свои образцы. И там же нам пришлось пережить много довольно тяжелых испытаний.


На второй год нашего пребывания в Лайме Маргарет наконец удачно устроилась в своей новой жизни. Она была молода, морской воздух придал ей свежий цвет лица, и, будучи здесь новенькой, она стала объектом большого внимания среди развлекающейся публики. Вскоре у нее появились любимые партнеры для виста, компаньонки для купания, а также семьи, готовые торжественно прогуливаться с ней по Коббу. Во время сезона бал в Курзале устраивали каждый вторник, и Маргарет не пропускала ни одного танца, сделавшись всеобщей любимицей благодаря своим легким ножкам. Иногда мы с Луизой сопровождали ее, но скоро она нашла себе более интересных друзей: семьи из Лондона, Бристоля или Эксетера, выезжавшие в Лайм на лето, а также нескольких избранных местных жителей. Мы с Луизой испытали облегчение, когда отпала необходимость всякий раз отправляться на бал. С той поры как годы назад мне довелось подслушать убийственное замечание касательно моей челюсти, я никогда не чувствовала себя комфортно в людных местах, предпочитая сидеть и смотреть или, еще лучше, читать у себя дома. Сто пятьдесят фунтов в год, распределяемые среди трех сестер, не давали нам возможности покупать новые книги, абонементная же библиотека Лайма состояла в основном из старых романов, но я настаивала, чтобы на Рождество или день рождения мне не дарили бы ничего, кроме книг по естественной истории. Я обходилась без новой шали, чтобы вместо этого иметь возможность купить книгу. А еще нужные книги одалживали мне мои друзья из Лондона.

Сестры не жаловались на то, что скучают по лондонской жизни. Быть в центре внимания жителей скромного городка больше устраивало Маргарет, чем незаметное существование среди тысяч и тысяч девушек в лондонском обществе. Луиза тоже казалась довольной, потому что сельский покой вполне соответствовал ее характеру. Она любила сад у коттеджа Морли с его видом на залив и старыми деревьями в нашем саду. Этот сад был намного больше того, что имелся у нас на Ред-Лайон-сквер. Там у нас, конечно, были садовники, теперь же Луиза почти всю работу с удовольствием делала сама. Климат тоже бросал ей вызов, ибо соленый ветер требовал высаживать более стойкие растения, нежели те, что процветают под мягким лондонским небом, — можжевельник и шалфей, армерию и синеголовник. Она выращивала замечательные кусты роз, более красивые, нежели те, что были у нас в Блумсбери.

Из нас троих я больше всех думала о Лондоне. Мне недоставало обращения с друзьями, обмена интересными мнениями. В Лондоне мы жили в кругу адвокатских семей, и светские мероприятия не только развлекали, но и умственно стимулировали наше развитие. Частенько сиживала я с братом и его друзьями за обедом, когда они обсуждали, каковы перспективы у Наполеона, или следует ли Питту снова становиться премьер-министром, или что надлежит делать с работорговлей? Время от времени я даже вносила свой посильный вклад в общий интеллектуальный разговор.

В Лайме, однако, я подобных бесед не слышала. Хотя у меня имелось мое увлечение ископаемыми находками, обсудить его я могла лишь с очень немногими соседями. Читая Хаттона, Кювье, Вернера, Ламарка или других натурфилософов, я не имела возможности обратиться к друзьям с вопросом, как они воспринимают радикальные идеи этих ученых. Горожан Лайма окружали весьма примечательные природные феномены, но они не выказывали к ним большого любопытства. Вместо этого они говорили о погоде и приливах, рыбной ловле и урожаях, отдыхающих и летнем сезоне. Можно было подумать, что они должны всерьез задуматься о планах Наполеона или о войне с Францией, пускай хотя бы только в силу того воздействия, которое это оказывало на небольшую судостроительную промышленность в Лайме. Но местные жители обсуждали починку волнолома, или недавно открывшуюся новую купальню, или то, достаточно ли мелкий помол муки обеспечивает городская мельница. Летних посетителей, с которыми мы знакомились в Курзале или после воскресной службы, можно было порой воодушевить на обсуждение более насущных тем, но зачастую они старались избегать серьезных разговоров и наслаждались местными новостями и сплетнями.

Меня это особенно расстраивало, поскольку окаменелости, которые я находила, были очень загадочны и вызывали у меня множество вопросов, на которые я не находила ответов. Например, аммониты, самые поразительные окаменелости, найденные мною в Лайме, — чем именно они были? Я не могла поверить, что они были древними змеями, как считали местные жители. Почему они свертывались в шары? Никогда не слышала, чтобы змеи делали нечто подобное. И где были их головы? Всякий раз, находя аммонит, я тщательно его осматривала, но ни в одном не обнаруживала и следа головы. Было очень странно, что я находила на пляже так много окаменевших аммонитов, но никогда не видела ни одного живого экземпляра этих странных существ.

Не похоже, однако, чтобы это хоть сколько-нибудь занимало других. Я надеялась, что кто-нибудь за чашкой чая в нашей гостиной обратится ко мне с таким вопросом: «Вы знаете, мисс Филпот, аммониты напоминают мне скорее улиток. Не думаете ли, что это некая разновидность улиток, которой мы не видели прежде?» Вместо этого они говорили о грязи на дороге из Чармута, или о том, что собираются надеть к следующему балу, или о бродячем цирке, который собираются посетить в Брид-порте. Если они и говорили что-то об окаменелостях, то лишь затем, чтобы остудить мой интерес.

— Как вы можете в такой мере увлекаться простыми камнями? — спросила меня однажды моя новая подруга, которую Маргарет привела с собой из Курзала.

— Это не просто камни, — попыталась объяснить я. — Это животные, которые окаменели оттого, что жили очень давно.

— Какой ужас! — вскрикнула она и повернулась, чтобы послушать игру Маргарет.

Посетители часто обращались к Маргарет, когда находили Луизу слишком молчаливой, а меня — чересчур разговорчивой. Маргарет всегда умела их развлечь.

Мой энтузиазм и любопытство разделяла одна только Мэри Эннинг, но она была слишком юна, чтобы пускаться в такие ученые разговоры. В те годы я иногда чувствовала, что жду, чтобы она наконец выросла и у меня бы появилась возможность всерьез обсуждать волновавшие меня темы с близким мне по духу человеком. И надежды мои оправдались.


Сначала я думала, что могла бы поговорить о своих находках с сэром Генри Хоустом Хенли, хозяином Колуэй-Мэнора и членом парламента от Лайм-Реджис. Он жил в старом особняке, стоявшем в конце тенистой аллеи на окраине Лайма, примерно в миле от нашего коттеджа. У лорда Хенли была большая семья; кроме его жены и детей у него были близкие родственники в Чарде, в нескольких милях от моря, и в Колуэй-Мэнор часто устраивались званые вечера. Нас тоже время от времени приглашали — на обед, на рождественский бал, на открытие сезона охоты, когда сэр Генри торжественно распоряжался раздачей портвейна егерям и загонщикам.

Семья Хенли была самой аристократической семьей в Лайме, и лорда Хенли не смущала грязь на его охотничьих сапогах. У него имелась своя коллекция окаменелостей, и когда он узнал о моих пристрастиях, то усадил меня за обедом рядом с собой, чтобы мы могли вдоволь наговориться. Через несколько минут я выяснила, что лорд Хенли не является знатоком в нашем деле. Окаменелости для него были всего-навсего предметом коллекционирования, благодаря чему он мог считать себя человеком достаточно широких взглядов. Он принадлежал к тому типу мужчин, для которых ум является скорее помехой, так как они полагаются на свою сноровку и отменное здоровье. Я попыталась разговорить его, спросив, что, по его мнению, представляют собой аммониты. Лорд Хенли хмыкнул и пригубил бокал с вином.

— Разве никто не сказал вам, мисс Филпот, что это черви! — Он поставил бокал на стол, кивнув слуге, чтобы тот снова его наполнил.

— Почему в таком случае они всегда свернуты в кольца? — спросила я, обдумав его ответ. — Я никогда не видела, чтобы живой червь принимал такую форму. Или змея… Ведь некоторые полагают, что это змеи.

Лорд Хенли беспокойно подвигал ногами:

— Полагаю, вы не много видели людей, лежащих на спине со скрещенными на груди руками, так ведь, мисс Филпот? Однако хороним мы их именно так. Черви свертываются в клубок, когда умирают.

Я едва не фыркнула, потому что мне предстало зрелище сонма червей, собравшихся вокруг одного из своих покойных собратьев, чтобы свернуть его в клубок перед тем, как предать земле. Идея была явно смехотворная, и все же лорд Хенли не сомневался в своей правоте. Однако выяснять его взгляды на похоронные обряды низших существ я не стала, потому что Маргарет, сидевшая за столом чуть дальше от меня, качала мне головой, а мужчина напротив вскинул брови из-за нашего, как ему казалось, странного разговора.

Теперь я знаю, что аммониты были морскими тварями, довольно близкими к современным наутилусам, с раковинами и щупальцами, как у головоногих моллюсков. Жаль, что я не могла сказать об этом лорду Хенли на том обеде, когда он с такой уверенностью говорил о свернувшихся червях. Но в то время я не обладала ни достаточными научными познаниями, ни уверенностью в себе.

Позже, показывая мне свою коллекцию, лорд Хенли выставил себя еще более невежественным, не будучи способным отличить один аммонит от другого. Когда я указала, что один из них был отмечен прямыми шовными линиями, пересекающими спираль, в то время как на другом у каждой линии имелись две шишечки, нарушающие спиральную форму, он похлопал меня по руке.

— Какая же вы умненькая! — сказал он, покачивая головой.

Тогда я почувствовала, что мы с ним никогда не будем вместе ломать голову над загадками древней природы. У меня были и терпение, и зоркость к деталям, необходимые для изучения своих находок, а лорд Хенли обходился без лишних, по его мнению, знаний и не желал, чтобы ему об этом напоминали.

Джеймс Фут был другом семьи лорда Хенли, и наши пути должны были пересечься на рождественском балу, когда в особняке собралась добрая половина населения Западного Дорсетшира. Но мы с Луизой впервые услышали о нем за завтраком после одного из летних балов в Курзале.

— Я ничего не могу есть, — объявила Маргарет, усаживаясь за стол и взмахом руки отставляя тарелку с копченой семгой. — Я слишком взволнована! Кажется, я влюбилась.

Луиза вскинула глаза на сестру, а я просто улыбнулась в чашку чая. После балов Маргарет часто делала совершенно невероятные заявления, и мы хотя и смеялись над ними, но не останавливали ее.

— Как на сей раз его зовут? — спросила я.

— Джеймс Фут.

— В самом деле? А сколько в нем футов?

Маргарет состроила мне гримасу и взяла с решетки ломтик поджаренного хлеба.

— Он джентльмен, — возвестила она. — Он друг лорда Хенли, у него ферма возле Биминстера, и он прекрасно танцует. Он уже попросил меня о первом туре на балу во вторник!

Я смотрела, как она грызет свою корочку хлеба. Хотя подобные признания мне достаточно часто приходилось слышать и раньше, что-то в самой Маргарет изменилось. Она казалась более замкнутой. Подбородок у нее был опущен, как будто она удерживала лишние эмоции и погружалась в себя, чтобы прислушиваться к новым чувствам, в которых пыталась разобраться. И хотя ее руки по-прежнему не знали покоя, их движения были более предсказуемыми.

«Она готова к тому, что он сделает ей предложение», — подумала я. Уставившись в скатерть — бледно-желтую ткань, расшитую по краям нашей покойной матерью, а теперь усыпанную крошками, — я вознесла короткую молитву, прося у Бога помощи в начинаниях моей сестры. Подняв глаза, я встретилась со взглядом Луизы. Вероятно, в моих глазах грусть соперничала с надеждой. Я и прежде посылала Богу много молитв, которые оставались без ответа, и порой задумывалась, слышал ли Он то, о чем я Его прошу, или пропускал мои просьбы мимо Своих ушей?

Маргарет продолжала еженедельно вальсировать с Джеймсом Футом, и мы продолжали выслушивать ее восторженные замечания о нем за завтраком, обедом, чаем и ужином, на прогулках и даже по вечерам, когда пытались читать. Наконец нам с Луизой пришло в голову проводить Маргарет на очередной бал, чтобы иметь возможность увидеть его самолично.

Я нашла его весьма симпатичным с виду, более даже, чем ожидала, — хотя почему бы нашему графству не производить на свет привлекательных мужчин, ничем не уступающих жителям Лондона? Он был высок и строен, и все в нем было аккуратно и элегантно, начиная с недавно стриженных волнистых волос и кончая бледными, тонкими руками. На нем был прекрасный шоколадно-коричневый фрак — того же цвета, что и его глаза. Фрак этот выглядел просто великолепно на фоне бледно-зеленого платья Маргарет, что, должно быть, и было причиной, по которой она теперь его постоянно носила. Она настояла на том, чтобы я обшила ее платье темно-зеленой лентой у талии, а также помогла свернуть ей тюрбан с перьями соответствующей окраски. Что говорить, со времени появления Джеймса Фута в Лайме она стала даже еще больше носиться со своими туалетами, покупая новые перчатки, отбеливая свои бальные туфли, чтобы удалить потертости на подошвах, отправляя письма нашей невестке с просьбами прислать ей что-нибудь новенькое и модное из Лондона. Мы с Луизой не особенно беспокоились о своей одежде, выбирая ткани на платья с приглушенными тонами (Луиза — темно-синие и зеленые, а я — лиловые или серые), но мы были счастливы, когда могли позволить Маргарет побаловать себя тканями пастельных тонов и с цветочными узорами. И если денег хватало только на одно новое платье, мы настаивали на том, чтобы оно досталось ей. Теперь, глядя на свою сестру, я радовалась, потому что она выглядела просто прелестно, танцуя с Джеймсом Футом в своем зеленом бальном платье и с перьями в волосах. Наблюдая за ними, я была очень довольна.

Луиза не вполне разделяла мои чувства. В Курзале она не сказала мне ни слова, но позже, когда мы оказались дома и уже готовились ко сну, оставив Маргарет танцевать и положившись на заверение наших друзей, что они проводят ее домой, Луиза, повернувшись ко мне, объявила:

— Он слишком много заботится о своем внешнем виде.

Я надвинула ночной чепчик на лоб и забралась в постель.

— Маргарет тоже заботится о своей внешности. Кажется, это нормально. Или ты так не считаешь?

Хотя было слишком поздно, чтобы читать, я не задувала свечу, но смотрела, как трепещут паутинки на потолке в горячем дуновении, поднимающемся над пламенем.

— Дело не в том, как он одевается, хотя это и отражает его наклонности, — сказала Луиза. — Мне кажется, что он слишком правильный.

— Но и мы такие же, — возразила я.

Луиза задула свечу.

Я понимала, что она имеет в виду. Я почувствовала это, как только Джеймс Фут был мне представлен. Он был обходительным, открытым и светским молодым человеком. Я поймала себя на том, что стараюсь отвечать на его расспросы как можно вежливее. Когда мы разговаривали, его глаза скользнули по вырезу моего далеко не нового фиолетового платья и я почувствовала, как некое подобие осуждения, возникнув в его голове, было на время отложено, но не забыто. В свое время он извлечет это мимолетное впечатление из своей памяти и займется его обдумыванием. Я вполне могла себе представить, как он, выбрав подходящий момент, говорит своей сестре:

— Элизабет Филпот совсем не следит за модой. Ты обратила внимание, как она одевается?

Ради блага Маргарет я пыталась и выглядеть, и вести себя надлежащим образом, когда однажды Джеймс Фут навестил нас в коттедже Морли. Сам Джеймс Фут тоже был очень любезен. Он попросил Луизу показать ему сад и, обнаружив, что у нее нет гортензий, обещал прислать ей черенки. Она не стала говорить ему, что терпеть не может гортензий. Он не упустил случая осмотреть мою коллекцию и проявил гораздо большую осведомленность об окаменелостях, нежели Генри Хоуст Хенли. Предложив мне съездить в Айп, находившийся дальше по побережью, неподалеку от Бридпорта, чтобы поискать там офиуры или хрупкие морские звезды, он добавил, что рад будет увидеть меня на своей ферме. Я, со своей стороны, не расспрашивала о его находках так подробно, как мне того хотелось, но, напротив, позволила ему самому вести разговор, и в тот раз все было очень мило.

После его ухода Маргарет пребывала в таком оцепенении, что мы повели ее купаться в море, надеясь, что шок от холодной воды приведет ее в чувство. Пока она плескалась, мы с Луизой стояли на берегу. Передвижную купальню мы подтащили к самому берегу, и Маргарет плавала в свое удовольствие. Раз или два мы мельком видели то взмах ее руки, то слышали плеск воды.

Мои глаза обшаривали гальку, хотя я не ожидала найти какие-либо окаменелости среди кусков песчаника.

— Полагаю, его визит прошел вполне успешно, — высказалась я, понимая, со сколь малым воодушевлением это прозвучало.

— Он на ней не женится, — сказала Луиза.

— Почему же? Она ничем не хуже любой другой молодой девицы.

— У нее нет приданого. Маргарет принесла бы в их дом мало денег. Возможно, это для него не имеет значения, но без приданого брак вряд ли будет удачным. К тому же у нее есть сестры.

— Но мы сегодня хорошо справились, разве нет? Говорили с ним о тех вещах, что были для него интересны, были покладисты, но не слишком умны. И он очень долго пробыл с тобой в саду!

— Однако мы с ним не флиртовали.

— Конечно нет — это, благодарение Богу, мы можем предоставить Маргарет!

Я понимала, что она имеет в виду. Сестрам полагается затевать с поклонником своей сестры искрометные разговоры, подпуская немного интимности. Какое бы поведение с Джеймсом Футом от меня ни ожидалось, я проявила себя скорее неловкой и скованной, нежели радушной родственницей. Скорее всего, он будет избегать общения со мной, что меня, честно говоря, не особо тревожило, потому что это так утомительно — осторожничать и следить за собой, чтобы доставить удовольствие незнакомому джентльмену. Проведя чуть более года в Лайме, я стала ценить ту свободу, которой могла располагать там старая дева без каких-либо родственников-мужчин поблизости. Это уже казалось мне более нормальным, чем двадцать пять лет полной условностей жизни в Лондоне.

Маргарет, конечно, чувствовала по-другому. Я наблюдала за ней, когда она на мгновение показалась из-за кабинки плывущей на спине, а руки ее пошевеливались по сторонам, словно водоросли. Она, должно быть, смотрела в розовеющее послеполуденное небо и думала о Джеймсе Футе. Я вздрогнула от тревоги за нее.

Возможно, ради Маргарет мне удалось бы обуздать свое поведение и приучить себя проводить свой досуг с Джеймсом Футом. Несколькими неделями позже, однако, у меня случилась с ним знаменательная встреча на пляже, которая перечеркнула все мои усилия быть всего-навсего благовоспитанной и кроткой сестрой.

Ричард Эннинг только что сделал для своей дочери особый горный молоток, похожий на ледоруб. Мэри очень хотелось показать мне, как с его помощью можно крошить камни, чтобы извлекать оттуда кристаллизованные аммониты, а иногда рыбные чешуйки. Я не говорила ей, что никогда прежде не держала в руке молотка, но она, должно быть, поняла это, когда увидела мои неудачные попытки взмахнуть им. Она не делала никаких комментариев, просто поправляла меня, пока у меня не стало получаться лучше, — удивительно терпеливая маленькая учительница.

Хотя выдался ясный сентябрьский день, холодный бриз напоминал мне, что осень уже не за горами. Я стояла на коленях, нанося резкие удары вдоль края плоского камня. Мэри склонялась надо мной, наблюдая и подсказывая, как добиться лучших результатов.

— Так, мисс Элизабет. Не слишком сильно, иначе он расколется неправильно. Теперь отбейте этот кусочек с краю, чтобы можно было его прислонить и держать ровно. Ой! Вы поранились, мэм?

Молоток соскользнул и ударил по кончику моего указательного пальца. Я сунула его в рот, чтобы пососать и унять жалящую боль.

В это мгновение я услышала, как хрустит галька у меня за спиной, и совершила ошибку — обернулась на этот звук, по-прежнему держа палец во рту. Джеймс Фут стоял неподалеку от меня, глядя на меня сверху вниз с необычайно вежливым выражением лица. Я выдернула палец изо рта и вспыхнула от стыда.

Джеймс Фут протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Пока я с трудом вставала на ноги, Мэри попятилась.

— Я просто разбивала этот камень, чтобы посмотреть, нет ли в нем аммонитов, — объяснила я.

Однако взгляд Джеймса Фута был устремлен не на камень. Он неотрывно смотрел на мои перчатки. Чтобы защитить руки от холода и иссушающей глины, я часто носила перчатки, как в любом случае полагается даме на открытом воздухе, какой бы ни была погода. Во время первых вылазок за окаменелостями я привела в негодность несколько пар, запятнав их глиной голубого лейаса и морской водой. Теперь у меня была пара, отложенная для работы на пляже, лайковые перчатки цвета слоновой кости, замаранные и задубевшие от воды, с отрезанными пальцами, чтобы легче было работать. Выглядели они странно и довольно некрасиво, но были весьма полезны. У меня была при себе и более респектабельная пара перчаток, которую я могла натянуть при случае, но Джеймс Фут не дал мне на это времени.

Сам он был прекрасно одет в двубортный темно-красный фрак с отполированными серебряными пуговицами и коричневым бархатным воротником. Его собственные перчатки были соответственного коричневого цвета. А сапоги для верховой езды сияли так, словно грязь не смела к ним приближаться.

В это мгновение я призналась себе, что мне не нравится этот Джеймс Фут с его чистыми сапогами, с его воротником и подобранными в тон фрака перчатками, с его осуждающим вежливым взглядом. Казалось, он, как и все, полагал, что не женское это дело — руки марать! Я никогда не стала бы доверять человеку, который столько внимания уделяет своей одежде. Мне он не нравился, и, подозреваю, я тоже не нравилась ему, хотя он был чересчур уж вежлив, чтобы это показать.

Я стиснула руки у себя за спиной, чтобы ему не приходилось и дальше пялиться на мои, оскорбительные для его взора, перчатки.

— Где же ваш конь, сэр? — Я не могла придумать ничего лучше этого вопроса.

— В Чармуте. Грум доставит его в Колуэй-Мэнор. Я решил пройти последний отрезок пути по пляжу, ведь здесь так чудесно дышится.

Из-за спины Джеймса Фута мне махала рукой Мэри. Перехватив мой взгляд, она энергично потерла свою щеку. Я нахмурилась, не понимая, что она имела в виду.

— Что вы сегодня нашли? — спросил Джеймс Фут.

Я замялась. Показывать ему, что у меня есть, означало бы снова представить ему на обозрение мои руки.

— Мэри, принеси корзинку и покажи мистеру Футу, что мы нашли. Мэри очень много всего знает об окаменелостях, — добавила я, когда та поднесла корзину к Джеймсу Футу и вытащила камень в форме сердечка со впечатанным в него изящным узором из пяти лепестков.

— Это морской еж, сэр, — сказала Мэри. — А вот коготь дьявола. — Она протянула перед собой двустворчатую ракушку в форме когтя. — Но лучше всех — вот этот белемнит, самый большой из всех, что я когда-либо видела. — Мэри подняла прекрасно сохранившийся белемнит длиной по меньшей мере в четыре дюйма и шириной в дюйм, с кончиком идеально конической формы.

Джеймс Фут посмотрел на него и густо покраснел. Я не могла понять почему, пока Мэри не захихикала.

— Прямо как у моего брата…

— Достаточно, Мэри. — Мне удалось вовремя ее перебить. — Убери его, пожалуйста — Я тоже покраснела. Мне хотелось что-нибудь сказать, но извинения только бы все ухудшили. Уверена, что Джеймс Фут решил, что я нарочно все подстроила, чтобы поставить его в неловкое положение. — Вы будете сегодня на танцах в Курзале? — спросила я.

— Думаю, да, если только у лорда Хенли не будет для меня других планов.

Обычно Джеймс Фут очень определенно говорил о том, что намерен и чего не намерен делать, но теперь у меня было такое чувство, что он оставляет себе немного пространства для отступления. Я догадывалась о причине, но, чтобы удостовериться полностью, сказала:

— Я передам Маргарет, чтобы она вас там поискала.

— Я приду, если смогу. Передайте, пожалуйста, мое глубочайшее почтение вашим сестрам. — Он поклонился и зашагал вниз по направлению к Лайму.

Глядя, как он огибает лужицу среди камней, я негромко сказала:

— Он никогда на ней не женится.

— Мэм? — У Мэри Эннинг был озадаченный вид.

И теперь она называла меня мэм. Старая дева или нет, но я, очевидно, переросла обращение «мисс». Девиц обычно называют «мисс», когда у них еще есть шанс выйти замуж.

— Ничего, Мэри. — Я повернулась к ней. — Что ты хотела сказать мне, когда приплясывала и терла лицо, словно тебя ужалили?

— Вы испачкали щеку, мисс Элизабет, вот и все. Я подумала, что вам бы лучше стереть эту грязь, чтобы тот джентльмен так на вас не глазел.

Я ощупала щеку.

— Боже, еще и это? — Достав платок, я поплевала на него, а потом стала смеяться.

В тот день Джеймс Фут в Курзале не появился. Маргарет была разочарована, но не встревожилась вплоть до следующего дня, когда он прислал сообщение, не доставив его лично, что его вызвали в Суффолк по каким-то семейным делам и что он будет отсутствовать несколько недель.

— Какие еще семейные дела? — набросилась Маргарет на несчастную посыльную — одну из многочисленных кузин лорда Хенли. — Он ничего не говорил мне о родственниках в Суффолке!

Она тосковала и изыскивала причины, чтобы навещать родственников Хенли, которые ничем не могли ей помочь. Я сомневалась, что Джеймс Фут рассказал им, почему он порвал с Маргарет, — или, по крайней мере, надеялась, что он не особо распространялся о моем белемните. Он был в достаточной мере джентльменом, чтобы не упоминать о таких вещах. Но должно быть, для домочадцев лорда Хенли было вполне понятно, что мы для него не были подходящей семьей, из которой он мог бы взять себе жену.

Маргарет продолжала посещать балы и карточные вечера, но утратила весь свой блеск, и когда я ходила туда вместе с ней, то чувствовала, что она успела упасть с верхней ступеньки социальной лестницы, на которую взбиралась. Пренебрежение со стороны джентльмена, оправданно оно или нет, наносит молодой даме моральный ущерб. Маргарет уже не приглашали на каждый танец, а комплименты по поводу ее платья, прически и цвета лица стали менее частыми. Ко времени окончания сезона она выглядела усталой и сильно потускневшей. Пытаясь ее развеселить, мы с Луизой на несколько недель возили ее в Лондон, но Маргарет сама понимала: что-то в ее жизни переменилось. Она упустила свою возможность выйти замуж и не знала, почему это с ней приключилось.

Я никогда не рассказывала ей о своей встрече с Джеймсом Футом на пляже. Возможно, Маргарет обрела бы некоторое облегчение, узнав, что в решение Джеймса Фута прекратить ухаживания за ней внесла свой вклад моя эксцентричность. Но при этом она бы почувствовала, что даже если бы я бросила свои окаменелости и купила себе новые перчатки, этого было бы недостаточно. Мужчина выбирает жену, подвергая ее семью сложным измерениям; требуется нечто большее, чем наличие странных сестер, чтобы отказаться от этих сложных умозаключений. Джеймс Фут решил, что у семейства Филпот нет ни денег на приданое, ни общественного положения. Мои запятнанные перчатки и наводящая на определенные мысли форма найденной тогда на пляже окаменелости только подтвердили то, что и так уже было решено.

Я переживала за Маргарет, но не сожалела о том, что Джеймс Фут от нас отступился. У меня было подозрение, что он всегда смотрел бы на меня так, словно у меня были испачканы перчатки. А если он столь строго судил меня, то как бы он впоследствии судил мою сестру? Не высосал ли бы он из нее все жизненные соки? Я не перенесла бы, если бы моя сестра вышла замуж за такого человека.

Годы спустя я наткнулась на Джеймса Фута в Колуэй-Мэноре. У Маргарет всегда разыгрывалась головная боль, когда нас приглашали названые вечера, и из верности ей мы с Луизой без нее никуда не ходили. Но однажды, когда ради Мэри Эннинг мне надо было обсудить с лордом Хенли кое-какое дело касательно окаменелостей, я, уже уходя, столкнулась с Джеймсом Футом и его женой. Она была маленькой и бледной и дрожала как осиновый листок. Тогда я поняла, что Маргарет, вполне возможно, была спасена именно от такой незавидной судьбы.

Лето с Джеймсом Футом было взлетом чувственной жизни Маргарет. В следующем сезоне с ней обращались как с вышедшим из моды платьем, слегка пахнувшим нафталином. Нас удивило, что подобное происшествие могло случиться в Лайме с такой же легкостью, что и в Лондоне, однако мы мало что могли сделать, чтобы это изменить. Маргарет сохраняла своих старых друзей и поклонников, заводила новых из числа летних посетителей, но без толку. Она больше не возвращалась домой по ночам с искрящимися глазами, не танцевала в кухне. Со временем ее тюрбаны стали казаться не столь смелыми, как прежде. Она не сумела найти себе мужа и принялась жить жизнью старой девы рядом со своими сестрами, с Луизой и мною.

Нам не приходило в голову ее жалеть. Бывают судьбы и хуже.

3

…И найди то, не знаю что

Не помню, чтобы были такие дни, когда я не выходила бы на взморье. Мама, бывало, говорила, что, когда я родилась, окно было открыто и первым, что я увидела, когда меня подняли с кроватки, оказалось море. Наш дом на Кокмойл-сквер своей черной лестницей выходил на взморье, рядом с Пушечным утесом, так что как только я научилась ходить, то стала играть на прибрежных скалах вместе с моим братом Джо, который был старше меня всего на несколько лет, но присматривал за мной, чтобы я случайно не утонула. Там бывало много других посетителей, которые, в зависимости от времени года, прогуливались к Коббу, смотрели на корабли или выезжали в море на передвижных купальнях, напоминавших мне ватерклозеты на колесах. Некоторые отправлялись купаться даже в ноябре. Мы с Джо смеялись над этими горе-купальщиками, потому что они выходили мокрыми, замерзшими и жалкими, как окунутые в воду коты, но притворялись, что им это нравится.

У меня на протяжении многих лет происходила своеобразная борьба с морем. Даже мне, для которой час начала прилива или отлива так же естественны, как биение собственного сердца, случалось увлечься поисками антиков и оказаться отрезанной подбирающимся морем, и тогда приходилось добираться до берега вброд или лезть по утесам, чтобы попасть домой. Однако я никогда не купалась намеренно, в отличие от лондонских дам, приезжающих в Лайм, чтобы поправить здоровье. Я всегда предпочитала твердую почву, а не воду. Я благодарна морю за то, что оно дает мне для пропитания рыбу, а также вымывает окаменелости из утесов или в шторм выбрасывает их на берег с морского дна. Без волн, плещущих в высокие утесы, останки допотопных тварей навсегда остались бы укрытыми толщей песка или известняка, я не смогла бы их найти и у нас не было бы денег на еду и жилье.

Сколько себя помню, я всегда искала антики. Папа брал меня с собой и показывал, где искать, говорил, как они называются, — позвонки, когти дьявола, змеи святой Хильды, безоары, чертовы пальцы, морские лилии. Довольно скоро я научилась охотиться за ними сама. Даже когда отправляешься на охоту с кем-то другим, то не все время идешь с ним рядом. Невозможно смотреть на мир чужими глазами, надо пользоваться собственными, смотреть по-своему. Двое могут смотреть на одни и те же камни и видеть совершенно разное. Одному покажется, что перед ним просто кусок сланца, а другому — морской еж. Когда я ребенком ходила с папой, он находил позвонки в тех местах, которые я уже обследовала. «Смотри, — говорил он тогда и поднимал какую-нибудь окаменелость, лежавшую прямо у моих ног. Потом смеялся и восклицал: — Надо смотреть внимательнее, девочка!» Меня это не беспокоило, потому что он был моим отцом и, само собой, должен был находить больше окаменелостей, чем я, и учить меня, что делать. Превосходить его в умении я не собиралась.

Для меня искать антики — все равно что отправляться на поиски неизведанного, непонятного, ведь никогда не знаешь заранее, что именно найдешь: дело не в том, насколько внимательно ты смотришь, а в том, что смотреть надо не так, как все, по-особому. Обычно я хожу туда-сюда вдоль берега, как по лужайке, заросшей клевером, позволяя глазам бездумно скользить над камнями, и тогда выскакивают прямые линии белемнита, или полосатые метки и изгиб аммонита, или прожилка кости на гладком песчанике. Узор находки четко обозначен и улавливается зрением почти автоматически, меж тем как все остальное остается в беспорядке.

Все охотятся по-разному. Мисс Элизабет изучает поверхность утеса, уступы и камни так усердно, что боишься, как бы у нее не заболела голова. Она тоже кое-что находит, но для этого ей требуется гораздо больше усилий, чем мне. У нее нет такого зрения, как у меня.

У моего брата Джо, когда он охотился, опять-таки был иной подход, а мой способ он терпеть не мог. Он на три года старше меня, но когда мы были маленькими, можно было подумать, что он старше меня на много-много лет. Он походил на медлительного, серьезного и осторожного карлика, который просто ростом не вышел. Наша работа состояла в том, чтобы находить антики и приносить их папе, хотя иногда мы занимались и их очисткой, если отец был слишком занят в столярке. Джо не любил выходить в ветреную погоду. Однако антики он находил. Он был хорош в этом деле, пусть даже и не хотел им заниматься всерьез. У него была удивительная зоркость. Его способ состоял в том, чтобы выбрать участок берега, мысленно разбить его на квадраты и медленно обходить каждый квадрат скалы и утеса. Он находил больше, чем я, но я чаще находила необычные окаменелости, крокодильи ребра и зубы, безоаровые камни и морских ежей, то, чего не ожидаешь найти.

Папа охотился с помощью длинного шеста, которым тыкал среди камней, чтобы ему не приходилось нагибаться. Он научился этому у мистера Крукшенкса, своего друга, который первым просветил отца насчет антиков. Он бросился с Пушечного утеса позади нашего дома, когда мне было всего три года. Папа сказал, что у него было слишком много долгов и даже антики не могли поправить его положение. Не скажу, чтобы папа чему-то научился на ошибке мистера Крукшенкса. Папа всегда мечтал найти скелет допотопного чудища, который позволил бы расплатиться со всеми нашими долгами. Многие годы мы находили зубы, и позвонки, и то, что мы полагали ребрами, а также забавные маленькие костяные ромбики, похожие на зерна пшеницы, и другие кости того животного, о котором мы не могли думать иначе, как об огромном звере вроде африканского крокодила. Однажды, когда я чистила для мисс Элизабет антики, она показала мне рисунок такого крокодила. У нее была книга со множеством рисунков всех древних животных и их скелетов, которую написал один француз по фамилии Кювье.

Папа охотился реже, чем мы, потому что ему надо было заниматься изготовлением шкафчиков, однако он тоже выходил на берег, как только предоставлялась такая возможность. Антики ему нравились больше, чем шкафы, и это огорчало маму, потому что заработок от продажи окаменелостей был непредсказуемым, а поиски уводили его далеко от Кокмойл-сквер и от семьи. Наверное, она подозревала, что он предпочитает пребывание в одиночестве на берегу, чем в доме, полном орущих детей. Мама никогда не выходила на пляж, разве только чтобы строго отчитать папу, если он отправлялся туда в воскресенье и пропускал воскресную службу. Но это его не останавливало, хотя он и согласился не брать с собой на берег по воскресеньям меня и Джо.

Кроме нас в окрестностях был всего один торговец антиками: престарелый трактирщик Уильям Локк, который работал в «Куинз-армз» в Чармуте, где кучера дилижансов, курсировавших между Лондоном и Эксетером, меняли лошадей. Уильям Локк обнаружил, что может продавать окаменелости пассажирам, пока они разминают ноги и озираются по сторонам. Поскольку окаменелости считались антиквариатом, или антиками, в округе его прозвали Адмиралом Антиком. Хотя он находил и продавал антики многие годы — дольше даже, чем папа, — при нем никогда не было молотка: он поднимал то, что лежало прямо под рукой, или же выкапывал окаменелости небольшой лопатой, которую носил с собой. Он был грязным старикашкой, бросавшим на меня странные взгляды. Я его сторонилась.

Время от времени мы видели Адмирала Антика на пляже, но, помимо нас, на берегу не было других охотников за антиками, пока в Лайм не приехала мисс Элизабет. По большей части я отправлялась на поиски с Джо или с отцом. Но иногда выходила на пляж и с Фанни Миллер. Она была моей ровесницей и жила чуть выше по реке, протекающей через Лайм, за ткацкой фабрикой, в районе, который мы называли Джерико. Отец ее был дровосеком, у которого папа покупал древесину, мать работала на фабрике, и Миллеры, как и мы, были прихожанами конгрегационалистской церкви на Кумб-стрит. В Лайме было полно нонконформистов, хотя там имелась и обычная церковь Святого Михаила, священник которой не оставлял попыток переманить нас обратно. Но мы, Эннинги, туда не ходили — гордились тем, что мыслим иначе, чем приверженцы традиционной англиканской церкви, пусть даже я не могла определенно сказать, в чем состоят различия.

Фанни была хорошенькой — маленькой, хрупкой, белокурой, — и я завидовала ее голубым глазам. Мы часто потихоньку играли с ней во время воскресных служб, когда становилось скучно, и, бывало, бегали вверх и вниз по реке, гоняясь за корабликами, которые делали из дощечек и листьев, или собирали водяной кресс. Хотя Фанни всегда предпочитала реку, иногда она бродила со мной по пляжу между Лаймом и Чармутом, но никогда не заходила дальше Блэк-Вена — ей качалось, что этот утес выглядит зловеще и с него ей на голову могут посыпаться камни. Мы строили замки из песка или искали в скальных пластах крошечных моллюсков, которых у нас называли лягушатами. В то же время я не упускала из виду и антики, так что для меня это никогда не было просто игрой.

Фанни любила красивые вещицы: куски матового кварца, полосатые камушки с вкраплениями пирита. Она называла их своими драгоценностями. И с удовольствием находила эти сокровища, но никогда не прикасалась к древним аммикам и белликам, хотя и знала, что они мне нужны. Она их боялась. «Мне они не нравятся», — говорила она с содроганием, причем никогда не объясняла толком почему; разве что, если я на нее нажимала, лепетала что-нибудь вроде: «Они противные» или «Мама говорит, что их разбросали злые волшебники». По ее словам, морской еж — это хлеб волшебников, и если положить его на полку, то молоко скиснет. А я рассказала ей, как учил меня папа: мол, аммики — это змеи, лишившиеся голов, беллики — молнии, которые сбрасывает на землю Бог, ну а грифеи — когти самого дьявола. Это испугало ее еще больше. Я-то понимала, что это всего лишь досужие россказни. Если бы дьявол потерял столько когтей, то у него должно было быть множество рук и ног. Ну а если бы из молнии могло получиться столько белликов, то ей пришлось бы длиться целый день. Но Фанни не могла представить себе такого, и ее никак не оставлял страх. Мне очень часто приходилось встречать таких же людей — боящихся того, чего они не понимают.

Но я любила Фанни, потому что в те времена она была единственной настоящей моей подругой. Нашу семью в Лайме не очень-то жаловали: интерес отца к окаменелостям представлялся людям странным. Даже маме, хотя она всегда защищала его, если слышала всякие толки о нем на городском рынке или возле церкви.

Но с Фанни мы расстались. Она так и не стала моей подругой, как бы много красивых камней ни приносила я ей со взморья. Дело было не только в том, что Миллеры с подозрительностью относились к окаменелостям, — с той же подозрительностью они относились и ко мне, особенно после того, как я стала помогать сестрам Филпот, над которыми подтрунивали все в городе: мол, настолько уж капризны эти лондонские дамочки, что не в состоянии выйти замуж даже в Лайме. Фанни ни за что не пошла бы со мной, если бы я отправилась на взморье с мисс Элизабет. Она все больше и больше злила меня, отпуская замечания насчет костлявого лица мисс Элизабет и дурацких тюрбанов мисс Маргарет, при этом указывая на то, что и у самой меня башмаки дырявые и под ногтями — глина. Я начала обижаться на нее. Подруги так не поступают.

Потом, когда однажды мы таки пошли с ней вдоль берега, Фанни была настолько угрюмой и замкнутой, что я, в отместку за такое ее настроение, позволила прибою отрезать нас от берега. Когда мы увидели, что последняя полоска песка перед утесом исчезла под пенящейся волной, Фанни принялась плакать. «Что нам теперь делать?» — рыдая, повторяла она снова и снова.

Я наблюдала за этим, не испытывая никакого желания ее утешить. «Можно пойти через воду вброд или взобраться к тропе на утесе, — сказала я. — Выбирай!» Что до меня, то мне совсем не хотелось идти вброд четверть мили вдоль утеса к тому мысу, где на возвышенности начинался город. Вода была холодной, море ходило ходуном, а я не умела плавать, но ей об этом не сказала. Фанни с испугом глазела и на пенящееся море, и на крутой подъем перед нами. «Что мне выбрать? — взвизгнула она. — Я не могу решить!»

Я дала ей еще немного поплакать, а потом повела вверх по тропе, подталкивая и таща ее до самого верха, туда, где проходит мощеная дорожка между Чармутом и Лаймом. Как только Фанни пришла в себя, она перестала смотреть в мою сторону, а когда мы приблизились к городу, бросилась бежать, а я и не попыталась ее догнать. Я никогда ни с кем не бывала жестока, и мне не нравилось то, как я поступила. Но именно тогда во мне зародилось чувство, которое никогда меня позже не покидало: чувство, что в Лайме я не вполне принадлежу к тому кругу людей, к которому мне следует принадлежать. Когда бы я ни сталкивалась с Фанни — в церкви, на Брод-стрит, у реки, — ее большие голубые глаза становились жесткими, как лед, покрывающий лужи, и, прикрывая рот ладонью, она что-то говорила обо мне своим новым подругам. Я чувствовала себя почти изгоем.


По-настоящему наши беды начались, когда мне было одиннадцать: в тот год мы потеряли папу. Говорят, он сам был виноват в том, что крайне неудачно упал однажды ночью, возвращаясь в Лайм по каменистой тропе. Он клялся, что не был пьян, но все мы, конечно, чувствовали запах спиртного. Ему повезло, что не разбился насмерть, но несколько месяцев он так и не вставал. Застекленные шкафы он делать не мог, а те антики, что находили мы с Джо, приносили нам сущие гроши, так что долг, который у нас и без того имелся, значительно увеличился. Мама говорила, что после того падения он ослаб настолько, что не смог противостоять простуде, которую подхватил несколько месяцев спустя.

Грустно мне было терять отца, но предаваться горю времени не было, потому что он оставил нас с большими долгами и без единого шиллинга в карманах — меня, Джо и маму, которая носила ребенка, родившегося через месяц после того, как мы похоронили папу. Нам с Джо пришлось поддерживать мать и едва ли не на руках внести ее в церковь на Кумб-стрит, где состоялся погребальный обряд. С обеих сторон прихватывая ее под руки, доставили мы туда маму, но что же за зрелище являли собою мы все, явившись на похороны, которые даже не могли оплатить! Пришлось проводить подписку по всему городу, и большинство жертвователей пришли посмотреть, на что они потратились.

Потом мы уложили маму в постель, и я отправилась на взморье, как делала почти каждый день, похороны там или не похороны, хотя все-таки подождала, чтобы мама уснула. Она расстроилась бы, если бы узнала, куда я иду. Для нее падение папы с утеса, когда ему надлежало быть в своей мастерской, было лишь Божьим свидетельством в пользу того, что нам не следует тратить так много времени на антики.

Я шла в сторону Чармута, следя за приливом, который поднимался слишком медленно, чтобы меня застигнуть. Миновала Церковные утесы и узкий участок, где взморье изгибается, чтобы затем широко распахнуться, и нависающий Блэк-Вен — серые, коричневые и зеленые полосы скального камня и травы, похожие на шерсть полосатой кошки и соскальзывающие вниз куда более полого, чем отвесные кручи Церковных утесов. На взморье в том месте медленно стекает густая жижа голубого лейаса, доставляющая сокровища тем, кто захочет основательно в ней порыться.

Я копалась в глине, так же как делала это на протяжении столь многих лет вместе с отцом. Охота возле утесов служила мне утешением. Я забывала, что отца больше нет, и думала: стоит только обернуться — и он окажется сзади, склонившийся над камнями или ковыряющийся в скальной трещине палкой, работая в своей манере, пока я работаю в своей. Конечно же, его не было там ни в тот день, ни на следующий, сколько бы раз я ни оборачивалась, чтобы поймать его взгляд.

В голубом лейасе я не нашла ничего, кроме черепков белликов, но я и их взяла, хотя с отломанными кончиками они ничего не стоили. Приезжие желали покупать только длинные беллики, предпочтительно с целыми кончиками. Но если уж я что найду, мне трудно снова бросить это наземь.

Однако среди скал я обнаружила совершенно нетронутый аммонит. Он идеально ложился мне в ладонь, и я обхватила его пальцами и сжала. Мне хотелось кому-нибудь его показать; всегда хочется показать свои находки кому-то еще, чтобы тем самым подтвердить их подлинность. Но папы со мной не было. Я закрыла глаза, чтобы не заплакать. Мне хотелось держать в руке этот аммик, стискивать его и думать об отце.

— Привет, Мэри. — Надо мной стояла Элизабет Филпот, темным силуэтом на фоне серого света. — Не ожидала увидеть тебя здесь сегодня.

Не видя выражения ее лица, мне трудно было судить о том, что она думает по поводу того, что я предпочла прийти на берег, а не оставаться дома и утешать маму.

— Что ты нашла?

Я кое-как поднялась на ноги и протянула ей аммик. Мисс Элизабет взяла его.

— Надо же, какая прелесть. Это ведь Liparoceras? — Мисс Элизабет любила ввернуть названия, которые сама называла линнеевскими. Иногда мне казалось, что она так делает, чтобы пустить мне пыль в глаза. — Кончики ребер все целехоньки, да? Где ты его нашла?

Я указала на скальную породу у нас под ногами.

— Не забывай записывать, где и что ты находишь, в каком слое породы, а еще дату. Это очень важно. — С тех пор как я выучилась в воскресной школе чтению и письму, мисс Элизабет все время зудела, чтобы я делала этикетки. Ее взгляд скользнул ниже по взморью. — Как ты думаешь, прибой нас не застигнет?

— У нас есть еще несколько минут, мэм. Я скоро пойду обратно.

Мисс Элизабет кивнула, понимая, что я бы предпочла не возвращаться вместе с ней, но в одиночку. Она не обижалась: собирателям окаменелостей часто хочется побыть одним.

— Да, Мэри, — сказала она, прежде чем уйти. — Мы с сестрами очень скорбим о твоем отце. Я зайду к вам завтра. Бесси испекла пирог, Луиза раздобыла какое-то успокаивающее средство для твоей матери, а Маргарет связала шарф.

— Вы очень добры, — пробормотала я.

Мне хотелось сказать: какой нам прок от шарфов и укрепляющих средств теперь, когда нам нужны уголь, хлеб или деньги? Но сестры Филпот всегда относились ко мне хорошо, и я понимала, что лучше не жаловаться.

Сильный порыв ветра вывернул поля шляпки мисс Элизабет. Она поправила их, плотнее закуталась в шаль, а потом нахмурилась:

— Где твое пальто, девочка? Ведь без него холодно.

— Мне не холодно, — пожала плечами я.

На самом деле мне было холодно, но я ничего не замечала, пока она об этом не сказала. Я забыла надеть пальто, да и все равно оно для меня было слишком маленьким и сковывало мне руки, когда требовалось, чтобы они были свободны. В тот день мне было не до пальто.

Я подождала, пока мисс Элизабет дойдет до излучины взморья, прежде чем пойти обратно и самой, по-прежнему стискивая в руке аммик. Прямая линия ее спины, видневшаяся далеко впереди, служила мне каким-никаким ориентиром. Лишь добравшись до Лайма, я получила возможность увидеть кого-то еще. У Пушечного утеса позади нашего дома прогуливалась группа лондонцев, приехавших к нам под конец сезона. Когда я проходила мимо, ко мне обратилась какая-то леди:

— Что-нибудь нашла?

Я не думая раскрыла ладонь. У леди захватило дух, она схватила аммик и стала показывать его остальным.

— Девочка, я дам тебе за него полкроны, — заявила леди, передавая мой аммик одному из мужчин и открывая свой кошелек.

Я хотела сказать, что этот аммик не продается, что я буду хранить его в память о папе, но она уже сунула монету мне в руку и отвернулась. Я смотрела на деньги и думала: «Вот и хлеб на целую неделю. Это убережет нас от работного дома. Папа, конечно же, не хотел бы, чтобы мы туда угодили».

Я поспешила домой, крепко стискивая в руке монету. Это было доказательством того, что мы таки можем зарабатывать на антиках.


Мама больше не сетовала на то, что мы выходим на охоту. У нее на это не было времени: когда она пришла в себя от потрясения из-за смерти мужа, родился ребенок, которого в честь папы назвали Ричардом. Подобно всем младенцам, он оказался плаксой. Он никогда не чувствовал себя вполне хорошо, да и мама тоже: она мерзла и уставала из-за того, что малыш плохо спал и мало ел. Из-за рева младенца, во-первых, и из-за долга, во-вторых, Джо однажды — прошло несколько месяцев после смерти отца — отправился на взморье в самый лютый холод, которого терпеть не мог. Я, несмотря на простуду, тоже хотела бы пойти, но мне приходилось сидеть дома, укачивая младенца, чтобы тот не ревел. Визжал он всегда так пронзительно, что хорошо к нему относиться было очень трудно. Замолкал же он только тогда, когда я крепко держала его в руках, покачивала и раз за разом пела ему «Не дай господь девицей помереть».

Я как раз допевала последние строчки:

Хоть ты не молод, дорогой,

Уйми мои рыданья,

Возьми меня в свой дом женой,

Хотя б из состраданья.

И тут Джо вошел в дом, так сильно хлопнув дверью о стену, что я вздрогнула. Меня окатила волна холодного воздуха, заставившая ребенка снова заплакать.

— Смотри, что ты наделал! — крикнула я. — Он только-только угомонился, а ты пришел и разбудил его.

Джо закрыл дверь и повернулся ко мне. Вот когда я увидела его по-настоящему взволнованным. Обычно моего брата ничего не трогает — лицо у него как каменное, мало что выражает и почти не меняется. Но теперь его карие глаза светились так, словно сквозь них сияло солнце, щеки раскраснелись, рот был разинут. Он сорвал с себя шапку и так взъерошил волосы, что они встали торчком.

— Что такое, Джо? — спросила я. — Ну же, малыш, тише, тише. — Я взяла младенца на руки. — Что случилось?

— Я кое-что нашел.

— Что? Покажи.

— Тебе надо пойти со мной. Эта штука в утесе. Здоровенная.

— Где?

— В конце Церковных утесов.

— И что это такое?

— Не знаю. Что-то… необычное. Длинная челюсть, полно зубов. — Джо выглядел едва ли не испуганным.

— Это крокодил, — провозгласила я. — Никак не иначе.

— Пойдем, посмотришь.

— Не могу. Куда я дену ребенка?

— Возьмем его с собой.

— Нельзя. Слишком холодно.

— А если соседям оставить?

— Они и так уже много чего для нас сделали. Нельзя просить их снова, — помотала я головой.

Наши соседи на Кокмойл-сквер побаивались антиков. Завидовали тем скудным деньгам, что те нам доставляли, в то же время недоумевая, с какой бы это стати кому-то могло захотеться расстаться хотя бы и с пенни ради куска старой кости. Я понимала, что обращаться к ним за помощью можно лишь тогда, когда она действительно необходима.

— Подержи его минутку, — сказала я, передавая ребенка Джо.

Я пошла посмотреть на маму в комнате рядом. Во сне та выглядела настолько умиротворенной, что я не решилась положить рядом с нею визжащего младенца. Так что завернув его во столько шалей, сколько могло удержаться на его тельце, мы взяли его с собой.

Пока мы пробирались вдоль взморья — медленнее, чем обычно, потому что я несла ребенка и не могла поддерживать равновесие на камнях с помощью рук. — Джо описывал, как искал антики в новой россыпи булыжников, скатившихся во время бури. Сами утесы, сказал он, нисколько его не занимали, но когда после поисков среди камней он поднялся на ноги, в глаза ему бросился ряд зубов на поверхности утеса.

— Вот здесь.

Джо остановился у сооруженной им пирамидки из четырех камней: три в основании и один сверху. Такой опознавательный знак мы, Эннинги, использовали, чтобы отслеживать свои находки, если нам приходилось их оставить на берегу. Я опустила на землю ребенка, который теперь едва всхлипывал от холода, и пристально уставилась на то место в слоях скальной породы, куда указывал Джо. Холода я совсем не чувствовала, настолько была возбуждена.

Я сразу же увидела зубы, чуть ниже по склону. Они не составляли ровных рядов, но шли вкривь и вкось между двумя длинными темными костяными кусками, которые, как видно, были челюстями этой твари. Все эти кости сходились в одной точке, образуя длинную, заостренную морду. Я провела по находке пальцем. Меня озарило как молнией: я поняла, что мы нашли. Перед нами было чудовище, которое папа искал все эти долгие годы, но без толку.

Джо коснулся пальцем большего бугра выше того места, где соединялись челюсти. Часть ее покрывали скальные наросты, но с виду она была округлой, походила на булочку, лежащую на блюдце. Судя по изгибу, можно было подумать, что это обломок аммонита, но не было там никакой спирали, по которой бы шли выступы. Вместо этого имелись костяные пластины и круглое пустое отверстие посередине. Я уставилась на это отверстие, и у меня возникло чувство, что оно, в свою очередь, взглянуло на меня.

— Это его глаз? — спросила я.

— По-моему, да.

Я дрожала той дрожью, которая пробирает, даже когда тебе не холодно, но остановить которую невозможно. Не знала, что крокодильи глаза могут быть такими большими. На картинке, которую показывала мне мисс Элизабет, глаза у крокодила были маленькими, свиными, а вовсе не огромными совиными глазищами. Глядя на этот глаз, я испытывала странное чувство, вроде того, что вот, существует мир антиков, о которых я ничего не знаю, мир, в котором есть крокодилы с огромными глазами, змеи без голов и молнии господни, обратившиеся в камни. Такое опустошающее чувство у меня возникало и раньше, когда я смотрела в небо, полное звезд, или в глубокую воду в те несколько раз, когда выходила в море на лодке, и чувство это мне не нравилось: оно словно бы говорило о том, что мир слишком необычен, чтобы я когда-либо смогла его понять. Тогда мне приходилось идти в церковь и сидеть там, пока не возвращалось умиротворение, ведь разбираться во всех этих тайнах надо предоставить Богу. После тревога отступала, оставляя меня в покое.

— Какой он длины? — спросила я.

— Не знаю… три или четыре фута — но это один только череп. — Джо провел рукою по скальной породе справа от челюсти и глаза. — Всего туловища не видно.

С утеса сорвались и упали возле нас куски глинистого сланца. Глядя вверх, мы отступили на несколько шагов, но больше ничего не падало.

Я посмотрела на ребенка, завернутого так, что он походил на гусеницу в коконе. Малыш перестал хныкать и теперь щурился, глядя в серое небо.

В дальнем конце взморья, у Чармута, двое рыбаков тащили к берегу гребную лодку, собираясь обследовать свои ловушки для крабов. Мы с Джо быстро отошли от утеса, словно дети, застигнутые возле блюда с пирожками. Те рыбаки были слишком далеко, чтобы определить, где именно мы находимся и чем занимаемся, но мы все равно остерегались посторонних глаз. Хотя мало кто охотился за окаменелостями на наш манер, но такая вещь, как крок, разумеется, вызвала бы всеобщий интерес. А я теперь видела его совершенно ясно; со своим лесом зубов и глазом размером с блюдце он настолько явственно проступал из утеса, что я не сомневалась: в скором времени его обнаружит кто-нибудь еще.

— Нам надо выкопать этого крока, — сказала я.

— Мы никогда не выкапывали таких больших штуковин, — заметил Джо. — Да и сможем ли мы его хотя бы поднять? Четыре фута скальной породы?

Он был прав. С помощь молотка я добывала аммики из скал на берегу или из утеса, но по большей части мы предоставляли ветру и дождю оголять утес и высвобождать для нас антики.

— Нам нужна помощь, — заявила я, хотя признавать это мне было не по душе.

После смерти отца мы уже и так получили очень много помощи от местных жителей, из-за чего трудно было просить о чем-то задаром, особенно если дело касалось антиков.

— Давай спросим у мисс Элизабет, что нам делать?

Джо нахмурился. Он всегда относился к Элизабет Филпот с подозрительностью. Не догадывался, на что такой, как она, леди могут понадобиться антики, равно как не понимал, почему она хочет дружить со мной. У Джо, когда он находил какой-нибудь антик, не возникало такого чувства, как у меня и мисс Элизабет, вроде того, что мы открыли некий новый мир. Даже теперь, столкнувшись с такой замечательной тварью, как крокодил, он быстро утрачивал к нему интерес и начинал видеть одни только проблемы. Я хотела пойти к мисс Элизабет не только потому, что та могла нам помочь, но и потому, что она была бы потрясена так же, как и я.

Мы пробыли там немало времени, откалывая кусочки скальной породы возле крока с помощью моего молотка и обсуждая, что же нам делать. Мы так долго оставались там, что прилив отрезал нам путь и пришлось возвращаться в Лайм, взбираясь на утесы, а это не так легко проделать с ребенком на руках. Бедный малютка. Он умер следующим летом. Я все думаю, не этот ли случай подорвал его здоровье — то, что мы взяли его на взморье в такой холод. У мамы, конечно, очень много детей умерло в младенческом возрасте, поэтому неудивительно, что и этот долго не протянул. Но я могла бы остаться с ним дома и пойти осматривать крока на следующий день. Вот что такое охота за окаменелостями: она одолевает, словно голод, и ничто вокруг ничего не значит для тебя, кроме твоей находки. И даже когда ты находишь что-то замечательное, уже в следующую минуту возобновляешь поиски, потому что, возможно, совсем рядом тебя поджидает совсем небывалое открытие.

Однако ничего лучше того, что Джо нашел тем утром, я никогда не видела. Из-за этой находки меня словно бы насквозь пронзило молнией, и я как бы очнулась от долгого сна. Как же я радовалась, глядя на крока! Мне лишь хотелось, чтобы это я, а не Джо обнаружила его первой. Для всех стало сюрпризом, что Джо нашел такой необычный экземпляр, потому что искать что-то необычное было не в его натуре. В этом деле преуспевала как раз-таки я. Я пыталась подавить в себе ревность, но это было трудно. Вскоре все позабыли, что крока нашел Джо, и превратили его в моего крока. Я этому не препятствовала, да и Джо вроде бы был не против. Он рад был оставаться просто Джо Эннингом, а не охотником, способным найти гигантского допотопного монстра. Его тяготила принадлежность к семье, о которой так много судачат. Если бы он мог перестать ходить на нашу охоту, то, думаю, он пошел бы на это с легкостью. Поскольку же это было невозможно, ведь охота давала нам средства к существованию, он старался, чтобы его лицо ничего не выражало и оставалось совершенно бесстрастным.


На следующее утро мы пригласили мисс Элизабет осмотреть этот череп. Стоял один из тех ясных морозных дней, когда все камни вокруг кажутся блестящими, однако долго такие дни не длятся: зимнее солнце лишь едва приподнимается над горизонтом, скользя над заливом. Несмотря на холод, уговаривать мисс Элизабет не пришлось, она сразу же отправилась с нами, хотя их служанка Бесси что-то ворчала, а мисс Маргарет прощебетала, что к ним скоро прибудут гости. Теперь, став старше, я начала находить мисс Маргарет несколько глуповатой, предпочитая спокойствие мисс Луизы или же резкость мисс Элизабет. Мисс Элизабет не было дела до гостей, она хотела увидеть чудовище.

Когда мы достигли конца Церковных утесов, у меня едва дух не захватило — настолько явственно проступали в поверхности утеса его необычные очертания. Мисс Элизабет хранила молчание. Она сняла свои хорошие перчатки и надела рабочие, с отрезанными кончиками, чтобы провести пальцами по его длинной, заостренной морде и по огромной путанице зубов. В конце, там, где шарнирно соединялись челюсти, она выковыряла обломок камня.

— Смотри, — сказала она, — вот здесь его пасть слегка задирается кверху, и кажется, что он улыбается. Помнишь, как на том рисунке крокодила, что я показывала тебе в книге Кювье?

— Да, мэм. Но посмотрите на его глаз!

Осторожно постукивая молотком, я высвободила немного большую площадь на кольце, составленном из костей, которые накладывались друг на друга, словно гигантские рыбьи чешуи, вокруг пустого центра, где, по-видимому, раньше лежало глазное яблоко.

Мисс Элизабет уставилась на это место.

— Ты уверена, что это глаз? — Казалось, это ее встревожило.

— Не знаю, чем еще это может быть, — сказал Джо.

— На рисунке Кювье глаз выглядит не так.

— Может, у этого крока была какая-то проблема со зрением, — предположила я. — Что-то вроде болезни. Или, может, француз нарисовал его неправильно.

— Только такая девчонка, как ты, посмела бы оспаривать работу самого лучшего в мире зоолога-анатома! — фыркнула мисс Элизабет.

Я нахмурилась. Этот Кювье мне совсем не нравился.

По счастью, мисс Элизабет не стала особо задерживаться на пробелах в моем образовании. Ее больше заботили практические вопросы.

— Как вы собираетесь извлечь его из утеса? Он, должно быть, составляет фута четыре в длину, самое меньшее.

— Придется копать так, как раньше нам не приходилось, да, Джо?

Джо пожал плечами.

— Но четыре фута скальных пород — не слишком ли это тяжело для вас? Вот что, вам потребуется помощь. Нужны сильные мужские руки. — Мисс Элизабет на мгновение задумалась. — Как насчет тех, что прокладывают пешеходную дорожку, ведущую вдоль взморья к Коббу? Они знают, как дробить скальные породы. Может, они сумеют помочь и вам.

— Может, они и сумеют, мэм, — сказала я, — но у нас нет денег, чтобы им заплатить.

— Я дам вам денег, чтобы заплатить тем людям, а вы сможете вернуть их мне, когда продадите этот экземпляр.

— В самом деле, мисс Элизабет? — обрадовалась я. — Мы будем вам очень признательны, правда, Джо?

Но Джо нас не слушал.

— Мэри, мисс Филпот, отойдите от него! — прошипел он. — К нам идет Адмирал Антик!

Я оглянулась. Из-за поворота, который укрывал от нас Лайм, с шумом приближался единственный охотник за окаменелостями, которому могла бы прийти в голову мысль попытаться извлечь нашего крока. Меж тем как большинство с уважением относились к находкам других, Адмирала Антика совершенно не заботило, кто и что обнаружил первым. Однажды он забрал себе огромный аммонит, который мы с Джо начали выкапывать из утеса на взморье Монмут, и рассмеялся нам в лицо, когда мы сказали, что он наш.

— Тогда не надо было оставлять его, верно? Выкапывать его закончил я, так что мне он и достанется, — заявил он.

Даже когда папа пошел поговорить с ним об этом, он поклялся, что уже видел этот аммонит раньше и пометил его, что это мы с Джо поступили неправильно, начав его выкапывать, тогда как уже по нраву он принадлежал ему.

Нельзя было допустить, чтобы Адмирал Антик увидел крока. Если бы это случилось, нам пришлось бы все время его охранять. Я отступила от черепа, подобрала подходящий узелок и спустилась ближе к водной кромке, туда, где лежал плоский камень, на котором удобно отбивать молотком все лишнее. Джо пошел по направлению к Чармуту, потом футах в пятидесяти остановился и начал рыться среди маленьких кусков ложного золота, ища какой-нибудь аммик, покрытый пиритом. Такие аммики у нас назывались золотыми змеями. Мисс Филпот сделала несколько шагов и стала разглядывать землю у себя под ногами, затем опустилась на колени, чтобы что-то подобрать. Из-под полей своей шляпы я наблюдала, как Адмирал Антик, держа на плече лопату, приближается к кроку, высовывающемуся из поверхности утеса. Теперь, когда я почистила его глаз, казалось, будто черен подмигивает и ухмыляется. Адмирал Антик скользнул взглядом по утесу и остановился как раз на том месте, где до этого стояли мы. Джо замер на камнях, а я перестала стучать молотком.

Адмирал Антик нагнулся и что-то подобрал. Когда он распрямился, между сто лицом и глазом чудовища было всего несколько дюймов. У меня заколотилось сердце. Потом он протянул перед собою перчатку.

— Это ваша, мисс Филпот? Для Мэри она слишком хороша.

— Полагаю, что моя, мистер Локк, — ответила мисс Элизабет. Она никогда не называла его Адмиралом Антиком, только настоящим именем, так же как называла Джо Джозефом, аммики — аммонитами, а не змеиными камнями, а беллики — белемнитами, а не чертовыми пальцами. Вот такой она была формалисткой. — Принесите ее сюда, пожалуйста.

Он подошел и вручил ей перчатку. Теперь, когда он отошел от крока, я снова могла дышать.

— Что-нибудь нашли? — спросил он, когда она его поблагодарила.

— Всего лишь грифею. То, что вы называете ногтем дьявола.

— Дайте-ка посмотреть.

Адмирал Антик присел на корточки рядом с ней. Вот что творит охота за окаменелостями: она нарушает все правила общения между людьми. На взморье трактирщик может говорить с дамой так, как в любом другом месте даже и не мечтал бы.

Я поспешила подняться по склону, чтобы спасти ее.

— Что вы здесь делаете, Адмирал Антик? — спросила я негодующе.

— То же, что и ты, Мэри, — ухмыльнулся он, — ищу антики, чтобы они доставили мне несколько пенсов. Заметь, что теперь ты больше нуждаешься в них, чем я, учитывая, в каком состоянии оставил вас твой отец. Держи.

Он что-то бросил мне в руки. Это была золотая змея.

— Вот что я думаю о ваших антиках, Адмирал Антик. — Я повернулась и метнула ее изо всех сил. Хотя было время отлива, золотая змея плюхнулась в воду.

— Эй, что такое! — воскликнул Адмирал Антик, испепеляя меня взглядом. Никому не понравится такое отношение с его антиками. Это все равно что бросать в море монеты. — Какой мерзкой девчонкой ты стала, — сказал он. — Должно быть, та молния все в тебе перевернула и сделала тебя вот такой. Тебе надо было носить с собой чертов палец, чтобы она в тебя не ударила. Так нет же, и теперь ты такая гадкая, что так и скиснешь в старых девах, потому что ни один джентльмен на тебя даже не посмотрит.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но мисс Элизабет меня опередила:

— Вам пора идти, мистер Локк.

Сверкающий взгляд Адмирала Антика переметнулся с меня на нее.

— В следующий раз я не потружусь поднимать вашу перчатку, мэм, — процедил он.

К этому времени уже вернулся Джо, так что больше он ничего не сказал, но забросил на плечо лопату и пошел дальше по взморью в сторону Чармута, время от времени оглядываясь.

— Мэри, ты была с ним слишком груба, — сказала мисс Элизабет. — Мне за тебя стыдно.

— Он со мной был еще грубее! И с вами тоже!

— Тем не менее ты должна проявлять уважение к старшим, иначе они о тебе будут думать еще хуже.

— Сожалею, мисс Филпот. — На самом деле я нисколько не сожалела.

— Вы оба оставайтесь здесь, пока не поднимется прилив, — велела мисс Элизабет, — неподалеку от этой твари, чтобы Уильям Локк наверняка уж не вернулся и не обнаружил ее. Я пойду к Коббу, разузнаю насчет найма людей, чтобы завтра выкопать этого крокодила, если это крокодил. Хотя чем еще эта тварь может быть?

Я пожала плечами. От ее вопроса мне стало не по себе, хотя я и не могла бы сказать почему.

— Это, конечно, одна из Божьих тварей, — произнес Джо.

— Иногда я недоумеваю, так ли это…

— Правда, мэм? — спросила я.

Мисс Элизабет посмотрела на нас с Джо, словно только теперь осознала, что рядом с ней стоим именно мы. Она потрясла головой:

— Просто этот крокодил очень странно выглядит. — Прежде чем уйти, она еще раз бросила взгляд на череп.


На следующий день после полудня Дэви и Билли Деи, братья-близнецы, явились, чтобы выкапывать нашу находку. Как ни досадно, в первые часы пополудни был самый низкий уровень воды, а ведь это на взморье более оживленное время, чем раннее утро или вечер. Мы предпочли бы копать, когда никого нет поблизости, по крайней мере до тех пор, пока точно не узнали бы, что попалось нам в руки, и не позаботились бы о безопасности своей находки.

Братья были каменщиками, они мостили дороги. У них были подобные колодам туловища, массивные руки и коренастые ноги, они ходили, выпятив перед собой грудь и поджав зад. Говорили они мало и не выказали какого-либо удивления, когда подошли к крокодилу, уставившемуся на них из поверхности утеса своим глазом размером с блюдце. Они отнеслись к этому как к обычной работе, точь-в-точь как если бы вырезали каменный блок для мостовой или стены, а не тот, в котором заточено чудовище.

Они водили руками по камню вокруг черепа, нащупывая естественные трещины, в которые можно было бы вбить клинья. Я помалкивала, потому что в резке камня они разбирались гораздо лучше меня. В последующие годы я многому у них научилась, когда мои поиски начали включать в себя добычу крупных экземпляров из поверхности утесов или каменных пластов, открывающихся при отливе. Братьям приходилось извлекать для меня многих монстров, когда я не могла сделать это сама.

Работали они не спеша, несмотря на недолгий срок светлого зимнего дня, начинающийся прилив и то обстоятельство, что ради этого дела с работы их отпустили только до обеда. Перед каждым ударом они изучали скальную поверхность. Решив, куда поместить металлический клин, начинали обсуждать угол и требуемую силу удара, прежде чем наконец воспользоваться молотком. Временами каждый из ударов был очень слабым и вроде бы не оказывал на камень никакого воздействия. Потом Билли или Дэви — я так никогда и не научилась их различать — вкладывал в удар всю свою силу и откалывал от утеса очередную глыбу.

Пока они работали, вокруг собралась толпа, состоявшая как из тех, кто и до того находился на взморье, так и из детей, которые словно бы заранее знали, что мы будем там, включая Фанни Миллер, которая на меня не смотрела, но держалась в сторонке со своими подругами. В Лайме утаить что-либо невозможно — городок слишком мал, а потребность в развлечениях слишком велика. Даже морозный зимний день не помешал людям выйти из дому, чтобы поглазеть на что-то новенькое. Не все оставались там четыре часа, которые потребовались, чтобы извлечь череп, потому что стоило солнцу скрыться за утесами, как стало даже еще холоднее. Но многие все же остались. Дети бегали по берегу, бросали в воду плоские камешки и рылись в земле и песке. Некоторые взрослые искали окаменелости, хотя мало кто из них понимал, что именно хочет отыскать. Другие стояли и болтали, а некоторые давали братьям-каменщикам советы насчет того, как им лучше выламывать скалу.

В этой толпе был и Адмирал Антик, явившийся на взморье из Чармута. Когда Деям удалось наконец высвободить череп из утеса, а состоял он из трех частей — две из них занимали морда и глаз, а в третьей покоилась часть головы позади глазницы, — и уложить его на носилки, сделанные из полотна, натянутого между двух шестов, Адмирал Антик встал над ним вместе со всеми остальными и осмотрел монстра. Особое внимание он обратил на позвоники в задней части черепа. Мол, их наличие наводит на мысль о туловище, которое, должно быть, остается в утесе глубже. Было уже слишком темно, чтобы разглядеть что-либо в той выемке, где прежде находился череп. Для поисков скелета следовало вернуться сюда, когда снова станет светло.

Я ненавидела Адмирала Антика за то, что он так нагло лез не в свое дело, но не посмела снова ему нагрубить, потому что он внушал мне страх.

— Не нравится мне, что он здесь, — шепнула я мисс Элизабет. — Не доверяйте ему. Не могли бы вы, мэм, сделать так, чтобы братья отнесли этот череп к нам домой прямо сейчас?

Билли и Дэви сидели на камнях, по очереди прикладываясь к кувшину и караваю. Выглядели они так, словно и с места не сдвинутся, хотя уже были сумерки и песок и камни начинали покрываться изморозью.

— Они заслужили отдых, — сказала мисс Элизабет. — Очень скоро прилив заставит их поторопиться.

Наконец братья утерли ладонями рты и встали. Как только они подняли носилки, Адмирал Антик исчез в сумраке, направляясь к Чармуту. Мы пошли в противоположную сторону, обратно в Лайм, сопровождаемые Деями, которые словно бы несли гроб на кладбище. В самом деле, мы избрали тропу, которая вела в город через кладбище при храме Святого Михаила, а затем прошли вниз по Баттер-маркет и добрались до Кокмойл-сквер. По всему пути люди останавливались, чтобы поглазеть на каменные глыбы на носилках, и вдоль всей улицы проносился шепоток о «странном крокодиле».


На следующий день после извлечения черепа я побежала к Церковным утесам, как только это позволил отлив, однако Адмирал Антик уже был там. Он не побоялся пойти вброд через ледяную воду, лишь бы оказаться первым. Я не могла оспорить это его первенство, потому что была одна — Джозефа наняли на день на городскую мельницу, где заболел один из работников, и он не мог упустить шанс заработать нам на пропитание. Спрятавшись, я смотрела, как Адмирал Антик тычет своей лопатой в огромную дыру, оставшуюся в утесе после выемки черепа. Проклиная его, я мечтала, чтобы сверху свалился какой-нибудь обломок породы и ударил его по затылку.

Потом мне в голову пришла скверная, очень скверная мысль, и мне стыдно признаться, что я ей последовала. Никогда никому не рассказывала, какой мерзкой была я в тот день. Я пробежала обратно вдоль берега, потом поднялась по тропе на Церковные утесы и подползла к тому месту так, что оказалась как раз над крокодиловой дырой.

— Будь ты проклят, Адмирал Антик, — прошептала я и столкнула с краю обломок скалы размером со свой кулак. Я слышала, как он вскрикнул, и улыбалась, лежа на земле, чтобы он меня наверняка не заметил. Хотя я не собиралась его увечить, просто хотела отпугнуть.

Теперь он стоял, отойдя от утеса, и смотрел, не упадет ли что-нибудь еще. Я выбрала камень побольше и столкнула его вместе с пригоршней земли и гальки, чтобы это показалось настоящим обвалом. На этот раз я ничего не услышала, но по-прежнему не высовывалась. Узнай он, что я делаю, уверена, он бы мне этого не простил.

Потом мне пришло в голову, что он может подняться на утес и посмотреть, что там происходит. Хотя скальные осколки падают с утесов сплошь и рядом, Адмирал Антик всегда был подозрителен. Я поползла обратно с утеса и спешно спустилась по тропе. Едва я успела скрыться за зарослями высокой травы, как он прошел мимо с искаженным от ярости лицом. Каким-то образом он пришел к выводу, что те камни падали не сами по себе, а вполне противоестественным образом. Я пряталась, пока он не исчез из виду, потом прошмыгнула по тропе на взморье и помчалась вдоль утеса к крокодиловой дыре. В случае удачи я могла быстро осмотреть ее, пока он не вернулся, чтобы хотя бы знать, потребуются ли нам еще услуги братьев-каменщиков.

При ясном дневном свете было куда легче заглянуть в дыру, проделанную Билли и Дэви. Череп был вытащен под углом, и скелет, в зависимости от его длины, мог уходить далеко в камень. При голове в четыре фута длиной он запросто мог вдаваться в утес на десять — пятнадцать футов. Я заползла в выемку и стала ощупывать то место, где, как я помнила, заканчивались позвонки черепа. Прикоснувшись к длинному гребню узловатого камня, принялась соскребать с него землю и глину.

Потом на меня набросился сзади разгневанный Адмирал Антик.

— Вот ты где! Так и знал, что найду тебя здесь, грязная сучка!

Я завизжала и выпрыгнула из дыры, потом вжалась в утес, приведенная в ужас тем, что он застукал меня одну.

— Убирайтесь отсюда! Это мой крок! — крикнула я.

Адмирал Антик схватил меня за руку и завернул ее за спину. Для старикашки он был силен.

— Пыталась убить меня, да, гадкая девчонка? Сейчас я тебя проучу! — Он потянулся за лопатой, стоявшей позади него.

Мне не пришлось узнать, как бы он меня проучил, потому что в это мгновение утес пришел ко мне на помощь. В последующие годы я много раз чувствовала в нем своего врага. Однако в тот день этот самый утес просыпал неподалеку от нас целый ливень скальных обломков, и некоторые из них были такими же большими, как тот, что скатила я, и все это сопровождалось осыпью гальки. Адмирал Антик, только что готовый меня изувечить, неожиданно стал моим спасителем, оттащив меня от утеса как раз в тот миг, когда туда, где я только что стояла, ударил обломок скалы.

— Быстрее! — крикнул он.

И мы, цепляясь друг за друга, побежали, отступая, к воде, на безопасное расстояние. Оглянувшись, мы увидели, что целый отрезок утеса, на котором я стояла незадолго до этого, превратился в хлынувшую вниз реку камней. Рев ее был подобен грому, который я слышала младенцем, но длился дольше и пронизывал меня скорее как тьма, чем как яркое жужжание молнии. Потребовалась по крайней мере минута, чтобы скальные обломки и щебень завершили свой путь к подножию утеса. Мы с Адмиралом Антиком оставались неподвижными, наблюдая за происходящим.

Когда наконец утес прекратил осыпаться и стало тихо, я расплакалась. Дело было не в том, что я едва не погибла. Оползень теперь полностью преградил путь к дыре, где находился крокодиловый скелет. Чтобы добраться туда, потребовалось бы копать годы и годы. Адмирал Антик достал из кармана оловянную фляжку, скрутил с нее крышку, основательно приложился и протянул ее мне. Я вытерла рукавом нос и глаза, потом выпила. До этого я никогда не пробовала крепких напитков. В горле у меня все загорелось, я закашлялась, но плакать все-таки перестала.

— Спасибо, Адмирал Антик, — сказала я, возвращая ему фляжку.

— Должно быть, мы вчера ослабили утес и заставили его обвалиться. Немного сыпалось и до этого, но я подумал… — Адмирал Антик не закончил фразы. — Тебе предстоит проклятущая работа, чтобы все это расчистить. — Он кивнул, указывая на оползень. — Моя лопата тоже там осталась. Похоже, мне придется раздобыть себе другую.

Это было едва ли не комично — то, как быстро обстоятельства заставили его забыть о моем крокодиле. Теперь это снова был мой личный крокодил — погребенный под грудой камня и песка.

4

Не задавайте лишних вопросов!

На протяжении жизни я сталкивалась с несколькими людьми, которые вызывали у меня иногда легкое, иногда сильное презрение, но никто не возмущал меня больше, чем сэр Генри Хоуст Хенли.

Лорд Хенли явился повидаться со мной на следующий день после того, как братья Деи извлекли из утеса череп. Он не почистил ботинки о скобу у входа и пронес уличную грязь в нашу гостиную. Когда Бесси объявила о его приходе, Луизы не было дома, Маргарет вышивала, а я писала письмо нашему брату, чтобы поведать ему о том, что произошло на взморье накануне. Маргарет слегка вскрикнула, сделала лорду Хенли книксен и, извинившись, прошмыгнула в свою комнату наверху. Хотя ей часто приходилось видеть семью Хенли на службах в храме Святого Михаила, она никак не ожидала, что он когда-либо заявится к нам в гости и увидит ее в домашней обстановке.

Лорд Хенли был очень удивлен поспешным уходом Маргарет, из чего явствовало, что он ничего не знал о размолвке между нею и его другом Джеймсом Футом. Допустим, с тех пор минуло несколько лет — и он мог предполагать, что Маргарет это давно пережила. Или, может, он обо всем забыл: он был не из тех мужчин, которые помнят о том, что обычно подолгу заботит женщин.

Маргарет, однако, все помнила. Старые девы ничего не забывают. Я понимала ее чувства.

Так же, представлялось мне, не заметил лорд Хенли и наших чрезвычайно редких визитов в поместье Колуэй-Мэнор, иначе он не явился бы в коттедж Морли. Он был человеком скудного воображения, неспособным взглянуть на мир глазами кого-то другого. Из-за этого его интерес к окаменелостям представал совершенно абсурдным: для того чтобы поистине оценить, что собой являют окаменелости, требуется скачок воображения, на который он был неспособен.

— Вы должны извинить мою сестру, сэр, — поспешно сказала я. — Как раз перед вашим приходом она жаловалась на кашель. Ей не хотелось бы, чтобы ее болезнь передалась нашему гостю.

Лорд Хенли кивнул, пытаясь быть терпеливым. Здоровье Маргарет явно не было причиной его визита. По моему настоянию он сел в кресло у огня, но на самый краешек, словно бы для того, чтобы в любое мгновение вскочить.

— Мисс Филпот, — начал он, — я слышал, вчера вы обнаружили на взморье нечто экстраординарное. Крокодила, так ведь? Мне очень хотелось бы на него посмотреть. — Он озирался вокруг себя, как будто ожидал, что тот уже выставлен на обозрение в нашей гостиной.

Я не удивилась тому, что он знает о находке Эннингов. Хотя лорд Хенли был слишком важной персоной, чтобы принадлежать к кругу болтливых языков Лайма, он все же часто нанимал каменотесов, поскольку его земли граничили с морскими утесами, откуда он добывал камень для строительства. По сути, лучшие свои экземпляры он получал от них — те откладывали для него находки, попадавшиеся в камне, который они дробили, зная, что это обеспечит им дополнительную плату. Должно быть, братья Деи рассказали ему, что они выкопали для Эннингов.

— Ваши сведения, как всегда, точны, лорд Хенли, — ответила я. — Но нашла его юная Мэри Эннинг. А я лишь позаботилась о его извлечении из грунта. Теперь этот череп в ее доме на Кокмойл-сквер.

Уже тогда я даже не вспомнила о том, что на самом деле крокодила нашел Джозеф. Вероятно, так и должно было быть, если учесть его застенчивую натуру, которая не позволяла ему поправлять людей, когда они говорили о той твари как о находке, принадлежащей исключительно Мэри.

Лорд Хенли знал об Эннингах, потому что Ричард Эннинг продал ему несколько экземпляров окаменелостей. Однако он не принадлежал к тем, кто мог бы пойти к ним в мастерскую, и был явно разочарован, что череп находился не в коттедже Морли, который представлялся ему более приемлемым местом для нанесения визита.

— Пусть они доставят его мне, чтобы я мог его осмотреть, — сказал он, вскакивая на ноги, словно внезапно осознав, что теряет со мной свое время.

Я тоже встала.

— Он довольно тяжел, сэр. Разве Деи не сказали вам, что этот череп составляет четыре фута в длину? Они достаточно потрудились, доставляя его от Церковных утесов на Кокмойл-сквер. Эннинги, конечно же, не одолеют подъема к поместью Колуэй-Мэнор.

— Четыре фута? Великолепно! Завтра утром я пришлю за ним свой экипаж.

— Я не уверена… — Здесь я себя прервала.

Мне было неизвестно, что собираются делать с черепом Мэри и Джозеф, и я решила, что будет лучше не говорить за них, пока я не узнаю их планов.

Лорд Хенли, казалось, полагал, что может заявить свои права на этот экземпляр. Возможно, так и было — утесы, где он был найден, находились на землях Хенли. Однако ему следовало заплатить охотникам за их работу и за их умение находить окаменелости. Мне не нравилась позиция коллекционера, который платит другим, чтобы они находили экземпляры, которые он бы выставлял как свои. Заметив жадный блеск в глазах лорда Хенли, я дала себе слово обеспечить Мэри и Джозефу хорошую цену за их крокодила, ибо знала, что он предпочтет иметь дело со мной, а не с Эннингами.

— Я поговорю с Эннингами и выясню, что можно будет сделать, лорд Хенли. В этом можете быть уверены.

Когда он ушел, а Бесси стала подметать ту грязь, что он после себя оставил, Маргарет спустилась в гостиную, и глаза у нее были красные. Она уселась за фортепиано и стала играть меланхоличную пьесу. Я потрепала ее по плечу, пытаясь хоть как-то взбодрить:

— Не печалься, сестрица.

Маргарет перестала играть и повела плечом, сбрасывая мою руку.

— Ты не знаешь, что я чувствовала. Если тебе не хочется выходить замуж, то это еще не повод считать, будто твоя сестра тоже мечтает остаться старой девой!

— Я никогда не говорила, что не хочу замуж. Просто мне никто не удосужился сделать предложение. Теперь я смирилась с этим, живу сама по себе. Думала, что и ты тоже перестала его вспоминать.

Маргарет снова заплакала. Я не могла этого вынести, потому что она заставила бы заплакать и меня, а я никогда не плачу. Оставив ее, я укрылась в столовой наедине со своими образцами. Пусть ее утешает Луиза, когда вернется.

Позже в тот день я воспользовалась визитом лорда Хенли как предлогом пойти на Кокмойл-сквер. Мне хотелось обсудить с Эннингами его визит к нам, неподдельный интерес к находке, а также выяснить, что именно нашла Мэри на взморье, потому что она говорила мне о своем намерении поискать крокодилов скелет. Придя туда, я первым делом направилась в кухню, чтобы поговорить с матерью Мэри. Молли Эннинг стояла у кухонной плиты, помешивая какое-то варево, запахом походившее на бульон из бычьих хвостов. Младенец тихо хныкал, лежа в ящике в углу кухни.

Я положила на стол сверток.

— Бесси замесила слишком много крутого теста для печенья, испекла его и полагает, что вы, возможно, не откажетесь от некоторой части, миссис Эннинг. Здесь еще круг сыра и кусок пирога со свининой.

В кухне было холодно, огонь в плите едва горел. Мне следовало бы прихватить с собой и уголь. Я, конечно, не стала говорить ей о том, что Бесси испекла это печенье только но моему настоянию. Какие бы трудности Эннинга ни испытывали, Бесси им не сочувствовала, считая — как, полагаю, считалось и в других добропорядочных домах Лайма, — что мы, общаясь с ними, роняем свое достоинство.

Молли Эннинг пробормотала слова благодарности, но взгляда не подняла. Я знала, что она обо мне невысокого мнения, поскольку я для нее была воплощением того, чего она никак не желала для своей дочери: незамужней девицей, помешанной на окаменелостях. Я понимала ее страхи. Моя мать тоже не пожелала бы мне такой жизни — равно как и я сама несколько лет тому назад. Однако теперь она представлялась мне не столь уж скверной. В некоторых отношениях я была гораздо свободнее тех дам, что вышли замуж.

У матери Мэри, высокой худосочной женщины, чепец был неряшлив, а некогда белый фартук давно приобрел серый оттенок. Из десяти детей, которых она родила, выжили только трое, и один из них — младенец в углу — не производил впечатления пышущего здоровьем крепыша-карапуза. Казалось, что долго он не протянет. Я огляделась, ища няню или служанку, но там, разумеется, никого не было. Заставив себя подойти к ребенку, я слегка потрепала его, из-за чего малыш только сильнее расплакался. Никогда не знала, как обращаться с младенцами.

— Оставьте его, мэм, — сказала мне Молли Эннинг. — Если ему уделять внимание, будет только хуже. Скоро он и так успокоится.

Я отошла от ящика и огляделась, стараясь не обнаруживать своего смятения из-за убожества помещения. Кухня обычно являет собой самую гостеприимную часть дома, но у Эннингов ей недоставало уютного тепла и ощущения обеспеченности, которые поощряли бы желание там задержаться. Колченогий обшарпанный стол, три стула возле него, буфет с несколькими щербатыми тарелками — вот все, что у них было. На столе не было ни хлеба, ни пирожков, ни кувшина с молоком, как в нашей кухне, и я ощутила внезапный прилив чувства благодарности по отношению к Бесси. Сколько бы она ни ворчала, но кухня у нее всегда была полна съестного, и это изобилие порождало уют, пронизывающий весь коттедж Морли. Атмосфера уверенности, которую она создавала, была тем, что мы, сестры Филпот, видели изо дня в день у себя в доме. Если же ее у вас нет, то, наверное, под ложечкой сосет так же, как от настоящего голода.

«Бедная Мэри, — подумала я. — Целый день провести на холодном взморье и вернуться вот в такую обстановку».

— Я пришла, чтобы повидаться с Мэри и Джозефом, миссис Эннинг, — произнесла я. — Они где-то поблизости?

— Джо сегодня получил работу на мельнице. А Мэри внизу.

— Вы видели тот череп, что они принесли вчера со взморья? — не удержалась я от вопроса. — Крайне необычная вещь.

— Не было времени.

Молли достала из корзины кочан капусты и принялась с яростью его шинковать. Главной ее чертой были руки, хотя совсем не такие, как у Маргарет с ее легкомысленными жестами. Руки Молли были заняты работой: что-то помешивали, вытирали, отчищали.

— Но он же здесь, внизу, — настаивала я, — и очень даже стоит того, чтобы на него взглянуть. Вы можете это сделать прямо сейчас, а я присмотрю за супом и за ребенком, пока вы ходите.

— Это вы-то присмотрите за ребенком? Хотелось бы мне такое увидеть, — фыркнула Молли Эннинг. Ее смешок заставил меня покраснеть.

— За этого крокодила они, как только его отчистят, получат очень хорошую плату. — Я заговорила о черепе в том единственном ключе, который, я знала, мог ее заинтересовать.

И в самом деле, Молли Эннинг подняла наконец взгляд, но ответить не успела — по лестнице, топоча башмаками, поднялась Мэри.

— Вы пришли, чтобы увидеть крока, мисс Филпот?

— И тебя тоже, Мэри.

— Тогда пойдемте вниз, мэм.

На протяжении тех лет, что мы прожили в Лайме, я много раз бывала в мастерской Эннингов: чтобы заказать Ричарду Эннингу очередной шкафчик или чтобы отдать Мэри какие-то экземпляры на чистку или забрать их, хотя чаще она сама приходила ко мне. Пока Ричард Эннинг изготовлял шкафы, это помещение являло собой поле битвы между стихиями, представлявшими две стороны его жизни, — деревом, которым он зарабатывал на пропитание, и камнем, в котором удовлетворял свой интерес к природному миру. В одной стороне комнаты у стены все еще громоздились штабеля древесины, тщательно обработанные рубанком, а также фанерных полос меньшего размера. На полу, засыпанном древесной стружкой, там и сям стояли банки со старым лаком и лежали разные инструменты. За месяцы, прошедшие после смерти Ричарда Эннинга, в этой части мастерской мало что изменилось, хотя я подозревала, что Эннинги продали часть досок, чтобы купить еду, и вскоре продадут все остальное, включая инструменты.

В другой стороне комнаты находились длинные полки, заваленные скальными обломками, которые заточали в себе экземпляры, еще не высвобожденные молотком Мэри. Кроме того, на полках и на полу, вне какого-либо порядка, который я могла бы различить в тусклом освещении, стояли разномастные клети с обломками белемнитов и аммонитов, камней со следами от рыбьей чешуи и многих других образчиков недоделанных или низкокачественных окаменелостей, которые никогда не будут проданы.

По всему помещению лежал покров тончайшей пыли. Раскрошенный известняк и сланец образуют липкую глинистую взвесь, а та, высыхая, становится вездесущей пылью, почти такой же мягкой и мелкой, как тальк, скрипящей под ногами и сушащей кожу. Эту пыль я прекрасно знала, равно как и Бесси, которая горько жаловалась на то, что ей приходится прибирать за мной, когда я приношу домой экземпляры, найденные в утесах.

Я содрогалась отчасти от холода подвала, в котором не горело огня, отчасти из-за того, что меня расстраивал царивший в комнате беспорядок. Отправляясь на взморье для пополнения своей коллекции, я приучила себя к дисциплине и не подбирала каждый найденный мною окаменевший обломок, но искала целые экземпляры. И Бесси, и мои сестры восстали бы против меня, если бы мне пришло в голову тащить в дом все, что ни попадя. Коттедж Морли был нашим убежищем от грубого внешнего мира. Чтобы окаменелостям вообще дозволялось в него попасть, их необходимо было приручить — отчистить, каталогизировать, снабдить этикеткой и поместить в застекленный шкаф, в котором их можно было бы рассматривать безопасно, без какой-либо угрозы нашей повседневной жизни. Хаос в мастерской Эннингов был для меня указанием на нечто худшее, чем дурное ведение домашнего хозяйства. Здесь присутствовали неразбериха и неумение отличать важный образчик от ненужной и бесполезной находки. Я знала, что Ричард Эннинг был бунтовщиком, что даже годы спустя все еще ходили поразительные слухи о возглавленном им бунте против завышенных цен на хлеб. В их семье все были нонконформистами, что, пожалуй, довольно обычно для Лайма, который благодаря своей изолированности представлялся неким пристанищем для независимых христиан. Какой-либо неприязни к нонконформистам я не испытывала. Но все же задумывалась, не сможет ли Мэри теперь, когда ее отца не стало, некоторым образом выгадать, привнеся в свою жизнь определенный порядок — если не духовный, то хотя бы материальный.

Однако мне приходилось мириться и с обилием грязи, и с кавардаком, чтобы увидеть то, что было водружено на стол посреди комнаты и окружено свечами, словно языческая жертва. Но свечей было слишком мало, чтобы осветить это надлежащим образом. Я дала себе слово обязать Бесси занести сюда несколько штук, когда она в следующий раз спустится с нашего холма за покупками.

На взморье, где было так много других зевак, у меня не было особой возможности обследовать этот череп. Теперь, видимый полностью, он представлялся чем-то вроде модели горного ландшафта, неровного и узловатого, с двумя буграми, выпяченными наподобие могильных курганов бронзового века. Крокодилья ухмылка казалась теперь, когда я видела ее целиком, совершенно потусторонней, особенно в мерцании свечей. Из-за этого у меня возникло такое чувство, будто я заглядываю через окно в глубокое прошлое, туда, где прятались такие чужеродные твари.

Долгое время я смотрела на череп молча, обходя вокруг стола, чтобы обследовать его со всех сторон и под всеми углами. Он все еще был заточен в камне, и ему требовалось много внимания со стороны лезвий, иголок и кисточек Мэри — да и молотку тоже предстояло немало работы.

— Постарайся ничего не разбить, когда будешь его чистить, Мэри, — сказала я, чтобы напомнить себе, что это предмет для обработки, а не сцена из готического романа, которыми Маргарет обожала себя пугать.

У Мэри возмущенно искривилось лицо.

— Да уж не разобью, мэм. — Однако ее уверенность была только показной, потому что она колебалась, ошеломленная важностью своей задачи. — Хотя работа будет долгой, и я не знаю, как с ней лучше управиться. Жаль, что папы нет рядом, — он подсказал бы мне, что делать.

— Я принесла тебе книгу Кювье в качестве руководства, только вот не уверена, насколько она сможет помочь.

И я раскрыла книгу на странице с рисунком крокодила. Этот рисунок я изучала и раньше, но теперь, стоя рядом с черепом и с рисунком в руке, ясно осознавала, что это был не крокодил или же не такая разновидность крокодила, которая нам известна. Рыло у крокодила притуплено, челюстная кость идет неровно, зубы подразделяются на множество групп разных размеров, а глаза являют собой простые бусинки. У этого же черепа была длинная, гладкая челюсть и однородные зубы. Глазница напомнила дольку ананаса, что подали мне за тем обедом у лорда Хенли, когда я обнаружила, как мало он знает об окаменелостях. Хенли выращивали ананасы в своей оранжерее, и для меня это стало редкостным угощением, испортить которое не смогло даже невежество хозяина дома.

Но что же это такое, если не крокодил? Однако я не стала делиться с Мэри своими сомнениями насчет этого животного, как начала было на взморье, прежде чем не успела все как следует обдумать. Для таких нелегких вопросов она была слишком юна. Из тех разговоров об окаменелостях, что случались у меня с жителями Лайма, я уяснила себе, что мало кто хотел углубляться в неведомые знания, предпочитая держаться своих предрассудков и скорее оставлять неразрешимые вопросы Господней воле, нежели находить разумное объяснение, которое могло бы оспорить уже устоявшиеся, но, возможно, невежественные взгляды. Следовательно, все они предпочли бы называть это животное крокодилом, а не останками той твари, которая жила здесь много лет тому назад и больше не встречается в наших краях.

Эта мысль была слишком радикальной для большинства жителей, чтобы ее всерьез обдумывать. Даже я, считавшая себя непредубежденной, была немного ею шокирована, ибо она подразумевала, что Бог не предусмотрел, что Он будет делать со всеми созданными Им животными. Если Он предпочел не вмешиваться, предоставляя Своим тварям вымирать, то какую судьбу Он уготовил для нас? Мы тоже со временем вымрем? Глядя на этот череп с его огромной глазницей, я чувствовала себя так, словно стояла на краю утеса. Увлекать с собой в эту пропасть сомнений и Мэри было несправедливо.

Я положила книгу на стол рядом с черепом.

— Ты искала утром его скелет? Нашла что-нибудь?

Мэри помотала головой.

— Там копался Адмирал Антик. Только недолго — случился оползень! — Она содрогнулась, и я заметила, что у нее трясутся руки. Она взяла молоток, словно бы для того, чтобы чем-то их занять.

— Он не пострадал?

Хотя мне не было дела до Уильяма Локка, я не хотела бы, чтобы он погиб, особенно такой ужасной смертью, под обломками скал, внушавшими ужас и мне, и другим охотникам.

— С ним ничего страшного не произошло, — хмыкнула Мэри, — но вот скелет крока погребен теперь под грудой щебня. Мы не скоро его сумеем откопать.

— Какая жалость.

Под сдержанной этой фразой я укрыла свое разочарование. Я очень хотела увидеть кости такой твари. Это могло пролить свет на кое-какие вопросы.

Мэри постукивала молотком по краю камня, отбивая с челюсти полоски слюды. Казалось, она в меньшей мере расстроена этой задержкой — возможно, потому, что была более привычна к терпеливому ожиданию еды, тепла, света.

— Мэри, лорд Хенли нанес мне сегодня визит и расспрашивал об этом черепе, — сказала я. — Он хочет его увидеть, и есть перспектива, что он тебе за него заплатит.

Она подняла на меня разгоревшийся взгляд.

— Правда? И сколько же он заплатит?

— Я думаю, он мог бы дать тебе за него пять фунтов. Я могу договориться с ним об условиях. Думаю, он этого от меня и ждет. Но…

— Что, мисс Элизабет?

— Я понимаю, что деньги тебе нужны. Но если ты подождешь, пока не отыщешь скелет, то, думаю, сможешь продать весь экземпляр дороже, чем если бы он был поделен на части. Этот череп и сам по себе необычен, но вместе с костяком он смотрелся бы еще лучше. — Даже произнося это, я понимала, насколько это для Мэри трудное решение. Мне следовало бы подробно обсудить этот вопрос с ее матерью.

— Мэри, мистер Блэкмур хочет посмотреть на крока! — крикнула сверху Молли Эннинг.

— Скажи, чтобы зашел через полчаса! — крикнула в ответ Мэри. — Мисс Филпот еще не закончила. — И, повернувшись ко мне, с гордостью добавила: — Люди целый день заходят к нам, чтобы на него посмотреть.

На лестнице появилась Молли.

— Его преподобие Глид тоже ожидает своей очереди. Скажи своей мисс Как-там-ее, что посмотреть желают и другие. Можно подумать, что у нас тут открылся магазин модного платья, — проворчала она.

Это натолкнуло меня на мысль, каким образом этот крокодил мог бы приносить Эннингам немного денег, если бы они были готовы подождать, пока найдется скелет. И тогда им не пришлось бы везти череп в Колуэй-Мэнор, чтобы его увидел лорд Хенли.

На следующее утро Мэри, Джозеф и двое его друзей посильнее перенесли череп в Курзал на главной площади, сразу за углом от дома Эннингов. Зимой помещения там почти не использовались, к неизбывному отчаянию Маргарет. В главном зале имелось большое эркерное окно, обращенное на юг, в сторону моря, и впускавшее достаточно света, чтобы выставленный там экземпляр был хорошо виден. Посетители, поток которых не иссякал, платили по пенни, чтобы на него посмотреть. Когда прибыл лорд Хенли — я посылала мальчика с запиской, чтобы его пригласить. — Мэри хотела было взять пенни и с него, но я нахмурилась, и тогда она угрюмо насупилась в ответ.

Мне не стоило беспокоиться. Лорду Хенли не было никакого дела до настроения Мэри. По сути, ее он почти и не заметил, но вместо этого устроил представление, рассматривая череп через увеличительное стекло, которое принес с собой. Мэри так хотелось воспользоваться этим стеклом самой, что она оставила свою угрюмость и завертелась у плеча лорда Хенли. Она не осмелилась попросить у него это стекло, но я, когда он передал его мне, чтобы я тоже осмотрела через него черен, предоставила такую возможность и ей. Сходным образом он адресовал вопросы насчет того, где был найден череп и как он был извлечен, мне, и я отвечала за Мэри.

Лишь когда он спросил о местопребывании скелета, ей удалось-таки ответить прежде меня:

— Мы не знаем, сэр. В том месте случился оползень, и если он находится там, то теперь погребен. Я за ним пригляжу. Просто нужен хороший шторм, чтобы его вымыло наружу.

Лорд Хенли уставился на Мэри. Он, я думаю, недоумевал, с какой стати она вдруг заговорила; он уже забыл, что она имеет ко всему этому самое прямое отношение. К тому же и выглядела она не очень презентабельно для джентльмена: темные ее волосы были спутаны из-за постоянного пребывания под открытым небом и отсутствия расчески, ногти — зазубрены и обрамлены глиной, а туфли — заляпаны грязью. За последний год она сильно прибавила в росте, не имея нового платья, и кромка юбки теперь слишком уж поднялась, а кисти и запястья высовывались из рукавов. По крайней мере, лицо у нее было выразительным, несмотря на обветренные щеки и неухоженность кожи. Сама я к ее внешности привыкла, но сейчас, взглянув на нее глазами лорда Хенли, покраснела от стыда за нее. Если это она ответственна за экземпляр, который он уже почитал своим собственным, то лорд Хенли может быть все же ей благодарен.

— А экземпляр великолепный, не правда ли, лорд Хенли? — вмешалась я. — Только необходимо его отчистить и обработать, за чем я, разумеется, присмотрю. Но подумайте, как потрясающе будет он выглядеть, если его когда-нибудь воссоединят с его костяком!

— Сколько времени потребует очистка?

Я взглянула на Мэри.

— По меньшей мере месяц, — сказала я наугад. — Возможно, что и дольше. Никто раньше не имел дела с такой огромной тварью.

Лорд Хенли хмыкнул. Он пожирал череп глазами, словно это была оленья отбивная под соусом. Ему явно хотелось забрать его в Колуэй-Мэнор немедленно — он был из тех, кто, раз приняв решение, не любит ожидать результатов. Однако даже он понимал, что этот экземпляр требует работы — не только для того, чтобы он предстал в своем лучшем виде, но и для его сохранности. Череп долгое время был зажат в утесе между слоями скальных пород, защищавших его от воздействия воздуха и обеспечивавших его влагой. Теперь, будучи освобожденным, он вскоре иссохнет и начнет крошиться, если только Мэри не покроет его лаком, который ее отец использовал для своих шкафов.

— Что ж, договорились, — сказал он. — Месяц на очистку, а потом доставьте его ко мне.

— Мы не отдадим череп, пока не найдется скелет, — провозгласила Мэри.

Я нахмурилась, глядя на нее, и помотала головой. Я пыталась мягко подвести лорда Хенли к мысли об уплате сразу и за череп, и за кости, а Мэри грубо вмешивалась в мои деликатные переговоры. Но, не обратив на меня внимания, она добавила:

— Голову будем держать на Кокмойл-сквер.

Лорд Хенли уставился на меня.

— Мисс Филпот, с какой стати эта девочка берется судить о том, что произойдет с этим экземпляром?

Я кашлянула в свой носовой платок.

— Видите ли, сэр, это она его нашла вместе со своим братом, так что, полагаю, ее семья имеет на него кое-какие права.

— В таком случае где же отец? Мне пристало говорить с ним, а не… — Здесь лорд Хенли умолк, как будто произнести «женщина» или «девочка» представлялось ему чересчур недостойным.

— Он умер несколько месяцев назад.

— Ну, тогда с матерью. Приведите сюда мать, — сказал лорд Хенли так, словно приказывал груму привести его лошадь.

Трудно было вообразить Молли Эннинг, ведущей торг с лордом Хенли. Днем раньше мы договорились с ней, что я попытаюсь убедить лорда Хенли подождать полного экземпляра. Ее личное участие в деловых переговорах мы даже не обсуждали. Я вздохнула:

— Сбегай за своей матерью, Мэри.

Мы ждали их появления в неловком молчании, находя прибежище в рассматривании черепа.

— Глаза у него слишком уж большие для крокодила, вы не находите, лорд Хенли? — спросила я наудачу.

Лорд Хенли пошаркал туфлями по полу.

— Это просто, мисс Филпот. Это одно из ранних произведений Создателя, а потом Он решил дать чудищу глаза поменьше.

— Вы хотите сказать, что Бог его отверг? — удивленно подняла я брови.

— Я хочу сказать, что Богу понадобился более совершенный вариант — тот крокодил, которого мы сейчас знаем, — и Он заменил его.

Я никогда не слыхивала ничего подобного. Мне хотелось, чтобы лорд Хенли как-то развил свою мысль, но он всегда высказывался так скудно, что места для расспросов совершенно не оставалось. Он заставлял меня чувствовать себя идиоткой, даже когда я понимала, что сам он куда больший идиот, нежели я.

Так что мне нисколько не было жать, когда Молли Эннинг прервала наш разговор. К счастью, она не принесла с собой плачущего младенца, но явилась в сопровождении Мэри и запаха капусты.

— Я Молли Эннинг, сэр, — сказала она, вытирая руки о фартук и озираясь вокруг, поскольку никогда раньше не бывала в комнатах Курзала. — Держу лавку окаменелостей. Что вы хотели?

Она была того же роста, что и лорд Хенли, и то, что она смотрела на него не снизу вверх, а на одном уровне, его вроде бы слегка подавило. Меня она тоже удивила. Я никогда не слышала, чтобы их мастерскую называли лавкой, как не слышала и о том, чтобы она ею особо занималась. Но теперь, без мужа, ей приходилось браться за новые задачи. Ведение бизнеса представлялось одной из них.

— Я хочу взять у вас этот экземпляр, миссис Эннинг. Если ваша дочь это допустит, — добавил лорд Хенли с ноткой сарказма. — Но ведь ваша дочь слушается вас?

— Разумеется, — ответила Молли Эннинг, мельком взглянув на череп. — Сколько же в таком случае вы хотите заплатить?

— Три фунта.

— Это… — начала было я.

— Я так думаю, многие джентльмены готовы заплатить больше, — сказала Молли Эннинг, заглушив мой голос. — Но мы возьмем ваши деньги, если пожелаете, как задаток за всю эту тварь, когда Мэри ее найдет.

— А если она ее не найдет?

— Да уж найдет, можете не сомневаться. Моя Мэри всегда находит что-нибудь этакое. Такая уж у нее особенность — всегда отличалась этим, с тех пор как в нее ударила молния. А ведь это на вашем поле было, да, лорд Хенли?

Несколько обстоятельств совершенно меня поразили: то, что Молли Эннинг так уверенно говорит с представителем знати; то, что она очень умно предоставила ему назвать свою цену, получив представление о стоимости предмета, цену которому она не знала; то, что у нее хватило ловкости так упомянуть об ударе молнии, чтобы ответственность за него вроде бы легла на лорда Хенли. Но самое удивительное состояло в том, что она, по сути, похвалила свою дочь как раз тогда, когда Мэри в этом нуждалась. От многих я слышала, что Молли Эннинг большая оригиналка, и теперь понимала, что они имели в виду.

Лорд Хенли не знал, что и сказать в ответ. Я вмешалась, чтобы ему помочь:

— Эннинги, конечно, уступят вам голову за три фунта, если тело не будет найдено в пределах, скажем, двух лет.

Взгляд лорда Хенли метался между Молли Эннинг и мною.

— Договорились, — ответил он в конце концов, тем самым снова подтверждая свою цену.


После изучения того черепа я обнаружила, что мне стало трудно спать, постоянно видя во сне глаза тех животных, в которые я заглядывала: глаза лошадей, кошек, чаек, собак. В них ощущалась какая-то ограниченность, отсутствие Божьей искры, и это пугало меня настолько, что я, пробуждаясь, больше не была в состоянии уснуть.

В воскресенье я задержалась после службы у церкви Святого Михаила, помахав рукой Бесси и своим сестрам.

— Я вас догоню, — сказала я и встала у стены, ожидая, пока викарий закончит прощаться с остальными прихожанами.

Преподобный Джонс был человеком невзрачным, с коротко остриженными волосами, а его тонкие губы изгибались и выворачивались, даже когда выражение лица пребывало в неподвижности. Если не считать обычных фраз вежливости, я никогда с ним не разговаривала, поскольку во время служб он всегда был до крайности нуден, с этим своим пронзительным голосом и тусклыми проповедями. Он, однако же, был служителем Господа, и я надеялась, что ему удастся направить меня и поддержать.

Наконец в церкви не осталось никого, кроме девочки, подметавшей пол. Преподобный Джонс шел меж скамеек, собирая листы с текстом псалмов и проверяя, не остались ли забытыми чьи-то перчатки или молитвенники. Меня он не замечал. Собственно, у меня было такое чувство, что он не хочет меня замечать. Покончив на сегодня с пасторскими обязанностями, он, вне всякого сомнения, думал об обеде, за который скоро усядется, и о последующем сладком сне в кресле у камина. Когда я прочистила горло, он поднял взгляд и не смог удержаться от мимолетной гримасы, напрягшей его рог.

— Мисс Филпот, это не ваш платок? — Он протянул мне лоскуток белой материи, вероятно надеясь, что от меня легко можно будет избавиться.

— Боюсь, что нет, ваше преподобие.

— Вот как. Возможно, вы ищете что-то другое? Кошелек? Пуговицу? Заколку для волос?

— Нет, я хотела обсудить с вами один предмет.

— Понимаю, — кивнул преподобный Джонс, выпятив губы. — Скоро уже пора будет обедать, а мне еще здесь надо закончить. Вы не возражаете? — И он продолжил обход церковных скамеек, поправляя на них подушечки, а я пошла следом.

Все это время я слышала, как скребет по полу метла девочки.

— Я хотела спросить у вас, что вы думаете об окаменелостях.

В попытке удержать его внимание голос мой прозвучал в пустой церкви выше, чем я намеревалась. Метла приостановилась, но преподобный Джонс продолжил свой путь по проходу и достиг дубовой кафедры, где взял и положил себе в карман собственный платок.

— Что я думаю об окаменелостях, мисс Филпот? Я о них не думаю.

— Но вы знаете, что они есть?

— Это скелеты, которые столь долгое время пробыли в скальных породах, что и сами окаменели. Большинству образованных людей это известно.

— Но эти скелеты — принадлежат ли они тем тварям, которые существуют и сегодня?

Преподобный Джонс поспешил к алтарю, где собрал свечки и прихватил напрестольную пелену. Поспевая за ним, я чувствовала себя полной идиоткой.

— Конечно существуют, — сказал он. — Существуют все твари, созданные Богом.

Он открыл дверь в проход слева от алтаря, который вел в маленькую заднюю комнату, где хранились церковная утварь и принадлежности. Через его плечо я увидела стоявшую на столе банку с этикеткой «Святая вода». Пока преподобный Джонс запирал в шкафу свечи и пелену, я оставалась в дверном проеме.

— Боюсь, я не понимаю вашего вопроса, мисс Филпот, — бросил он через плечо.

Я открыла свою сумку и высыпала себе на ладонь несколько окаменел остей. Мои карманы, сумки и кошельки по большей части были полны разных находок такого рода. Рот у преподобного Джонса искривился от отвращения, когда он мельком взглянул на содержимое: аммониты, стержни белемнитов, кусок окаменелого дерева, длинный черенок криноида. Он воспринял это так, словно я принесла в церковь лошадиный навоз на своих каблуках.

— Ради всего святого, зачем вы носите это с собой?

Не обращая внимания на его вопрос, я протянула ему аммонит.

— Мне хотелось бы знать, где обитает живой аммонит, ваше преподобие, потому что я никогда ни одного из них не видела.

Когда мы оба смотрели на окаменелость, я на мгновение почувствовала, что меня засасывает в ее спираль, все дальше и дальше по обратному ходу времени, к самому центру окаменелости.

Преподобный Джонс отозвался на зрелище аммонита более прозаично:

— Вероятно, вы не видели их потому, что они живут далеко в море и их тела вымывает на берег только после их гибели. — Он отвернулся, закрыл дверь и запер ее ловким поворотом ключа — жестом, который, казалось, доставлял ему наслаждение.

Я встала прямо перед ним, чтобы он не мог поторопиться уйти домой на обед. Собственно, он вообще никуда не мог двинуться, будучи запертым в угол. То, что он не в состоянии уйти, и мои неловкие вопросы, по-видимому, раздражали преподобного Джонса даже больше того, что я вытащила аммонит. Он склонял голову то в одну сторону, то в другую.

— Фанни, ты еще не закончила? — крикнул он.

Ответа, однако же, не последовало. Должно быть, та вышла, чтобы выбросить мусор, который намела с пола.

— Слышали ли вы о крокодильей голове, которую Эннинги нашли в утесах и сейчас выставляют в Курзале? — спросила я.

Преподобный Джонс заставил себя посмотреть прямо на меня. У него были узкие глазки, которые словно бы отыскивали далекий горизонт, даже когда были устремлены прямо перед собой.

— Да, я знаю об этом.

— Вы ее видели?

— У меня нет желания на нее смотреть.

Я не удивилась. Преподобный Джонс не проявлял любознательности ни к чему, кроме того, что в скором времени окажется у него на тарелке.

— Этот экземпляр не похож ни на одну тварь из ныне живущих, — сказала я.

— Мисс Филпот…

— Некто — собственно говоря, один из ваших прихожан — предположил, что это животное было отвергнуто Богом в пользу лучшего образца.

Преподобный Джонс выглядел ошеломленным.

— Кто это сказал?

— Неважно, кто это сказал. Мне просто хочется понять, имеет ли эта гипотеза какое-либо отношение к истине.

Преподобный Джонс отряхнул рукава своего облачения и поджал губы.

— Мисс Филпот, я удивлен. Я полагал, что вы и ваши сестры весьма сведущи в Библии.

— Так оно и есть…

— Позвольте мне внести ясность: вам, чтобы найти ответы на свои вопросы, достаточно заглянуть в Писание.

Он прошел обратно к кафедре, где лежала Библия, из которой он читал. Когда он начал листать страницы, появилась девочка.

— Ваше преподобие, сэр, я все подмела.

— Спасибо, Фанни. — Преподобный Джонс смотрел на нее какое-то время, потом сказал: — Я хотел бы, чтобы ты еще кое-что для меня сделала, дитя мое. Подойди к Библии. Хочу, чтобы ты прочла из нее немного для мисс Филпот. За это ты получишь еще одно пенни. — Он повернулся ко мне: — Фанни Миллер и ее семья присоединились к прихожанам церкви Святого Михаила несколько лет назад, покинув конгрегационалистов, потому что были глубоко обеспокоены охотой за окаменелостями, которую не прекращают Эннинги. Англиканская церковь яснее истолковывает Библию, чем некоторые из нонконформистских церквей. Тебе здесь намного спокойнее, не правда ли, Фанни?

Фанни кивнула. У нее были широкие, кристально чистые голубые глаза и гладкие темные брови, контрастировавшие с ее светлыми волосами. Но хотя глаза были лучшей ее чертой, доминировали в ней не они, а лоб, который тревожно наморщился, когда она посмотрела в Библию.

— Не пугайся, Фанни, — подбодрил ее преподобный Джонс. — Ты очень хорошая чтица. Я слышал тебя в воскресной школе. Начинай отсюда. — Он коснулся пальцем начала отрывка.

Она прочла прерывающимся шепотом:

— «И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной. И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду ее. И увидел Бог, что это хорошо. И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле. И был вечер, и было утро: день пятый».

— Отлично, Фанни, здесь можешь остановиться.

Я думала, он покончил с проповедью, заставив полуграмотную девочку прочесть отрывок из Книги Бытия, но преподобный Джонс продолжил:

— «И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так».

Через несколько строчек я перестала слушать. Я их и так знала и не могла вынести его пресного голоса, которому недоставало глубины, ожидаемой от человека его положения. По правде говоря, я предпочитала безыскусную декламацию Фанни. Пока он читал, я опустила взгляд на страницу. Слева от библейских слов располагались отпечатанные красным примечания епископа Ушера с хронологической раскладкой библейских событий. Согласно им, Бог создал небо и землю в ночь накануне 23 октября 4004 года до н. э. Меня всегда поражала эта точность.

— «…И был вечер, и было утро: день шестый».

Когда преподобный Джонс закончил, мы все некоторое время молчали.

— Видите, мисс Филпот, это и в самом деле очень просто, — сказал преподобный Джонс. Теперь, когда при нем была Библия, он казался гораздо увереннее. — Все то, что вы видите вокруг себя, пребывает в том виде, который установил Бог в самом начале. Он не создавал животных, чтобы затем от них избавляться. Это предполагало бы, что Он совершил ошибку, а ведь Бог, конечно, всеведущ и на ошибки неспособен, так?

— Полагаю, что да, — уступила я.

Рот у преподобного Джонса искривился.

— Вы так полагаете?

— Конечно да, — поспешно сказала я. — Простите, дело просто в том, что я смущена. Вы говорите, все, что мы видим вокруг себя, пребывает точно в таком виде, в каком было сотворено Богом. Горы, моря, скаты, холмы. Тот же самый ландшафт, что и в самом начале.

— Конечно. — Преподобный Джонс осмотрел свою церковь, опрятную и спокойную. — Вот мы со всем и разобрались, правда, Фанни?

— Да, ваше преподобие.

Но я еще не разобралась.

— Значит, каждая скала, которую мы видим, пребывает в том виде, в каком создал ее Бог в самом начале, — настаивала я на своем. — А скалы, как говорится в Книге Бытия, были созданы первыми, прежде животных.

— Да-да. — Преподобный Джонс начинал терять терпение, и рот его жевал воображаемую соломинку.

— Если дело обстоит так, то каким образом скелеты животных попали внутрь скал и стали окаменелостями? Если скалы уже были созданы Богом до животных, то как получилось, что их кости находятся в скалах?

Преподобный Джонс уставился на меня, и рот его наконец обрел неподвижность, сделавшись натянутой прямой линией. Лоб Фанни Миллер выглядел как вспаханное поле. В тишине скрипнула одна из скамеек.

— Бог поместил окаменелости в скалы, когда создавал их, чтобы испытать нашу веру, — ответил он наконец. — И Он явно испытывает вашу веру, мисс Филпот.

Если что-то и испытывается, то это моя вера в вас, подумала я.

— Так, я действительно очень опаздываю на обед, — продолжил преподобный Джонс. Он взял с кафедры Библию таким жестом, как будто опасался, что я могу ее украсть. «Не задавайте лишних вопросов!» Вот что мог бы он с таким же успехом сказать.

Никогда больше не расспрашивала я преподобного Джонса об окаменелостях.


Лорду Хенли пришлось ждать почти два года, прежде чем обнаружился скелет крокодила. Поначалу, когда я видела его в церкви, в Курзале или на улице, он обыкновенно кричал:

— Где кости? Еще не выкопали?

Я всякий раз вынуждена была объяснять, что оползень по-прежнему не дает доступа к яме и не может быть с легкостью раскопан. Он, казалось, ничего так и не понял, пока мы с Мэри и Джозефом не привели его однажды взглянуть на оползень собственными глазами. Он был испуган, но также и зол.

— Никто не говорил мне, что склон так сильно загроможден камнями, — заявил он, топнув ногой по пузырящейся глине. — Вы ввели меня в заблуждение, мисс Филпот, вы и Эннинги.

— Да нет же, лорд Хенли, — ответила я. — Вспомните, мы говорили, что расчистка может занять до двух лет и что если в течение этого срока кости не будут открыты, то череп вы получите без учета затрат на поиски скелета.

Он по-прежнему был зол и не захотел ничего слушать, а потому вскочил на серого коня, на котором разъезжал повсюду, и галопом поскакал вверх по взморью, разбрызгивая волны на мелководье.

Обуздала лорда Хенли не кто иная, как Молли Эннинг. Она всего лишь позволила ему разразиться гневной речью. Когда у него уже не оставалось слов и сбилось дыхание, она сказала:

— Вы хотите вернуть свои три фунта, я отдам их вам прямо сейчас. Есть куча других, готовых купить этот череп, причем за лучшую цену. Вот, забирайте свои деньги.

Она полезла в карман своего фартука, словно там и впрямь имелись три фунта, которые на самом деле давно уже были потрачены. Лорд Хенли, разумеется, пошел на попятную. Я завидовала тому, насколько уверенно Молли держала себя с таким человеком, хотя и не говорила ей об этом, потому что в ответ она с горечью сказала бы: «А я завидую вашему годовому доходу».

В конце концов лорд Хенли утратил интерес к крокодилу. Чтобы искать окаменелости, требуется терпение. Только Мэри, Уильям Локк и я оставались настороже и обследовали оползень после каждого шторма и прилива. Мэри старалась попасть туда первой, но иногда Уильяму Локку удавалось проскользнуть впереди нее.

К счастью, лихорадка свалила его в постель, а нас с Мэри однажды что-то выгнало рано утром из дома, в тот самый день, когда она нашла то, что искала. Сильнейший шторм продолжался два дня и был слишком неистов, чтобы кто-нибудь рискнул выйти на взморье, пока он не закончится. На третье утро, проснувшись с рассветом, я была встречена непривычной тишиной — и все поняла. Оставив свою теплую постель, я быстро оделась, набросила накидку, нахлобучила шляпу и поспешила на взморье.

Солнце едва высунулось из-за горизонта у Портленда, и на берегу никого не было, кроме знакомой фигурки вдали. Добравшись до окончания Церковных утесов, я увидела, что оползень исчез — шторм отдраил берег начисто, словно ожидая особого гостя. Мэри, взобравшись на уступ, образованный дырой, била молотком по утесу. Я окликнула ее, и она обернулась.

— Он здесь, мисс Филпот! Я его нашла! — крикнула она, спрыгивая с утеса.

Мы улыбнулись друг другу. В это краткое мгновение, прежде чем началась вся суета, мы вместе наслаждались одиночеством и беспримесной радостью оттого, что сокровище нашлось.

Братьям Деям потребовалось два дня, чтобы извлечь тело, причем работали они непрерывно, от отлива до прилива. Когда они извлекали кусок за куском и выкладывали их на землю, создавалось впечатление, что перед нами собирают мозаику. Как и во время выкапывания черепа, собралась толпа, чтобы понаблюдать за Деями и рассмотреть крокодила. Некоторые были в восторге и живо высказывали догадки о его происхождении. Другие хоть и наслаждались зрелищем, но представляли его в мрачном свете.

— Это монстр, вот что это такое, — приговаривал кто-то.

— Посмотрите-ка на крока, что придет и сожрет вас в постели, если будете плохо себя вести! — так стращала мать своих детей.

— Боже, какое уродство, — говорил еще один. — Поскорее бы лорд Хенли запер его в своем доме!

Лорд Хенли тоже явился посмотреть на него, но даже не спешился.

— Отлично, — провозгласил он, меж тем как его конь норовил отпрянуть в сторонку, словно бы предпочитая оставаться на расстоянии от каменных глыб. — Я пришлю свой экипаж, как только все здесь будет готово.

Казалось, он забыл, что чистка и сборка скелета потребует нескольких недель. И он еще должен был согласиться с ценой, прежде чем Эннинги ему его уступят.

Я ожидала, что буду вовлечена в эти торги, но вскоре после того, как экземпляр был доставлен в мастерскую, обнаружила, что Молли Эннинг уже управилась со сделкой и лорд Хенли уплатил им за него двадцать три фунта. Более того, ей хватило ловкости заставить его отказаться от каких-либо прав на другие окаменелости, найденные на принадлежащих ему землях. Она даже приготовила заявление об этом, которое он подписал, меж тем как я полагала, что она неграмотна. Даже мне не удалось бы справиться лучше.

Лишь когда скелет был очищен и помещен рядом с черепом, мы смогли наконец увидеть, что это за существо: внушительный монстр в восемнадцать футов длиной, не похожий ни на что, о чем нам когда-либо приходилось слышать. Это был не крокодил. И дело было не только в огромном глазе, длинном гладком рыле и ровных зубах. У него к тому же имелись скорее ласты, чем ноги, а туловище являло собой продолговатую бочку, сплетенную из ребер, шедших вдоль мощного хребта. Заканчивалось оно длинным хвостом, изогнутым несколькими позвонками ниже. Это заставляло меня вспомнить и о дельфине, и о черепахе или о ящерице, и все же ни один из этих вариантов не был вполне верным.

Я никак не могла избавиться от мыслей о том, как лорд Хенли назвал эту тварь отвергнутой Богом, и о том, что на это ответил преподобный Джонс. Как воспринимать каменного монстра, я не понимала. Большинство из тех, кто приходил взглянуть на этот экземпляр, просто называли его крокодилом, как и сами Эннинги. Было проще думать, что он им и был, возможно, необычной разновидности, обитающей в какой-то другой части света — скажем, в Африке. Но я знала, что это что-то иное, а после того, как увидела его целиком, перестала упоминать о нем как о крокодиле, вместо этого называя его допотопной тварью, найденной Мэри.

Джозеф Эннинг соорудил для него деревянный каркас, и, как только Мэри отчистила кости и покрыла их лаком, они закрепили в этом каркасе куски известняка, которые держали кости. Потом она добавила тонкий слой штукатурки вокруг всего экземпляра, чтобы выделить кости и придать всему однородный вид. Она была довольна делом своих рук, но после того как скелет исчез в Колуэй-Мэноре, ей ничего не приходилось о нем слышать от лорда Хенли, который, похоже, утратил интерес к этому экземпляру, подобно тому как охотник не дает себе труда попробовать мясо оленя, которого он убил. Хотя, конечно, лорд Хенли был не охотником, но коллекционером.

У коллекционеров имеется перечень предметов, которые они желают заполучить, и выставочный шкаф для любопытных вещей, ради заполнения которого работают другие. Время от времени они могут выходить на взморье и прогуливаться по нему, хмурясь на утесы, словно разглядывая выставку скучных полотен. Они не могут сосредоточиться, потому что скалы выглядят для них одинаково: кварц похож на кремень, известняк тоже. Находят они вряд ли что-то большее, нежели несколько разбитых аммонитов и белемнитов, но величают себя экспертами. Потом они покупают у охотников все, что значится в их перечне. У них почти нет подлинного понимания того, что они коллекционируют, или даже сколько-нибудь особого интереса. Они знают, что коллекционировать окаменелости модно, и этого для них достаточно.

Охотники же час за часом, день за днем проводят под открытым небом, при любой погоде, и лица у нас обожжены солнцем, волосы спутаны ветром, глаза постоянно прищурены, ногти зазубрены, а кончики пальцев изранены, кисти рук обветрены. Наши туфли окаймлены глиной и покрыты пятнами от морской тины. Одежда у нас к исходу дня становится грязной. Часто мы ничего не находим, но мы терпеливы, мы усердны и нас не расхолаживает возвращение с пустыми руками. У нас может иметься свой собственный особый интерес — не поврежденная хрупкая звезда, белемнит, окаменелая рыба со всеми чешуйками на своем месте, — но мы открыты для всего, что предлагают нам утесы и береговая линия. Некоторые, подобно Мэри, продают то, что находят. Другие, подобно мне, сохраняют свои находки. Мы делаем для своих экземпляров этикетки, записываем, где и когда они были найдены, и выставляем их в застекленных шкафах. Мы изучаем и сравниваем экземпляры, мы делаем выводы. Мужчины излагают свои теории на бумаге и публикуют их в журналах, которые я читаю, но в которые не могу внести свою лепту.

Заполучив тварь, найденную Мэри, лорд Хенли перестал коллекционировать окаменелости. Возможно, что счел крокодила вершиной своих достижений. Те, кто относится к окаменелостям более серьезно, знают, что их поиски никогда не завершатся. Всегда найдутся другие экземпляры, которые предстоит досконально изучить, потому что, как и с людьми, каждая окаменелость уникальна. Их никогда не может быть слишком много.

К несчастью, это не было последним разом, когда я имела дело с лордом Хенли. Хотя время от времени мы кивали друг другу на улице или сидя на церковных скамьях, какое-то время я мало общалась с ним. Когда же мне случилось близко с ним пообщаться в следующий раз, то случилось это при крайне странных обстоятельствах.


Все началось в Лондоне. Мы наведывались туда ежегодно, каждой весной, как только дороги становились достаточно просохшими для поездки. Всякий раз это было нашим вознаграждением за очередную зиму, пережитую в Лайме. Мне не особо досаждали штормы и отрезанность от мира, потому что это обеспечиваю хорошие условия для поисков окаменелостей. Однако Луиза лишалась возможности заниматься садом, из-за чего расстраивалась и по большей части молчала. Но еще горше было наблюдать за тем, какой серой и меланхоличной становится Маргарет. Она любила летний сезон — чтобы ее расшевелить, нужны были тепло, свет и разнообразие гостей. Она терпеть не могла холод, и коттедж Морли представлялся ей тюрьмой, когда Курзал с окончанием сезона становился безлюдным и никто не наведывался в Лайм, чтобы поразвлечься. Зимние месяцы предоставляли ей слишком много времени на размышления об уходящих годах, об утрате своих перспектив и привлекательности. Лишаясь свежей округлости, свойственной юности, она становилась все более худой и морщинистой. К марту Маргарет просто увядала, напоминая мятую ночную сорочку.

Лондон был для нее тонизирующим средством. Он всем нам давал добрую порцию хорошего настроения, старых друзей и новых мод, вечеринок и вкусностей, новых романов для Маргарет и журналов по естественной истории для меня, а также радости от присутствия в доме ребенка: наш маленький племянник Джонни доставлял нам много искренней радости. Выезжали мы в конце марта и оставались там от месяца до полутора месяцев, в зависимости от того, насколько сильно раздражала нас наша невестка, а мы, в свою очередь, ее. Слишком застенчивая, чтобы выказать это прямо, жена нашего брата от недели к неделе становилась все более придирчивой и отыскивала причины, чтобы оставаться у себя в спальне или же в детской с Джонни. Она, полагаю я, считала, что мы огрубели из-за жизни в Лайме, мы же находили ее слишком погруженной в суетливую столичную жизнь. Лайм воспитал в нас дух независимости, удивлявший куда более консервативных лондонцев.

Мы много выходили — навестить друзей, на спектакли, в Королевскую академию и, разумеется, в Британский музей, который располагался так близко к дому брата, что его можно было видеть из окон гостиной на втором этаже. Я никогда не упускала возможности склоняться над ящиками, в которых хранилась коллекция окаменелостей музея, затуманивая своим дыханием стекло, пока служители не начинали хмуриться. Я даже передала музею в дар чудесный экземпляр дапедиума, окаменелой рыбы, которой была особенно горда. За это Чарльз Кониг, смотритель отдела естественной истории, весь месяц, что я посещала музей, не взимал с меня плату за вход. Коллекционер на этикетке был обозначен просто как Филпот, благодаря чему вопрос о моей половой принадлежности был аккуратно обойден.

В одно из наших весенних пребываний в Лондоне до нас стали доходить лестные отзывы о Музее Уильяма Баллока во вновь отстроенном Египетском зале на Пикадилли. В его обширное собрание входили произведения искусства, антиквариат, артефакты со всего мира, а также коллекция, относившаяся к естественной истории. Как-то раз наш брат повел нас туда, всех троих. Снаружи здание было выдержано в египетском стиле, с огромными окнами и дверьми со скошенными краями, как у входа в гробницу, колоннами с каннелюрами, увенчанными папирусными свитками, и статуями Ирис и Озириса, глядевшими на Пикадилли с выступов на карнизе над главным входом. Фасад здания был выкрашен желтой краской, и с большой вывески к прохожим взывало слово «МУЗЕЙ». Мне показалось это чересчур театральным по сравнению с соседними кирпичными зданиями; но, с другой стороны, именно такая цель и ставилась владельцем музея.

Возможно, я сочла такую архитектуру кричащей лишь потому, что привыкла к простым, беленным известью домам Лайма. Собрание, представленное в Египетском зале, было замечательно. В овальном зале у самого входа выставлялись разнообразные любопытные предметы со всех уголков земли. Там были африканские маски и украшенные перьями тотемы с тихоокеанских островов; крошечные глиняные фигурки воинов, отделанные жемчугом; каменное оружие и меховые накидки из областей с северным климатом; длинная, узкая лодка, называемая каяком, которая могла выдержать вес только одного человека, с резными веслами, декорированными узорами, выжженными по дереву. Египетская мумия была выставлена в открытом саркофаге из чистого листового золота.

В следующей комнате, гораздо большей, помещалась коллекция живописных полотен «старых мастеров», как нам сказали, хотя мне они представлялись копиями, сделанными равнодушными студентами Королевской академии. Интереснее были ящики с чучелами птиц, от простой английской синицы до экзотичной красноногой олуши, привезенной капитаном Куком с Мальдивских островов. Маргарет, Луиза и я с удовольствием их изучали, потому что, живя в Лайме, стали внимательнее относиться к птицам, нежели в те времена, когда жили в Лондоне.

Однако маленькому Джонни птицы быстро наскучили, и он вместе со своей матерью прошел в Пантерион — самое большое помещение музея. Едва ли не в ту же секунду он прибежал обратно.

— Тетушка Маргарет, пойдем, ты должна увидеть огромного слона!

Схватив свою тетку за руку, он потащил ее в следующий зал. Озадаченные, мы последовали за ними.

Слон и в самом деле был огромен. Я никогда раньше не видела этого животного, равно как гиппопотама, страуса, гиену или верблюда. Это все были чучела, расставленные под куполообразным окном в потолке в центре зала, на огороженной травянистой площадке, там и сям утыканной пальмами, что должно было изображать их среду обитания. Мы стояли и смотрели, потому что это и впрямь было редкостным зрелищем.

Будучи маленьким и не ценя раритетов, Джонни не задержался надолго у этой композиции и начал бегать по всему залу. Он подбежал ко мне, когда я рассматривала боа-констриктора, обернувшегося вокруг пальмового дерева у меня над головой.

— Там твой крокодил, тетушка Элизабет! — Он дергал меня за руку и тыкал в сторону небольшой экспозиции в дальнем конце помещения.

Мой племянник знал о лаймском чудище, которого он, как и все прочие, упорно называл крокодилом. Ко дню рождения Джонни я сделала для него две акварели с изображением крокодила: на одной были представлены собственно окаменелости, а на другой — то, как он, в моем воображении, выглядел, когда был жив. Я сразу же пошла с Джонни, любопытствуя узнать, как выглядит настоящий крокодил, и желая сравнить его с тем, что нашла Мэри.

Джонни, однако, не был не прав: это действительно был «мой» крокодил. Я так и разинула рот, глядя на эту экспозицию. Тварь Мэри возлежала на гравийном бережку рядом с лужей воды, по краям которой торчали тростники. Когда Мэри только нашла этот скелет, он был сплющен и кости его перемешались, но она чувствовала, что ей надо оставить все в первозданном виде, воздержавшись от попыток реконструкции. Очевидно, Уильям Баллок не ощущал такого стеснения, высвободив все тело из каменных глыб, его удерживавших, по-новому закрепив кости, чтобы у ласт были четкие очертания, выставив позвонки в прямую линию и даже добавив ребра, наверное сделанные из гипса, там, где их недоставало. Что еще хуже, они набросили ему на грудную клетку жилет, просунув ласты в отверстия для рук, и водрузили небывалых размеров монокль у одного из его выдающихся глаз. Возле морды располагалось множество животных, которыми крокодил мог бы питаться: кролики, лягушки, рыба. По крайней мере, они не додумались до того, чтобы разинуть ему пасть и сунуть ему в глотку какую-нибудь из жертв.

На этикетке значилось: «Окаменевший крокодил. Найден Генри Хоустом Хенли в дикой местности Дорсетшира».


Я всегда полагала, что этот экземпляр до сих пор пребывает в одной из многочисленных комнат Колуэй-Мэнора, установленный на стене или же водруженный на стол. Увидеть его на выставке в Лондоне разложенным в театральной «живой картине», столь чуждой всему, что я о нем знала, и заявленным лордом Хенли как его собственная находка было для меня шоком, из-за которого я оцепенела.

Когда к нам с Джонни подошли остальные наши домочадцы, первой ко мне обратилась Луиза:

— Это отвратительно.

— Зачем лорд Хенли покупал его, если потом просто переправил в этот… цирк? — Я огляделась вокруг и содрогнулась.

— Полагаю, он на этом немало выгадал, — сказал мой брат.

— Как только мог он так обойтись с экземпляром Мэри? Смотри, Луиза, они распрямили ему хвост, а ведь она так старалась, чтобы он оставался в том виде, в каком она его нашла. — Я указала на хвост, у которого больше не было изгиба в кончике.

В Лайме все были впечатлены его необычностью и относились к нему с безмолвным восхищением. В Музее же Баллока он был всего лишь еще одним экспонатом среди множества других, причем даже не тем из них, который внушал наибольший благоговейный страх. Хотя мне очень не нравилось видеть его разложенным и одетым столь смехотворно, во мне росла злость на посетителей, которые окидывали его лишь беглым взглядом, прежде чем поспешить к более бросающимся в глаза слону и гиппопотаму.

Джон переговорил с одним из служителей и выяснил, что экземпляр этот выставлялся с прошлой осени, а значит, лорд Хенли владел им всего несколько месяцев, прежде чем перепродал.

Я была так зла, что не смогла осмотреть остальную экспозицию. Джонни утомило мое настроение, да и всех остальных тоже, кроме Луизы, которая повела меня в «Фортнум» выпить чашку чая и выговориться, не беспокоя остальных родственников.

— Как только мог он его продать? — повторила я, неистово мешая свой чай крошечной ложечкой. — Как мог он взять столь необычное существо и продать скелет тому, кто наряжает его как куклу и выставляет так, словно это кукла? Как он только посмел?

Луиза накрыла мою руку своей. Бросив ложку на стол, я подалась вперед.

— Знаешь, Луиза, — начала я, — по-моему… по-моему, это и не крокодил вовсе. Анатомия у него совсем не такая, как у крокодила, но никто не желает сказать об этом публично.

Серые глаза Луизы оставались ясными и спокойными.

— Что же это такое, если не крокодил?

— Тварь, которая больше не существует. Допотопная тварь. — Я выждала немного, проверяя, не обрушит ли Господь на меня Свой гнев с потолка. Однако ничего не случилось, лишь официант подошел к нам, чтобы снова наполнить наши чашки.

— Как такое может быть?

— Они вымерли.

— Ты упоминала о вымерших тварях, когда читала Кювье, но Маргарет велела тебе прекратить, потому что ей от этого было не по себе.

Я кивнула.

— Кювье предположил, что некоторые виды животных вымирают, если не приспособлены выживать в нашем изменчивом мире. Эта мысль тревожит людей, потому что из нее следует, что Бог в этом не участвует, что Он, однажды сотворив животных, устранился, предоставив им умирать. Кроме того, есть и такие, как лорд Хенли, который говорит, что эта тварь являет собой раннюю модель крокодила, что Бог создал ее, а потом отверг. Кое-кто полагает, что Бог использовал Всемирный потоп для того, чтобы избавиться от нежелательных Ему животных. Но эти теории подразумевают, что Бог мог допускать ошибки и нуждаться в их исправлении. Понимаешь? Все эти идеи людям очень не по душе. Многие, как наш преподобный Джонс, считают, что проще всего воспринимать Библию буквально и говорить, что Бог создал мир и всех тварей за шесть дней и что мир по-прежнему пребывает точно таким же, каким был тогда. И расчеты епископа Ушера, согласно которым возраст мира составляет 6000 лет, они считают скорее утешительными, нежели ограничительными или абсурдными. — Из тарелки с бисквитами, стоявшей между нами, я взяла печенье и разломила его пополам, вспоминая о своем разговоре с преподобным Джонсом.

— Как же в таком случае он объясняет, откуда взялась та тварь?

— Полагает, что они плавают у побережья Южной Африки и что мы их еще не обнаружили.

— Это может быть правдой?

— Моряки увидели бы их, — помотала я головой. — Мы сотни лет плаваем по всему свету, но никогда подобных существ не видели.

— Значит, ты считаешь, что то, на что мы смотрели в Музее Баллока, является окаменелым скелетом животного, которое больше не существует. Оно вымерло по причинам, которые могут быть, а могут и не быть промыслом Божьим, — старательно выговорила Луиза эти слова, словно бы затем, чтобы фраза стала кристально ясной и для нее, и для меня.

— Да.

Луиза усмехнулась и взяла бисквит.

— Это, безусловно, очень удивит некоторых из прихожан церкви Святого Михаила. Возможно, преподобному Джонсу придется попросить тебя перейти в нонконформистскую церковь!

Я покончила с печеньем.

— Честно говоря, я не вижу, чтобы нонконформисты хоть в чем-то были другими. Может, их доктрина отличается от доктрины англиканской церкви, но те нонконформисты, с которыми я знакома в Лайме, толкуют Библию так же буквально, как и преподобный Джонс. Они никогда не примут идею вымирания, — вздохнула я. — Тварь Мэри нуждается в изучении анатомами наподобие Кювье в Париже или геологами из Оксфорда или Кембриджа. Они, пожалуй, смогли бы дать убедительные ответы. Но этого никогда не произойдет, пока Баллок будет выдавать его за экзотического дорсетского крокодила!

— Могло быть и хуже, если бы он оставался упрятанным в подвале Колуэй-Мэнор, — возразила Луиза. — По крайней мере, здесь его увидит большее число людей. А если соответствующие люди — твои ученые геологи, к примеру, — увидят его и распознают его ценность, они могут прийти к решению, что его стоит изучить.

Об этом я не подумала. Луиза всегда была более благоразумной, нежели я. Разговор с ней принес мне облегчение и немного утешил.


Когда в следующем месяце мы вернулись в Лайм, я, даже не повидавшись с Мэри Эннинг, отправилась прямиком в Колуэй-Мэнор. Я не предуведомила лорда Хенли о своем визите и не сказала своим сестрам, куда иду, но пошла через поля, лежавшие между коттеджем Морли и замком Колуэй, не обращая внимания на полевые цветы и цветущие живые изгороди, по которым скучала в Лондоне. Лорда Хенли не было дома, но я направилась к одной из границ его поместья, где он присматривал за рытьем сточной канавы. Весна, пока нас там не было, выдалась дождливой, и к тому времени, когда я добралась до него, у меня промокли и испачкались туфли и кромка платья.

Лорд Хенли восседал на сером коне, наблюдая за тем, как работают его люди. Меня раздражало, что он не спешился и не стоял среди них. К тому времени все, что бы он ни сделал, разозлило бы меня, потому что у меня был целый месяц, на протяжении которого я копила свой гнев. Ради меня он, однако же, спешился, поклонился и поздравил с возвращением в Лайм.

— Как прошло ваше пребывание в Лондоне? — Произнося вежливые фразы, лорд Хенли разглядывал мою забрызганную слякотью юбку, вероятно думая, что его жена никогда не показалась бы в обществе в такой грязной одежде.

— Все было очень славно, спасибо, лорд Хенли. Меня, однако, поразила одна вещь, которую я увидела в Музее Баллока. Я-то думала, что экземпляр, купленный вами у Эннингов, по-прежнему остается в замке Колуэй, но обнаружила, что вы перепродали его мистеру Баллоку.

Лицо у лорда Хенли засияло.

— А, значит, крокодил выставлен в музее? Как он смотрится? Надеюсь, они не наделали ошибок в моем имени.

— Да, ваше имя там значится. Я, однако, очень удивилась, когда увидела, что на этикетке не упомянута ни Мэри Эннинг, ни даже Лайм-Реджис.

На лице у лорда Хенли ничего не отобразилось.

— С какой стати упоминать там о Мэри Эннинг? Он ей не принадлежал.

— Мэри нашла его, сэр. Разве вы об этом забыли?

— Мэри Эннинг — просто рабочая, — фыркнул лорд Хенли. — Она нашла крокодила на моей земле. Как вы знаете, Церковные утесы входят в мою собственность. Думаете, вот им, — кивнул он на людей, ворочавших мокрую почву, — принадлежит то, что скрывается в этой земле, лишь потому, что они это выкапывают? Конечно нет! Все принадлежит мне. Кроме того, Мэри Эннинг относится к женскому полу. Упоминать о ней излишне. Мне приходится представлять ее, как и многих других жителей Лайма, которые не могут представить себя сами.

На мгновение мне показалось, что воздух потрескивает и жужжит, а свиноподобное лицо лорда Хенли выпячивается, едва не касаясь моего. Это мой гнев искажал все вокруг.

— Зачем же вы так суетились, чтобы завладеть этим экземпляром, если собирались только перепродать его? — спросила я, когда наконец справилась со своими эмоциями.

Конь лорда Хенли начинал перебирать ногами, и он погладил его по шее, чтобы тот успокоился.

— Он слишком загромождал мою библиотеку. Там, где он сейчас, ему намного лучше.

— Так оно и есть, если вы отнеслись к нему так бесцеремонно. Не ожидала от вас такого поступка, лорд Хенли. Это роняет ваше достоинство. Всего доброго, сэр.

Я повернулась, не горя желанием увидеть, какое впечатление произвели на него мои слабые слова, но когда, оступаясь, пошла обратно через поле, услышала его лающий смех. Он не окликнул меня, как, возможно, сделали бы другие.

На ходу я сыпала проклятьями себе под нос, а потом стала произносить их вслух, поскольку никого не было рядом, кто мог бы меня слышать.

— Будь ты проклят! Ублюдок. Чертов, чертов ублюдок.

Никогда не говорила я таких слов вслух, даже про себя ими не пользовалась, но тогда была настолько разъярена, что мне просто необходимо было выговориться. Я злилась на лорда Хенли за то, что он высокомерно отнесся к научному открытию, просто вытер о него ноги; за то, что обратил тайну мировой древней истории в нечто банальное и глупое; за то, что имел наглость упомянуть при мне о моей половой принадлежности как о чем-то таком, чего надо стыдиться. «Не стоит упоминания», вот оно как.

Но еще больше я злилась на саму себя. К тому времени я прожила в Лайме девять лет и стала дорожить своей независимостью. Однако так и не научилась противостоять всем этим лордам Хенли. Я не сумела сказать ему, что именно думаю о его продаже допотопной твари таким образом, чтобы он все понял. Вместо того он посмеялся надо мной и заставил меня почувствовать, что это я совершила что-то предосудительное.

— Ублюдок! Чертов ублюдок!

— Ой!

Я подняла взгляд. Как раз когда я переходила через мостик над рекой, Фанни Миллер шла по дорожке, ведущей к центру города. Она явно слышала меня, потому что щеки у нее были ярко-красными, лоб нахмурен, а широко открытые от удивления глаза напоминали мелкие лужицы.

Бросив на нее испепеляющий взгляд, я и не подумала извиняться. Фанни заторопилась прочь, время от времени оглядываясь, словно опасалась, что я могу последовать за ней, продолжая браниться. Несмотря на весь ее ужас, ей, вне всякого сомнения, не терпелось рассказать своим родным и друзьям, как крепко бранится эта ненормальная мисс Филпот.


Хотя меня и удручала необходимость рассказать Мэри о том, какая судьба постигла ее тварь, я никогда не принадлежала к тем, кто откладывает дурные новости: промедление лишь делает вести еще хуже. После полудня я пошла на Кокмойл-сквер. Молли Эннинг направила меня к заливу Пинхей, к западу от взморья Монмут, где какой-то приезжий поручил Мэри извлечь гигантский аммонит.

— Хотят украсить им свой сад, — со смешком добавила Молли Эннинг. — Совсем рехнулись.

Я вздрогнула. В саду коттеджа Морли имелся гигантский аммонит диаметром в фут, который Мэри помогала мне выкапывать; я подарила его Луизе на Рождество. Наверное, Молли Эннинг ничего об этом не знала, ведь она никогда не приходила к нам на Сильвер-стрит. «Зачем на холм взбираться, коль в том нет особой нужды?» — частенько говаривала она.

Но вот деньгам за этот аммонит Молли Эннинг, конечно, обрадуется. После продажи своего монстра лорду Хенли Мэри безуспешно охотилась за другим полным экземпляром. Находила только обломки — челюстные кости, сросшиеся позвонки, веер маленьких ластовых костей, — что приносило немного денег, но гораздо меньше, чем если бы она нашла целый скелет.

Я обнаружила ее возле Змеиного кладбища — теперь я называла его Аммонитовым кладбищем, — которое примирило меня с Лаймом много лет тому назад. Ей удалось вырезать аммонит из уступа, и она засовывала его в мешок, чтобы тащить по берегу в город, — тяжелая работа для девочки, даже если она к подобным вещам привыкла.

Мэри радостно меня приветствовала. Она не раз говорила, что скучает по мне, когда я уезжаю в Лондон. Она рассказала мне обо всем, что она нашла, пока меня не было, о том, что ей удалось продать, и о том, кто еще выходил охотиться на взморье.

— А как было в Лондоне, мисс Элизабет? — спросила она наконец. — Купили ли вы какие-нибудь новые платья? На вас, я вижу, новая шляпка.

— Да, так и есть. Какая же ты, Мэри, наблюдательная. Так, мне надо рассказать тебе кое о чем, что я видела в Лондоне. — Я сделала глубокий вдох и рассказала ей о том, как мы пошли в Музей Баллока и обнаружили там ее тварь, в откровенных выражениях описав ее состояние, вплоть до жилетки и монокля. — Лорду Хенли не следовало продавать его человеку, который отнесся к нему так безответственно, как бы много людей его ни увидели, — закончила я. — Надеюсь, ты теперь и близко к нему не подойдешь с какими-либо будущими находками. — Я не рассказала ей о том, что только что виделась с лордом Хенли и что тот поднял меня на смех.

Мэри слушала, и карие ее глаза расширились лишь тогда, когда я упомянула о том, что хвост твари был выпрямлен. За исключением этого, ее реакция была совсем не такой, какой я ожидала. Я думала, она разозлится из-за того, что лорд Хенли нажился на ее находке, но в данный момент ее больше интересовало внимание, оказываемое ее находке в лондонском музее.

— Много было посетителей? — спросила она.

— Изрядно. — Я не стала добавлять, что другие экспонаты пользовались большим успехом.

— Много-премного? Больше даже, чем число людей, живущих в Лайме?

— Гораздо больше. Его выставляют уже несколько месяцев, значит, я думаю, его увидели тысячи посетителей.

— И все они смотрят на моего крока, — улыбнулась Мэри, и ее глаза ярко вспыхнули, когда она обратила их к морю, словно высматривая на горизонте череду зрителей, ожидающих увидеть, какой будет ее следующая находка.

5

Мы превратимся в «культурный слой»

Находка крокодила переменила все. Иногда я пытаюсь вообразить, какой была бы моя жизнь, если бы в утесах и уступах не были спрятаны крупные допотопные звери, если бы я никогда ничего не находила, кроме аммиков и белликов, лилий и грифей. Тогда моя жизнь походила бы на эти антики, была бы такой же пустячной, без молнии озарений, пробивающей меня насквозь и дарующей мне одновременно и боль, и радость.

Изменения произошли не только благодаря деньгам, полученным от продажи крока. Я осознавала, что на нашем берегу есть нечто такое, за чем стоит охотиться, и что я в этом деле лучше многих — вот в чем была разница. Теперь я могла посмотреть вперед и увидеть не просто разрозненные скалы, которым случайно выпало быть рядом, но узор, образующий то, чем могла бы стать моя жизнь, если я постараюсь.

Когда лорд Хенли заплатил нам двадцать три фунта за целого крокодила, мне хотелось очень многого. Хотелось купить столько мешков картошки, чтобы они, уложенные друг на друга, доходили до самого потолка. Хотелось купить отрезы шерсти и сшить новые платья для нас с мамой. Хотелось каждый день съедать по караваю белого хлеба и жечь так много угля, что угольщику приходилось бы каждую неделю заново наполнять наш угольный ларь. Вот чего я хотела. И полагала, что моя семья хочет того же самого.

Как-то раз, уже после сделки с лордом Хенли, мисс Элизабет пришла повидаться с мамой и уселась за кухонный стол. Она стала говорить не о шерсти, угле или сдобных булочках, но о работе.

— Думаю, будет наилучшим выходом для вашей семьи, если Джозеф обучится какой-нибудь профессии, — сказала она. — Теперь, когда у вас есть деньги, чтобы заплатить за обучение, надо бы так и поступить. Что бы он ни выбрал, это будет приносить более устойчивый доход, чем продажа окаменелостей.

— Но мы с Джо ищем окаменевшие скелеты, — вмешалась я. — Мы вполне можем зарабатывать на них. Немало ведь богачей вроде лорда Хенли, которым теперь, когда у него появился крокодил, хотелось бы иметь собственных. Подумайте обо всех этих лондонских джентльменах, готовых уплатить хорошие денежки за наши находки!

Под конец я стала кричать, потому что мне приходилось защищать свой план, состоявший в том, чтобы мы с Джо разбогатели, отыскивая кроков.

— Уймись-ка, девочка, — сказала мама. — Дай послушать дельные вещи, что говорит мисс Филпот.

— Мэри, — начала мисс Элизабет, — ты не знаешь, есть ли там еще такие твари…

— Нет, мэм, знаю. Подумайте обо всех тех кусочках, что мы находили раньше: о позвонках, зубах, осколках ребер и челюстей, о которых мы не знати, что они такое. А теперь знаем! Теперь мы нашли целый скелет и видим, откуда появились эти части, каким должно быть чудовище. Я сделала его рисунок, чтобы можно было определить, что куда относится. Я уверена, что в наших утесах и уступах эти крокодилы лежат повсюду!

— Почему же тогда ты до сих пор не находила никаких других целых экземпляров, если их так много, как ты говоришь?

Я посмотрела на мисс Элизабет сердитым взглядом. Она всегда относилась ко мне хорошо, давала мне работу по очистке антиков, приносила нам дополнительную еду, свечи и старую одежду, поощряла мое посещение воскресной школы, чтобы я научилась читать и писать, делилась со мной своими находками, да и к тому, что находила я, тоже проявляла интерес. Мы не смогли бы извлечь того крока из утеса, если бы она не заплатила братьям Деям за работу, и это она провернула сделку с лордом Хенли, она и мама.

Почему же тогда она так мне противоречила как раз в то время, когда мои поиски стали такими интересными? Я знала, что на берегу имеются эти монстры, что бы там ни говорила Элизабет Филпот.

— До сих пор мы не знали, что именно ищем, — повторила я. — Насколько они велики, как выглядят. Теперь, зная все это, мы с Джо сможем находить их с легкостью, правда, Джо?

Джо не ответил сразу. Он молчал и вертел в пальцах обрезок бечевки.

— Джо?

— Я не хочу искать крокодилов, — сказал он тихим голосом. — Хочу стать мебельщиком. Мистер Ридер предложил мне поступить к нему учеником.

Я была так удивлена, что не могла сказать ни слова.

— Обивка мебели? — быстро вмешалась мисс Филпот. — Это полезное ремесло, но почему ты предпочитаешь его всем остальным?

— Потому что этим можно заниматься в помещении, а не под открытым небом.

Ко мне вернулся голос.

— Но, Джо, разве ты не хочешь искать кроков вместе со мной? Разве не здорово было его выкапывать?

— Было холодно.

— Не говори глупостей! Холод ничего не значит!

— Для меня — значит.

— Как тебя может трогать какой-то холод, когда эти твари лежат там и только и ждут, чтобы мы их нашли? Считай, что по всему берегу разбросаны сокровища. На этих кроках мы сможем разбогатеть! А ты жалуешься на холод?

Джо повернулся к маме:

— Я и вправду хочу работать у мистера Ридера. Что ты думаешь, мам?

Пока мы с Джо спорили, мама и мисс Филпот хранили молчание. Думаю, им и не было нужды вмешиваться, потому что Джо явно принял именно то решение, которое им требовалось. Я не пожелала слышать, что они скажут, но вскочила и побежала вниз, в мастерскую. Уж лучше работать над моими находками, чем выслушивать их, с этим их замыслом отлучить Джо от взморья. У меня и без того было чем заняться.

После воссоединения головы и тела монстр достигал в длину чуть ли не восемнадцати футов. Извлечение его из утеса было испытанием, что продлилось три дня, на протяжении которых братья Деи и я работали без передышки в любую минуту, когда это позволял уровень воды. Целая тварь была слишком велика, чтобы водрузить ее на стол, поэтому мы распростерли крока на полу. В тусклом свете он представлялся грудой окаменевших костей. Я затратила на его очистку уже целый месяц, но мне все еще оставалось потрудиться, чтобы полностью высвободить его из камня. Глаза у меня воспалились из-за того, что я так много щурилась и наглоталась пыли.

В то время я была слишком юной, чтобы понять выбор Джо, но позже мне стало ясно: он решил, что хочет для себя обычной размеренной жизни. Ему не хотелось, чтобы о нем говорили так же, как обо мне, насмехались над ним из-за причудливой одежды и долгого одинокого пребывания на берегу, в обществе одних лишь скал. Он хотел того же самого, что было в Лайме у других: возможности стать респектабельным, а потому и ухватился за ученичество. Я ничего не могла с этим поделать. Если бы мне предложили такую же возможность, как Джо, — если бы девочки могли обучаться ремеслам, — то выбрала бы я то же самое, стала бы заниматься портняжным, мясницким или пекарским делом?

Нет. Антики были у меня в крови. Несмотря на все несчастья, явившиеся в мою жизнь из-за пребывания под открытым небом на тех пустынных берегах, я не променяла бы антики ни на иглу, ни на нож, ни на печь.

— Мэри.

Надо мной стояла мисс Филпот. Я ей не ответила; я все еще злилась на нее за то, что она поддержала Джо. Взяв лезвие, я начала скрести позвонок. Он входил в длинный ряд других, скрепленных друг с другом, словно крохотные колбаски в одной связке.

— Джозеф сделал разумный выбор, — сказала она. — Так будет лучше и для тебя, и для твоей матери. Это ведь не значит, что ты не можешь продолжать искать окаменелости. Теперь, когда ты знаешь, что именно ищешь, помощь Джозефа тебе уже не нужна, так? Ты можешь находить их сама, а потом нанимать братьев Деев, чтобы их извлечь, точно так же, как мы сделали с этой тварью. И я могу помогать тебе, пока ты не станешь достаточно взрослой, чтобы управляться с каменщиками самостоятельно. Я предложила твоей матери помощь в ведении торговли, но она сказала, что займется этим сама. Что ж, с лордом Хенли она действовала отменно. — Мисс Филпот опустилась на корточки рядом с кроком и провела рукой по его ребрам, которые все были сплющены и сплетены крест-накрест, как прутья в ивовой корзине. — До чего же это красиво, — негромко скачала она тоном более мягким. — Я не перестаю поражаться его размерам и его необычному виду.

Я с ней согласилась. Этот крок вызывал во мне странные чувства. Работая над ним, я стала чаще ходить в церковь, потому что, когда я сидела в мастерской с ним наедине, на меня временами находило жуткое чувство, оттого что мир полон вещей, которых я никогда не смогу понять, и мне требовалось утешение.


Может, я и лишилась компании Джо, но это не означало, что я оставалась на берегу одна. Как-то, идя вдоль берега к Блэк-Вену, я видела двух чужаков, охотившихся возле утесов. Они едва удостоили меня взглядом, настолько были поглощены своим занятием, размахивая молотками и роясь в грязи. На следующий день таких незнакомцев было уже пять, а через пару дней — и все десять. Я никого из них не знала. Подслушав их разговоры, я поняла, что они искали собственных крокодилов. Как видно, это мой крокодил привел их на пляжи Лайма, привлек их обещанием несметных сокровищ.

В течение нескольких следующих лет Лайм все больше запруживали охотники. Я привыкла к пустынному берегу и своему обществу, или же обществу мисс Элизабет, или Джо, причем когда бывала с ними, то часто чувствовала себя так, словно оставалась одна, настолько замкнуто они себя вели. Теперь же постукивание молотка по камню раздавалось по всей протяженности побережья между Лаймом и Чармутом, равно как на пляже Монмут; люди что-то измеряли линейками, пялились на камни через увеличительное стекло, делали заметки и карандашные наброски. Это было комично. Несмотря на всю суету, которую они разводили, никто не нашел целого крока. Кто-нибудь, бывало, начинал кричать, и остальные спешили к нему посмотреть, что такое тот нашел, и обычно оказывалось, что ничего или же просто зуб, кусок челюсти или позвонок — если повезло.

Однажды я проходила мимо какого-то мужчины, занимавшегося поисками среди скальных обломков, когда тот подобрал круглый темный голыш.

— По-моему, это позвонок, — окликнул он своего компаньона.

Я не удержалась: мне надо было исправить его ошибку, пусть даже он меня ни о чем не спрашивал.

— Это голыш, сэр.

— Голыш? — нахмурился он. — Как это понимать?

— Так мы называем голые камни. Галька часто бывает похожей на позвонок, но в костях никогда не найдется таких вкраплений. Да и позвонки темнее. Как и все кости крокодила. Вот, видите? — Я вытащила из своей корзины кость, которую нашла раньше, и показала ему. — Смотрите, сэр, у них всегда шесть граней, как у этой, хотя их не всегда можно разглядеть, пока не отчистишь. А еще они вогнутые, как будто кто-то прищемил их посередине.

Незнакомцы прикасались к моей находке, словно к драгоценной монете, каковой — в некотором смысле — она и была.

— Где ты это нашла? — спросил один из них.

— Вон там. У меня и другие есть.

Я показала им все свои находки, и они были поражены. Когда же они предъявили мне свою добычу, то там по большей части была галька, которую им пришлось выбросить. Целый день они подходили ко мне с предполагаемыми антиками, чтобы я вынесла свое суждение. Вскоре к ним присоединились другие, и меня звали то туда, то сюда, чтобы я говорила новичкам, что они нашли, а чего нет. Потом меня стали спрашивать, где лучше искать, и прошло совсем немного времени, прежде чем я стала руководить их поисками вдоль всего берега.

Вот так я и оказалась в обществе геологов и других заинтересованных джентльменов, исправляя их ошибки и находя для них антики. Некоторые были из Лайма и Чармута: Генри де ла Беш, например, который только что переехал на Брод-стрит вместе со своей матерью и был всего на несколько лет старше меня. Но большинство приезжали из более удаленных мест — из Бристоля, Оксфорда или Лондона.

Никогда раньше мне не приходилось бывать в обществе образованных джентльменов. Иногда с нами выходила мисс Элизабет, и тогда мне было проще, потому что она, как более старшая и образованная дама, могла оказывать необходимое посредничество. Когда же я оставалась с ними одна, то поначалу нервничала, не зная, как мне полагается держаться и что им можно говорить, а чего нет. Но они обходились со мной как со служанкой, а эту роль я могла исполнять довольно легко — хотя и была такой служанкой, которая высказывает собственные суждения, а не потакает столичным господам.

Однако с джентльменами мне всегда было слегка неловко, и это усилилось, когда я стала старше и моя грудь округлилась. Потом обо мне начали болтать. Возможно, сплетен было бы меньше, если я была благоразумнее. Но когда я начала взрослеть, мной что-то такое завладело и я стала немного взбалмошной, как это бывает с девочками, чье детство на исходе. Я принялась думать об этих джентльменах, смотреть на их сапоги и на то, как они двигаются на берегу. Стала плакать по ночам, не зная, из-за чего, и кричать на маму, когда для этого не было никаких причин. Теперь всем сестрам Филпот я предпочитала Маргарет, потому что та больше остальных сочувствовала моему настроению. Она рассказывала мне истории из романов, которые читала, помогала мне в попытках сделать мои волосы красивее, а еще учила меня танцевать в гостиной коттеджа Морли. Иногда я стояла возле Курзала, смотрела через эркерное окно, как они танцуют под стеклянными канделябрами, и воображала, что это я кружусь там в шелковом бальном платье. Обычно я так расстраивалась, что мне приходилось бросаться бегом по пешеходной дорожке, которую братья Деи проложили вдоль берега. Дорожка приводила меня к Коббу, где я могла прогуливаться, позволяя ветру сдувать с моего лица слезы, и не было рядом никого, кто отчитывал бы меня за мою глупость.

Мама и мисс Элизабет отчаянно бились надо мной, но никак не могли привести меня в чувство, потому что я не думала, что со мной что-то не так. Я взрослела, и это было тяжело. Потребовались два юношеских переживания смерти, сперва одной дамы, а потом одного джентльмена, прежде чем мисс Элизабет вытащила меня из грязевого оползня и я по-настоящему вступила в мир взрослых.

Обе смерти случились на одном и том же отрезке пляжа, прямо у окончания Церковных утесов и не доходя до того места, где берег изгибается по направлению к Блэк-Вену. Стояла ранняя весна, и я шла вдоль берега во время отлива, высматривая антики и думая о том джентльмене, которому помогала накануне и который улыбнулся мне, обнажив белые, как кварц, зубы. Меня так ослепляли собственные мысли, что я не видела той дамы, пока чуть ли не наступила на нее. Я резко остановилась.

Она лежала ничком там, где оставил ее прилив, и ее темные волосы были сплошь спутаны с водорослями. Чудесное ее платье промокло и отяжелело от песка и ила. Даже при таком его состоянии я видела, что оно стоит дороже, чем вся наша домашняя одежда. Я долго стояла над ней, наблюдая, не вздохнет ли она. Потом до меня дошло, что мне надо бы дотронуться до нее, перевернуть ее на спину, чтобы убедиться, что она мертва, и проверить, не знакома ли она мне.

Мне не хотелось до нее дотрагиваться. Большую часть дня я поднимала мертвые окаменевшие кости некогда живших здесь тварей. Если бы она была окаменелой, как крок или аммик, я перевернула бы ее совершенно спокойно. Но я не привыкла прикасаться к мертвой плоти, которая была реальным человеком. Однако, понимая, что сделать это все равно придется, я глубоко вздохнула, поспешно ухватила ее за плечо и перекатила на спину.

Как только я увидела ее прекрасное лицо, мне стало ясно, что она леди. Другие смеялись надо мной, когда я это сказала, но я видела ее благородный лоб и чудесные, миловидные черты. Я назвала ее Леди, и это было правильно.

Я опустилась на колени у ее головы, закрыла глаза и обратилась к Господу с молитвой, прося принять ее в Свое лоно и утешить ее. Потом я подтащила ее к утесу, чтобы море снова не забрало ее, пока я буду ходить за помощью. Но оставить ее совсем неубранной я не могла: это было бы неуважительно. Я больше не боялась прикасаться к ней, хотя ее плоть была холодной и твердой, как у рыбы. Убрала водоросли из ее волос, распрямила ее члены, оправила платье и скрестила ей руки на груди, как видела раньше у других покойников. Мне даже начал нравиться этот ритуал — вот какой странной была я в ту пору своей жизни.

Потом я увидела у нее на шее тонкую цепочку и потянула за нее. Из-под платья появился медальон, маленький, круглый золотой, с надписью «М. Джи», выгравированной причудливыми буквами. Внутри ничего не было — находился ли там прежде чей-то портрет или локон волос, море все оттуда вымыло. Я не посмела взять его с собой для лучшей сохранности. Любой, кто застал бы меня с ним, мог обвинить меня в воровстве. Я сунула медальон обратно, надеясь, что никто не найдет ее и не сорвет его с нее, пока меня не будет.

Удовлетворившись тем, насколько пристойно выглядит Леди, я прочитала еще одну маленькую молитву, послала ей воздушный поцелуй и побежала обратно в Лайм, чтобы сообщить, что нашла утонувшую леди.

Ее положили в гроб в церкви Святого Михаила и дали объявление в «Вестерн флаинг пост», чтобы проверить, не сможет ли кто ее опознать. Я каждый день ходила туда, чтобы на нее посмотреть. Приносила цветы, собранные на придорожной полосе, — нарциссы и примулы, — укладывая их вокруг нее и осыпая ее платье их лепестками. Мне нравилось сидеть в той церкви, хотя обычно мы в нее на богослужения не ходили. Там было тихо, и там лежала Леди, такая умиротворенная и прекрасная. Иногда я тихонько плакала — по ней или по самой себе.

В те дни я словно бы была нездорова, хотя у меня не было ни жара, ни простуды. Раньше я ни к чему не испытывала таких сильных чувств, хотя и не могла с уверенностью сказать, что именно чувствую. Я лишь понимала, что история Леди была трагичной, и думала, что и моя история окажется трагичной. Она умерла и, если бы я ее не нашла, могла бы стать окаменелостью, превратилась бы в «культурный слой», как тогда говорили, и потом ее кто-нибудь откопал бы — геолог или другой ученый муж. Ее даже могли бы выставить в музее через много-много лет после ее смерти.

Когда я пришла туда в очередной раз, оказалось, что гроб Леди закрыт и в его крышку уже вбиты гвозди. Я заплакала, потому что не могла видеть ее прекрасное лицо. Я тогда могла лить слезы из-за чего угодно. Улеглась на скамью и плакала, пока не уснула. Не знаю, как долго я спала, но когда проснулась, рядом со мной сидела Элизабет Филпот.

— Мэри, поднимайся, ступай домой и больше сюда не приходи, — тихо сказала она. — Это и так слишком долго тянется.

— Но…

— Возьмем хотя бы то, что это нездорово. — Она имела в виду запах, который никогда меня не беспокоил, потому что мне приходилось обонять и кое-что похуже на берегу, когда начинали гнить ракушки.

— Мне это безразлично.

— Такое сентиментальное поведение должно оставаться в готических романах, которые читает Маргарет. Тебе оно не к лицу. Кроме того, ее опознали и скоро за ней приедут ее родные. Дело в том, что возле Портленда потерпел крушение корабль из Индии. Она была на его борту вместе со своими детьми. Вообрази, проделать весь этот путь только для того, чтобы пропасть в самом конце.

— Значит, известно, кто она? Как ее зовут?

— Леди Джексон.

Я хлопнула в ладоши, крайне обрадованная, что была права, называя ее Леди.

— А имя при крещении? Это «М» на медальоне?

Мисс Элизабет помедлила. По-моему, она понимала, что ее ответ усилит мою печаль, но ложь ей давалась с трудом.

— Мэри.

Я кивнула и заплакала. Каким-то образом я это знала и раньше.

Мисс Элизабет сделала глубокий вздох, словно сдерживаясь, чтобы не закричать:

— Не глупи, Мэри. Это, конечно, печальная история, но ты этой женщины не знаешь, и то, что у вас одно имя, не означает, что вы хоть в чем-то схожи.

Закрыв лицо руками, я продолжала плакать, теперь еще и из-за неловкости, из-за того, что не смогла совладать с собой на глазах у мисс Элизабет. Она посидела со мной немного, потом сдалась и предоставила меня моим слезам. Я не сказала ей об этом, но плакала я потому, что мы с леди Джексон были все-таки схожи. Мы обе были Мэри, и нам обеим суждено было умереть. Какой бы красивой или невзрачной ты ни была, в конце всего Бог тебя приберет.

В течение недели после того, как леди Джексон увезли, я не могла прикасаться к антикам на пляже, потому что думала о том, что они такое — бедные существа, давным-давно умершие. В этот короткий промежуток я позволила себе быть такой же робкой и суеверной, как моя старая подруга по играм Фанни Миллер. Избегая охотившихся на берегу джентльменов, я укрывалась на монмутском пляже, где было спокойнее.

Но если нет антиков, то нет и еды на столе. Мама велела мне возвращаться на берег и сказала, что не впустит меня в дом, если я вернусь с пустой корзиной. Довольно быстро я оттолкнула от себя робость и перестала думать о смерти, вплоть до следующего раза, когда она подобралась ко мне гораздо ближе.


Позже той весной я наконец нашла своего второго крокодила. Возможно, я искала его так долго как раз из-за всех тех джентльменов, которым помогала. Элизабет Филпот, наверное, была довольна тем, что утесы и выступы не выдают своих монстров так уж легко, как мне думалось. Когда в один из майских дней он наконец нашелся, я была возле Пушечного утеса и думала совсем не о кроках, но о своем пустом желудке, потому что весь день ничего не ела. Начинался прилив, и я уже собиралась возвращаться домой, когда поскользнулась на уступе, покрытом водорослями. Я упала на колени, а когда стала отталкиваться, чтобы подняться, почувствовала у себя под ладонью шишковатый хребет. Да, именно так, я прикасалась к длинной линии позвоночника. Это было так просто, что я даже не удивилась. Найти этого крока было огромным облегчением: это доказывало, что их много на нашем взморье и что я смогу зарабатывать находками себе на жизнь. Второй крок принес деньги, уважение и знакомство с новым джентльменом.

Это произошло через неделю-другую после того, как мы перенесли крока в мастерскую. Я собиралась заниматься его очисткой, но накануне ночью был шторм, из-за чего под Блэк-Веном появился небольшой оползень, который мне захотелось осмотреть. Мужчин поблизости не было, мисс Элизабет слегла с простудой, а Джо или пересчитывал обойные гвозди, или чернил дерево морилкой, или что там еще полагается делать мебельщикам, так что на берегу я была совершенно одна. Когда я копалась в оползне и лейасовая слякоть забивалась мне под ногти и пролезала в туфли, донеслось вдруг клацанье камней, заставившее меня поднять голову. Вдоль берега со стороны Чармута ехал какой-то всадник на черной лошади. На фоне яркого солнечного света он представал лишь силуэтом, так что узнать его было трудно, но когда он приблизился, я увидела, что ехал он на кобыле, рабочей лошадке, а сам был в накидке, висевшей на покатых плечах, и в шляпе, а в руке держал мешок. Едва разглядев, что мешок этот синий, я поняла, что это был Уильям Бакленд.

Я сомневалась, что он меня узнает, хотя сама его знала: он часто покупал антики у папы, когда я была маленькой. Сильнее всего он запомнился мне синим мешком, который всегда держал при себе, чтобы класть в него находки. Тот был сшит из прочного материала — очень прочного, потому что всегда топорщился из-за камней, подобранных мистером Баклендом. Бывало, он показывал их папе, который не видел в них никакой пользы, потому что они не содержали окаменелостей. Но мистер Бакленд продолжал относиться к своим камням восторженно — так же, как и ко всему на свете.

Он вырос всего в нескольких милях от нас, в Эксминстере, и хорошо знал Лайм, хотя теперь жил в Оксфорде, где преподавал геологию. Кроме того, у него был духовный сан, хотя я сомневалась, чтобы какая-нибудь церковь могла его принять. Уильям Бакленд отличался слишком большой непредсказуемостью, чтобы быть викарием и читать проповеди.

Он приезжал посмотреть на крокодилий череп еще в то время, когда мы выставляли его в Курзале, но, хоть и улыбался мне, говорил только с мисс Филпот. Двумя годами позже, когда голова и тело крока были воссоединены, отчищены и проданы лорду Хенли, я слышала, что мистер Бакленд приезжал посмотреть на него в замке Колуэй. И с тех пор как на берегу стали появляться охотящиеся за окаменелостями джентльмены, я время от времени видела его среди них. Однако он никогда не обращал на меня особого внимания, так что теперь я была поражена, когда он крикнул:

— Мэри Эннинг! Как раз та самая Мэри, что я хотел увидеть!

Никто никогда не провозглашал мое имя с таким энтузиазмом. Смущенная, я встала, затем быстро одернула подол юбки, который перед этим заткнула себе за пояс, чтобы уберечь от грязи. Я часто так делала, когда берег был пуст. Никуда не годилось бы, если бы мистер Бакленд увидел мои измазанные в глине икры.

Сэр?

Я изобразила что-то вроде реверанса, хотя он и не отличался особой грацией. Мало перед кем в Лайме я вот так приседала — только перед лордом Хенли, да и его не хотела удостаивать этого теперь, когда поняла, что он перепродал моего крока и получил гораздо, гораздо больше денег, чем уплатил за него нам. Отныне я едва сгибала перед ним колени, даже если мисс Филпот шипела мне, чтобы я была вежливой.

Мистер Бакленд спешился и заковылял ко мне, оступаясь на валунах. Его кобыла, должно быть, настолько привыкла к его постоянным остановкам, что просто стояла там, где он ее оставил, не нуждаясь ни в каком привязывании.

— Я слышал, вы нашли еще одного монстра, и проделал весь путь из Оксфорда, чтобы его увидеть, — провозгласил он, уже обшаривая глазами оползень. — Отменил свои последние лекции, лишь бы попасть сюда пораньше, — произнес он, не переставая двигаться и разглядывать все вокруг.

Мистер Бакленд поднял комок земли, осмотрел его, бросил и поднял другой. Всякий раз, когда он наклонялся, я мельком видела небольшую плешь у него на макушке. У него было круглое, как у ребенка, лицо, с большими губами и искрящимися глазами, покатые плечи и маленький животик. При нем мне хотелось смеяться, даже когда он не шутил. Вид у него был нетерпеливо-предвкушающий, взгляд метался то туда, то сюда, и я поняла, что он полагал, будто крок все еще где-то на берегу.

— Его здесь нет, сэр. Мы забрали его в мастерскую. Я его отчищаю, — добавила я с гордостью.

— В самом деле? Молодцы, молодцы. — Какое-то мгновение мистер Бакленд казался разочарованным тем, что не увидит крока на пляже, но вскоре он опомнился. — Тогда, Мэри, пойдемте в вашу мастерскую, а по дороге покажите мне, где вы откопали эту тварь.

Когда мы двинулись вдоль берега в сторону Лайма, я обратила внимание на все молотки и мешки, свисавшие с его терпеливой бедняги-лошади. Кроме того, к уздечке была привязана убитая чайка.

— Сэр, — сказала я, — зачем вам эта чайка?

— Да так, хочу, чтобы на кухне в «Трех чашах» мне зажарили ее на обед! Я использую животное царство для пропитания по-своему, пробовал и ежей, и мышей-полевок, а вот обычной чайки до сих пор не отведал.

— Вы ели мышей?!

— Ну да. Они очень даже хороши.

Я сморщилась от такой мысли и от запаха, исходившего от птицы.

— Но… эта чайка воняет рыбой, сэр!

Мистер Бакленд принюхался:

— В самом деле? — Для такого упорного наблюдателя за миром он слишком часто не замечал очевидного. — Ничего, попрошу, чтобы ее как следует прокипятили, а потом использую ее скелет для своих лекций. Так, ну а что же вы нашли сегодня?

Мистера Бакленда очень взволновали мои находки: несколько аммиков, чешуйчатый рыбий хвост, который я собиралась отдать мисс Элизабет, и позвонок размером с гинею. Он задавал так много вопросов, путаясь в собственных мыслях, что я начала чувствовать себя галькой, перекатываемой бурунами то туда, то сюда. Потом он настоял, чтобы мы повернули и пошли обратно к оползню, чтобы продолжить поиски. Мы с кобылой следовали за ним, пока он вдруг не остановился, на расстоянии всего лишь броска камня до оползня, и не сказал:

— Нет-нет, я не успею — скоро я должен встретиться в «Трех чашах» с доктором Карпентером. Давайте вернемся сюда после полудня.

— Невозможно, сэр, — будет прилив.

Лицо мистера Бакленда выразило недоумение, как будто прилив совершенно не стоило принимать во внимание.

— При приливе мы не сможем добраться до оползня по этой стороне пляжа, — объяснила я. — Из-за изгиба берега. Его отрезает водой.

— А если зайти со стороны Чармута?

— Можно бы, — пожала я плечами, — но сначала нам пришлось бы проделать весь путь по дороге, чтобы добраться до Чармута. Или пойти по тропе через утес, но она, как видите, сейчас ненадежна, сэр, — кивнула я на оползень.

— Мы можем добраться до Чармута на моей кобыле. Она доставит нас туда так быстро, как вы пожелаете.

Я колебалась. Хотя я и сопровождала джентльменов на пляже, но никогда ни с кем из них не ездила на лошади. В городе непременно станут об этом судачить. Хотя воодушевление мистера Бакленда представлялось мне вполне невинным, другие могли истолковать его иначе. Кроме того, мне не нравилось находиться на пляже во время прилива, зажатой между утесом и морем. Если произойдет еще один сход камней, то бежать будет некуда.

Спорить с мистером Баклендом было нелегко — его энтузиазм беззастенчиво попирал все доводы. Однако вскоре я обнаружила, что он очень быстро передумывает: к тому времени как мы добрались до Лайма, у него появилось с дюжину других планов насчет времяпрепровождения после полудня, и к оползню в тот день мы так и не вернулись.

Мистеру Бакленду не довелось увидеть, где я выкопала второго крока, потому что, когда мы проходили мимо того уступа, его уже покрыл прилив. Но я показала ему утес, из которого был извлечен первый монстр, и он сделал его маленький набросок. Он постоянно наклонялся, чтобы что-нибудь рассмотреть — зачастую что-нибудь незначительное, вроде аммиков, впечатанных в скальные уступы, которые он наверняка много раз видел и прежде, — так что пришлось напомнить ему о докторе Карпентере, дожидавшемся его в «Трех чашах», а также о гораздо более интересных экземплярах, ждавших его в нашей мастерской.

— Известно ли вам, сэр, — добавила я, — что доктор Карпентер спас мне жизнь, когда я была ребенком?

— В самом деле? Ну, такая у них профессия. А чем он вам помог?

— В меня ударила молния, и доктор Карпентер посоветовал моим родителям положить меня в ванну с горячей водой…

Мистер Бакленд застыл на камне, с которого собирался было спрыгнуть.

— В вас ударила молния? — вскричал он, округляя полные восторга глаза.

Я тоже остановилась, теперь смущенная тем, что рассказала эту историю. Обычно я ни с кем не говорила о той молнии, но мне хотелось покрасоваться перед этим умным джентльменом из Оксфорда. То было единственным фактом, могущим, как мне казалось, произвести на него впечатление. На самом деле это было глупо, потому что позже выяснилось, что он весьма ценил мои знания о допотопных тварях, мое умение их находить и идентифицировать, в то время как сам в подобных вещах не очень хорошо разбирался. Но в то время я ничего этого не знала, потому и пришлось мне пережить неловкие минуты, отвечая на подробные вопросы насчет того, что случилось со мной на том поле, когда я была совсем маленькой.

Но это возымело действие, потому что мистер Бакленд явно преисполнился ко мне уважения благодаря такому моему опыту.

— Это поистине замечательно, Мэри, — сказал он. — Бог пощадил вас и дал опыт, которого но всем мире нет почти ни у кого. Ваше тело стало пристанищем для молнии, отчего, несомненно, выиграло, по крайней мере в интеллектуальном плане! — Он оглядывал меня с головы до ног, и я раскраснелась из-за его внимания.

Наконец мы дошли, и я оставила мистера Бакленда в мастерской, где он стал прыгать вокруг крокодила и выкрикивать обращенные ко мне вопросы, даже когда я поднялась в кухню. Мама, стоя у плиты, кипятила белье для другой семьи. Стирка приносила ей ровно столько денег, чтобы хватало на уголь и поддержание огня для другой порции белья. Ей всегда очень не нравилось, когда я указывала ей на этот порочный круг.

— Кто это там внизу? — спросила она, услышав голос мистера Бакленда. — Ты взяла с него двухпенсовик за погляд?

— Мистер Бакленд не из тех, с кого следует брать двухпенсовик, — помотала я головой.

— Вот еще! Никому не позволяй смотреть на эту штуковину бесплатно. С бедных по пенни, с богатых — по два.

— Тогда сама с него и спрашивай.

— Вот и спрошу! — нахмурилась мама.

Сунув мне в руки мешалку, она вытерла ладони о фартук и направилась вниз. Я помешивала белье, радуясь, что могу отдохнуть от вопросов мистера Бакленда, хотя забавно было бы посмотреть, как мама пытается управиться с ним. С другими джентльменами у нее получалось неплохо. С Генри дела Бешем, например, которым она командовала, как сыном. Но Уильям Бакленд даже маму заставил потерпеть поражение. Спустя какое-то время она поднялась обратно — без двухпенсовика и донельзя утомленная его непрерывной болтовней. Она помотала головой:

— Твой отец всегда говорил мне, что, когда этот мистер Бакленд появляется в мастерской, он прекращает работу и устраивается спать, пока тот продолжает сотрясать воздух. В общем, он хочет, чтобы ты спустилась и рассказала ему об очистке и о том, что мы собираемся с ним делать. Скажи ему, что нам нужна хорошая цена и что мы не хотим, чтобы нас снова обманул какой-нибудь джентльмен!

Когда я вошла, мистер Бакленд как раз выходил через дверь, которая вела на Кокмойл-сквер.

— А, Мэри, я на минутку. Захвачу с собой доктора Карпентера, чтобы он тоже это увидел. А после полудня приведу еще кое-кого, кому, уверен, это будет более чем интересно.

— Кого угодно, только не лорда Хенли! — крикнула я ему вслед.

— Почему же не лорда Хенли?

Я рассказала ему о первом кроке, с его моноклем, жилетом и выпрямленным хвостом, как описывала это мисс Филпот.

— Что за идиот! — вскричал мистер Бакленд. — Ему надо было продать этот скелет или в Оксфорд, или в Британский музей. Уверен, что смог бы убедить и тех и других, чтобы его взяли. С этим я поступлю именно так.

Без каких-либо просьб с нашей стороны мистер Бакленд возложил на себя все заботы о продаже крока, отобрав инициативу у мамы и мисс Филпот. Прежде чем мама успела его остановить, он разослал восторженные письма возможным покупателям. Поначалу она сердилась, но не тогда, когда он нашел богатого джентльмена в Бристоле, уплатившего нам за крока сорок фунтов, после того как музеи ответили отказом. Это возместило все то, что мы с мамой вынуждены были терпеть от мистера Бакленда. Потому что он пробыл рядом все лето, воспламененный мыслями о крокодилах, погребенных в утесах и уступах и ждущих, чтобы их высвободили. Пока наш экземпляр находился в мастерской, он все время то появлялся там, то исчезал, словно это было его собственное помещение, приводя с собой каких-то джентльменов, которые разглядывали, измеряли, рисовали и обсуждали моего крока. На продолжении всех этих разговоров, заметила я, мистер Бакленд ни разу не назвал его крокодилом. В этом отношении он походил на мисс Элизабет. Из-за этого и я начала склоняться к тому, что это нечто другое, но пока мы не узнали, что это была за тварь, я по-прежнему называла его крокодилом.

Однажды, когда в мастерской никого не было, кроме нас с мистером Баклендом, он спросил, нельзя ли ему самому почистить небольшой участок скелета. Он всегда норовил попробовать что-то новое. Я уступила ему свои кисти и лезвие, потому что не могла ему отказать, но очень боялась, что он что-нибудь повредит. Этого не случилось, но только потому, что он по-прежнему все больше разглагольствовал о нем, чем работал, пока мне не захотелось закричать. Нам нужны были деньги на пропитание, нам нужно было платить за аренду. На нас все еще висели отцовские долги, и мысль о том, что мы закончим свои жалкие дни в работном доме, никогда нас не покидала. Мы не могли тратить время на разговоры. Нам надо было продать нашу находку.

В конце концов мне удалось его перебить.

— Сэр, — сказала я, — позвольте мне заняться работой, а говорильней занимайтесь вы сами, иначе эта тварь никогда не будет готова.

— Вы совершенно правы, Мэри, конечно, так оно и есть.

Мистер Бакленд вернул мне лезвие, потом откинулся на стуле и стал наблюдать, как я скребу одно из ребер, отслаивая и смахивая кистью налипший на него известняк. Постепенно проявилась четкая линия, и, поскольку я продвигалась по ребру осторожно, оно не было шероховатым или зазубренным, но гладким и невредимым. В кои-то веки он сидел тихо, и это подвигло меня задать вопрос, который уже несколько дней вертелся у меня на языке.

— Сэр, — сказала я, — это одна из тех тварей, которых Ной не взял с собой в ковчег?

Мистер Бакленд выглядел потрясенным.

— Так-так, Мэри, почему вы об этом спрашиваете?

Он не пустился в разглагольствования, как это обычно бывало, а я застеснялась из-за того, что он выжидал мой ответ. Я сосредоточилась на ребре.

— Не знаю, сэр, я просто подумала…

— Что вы подумали?

Может быть, он забыл, что перед ним не один из его студентов, а всего лишь девушка, зарабатывающая себе на жизнь. Все же какое-то время я выступала в роли студента.

— Мисс Филпот показывала мне картинки крокодилов, нарисованные Круве… Куве… одним французом, который занимался всеми этими исследованиями животных.

— Жоржем Кювье?

— Да, им. Значит, сравнили мы его рисунки с этим существом и обнаружили, что они отличаются по очень многим параметрам. Рыло у него длинное и заостренное, как у дельфина, в то время как у крокодила оно короткое и тупое. А еще у него ласты вместо когтей, и они повернуты скорее в бок, чем вперед, как лапы у крока. И конечно, этот огромный глаз. Ни у одного крокодила нет таких глаз. Так что мы с мисс Филпот задумались, чем еще оно может быть, если не кроком. Потом я слышала, как вы беседовали с одним джентльменом, которого приводили сюда на днях, с преподобным Конибером. Вы говорили о Потопе. — На самом деле они использовали слова «делюж» и «делювий», и мне пришлось спросить у мисс Элизабет, что они значат. — И это заставило меня задуматься: если это не крокодил, которого Ной не взял в свой ковчег, то что же это такое? Вот почему я спрашиваю, сэр.

Мистер Бакленд молчал гораздо дольше, чем, как я думала, могло у него когда-либо получиться. Я начала беспокоиться: может, он не понял, что именно я хотела сказать, может, я слишком необразованна, чтобы внятно изложить свою мысль ученому из Оксфорда. Поэтому я задала другой вопрос, слегка измененный:

— Зачем Богу было создавать существа, которые больше не существуют?

Мистер Бакленд посмотрел на меня своими печальными глазами, и я заметила в них беспокойное мерцание.

— Не вы одна задаете этот вопрос, Мэри, — сказал он. — Его обсуждают многие ученые люди. Сам Кювье верит, что имеет место такой феномен, как вымирание некоторых животных, при котором они полностью исчезают с лица земли. Я, однако, в этом не уверен. Не вижу причин, по которым Бог мог бы хотеть уничтожать то, что Он сотворил. — Потом лицо его прояснилось, тревожное выражение пропало из глаз. — Мой друг, преподобный Конибер, говорит, что когда Священное Писание рассказывает нам, что Бог сотворил небо гг землю, то оно не описывает, как Он это сделал. Это открыто для толкования. И поэтому-то я здесь: чтобы изучить эту замечательную тварь и найти других, чтобы изучать их и путем тщательных умозаключений прийти к правильному ответу. Геология должна служить религии, изучать чудеса Божьего творения и восхищаться Его гением — Он провел рукой по позвоночнику крока. — Бог в Своей бесконечной мудрости усеял этот мир тайнами, чтобы люди их разрешали. Это одна из таких тайн, и мне выпала честь взять на себя задачу по ее разрешению.

Звучали его слова прекрасно, но ответа он так и не дал. Ответа, возможно, и не было. Я на мгновение задумалась:

— Сэр, думаете ли вы, что мир был сотворен за шесть дней, как об этом говорится в Библии?

Мистер Бакленд как-то странно дернул головой — не утвердительно и не отрицательно.

— Высказываются предложения, что не следует истолковывать здесь слово «день» буквально. Если вместо каждого дня мыслить об эпохе, в течение которой Бог создавал и совершенствовал различные части неба и земли, то некоторые разногласия между геологией и Библией исчезают. После пяти эпох, во время которых происходили образование всех скальных наслоений и появление первых животных, был сотворен человек. Вот почему нет человеческих окаменелостей, понимаете? Люди ведь появились на шестой «день». Затем, у нас нет причин в этом сомневаться, настал Потоп, когда же он схлынул, то оставил нам мир таким, каким мы видим его сегодня, во всем его великолепии.

— Куда же ушла вся вода?

Мистер Бакленд молчат, и я снова увидела у него в глазах это неуверенное мерцание.

— Она вновь испарилась в облака, из которых явился тот проливной дождь, — ответил он.

Я понимала, что должна ему верить, ведь он преподавал в Оксфорде, но его ответы не представлялись мне исчерпывающими. Это походило на скудный обед, который и обедом-то не назовешь. Одним словом, его ответы не насытили мое любопытство. Я занялась очисткой крока и вопросов больше не задавала. Казалось, рядом со своими монстрами я всегда буду чувствовать себя неуверенной, а трудно быть уверенной, когда не знаешь, чьи же это кости ты держишь в руках. Кому они принадлежали?


Мистер Бакленд провел в Лайме почти все лето, гостя в «Трех чашах», и долгое время после того, как второй крокодил был очищен, упакован и отправлен в Бристоль. Он часто заглядывал ко мне на Кокмойл-сквер или просил меня встретиться с ним на берегу. Он полагал, что я буду сопровождать его и помогать ему, показывая, где можно найти окаменелости, а иногда и находя их для него. Особенно жаждал он найти еще одного монстра, которого забрал бы в Оксфорд для своей коллекции. Я, в той же мере желая его найти, никогда не испытывала уверенности относительно того, что произойдет, если мы обнаружим его во время совместной вылазки. Глаз у меня был наметан, а потому и вероятность того, что я замечу его первой, была много больше. Будет ли это означать, что мистеру Бакленду придется мне заплатить? Ясности в этом никогда не было, потому что мы никогда не говорили о деньгах, хотя он всегда спешил отблагодарить меня, когда я находила для него антики. Даже мама не упоминала о деньгах. Казалось, мистер Бакленд был выше денег, как и полагается ученому мужу, живущему в мире, где они ничего не значат.

К тому времени Джо основательно углубился в свое ученичество и никогда не выходил со мной на берег, если не требовалось поднять что-то тяжелое или как следует помахать молотком. Иногда с нами на берег отправлялась мама, усаживалась где-нибудь с вязаньем в руках, пока мы бродили вокруг нее. Но мистер Бакленд хотел уходить дальше, чем она, а у нее были и стирка, и дом, за которым надо было присматривать, и магазин, потому что мы по-прежнему выставляли перед мастерской стол с антиками, как это делал папа, и мама продавала их отдыхающим.

Иногда вместе с нами на охоту выходила и мисс Элизабет. Но все было не так, как с другими джентльменами, над которыми мы с ней украдкой посмеивались, когда они упорствовали в своих ошибках, подбирая голыши или принимая за кость какой-нибудь кусок окаменелого дерева. Мистер Бакленд был смышленее, да и добрее, и я видела, что он нравится мисс Элизабет. Иногда я чувствовала, что мы с нею были двумя женщинами, соперничавшими за его внимание, потому что я больше не была ребенком. Бывало, я поднимала взгляд, отрываясь от охоты, и видела, как ее глаза задерживаются на нем, и тогда мне хотелось подразнить ее насчет этого, но я понимала, что это причинит ей боль. Мисс Элизабет была умна, что нравилось мистеру Бакленду. Она могла говорить с ним об окаменелостях и геологии, а также читала некоторые из научных трудов, которые он ей одалживал. Но она была на пять лет старше, чем он, слишком старой, чтобы заводить семью, и не располагала ни деньгами, ни привлекательностью, чтобы все-таки его соблазнить. Кроме того, он был влюблен в камни и скорее приласкал бы какой-нибудь красивый кусок кварца, чем стал бы флиртовать с леди. У мисс Элизабет не было никаких шансов. Не было их и у меня.

Когда мы были вместе, она становилась молчаливее, а если все-таки заговаривала, то слова ее звучали резче обычного. Потом она извинялась и покидала нас, уходя дальше по пляжу, и когда я видела ее на расстоянии, спина у нее была очень прямой, даже если она наклонялась, чтобы рассмотреть что-нибудь получше. Или же она говорила, что предпочитает побродить но пляжу у залива Пинхей или на Монмутском взморье, а не у Блэк-Вена, и исчезала совсем.

Поэтому мы с мистером Баклендом по большей части оставались одни. Хотя мы были поглощены только поисками антиков, наше столь частое совместное пребывание оказалось чрезмерным даже для жителей Лайма. В конце концов нас захлестнули городские сплетни, подпитываемые, я в этом уверена, Адмиралом Антиком. В течение нескольких лет после оползня, который едва не убил его и меня и засыпал первого крокодила, он оставил меня в покое, но ему никак не удавалось найти самому целый крокодилий скелет, и он по-прежнему не прочь был шпионить за моими занятиями. Как только я начала выходить на охоту с мистером Баклендом, Адмирал Антик взревновал. Он часто отпускал ехидные замечания, когда проходил мимо нас по берегу, позвякивая своей лопатой но скальным уступам.

— Что, развлекаетесь здесь вдвоем? — цедил он, бывало, сквозь зубы. — Наслаждаетесь уединением?

Мистер Бакленд ошибочно принимал внимание Адмирала Антика за интерес к найденным нами окаменелостям и спешил показать ему их, озадачивая его научными терминами и своими гипотезами. Адмирал Антик переминался с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке, а потом насмешливо ухмылялся мне, найдя предлог для того, чтобы убраться. Вприпрыжку удалялся он по пляжу, готовый рассказывать всем и каждому, что видел нас вместе.

Я не обращала внимания на разговоры, но однажды мама услышала, как кто-то назвал меня шлюхой. Она отправилась прямо к Церковным утесам, где мы с мистером Баклендом высвобождали челюсть крокодила.

— Собирай свои вещи и ступай со мной, — велела мне она, пропуская мимо ушей приветствие мистера Бакленда.

— Но, мама, у нас осталось только полчаса на выкапывание, пока сюда не доберется прилив. Смотри, здесь же видны все зубы.

— Марш домой. Делай, что говорю. — Мама заставила меня почувствовать себя виноватой, пусть даже я ничего не сделала. Я быстро встала и отряхнула юбку от грязи. Мама испепеляла взглядом мистера Бакленда. — Я не хочу, чтобы вы оставались здесь наедине с моей дочерью. — Никогда я не слышала, чтобы она так грубо разговаривала с джентльменом.

К счастью, мистера Бакленда не так легко было оскорбить. Возможно, из-за того, что он не так ее понял, потому что был не таким человеком, чтобы думать так же, как жители нашего городка.

— Миссис Эннинг, мы нашли великолепнейшую челюсть! — вскричал он. — Вот, потрогайте зубы, они ровные, как зубья в расческе. Обещаю вам, Мэри не потратит из-за меня времени даром. Мы с ней стоим на пороге грандиозного научного открытия!

— Мне нет никакого дела до ваших научных открытий, — проворчала мама. — Мне надо думать о репутации своей дочери. Наша семья и так достаточно натерпелась. Нам ни к чему, чтобы ее перспективы пошли прахом из-за джентльмена, который не думает ни о чем другом, кроме как о том, что он может ее поиметь.

Мистер Бакленд повернулся и посмотрел на меня так, словно никогда раньше не думал обо мне подобным образом. Я вспыхнула и ссутулила плечи, чтобы скрыть свои груди. Потом он уставился на собственную грудь, словно внезапно решил пересмотреть свое поведение. Это выглядело комично.

Мама начала пробираться обратно по пляжу, огибая лужи.

— Пойдем, Мэри, — бросила она через плечо.

— Подождите, мэм, — окликнул ее мистер Бакленд. — Пожалуйста. Я глубоко уважаю вашу дочь. Никогда не захотел бы испортить ее репутацию. Проблема состоит в том, что мы остаемся с ней наедине? Если так, то ее легко уладить. Я найду для нее компаньонку. Если я спрошу об этом в «Трех чашах», они, уверен, смогут нам кого-нибудь предоставить.

Мама остановилась, но не обернулась. Она думала. Да и я тоже. Мамины слова пробудили у меня мысль обо мне самой, которую я никогда по-настоящему не обдумывала. У меня были перспективы. Мною мог заинтересоваться джентльмен. Возможно, я не навсегда обречена на бедность и нужду.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Если с вами нет мисс Элизабет или меня, вы берете с собой кого-нибудь еще. Пойдем, Мэри.

Я подняла свою корзину и молоток.

— Но как же быть с этой челюстью, Мэри? — Мистер Бакленд выглядел слегка обезумевшим.

Я шагнула обратно, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Попытайтесь сами, сэр. Вы долгие годы собираете окаменелости, так что во мне не нуждаетесь.

— Но я нуждаюсь, Мэри, нуждаюсь!

Я улыбнулась. Покачивая корзиной, повернулась и последовала за мамой.

Вот как Фанни Миллер вернулась в мою жизнь. Когда мистер Бакленд зашел за мной на следующий день, за спиной у него вертелась Фанни, выглядевшая такой же жалкой, как кучер под дождем. Она не сводила глаз со своих туфель, шаркая ими по булыжникам Кокмойл-сквер, чтобы отчистить их от грязи. Подобно мне, она превратилась в юную женщину с правильным овалом лица, которое было обрамлено поношенной шляпкой, отделанной голубой лентой под цвет ее глаз. Несмотря на вполне затрапезный вид, она все же была такой хорошенькой, что мне захотелось отвесить ей пощечину.

Но мистер Бакленд, казалось, не замечал ни ее внешнего вида, ни холодных взглядов, которыми мы с ней обменялись.

— Вот, как видите, — сказал он, — я раздобыл для нас новую компаньонку. Она работает на кухне в «Трех чашах», но там сказали, что смогут отпускать ее на те несколько часов, пока длится отлив. — Он так и сиял, явно очень довольный собой. — Как вас зовут, сударыня?

— Фанни, — произнесла она таким тихим голосом, что я усомнилась, чтобы мистер Бакленд вообще ее расслышал.

Я вздохнула, но поделать ничего не могла. После всей той суеты, которую подняла мама ради того, чтобы он нашел кого-нибудь, кто сопровождал бы нас в наших пляжных вылазках, я не могла сетовать на его выбор. Мне придется просто смириться с нею, а ей со мной. Фанни, разумеется, так же мало радовалась, как и я, тому, что ей придется идти вместе с нами на взморье, но она нуждалась в работе и готова была делать все, если ей заплатят.

Мы снова пошли к тому месту в Церковных утесах, где обнаружили челюсть, а Фанни тащилась позади. Когда мы принялись за работу, она уселась в сторонке, перебирая камни у себя под ногами. Может быть, ей по-прежнему нравились блестящие камешки. Она выглядела такой испуганной, что я едва ли не жалела ее.

То же испытывал и мистер Бакленд. Возможно, он считал, что праздность — это то зло, которого каждый хотел бы избежать. Увидев, что она играет с камешками, он подошел к ней, чтобы поговорить о «логике земли», как он любил называть геологию.

— Послушайте, Фанни, так? — сказал он. — Хотите, скажу вам, что это за камни, которые вы раскладываете? По большей части то, что у вас здесь имеется, это известняк и кремень, но вон тот красивый белый камень — это кварц, а коричневый с полоской — песчаник. Вдоль этого берега залегают несколько слоев скальных пород, вот, смотрите. — Он поднял палочку и нарисовал на песке разные слои гранита, известняка, сланца, песчаника и мела. — По всей Великобритании, да и на континенте тоже, мы обнаруживаем эти пласты горных пород, почти в том же порядке. Разве это не удивительно? — Не дождавшись от Фанни никакого ответа, он сказал: — Может, вы хотели бы подойти и посмотреть, что мы выкапываем?

Фанни неохотно приблизилась, с опаской поглядывая на поверхность утеса. Она, похоже, так и не преодолела страха перед падающими обломками.

— Видите эту челюсть? — Мистер Бакленд провел вдоль нее пальцем. — Красивая, не правда ли? Рыло разбито, но все остальное не тронуто. Она станет прекрасным наглядным пособием для лекций об окаменелостях.

Он уставился на Фанни, словно не желая упустить ни слова из ее ответа, и был озадачен, когда она с отвращением скривила лицо. Мистеру Бакленду трудно было понять, что другие не испытывают того же, что и он, по отношению к окаменелостям и скальным породам.

— Вы видели тех найденных Мэри тварей, когда они выставлялись в городе? — не отставал он от нее.

Фанни помотала головой.

Он еще раз попытался втянуть ее в какое-нибудь занятие.

— Возможно, вы хотели бы помочь? Можете подавать молотки. Или Мэри могла бы показать вам, как искать другие окаменелости.

— Нет, спасибо, сэр. У меня есть своя работа.

Когда Фанни повернулась, чтобы пройти обратно к своему безопасному местечку подальше от утеса, лицо ее было полно презрения. Будь я помоложе, то ущипнула бы ее. Но она и так была достаточно наказана, находясь вместе с нами на берегу и зная, что само ее присутствие способствует находкам тех самых вещей, которые она ненавидела. Должно быть, она терпеть не могла эту свою роль и предпочла бы отдраить сколько угодно горшков на кухне в «Трех чашах».

Позже к нам подошла мисс Элизабет, охотившаяся в одиночку. Она нахмурилась при виде Фанни, которая теперь вытащила и плела какое-то кружево, хотя я не понимала, как ей удается не испачкать его при таком обилии грязи вокруг.

— Что она здесь делает? — спросила мисс Элизабет.

— Изображает компаньонку, — сказала я.

— Вот как! — Мисс Элизабет понаблюдала за ней какое-то время, потом покачала головой. — Бедная девочка, — пробормотала она, прежде чем двинуться дальше.

«Это вы виноваты в том, что она здесь, — хотелось мне сказать. — Если бы вы не вели себя так странно с мистером Баклендом, то могли бы остаться с нами и избавить Фанни от ее пыток. И я бы тоже так не мучилась из-за того, что она сидит там, напоминая мне о таких женщинах, которые живут в хороших домах, с мужем и детьми, какой я никогда не стану».

Фанни была с нами почти все лето. Обычно она сидела на камнях поодаль или следовала за нами на расстоянии, когда мы бродили по берегу. Она не жаловалась, но я понимала, что она терпеть не могла, когда мы уходили далеко, к Чармуту или за мыс. Она предпочитала оставаться ближе к Лайму, у Пушечного утеса или у Церковных утесов. Тогда, если ее проведывала какая-нибудь подружка, Фанни приободрялась и становилась более уверенной. Они сидели, поглядывая на нас из-под шляпок, перешептываясь и хихикая.

Мистер Бакленд пытался заинтересовать Фанни тем, что мы находили, или показать ей, что надо искать, но она всегда говорила, что ей и так есть чем заняться, и вытаскивала свое кружево, шитье или вязанье.

— Она думает, что эти кости — козни дьявола, — наконец объяснила я ему тихим голосом, когда Фанни, опять ответив ему отказом, ушла и села со своим кружевом. — Они ее пугают.

— Но это абсурд! — воскликнул мистер Бакленд. — Это Божьи твари из прошлого, и бояться здесь совершенно нечего.

Он встал с колен, как будто собирался пойти к ней, но я поймала его за руку.

— Пожалуйста, сэр, оставьте ее в покое. Так будет лучше.

Когда я взглянула на Фанни, она пялилась на мою руку, лежавшую на рукаве мистера Бакленда. Она, похоже, всегда замечала, когда его рука касалась моей, если он передавал мне какую-нибудь окаменелость, или когда я хватала его за локоть, если он спотыкался. Она так и разинула рот, увидев, как мистер Бакленд обнял меня в тот день, когда нам удалось извлечь из утеса крокодилью челюсть. Так что ее сопровождение только усугубляло двусмысленность нашего положения, потому что, как я подозревала, Фанни давала ход множеству городских сплетен. Возможно, нам было бы лучше оставаться наедине, без свидетельницы, сообщавшей обо всем, что она видела, но чего не понимала. Люди в городе по-прежнему странно на меня поглядывали, а за спиной у себя я слышала смех.

Бедная Фанни. Мне следовало быть к ней добрее, ведь, возможно, она поступала так не со зла.


Моим ремеслом лучше всего заниматься при плохой погоде. Дожди вымывают окаменелости из утесов, а штормы отдраивают уступы от водорослей и песка, так что увидеть в них можно гораздо больше. Пусть Джо и променял поиски окаменелостей на ремесло мебельщика из-за плохой погоды, но я была как папа: никогда не имела ничего против холода и сырости, только бы находить антики.

Мистер Бакленд тоже всегда был готов выйти на берег, даже если шел дождь. Фанни приходилось идти с нами, и она жалко ежилась под своей шалью, сжавшись в комочек среди валунов, чтобы защититься от ветра. Тогда мы часто оказывались единственными людьми на берегу, потому что при плохой погоде приезжие предпочитали идти в свои купальни, где была вода с подогревом, или играть в карты и читать газеты в Курзале, или пить грог в «Трех чашах». В дождь на берег выходили только серьезные охотники.

Однажды в дождливый день под конец лета я находилась на взморье вместе с мистером Баклендом и Фанни. Больше никого на этом отрезке берега не было, хотя в какой-то момент мимо прошел Адмирал Антик, выведывая, чем мы здесь занимаемся. Мистер Бакленд обнаружил какой-то шишковатый хребет недалеко от того места, где мы выкопали челюсть из Церковных утесов, и полагал, что это может быть рядом позвонков, оставшихся от того же животного.

Я орудовала зубилом, пытаясь высвободить кости из-под камня, как вдруг мистер Бакленд меня покинул. Через минуту подошла Фанни и встала рядом, и я поняла, что мистер Бакленд, должно быть, писает в морс. Он всегда старался не смущать меня и ускользал, чтобы заняться своими делами, уходя достаточно далеко, чтобы я ничего не могла увидеть. Я привыкла к этому его обыкновению, но Фанни оно всегда беспокоило, и лишь в таких случаях она подходила к утесу, поближе ко мне. Даже после нескольких недель в его обществе она все еще немного боялась мистера Бакленда. Его дружелюбие и постоянные вопросы таким, как Фанни, представлялись чересчур странными.

Я почувствовала к ней жалость. Дождь припустил, и с обода шляпки на лицо ее падали капли. Было слишком мокро, чтобы шить или вязать, а ведь нет ничего хуже, чем не иметь никакого занятия во время дождя.

— Почему ты просто не отвернешься, когда он туда спускается? — спросила я, пытаясь хоть чем-то ей помочь. — Он ведь не будет размахивать своим мужским достоинством у тебя на глазах. Для такого он слишком хорошо воспитан.

Фанни пожала плечами.

— А ты когда-нибудь видела эту штуку у мужчин? — спросила она чуть погодя.

По-моему, это был первый вопрос, который она задала мне за десять лет. Возможно, дождь вконец ее измотал.

Вспомнив о белемните, который мисс Элизабет показывала Джеймсу Футу на этом пляже много лет назад, я улыбнулась:

— Нет. Только у Джо, когда он был маленьким. А ты?

Я думала, что она не ответит, но она сказала:

— Только раз, в «Трех чашах». Один тип тогда так напился, что спустил брюки в кухне, решив, что это уборная!

Мы обе рассмеялись. Секунду я прикидывала, не смогли бы мы с ней вновь начать старую дружбу.

Шанса для этого нам не выпало. Не было никакого предостережения: ни галька не осыпалась, ни камни, откалывающиеся от других камней, не рокотали. Все произошло так неожиданно: миг, в который мы с Фанни смеялись возле утеса, болтая о мужских причиндалах, сменился мигом, когда этот утес просто упал и я оказалась сбита с ног и погребена под толстым слоем каменистой глины.

Не помню, как я сделала это, но пока утес рушился на меня, я успела вскинуть руку ко рту и таким образом могла какое-то время дышать. Я ничего не видела и, как ни билась, совершенно не могла шевельнуться, потому что глина, холодная, влажная и тяжелая, прочно меня удерживала. Я не могла даже крикнуть. Все, что я могла, — это думать, что мне предстоит умереть, и гадать, что скажет мне Бог, когда я перед Ним предстану.

Долгое, очень долгое время ничего не происходило. Потом я услышала скребущиеся звуки и почувствовала, как меня хватают чьи-то руки и вытирают мне глаза, и, открыв их, увидела перекошенное ужасом лицо мистера Бакленда и подумала, что встреча с Богом, возможно, пока откладывается.

— О, Мэри! — вскричал он.

— Сэр… Вытащите меня, сэр!

— Я… я… — Мистер Бакленд тянул камни и комья глины, но не мог сдвинуть их с места. — Слишком тяжело, Мэри. Я не смогу вытащить тебя один. — Пребывая в каком-то оцепенении, он словно не мог думать здраво.

Потом мы услышали плач. Мы совсем забыли о Фанни. Она находилась всего в нескольких футах от нас и не была так же сильно засыпана, как я, но на лице у нее была кровь. Она начала кричать, и мистер Бакленд вскочил на ночи и подошел к ней. Глина вокруг нее была податливее, и ему удалось сдвинуть ее настолько, что он смог ее вытащить. Он вытер ей кровь с лица, но при этом сбил шляпку у нее с головы, потому что был испуган и неуклюж. Порыв ветра подхватил ее и покатил вниз по пляжу. Потеря шляпки, казалось, огорчила Фанни больше, чем само происшествие.

— Моя шляпка! — закричала она. — Я не могу без шляпки! Мама убьет меня, если я ее потеряю!

Потом, когда мистер Бакленд попытался сдвинуть ее с места, она снова завопила.

— У нее сломана нога, — задыхаясь, сказал мистер Бакленд. — Мне придется оставить вас здесь, чтобы позвать на помощь.

В это мгновение часть утеса дальше по берету тоже надломилась и рухнула на землю. Фанни снова закричала:

— Не оставляйте меня, сэр, пожалуйста, не оставляйте меня в этом Богом забытом месте!

Мне тоже не хотелось быть оставленной здесь, но я не кричала.

— Лучше отнесите ее к людям, сэр, если сумеете. По крайней мере, вы можете спасти одну из нас.

Лицо мистера Бакленда выразило ужас.

— О нет, не думаю, что мне следует так поступать. Это было бы неприлично.

Казалось, даже ему, поедавшему мышей-полевок, носившему ярко-синий мешок и мочившемуся в море, было неловко нести на руках девушку. Но теперь было не то время, чтобы беспокоиться о приличиях.

— Одной рукой обхватите ее за плечи, другую просуньте ей под колени и поднимите ее, сэр, — наставляла его я. — Она маленькая — вы сумеете ее донести, даже такой ученый человек, как вы, должен управиться.

Мистер Бакленд сделал, как я говорила, и с трудом взял Фанни на руки. Она опять закричала, от боли и стыда. Широко раскинув руки, она отвернула от него голову.

— Ради бога, Фанни, обхвати его руками за шею! — крикнула я. — Помоги, иначе ему никогда тебя не донести.

Фанни повиновалась, закинув руки вокруг его шеи и зарывшись лицом ему в грудь.

— Отнесите ее в купальню — это ближе всего — и сразу же пришлите сюда людей с лопатами. — При обычных обстоятельствах я не стала бы давать таких подробных указаний джентльмену, но мистер Бакленд, казалось, совсем утратил способность соображать. — Пожалуйста, поторопитесь, сэр. Невыносимо оставаться здесь вот так, совсем одной.

Он кивнул, и в тот же миг обрушился еще один участок утеса. Мистер Бакленд сморщился, ужас охватил все его лицо. Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Помолитесь за меня, сэр. И если я умру, скажите маме и Джо…

— Н-н-не говорите так, Мэри. Я скоро вернусь.

Мистер Бакленд не стал меня слушать, но двинулся шаткой походкой прочь, а Фанни неотрывно смотрела на меня стеклянными глазами поверх его плеча. Теперь, отдавшись его рукам, она могла не беспокоиться. Позже доктор Карпентер вправил ей ногу, но перелом оказался слишком сложным и так никогда должным образом и не зажил, из-за чего одна нога у нее стала короче другой. Она никогда не могла далеко ходить или долго стоять, никогда больше не могла выйти на берег, да ей этого и не хотелось. Впоследствии, видя ее ковыляющей по Брод-стрит к «Трем чашам», я всегда пригибала голову, чтобы избежать ее испуганного взгляда.

Конечно, ничего этого я тогда не знала, крепко стиснутая оползнем. Я смотрела, как мистер Бакленд пробирается вниз по пляжу со своей ношей, двигаясь недостаточно быстро, и недоумевала, почему так устроено, что хорошенькие девицы всегда спасаются мужчинами раньше дурнушек. Вот, значит, как устроен мир: Фанни, со своими большими глазами и тонкими чертами лица, в оползне не застряла и теперь в безопасности, меж тем как я не могу пошевелиться в этой глине и утес угрожает свалиться мне на голову.

Для того чтобы подумать о жизни, времени было предостаточно. Я думала о мистере Бакленде, о том, как странно для человека духовного звания, так интересующегося, чем занимался Бог в прошлом, не находить особого утешения в молитвах и чураться читать их. Закрыв глаза, я сама вознесла длинную молитву Богу, чтобы Он пощадил меня, позволил жить дальше, помогать маме и Джо, найти других кроков и чтобы было вдоволь еды и угля, чтобы когда-нибудь у меня появились даже муж и дети. «И пожалуйста, Господи, пусть сегодня мистер Бакленд не ходит, а бегает. Пусть он побыстрее позовет кого-нибудь на помощь и вернется». Хотя мистер Бакленд всегда был рад одолевать многие мили, бродя вдоль утесов, и во время своего пребывания в Лайме регулярно ходил пешком в Эксминстер и обратно, он никогда не торопился. Его обременяло брюшко ученого, и я беспокоилась, что с Фанни на руках он не успеет вернуться вовремя, чтобы меня спасти.

Теперь стало тихо. Ветер унялся, и на лицо мне сыпалась мелкая туманная морось. Время от времени я слышала легкий шум: на землю с утеса скатывались новые обломки. Видеть их я не видела, потому что это происходило позади меня, а повернуть голову я не могла. Это было хуже всего, слышать и не знать, насколько близко они падают, не закопают ли они меня еще глубже. Грязь, обхватывавшая меня, была холодной и тяжелой, она давила мне на грудь, затрудняя дыхание. На какое-то время я закрыла глаза, подумав, что сон поможет мне скоротать время. Но уснуть я не могла, так что вместо этого последовала в уме за мистером Баклендом, возвращавшимся в Лайм. Сейчас он идет мимо того места, где мы нашли первого крока, думала я. А сейчас — минует уступ с аммиками. Вот он достиг поворота, откуда начинается дорожка. Вот он уже в виду купален Джефферда. Может, мистер Джефферд там и сам прибежит сюда, опередив мистера Бакленда. Я снова прошлась по маршруту туда и обратно — а до Лайма было не так уж далеко, — но никто не появлялся.

Я открыла глаза. Мистер Бакленд предстал точкой, двигавшейся вдоль Церковных утесов. Я не могла поверить, что он не одолел большего расстояния. Но, с другой стороны, трудно было сказать, сколько прошло времени — то ли десять минут, то ли десять часов. Я посмотрела в другую сторону, туда, где ниже по берегу скрывался Чармут. Лодок в море не было, ни один рыбак не проверял ловушки для крабов, потому что волнение было слишком сильным. Не было вообще никого. И отлив сменился приливом, который медленно полз вверх.

Бросив озираться в поисках возможной помощи, я стала присматриваться к тому, что было ближе. Оползень разворотил скалы, которые попали в месиво серо-голубой глины. Мой взгляд перебегал с камня на камень вблизи от меня и остановился на знакомом очертании, до которого было фута четыре: на кольце, образованном перекрывающими друг друга костяными пластинами, размером с мой кулак. Это был глаз крока. Он, казалось, смотрел прямо на меня. Я вскрикнула от удивления, увидев его. Потом заметила, как что-то задвигалось в нескольких футах позади глаза. Это было что-то совсем крошечное, но я снова вскрикнула, и оно снова шевельнулось. Всего лишь маленькое розовое пятнышко высовывалось из глины, и из-за дождинок, попадавших мне в глаза, было трудно разглядеть, что это такое. Может, это краб, скребущийся в грязи, подумала я.

— Эй! — крикнула я, и пятнышко шевельнулось.

Это был не краб, но палец. Я почувствовала одновременно такое облегчение и такую дурноту, что, кажется, потеряла сознание. Придя в себя, я снова посмотрела на пятнышко, но оно не двигалось. Я прочистила горло.

— Кто это? — спросила я, но недостаточно громко и повторила: — Кто это? — так громко, как только могла. — Джо? Это Джо? — Палец не двигался. — Мама? Мисс Филпот?

Никакого шевеления. Я понимала, что там не может быть никого из них, потому что иначе я знала бы, что они находились на пляже. Но кто еще мог прийти сюда в такую погоду? Я предположила, что там мог быть кто-нибудь из детей, явившихся шпионить за Мэри Эннинг и мужчиной, которому она помогает, в надежде увидеть что-нибудь скандальное, о чем можно было бы донести по возвращении своим родителям. Но это казалось маловероятным. Мы заметили бы их, будь они на берегу. Если только они не были наверху, на самом утесе, а это означало, что они оказались внизу вместе с оползнем. Было чудом, что кто-то из них жив.

Размышления об этом утесе и об оползнях заставили меня осознать, кто там должен быть.

— Адмирал Антик? — Теперь я вспомнила, что видела его в тот день раньше.

Как раз когда палец пошевелился, я заметила рукоять его лопаты, торчавшую из засыпавшей его глины. Я так обрадовалась его присутствию, что вся неприязнь, которую я к нему испытывала, мгновенно улетучилась.

— Адмирал Антик! Мистер Бакленд пошел за помощью. Они вернутся и откопают нас.

Палец шевельнулся, но слабее, чем раньше.

— Вы были на утесе и упали вместе с оползнем?

Палец не двигался.

— Адмирал Антик, вы меня слышите? Вы ничего себе не сломали? У Фанни, по-моему, сломана нога. Мистер Бакленд взял ее с собой. Он скоро вернется. — Я болтала, чтобы скрыть свой ужас.

Палец оставался недвижим, указывая в небо. Я поняла, что это значит, и заплакала.

— Не умирайте! Останьтесь со мной! Пожалуйста, останьтесь, Адмирал Антик!

Глаз крока, высунувшийся между мной и Адмиралом Антиком, наблюдал за нами обоими. Нас с Адмиралом Антиком ждет судьба этого крока, подумала я. Мы станем окаменевшими останками, навсегда погребенными на взморье.

Спустя какое-то время я перестала смотреть на палец Адмирала Антика, теперь столь же неподвижный, как любой камень, угодивший в глину. Вместо этого я вглядывалась в низкое белое небо, в котором проплывали несколько облаков. Большую часть своей жизни я смотрела вниз, на камни, и после этого странно было смотреть вверх, в пустоту. Я заметила чайку, кружившую высоко над берегом. Казалось, она никогда не приблизится, но всегда останется точкой, парящей вдали. Я не отрывала от нее глаз и не смотрела больше ни на палец Адмирала, ни на крока.

Было так тихо, что мне хотелось произвести какой-нибудь шум, чтобы разрушить эти тихие чары. Мне хотелось, чтобы сквозь меня прошла молния, вытолкнув меня в жизнь, потому что я чувствовала, как в мое тело вползала медлительная тьма.

В нашей семье было множество смертей: умер папа, умерли все дети, кроме нас с Джо. Большую часть времени я собирала кости мертвых животных. Но прежде я не особо задумывалась о собственной смерти. Даже навещая леди Джексон, я больше думала о ее уходе, чем о своем, и относилась к смерти как к драме, в которой участвуют другие актеры, не я. Но умирание, оказывается, было лишено напряженного драматизма. Умирание было холодным, тяжелым, болезненным и скучным. Оно тянулось слишком долго. Я устала от него, оно мне все больше надоедало. Теперь у меня было слишком много времени, чтобы гадать, умру ли я из-за прилива, который утопит меня, как леди Джексон, или из-за того, что грязь выдавит из меня весь воздух, как это случилось с Адмиралом Антиком, или из-за того, что в меня угодит падающий камень. Я не могла думать об этом долго, это причиняло слишком сильную боль, как прикосновение к куску льда. Вместо этого я пыталась думать о Боге и том, как Он поможет мне пройти через это.

Я никому об этом не рассказывала, но тогдашние мысли о Нем нисколько не уменьшили моего страха.

Из-за тяжести глины дышать становилось все труднее. Дыхание у меня замедлилось, равно как и пульс, и я закрыла глаза.

Когда я пришла в себя, кто-то скребся в глине рядом со мной. Я открыла глаза и улыбнулась:

— Спасибо. Я знала, что вы придете. Спасибо, спасибо, что пришли за мной.

6

Я была в него слегка влюблена

Предполагается, что если ты спас кому-то жизнь, то это связывает вас навеки. У нас с Мэри так не случилось. И я ее не виню. Но то, что я выкапывала ее тогда из оползня, воспользовавшись лопатой Адмирала Антика и работая наперегонки с приливом и обломками, сыпавшимися по обе стороны от нас, впоследствии поставило нас дальше от друг от друга, чем в тот день.

Было чудом, что Мэри осталась жива, да еще и невредима, особенно учитывая ужасную смерть Адмирала Антика от удушья всего в нескольких футах от нее. Страшные синяки покрывали все ее тело, но сломанными оказались только некоторые кости: несколько ребер и ключица. Это продержало ее в постели пару недель — не так долго, чтобы удовлетворить доктора Карпентера, но она отказалась лечиться дольше и вскоре снова появилась на взморье, туго перебинтованная.

Я была поражена тем, что после всего, через что ей пришлось пройти, она намеревалась снова совершать охотничьи вылазки. Более того, она не изменила своим привычкам, но продолжала ходить вдоль подножия утесов, где могли сходить оползни. Когда я высказала предположение, что Молли и Джозеф Эннинги поймут ее, если она решит покончить с охотой, Мэри заявила:

— В меня ударила молния, меня накрыло оползнем, но я в обоих случаях выжила. Должно быть, Бог уготовил мне что-то иное. Кроме того, — добавила она, — я не могу себе позволить остановиться.

Вдобавок к долгам отца, от которых и спустя несколько лет после его смерти семья все еще не до конца избавилась, теперь они задолжали и доктору Карпентеру. Он хорошо относился к Мэри в силу их взаимного интереса к окаменелостям, а также из-за того удовольствия, которое испытывал, осознавая, что его врачебный опыт спас ее от последствий удара молнии. Однако ему все равно следовало заплатить за лечение Мэри, а также Фанни Миллер, как настаивала ее семья. Эннинги не оспаривали этого требования. Что еще удивительнее, они не ожидали, чтобы за лечение Фанни заплатил Уильям Бакленд; Молли Эннинг даже не позволила мне написать ему об этом от их имени.

— Ему это легче себе позволить, чем вам, — убеждала я ее, когда навестила Мэри, чтобы дать ей Библию, которую она хотела почитать, пока еще оставалась в постели. — К тому же Фанни оказалась на взморье только из-за него.

Молли Эннинг, пересчитывавшая горстку пенни, вырученных от продаж окаменелостей со стола у входа в мастерскую, ответила без промедления:

— Если бы мистер Бакленд чувствовал, что ему следует заплатить, он предложил бы сделать это, прежде чем возвращаться в Оксфорд. Я не собираюсь гоняться за ним ради его денег.

— По-моему, он вообще об этом не думал, ни так, ни иначе, — сказала я. — Он ученый человек и в жизненных делах мало что смыслит. Но если пояснить ему, что к чему, то он, уверена, почтет это своим долгом и заплатит доктору Карпентеру за лечение обеих — и Мэри, и Фанни.

— Нет.

Упрямство Молли Эннинг обнаружило определенную гордость, присутствия которой в ней я до тех пор не осознавала. Большинство вещей она измеряла деньгами, но в данном случае, я уверена, она понимала, что деньги не главное. Замешан в этом Уильям Бакленд или не замешан, Эннинги подвергли ни в чем не повинную девушку опасности, основательно ее искалечив. Теперь Фанни не могла рассчитывать на удачное замужество, а может, и вообще была обречена остаться старой девой. Ее миловидность могла бы сослужить ей большую службу, но большинству мужей из рабочего слоя общества скорее понадобилась бы жена, способная пройти милю-другую. Никакие деньги не могли возместить того здоровья, что Фанни потеряла навсегда. Молли Эннинг восприняла это как своего рода наказание и хотела уплатить по счету.

Мэри никогда не говорила о том часе, что она была завалена оползнем, пока я ее не нашла. Но это испытание изменило ее. Я часто улавливала в ее глазах рассеянное выражение, словно она прислушивалась к кому-то, кто взывал с вершины Блэк-Вена, или к доносящемуся с моря крику чайки. Смерть явилась и разбила свой лагерь на берегу, рядом с нею, забрав Адмирала Антика и пощадив ее, но напомнив ей о своем присутствии и о пределах ее собственной жизни. В какую-то пору все мы начинаем остро ощущать свою неизбежную смерть, но обычно это происходит, когда мы бываем старше, чем была тогда Мэри.

Столкновение Мэри со смертью произошло в то время, когда она еще и не созрела толком. Однажды я помогала Молли Эннинг снять бинты, перевязывавшие сломанные кости Мэри, и обнаружила, что под плохо сидящим платьем она скрывает женственную фигуру с хорошими пропорциями талии, груди и бедер. Возможно, плечи у нее были слегка сгорблены из-за ее привычки смотреть себе под ноги, а пальцы с ободранными костяшками загрубели и потрескались из-за постоянных раскопок. Она не была такой изящной, как Маргарет в ее возрасте. Но у нее была свежая, яркая внешность, способная привлекать мужчин.

Она тоже начала это чувствовать. Стала тщательнее умывать лицо и руки, попросила у Маргарет немного того крема, что та состряпала, пытаясь защитить мои собственные руки от иссушающего воздействия глины голубого лейаса. Приготовленный из пчелиного воска, скипидара, лаванды и тысячелистника, крем был хорош для обработки ранок и растрескавшейся кожи, но Мэри наносила его себе на кисти рук, локти и щеки, и я начала ассоциировать ее с этим запахом, занятной смесью лекарственного и растительного ароматов.

Волосы у Мэри всегда были тускловато-коричневыми, а из-за ветра они плотно прилегали к ее голове, не рассыпаясь колечками-завитками, что были тогда в моде. Но она, по крайней мере, ежедневно расчесывала свою челку, а остальные волосы стягивала в пучок, который покрывала чепцом или шляпкой. Я не уверена, шли ли ей во благо усилия, прилагаемые ею к своей внешности, потому что ее репутация была уже основательно подпорченной из-за того времени, что она проводила с мистером Баклендом, даже в присутствии злосчастной Фанни в роли компаньонки. Случай с оползнем при прочих равных условиях мог бы принести Мэри какое-то сочувствие, но увечья Фанни вызвали большое возмущение среди рабочего люда, и многие сочли ее просто злодейкой. Если она и пыталась смягчить кожу своих ладоней и пригладить волосы, то это не могло делаться ради какого-нибудь мужчины из Лайма, которого она надеялась бы заполучить в свои сети. Она слишком открыто пренебрегала правилами, выполнение которых ожидалось от девушки ее положения.

Мэри почти не обращала внимания на то, что говорят о ней другие, и эта ее черта меня одновременно и восхищала, и приводила в отчаяние. Возможно, я немного завидовала тому, что она со своим презрением к общественным установкам может быть так свободна, как не дано женщине моего класса. Я слишком хорошо знала о суждениях, которые выносятся в обывательских домах, когда кто-то заходит слишком далеко в своем поведении, даже если это происходит в таком свободомыслящем городке, как Лайм.

Может быть, Мэри не заботила та перспектива, что уготовил ей Лайм. Она провела очень много времени с людьми более высокого положения — главным образом со мной, но также и с Уильямом Баклендом и разными джентльменами, которые приехали в Лайм после того, как услышали о допотопных тварях, найденных Мэри, или увидели их. Это немного вскружило ей голову и укрепило в надеждах, что она сумеет как-то вырваться из тесного провинциального мирка. Не думаю, чтобы она когда-нибудь всерьез рассматривала кого-нибудь из этих мужчин как потенциального поклонника: большинство джентльменов ставили ее немногим выше умненькой горничной. Уильям Бакленд больше прочих ценил ее талант, но был слишком занят своими научными построениями, чтобы обратить на нее внимание как на женщину. Такой мужчина стал бы сплошным разочарованием, как я в скором времени случайно позволила себе обнаружить.

Ибо интерес, испытываемый Мэри к мужчинам, возбудил и мой собственный, который я полагала умершим, но который, как выяснилось, просто дремал, как розовый куст, нуждавшийся лишь в небольшом внимании садовника, чтобы попытаться расцвести. Однажды я пригласила Уильяма Бакленда пообедать с нами в коттедже Морли, чтобы он заодно мог посмотреть мою коллекцию. Приглашение он принял с энтузиазмом, который был направлен, как подозревала я, на мои окаменелости, однако, позволила себе думать я, мог не исключать и меня самое. Потому что партия между ним и мной не была такой уж безумной идеей. Разумеется, я была на несколько лег старше — и слишком старой, чтобы иметь много детей. Но нет ничего невозможного на свете. Молли Эннинг последнего своего ребенка родила в сорок шесть. Уильям Бакленд и я были сходного социального положения и соответствовали друг другу по интеллектуальным интересам. Конечно, я не была до такой степени образованна, как он, но много читала. Я достаточно знала о геологии и окаменелостях, чтобы поддерживать его как жена в его ученых занятиях.

Маргарет, всегда быстро распознававшая романтический потенциал даже в своей стареющей сестрице, поощряла эти мысли, распространяясь о живых глазах мистера Бакленда и приставая с расспросами, что я надену к обеду. То, что началось как сердечный интерес, возросло до такого наката безмолвного возбуждения, что к назначенному дню нервы у меня так и зудели.

Мы прождали его два часа, в течение которых Бесси хмыкала и громыхай горшками на кухне, прежде чем мы сдались и уселись за испорченный обед, который я через силу ела. Хотя бы потому, что была обязана Бесси за ее особое старание. Она была уже на грани очередного заявления об уходе и непременно сделала бы его, если бы я отказалась от еды. Кроме того, я не желала демонстрировать сестрам свое разочарование, хотя каждый кусок давался мне с огромным трудом.

На следующий день я не искала встречи с Уильямом Баклендом, но все равно столкнулась с ним на берегу, в кои-то веки без Мэри. Он радостно меня приветствовал, но когда я упомянула, что огорчена тем, что не увидела его днем раньше, выглядел удивленным.

— Так это вчера я должен был обедать с вами, мисс Филпот? Потому что, видите ли, вчера я услышал, что кто-то в Ситауне нашел длинный ряд позвонков, и мне пришлось отправиться гуда, чтобы посмотреть самому. И, знаете ли, я рад, что сходил, потому что они хорошо сохранились, но все же нисколько не похожи на позвонки крокодила, найденного Мэри. Я думаю, не принадлежат ли они абсолютно другой допотопной твари.

Не раскаиваясь в своей ошибке, он также не почувствовал, что я расстроена. Для него было совершенно в порядке вещей, что осмотр необычных позвонков имеет приоритет над любым званым обедом.

Я лишь пожелала ему доброго дня и направилась в другую сторону. Тогда-то я и поняла, что только женщине, которая окажется настолько красивой, чтобы отвлечь его от научных интересов, или настолько терпеливой, чтобы смириться с ними, удастся выйти замуж за Уильяма Бакленда.

Я полагала, что на этом наши отношения и закончатся, а новых увлечений я уже не заведу. Мне и в голову не приходило, что в моей жизни появится полковник Бёрч.


В то лето, когда полковник Бёрч приехал в Лайм, Мэри пребывала в довольно странном состоянии. С одной стороны, та тварь, что обнаружили они с Джозефом, приобрела большую известность. Чарльз Кониг купил необычный экземпляр у Музея Баллока и выставил его на обозрение в Британском музее. Он назвал его ихтиозавром, что значит «рыба-ящер», поскольку с точки зрения анатомии тот находился между двумя этими видами. Он и другие изучали его и публиковали статьи, в которых высказывали предположения о том, что ихтиозавр являлся морским пресмыкающимся, поскольку дышал воздухом и плавал, как рыба. Статьи эти, одалживаемые мне Уильямом Баклендом, я читала с огромным любопытством, отмечая, что никто из них не затрагивал щекотливых вопросов о замысле Создателя по поводу этих тварей. Они, по сути, совсем не касались религиозных аспектов. Возможно, следовали манере Кювье, который никогда не упоминал в своих работах о промысле Божьем. Для меня было облегчением принять ихтиозавра именно в таком виде: как древнее морское пресмыкающееся со своим названием.

Мэри это далось тяжелее, и она часто по-прежнему называла его крокодилом, как и большинство местных жителей, хотя в конце концов остановилась на «ихтике». Ей казалось, что новое научное название отбирает у нее найденную ею тварь даже более бесповоротно, чем новый владелец. Образованные мужчины обсуждали ихтиозавра на своих конференциях и писали о нем статьи, а Мэри не участвовала в их научной деятельности. На нее полагались в деле нахождения образцов, но не в их изучении. Эта пора оказалась трудной — на протяжении более года ей не удавалось найти целого ихтиозавра, хотя изо дня в день она прочесывала Церковные утесы и Блэк-Вен.

Однажды я предложила поискать вместе хрупкие звезды и криноиды на участке берега возле Ситауна, в нескольких милях к востоку от Чармута. Обычно мы не забирались так далеко, но я думала, что перемена окружающего вида пойдет Мэри на пользу, и предложила пойти к Ситауну, чтобы увести ее от бесконечного топтания на одном и том же пляже в поисках неуловимого монстра. Мы выбрали для этого солнечный день, когда отлив благоприятствовал раннему отправлению в путь. Она миновала Церковные утесы и Блэк-Вен достаточно охотно, но возле уступа Гавриила, сразу за Чармутом, начала оборачиваться и смотреть назад, словно утесы, оставшиеся там, призывали ее обратно.

— Там сзади что-то вспыхивает, — заявила она. — Разве вы не видите?

Я помотала головой и продолжала идти вдоль берега, надеясь, что она последует за мной.

— Вот опять что-то блеснуло, — сказала Мэри. — Ой, смотрите, мисс Филпот, как вы думаете, а вон тот не к нам направляется?

По берегу поднимался какой-то мужчина. Хотя на пляже были и другие люди, не пренебрегшие хорошей погодой и чудесным утренним светом, он проходил среди них так, словно точно знал, в чем состоит его цель, и этой целью были мы. Высокий и прямой, в долгополой красной шинели и сапогах, он шагал легко и уверенно. Форменные латунные пуговицы поблескивали в солнечном свете. Меня не часто трогает вид мужчины, но то, что этот ясно давал понять, что направляется именно к нам, породило во мне такой трепет, которого я долго не могла забыть.

Подойдя ближе, он улыбнулся. Это был поразительный мужчина лет пятидесяти, с прямой военной выправкой, столь приятной у военных, аккуратный, подтянутый и уверенный в себе. Лицо у него было морщинистым, глаза щурились от ветра и солнца, но это его только красило. Когда он снял свою треуголку и поклонился, я увидела пробор в его густых черных волосах, слегка тронутых сединой.

— Леди, — провозгласил он, — я искал вас все утро и счастлив, что наконец-то вас нашел.

Он водрузил обратно свою треуголку, заставив покачиваться белые перья, которыми она была украшена. Волосы у него были такими густыми и волнистыми, что шляпе угрожала опасность соскочить с его шевелюры и упасть на песок.

Я никогда не доверяла мужчинам с чересчур длинными волосами. Такие прически бывают только у тщеславных, чересчур самонадеянных мужчин.

— Я полковник Бёрч, командовал первым гвардейским полком. — Он сделал паузу, переводя взгляд с одной из нас на другую, затем устремил свое внимание на Мэри. — А вы, должно быть, та замечательная Мэри Эннинг, которая нашла несколько образцов ихтиозавров, верно?

Мэри кивнула, не в силах отвести от него взгляд.

Разумеется, каждый, кто знал о Мэри, должен был знать и то, что она молода и низкого происхождения, и меня нельзя было принять за нее, хотя бы учитывая то, что одежда и манеры у меня лучше. Однако же я почувствовала острый укол ревности из-за того, что этот статный мужчина вышагивал по берегу не ради меня.

Это сделало меня более колкой.

— Полагаю, вы хотите, чтобы она нашла экземпляр и для вас, как поручают торговцу гравюрами найти такую, чтобы ее можно было повесить на видном месте в доме.

Мэри метнула в меня встревоженный взгляд, потому что такая грубость была не в моих обычаях, но полковник Бёрч рассмеялся:

— Дело в том, что я действительно хочу, чтобы Мэри помогла мне найти ихтиозавра, если только она того пожелает.

— Конечно, сэр!

— Вам придется спросить разрешения у ее матери и брата, — сказала я. — Иначе это будет нарушением приличий. — Язвительные замечания так и срывались у меня с губ: я не могла их удержать.

— А, это ничего не значит — они согласятся, — вмешалась Мэри.

— Конечно, я поговорю с вашей семьей, — сказал полковник Бёрч. — Вам совершенно не следует опасаться меня, Мэри, равно как и вам, мисс…

— Филпот.

Конечно, он уже умозаключил, что я не замужем. Разве замужняя леди оказалась бы на взморье, вдали от дома, в поисках никчемных костей? Я наклонилась, чтобы поднять кое-что с песка. Это был всего лишь голыш, формой походивший на ластовую кость ихтиозавра, но я уделила ему больше внимания, чем он того заслуживал, чтобы только не смотреть на полковника Бёрча.

— Давайте вернемся и спросим маму прямо сейчас, — предложила Мэри.

— Мэри, мы направлялись в Ситаун, ты что, забыла? — напомнила я ей. — Искать звезды и морские лилии. Если ты пойдешь обратно в Лайм, то этот день у нас пропадет.

Вмешался полковник Бёрч:

— Я могу сопроводить вас в Ситаун. Это ведь довольно далекий путь, чтобы леди одолевали его одни, не правда ли?

— Семь миль, — буркнула я — Разумеется, нам по силам пройти такое расстояние. Мы делаем это постоянно. Обратно доберемся в экипаже.

— Я прослежу, чтобы вы сели в этот экипаж, — объявил полковник Бёрч. — Не хочу, чтобы на моей совести было то обстоятельство, что я оставил двух леди без защиты.

— Нам не требуется…

— О, спасибо, полковник Бёрч, сэр! — перебила меня Мэри.

— Морские лилии, говорите? — сказал полковник Бёрч. — Пентакриниты? У меня у самого есть несколько прелестных образцов. Когда-нибудь покажу их вам, если хотите. Они хранятся в моем номере в Чармуте.

Я нахмурилась из-за бестактности его предложения. Мэри, однако же, здравомыслие изменило.

— Я хотела бы их увидеть, — сказала она. — У меня дома тоже есть криноиды, приглашаю вас посмотреть на них, сэр. Криноиды, аммики, куски крока… ихтиозавра, все такое.

Девчонка уже была им очарована. Я покачала головой и крадущейся походкой двинулась дальше по пляжу, опустив голову и притворяясь, что охочусь, хотя шагала я слишком быстро, чтобы что-нибудь заметить. Через мгновение они последовали за мной.

— Что такое звезда? — донесся до меня вопрос полковника Бёрча. — Никогда не слышал о такой вещи.

— У них форма как у звезды, сэр, — объяснила Мэри. — Центр обозначен контуром цветка с пятью лепестками, и из каждого лепестка выдается длинная, извилистая ножка. Очень трудно найти такую, чтобы все пять ножек были целыми. Один коллекционер особо просил меня найти звезду, у которой ничего не было бы отломано. Вот почему мы идем так далеко. Обычно я остаюсь между Лаймом и Чармутом, у Блэк-Вена и уступов возле города.

— Это там вы нашли ихтиозавров?

— Там, а одного на монмутском пляже, чуть к западу от Лайма. Но они могут залегать и здесь. Просто здесь я их еще не искала. Вы когда-нибудь видели ихтиозавра, сэр?

— Нет, но я о них читал и видел рисунки.

Я фыркнула.

— Я, Мэри, приехал сюда на все лето, чтобы пополнить свою коллекцию окаменелостей, и очень надеюсь, что вы сумеете мне помочь… Так!

Полковник Бёрч остановился. Я оглянулась. Он наклонился и поднял кусок криноида.

— Очень хорошо, сэр, — сказала Мэри. — Я как раз собиралась посмотреть, что это такое, но вы меня опередили.

Он протянул его ей.

— Это вам, Мэри. Я не лишу вас такого прелестного экземпляра. Это мой вам подарок.

Это действительно был прекрасный образчик, развертывавшийся веером, как лилия, в честь которой их и назвали.

— Нет-нет, сэр, он ваш, — сказала Мэри. — Это вы его нашли. Я никогда не смогу принять его от вас.

Полковник Бёрч взял ее руку, вложил в нее криноид и сомкнул ее пальцы вокруг него.

— Я настаиваю. Мэри. — Он обхватывал ее кулак своей ладонью и смотрел ей в глаза. — Вы знаете, что криноиды — это не растения, какими представляются, но животные?

— В самом деле, сэр? — Мэри смотрела прямо ему в глаза. Она, конечно, знала о криноидах. Я ее научила.

Я шагнула в их сторону.

— Полковник Бёрч, я вынуждена просить вас выказывать надлежащее уважение, иначе потребую, чтобы вы нас покинули.

Полковник Бёрч опустил свою руку.

— Мои извинения, мисс Филпот. Находки окаменелостей так меня волнуют, что мне становится трудно собой владеть.

— Владеть собой вам необходимо, сэр, или же мы с вами не пойдем.

Он кивнул и, когда мы продолжили путь, стал держаться позади, на почтительном расстоянии. Некоторое время мы шли молча. Но полковник Бёрч долго молчать не мог, и вскоре они с Мэри начали переговариваться у меня за спиной: он расспрашивал ее о том, какие окаменелости она предпочитает, о ее методе охоты, даже о ее мыслях о том, что являет собой ихтиозавр.

— Не знаю, сэр, — сказала она о самой зрелищной своей находке. — У ихтика вроде бы есть что-то от крокодила, немного от ящерицы, немного от рыбы. Но есть что-то такое, что свойственно только ему. Вот это-то и есть самая трудная часть головоломки. Как она укладывается в общую картину?

— Что ж, я полагаю, у вашего ихтиозавра есть свое место на Аристотелевой лестнице природы, — сказал полковник Бёрч.

— А что это такое, сэр?

Я сморщилась от досады. Мэри совсем не нуждалась в разъяснениях, потому что я сама давно изложила ей эту теорию. Она с ним флиртовала. Конечно, он обрадовался возможности покрасоваться перед ней своими знаниями. Мужчины это любят.

— Греческий философ Аристотель предположил, что все твари могут быть размещены на ступенях некоей лестницы, начиная от низших растений и вплоть до высшего совершенства, каковым является человек в цепочке творения. Так что ваш ихтиозавр в этой цепочке может занять место между ящерицей и крокодилом, к примеру.

— Это очень интересно, сэр. — Мэри помолчала. — Но это не объясняет тех особенностей ихтика, которые не похожи ни на что и не согласуются с отличительными особенностями других видов. Как уложить его в эту цепочку, если он ни на кого не похож?

Полковник Бёрч внезапно остановился, присел на корточки и поднял какой-то камень.

— А это не… Нет, конечно же нет. Я ошибся. — Он бросил камень в воду.

Я улыбнулась. Он мог ослеплять своей роскошной шевелюрой, но вот образованность у него была поверхностной, и Мэри с легкостью это раскусила.

— А как насчет вас, мисс Филпот? Что вам нравится собирать? — Двумя проворными шагами полковник Бёрч поравнялся со мной, спасаясь бегством от неудобного вопроса Мэри. Я не искала его внимания, потому что не была уверена, смогу ли я его выдержать, но быть невежливой не могла.

— Рыбу, — ответила я как можно короче.

— Рыбу?

Хотя я не хотела с ним говорить, но не смогла удержаться от того, чтобы продемонстрировать ему кое-какие свои познания.

— Это главным образом Eugnathus, Pholidophorus, Dapedius и Hybodus. Последнее — это древняя акула, — добавила я, когда на лице у него отобразилось полное незнание латыни. — Названия, конечно, родовые. Разные их виды еще не идентифицированы.

— У мисс Филпот дома собрана большая коллекция окаменелой рыбы, — вставила Мэри. — Люди все время приходят, чтобы на нее посмотреть, правда, мисс Филпот?

— В самом деле? Очаровательно, — негромко произнес полковник Бёрч. — Я непременно тоже нанесу вам визит, чтобы увидеть вашу рыбу.

Он был осторожен, и я никогда не смогла бы обвинить его в грубости, но в его тоне слышатся легкий сарказм. Рыбе он предпочитал ихтиозавра. Как, впрочем, и большинство ученых мужей, с кем мне доводилось говорить. Они не понимают, что ископаемая рыба, с ее накладывающимися одна на другую окаменевшими чешуйками и четко очерченными плавниками, являет образчик необычайной красоты — красоты, которая зиждется на простоте и определенности. Полковник Бёрч, со своими сияющими пуговицами и пышной шевелюрой, никогда не мог постичь такого изящества.

— Вам лучше поторопиться, — резко сказала я, — иначе прилив застанет нас раньше, чем мы доберемся до Ситауна. Мэри, если ты не перестанешь разговаривать, тебе никогда не удастся найти звезду для своего заказчика.

Мэри нахмурилась, но терпеть полковника Бёрча было свыше моих сил. Я повернулась и зашагала к Ситауну, не замечая никаких окаменелостей у себя под ногами.


Чтобы пополнить свою коллекцию, полковник Бёрч провел в наших краях несколько недель, снимая комнаты в Чармуте, но ежедневно появляясь в Лайме. Его притязания на внимание Мэри были неожиданны и безграничны. Она выходила с ним на взморье каждый день. Сначала я сопровождала их, потому что, пусть даже Мэри не было до этого никакого дела, я все же беспокоилась о том, что подумают в городе. Когда мы бывали втроем, я пыталась найти тот удобный ритм для прогулок, когда мы с Мэри выходили только вдвоем, сосредоточиваясь каждая на своей охоте, но чувствуя ободряющее присутствие друг друга. Этот ритм был нарушен полковником Бёрчем, которому нравилось идти рядом с Мэри и говорить без умолку. Подлинным свидетельством ее охотничьих способностей стало то, что ей вообще удалось найти что-то тем летом, когда он все время что-то лепетал у нее под боком. Но она его терпела. Более чем терпела — она души в нем не чаяла. Для меня вместе с ними места на пляже не было. Я выходила с ними трижды, и этого мне хватило.

Подполковник Бёрч был мошенником. Мне следует вновь это повторить: «подполковник» Бёрч был мошенником. Это было одной из его мелких уловок — опускать приставку «под-», производя себя в более высокое звание. Не упоминал он и о том, что давным-давно вышел в отставку из гвардии, хотя любой, кто хоть немного в этом разбирался, видел, что он носит старую форму, состоявшую из длинной шинели и кожаных бриджей, а не укороченную шинель и серо-голубые рейтузы нынешних офицеров. Он был рад греться в лучах славы, которую гвардия снискала в битве при Ватерлоо, участия в которой он не принимал.

Что еще хуже, за три дня прогулок по пляжу с ним вместе я обнаружила, что он не ищет окаменелости. Он не утыкался глазами в землю, как это делали мы с Мэри, но наблюдал за нашими лицами и следовал за нашими взглядами, так что когда мы начинали наклоняться, подаваясь вперед, он протягивал руку и подхватывал с земли то, на что мы смотрели до этого, но не успели поднять сами. Со мной он испытал этот метод лишь однажды, прежде чем мой гневный взгляд заставил его отказаться от таких проделок. Мэри была терпимее, а может, ослеплена своими чувствами, позволяя ему красть у нее многие экземпляры и называть их его собственными находками.

Любительщина полковника Бёрча была мне отвратительна. Несмотря на весь свой показной интерес к окаменелостям и крепкую военную выправку, он не был склонен рыться в грязи в поисках экземпляров. Он находил свои образцы или с помощью своего бумажника, или посредством своих чар, или перехватывая их у кого-то другого. К концу лета у него образовалась прекрасная коллекция, но все экземпляры нашла для него Мэри. Подобно лорду Хенли и другим мужчинам, приезжавшим в Лайм, он был скорее коллекционером, а не охотником; он покупал свои экспонаты. Я не понимала, как Мэри могла находить его привлекательным.

Впрочем, нет, понимала. Я сама была слегка в него влюблена. Несмотря на все мои придирки, я находила его привлекательным: не только физически, хотя этого не отнимешь, но и благодаря его интересу к окаменелостям, казавшемуся подлинным и всеобъемлющим. Когда он не флиртовал с Мэри, то был способен — и склонен — обсуждать происхождение ихтиозавров, а также причины вымирания видов. Он также ясно излагал свое мнение о роли Бога, причем без того, что могло бы показаться недостатком почтения или богохульством. «Я уверен, что у Бога есть занятия получше, что присматривать за каждой живой тварью на этой земле, — сказал он однажды, когда мы, застигнутые приливом, возвращались в Лайм по тропе, шедшей через утес. — Он проделал изумительную работу, чтобы создать все то, что Он создал; теперь, конечно, Ему нет необходимости следить за развитием каждого червя или акулы. Он заботливо следит за человеческим родом, а не за всем царством природы, и Он убедительно показал это, создав именно нас по Своему образу и подобию и послав именно к нам Своего Сына». Полковник Бёрч заставил это прозвучать так ясно и здравомысляще, что мне захотелось, чтобы его услышан преподобный Джонс.

Итак, перед нами был мужчина, который думал и говорил об окаменелостях, который поощрял нас, женщин, искать их, который не стал бы возражать против того, что я регулярно порчу свои перчатки. Моя злость на него коренилась не столько в раздражении из-за его неспособности быть в большей мере охотником, нежели коллекционером, сколько в возмущении тем, что он никогда, ни на единый миг не воспринимал меня, почти свою ровесницу, как леди, за которой он мог бы ухаживать.

Что бы я ни думала о полковнике Бёрче, не мне было решать, что Мэри делать с ним и чего не делать. В этом должна была разобраться Молли Эннинг. За годы знакомства мы с Молли пришли к взаимному пониманию, так что она стала менее подозрительной, а я — не столь пугливой, как прежде. Будучи малообразованной и не видя в наших открытиях ни поэзии, ни философии, она не отрицала их важности для меня и других. Возможно, эту важность она измеряла в пенсах, которые обеспечивали ее семью пищей, одеждой и кровом, но она не высмеивала важность наших увлечений. Окаменелости для нее стали предметом продажи, столь же значимым, как пуговицы или морковь, бочки или гвозди. Если она и находила странным то, что я не продаю найденные мною образцы, то ничем этого не выказывала. В конце концов, с ее точки зрения, я в этом не нуждалась. Луиза, Маргарет и я не могли позволить себе чего-то чрезмерного, но мы никогда не испытывали страха перед судебным приставом или работным домом. Эннинги, однако, жили на грани голода, а это помогло обострить их природную сообразительность. Молли Эннинг сделалась очень расчетливой продавщицей, способной там и сям выжимать дополнительные шиллинги и пенсы.

Она завидовала моим доходам и моему положению в обществе — каким бы ни было общество в Лайме, — но она и жалела меня, потому что я никогда не знала мужчины, никогда не чувствовала безопасности, даруемой браком, или тепла младенца у себя на руках. Это уравновешивало зависть, оставляя ее нейтральной и, в разумных пределах, терпимой ко мне. Что до меня, то я восхищалась ее деловым чутьем и способностью находить выход из трудных обстоятельств. Она не часто жаловалась, пусть даже и имела на это право, дарованное трудной жизнью.

К несчастью, Молли Эннинг позволила себе подпасть под чары полковника Бёрча почти в той же мере, что и ее дочь. До этого я всегда полагала, что она хорошо разбирается в людях, и ожидала, что ей удастся разглядеть в Бёрче корыстного интригана, каким он и был. Возможно, подобно Мэри, она чувствовала, что полковник был первой реальной — и, вероятно, единственной — возможностью для ее дочери подняться из тяжелой жизни своего класса в более преуспевающий мир.

Не думаю, чтобы полковник Бёрч изначально намеревался ухаживать за Мэри. В Лайм его пригнала лихорадка, которую испытывают многие и которая побуждает искать сокровища на том берегу, где старые кости с их намеками на более ранние миры стали цениться на вес серебра. Трудно бросить искать допотопных тварей после того, как заразишься этим. Однако полковнику Бёрчу представилась и необычная возможность проводить целые дни с никем не сопровождаемой женщиной, и он не устоял.

Но сначала он должен был одержать победу над ее матерью. Он добился этого, бесстыдно с ней флиртуя, и Молли Эннинг, возможно впервые в жизни, потеряла голову. Стесненная бедностью, Молли в те годы, что последовали за смертью Ричарда Эннинга, наслаждалась своим маленьким счастьем, но испытывала постоянное беспокойство о деньгах и страшилась перспективы быть отправленной в работный дом. Теперь же статный отставной военный целовал ей руку, говорил комплименты по поводу ее домоводства и просил у нее разрешения пройтись по берегу вместе с Мэри. Она, так возмущавшаяся Уильямом Баклендом с его невинными вылазками в обществе Мэри, теперь отбросила всякую осторожность, подкупленная поцелуем и одним или двумя добрыми словами. Может быть, она просто устала постоянно быть начеку?

Лавка, в которой Молли Эннинг продавала окаменелости приезжим, перестала давать прибыль от торговли однообразными образцами, такими как аммониты и белемниты, потому что Мэри перестала собирать другие окаменелости, игнорируя заказы других коллекционеров на морских ежей, грифеи или хрупкие звезды. Хорошие образцы, которые она находила, Мэри отдавала полковнику Бёрчу или поощряла его поднять их самостоятельно. Однако Молли не жаловалась на свою дочь. Я помогала, как только могла, отдавая ей свои находки, потому что собирала я главным образом останки окаменевших рыб, а остальные образцы оставляла другим. Но у Эннингов почти не было запасов, и у них росли долги булочнику и мяснику, а вскоре, с приходом холодов, им предстояло задолжать еще и угольщику. И все же Молли Эннинг ничего не говорила — возможно, время, проведенное Мэри с полковником Бёрчем, представлялось ей инвестицией, которая окупится в будущем.

Поскольку мать ее этого не хотела, я пыталась сама поговорить с Мэри о полковнике Бёрче. При высоком приливе они не могли выходить на берег, и он останавливался в «Трех чашах» или отправлялся в Курзал, куда Мэри, конечно, не ходила. Тогда она или помогала матери, или отчищала для полковника Бёрча его экземпляры, или просто бродила по Лайму в оцепенении. Я встретила ее однажды, когда поднималась по переулку Шерборн-лейн, который вел из центра города на Сильвер-стрит. Я выбирала его, когда не чувствовала себя достаточно общительной, чтобы приветствовать каждого, кто мог повстречаться мне на Брод-стрит. Мэри бездумно шла вниз по этому переулку: глаза у нее были устремлены на Голден-Кэп, а по лицу блуждала улыбка, сиявшая чарующей задушевной радостью. На мгновение мне почти поверилось, что полковник Бёрч мог всерьез ухаживать за ней.

Такой счастливый ее вид уколол мое ревнивое сердце, и, когда она поприветствовала меня, я не стала себя сдерживать.

— Мэри, — спросила я резко, без той предварительной болтовни о пустяках, что облегчает подобные разговоры, — оплачивает ли полковник Бёрч твое время?

Мэри встряхнула головой, словно стараясь пробудиться, и встретила мой взгляд.

— Что вы имеете в виду?

Я переложила корзину, которая была при мне, из одной руки в другую.

— Он забирает все время, что отведено у тебя на охоту. Платит ли он за это? Или хотя бы за те окаменелости, которые ты для него находишь?

Мэри сузила глаза.

— Вы никогда не спрашивали у меня такого ни о мистере Бакленде, ни о Генри де ла Беше, ни о ком-либо еще из тех джентльменов, с которыми я ходила на охоту. Разве полковник Бёрч от них чем-нибудь отличается?

— Отличается, сама знаешь. Хотя бы тем, что другие сами находили свои окаменелости или же платили тебе за те, что ты для них находила. А полковник Бёрч тебе платит?

В глазах Мэри промелькнуло сомнение, которое она тут же скрыла под улыбкой.

— Он сам находит свои антики. Ему не за что мне платить.

— В самом деле? А что же в таком случае ты находишь на продажу? — Не дождавшись от Мэри ответа, я добавила: — Я, Мэри, видела, что за антики лежат на столе у твоей матери на Кокмойл-сквер. Там почти ничего нет. Она торгует сломанными аммонитами, которые раньше ты выбрасывала в море.

Приподнятое настроение Мэри сошло на нет. Если таковым было мое намерение, то я в нем преуспела.

— Я помогаю полковнику Бёрчу, — заявила она. — В этом нет ничего дурного.

— А он за это должен платить. Иначе получается, что он использует тебя ради собственной выгоды и делает твою семью беднее. — Здесь, когда мои слова могли возыметь положительный эффект, мне и следовало остановиться. Но я смогла удержаться от более сильного нажима. — Его поведение не свидетельствует в пользу его характера, Мэри. Лучше бы тебе не общаться с таким человеком, потому что в конце концов это принесет тебе только боль. В городе уже ползут сплетни, причем гораздо худшие, чем когда ты сопровождала Уильяма Бакленда.

Мэри метнула в меня разгневанный взгляд.

— Это все ерунда. Вы совсем его не знаете, не так, как я. Вам бы лучше перестать слушать сплетни, иначе вы сами станете сплетницей! — Оттолкнув меня, она торопливо пошла дальше по переулку.

Никогда прежде Мэри не бывала со мной такой грубой. Раньше она держалась со мной как робкая девушка, а теперь мы словно бы говорили на равных.

Впоследствии мне стало не по себе от того, что я ей сказала, и от того, как это было сказано, и во искупление своей вины я решила заставить себя снова выходить на охоту вместе с Мэри и полковником Бёрчем, чтобы притупить острые языки Лайма. Мэри восприняла мой поступок с благодарностью, потому что любовь сделала ее склонной к прощению.

Вот почему я оказалась с ними у Блэк-Вена, когда они наконец нашли ихтиозавра, которым полковник Бёрч так жаждал пополнить свою коллекцию. Я в тот день почти ничего не находила, потому что была в отчаянии из-за поведения Мэри и полковника Бёрча, которые еще более открыто выражали свою привязанность, чем несколько недель назад: трогая за руку, чтобы прилечь внимание друг друга, перешептываясь, обмениваясь улыбками. На какое-то ужасное мгновение я задалась вопросом: а не уступила ли ему Мэри окончательно? Но потом рассудила: если бы это было так, она не старалась бы вроде бы невзначай коснуться его руки. Я не знала супругов, которые ласкали бы друг друга с такой охотой. Они в этом не нуждались.

Я как раз обдумывала это, когда увидела, что Мэри замерла на уступе и смотрит вниз с таким же выражением, какое я видела у нее сотни раз до этого. Именно степень ее неподвижности сообщила мне, что она что-то нашла.

Полковник Бёрч прошел несколько шагов, потом остановился и вернулся.

— В чем дело, Мэри? Вы что-то увидели?

Мэри колебалась. Возможно, если бы она знала, что я все вижу, то не сделала бы того, что сделала.

— Нет, сэр, — сказала она. — Ничего. Я просто… — Она выпустила из руки молоток, который с лязгом упал наземь. — Простите, сэр, у меня немного закружилась голова. Наверное, от солнца. Не могли бы вы подать мне молоток?

— Конечно.

Полковник Бёрч нагнулся, чтобы его поднять, замер, потом опустился на колени. Он поднял взгляд на Мэри, как будто пытаясь прочесть, что написано у нее на лице.

— Вы что-то нашли, сэр?

— Вы знаете, Мэри, мне кажется, что да!

— Это спинной позвонок, так? Знаете, сэр, если его измерить, то можно определить длину вашей твари. Потому что каждый дюйм диаметра соответствует пяти футам длины. Диаметр этого составляет около полутора дюймов, значит, тварь будет примерно в восемь футов длиной. Посмотрите вокруг, нельзя ли вскрыть другие ее части в этом уступе. Вот, возьмите мой молоток.

Она отдавала ему своего ихтиозавра, и он это знал. Я отвернулась, испытывая отвращение. Когда они возбужденно обследовали очертания твари в уступе, я стала наобум разбивать камни, просто чтобы чем-то себя занять, пока меня не позвали посмотреть на находку полковника Бёрча. Я едва смогла заставить себя на нее взглянуть, о чем очень жалею, потому что это, вероятно, был самый лучший ихтиозавр, когда-либо найденный Мэри, и всегда очень впечатляет, когда видишь какого-нибудь из них вкрапленным в его природную среду, до того как он будет извлечен из камня. Мне пришлось из вежливости поздравить его.

— Отлично, полковник Бёрч, — сказала я. — Он великолепно пополнит вашу коллекцию. — Я подпустила в свой голос легчайший оттенок сарказма, но никто из них этого не уловил, потому что полковник Бёрч заключил Мэри в объятия и закружил ее, как будто они были на балу в Курзале.

Следующие две недели ушли у них на то, чтобы братья Деи выкопали ихтиозавра, и на то, чтобы отчистить его от наслоений камня в мастерской Эннингов, причем всю тонкую работу выполняла Мэри. Она трудилась так усердно, что у нее покраснели глаза. Я не заходила туда, пока она его препарировала, потому что опасалась столкнуться с полковником Бёрчем в тесной мастерской. Собственно, я избегала его как только могла. Не вполне успешно, однако.

Как-то вечером Маргарет убедила меня поиграть в карты в Курзале. Я редко туда ходила, потому что он был полон молодых леди и ухаживающих за ними мужчин, а также матерей, наблюдавших за происходящим. Избранные друзья, которыми я обзавелась в Лайме, были больше склонны к умственной деятельности, например молодой Генри де ла Беш или доктор Карпентер и его жена. Обычно мы встречались в домах друг у друга, а не в Курзале. Но Маргарет нужен был партнер, и она настояла, чтобы я пошла с ней.

Посреди игры там появился полковник Бёрч. Я, конечно, сразу заметила его, а он меня — он перехватил мой взгляд, прежде чем я успела его отвести, и подошел прямо ко мне. Занятая своими картами, я ответила на его приветствие как можно суше, но это не помешало ему стоять надо мной и обмениваться репликами со зрителями. Другие игроки смотрели на меня с удивлением, и я начала играть плохо. Как только мне удалось совладать с собой, я притворилась, что у меня болит голова, и выбралась из-за стола. Я надеялась, что полковник Бёрч займет мое место, но он последовал за мной к эркерному окну, где мы оба стали смотреть на море. Мимо проплывал корабль, готовый пришвартоваться у Кобба.

— Это «Единство», — сказал полковник Бёрч. — Завтра, когда он отчалит в Лондон, на нем поплывет мой ихтиозавр.

Несмотря на нежелание вовлекаться в разговор, я не удержалась от вопроса:

— Значит, Мэри уже закончила свою работу над тем экземпляром?

— Его поместили в специальный ящик, и как раз сегодня она залила его гипсом. Когда гипс подсохнет, она его упакует.

— Но сами вы на «Единстве» не отплываете. — Я не была уверена, чего я хочу: то ли чтобы он остался, то ли чтобы он уехал, — но мне надо было знать о его планах.

— Я поеду вслед за ним в экипаже и остановлюсь сначала в Бате и Оксфорде, чтобы повидаться с друзьями.

— Теперь, когда вы получили то, ради чего приезжали, нет причин оставаться здесь дальше.

Как я ни старалась, чтобы голос мой звучал ровно, он все-таки дрогнул. Добавлять, что его поспешный отъезд после получения своего сокровища отдает дурным вкусом, я не стала. Я чувствовала на себе его взгляд, но не поворачивалась к нему лицом. Щеки у меня горели.

— Я получал очень большое удовольствие от наших разговоров, мисс Филпот, — сказал он. — Мне их будет недоставать.

Тогда я повернулась и посмотрела на него прямо.

— У вас сегодня очень темные глаза, — добавил он. — Темные и честные.

— Я сейчас пойду домой, — ответила я, как будто он спрашивал. — Нет, не провожайте меня, полковник Бёрч. Я этого не хочу. — Я отвернулась.

За нами, казалось, наблюдала вся комната. Я подошла к столу, чтобы попросить свою сестру сопровождать меня, и почувствовала настоящее облегчение, когда он за нами не последовал.


Думаю, месяцы, последовавшие за отъездом полковника Бёрча, были тяжелейшими для Эннингов — тяжелее даже времени после смерти Ричарда Эннинга, потому что тогда они, по крайней мере, пользовались сочувствием города. Теперь же люди просто думали, что они сами навлекли на себя свое несчастье.

Впервые в полной мере я поняла, какой огромный ущерб причинил полковник Бёрч репутации Мэри, когда сама, довольно скоро, услышала, что говорят люди. Однажды я отправилась в булочную — Бесси забыла туда заглянуть, но отказалась снова спускаться с холма. Войдя туда, я случайно уловила то, что жена булочника, который сам был Эннингом и приходился Мэри дальним родственником, говорила какой-то покупательнице:

— Она каждый день проводила на пляже с этим джентльменом. Позволяла ему заботиться о ней.

Она грубо хохотнула, но осеклась, увидев меня. Пусть даже никакие имена упомянуты не были, я поняла, кого она имела в виду: это явствовало из того, как вызывающе выпятила она подбородок, словно предлагая мне побранить ее за то, что она настолько невеликодушна.

Я не ответила на этот вызов. Это было бы подобно попытке перегородить дамбой реку. Вместо этого я ткнула пальцем в буханку, подняла брови и сказала звенящим голосом:

— Сегодня мне не очень-то нужен черствый хлеб. Зайду в другой раз.

Но это принесло лишь мимолетное удовлетворение, потому что Симьен Эннинг был единственным булочником в Лайме и нам придется продолжать покупать хлеб у его жены. Я вышла из лавки с красным лицом, и мне стало еще хуже из-за смеха, донесшегося мне вслед. Я задумалась, удастся ли мне когда-нибудь постоять за себя без того, чтобы почувствовать себя идиоткой.

В то время как Молли и Джозеф Эннинг страдали той зимой физически, многие дни обходясь жидким супом и еще более жалким запасом угля, Мэри не замечала ни того, как мало она ест, ни холода. Она страдала внутри.

Она по-прежнему приходила в коттедж Морли, но предпочитала навещать Маргарет, потому что та могла удовлетворить ее потребность в сопереживании, способности к которому недоставало нам с Луизой. Мы не теряли мужчин, как это произошло с Мэри и Маргарет, а притворяться было не в нашей природе. Не то чтобы Мэри чувствовала, что уже потеряла полковника Бёрча. Долгое время она оставалась преисполненной надежд и просто скучала по нему и его постоянному присутствию в ее жизни, имевшему место прошедшим летом. Ей хотелось говорить о нем с кем-нибудь, кто его знал и одобрял, или, по крайней мере, не позволял себе столь резко критиковать его характер, как я. Маргарет встречалась с полковником Бёрчем в Курзале, играла с ним в карты и даже пару раз с ним танцевала. Работая со своими окаменелостями за столом в обеденном зале, я слышала, как за дверью Мэри говорила с Маргарет, снова и снова заставляя ее рассказывать про танцы, про то, во что полковник Бёрч был одет, о чем они беседовали, совершая свои туры. Потом ей хотелось узнать все о картах, во что они играли, выиграл ли он или проиграл, что он при этом говорил. Маргарет не замечала таких подробностей, потому что полковник Бёрч не был для нее запоминающимся компаньоном. Его тщеславие и самоуверенность были чрезмерными даже для Маргарет. Однако для Мэри она придумывала детали, чтобы прибавить их к тому малому, что ей запомнилось, пока не возникала полная картина, изображавшая полковника Бёрча в минуты досуга. Мэри вбирала в себя все подробности, чтобы хранить их в памяти и тщательно обдумывать позже.

Мне хотелось велеть Маргарет, чтобы та перестала вспоминать небылицы, потому что страстное воодушевление девушки, подпитываемое обрывками чужих воспоминаний о вежливых танцах и азартной игре, тревожило меня, порождая в сознании образ Мэри, стоящей у Курзала, прижимающейся лицом к холодному стеклу, чтобы увидеть танцующих. Хотя я никогда этого не видела, меня не удивило бы, узнай я, что так она и делала. Я, однако, придерживала язык, потому что знала, что Маргарет желала Мэри добра и предоставляла ей то единственное малое утешение, что могла дать ей в ту пору. Я также была признательна Маргарет за то, что она никогда не рассказывала Мэри о моей краткой встрече с полковником Бёрчем в Курзале, хотя сама я вспомнила все подробности того дня.

Начинать переписку самой было бы неприлично, Мэри надеялась и ждала получить от полковника Бёрча весточку. Они с матерью время от времени получали письма — от Уильяма Бакленда, просившего о каком-нибудь образце, от Генри де ла Беша, сообщавшего, где он находится, от других коллекционеров, с которыми они сталкивались и которые чего-то от них хотели. Молли Эннинг переписывалась даже с Чарльзом Конигом из Британского музея, который выкупил первого ихтиозавра Мэри у Уильяма Баллока и был заинтересован в приобретении других. Все эти письма продолжали поступать, но среди них никогда не было конверта со строчками размашистого, быстрого почерка полковника Бёрча. Потому что я знала его почерк.

Я не могла рассказать Мэри, что это ко мне пришла весточка от полковника Бёрча через месяц после того, как он покинул Лайм. Он, конечно, не объяснялся в этом письме в любви, хотя у меня дрожали руки, когда я его вскрывала. Вместо этого он спрашивал, не буду ли я так любезна, чтобы поискать образец дапедиума, подобный тому, что я отдала в дар Британскому музею, поскольку он надеется пополнить свою коллекцию этой редкостью. Я прочла это вслух Маргарет и Луизе.

— Какая наглость! — вскричала я. — После такого пренебрежения, выказанного моей работе, взять и попросить меня об экземпляре, который к тому же так трудно найти! — Каким бы разгневанным ни был мой голос, втайне я была также и польщена тем, что полковник Бёрч уяснил для себя ценность моих находок настолько, чтобы захотеть получить экземпляр для собственной коллекции.

Все же я попыталась было бросить это письмо в огонь. Меня остановила Маргарет.

— Не надо, — попросила она, протягивая к нему руку. — Ты уверена, что там ничего нет о Мэри? Ни постскриптума, ни какого-нибудь зашифрованного сообщения для нее или о ней? — Она просмотрела письмо, но ничего такого не нашла. — По крайней мере, сохрани его для того, чтобы знать его адрес. — После этих слов Маргарет зачитала адрес вслух: такая-то улица в Челси, несомненно запоминая его на тот случай, если я сожгу это письмо позже.

— Хорошо, я сохраню его, — пообещала я. — Но отвечать на него не буду. Он не заслуживает ответа. И он никогда не получит ни одной из моих рыб!

Мы не рассказали Мэри о том, что полковник Бёрч прислал мне письмо. Это бы ее огорчило. Я никак не ожидала, что такой сильный характер, как у Мэри, окажется и таким хрупким. Но временами все мы становимся уязвимыми. Она продолжала ждать вестей от полковника Бёрча, говорить о нем и просить Маргарет описывать, как он держался в Курзале, и Маргарет ей уступала, хотя ложь причиняла ей боль. И мало-помалу румянец покинул щеки Мэри, яркий свет в ее глазах померк, плечи опять привычно сгорбились, а челюсть отяжелела. Мне хотелось плакать, когда я видела, что она в столь юном возрасте уже готова пополнить ряды старых дев.


Как-то раз солнечным зимним днем ко мне на Сильвер-стрит был нанесен нежданный визит. Я была в саду вместе с Луизой, на протяжении холодных месяцев скучавшей по садовым работам и искавшей что-нибудь, чем ей можно было бы заняться: распределяла мульчу вокруг спящих растений, проверяла луковицы, которые посадила, сгребала листья, залетевшие в сад, подстригала розовые кусты, упорно разраставшиеся. Холод не беспокоил нас, как когда-то, а на солнце вообще было удивительно тепло. Я заканчивала акварель, изображавшую вид на Голден-Кэп, надеясь, что низкое зимнее солнце позволит придать рисунку то магическое свойство, которого ему до сих пор недоставало.

Когда я добавляла облакам желтизны, появилась Бесси.

— Кое-кто хочет вас видеть, — буркнула она.

Отступив в сторону, она позволила мне увидеть Молли Эннинг, которая за все те долгие годы, что мы там жили, никогда не предпринимала попыток подняться до Сильвер-стрит.

Пренебрежительность Бесси меня рассердила. Несмотря на мою дружбу с Эннингами, Бесси со слишком уж большой готовностью разделяла взгляды остальных жителей Лайма на эту семью, даже когда достаточно узнала Мэри, чтобы вынести о ней собственное суждение. Я наказала ее тем, что встала и обратилась к ней:

— Бесси, вынеси, пожалуйста, стул для миссис Эннинг, и для Луизы тоже, а еще чай для нас для всех. — Повернувшись, добавила: — Вы не против присесть на воздухе, Молли? На солнце сегодня довольно тепло.

Молли Эннинг пожала плечами. Она, мол, не из тех, кому доставляет удовольствие сидеть на солнышке, но не станет мешать предаваться этому другим.

Я подняла брови, глядя на Бесси, которая медлила в дверном проеме, явно обозленная мыслью, что ей придется прислуживать кому-то, кого она считает ниже себя самой.

— Давай, Бесси. Сделай, пожалуйста, как я сказала.

Бесси пошла за стулом. Когда она скрылась в доме, я услышала смешок Луизы. Капризы Бесси очень забавляли моих сестер, хотя я по-прежнему беспокоилась, что она может от нас уйти, угрозу чего часто выражали ее тяжело опущенные плечи. Спустя все это время она упорно давала понять, что наш переезд в Лайм был сущим бедствием. С точки зрения Бесси, мои отношения с Эннингами — символ всего того неприличного, что было в Лайме. Бесси носила в своей груди барометр общественного мнения, по-прежнему установленный в соответствии с лондонскими стандартами.

Мне было все равно, что она думает, хотя из-за этого мы могли потерять служанку. Не заботило это и Луизу. Маргарет, полагаю, жила здесь более условной жизнью, по-прежнему время от времени бывая в Курзале, навещая другие добропорядочные семьи в Лайме и занимаясь благотворительностью. Она повсюду носила с собой баночки с кремом, который придумала для смягчения моих потрескавшихся рук, и раздавала крем всем, кто в этом нуждался.

Я указала на свой стул.

— Присаживайтесь же, Молли. Бесси принесет еще.

Молли Эннинг помогала головой — ей было неловко сидеть, пока я стою.

— Я подожду.

Казалось, она разделяла мнение Бесси, что нам не следует принимать никого из семьи Эннингов в качестве визитеров; и скорее это, а не дорога в гору удерживало ее от появления в коттедже Морли все это время. Когда ее взгляд остановился на моей акварели, я почувствовала смущение: не из-за качества рисунка, которое, как я уже поняла, не было особо хорошим, но из-за того, что нечто, до сих пор доставлявшее мне удовольствие, теперь казалось слишком дилетантским. У Молли Эннинг день начинался рано и заканчивался поздно, состоял он из многих часов работы, надрывающей спину. Она вряд ли находила время даже для того, чтобы посмотреть на этот вид, не говоря уж о том, чтобы усесться его рисовать. Что бы она ни подумала, взгляд ее ничего не выразил, но перенесся на куст роз. Луиза выглядела рядом со своими цветами менее легкомысленно, хотя и ненамного, потому что розы мало чему служили, кроме как украшению сада, и никому, кроме пчел, не доставляли удовольствия. Луиза, возможно, почувствовала то же, что и я, потому что поспешила закончить с кустом, который подравнивала, и положила на землю садовые ножницы.

— Я помогу Бесси принести поднос, — сказала она.

Когда были принесены еще стулья, столик, чтобы поставить на него поднос, и наконец сам поднос — причем все сопровождалось фырканьем и вздохами Бесси, — я начала сожалеть, что предложила выпить чаю на воздухе. Это тоже казалось легкомысленным, и я не собиралась поднимать такую суету. Потом, когда мы уселись, солнце зашло за тучу и сразу же стало холодно. Я чувствовала себя идиоткой, но была бы еще большей идиоткой, если бы сказала, что нам надо удалиться в дом, прихватив с собой чашки с чаем. Кутаясь в шаль, я обхватывала руками чашку, чтобы согреться.

Молли сидела с безучастным видом, без каких-либо замечаний предоставляя крутиться вокруг нее суматохе из чашек, блюдец, стульев и шалей. Я продолжала разглагольствовать о необычайно ясной погоде, о письме от Уильяма Бакленда, сообщавшего, что теперь он появится у нас через несколько недель, и о том, что Маргарет не может к нам присоединиться, потому что отправилась отнести баночку с кремом одной молодой матери, у которой воспалились соски.

— Полезная вещь, этот крем, — только и обмолвилась Молли.

Когда я спросила, как они поживают, она открыла причину своего к нам прихода.

— Мэри не в порядке, — сказала она. — Все время была не в порядке, как полковник уехал. Хочу, чтобы вы помогли мне это уладить.

— Что вы имеете в виду?

— С полковником я совершила ошибку. И знала, что совершаю, а все-таки совершила.

— Что вы, я уверена, что вы не…

— Мэри работала с полковником все лето, нашла ему хорошего крока и всевозможные антики для его коллекции, но ни разу не получила от него деньги. Я тоже о них не спрашивала, потому что думала, что он оплатит ее труд в конце сезона.

Я и раньше подозревала, что никакие деньги между полковником Бёрчем и семьей Мэри из рук в руки не переходили, но подтвердилось это только теперь. Возмущенная его поведением, я скрутила концы своей шали.

— Но он ничего не дал, — продолжала Молли Эннинг. — Просто уехал со своим кроком и антиками, а все, что он дал ей, так это медальон.

Я слишком хорошо знала об этом медальоне: Мэри носила его на шее, но всякий раз вытаскивала, чтобы показать Маргарет, когда они обсуждали полковника Бёрча. Там хранилась прядь его волос.

— И он ни слова не написал, с тех пор как уехал. Так что я сама ему написала. Вот где мне нужна ваша помощь. — Она полезла в карман старого пальто, бывшего на ней, а раньше, вероятно, принадлежавшего Ричарду Эннингу, и вытащила письмо. — Я его уже написала, но не знаю, дойдет ли оно до него в таком виде. Дошло бы, если бы было послано в такой городок, как Лайм, но Лондон же намного больше. Вы знаете, где он живет? — Молли Эннинг сунула письмо мне в руки. «Полковнику Томасу Бёрчу, Лондон» — вот что было написано вместо адреса.

— И о чем вы ему написали?

— Попросила денег за работу Мэри.

— Вы не упоминали о… женитьбе?

— С чего бы это я? — нахмурилась Молли Эннинг. — Ведь я не дура. К тому же это ему надо говорить, а не мне. Да, я, конечно, недоумевала насчет этого медальона, но потом не было от него вестей, так что… — Она потрясла головой, словно чтобы избавиться от глупых мыслей вроде брака своей дочери, и вернулась к более привычному для нее финансовому вопросу: — Он должен нам не только за все то время, когда отвлекал Мэри от поисков антиков, но и за те убытки, что мы несем сейчас. Это еще одна вещь, о которой я хотела рассказать вам, мисс Филпот. Мэри не находит антиков. И то плохо, что все найденное летом она отдавала полковнику. Но с тех пор как он уехал, она вообще ничего не находит. Нет, она каждый день отправляется на пляж, но ничего не приносит. Когда я спрашиваю почему, она говорит, что там ничего невозможно найти. Я несколько раз ходила с ней вместе — просто посмотреть — и увидела только то, что в ней что-то переменилось.

Я тоже это заметила, когда делала вылазку на взморье вместе с Мэри. Казалось, она не способна была так сосредоточиться, как раньше. Я видела, что ее взгляд блуждает по горизонту, по очертаниям Голден-Кэп или по отдаленным холмам Портленда, и понимала, что мысли ее в большей степени заняты полковником Бёрчем, нежели окаменелостями. Когда я спросила у нее, в чем дело, она просто сказала:

— У меня сегодня нет зоркости.

Я поняла: Мэри заботится об ином, теперь ей не до окаменевших костей на берегу.

— Что можно сделать, чтобы она снова стала искать антики, мисс Филпот? — спросила Молли Эннинг, проводя руками по коленям, чтобы разгладить свою юбку. — Вот о чем я пришла вас спросить — об этом и о том, как отправить письмо полковнику Бёрчу. Я подумала, что если я напишу и он пришлет деньги, то Мэри обрадуется и лучше будет управляться на пляже. — Она помолчала. — Я в свое время много писала писем с прошениями — ведь в Британском музее с выплатой денег не торопятся, — но никогда не думала, что мне придется писать письмо джентльмену наподобие полковника Бёрча. — Взяв свою чашку, она залпом выпила остатки чая. Подозреваю, она думала о том, как он целовал ей руку, и кляла себя за то, что попалась на его уловки.

— Почему бы вам не оставить письмо нам, чтобы мы переслали его в Лондон? — предложила Луиза.

Мы обе — и Молли Эннинг, и я — посмотрели на нее с признательностью за это тактичное решение: Молли — потому что ответственность за доставку письма по назначению перекладывалась на нас, а я — потому что теперь могла не признаваться ей, что полковник Бёрч мне писал.

— Я буду ходить вместе с Мэри на охоту, — пообещала я, — Буду за ней присматривать и постараюсь ее приободрить. — «И класть все окаменелости, что найду, ей в корзину, пока она не придет в чувство», — добавила я уже про себя.

— Не говорите Мэри про это письмо, — велела Молли, натягивая на себя пальто.

— Конечно, ни в коем случае.

Молли посмотрела на меня.

— Я не всегда склонна была доверять вам, — сказала она. — Теперь я уверена, что вы и вправду хорошо относитесь к моей дочке.

Когда она ушла, я повернулась к Луизе:

— Что мне делать?

— Подождем Маргарет, — ответила та.

Вечером, когда вернулась наша сестра, мы втроем уселись у огня и стали обсуждать письмо Молли Эннинг. Маргарет на этот раз оказалась в своей стихии. Это была одна из тех ситуаций, о которых она читала в своих любимых романах таких авторов, как Джейн Остин, с которой Маргарет давным-давно, во время нашего первого приезда в Лайм-Реджис, виделась в здешнем Курзале. Лайм-Реджис даже изображался в одной из книг мисс Остин, но я не читаю романов и не поддаюсь уговорам Маргарет, когда она просит меня прочитать хотя бы страницу. Настоящая жизнь куда запутаннее, чем любой роман, и зачастую вовсе не приводит к счастливой развязке, когда в последней главе порок наказан, справедливость восстановлена и героиню ожидает желанное замужество. Нам ли, сестрам Филпот, об этом не знать! Так что я терпеть не могла романы, которые лишь напоминали мне о том, что жизнь наша сложилась не совсем так, как нам хотелось бы.

Маргарет держала письмо обеими руками.

— О чем оно? Действительно только о деньгах? — Она вертела его перед глазами, как будто оно могло чудесным образом раскрыться и выдать свое содержание.

— Молли Эннинг не стала бы терять время на что-то еще, — сказала я, зная, что моя сестра думает не столько о деньгах, сколько о любовной тайне Мэри. — И она не стала бы лгать нам.

Маргарет провела пальцами по надписанному адресу.

— Все-таки полковник Бёрч должен его получить. Может, это письмо напомнит ему, о том, что его здесь помнят и ждут.

— Это письмо напомнит ему о том, что я так и не ответила на его просьбу, потому что, если я надпишу адрес, он поймет, что это я приложила руку, — ни у кого другого в Лайме его адреса нет.

— Речь не о тебе, Элизабет, но о Мэри, — нахмурилась Маргарет. — Ты что же, не хочешь, чтобы он получил это письмо? Или предпочла бы, чтобы он жил в полном неведении о том, как мучается его юная помощница? Разве ты не хочешь более счастливой развязки для них обоих?

— Ты говоришь так оттого, что начиталась своих романов, — набросилась я на нее, но вовремя остановилась. Я сжимала в руках экземпляр «Журнала Геологического общества», присланный мне мистером Баклендом. Чтобы успокоиться, я несколько раз глубоко вздохнула. — Я не считаю полковника Бёрча человеком чести. Если он ответит на это письмо, то он даст лишний повод несчастной девушке надеяться на благополучный исход.

— Но ты же взяла у Молли письмо, пообещав ей отправить его по почте!

— Верно, и начинаю жалеть об этом. Мне бы не хотелось принимать участие в этом деле. Это выглядит как-то унизительно! — Я понимала, что все мои доводы были очень шаткими.

Маргарет помахала конвертом у меня перед носом.

— Ты просто ревнуешь.

— Ничего подобного! — сказала я так резко, что Маргарет втянула голову в плечи. — Да это просто смешно, — добавила я, пытаясь смягчить свой тон.

Последовало долгое неловкое молчание. Маргарет положила письмо, затем подалась вперед и взяла меня за руку.

— Элизабет, ты не должна мешать Мэри обрести счастье, даже если тебе это никогда не будет суждено.

Я отняла у нее свою руку.

— Я возражаю вовсе не из-за этой чепухи.

— Тогда из-за чего же?

— Мэри — молодая девушка, из бедной семьи, совершенно необразованная, если не считать того, чему научили ее в приходской школе, — вздохнула я. — Полковник Бёрч владеет поместьем и родовым гербом. Он никогда всерьез не задумывался о браке с Мэри. Ты, конечно, это понимаешь. Понимает это и Молли Эннинг — вот почему она написала только о финансовой стороне вопроса. Даже Мэри в глубине души это понимает, хотя не хочет признать. Ты только понапрасну ее поощряешь. Он воспользовался возможностью улучшить свою коллекцию — бесплатно. Вот и все. Ей повезло, что он не обошелся с ней еще хуже. Обращение к нему с просьбой о деньгах, любая попытка возобновить отношения — все это лишь продлит ее бесплодные ожидания. Мы не должны руководствоваться в жизни какими-то отвлеченными романтическими представлениями. Надо смотреть фактам в лицо.

Маргарет просто ожгла меня взглядом.

— Даже мисс Остин никогда бы не допустила, чтобы такой неравный брак имел место в одном из ее романов, которые ты так любишь перечитывать, — продолжила я. — Если это не может произойти даже в книжке, то и в жизни, разумеется, никогда не произойдет.

Наконец-то мне удалось довести свою мысль до логического конца. У Маргарет сморщилось лицо, и она стала плакать, да так, что от неистовых рыданий начало содрогаться все ее тело. Луиза обхватила сестру руками, но ничего не сказала, потому что понимала, что я права. Маргарет так любила читать свои романы оттого, что они подавали совершенно иллюзорную надежду, будто у Мэри — или у нее самой — все еще остается шанс выйти замуж. Хотя мой собственный жизненный опыт был весьма ограничен, я знала, что ничего подобного никогда не случится. Это причиняло душевную боль, но правда, как бы она ни была жестока, лучше самой сладкой лжи.

— Это не честно, — выдохнула Маргарет, когда ее рыдания наконец стихли. — Ему не следовало уделять ей такое внимание. Проводить с ней так много времени, дарить ей медальон, целовать ее…

— Он ее целовал? — Меня пронзил укол ревности, которую я так тщательно старалась скрыть даже от самой себя.

Маргарет словно бы очнулась.

— Я не должна была рассказывать тебе об этом! Никому не должна была об этом рассказывать! Пожалуйста, ничего никому не говори. Мэри рассказала мне только потому, что… Ну, это ведь просто так восхитительно, когда говоришь об этом с кем-то еще. Ты как будто вновь возвращаешь то мгновение к жизни. — Она смолкла, думая, несомненно, о своих собственных поцелуях.

— Я ничего не хочу об этом знать, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно более спокойно.

В ту ночь я плохо спала. На следующий день, прежде чем отнести письмо на Кумб-стрит, где находилась почта, я дописала на конверте адрес полковника Бёрча. Несмотря на все мои аргументы, которые я представила в споре с Маргарет, направленные против того, чтобы поощрять продолжение связи между полковником Бёрчем и Мэри, я в итоге не смогла взять на себя ответственность за ее судьбу и вынуждена была помочь Молли Эннинг отправить это самое письмо в Лондон.

Почтмейстер взглянул на письмо, затем, подняв брови, посмотрел на меня, и мне пришлось уйти, прежде чем он смог хоть о чем-нибудь меня спросить. Уверена, что во второй половине дня уже но всему городу ходили сплетни о том, что мисс Филпот отправила письмо… «Кому бы вы думали? Да, да, этому самому полковнику Бёрчу!»

Молли Эннинг напрасно ждала ответа. Письма она так и не получила.


Я надеялась, что на этом наши дела с полковником Бёрчем закончатся и больше мы его никогда не увидим. Окаменелости свои он получил, кроме дапедиума, которого я ему и не собиралась посылать, и мог теперь обратиться к другому модному коллекционированию, например насекомых или минералов. Именно так поступают джентльмены, подобные полковнику Бёрчу.

Мне никогда не приходило в голову, что я могу случайно встретиться с ним в Лондоне. Как говорила Молли Эннинг, «Лондон — это вам не Лайм». Население Лондона составляло миллион человек, что не шло ни в какое сравнение с двумя тысячами населения Лайма, а в Челси, где, как я знала, жил полковник, я бывала очень редко, разве что сопровождая Луизу в ее паломничествах в Ботанический сад, расположенный в том районе. Никогда не думала, что волной на берег в одно и то же место может выбросить два столь разных камешка со дна моря.

Каждую весну мы отправлялись в Лондон, горя желанием хоть на какое-то время покинуть Лайм, повидать своих родных и совершить обычный обряд, состоящий из посещений друзей, магазинов, галерей и театров. Если погода не баловала, мы часто отправлялись в Британский музей, до которого от дома нашего брата было рукой подать. С ранних лет мы были неплохо знакомы с его коллекцией.

Однажды, в особенно дождливый день, Маргарет задержалась в галерее, разглядывая собрание камей и печатных камней, меж тем как Луиза любовалась на верхнем этаже изысканной цветочной коллекцией Мэри Дефани, где были представлены причудливые растения, сделанные из бумаги. Я находилась на первом этаже, где целый ряд смежных залов занимала естественно-научная коллекция — в основном состоявшая из стендов с минералами, но теперь включавшая и четыре зала с окаменелостями. Значительное число экспонатов было привезено из окрестностей Лайма, включая несколько новых образцов допотопных рыб, подаренных мною для новой экспозиции.

Первый ихтиозавр Мэри тоже был там, выставленный в своем собственном застекленном шкафу и, к счастью, избавленный от жилета и монокля, хотя там и сям еще виднелись следы гипса, хвост оставался выпрямленным, а имя лорда Хенли по-прежнему красовалось на этикетке. Я уже несколько раз приходила посмотреть на этот экспонат и успела отправить письмо семье Эннинг, описав, как он теперь выглядит.

В зале, где только несколько посетителей переходили от стенда к стенду, было тихо. Я разглядывала череп, приписываемый бароном Кювье древнему мамонту, когда с другого конца помещения до меня донесся знакомый звонкий голос:

— Дорогая леди, стоит вам увидеть этого ихтиозавра, как вы поймете, насколько в более превосходном состоянии находится мой экземпляр.

Я на мгновение закрыла глаза, чтобы справиться с сердцебиением.

Полковник Бёрч вошел в зал, одетый, как обычно, в красный мундир, а рядом с ним, опираясь на его руку, вышагивала дама немногим старше меня. По ее черному одеянию можно было предположить, что она вдова. На ее спокойном лице застыло вежливое, но слегка рассеянное выражение. Она принадлежала к тем людям, которых я вряд ли узнала бы, если бы мне довелось вновь повстречаться с ними на улице.

Я замерла на месте, когда эта пара подошла к ихтиозавру Мэри. Оказавшись совсем близко, я стояла к ним спиной, и полковник Бёрч меня не заметил. Я слышала весь их разговор или, вернее, монолог полковника, потому что его спутница отвечала односложно и чаще просто кивала, выражая свое молчаливое согласие.

— Видите, какой это никудышный экземпляр в сравнении с моим ихтиозавром? — провозгласил он. — Как переломаны все его позвонки и ребра? И как много в нем недостающих частей? Смотрите, видите этот гипс, вон там, среди ребер, и вдоль позвоночника? Это работа мистера Баллока. Мой ихтиозавр, однако, ни в каких дополнениях не нуждается. Возможно, он меньше этого, но я нашел его целым и невредимым, так что все косточки были на месте.

— Изумительно, — прошелестела вдова.

— И подумать только, его посчитали крокодилом! Я, конечно, никогда с этим не соглашался. Я с самого начала знал, что это не крокодил, а неизвестная науке тварь, так что мне пришлось отправиться на поиски лично.

— Правда?

— Эти ихтиозавры являются одним из величайших научных открытий, когда-либо имевших место в истории.

— В самом деле?

— Насколько нам известно, сейчас ихтиозавров не существует. Они довольно давно вымерли. Это означает, дорогая моя, ученым следует поднять вопрос о том, отчего это произошло.

— Что же они думают по этому поводу?

— Некоторые предполагают, что они вымерли при Всемирном потопе; другие — что их убила какая-то катастрофа наподобие извержения вулкана или землетрясения. Какой бы эта причина ни была, их существование меняет наши представления о возрасте Земли. Мы полагаем, что она может быть старше тех 6000 лет, в которые оценивает ее возраст епископ Ушер.

— Как интересно! — Голос у вдовы слегка подрагивал, словно полковник взволновал ее до глубины души.

— Я как раз дочитываю публикацию барона Кювье, в которой он излагает свою гипотезу геологических катастроф, — продолжал полковник Бёрч, красуясь своими познаниями. — Кювье полагает, что мир формировался в череде ужасающих бедствий, катаклизмов такого огромного масштаба, что они создавали горы, иссушали моря и уничтожали целые виды животных. Сам Кювье не упоминает об участии в этих событиях карающей длани Божьей, но другие ученые мужи интерпретируют эти катастрофы как вмешательство Бога в Свое творение. Тогда Всемирный потоп может быть просто самым памятным из этих событий, что заставляет задуматься: а не грядет ли в будущем еще одно колоссальное наводнение, способное затопить весь земной шар?

— Поистине, тут есть о чем призадуматься, — неуверенно сказала вдова.

Как бы ни раздражал меня полковник Бёрч, его рассуждения о мире были любопытны. Будь я с ним рядом, у меня нашлось бы сказать нечто большее, нежели «есть о чем призадуматься».

Я могла бы и дальше стоять к ним спиной и не поворачиваться к полковнику Бёрчу, чтобы с ним не встречаться, если бы не то, что он сказал вслед за этим. Он не мог удержаться от хвастовства.

— Смотрю на все эти образцы и сразу вспоминаю о прошлом лете, что провел в Лайм-Реджисе. Там я, понимаете ли, очень наловчился в поисках окаменелостей. Нашел не только целого ихтиозавра, но и фрагменты многих других, а также большое количество пентакринитов — морских лилий, которые я вам показывал, помните?

— Я не расслышала названия. Как вы сказали?

— Пентакриниты, — рассмеялся полковник Бёрч. — Впрочем, разумеется, дорогая моя, я понимаю, что женщины не способны испытывать интерес к подобным вещам. Это удел мужчин.

Я повернулась к нему лицом.

— Хотела бы я, чтобы Мэри Эннинг слышала ваши слова, полковник Бёрч! Думаю, она бы с вами не согласилась.

Полковник Бёрч вздрогнул, хотя его военная выправка помогла ему скрыть замешательство. Он поклонился.

— Мисс Филпот! Какой сюрприз — и, конечно, удовольствие — найти вас здесь. Когда мы виделись в прошлый раз, то нас тоже окружали великолепные научные образцы. Позвольте представить вам миссис Тейлор. Миссис Тейлор, это мисс Филпот, с которой я познакомился во время своего пребывания в Лайме. Древние окаменелости — наш общий интерес.

Мы с миссис Тейлор кивнули друг другу, и, хотя ее лицо не утратило рассеянного выражения, черты ее, казалось, слегка заострились, так что я заметила ее тонкие губы и глубокие морщинки в углах рта.

— Что нынче происходит в Лайме? — спросил полковник Бёрч. — Его жители по-прежнему каждый день прочесывают берег в поисках древних сокровищ, свидетельствующих об обитателях более ранних геологических эпох?

Я предположила, что он таким образом спрашивал о Мэри. Мне, однако, не было нужды отвечать в том же духе. Я предпочла ответить прямо:

— Мэри Эннинг продолжает охоту за окаменелостями, если это то, о чем вы спрашиваете, сэр. И ее брат помогает ей, когда находит для этого свободное время. Но, по правде говоря, их семья едва сводит концы с концами, потому что за последние месяцы они почти ничего не нашли.

Пока я говорила это, глаза полковника Бёрча проследили за группой посетителей, направлявшейся в следующий зал. Возможно, ему хотелось исчезнуть вместе с ними.

— К тому же никому не пришло в голову заплатить им за их услуга, как вам должно быть известно из вашей корреспонденции, — добавила я, повысив голос и подпустив в него язвительности, что заставило миссис Тейлор поморщиться.

Как раз в это время в дальнем конце зала появились Маргарет и Луиза, искавшие меня, потому что нас в скором времени ожидали дома. Увидев полковника Бёрча, они остановились, а Маргарет побледнела.

— Мне бы очень хотелось поговорить с вами о семействе Эннинг более подробно, полковник Бёрч, — сказала я.

Мне было неприятно столкнуться с ним лицом к лицу, да еще в тот момент, когда он похвалялся знаниями перед своей спутницей, но то, что он сказал, будто женщины не способны испытывать интерес к науке, тем самым перечеркивая все наши с Мэри достижения, заставило меня не только обратиться к нему с упреком, но и напомнить, что он задолжал Мэри значительную сумму денег. Я просто должна была ему об этом сказать.

Однако, прежде чем я смогла продолжить, к нам подошла Маргарет, а следом за ней Луиза. Представления друг другу моих сестер и миссис Тейлор, а также банальные приветствия, обращенные к полковнику Бёрчу, прервали меня, чего, я уверена, и хотела Маргарет. Я дождалась, чтобы обмен вежливыми фразами иссяк, и уже тогда повторила:

— Мне хотелось бы поговорить с вами, сэр.

— Конечно, у нас есть о чем поговорить, — с неловкой улыбкой отозвался полковник Бёрч, — и я с удовольствием навестил бы вас, — кивнул он в сторону моих сестер, — но, к сожалению, мне вскоре надо быть в Йоркшире.

— Тогда придется поговорить прямо сейчас, не откладывая. Не возражаете?

— О, я не думаю, чтобы полковнику Бёрчу… — начала было Маргарет, но ее прервала Луиза, которая взяла миссис Тейлор под руку и сказала: — Вы любите цветы, миссис Тейлор? Если да, то вы должны увидеть коллекцию бумажных цветов мисс Делани — будете очарованы. Пойдемте со мной.

Потребовалась вся настойчивость Луизы, чтобы протащить миссис Тейлор через зал к выходу, а Маргарет плелась за ними вслед, бросая мне предостерегающие взгляды. Лицо у нее было слегка раскрасневшимся.

Когда они ушли, мы с полковником Бёрчем остались с глазу на глаз в полупустом зале, через высокие окна которого на нас лился серый свет дождливого дня. Теперь он выглядел озабоченным и немного раздраженным.

— Итак, мисс Филпот?

— Итак, полковник Бёрч?

— Вы получили мое письмо с просьбой прислать мне дапедиум?

— Ваше письмо? — Своим вопросом он застиг меня врасплох, потому что я думала о другом. — Да, я его получила.

— И не соблаговолили ответить?

Я нахмурилась. Полковник Бёрч явно уходил от неприятных для себя тем, поворачивая разговор в иную сторону. Его низкая тактика так разозлила меня, что я решила отвечать как можно более резко.

— Да, не ответила. Я не испытываю к вам почтения, полковник, и у меня нет желания делиться с вами моими находками. Согласитесь, что писать вам об этом было бы с моей стороны нетактично.

— Понимаю. — Полковник Бёрч покраснел, словно ему отвесили пощечину.

Думаю, никто прежде не говорил ему в лицо, что не испытывает к нему уважения. В самом деле, я не ожидала, что разговор примет такой оборот. Для него это было явно неприятно, а я испытывала странное волнение. Долгие годы жизни в провинциальном Лайме сделали меня довольно независимой в мыслях и словах, но никогда еще я не бывала столь резкой и грубой. Я опустила глаза и начала расстегивать и снова застегивать свои перчатки, чтобы чем-то занять дрожащие руки. Перчатки были новые, из галантерейной лавки в Сохо. К концу года они тоже придут в негодность из-за глины и морской воды.

Полковник Бёрч положил руку на стеклянную дверцу ближайшего к нему шкафа, как будто затем, чтобы поддержать себя. Там на полках красовалось множество двустворчатых моллюсков, которых при других обстоятельствах он мог бы внимательно разглядывать. Теперь он смотрел на них так, словно они его совершенно не интересовали.

— С тех пор как вы уехали, — сказала я, — Мэри не обнаружила ни одного ценного экземпляра, и теперь у ее семьи очень ограниченны средства, ведь все, что она находила прошлым летом, она отдала вам.

Полковник Бёрч поднял на меня взгляд:

— Это несправедливо, мисс Филпот. Я сам искал свои экземпляры.

— Нет, сэр. Не искали. — Я подняла руку, чтобы пресечь его попытку перебить меня. — Вы можете думать, что сами нашли все эти фрагменты челюстей и ребер, акульи зубы и морские лилии, но ведь это Мэри указала вам на них. Она находила их, а потом вела вас туда, чтобы вы считали, что и на этот раз вам так необыкновенно повезло. Вы не охотник за окаменелостями. Вы собиратель, коллекционер. Это большая разница.

— Я…

— Я видела вас на берегу, сэр, и все обстояло именно так. Не вы нашли того ихтиозавра. Его нашла Мэри, а потом бросила рядом с ним свой молоток и попросила вас поднять его, чтобы вы увидели кости этой твари. Я присутствовала при том событии и уверяю вас, что это ее ихтиозавр. И вы отняли его у Мэри. Мне стыдно за вас.

Полковник Бёрч оставался недвижим, склонив голову и выпятив губы.

— Возможно, вы не понимали, отчего она так поступает, — продолжила я немного мягче. — У Мэри широкая душа. Она всегда готова поделиться с друзьями своими лучшими находками. Вы заплатили ей хоть за один из образцов?

Полковник Бёрч принял сокрушенный вид.

— Она настаивала, что я сам их нашел и она тут ни при чем.

— А оплатили ли вы хотя бы то время, что она затратила на поиски окаменелостей для вашей коллекции, как о том просила в письме ее мать несколько месяцев назад? Мне известно о том письме, потому что это я передала ей ваш адрес. Я удивлена, сэр: вы упрекаете меня в том, что я не ответила на ваше послание, меж тем как вы сами оставили без ответа письмо, касающееся вещей гораздо более существенных, нежели коллекционирование окаменелой рыбы.

Полковник Бёрч промолчал.

— Знаете ли, полковник Бёрч, этой зимой я обнаружила, что Эннинги готовы были продать свой стол и стулья, чтобы заплатить за квартиру. Стол и стулья! Им пришлось бы обедать стоя.

— Я… я понятия не имел, что они в таком бедственном положении.

— Мне удалось убедить их не продавать свою мебель только тогда, когда я заплатила им авансом за будущую окаменелую рыбу, которую Мэри найдет для меня. Я предпочла бы просто дать им денег — я вообще-то нахожу образцы сама, а не плачу за них. Но милостыни они от меня не примут.

— В настоящий момент у меня просто нет денег, чтобы им заплатить.

Его слова были настолько просты и печальны, что я не могла придумать, что ответить. Мы оба молчали. Две женщины, рука об руку вошедшие в зал, при виде нас переглянулись и поспешили обратно. Должно быть, приняли нас за ссорящихся любовников.

Полковник Бёрч провел рукой по стеклянной дверце.

— Зачем вы написали мне то письмо, мисс Филпот?

— Я не писала вам писем и не собиралась писать. Мы это уже выяснили, — нахмурилась я.

— Вы прислали мне письмо о Мэри, правда без подписи. Письмо было анонимным, но чрезвычайно хорошо написанным, и автор сообщала, что близко знакома с Мэри, так что я подумал, что это, должно быть, были вы. Вместо подписи там стояло «та, которая желает вам счастья в браке», и это побудило меня задуматься о… возможной помолвке с Мэри.

Я уставилась на него: слова, которые он процитировал, напомнили мне манеру Маргарет, которая только о «счастье в браке» и думала. Я вспомнила ее румянец, когда она выходила из зала; о том, как внимательно читала она адрес полковника Бёрча на конверте, как обсуждала полковника с Мэри. Письма Молли о деньгах было недостаточно; Маргарет хотела, чтобы предметом обсуждения стал еще и брак. Будь проклято ее вмешательство, подумала я. Будь проклято ее увлечение никчемными романами.

Я вздохнула.

— Я не писала этого письма, хотя, кажется, догадываюсь, кем оно было написано. Впрочем, оставьте мысль о женитьбе. Это, разумеется, совершенно невозможно. — Далее я постаралась выражаться как можно яснее. — Сэр, вы должны понять, что вы просто-напросто ограбили семью Эннингов, лишив их средств к существованию, а Мэри — ее репутации. Это из-за вас они были вынуждены решиться продать свою мебель.

— Что вы хотите, чтобы я сделал, мисс Филпот? — вздохнул полковник Бёрч.

— Верните ей то, что она нашла, по крайней мере ихтиозавра, который принесет ей достаточно денег, чтобы расплатиться с долгами. Это самое меньшее, что вы можете сделать, какие бы финансовые трудности вы ни испытывали.

— Я не… вы знаете, я ведь искренне увлечен Мэри и часто о ней думаю.

— Не будьте смешны, — фыркнула я. — Подобные сантименты совершенно неуместны.

— Может быть, вы и правы.

Сказать то, что думала, было невероятно трудно, но я себя заставила.

— Я бы посоветовала вам подумать о невесте, которая была бы ближе к вам по возрасту, положению в обществе и разделяла бы ваши естественно-научные интересы.

Мы уставились друг на друга, но в это мгновение в дальнем конце зала появилась миссис Тейлор, преследуемая моими сестрами и выглядевшая так, словно она надеялась, что полковник Бёрч ее спасет. Когда она поспешно завладела его рукой, я могла только закончить шепотом:

— Вы должны вести себя достойно, полковник Бёрч.

— По-моему, нам следует поторопиться, а то мы опоздаем к обеду, — провозгласила миссис Тейлор, твердо сжав свои тонкие губы.

Затем они оставили нас, пообещав заглянуть к нам на Монтэг-стрит, прежде чем мы вернемся в Лайм. Я знала, что этого не произойдет, просто кивнула и помахала на прощание рукой.

Стоило им уйти, как Маргарет разразилась слезами.

— Прости, мне так жаль, мне не следовало писать то письмо! Я пожалела об этом, как только отнесла его на почту!

Луиза недоуменно взглянула на меня. Я, однако, не торопилась прощать Маргарет за ее необдуманный поступок. На это мне потребовалось несколько дней, потому что, как я считаю, вмешательство в чужие любовные дела заслуживает наказания.

Покидая Британский музей, я почувствовала облегчение, словно переложила на плечи полковника Бёрча то бремя, которое до этого несла. По крайней мере, я представляла интересы семейства Эннингов, а не свои собственные. Тогда у меня не было ни малейшего понятия, изменит ли это хоть что-нибудь, однако очень скоро ситуация прояснилась.


Объявление об аукционе первым увидел мой брат. Как-то вечером, придя из конторы, Джон присоединился к нам в гостиной на втором этаже с большими окнами с видом на улицу. Дома его ожидало целое семейство: кроме нас троих и нашей невестки другая наша сестра, Франсис, приехала из Эссекса погостить вместе с двумя своими детьми, восьмилетней Элизабет, названной в мою честь, и трехлетним Френсисом. Они бегали по комнатам за Джонни, который явно находил удовольствие, играя со своими кузеном и кузиной. Потом дети стали подрумянивать галеты над огнем, разведенным в камине исключительно для этой цели, потому что стоял теплый майский вечер. Они так близко подносили галеты к пламени, что те подгорали, и пока я разгоняла дым и отчитывала детей, я не замечала необычно сосредоточенного выражения на лице у брата. Потом дети угомонились.

— Сегодня я увидел кое-что в газете, что, знаю, тебя заинтересует, — наморщив лоб, сказал мне Джон.

Он протянул мне газету, сложенную так, чтобы на виду оказалось взятое в рамку объявление. Пока я пробегала его глазами, щеки у меня покраснели. Я подняла глаза от газеты и оглядела домочадцев. Даже Джонни смотрел на меня внимательно. Когда все семейство не отводит от тебя взгляда, это немного действует на нервы.

Я откашлялась, прочистила горло.

— Похоже, полковник Бёрч распродает свою коллекцию, — пояснила я. — Аукцион назначен в Музее Баллока на следующей неделе.

Маргарет открыла от изумления рот, а Луиза бросила на меня сочувственный взгляд и потянулась за газетой, чтобы самой прочитать объявление.

Я стала на все лады прокручивать эту новость в уме. Знал ли полковник Бёрч, что собирается продать свою коллекцию, когда мы встретились в Британском музее? В этом я усомнилась, приняв во внимание тот тон, с которым он говорил о своем ихтиозавре миссис Тейлор. Более того, он ведь непременно сказал бы мне об этом? С другой стороны, я так ясно выразила свое недовольство его поведением, что он, возможно, не пожелал ставить меня в известность о том, что собирается обратить свои окаменелости в наличные. Все образцы, которые дала ему Мэри, теперь пойдут в его пустые карманы. Мои слова не оказали на него совершенно никакого воздействия. От бессилия глаза мои наполнились слезами.

Луиза вернула мне газету.

— Они будут выставлены на предварительный просмотр, — сказала она.

— К Музею Баллока я и близко не подойду, — отрезала я, доставая новый платок. — Я и так знаю, что есть в этой коллекции. Мне нет нужды это проверять.

Но позже, когда мы с Джоном остались наедине в его кабине, обсуждая наше финансовое положение, я перебила его сухое изложение цифр.

— Ты проводишь меня в Музей Баллока? — спросила я, не отрывая глаз от гладкого наутилуса, которого я нашла на монмутском пляже и подарила ему в качестве пресс-папье. — Хочу, чтобы пошли только ты и я. Мне бы лишь проскользнуть туда и осмотреться, вот и все. Остальным знать об этом не обязательно. Не хочу, чтобы они поднимали шум.

Мне показалось, что ему это не очень понравилось, но он скрыл свое недовольство под маской вежливости, как заправский адвокат.

— Можешь на меня положиться, — сказал он.

Несколько дней Джон не упоминал о предстоящей нам вылазке, но я знала своего брата и верила, что он все устроит. Как-то вечером за ужином он объявил, что ему нужно, чтобы на текущей неделе мы зашли к нему в контору и ознакомились с некими документами, которые он для нас подготовил.

Маргарет сделала гримасу.

— Разве ты не можешь принести эти бумаги домой?

— Это должно произойти в конторе, потому что необходимо присутствие коллег, чтобы все засвидетельствовать, — объяснил Джон.

Маргарет тяжело вздохнула, а Луиза промахнулась вилкой, не сумев поддеть кусок трески, так что тот проехался по ее тарелке. Действительно, наш брат, хотя я любила его и уважала, временами казался мне чересчур скучным, особенно после того, как мы переехали в Лайм и стали встречаться не чаще одного раза в год.

— Конечно, — добавил Джон, метнув взгляд в мою сторону, — нет необходимости приходить вам всем. Одна из вас могла бы выступить как представительница ваших интересов.

Маргарет и Луиза посмотрели на меня, надеясь на то, что я их выручу и не откажусь. Я выдержала уместную паузу, потом вздохнула:

— Этим займусь я.

Джон кивнул.

— После мы пообедаем в моем клубе. Четверг тебя устроит?

Четверг был первым днем предварительного просмотра, а клуб Джона располагался на Мэлл-стрит, неподалеку от Музея Баллока.

К четвергу Джон сумел подготовить какой-то очередной документ о правах наследства, который я могла бы подписать, чтобы его уловка не оказалась ложью. И мы действительно пообедали в его клубе, но ограничившись всего одним блюдом, так что в Египетский зал прибыли как раз вовремя. Я содрогнулась, когда мы вошли в желтое здание, где статуи Ирис и Озириса по-прежнему надзирали за входом. Несколько лет назад, увидев там ихтиозавра Мэри, я дала себе клятву никогда туда не возвращаться, какими бы соблазнительными ни были выставленные там экспозиции. Теперь я нарушала этот обет.

Окаменелости полковника Бёрча помещались в одном из малых залов. Хотя они и были представлены как музейная коллекция и разделены на группы сходных образцов — пентакринитов, фрагментов ихтиозавров, аммонитов и т. д., — окаменелости находились не в застекленных шкафах, а просто лежали на столах. Полный скелет ихтиозавра был установлен в центре зала, и при виде его у меня так же захватило дух, как и в ту пору, когда он находился в мастерской Эннингов.

Что удивляло меня даже больше, чем выставка окаменелостей из Лайма в Лондоне, — потому что я уже была свидетельницей такой экспозиции в Британском музее, — так это толпа народа, собравшаяся в зале. Повсюду можно было видеть мужчин, бравших окаменелости в руки, изучавших их, обсуждавших их с другими. Зал гудел от интереса, и я слышала, как колотится мое сердце. Других женщин там, однако, не было, и я цеплялась за руку брата, испытывая некоторую неловкость.

Несколько минут спустя я начала узнавать кое-кого из присутствующих, главным образом тех, кто приезжал в Лайм за окаменелостями и заходил в коттедж Морли, чтобы посмотреть мои находки. Хранитель Британского музея, Чарльз Кониг, стоял рядом со скелетом ихтиозавра — возможно, сравнивал его с тем экземпляром, который за год до этого купил у Баллока. Он ошеломленно обводил взглядом зал. Уверена, он был бы донельзя рад заполучить столько посетителей в залы своего музея. Но его коллекция не предназначалась для продажи, а ведь именно возможность обладания этими диковинами и заставила посетителей тесниться перед столами.

В другом конце зала я заметила Генри де ла Беша и как раз пробиралась к нему, когда услышала, как кто-то окликнул меня по имени. Я вздрогнула, испугавшись, что это мог быть полковник Бёрч, но, повернувшись, я, однако, с облегчением увидела улыбающиеся лицо.

— Мистер Бакленд, как я рада вас видеть, сэр, — сказала я. — Полагаю, вы незнакомы с моим братом: позвольте представить вам Джона Филпота. А это преподобный Уильям Бакленд, он часто бывает в Лайме и разделяет мою страсть к окаменелостям.

Мой брат поклонился.

— Я, конечно же, много о вас слышал, сэр. Вы читаете лекции в Оксфорде, если не ошибаюсь?

Уильям Бакленд кивнул в ответ.

— Да, в самом деле. Для меня большое удовольствие познакомиться с братом леди, к которой я питаю столь глубокое уважение. Знаете ли вы, сэр, что ваша сестра знает об окаменелой рыбе больше, чем кто-либо еще? Она такая умница! Даже Кювье мог бы у нее поучиться!

Я вспыхнула от похвалы, исходившей от такого человека. Брат тоже казался удивленным и поглядывал на меня искоса, словно ища подтверждений только что услышанному.

Подобно многим, Джон считал мое увлечение допотопными тварями причудой, а посему никогда не обсуждал со мной сколько-нибудь основательно те научные знания, что были обретены мною на протяжении многих лет. Джон не ожидал, что меня знают в столь высоких сферах. Я и сама не ожидала такого. Это напомнило мне, что когда-то я недолгое время рассматривала Уильяма Бакленда в качестве своего возможного жениха. Давнишняя мысль об Уильяме Бакленде как о своем супруге теперь вызывала у меня желание усмехнуться.

— Кажется, на этот аукцион собирается весь научный мир, — продолжал мистер Бакленд, — Камберленд здесь, и Сауэрби, и Гринау, и ваш земляк, Генри де ла Беш. А встречались ли вы когда-нибудь с преподобным Конибером, когда он приезжал в Лайм? — Мистер Бакленд указал на мужчину, стоявшего рядом с ним. — Он собирается написать научный труд об ихтиозавре и представить свои открытия Географическому обществу.

Преподобный Конибер поклонился. У него было строгое многозначительное лицо с длинным носом, который, казалось, вперялся в меня, словно указательный палец.

Уильям Бакленд понизил голос:

— Я сам уполномочен бароном Кювье предложить свою цену на целый ряд образцов. В частности, ему нужен череп ихтиозавра для его музея в Париже. Один я заприметил. Хотите, покажу вам?

Пока он говорил, я отыскала взглядом полковника Бёрча — тот держал в руке челюстную кость, показывая ее собравшимся вокруг. Увидев его, я содрогнулась от боли.

— Элизабет, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил брат.

— Прекрасно.

Прежде чем я успела шагнуть в сторону, чтобы скрыться из поля зрения полковника Бёрча, он посмотрел поверх челюстной кости, которую держал, и увидел меня.

— Мисс Филпот! — крикнул он.

Положив кость на стол, полковник начал проталкиваться через толпу.

— Знаешь, Джон, — сказала я, — у меня голова закружилась. Здесь так много народу и слишком жарко. Нельзя ли выйти подышать?

Не дожидаясь ответа, я поспешила к двери. К счастью, столпотворение посетителей отделяло меня от полковника Бёрча, и мне удалось скрыться, прежде чем он меня настиг. На улице я свернула в какой-то темный переулок, который прежде мог бы ужаснуть меня своим безобразным видом, но сейчас предпочтительнее было находиться там, чем быть вынужденной разговаривать с человеком, который одновременно и привлекал меня, и отталкивал.

Когда мы вышли на Джермин-стрит рядом с магазином, где Джон обычно покупал себе сорочки, он взял меня под руку.

— Какая ты смешная, Элизабет.

— Наверное, да.

Больше он ничего не сказал, но нашел кеб, чтобы вернуться обратно на Монтэг-стрит, и в дальнейшем говорил только о делах, не упоминая о том, где мы были. В кои-то веки я порадовалась, что моего брата мало интересует психология человеческих эмоций.

Однако на следующее утро за завтраком, когда я просматривала присланную мне Уильямом Баклендом статью под названием «Связь между геологией и религией находит объяснение», Джон невзначай сунул в нее каталог аукциона с перечнем всех образцов, которые намеревался продать полковник Бёрч. Я стала внимательно его изучать, притворяясь, что читаю статью мистера Бакленда.

Однократное посещение Музея Баллока должно было бы вполне удовлетворить мое любопытство к этому аукциону. Мне не было нужды снова видеть выставленные на торги окаменелости и возбужденных покупателей. И конечно же, не надо было мне снова видеть полковника Бёрча и быть вынужденной выслушивать, чем он попытается оправдать свои действия. Я не хотела ни слышать, ни видеть его.

В день аукциона я проснулась рано утром. Если бы мы были в Лайме, я бы встала и села у окна с видом на Голден-Кэп, но в Лондоне мне казалось неудобным слоняться ни свет ни заря по дому брата. Поэтому я оставалась в постели, глядя в потолок и стараясь не разбудить Луизу.

Позже мы с сестрами сидели в гостиной, просматривая список покупок, которые уже сделали и которые еще надо было сделать, поскольку позже на той же неделе мы возвращались домой. Мы всегда покупали в Лондоне то, чего нельзя было достать в Лайме: хорошие перчатки и шляпки, добротные туфли, книги, бумагу для акварелей. Я вся была как на иголках, словно с минуты на минуту ожидала прибытия гостей. Племянники и племянница были тут же, и их детские игры действовали мне на нервы, пока я не выбранила Френсиса, который слишком громко смеялся. Все посмотрели на меня.

— Ты что, плохо себя чувствуешь? — спросила невестка.

— Голова разламывается. Пожалуй, пойду наверх и прилягу. — Я встала, не обращая внимания на встревоженные шепотки. — Все пройдет, если немного посплю. Пожалуйста, не будите меня к обеду. Я спущусь позже.

Поднявшись к себе, я присела на несколько минут, набираясь смелости. Потом задернула шторы, чтобы в спальне был полумрак, и так разложила подушки под одеялом, чтобы каждый, кто мог бы сюда заглянуть, подумал, что я лежу в кровати. Я сомневалась, что смогу одурачить этим Луизу, но рассчитывала на то, что она меня пожалеет и ничего никому не скажет.

Надев шляпу и набросив накидку, я крадучись спустилась на первый этаж. Из кухни доносились постукивание кастрюль и голос кухарки, а сверху слышался детский смех. Пробираясь к выходу, я чувствовала себя преступницей и немного дурой. В жизни не совершала ничего подобного, и решиться на такой безумный поступок в сорок один год от роду, конечно, было смешно. Мне надо было просто заявить, что я иду на аукцион, договорившись с сопровождающим, например с Генри де ла Бешем. Но мне невыносимы были расспросы и все доводы, которые мне бы пришлось приводить в свое оправдание. Я не была уверена, что смогла бы объяснить, зачем мне понадобилось появляться на аукционе. Я не собиралась ничего покупать на этом аукционе. Те немногие экземпляры окаменелой рыбы, которые полковнику Бёрчу удалось собрать, не шли ни в какое сравнение с моими. К тому же не было сомнения, что я расстроюсь, когда увижу, как плоды усердной работы Мэри навсегда переходят в чужие руки, попадая в закрытые частные собрания. И все же я чувствовала, что должна лично присутствовать на этом важном событии. В конце концов, даже сам великий Кювье мог в скором времени стать обладателем одной из находок Мэри, пусть он и не узнает, что именно она нашла этот череп. Я должна была там присутствовать ради Мэри.

Открывая тяжелую входную дверь, я замерла, услышав какой-то звук у себя за спиной. Придумав такое очевидное оправдание, как головная боль, что я могла бы сказать слугам или сестрам, если бы они сейчас меня застигли?

С лестницы на меня во все глаза смотрел мой племянник Джонни. Мгновением позже я поднесла палец к своим губам. Глаза у Джонни расширились еще сильнее, он кивнул и неслышно спустился по ступенькам.

— Куда вы идете, тетушка Элизабет?

— Мне надо выполнить одно поручение. Потом я расскажу тебе об этом, Джонни, если ты пообещаешь мне не говорить остальным, что я ушла. Ты сохранишь нашу тайну?

Джонни кивнул.

— Хорошо. Ну а ты что делаешь здесь, внизу?

— Меня послали к кухарке осведомиться о том, скоро ли будет готов суп.

— Тогда ступай, увидимся позже.

Джонни направился на кухню, но приостановился и посмотрел, как я выскальзываю через входную дверь. Я не могла поручиться, что он сохранит тайну, но вынуждена была ему довериться.

Я защелкнула за собой замок, спустилась, постукивая каблуками, с крыльца и поспешила прочь, не оглядываясь. Я не замедляла шаг, пока не свернула за угол и дом брата не скрылся из виду. Тогда я остановилась, прижала ко рту платок и глубоко вздохнула. Я была свободна.

Оказавшись на Грейт-Расселл-стрит, у Британского музея, я осознала, что другие женщины ходят парами или группами, со служанками или мужьями, отцами или подругами. За исключением случайной служанки, только мужчины шли по улицам сами по себе. Хотя я часто поступала так в Лайме, мне до тех пор не доводилось ходить одной по лондонским улицам; я всегда была вместе с сестрами или братом. В Лайме жители были меньше озабочены такими условностями, но здесь никто не ожидал, чтобы леди моего положения появилась на улице без сопровождения. Я обнаружила, что и мужчины, и женщины глазеют на меня как на ненормальную. Внезапно мне представилось, что я выставлена напоказ, что воздух вокруг меня холоден и пуст, что я словно бы иду с закрытыми глазами и в любое мгновение могу на что-нибудь наткнуться. Я прошла мимо мужчины, который уставился на меня блестящими черными глазами, и еще одного, который, казалось, жаждал меня поприветствовать, но попятился, увидев мое суровое лицо.

Я собиралась добраться до Музея Баллока пешком, но из приема, оказанного мне на такой довольно безобидной, знакомой дороге, как Грейт-Расселл-стрит, стало ясно, что я не смогу одна пройти через Сохо до Пикадилли. Я озиралась в поисках кеба, но их либо не было, либо они не останавливались, когда я поднимала руку.

Я подумывала обратиться за помощью к какому-нибудь мужчине, но все они так пристально смотрели на меня, что это меня отпугивало. Наконец я остановила мальчишку, бежавшего позади лошадей, чтобы подбирать навоз, и посулила ему пенни, если он найдет мне кеб. Однако ждать его оказалось едва ли не хуже, чем идти, потому что, стоя на месте, я привлекала еще большее внимание. Один мужчина спросил, не заблудилась ли я, другой предложил мне разделить с ним экипаж. Возможно, оба искренне желали мне помочь, но к тому времени мне уже казалось, что все они задумали недоброе. Никогда мне не было так ненавистно то обстоятельство, что я была женщиной, но и мужчины в тот миг вызывали у меня откровенную неприязнь.

Когда мальчишка вернулся наконец вместе с кебом, я испытала такое облегчение, что дала ему два пенни. Внутри было душно, темно, тихо и пусто; я откинулась и закрыла глаза. Теперь у меня и вправду разболелась голова.

Из-за того что я поздно решилась выйти, а также из-за задержки, вызванной поисками кеба, аукцион, когда я добралась до Музея Баллока, был уже в разгаре. Зал был набит битком: все места оказались заняты, да и сзади люди стояли в два ряда. Теперь я извлекала выгоду из своего пола: ни один мужчина не станет сидеть, оставив леди стоять. Мне предложили несколько стульев, и я села на тот, что был в последнем ряду. Мужчина, рядом с которым я села, вежливо кивнул мне, подтверждая наш общий интерес к науке. Хотя на этот раз я была одна, а не в сопровождении брата, прежней подозрительности я не ощущала, потому что все были сосредоточены на той части зала, где велись торги.

На подиуме стоял мистер Баллок, коренастый человек с толстой шеей. Он виртуозно исполнял роль аукционера, растягивая слова и сопровождая их напыщенными театральным и жестами. Ему удавалось поддерживать возбуждение у публики, даже когда на продажу выставлялся целый ряд довольно однообразных пентакринитов. Я не удивилась, когда увидела, как много их перечислено в каталоге, потому что помнила: полковник Бёрч к ним неравнодушен. Должно быть, он действительно погряз в долгах, если решил расстаться с ними, равно как с ихтиозавром.

— Вы думаете, последний экземпляр был хорош? — возглашал мистер Баллок, поднимая над головой очередной пентакринит. — Что ж, тогда взгляните на эту красоту. Видите? Нигде ни трещинки, ни щербинки, идеальная форма во всем совершенстве. Кто сможет устоять перед этими чарами? Только не я, леди и джентльмены, только не я. В самом деле, сейчас я сделаю нечто в высшей степени необычное и сам предложу цену первым — две гинеи. Ибо что такое две гинеи, если я смогу подарить своей жене такой чудесный образец природной красоты? Лишит ли меня кто-нибудь моего приобретения? Что? Вы готовы так поступить, сэр? Как вы смеете! Это обойдется вам в два фунта десять шиллингов, сэр. Так? А вы предлагаете три фунта, сэр? Да будет так. Я не могу так биться за это чудо, как эти джентльмены. Я могу лишь надеяться, что моя жена простит меня. По крайней мере, мы знаем, что торг совершается ради достойной цели. Давайте не забывать, ради чего мы здесь собрались.

Его подход к ведению аукциона был необычен — я привыкла к более спокойному, сдержанному тону аукционеров, распродававших имущество из домов в Лайме. Но они выставляли на торги китайские тарелки и столы красного дерева, а не кости древних животных. Возможно, здесь требовался другой стиль. И этот стиль действовал: мистер Баллок продал каждый пентакринит, каждый акулий зуб и каждый аммонит за большую, чем я ожидала, цену. В самом деле, участники аукциона были удивительно щедры, особенно когда начали продаваться части ихтиозавров: челюсти, ребра, позвонки. Именно тогда к торгам присоединились те, с кем я была знакома. Преподобный Конибер купил четыре больших спинных позвонка. Чарльз Кониг прибрел нижнюю челюсть для Британского музея. Уильям Бакленд купил череп ихтиозавра для коллекции барона Кювье в Музее естественной истории в Париже, а также бедренную кость. И цены были очень высоки — две гинеи, пять гиней, десять фунтов.

Мистер Баллок еще дважды обращал внимание присутствовавших на достойную цель аукциона, заставляя меня ерзать на стуле. Меня приводило в ярость то, что выручка, идущая в карман полковника Бёрча, именовалась «достойным делом», и глубокое уважение, выказываемое ему со стороны публики, пробудило во мне желание поскорее оттуда убраться. Однако если бы я встала и начала протискиваться через толпу мужчин, стоявших позади меня, то привлекла бы к себе всеобщее внимание, так что я продолжала сидеть на своем стуле и кипеть от злости.

— Как все-таки замечательно поступил полковник Бёрч, — шепнул мне сидевший рядом мужчина, когда в торгах возникла пауза.

Я кивнула. Хоть я и не разделяла его восхищения, мне не хотелось спорить с незнакомцем о полковнике Бёрче.

— Это так благородно с его стороны, — продолжал мой сосед.

— Что вы имеете в виду, сэр? — спросила я, но мои слова остались неуслышанными, потому что мистер Баллок взревел, словно инспектор манежа в цирке:

— А теперь — самый прекрасный и необычный экземпляр из коллекции полковника Бёрча! Самое таинственное допотопное существо, чей собрат несколько лет украшал наш музей, к огромному удовольствию посетителей. Тогда мы называли его крокодилом, но некоторые из лучших британских геологов тщательно его изучили и пришли к выводу, что это другая тварь, нигде более в мире не найденная. Вы уже видели части его скелета, проданные сегодня: позвонки, ребра, челюсти. Теперь вы увидите, как все эти части сочетаются вместе в одном полном, совершенном и великолепном экземпляре. Леди и джентльмены, я представляю вам новый лот: ихтиозавр Бёрча!

Когда внесли установленный на стенде экземпляр, вся присутствующие встали на ноги. Даже я поднялась и вытянула шею, чтобы увидеть этого ихтиозавра, хотя давно уже тщательно изучила его в мастерской Эннингов. Такова была сила яркого и эффектного представления, устроенного мистером Баллоком. И это касалось не только меня. Уильям Бакленд тоже вытянул шею, равно как Чарльз Кониг, Генри де ла Беш и преподобный Конибер. Всех нас завораживали чары, исходившие от этого окаменевшего скелета.

Выглядел он действительно хорошо. Как это было и с другими, ранее проданными образцами, появление доисторического существа в изысканных лондонских интерьерах, в изящно меблированном зале, в атмосфере, столь отличной от атмосферы приморского Лайма и скупого берегового ландшафта, заставило ихтиозавра казаться пришельцем из другого мира. Его скелет выглядел древним, грубым и чужеродным. Трудно было представить себе, что такая тварь жила когда-либо на белом свете и даже занимала ступень на Аристотелевой «лестнице природы».

Торги были недолгими и закончились тем, что Королевский хирургический колледж приобрел скелет ихтиозавра за 100 фунтов. Мэри была бы довольна, подумала я, если бы получила эти деньги.

Ихтиозавр был последним лотом на торгах. Меня не было дома на Монтэг-стрит полтора часа; если удастся быстро найти кеб, я еще могла бы успеть вернуться в свою спальню, чтобы никто не заметил моего отсутствия. Я встала, готовясь выскользнуть так, чтобы те в зале, кого я знала, меня не увидели. Однако как раз в этот миг полковник Бёрч тоже решил покинуть свое место в первом ряду. Он подошел к подиуму и обратился ко всем собравшимся:

— Джентльмены! Леди и джентльмены! — Ибо он увидел среди толпы меня. Я застыла. — Я глубоко тронут вашим интересом к торгам и вашей щедростью. Как я извещал вас ранее, — продолжал он, устремив на меня свой взгляд и тем самым пригвождая меня к месту, чтобы я наконец услышала то, что он хотел сказать, — я выставил свою коллекцию на торги, чтобы собрать средства для одной очень достойной семьи, уроженцев славного города Лайма, — для Эннингов.

Я вскинула на него взгляд, но сдержалась и сумела не раскрыть от удивления рот.

— Вы любезно откликнулись на мой призыв, причем самым щедрым образом. — Полковник Бёрч не сводил взгляда с моего лица, словно для того, чтобы меня успокоить. — Но я еще не говорил вам, леди и джентльмены, что именно дочь этой семьи — Мэри Эннинг — нашла большинство образцов, составивших мою коллекцию, включая только что проданный полный скелет ихтиозавра. Она, — он сделал паузу, — возможно, самая замечательная молодая женщина, которую я имел счастье встретить. Она помогла мне этим летом в наших совместных поисках останков древних животных, так же как она вполне сможет в будущем помочь и вам. Восхищаясь образцами, которые вы сегодня приобрели, помните, что это она их нашла. Благодарю вас.

По залу разнеслась волна шепотков, а полковник Бёрч кивнул мне, затем отступил в сторону и был поглощен толпой мужчин в пальто и цилиндрах. Я начата проталкиваться к выходу. Все мужчины осматривали меня — не так, как это было на улице, но скорее с некоторым «научным» любопытством.

— Простите, это не вы Мэри Эннинг? — спросил один из них.

— О, нет-нет, — энергично помотала я головой. — Нет, я не Мэри Эннинг. — Он выглядел разочарованным, и я почувствовала, как это меня разозлило. — Меня зовут Элизабет Филпот, — пояснила я, — и я коллекционирую останки допотопных рыб.

Не все услышали мой ответ, потому что повсюду вокруг говорили о Мэри Эннинг. Почувствовав чью-то руку на своем плече, я не обернулась, но продолжала протискиваться сквозь толпу передо мной, пока не выбралась на улицу. Мне удавалось сдерживаться, пока я не оказалась в кебе, направлявшемся вверх по Пикадилли. Тогда я — та, которая никогда не льет слез, — начала плакать. Я плакала о себе самой.

7

Высшая точка прилива

Я до сих пор помню дату, когда получила его письмо: 12 мая 1820 года. Джо записал ее на обложке каталога, но я бы и так ее запомнила.

К тому времени я больше не ждала писем. После его отъезда прошло несколько месяцев. Я начала забывать, как он выглядит, как звучит его голос, какая у него походка, какие истории он мне рассказывал. Я больше не разговаривала о нем с Маргарет Филпот и не спрашивала у мисс Элизабет, не слышала ли она о нем от других джентльменов, интересующихся окаменелостями? Я уже не носила тот медальон на шее, убрала его подальше и не доставала, чтобы посмотреть на него и коснуться пальцем пряди его густых волос.

И на берег я тоже не выходила. Со мной что-то случилось, что-то произошло. Я не могла находить антики. Когда я оказывалась на взморье, то была словно слепая. Ничто не блестело на склонах холмов, не было ни узоров на песке, ни случайных очертаний, проступающих из гальки.

Мне пытались помочь — и мама, и мисс Филпот. Даже Джо оставил свое занятие мебельщика, чтобы выходить со мной на охоту, хотя я знала, что он предпочел бы оставаться в мастерской, обивая стулья. А когда в Лайм приехал мистер Бакленд, прежде всегда такой сдержанный и не обращающий внимания на окружающих — ведь его интересовали только окаменелости, — то он так и носился со мной, подводя к образцам, которые нашел, показывая, где, по его мнению, мне тоже надо искать, оставаясь рядом со мной дольше обычного — в сущности, помогая мне всеми теми методами, которыми я сама помогала ему на пляже. Кроме того, он развлекал меня рассказами о своих поездках на континент вместе с преподобным Конибером, а также о своих делах в Оксфорде, где в качестве домашнего любимца держал дрессированного медвежонка. Или о том, как один его друг привез из путешествия заспиртованного крокодила, из-за чего мистеру Бакленду пришлось добавить нового представителя животного царства к своему дегустационному списку. Слушая его рассказы, я не могла не улыбаться.

Именно он начал говорить со мной о тех образцах, которые мы находили в течение многих лет и которые вроде бы не принадлежали ихтикам: о более широких и толстых позвонках, о ластовых костях, которые были площе, чем им полагалось быть. Однажды он показал мне позвонок с куском ребра, которое крепилось ниже, чем на скелете ихтиозавра.

— Знаете, Мэри, я думаю, здесь может скрываться какая-то другая тварь, — сказал он. — С хребтом, ребрами и ластами как у ихтиозавра, но по анатомии более близкая к крокодилу. Разве это не будет выдающимся научным открытием — найти еще одну тварь Божью?

Я внимательно посмотрела на добродушное лицо мистера Бакленда, которое казалось еще более круглым и пухлым, чем когда я впервые его увидела, на его глаза и изборожденный морщинами лоб и чуть было не сказала: «Да, я тоже так думаю. Уже несколько лет, как я почти уверена, что нам предстоит найти нового монстра». Но я этого не произнесла. Прежде чем я открыла рот, мой интерес к новым находкам снова ушел под воду, словно лист на дно пруда.

На охоту начали ходить мама и Джо, меж тем как я оставалась дома и занималась хозяйством и торговлей. В первый раз я удивилась тому, что мама отправляется вместе с Джо к Блэк-Вену. Когда они выходили, мама как-то странно на меня посмотрела, но ничего не сказала. Она и раньше время от времени выходила на берег, но всегда за компанию, а не чтобы охотиться самой. Она набила руку в писании писем коллекционерам, выбивая из клиентов долги и описывая образцы на продажу, убеждая посетителей купить в лавке больше, чем они намеревались. Но она никогда не искала антики сама. Для этого ей не хватало то ли зоркости, то ли терпения. Или это я так думала. Я была поражена, когда через несколько часов они вернулись и мама, донельзя довольная собой, вручила мне тяжелую корзину с находками. Там были в основном аммики и беллики — простейшие антики для начинающих охотников за окаменелостями, так как их ровные линии легко заметить на поверхности скал. Но ей также удалось найти несколько пентакринитов, древнего морского ежа и, что было удивительнее всего, часть плечевой кости ихтика. За одну эту кость мы могли получить три шиллинга, которых нам хватило бы на недельное пропитание.

Пока она была в уборной, я обвинила Джо в том, что он положил все, что нашел, в ее корзину. Он помотал головой.

— Она все нашла сама. Не знаю, как ей это удается, она ведь охотится так беспорядочно, но находит неплохие образцы.

Позже мама рассказала мне, что помолилась Богу и сказала Ему, что если Он покажет ей, где лежат антики, то она никогда больше не будет роптать на свою судьбу, от которой ей приходилось так страдать.

— Должно быть, Он согласился, — сказала мама, — потому что мне не пришлось особо усердно их выискивать. Они просто лежали на берегу и ждали, когда я их подберу. Не знаю, почему ты поднимала такой шум, когда ходила на охоту, и день за днем тратила на это все свое время. Находить антики совсем не трудно.

Мне хотелось поспорить с ней, но я не могла себе этого позволить, поскольку сама больше не охотилась. И правдой было то, что мама, когда выходила, всегда наполняла свою корзину. С глазами у нее был полный порядок, просто она не хотела этого признать.

Все это изменилось 12 мая 1820 года. Я стояла за столом на Кокмойл-сквер, показывая морские лилии супружеской чете из Бристоля, как вдруг прибежал мальчишка с пакетом для Джо. Он хотел, чтобы я заплатила за него шиллинг, потому что пакет был больше обычного письма. Шиллинга у меня не было, и я чуть было не отослала мальчишку обратно, когда увидела на пакете тот самый почерк, который жаждала увидеть все эти месяцы. Почерк его мне был знаком потому, что я, точь-в-точь как учила меня этому мисс Элизабет, показывала ему, как заполнять этикетки для каждого из образцов, которые он нашел: начинать с описания образца, потом давать его Линнеево название, если таковое имеется, сообщать, где и когда он был найден, в каком слое скальных пород, а также приводить любые другие сведения, которые могли бы оказаться полезными.

Я выхватила у мальчишки пакет и уставилась на него. Почему он адресовал письмо Джо? Они ведь никогда не выказывали друг другу особой приязни. Почему он не написал мне?

— Нет, Мэри, ты не получишь его, если не заплатишь. — Мальчишка потянул за пакет.

— Пока что у меня нет шиллинга, но я как-нибудь раздобуду. Оставь его мне, и я буду тебе должна, идет?

Вместо ответа он снова потянул к себе конверт. Я прижала его к груди:

— Не отдам. Я ждала это письмо несколько месяцев.

— Так это от твоего жениха, что ли? — презрительно ухмыльнулся мальчишка. — От того старичка, с которым ты гуляла все лето, а он тебя бросил?

— Заткни свой рот, щенок! — Я повернулась к джентльмену, зная, что если поднимать такой шум перед покупателями, то никаких антиков не продашь. — Простите, сэр. Вы решили, что вы хотите купить?

— В самом деле, — ответила леди за своего мужа. — Мы возьмем криноиды, сколько их выйдет на шиллинг, — улыбнулась она, протягивая монету.

— Спасибо, мэм, очень вам признательна! — Я протянула шиллинг мальчишке. — А теперь убирайся!

На прощание тот сделал грубый жест, и я снова извинилась перед покупателями. Хотя леди проявила тонкое понимание ситуации, криноиды она выбирала очень долго и тщательно, а мне приходилось сдерживать свое нетерпение. Потом мне пришлось заворачивать их покупки в бумагу, а муж захотел, чтобы я перевязала сверток бечевкой, и она у меня запуталась, так что я думала, что вот-вот сойду с ума от всего этого. Наконец все было готово и они ушли, а леди на прощание шепнула:

— Надеюсь, в письме хорошие вести.

Тогда я наконец прошла в дом и уселась в пыльной мастерской с пакетом на коленях. Снова прочла адрес: «Джозефу Эннингу, эсквайру, Лавка древностей, Кокмойл-сквер, Лайм-Реджис, Дорсетшир». Почему он написал моему брату? И почему это пакет из коричневой бумаги, а не просто письмо? Почему он не прислал его мне?

Поскольку начинался прилив, было ясно, что Джо и мама вернутся через полчаса. Но я не понимала, как смогу просидеть с этим письмом даже такую малость, ожидая, когда они придут. Это было непереносимо.

Я посмотрела на пакет. Затем перевернула его, сосчитала до трех и взломала печать. Джо рассердится, но я ничего не могла с собой поделать. Я была уверена, что на самом деле письмо предназначено лично мне.

Наряду со сложенным письмом там лежала брошюрка размером с те учебники, по которым я училась грамоте в воскресной школе. На обложке значилось:

Каталог

небольшой, но качественной коллекции окаменелостей животного происхождения из формации голубого лейаса в Лайме и Чармуте, Дорсетшир, составленной главным образом из костей, иллюстрирующих остеологию ихтиозавра, или протеозавра, и образцов зоофита, называемых пентакринитами, которая находится в собственности полковника Бёрча и которая будет продана на аукционе мистером Баллоком в Египетском зале на Пикадилли в понедельник, мая 15-го дня 1820 года, ровно в 1 час пополудни.

Я изучала эту обложку, даже толком не воспринимая, что там напечатано. Только когда я перелистала страницы каталога и прочла список образцов, о каждом из которых я могла много чего рассказать, а не просто, где он был найден, кое-что начало до меня доходить. Он продавал ее всю, до последнего антика, над каждым из которых я так усердно трудилась. Все пентакриниты, которые он так любил, аммики и рыбьи скелеты, которые мне на самом деле следовало подарить Элизабет Филпот, странное панцирное создание, подобного которому я никогда не видела раньше и которое мне так и не удалось изучить более тщательно с помощью увеличительного стекла сестер Филпот, все фрагменты ихтиков, их челюсти, зубы и позвонки. Теперь все это разойдется незнамо куда.

И конечно же, самый совершенный экземпляр скелета ихтиозавра, который я когда-либо находила, ради которого не ложилась спать ночь за ночью, чтобы как можно быстрее закончить его очистку самым лучшим образом, на какой только была способна. Все это я делала для него, а теперь он собирался это продать, в точности так же, как лорд Хенли продал моего первого ихтиозавра. И опять в этом деле замешан мистер Баллок. В голове у меня шумело так, что я думала, она вот-вот взорвется. Я сжимала каталог в руках, испытывая желание разорвать его в клочки. Так бы я и сделала, если бы он был прислан мне, а не Джо. Я бы все это изорвала и бросила в огонь — и каталог, и письмо.

Письмо. Его я еще не прочла. У меня стучало в висках, и я не была уверена в своей способности прочесть его сейчас. Но я его развернула, разгладила, протерла глаза и снова посмотрела на письмо. Потом начала читать.

Когда я закончила, горло у меня сжалось так, что я не могла глотать, а лицо горело, как будто я бегом одолела всю Брод-стрит. К тому времени, когда вошли мама и Джо, я так сильно рыдала, что не сомневалась, что сердце выскочит у меня из груди.


Из Лондона приходили три дилижанса в неделю, и каждый из них доставлял мне по новой порции головоломки, понять которую можно было, лишь собрав все три части воедино.

Первым прибыл газетный отчет. Обычно у нас не бывало денег на газеты, но на этот раз мама принесла номер домой. «Нам надо все выяснить» — такова была ее логика. Я едва могла переворачивать страницы, так дрожали у меня руки. На третьей полосе я нашла следующую заметку и прочла ее вслух маме и Джо:

— «Вчерашний аукцион, проведенный мистером Баллоком в Египетском зале на Пикадилли, где распродавалась коллекция окаменелостей, принадлежавшая подполковнику Томасу Бёрчу, вышедшему в отставку из гвардии, собрал 400 фунтов. Коллекция включала прекрасный и редкий экземпляр скелета ихтиозавра, который был продан Королевскому хирургическому колледжу за 100 фунтов. Подполковник Бёрч заявил, что собранные средства будут переданы семье Эннингов из Лайм-Реджиса, которая помогала ему в комплектовании его уникального собрания».

Заметка была краткой, но этого было достаточно. Из-за того что я увидела эту новость в печатном виде, у меня похолодели руки.

Мама обычно осторожна с деньгами и не строит для них никаких планов, пока их не получит. Однако упоминание о деньгах в газете сошло для нее за доказательство того, что теперь они никуда не денутся, и она стала обсуждать с Джо, что с ними делать.

— Выплатим все долги, — сказал Джо. — Потом подумаем о покупке дома выше по холму, подальше от моря.

Кокмойл-сквер регулярно подтоплялась то разливом реки, то морем.

— Переезжать я не тороплюсь, — ответила мама, — но вот новая мебель нам и в самом деле нужна. А потом тебе понадобятся деньги, что обустроить приличную мастерскую по обивке мебели.

Они говорили и говорили, строя планы, о которых неделю назад и мечтать не смели. Забавно было видеть, как быстро они забыли о бедности. Я ничего не вставляла в их разговоры, да они этого от меня и не ждали. Все мы понимали, что эти деньги мы получаем благодаря мне. Я исполнила свою роль, и теперь выходило так, словно я королева и могу ни о чем не заботиться, предоставив все заботы своим придворным.

Мне и так не хотелось ничего говорить, потому что я не могла настроиться на обдумывание каких бы то ни было планов. Я хотела только одного: уйти на берег, к утесам, чтобы остаться одной и поразмышлять о том, что означал поступок полковника. Я хотела оживить в памяти тот поцелуй, что он подарил мне, и пройтись мысленным взором по всем чертам его лица, и вспомнить его голос, и все, что он мне говорил, и все те взгляды, которые он на меня устремлял, и все те дни, что мы провели с ним вместе. Вот чем хотела я заняться, сидя за нашим единственным кухонным столом. Но, как говорила мама, мы его скоро выбросим и купим крепкий, добротный стол из мореного дуба, способный потягаться с мебелью лорда Хенли.

Я достала медальон и снова начала носить его на шее. Говорить с мамой и Джо о полковнике Бёрче я не хотела, потому что не знала его намерений относительно меня. Он ничего не сообщал об этом в письме, которое, в конце концов, было адресовано Джо как старшему мужчине в семье, а потому было вполне деловым и официальным. Он хотел соблюсти все формальности. Но какой мужчина даст чужой семье 400 фунтов, не имея никаких определенных намерений?

Когда прибыл следующий дилижанс из Лондона, я поджидала его в Чармуте. Я уже снова начала выходить на берег и искать антики. В день прибытия дилижанса я отправилась вверх по тропе, чтобы его встретить, ничего не сказав об этом маме и Джо и ничего не придумав о том, как мне себя вести, когда я увижу полковника Бёрча. Просто пошла и уселась рядом с трактиром «Куинз-армз», где сидели в ожидании и другие, чтобы либо встретить прибывающих пассажиров, либо проехать дальше до Эксетера. Я притягивала к себе любопытные взгляды, по вместо ехидства в них сквозили удивление и уважение, которых я не чувствовала с того самого времени, как нашла своего первого ихтиозавра. Известие о нашем богатстве успело облететь городок.

Когда появился дилижанс, сердце у меня забилось, словно треска на дне лодки. Казалось, кучеру потребовался целый год, чтобы одолеть длинный подъем через деревню. Когда же дилижанс наконец остановился и у него открылась дверь, я закрыла глаза, пытаясь успокоить сердцебиение.

Потом из дилижанса вышла Маргарет Филпот, затем мисс Луиза и наконец мисс Элизабет. Я не ожидала увидеть сестер Филпот. Обычно мисс Элизабет писала мне, сообщая заранее, каким дилижансом они прибудут, но на этот раз письма я не получила. Я все-таки еще ждала, не появится ли из кареты и полковник Бёрч, хотя знала, что мисс Элизабет ни за что не поехала бы с ним в одном дилижансе.

Никогда не испытывала я такого разочарования, как в то мгновение.

Но они были моими подругами, и я подошла, чтобы их поприветствовать.

— О Мэри, — вскричала мисс Маргарет, обнимая меня, — у нас для тебя такая новость! У меня почти нет слов! — Она прижала к своим губам скомканный платок.

Я со смехом высвободилась из ее объятий:

— Я знаю, мисс Маргарет. Знаю об аукционе. Полковник Бёрч написал об этом Джо. И мы читали заметку в газете.

Я почувствовала легкий укол вины из-за того, что лишила ее удовольствия сообщить мне такую потрясающе хорошую новость. Но она вскоре пришла в себя.

— Ах, Мэри, — сказала она, — как изменилась теперь твоя судьба! Я так за тебя рада!

Мисс Луиза тоже просияла, увидев меня, но мисс Элизабет сказала только:

— Рада тебя видеть, Мэри, — и чмокнула воздух рядом с моей щекой. От нее, как всегда, пахло розмарином, даже после столь долгого путешествия.

Когда сестры Филпот вместе со своими вещами пересели на подводу, чтобы ехать в Лайм, мисс Маргарет окликнула меня:

— Не хочешь поехать с нами, Мэри?

— Не могу, — сказала я, указывая в сторону взморья. — Мне надо забрать антики.

— Тогда приходи к нам завтра!

Помахав мне на прощание, они оставили меня в Чармуте одну. Именно тогда разочарование из-за того, что полковника Бёрча не было в дилижансе, навалилось на меня всей своей тяжестью, и я побрела на взморье в весьма дурном расположении духа, совсем не чувствуя себя девушкой, которой привалило 400 фунтов.

— Он приедет в следующий раз, — сказала я вслух. — Приедет и будет только моим.


Когда сестры Филпот приглашали меня в гости, я обычно приходила к ним в тот же день. Мне всегда нравился коттедж Морли, потому что в нем было тепло, чисто, полно еды и хороших запахов от готовки Бесси — пусть даже та и любила на меня поворчать. Оттуда открывались радующие сердце виды на Голден-Кэп и на берег, а еще там можно было посмотреть коллекцию рыб, собранную мисс Элизабет. Мисс Маргарет развлекала нас игрой на фортепьяно, а мисс Луиза дарила мне цветы, чтобы я отнесла их домой. Часто мы с мисс Элизабет разговаривали об окаменелостях и вместе просматривали книги и научные статьи.

Сейчас, однако, я не хотела видеть мисс Элизабет. Она присматривала за мной почти всю мою жизнь и стала моей подругой раньше остальных своих сестер, но когда она вышла из дилижанса в Чармуте, я почувствовала, что от нее исходит скорее недоброжелательность, чем радость от встречи со мной. Хотя, может, она думала не обо мне. Может, она стыдилась себя самой? И поделом — ее суждение о полковнике Бёрче было совершенно неверным, и она, должно быть, чувствовала себя виноватой, хотя не хотела этого признавать. Я могла позволить себе быть великодушной и не обращать внимания на ее дурное расположение духа, потому что я любила мужчину, который вытащил меня из бедности и сделал счастливой, в то время как у нее никого не было. Но сейчас я не хотела искать ее общества и изо дня в день находила причины, мешавшие мне пойти на Сильвер-стрит. То мне надо было искать антики, чтобы наверстать упущенное за те месяцы, когда я не охотилась. То упорно занималась уборкой в доме, чтобы приготовиться к встрече полковника Бёрча, когда он приедет нас проведать. То ходила к заливу Пинхей, чтобы собирать пентакриниты для полковника Бёрча, поскольку все свои он продал. Кроме того, я ходила встречать каждый дилижанс из Лондона, хотя уже три из них приехали и уехали, так его и не доставив.

Возвращаясь после встречи третьего дилижанса, я срезала путь, пройдя мимо церкви Святого Михаила, как вдруг из дверей церкви показалась мисс Элизабет. Мы обе вздрогнули от испуга, словно каждая из нас не хотела видеть другую, а так нам волей-неволей пришлось поприветствовать друг друга.

Мисс Элизабет спросила, была ли я на берегу, и мне пришлось признаться, что я ходила в Чармут. Она знала, что в этот день прибывал дилижанс, и — я видела это но ее лицу — разгадала, зачем я туда ходила, и теперь пытается скрыть свое недовольство. Она переменила тему, и мы немного поговорили о том, что происходило в Лайме, пока она отсутствовала. Однако разговор шел неловко, не так, как это обычно бывало между нами, и спустя некоторое время мы умолкли. Я чувствовала скованность, как будто слишком долго сидела на одной ноге и та онемела. Мисс Элизабет тоже держала голову склоненной, как будто у нее все еще болели мышцы из-за проделанной недавно долгой дороги.

Я уже собиралась найти какую-нибудь отговорку и отправиться на Кокмойл-сквер, когда мисс Элизабет вроде бы приняла решение. Когда она собирается сказать что-то важное, она выпячивает подбородок.

— Мэри, я хочу рассказать тебе, что произошло в Лондоне. Никому не говори о том, что я тебе расскажу. Ни матери с братом, ни в особенности моим сестрам, потому что они ничего не знают.

После этого она рассказала мне об аукционе, подробно описав, что именно было продано, кто там присутствовал и что покупал и как даже француз Кювье хотел заполучить череп моего ихтиозавра в Париж. Рассказала, как в конце полковник Бёрч произнес свое заявление, назвав меня добытчицей всех экземпляров его коллекции. Все то время, как она говорила, мне представлялось, что я слушаю лекцию о какой-то другой Мэри Эннинг, которая живет в другом городе, в другой стране, на другом конце света, да и собирает не окаменелости, а что-то другое, например бабочек или старинные монеты.

— Мэри, ты меня слушаешь? — нахмурилась мисс Элизабет.

— Да, мэм, только не верю своим ушам.

Мисс Элизабет устремила на меня прищуренный взгляд своих серьезных серых глаз.

— Полковник Бёрч назвал твое имя публично, Мэри. Он призвал самых важных коллекционеров окаменелостей в стране обращаться к тебе за помощью. Они будут приезжать сюда и просить тебя водить их с собой по взморью, как полковника Бёрча. Тебе надо подготовиться и постараться не… рисковать больше своей репутацией. — Последнее она произнесла с сильно поджатыми губами, и казалось чудом, что какие-то слова вообще вырвались наружу.

Я тронула пальцем лишайник на надгробье рядом с собой.

— Я не беспокоюсь ни за свою репутацию, мэм, ни о том, что другие могут обо мне подумать. Я люблю полковника Бёрча и жду, когда он вернется.

— Мэри…

На лице у мисс Элизабет отобразился целый ряд эмоций — это было похоже на то, как одна за другой сдаются игральные карты, — но главенствовали среди них черные масти: гнев и печаль. В сочетании они образуют ревность, и тогда до меня дошло, что Элизабет Филпот ревновала к тому вниманию, что уделял мне полковник Бёрч. И совершенно напрасно. Ей не приходилось продавать свою мебель, чтобы сохранить крышу над головой, или сжигать стулья в печке, чтобы не замерзнуть. У нее было множество столов, а не всего один кухонный стол. Она не выходила каждый день на берег, невзирая ни на погоду, ни на свое самочувствие, и не оставалась там часами, собирая антики, пока голова не пойдет кругом. У нее не было мозолей на руках и ногах, она не резала и не стирала в кровь пальцы, они у нее не почернели от въевшейся глины. Не было у нее и соседей, шептавшихся о ней у нее за спиной. Ей надо было бы пожалеть меня, а она мне завидовала!

Я закрыла на мгновение глаза.

— Почему вы не хотите порадоваться за меня? — спросила я. — Почему не можете сказать: «Я надеюсь, что ты будешь очень счастлива»?

— Я… — Мисс Элизабет запнулась. — Я надеюсь на это, — удалось ей наконец сказать. — Но я не хочу, чтобы ты себя дурачила. Хочу, чтобы ты разумно рассудила, что возможно в твоей жизни, а что нет.

Я содрала лишайник с камня.

— Вы ревнуете?

— Нет!

— А вот и да. Ревнуете из-за полковника Бёрча, потому что он ухаживал за мной. Вы его любили, а он не обращал на вас внимания.

Мисс Элизабет выглядела ошеломленной, словно я ее ударила.

— Перестань, прошу тебя.

Но во мне словно поднялась река и вышла из берегов.

— Он никогда даже не смотрел на вас. Это меня он хотел! А почему бы и нет? Я молода, и у меня хваткий глаз! Чего стоит все ваше образование, и ваши 150 фунтов в год, и ваше бузинное шампанское, и ваши дурацкие акварели, и ваши глупые сестры с их танцами и розами! А ваша рыба! Кому нужна эта окаменевшая рыба, когда в утесах можно найти допотопных монстров? Но вам их не найти — глаз не тот. Вы просто старая дева, а я не хочу быть старой девой! Не хочу! — Говорить все это вслух было так ужасно, что я подумала, уж не сошла ли я с ума.

Мисс Элизабет стояла совершенно неподвижно. Она словно ждала, когда стихнет порыв ветра. Когда он стих, она сделала глубокий вдох, но то, что слетело с ее губ, было лишено внутренней силы и прозвучало едва ли не шепотом.

— Однажды я спасла тебе жизнь. Выкопала тебя из глины. И вот чем ты мне отплатила!

Ветер вернулся, обратившись в ураган. Я кричала с такой яростью, что мисс Элизабет попятилась:

— Да, вы спасли мне жизнь! И я всегда буду чувствовать благодарность к вам. Я никогда не сравняюсь с вами, что бы ни делала. Каких бы тварей я ни нашла, сколько бы денег ни заработала. Так почему же вы не можете оставить мне полковника Бёрча? Пожалуйста! — Теперь я уже плакала.

Мисс Элизабет смотрела на меня своими спокойными серыми глазами, пока я не выплакалась.

— Я освобождаю тебя от долга благодарности, Мэри, — сказала она. — По крайней мере, я могу сделать это. В тот день я выкопала тебя из глины, как поступила бы со всяким другим и как всякий другой, проходивший мимо, поступил бы с тобой. — Она остановилась, обдумывая, как я видела, что сказать дальше. — Но я должна кое-что тебе рассказать, — продолжила она, — не чтобы причинить тебе боль, но чтобы предостеречь. Если ты ожидаешь счастья от полковника Бёрча, то будешь разочарована. Я случайно встретилась с ним перед аукционом. Мы столкнулись в Британском музее. — Она сделала паузу. — Он сопровождал некую даму и, кажется, между ними было полное понимание. Я говорю тебе об этом, чтобы ты не слишком парила в облаках. Мэри, постой!

Но я уже повернулась и бежала прочь от ее слов так быстро, как только могла.


Когда следующий дилижанс из Лондона прибыл в Чармут, я не пошла его встречать. Стоял погожий день, на улицах было множество приезжих, и я осталась за столом рядом с нашим домом, продавая антики прохожим.

Я не суеверна, но знала, что он появится, потому что был мой день рождения, хотя он этого и не знал. Поскольку никогда раньше я не получала подарков на день рождения, то теперь непременно должна была получить. Мама сказала бы, что подарком были бы деньги с его аукциона, но для меня подарком был только он сам.

Когда часы на колокольне пробили пять, я, даже продолжая свою торговлю, стала отслеживать у себя в уме продвижение полковника Бёрча к нашему дому. Я видела, как он выходит из дилижанса, нанимает лошадь в конюшне, затем скачет по дороге, а потом, проехав наискосок через одно из полей лорда Хенли над Блэк-Веном, сворачивает на Чармут-лейн. По ней следует до Чёрч-стрит, потом минует церковь Святого Михаила и въезжает на Баттер-сквер. Там ему остается только свернуть за угол справа, и он въедет на Кокмойл-сквер.

Я подняла взгляд, когда, как я знала, он должен был появиться, и как раз в тот миг он и появился, сидя на гнедой лошади и глядя на меня сверху.

— Здравствуйте, Мэри, — сказал он.

— Здравствуйте, полковник Бёрч, — ответила я, делая низкий благовоспитанный реверанс, как будто я была леди.

Полковник Бёрч спешился, взял мою руку и поцеловал ее на виду у всех приезжих, рывшихся среди антиков, и местных жителей, проходивших мимо. Мне было все равно. Когда он поднял на меня взгляд, все еще склоняясь над моей рукой, я заметила легкую тень, пробежавшую по его лицу, и тотчас поняла, что Элизабет Филпот не солгала насчет той дамы, что была с ним в музее. Как бы ни хотелось мне ей не верить, она была не той породы, чтобы лгать. Со всей возможной мягкостью я высвободила свою руку из рук полковника Бёрча, и мы застыли, молча глядя друг на друга.

За плечом у полковника Бёрча я уловила какое-то движение, отвлекшее меня от его печальных глаз, и увидела пару, шедшую под руку по Бридж-стрит: мужчина был коренастым и сильным, а женщина подпрыгивала сбоку от него, как лодка на бурной воде. Это была Фанни Миллер, недавно вышедшая замуж за Билли Дея, одного из каменщиков, помогавших мне выкапывать монстров. Фанни уставилась на нас. Встретившись со мной взглядом, она вцепилась в руку мужа и поспешила по улице прочь так быстро, как только позволяла ее искалеченная нога.

Тогда я поняла, чем займусь с полковником Бёрчем, без разницы, есть у него эта дама сердца в Лондоне или нет. Это будет моим подарком самой себе, потому что мне вряд ли представится другая возможность получить такой подарок. Я кивнула ему.

Пройдите к маме, сэр. Она вас давно уже ждет. Я найду вас позже.

Мне не хотелось присутствовать при том, как он будет передавать деньги. Хотя я была признательна за них, видеть их я не хотела. Когда он привязал лошадь и вошел в дом, я убрала все антики, потом быстро пересекла Баттер-сквер. Я знала, что он, как всегда, остановится в трактире «Куинз-армз» в Чармуте, а потому снова проедет по этой дороге. Добравшись до поля лорда Хенли за Чармут-лейн, я подошла к калитке в изгороди и, усевшись на нее, стала ждать.

Полковник Бёрч так прямо держал спину, сидя на лошади, что походил на оловянного солдатика. Солнце висело низко над полем, отбрасывая длинную тень перед ним, и я не видела его лица, пока он не подъехал ко мне вплотную. Так как я взобралась на верхнюю перекладину и балансировала там, он взял меня за руку, чтобы я не упала.

— Мэри, я не могу на тебе жениться, — сказал он.

— Я знаю, сэр. Это не важно.

— Ты уверена?

— Да. Сегодня у меня день рождения. Мне двадцать один год, и это то, чего я хочу.

Обычно я не езжу на лошадях, но в тот раз не испытала никакого страха, когда он подхватил меня на седло.

Он повез меня в сторону от моря. Полковник Бёрч знал окрестности лучше меня, потому что я обычно по полям не ходила, проводя все свое время на берегу. Мы ехали через сумеречные тени, время от времени освещаемые полотнищами солнечного света, направляясь к главной дороге на Эксетер. Потом свернули в поля. По пути мы не шептали друг другу нежностей, как другие легкомысленные пары. И я не таяла в его объятиях, потому что лошадь подо мной ходила ходуном, седло с силой толкало меня снизу и мне приходилось крепко держаться за шею полковника, чтобы не свалиться.

Мы остановились в саду у края поля на склоне холма. Когда я легла с полковником Бёрчем на траву, то под нами оказалась простыня из лепестков яблоневого цвета, покрывавших землю, словно снег. Там я впервые в жизни поняла, что молния может ударить не снаружи, а изнутри, из самых сокровенных глубин души, и раскаты грома могут пройти по всему телу. Я никогда не жалела об этом своем открытии.

В тот вечер я узнала и еще кое-что, только это дошло до меня позже. Я лежала в его объятиях, глядя в вечернее небо, где насчитала четыре звезды, когда он спросил:

— Как ты поступишь с деньгами, Мэри?

— Выплачу наши долги и куплю новый стол.

— Очень практично с твоей стороны, — усмехнулся полковник Бёрч. — А для себя самой ничего не собираешься купить?

— Наверное, куплю себе новую шляпку. — Мою шляпку мы только что сильно помяли.

— А как насчет чего-нибудь более серьезного?

Я промолчала.

— Например, — продолжил полковник Бёрч, — ты могла бы переехать в дом, скажем, выше по Брод-стрит, где можно было бы открыть хорошую лавку древностей. Тогда торговля у вас пошла бы лучше.

— Значит, вы думаете, что я и дальше буду продавать антики, да, сэр? Что я никогда не выйду замуж, но буду заниматься лавкой?

— Я такого не говорил.

— Ничего страшного, сэр. Я знаю, что не выйду замуж. Никому не нужна такая жена, как я.

— Я не это имел в виду, Мэри. Ты неправильно меня поняла.

— Разве, сэр? — Я подняла голову с его плеча и растянулась на земле. Даже за то недолгое время, что мы разговаривали, небо стало темнее и на нем загорелись новые звезды.

Полковник Бёрч сел с заметным трудом, потому что был немолод и от лежания на земле у него, должно быть, затекли суставы. Он посмотрел на меня. Было слишком темно, чтобы различить выражение его лица.

— Я думал о том, что ты лучшая в мире охотница за допотопными тварями. Многие женщины — большинство, собственно говоря, — могут стать идеальными женами, но ты одна на всем белом свете. Знаешь, когда я проводил в Лондоне тот аукцион, то познакомился со многими людьми из тех, что претендуют на археологические познания, и ни один из них не знает и половины того, что знаешь ты.

— Мистер Бакленд знает. И Генри де ла Беш. А как насчет барона Кювье? Говорят, этот француз знает больше, чем любой из нас.

— Может, и так. Но ни у кого нет такого инстинкта, который есть у тебя, Мэри. Возможно, твои знания почерпнуты скорее из опыта, чем из книг, но это не делает их менее ценными. Ты уделяешь образцам очень много времени; ты изучила их анатомию и увидела различия между ними, даже самые тонкие. Ты, например, распознала ихтиозавра, поняла, что это особенная, еще не известная науке тварь.

Я не хотела, чтобы он говорил сейчас об антиках. В небе теперь было так много звезд, что я не могла их сосчитать. От осознания их бесчисленности я чувствовала себя очень маленькой, пригвожденной к земле.

— Как по-вашему, далеко до этих звезд?

Полковник Бёрч запрокинул лицо.

— Очень далеко. Даже дальше, чем мы можем вообразить.

Возможно, это было вызвано тем, что только что со мной случилось, той молнией, что ударила меня изнутри, открыв для меня целый мир новых, странных мыслей. Глядя вверх на такие далекие звезды, я начала ощущать, что между ними и мною пролегает некая незримая нить. И еще одна незримая нить была протянута между прошлым и будущим. На одном конце этой нити покачивался допотопный ихтиозавр, умерший бесчисленное количество веков тому назад и все это время терпеливо ожидавший, что рано или поздно я сумею его отыскать. Где находился другой конец этой нити, я не знала. Эти две нити были такими длинными, что я не могла даже представить их длину, и в той точке, где они соприкасались одна с другой, находилась я. Моя жизнь уверенно подводила меня к этому мгновению, как морской прилив, достигающий своей высшей отметки.

— Все такое огромное, древнее и далекое, — сказала я, приподнимаясь на локте от ощущения этой мощи. — Помоги мне, Боже, потому что это меня пугает.

Полковник Бёрч коснулся моей головы и погладил по волосам, которые спутались из-за того, что я лежала на земле.

— Не бойся, — сказал он, — ведь ты здесь со мной.

— Сейчас да, — ответила я, — но ведь это всего лишь на миг, а потом я снова останусь одна в огромном мире и опереться мне будет не на кого.

Он не ответил, но я знала, что так оно и будет. Я лежала и смотрела на звезды, пока не закрыла глаза.

8

Приключение

Новостному отделу газеты «Вестерн флаинг пост» редко удается меня удивить. По большей части это предсказуемые заметки об аукционе домашнего скота в Бридпорте, или длинный отчет об общественном собрании по поводу расширения дороги у Веймута, или предупреждения о карманниках, орудующих на ярмарке во Фроме. Даже рассказы о более необычных событиях, основательно меняющих жизнь, — о приговоре к каторге для человека, укравшего серебряные часы, или о пожаре, спалившем половину деревни, — я все равно читала отстраненно, так как это мало затрагивало меня лично. Конечно, если бы часы были украдены у меня или если бы сгорела половина Лайма, я бы заинтересовалась сильнее. Но все же я читала эту газету из чувства долга, потому что это позволяло мне думать, что я хотя бы в курсе дел более обширного района, а не замкнута в провинциальном городишке.

Как-то раз в середине декабря, когда я, чувствуя недомогание, пристроилась у огня, Бесси принесла мне свежий номер. Я не часто заболевала, и моя слабость так меня раздражала, что я стала такой же ворчливой, какой обыкновенно бывала Бесси. Я вздохнула, когда она положила газету на столик рядом со мной, одновременно ставя на него чашку чая. Но все же это было какое-то развлечение, поскольку сестры возились на кухне, приготовляя партию изобретенной Маргарет мази, которая отправится в рождественские корзины наряду с баночками желе из плодов шиповника. Я хотела было добавить в каждую корзину по аммониту, но Маргарет сочла, что они не вызывают праздничного настроения и настояла на замене их красивыми раковинами. Я иногда забываю, что большинство людей видят в окаменелостях всего лишь мертвые кости. Так оно и есть на самом деле, хотя я больше склонна видеть в них произведения искусства, напоминающие нам о том, каким некогда был наш мир.

Я мало обращала внимания на то, что читала, пока не наткнулась на маленькое сообщение, вклиненное между заметками о двух пожарах, в одном из которых сгорел амбар, а в другом — кондитерская. Оно гласило:

«В среду вечером Мэри Эннинг, известная искательница окаменелостей, чьими трудами пополнены Британский и Бристольский музеи, а также частные коллекции многих геологов, нашла к востоку от города, непосредственно под знаменитым утесом Блэк-Вен, некие останки, которые были извлечены в течение следующего дня, чтобы подвергнуться изучению, результат которого состоит в том, что этот образец представляется во многих отношениях отличным от любых других, найденных в Лайме, как от ихтиозавра, так и от плезиозавра, и близок к современным черепахам. Полная остеология образца еще не выявлена удовлетворительным образом.

Выдающимся геологам предстоит решить, под каким термином эта тварь получит известность. Когда кости будут полностью освобождены от камня, об этом проинформируют великого Кювье, но, вероятно, вновь найденный образец получит наименование в Оксфорде или Лондоне, после того как будет представлен точный отчет. Нет сомнения в том, что директоры Бристольского и Британского музеев пожелают обладать этим реликтом „великого Геркуланума“».

Наконец-то Мэри его нашла. Она добыла нового монстра, о существовании которого строила догадки вместе с Уильямом Баклендом, а мне пришлось узнать о ее открытии из газеты, как будто я была неизвестно кто и не имела никаких особых прав. Даже в редакции газеты «Вестерн флаинг пост» узнали об этом раньше меня.

В городишке размером с Лайм-Реджис трудно порывать с кем-то отношения. Впервые я узнала об этом, когда мы, сестры Филпот, прекратили знакомство с лордом Хенли: после этого мы сталкивались с ним повсюду, так что попытки уклониться от него на Брод-стрит, на тропинке к реке или в церкви Святого Михаила стали чуть ли не нашей повседневной заботой. Мы многие годы давали горожанам пищу для сплетен, и хотя бы за это им следовало бы нас благодарить.

Разрыв с Мэри был гораздо более болезненным, потому что у нас с ней была сердечная близость. Почти сразу же после нашей стычки у церкви я пожалела о своих словах, о том, что не предоставила ей самой возможность узнать от полковника Бёрча о той вдове, на которой он собирался жениться. Никогда не забуду, какое отчаяние отобразилось на ее лице. С другой стороны, ее заявления насчет моей ревности, моих сестер и моей окаменевшей рыбы язвили меня, как незаживающие раны от ударов кнутом.

Но я была слишком горда, чтобы пойти и извиниться, да и она, думаю, тоже. Мне очень хотелось, чтобы в гостиную вошла Бесси с брезгливой своей гримасой и объявила, что ко мне явилась посетительница. Но этого не происходило, а когда время для такого повторного сближения миновало, возобновить наши прежние отношения стало невозможно.

Нелегко расставаться с близкими людьми, даже если они сказали тебе нечто непростительное. По меньшей мере год мне было тяжкой мукой видеть ее — на берегу, на Брод-стрит или возле Кобба. Я стала избегать Кокмойл-сквер, пробираясь закоулками к церкви Святого Михаила, а оттуда по тропинке выходя на пляж. Перестала ходить к Блэк-Вену, где обычно охотилась Мэри, и вместо этого шла в противоположном направлении, мимо Кобба, на взморье Монмут. Там было не очень-то много останков окаменелой рыбы, потому я и собирала меньше, но зато с меньшей вероятностью могла столкнуться с нею.

Мне, однако же, было одиноко. Долгие годы мы с Мэри проводили очень много времени за совместной охотой. В иные дни мы часами не обменивались ни словом, но то, что она, нагнувшаяся над землей, находилась рядом, неизменно меня ободряло. Теперь же, оглядываясь вокруг, я не переставала удивляться, обнаруживая, что на безлюдном взморье совершенно никого нет, кроме меня. Такое одиночество вызывало меланхоличную жалость к себе, которой я не терпела, и, чтобы вывести себя из этого состояния, я отпускала колкие замечания. Маргарет начала жаловаться, что я стала язвительнее, а Бесси, когда я бывала с ней резка, угрожала взять расчет.

Но не только на пляже недоставало мне Мэри. Я также жаждала ее общества и за нашим обеденным столом, чтобы распаковывать при ней свою корзину и хвастаться тем, что я нашла. Теперь это было возможно лишь в тех редких случаях, когда рядом были Генри де ла Беш, Уильям Бакленд или доктор Карпентер — или же когда кто-нибудь приходил посмотреть на мою коллекцию и при этом высказывал интересное замечание, а не просто делал из вежливости уступку причудам старой девы, помешанной на допотопных тварях. Однако я чувствовала, что без знаний Мэри и ее поддержки мои собственные исследования обесцениваются.

В то же время мне приходилось наблюдать, как все более популярной становилась Мэри среди посторонних. Они настойчиво домогались ее общества на берегу, и она начала водить приезжих на экскурсии к Блэк-Вену, посвященные окаменелостям. Благодаря деньгам от аукциона полковника Бёрча и растущей славе Мэри ее семья избавилась наконец от тех долгов, в которые вверг их Ричард Эннинг долгие годы тому назад. Мэри и Молли обзавелись новыми платьями, снова приобрели приличную мебель и покупали уголь, чтобы в доме было тепло. Молли Эннинг перестала брать белье в стирку и принялась так усердно управлять лавкой окаменелостей, что торговля в ней пошла очень бойко. Мне следовало бы радоваться за них. Вместо этого я им завидовала.

Я даже подумывала было покинуть Лайм и перебраться жить в семью своей сестры Франсис, которая недавно переехала в Брайтон. Когда я невзначай упомянула о такой возможности Луизе и Маргарет, обе они впали в ужас. «Как только ты можешь думать о том, чтобы оставить нас?» — вскричала Маргарет, а Луиза побледнела и затихла. Даже Бесси, заметила я, засопела над тестом для пирожных, которое вымешивала, и мне пришлось заверить их всех, что коттедж Морли навсегда останется моим домом.

На это ушло немало времени, но в конце концов я привыкла обходиться без общества Мэри и без ее дружбы. Теперь она могла с тем же успехом жить в Чармуте, Ситауне или Айпе. Поразительно, как в таком маленьком городке нам с ней удавалось настолько хорошо избегать друг друга. Но с другой стороны, она стала так занята новыми коллекционерами, что я видела бы ее реже, даже если бы пыталась. Хотя я и приспособилась к ее отсутствию, в сердце у меня оставалась тупая боль, словно трещина, которая, пусть и залеченная, всякий раз дает о себе знать при сырой погоде.

Однажды я все-таки столкнулась с ней в парке. Вместе с сестрами мы прогуливались по аллее, как вдруг навстречу нам вынырнула Мэри, у ног которой вилась маленькая черно-белая собачонка. Это произошло так быстро, что я не смогла уклониться. Мэри вздрогнула, увидев нас, но продолжила идти так, словно была исполнена решимости не отступать. Маргарет и Луиза поздоровались с ней, и она им ответила. Мы с ней старательно избегали смотреть друг на друга.

— Какой чудный песик! — вскрикнула Маргарет, опускаясь на корточки, чтобы его погладить. — Как его зовут?

— Трей.

— Где ты его раздобыла?

— Мне подарил его один мой друг, чтобы он составлял мне компанию на взморье. — Мэри покраснела, и нам стало понятно, о каком друге она говорит. — Если кто-то ему нравится, он позволяет себя гладить. А если нет, тогда рычит.

Трей обнюхал платье Луизы, затем мое. Я оцепенела, ожидая, что он на меня зарычит, но он поднял ко мне мордочку и часто задышал. Я всегда предполагала, что домашним животным не нравятся те, к кому испытывают неприязнь их владельцы.

Если не считать той встречи, мне всегда удавалось избегать ее, хотя иногда я видела ее на удалении, всегда в сопровождении Трея, будь то на взморье или в городе.

Было время, когда мной ненадолго овладел соблазн попытаться восстановить нашу дружбу. Через несколько месяцев после нашей стычки я услышала, что Мэри нашла россыпь не скрепленных между собой костей, которые она собрала, исходя из чисто умозрительных соображений, хотя в находке отсутствовал череп. Мне хотелось увидеть этот экземпляр, но ее семья продала его полковнику Бёрчу и отправила его ему, прежде чем я собралась с духом, чтобы пойти на Кокмойл-сквер. Я могла лишь читать о нем в научных статьях, которые публиковали Генри де ла Беш и преподобный Конибер и в которых они называли это примечательное существо плезиозавром, «почти ящером». У него была очень длинная шея и огромные ласты, и Уильям Бакленд уподоблял его змею, пролезшему через панцирь черепахи.

Вскоре она нашла еще один образец, и у меня опять было искушение пойти на Кокмойл-сквер. После краткого сообщения в газете в голове у меня зароились вопросы, которые я хотела задать Мэри. Какую часть она нашла в первую очередь? Каковы были размеры образца, каково состояние? Насколько он был полон? Имелся ли у этой твари череп? Почему она провела на берегу всю ночь напролет, трудясь над его извлечением? Кому теперь предполагали они его продать: в Британский музей, в Бристольский или опять полковнику Бёрчу?

Желание увидеть образец было таким сильным, что я даже вышла в коридор, чтобы надеть пальто. Однако в этот миг появилась Бесси с чашкой чая для меня.

— Что вы делаете, мисс Элизабет? Неужели вы собираетесь выйти в этакий холод?

Я…

Взглянув в широкое лицо Бесси, осуждающее, с раскрасневшимися щеками, я поняла, что не смогу сказать ей, куда хочу пойти. Бесси была очень довольна тем, что мы с Мэри перестали дружить, и теперь у нее возникло бы так много предположений относительно моего желания пойти на Кокмойл-сквер, что у меня не было сил с этим бороться. Да и Маргарет и Луизе, которые обе пытались убедить меня помириться с Мэри, а потом, когда я уперлась, отказались от своих попыток и никогда о ней не упоминали, я тоже не сумела бы ничего объяснить.

— Я просто хотела посмотреть, не идет ли почтальон, — сказала я. — Но знаете ли, мне что-то нехорошо. Пожалуй, пойду прилягу.

— Разумеется, мисс Элизабет. Не надо вам никуда ходить.

Нечасто бывает, чтобы предостережения Бесси звучали для меня так веско.


Уильям Бакленд приехал двумя днями позже. Маргарет и Луиза отправились разносить рождественские подарки разным достойным людям, но я все еще была больна и осталась дома. Когда они уходили, Луиза посмотрела на меня с завистью: такие визиты ее утомляли так же, как и меня. Светские встречи доставляли удовольствие только Маргарет.

Казалось, я только прикрыла глаза, как вдруг вошла Бесси и объявила, что повидаться со мной прибыл некий джентльмен. Я села, потерла лицо и пригладила волосы.

Уильям Бакленд влетел ко мне одним прыжком.

— Мисс Филпот! — вскричал он. — Не поднимайтесь — вам, похоже, так удобно там, в кресле, возле огня. Я не собирался вас тревожить. Могу зайти и позже.

Однако он озирался, всем своим видом выдавая желание остаться, и я поднялась и подала ему руку.

— Очень рада видеть вас, мистер Бакленд. Вас так долго не было. — Я указала ему на кресло напротив. — Пожалуйста, присядьте и расскажите мне все свои новости. Бесси, чаю для мистера Бакленда, пожалуйста. Вы только что из Оксфорда?

— Я прибыл несколько часов назад, — ответил Уильям Бакленд, усаживаясь. — К счастью, семестр только что закончился, и я смог отправиться почти сразу же, как получил письмо от Мэри. — Он опять вскочил — ему никогда не удавалось усидеть долго на одном месте — и стал расхаживать туда и сюда по комнате. Лоб у него по мере отступления линии волос увеличился и сейчас поблескивал при свете огня. — Он и в самом деле замечателен. Мэри такая умница, она нашла самый эффектный экземпляр! Теперь у нас есть неопровержимое свидетельство о еще одном вновь открытом существе, и нет нужды гадать о его анатомии, как раньше. Как много еще древних животных мы сможем найти? — Мистер Бакленд взял с каминной полки морского ежа. — Вы очень спокойны, мисс Филпот, — сказал он, разглядывая его. — Что вы думаете? Разве он не великолепен?

— Я не видела этого экземпляра, — призналась я. — Я лишь читала о нем, хотя в газетной заметке сказано было немного.

— Что? — уставился на меня мистер Бакленд. — Вы не сходили посмотреть на него? Но почему же? Я только что промчался всю дорогу из Оксфорда, а вам достаточно было просто спуститься с холма. Не хотите ли пойти прямо сейчас? Я иду туда снова и могу сопроводить вас. — Он поставил на место морского ежа и выставил локоть, чтобы я взяла его под руку.

Я вздохнула. Невозможно было заставить мистера Бакленда понять, что нам с Мэри больше нечего делать вместе. Хотя я считала его своим другом, он не был из тех людей, для которых что-то значат чувства других. Для мистера Бакленда жизнь была скорее погоней за знаниями, чем выражением эмоций. Почти сорокалетний, он не выказывал никаких признаков готовности к браку, что никого не удивляло, ибо какая леди смогла бы смириться с его сумасбродным поведением и глубоким интересом к окаменевшей жизни?

— Боюсь, я не смогу пойти с вами, мистер Бакленд, — сказала я чуть погодя. — У меня грудной кашель, и сестры велели мне оставаться у огня.

По крайней мере, хотя бы это было правдой.

— Какая жалость! — Мистер Бакленд снова уселся.

— В газете говорится, что находка Мэри не похожа ни на ихтиозавра, ни на плезиозавра, но первоначально, однако, предполагали, что это плезиозавр.

— Нет-нет, это плезиозавр, — провозгласил мистер Бакленд. — У этого есть голова, и как раз такая, какую мы воображали: маленькая в сравнении с остальным телом! А ласты! Я заставил Мэри пообещать очистить их в первую очередь. Но я еще не сказал, почему я пришел повидаться с вами, мисс Филпот. Дело вот в чем: я хочу, чтобы вы убедили их не продавать этот экземпляр полковнику Бёрчу, как они поступили в прошлый раз. Он перепродал его Королевскому хирургическому колледжу, и мы предпочли бы, чтобы этот не отправился туда же.

— Он его перепродал? Почему он так поступил? — Я вцепилась в подлокотники своего кресла. Любое упоминание о полковнике Бёрче действовало мне на нервы.

— Возможно, нуждался в деньгах, — пожал плечами мистер Бакленд. — Не то плохо, что он будет выставлен на общественное обозрение, но то, что в колледже полно людей, готовых выставлять плезиозавров в витринах, не предоставляя подлинных знаний о них. На Конибера в отношении изучения этого экземпляра можно положиться гораздо больше. Может, он захочет доставить его в Геологическое общество, чтобы читать о нем лекции, как делал это раньше. Думаю, на такое собрание будет обеспечена очень хорошая явка. Знаете ли вы, мисс Филпот, что в феврале я должен стать президентом общества? Возможно, мне удастся совместить его научную лекцию с моей инаугурацией.

— Судя по сообщению в «Пост», Эннинги обдумывают возможность продажи этого экземпляра либо Бристольскому музею, либо в Британскому.

Было немного унизительно цитировать газетное сообщение человеку, видевшему экземпляр лично. Все равно что описывать Лондон по путеводителю человеку, который там живет.

— Это скорее указывает на намерение газеты, чем семьи Мэри, — сказал Уильям Бакленд. — Нет, Молли Эннинг только что упомянула о полковнике Бёрче и не пожелала выслушать мои предложения.

— Вы говорили ей, что полковник Бёрч перепродал первый экземпляр, и, вероятно, с большой для себя выгодой?

— Она просто пожала плечами. Вот почему мне пришлось явиться к вам.

Я рассматривала свои руки. Несмотря на то что я носила перчатки с обрезанными пальцами и каждый день пользовалась кремом Маргарет, они были задубелыми, в шрамах, со сморщенными пальцами, а под каждым ногтем красовался ободок голубой глины.

— У меня почти нет влияния на мать и дочь Эннинг и на то, кому и что они пожелают продать. Теперь они ведут собственный бизнес и не станут прислушиваться к моим советам.

— Но вы попытаетесь, мисс Филпот? Поговорите с ней. Она непременно с уважением отнесется к вашему мнению.

— По правде сказать, мистер Бакленд, — вздохнула я, — если вы хотите, чтобы Молли Эннинг внимательно вас слушала, вам надо говорить на понятном ей языке. Найдите коллекционера, который заплатит ей значительно больше, чем полковник Бёрч, и она с радостью продаст ему этот скелет.

Мистер Бакленд выглядел испуганным, как будто мысль о деньгах до сих пор не приходила ему в голову.

— А теперь вот что, — продолжила я, решительно настроенная переменить тему разговора, — у меня на площадке стоит шкаф с допотопной рыбой, какую вы никогда прежде не видели, включая спинной плавник Hybodus, который вас изумит, потому что хребет вдоль позвоночника поистине напоминает зубы! Пойдемте, я покажу вам.

Когда он ушел, я снова села у огня. Теперь, после того как Уильям Бакленд с таким восторгом рассказал о динозавре, я больше чем когда-либо хотела его увидеть. Если мне не удастся это, пока он еще в Лайме, то, может, у меня больше не будет такой возможности, особенно если его купит частное лицо и станет держать его у себя в доме.

Мэри будет чистить и препарировать этот экземпляр на протяжении нескольких ближайших недель, редко от него отлучаясь, причем в непредсказуемое время. Я не знала, как мне пробраться к нему без того, чтобы увидеться с ней. Однако встретиться с ней лицом к лицу я не могла. Я уже привыкла не видеться с нею, не думать о том чувстве превосходства, что она испытывала по отношению ко мне. И не хотела, чтобы эта рана вскрылась опять.

Но в воскресенье мне представилась неожиданная возможность. Мы шли по Кумб-стрит, направляясь к церкви Святого Михаила, как вдруг я увидела впереди всю троицу Эннингов, входившую в церковь конгрегационалистов. Я привыкла видеть Мэри на улице. Это зрелище больше не заставляло меня устремляться ей вдогонку, потому что она тоже прилагала все усилия не обращать на меня внимания.

Оказавшись внутри церкви, я уселась рядом с сестрами и Бесси и, пока преподобный Джонс читал проповедь, все думала о пустом доме Эннингов, который был совсем рядом, за углом.

Я начала кашлять, сначала время от времени, потом посильнее и таким образом, что кашель мой зазвучал, словно в горле у меня непрерывно першило и я никак не могла от этого избавиться. Соседи начали ерзать на своих скамьях и озираться, а Маргарет и Луиза смотрели на меня с тревогой.

— У меня в горле першит от простуды, — шепнула я Луизе. — Я лучше пойду домой. Но вы оставайтесь — со мной все будет хорошо. — Я скользнула в проход, прежде чем она смогла возразить.

Преподобный Джонс неодобрительно смотрел на меня, когда я спешила прочь, и, клянусь, мне казалось, что он интуитивно понимал, что окаменелости я ставлю превыше его проповеди.

Снаружи оказалось, что за мной последовала Бесси.

— О, Бесси, вам нет нужды идти со мною, — сказала я. — Возвращайтесь в церковь.

— Нет, мэм, — упрямо помотала головой Беси, — я должна снова разжечь для вас огонь в камине.

— Я прекрасно могу разжечь огонь и сама. Я делала это несколько дней подряд, когда вставала раньше вас, и вы отлично это знаете.

Бесси нахмурилась, недовольная напоминанием о том, что иногда я подлавливаю ее на огрехах в работе.

— Мисс Маргарет велела мне пойти с вами, — пробормотала она.

— Что ж, ступайте и скажите Маргарет, что я прислала вас обратно. Конечно, вам бы лучше остаться, чтобы потом поговорить с подругами. — Я давно заметила, как оживленно сплетничают служанки после молитвы в церкви.

Я видела, что Бесси готова поддаться соблазну, но ее естественная подозрительность заставила ее изучать меня с прищуренными глазами.

— Вы ведь не пойдете на пляж, правда, мисс Элизабет? Этого я не допущу, после вашей-то простуды. И к тому же сегодня воскресенье!

— Конечно нет. Сейчас прилив. — Я понятия не имела, прилив сейчас или отлив.

— А, вот как!

Бесси, несмотря на то что прожила в Лайме почти двадцать лет, до сих пор мало разбиралась в приливах и отливах. Мне удалось после нескольких подбадривающих слов убедить ее вернуться в церковь.

Кокмойл-сквер и Бридж-стрит были пустынны, поскольку большинство жителей либо были в церкви, либо спали. Я не могла медлить, иначе меня или застигли бы на месте преступления, или я сама утратила бы свой настрой. Быстро спустившись по ступенькам к мастерской Мэри, я достала запасной ключ, который, как я заметила, Молли Эннинг прятала под расшатанным камнем, отперла дверь и вошла. Я понимала, что так поступать нельзя, что это намного хуже моей скрытной вылазки на аукцион в Музее Баллока в Лондоне. Но ничего не могла с этим поделать.

Послышалось повизгивание, и ко мне подбежал Трей, обнюхивая мне ноги и помахивая хвостом. Я поколебалась, потом нагнулась и погладила его. Шерсть у него была жесткой, как пальмовое волокно, и весь он был покрыт пылью голубого лейаса — настоящий пес Эннингов.

Я обошла его, чтобы взглянуть на плезиозавра, разложенного на плитах пола. Он был около девяти футов длиной, и примерно с половину длины составляла его ширина, включая размах его массивных ромбовидных ластов. Большую часть его длины составляла шея, подобная лебединой, на конце которой был удивительно маленький череп, длиной, может быть, пять дюймов. Шея была настолько длинной, что это казалось лишенным смысла. Может ли у животного шея быть длиннее всего остального тела? Я жалела, что у меня не было при себе моего тома Кювье по анатомии. Скелет представлял собой скопление ребер, дополненное хвостом, который был намного короче шеи. В общем, он был так же невероятен, как и ихтиозавр с его огромным глазом. Это заставляло меня одновременно и трепетать, и улыбаться. Кроме того, я испытывала огромную гордость за Мэри. Как бы ни злились мы друг на друга, мне доставляло удовольствие, что она нашла нечто такое, чего не находил никто другой до нее.

Я все ходила вокруг скелета, разглядывая его, потому что вряд ли мне предстояло увидеть его снова. Потом я оглядела мастерскую, в которой когда-то проводила так много времени и которой не видела в течение нескольких лет. Она почти не изменилась. Там по-прежнему было мало мебели, изобилие пыли и клети, переполненные окаменелостями, ожидавшими очереди для очистки. Поверх одной из такой груд лежала стопа листов, исписанных почерком Мэри. Я взглянула на верхнюю страницу, затем взяла всю пачку и пролистала ее. Это была копия статьи преподобного Конибера, написанной для Геологического общества и посвященной допотопным тварям, которых нашла Мэри. Там было двадцать девять страниц текста, а также восемь страниц иллюстраций, старательно скопированных Мэри. Должно быть, она провела за этим занятием немало времени, ночь за ночью. Самой мне эта статья не попадалась, и я застала себя за тем, что увлеченно читаю отрывки, испытывая жгучее желание позаимствовать эту копию у Мэри.

Однако я не могла весь день стоять в мастерской и читать этот труд. Я пролистала его до конца, чтобы прочесть заключение, и там, в нижней части последней страницы, обнаружила написанное мелким почерком примечание. Оно звучало так: «Когда я напишу свою статью, никто не сможет выступить с опровержением моих аргументов».

По всему было видно, что Мэри чувствует себя достаточно уверенной, чтобы критиковать мнения преподобного Конибера. Более того, у нее имелись планы написать собственную научную работу. Ее смелость заставила меня улыбнуться.

Потом тявкнул Трей, дверь отворилась — и на пороге появился Джозеф Эннинг. Могло быть хуже. Это могла бы быть Молли Эннинг, чья подозрительность по отношению ко мне тут же воскресла бы. Это, конечно, могла бы быть и Мэри, перед которой я никогда не смогла бы оправдаться за свое незваное вторжение к ней.

Тем не менее это все же было ужасно. Люди не входят в чужие дома, если они не воры. Даже безобидной старой деве такое непозволительно.

— Джозеф, мне… мне… мне очень жаль, — заикаясь, стала бормотать я. — Мне хотелось увидеть, что нашла Мэри. Я понимала, что не смогу прийти, когда она здесь: для нас обеих это было бы слишком неловко. Но мне никогда не следовало бы сюда входить. Это непростительно, и я очень сожалею.

Я бы бросилась наружу, но он загораживал дверной проем, и из-за уличного света лицо его было погружено в тень, так что я не видела его выражения, если оно вообще было. Джозеф Эннинг славился тем, что не выказывал вообще никаких эмоций.

Какое-то время он стоял совершенно неподвижно. Когда же наконец шагнул вперед, то не хмурился и не косился, как можно было бы ожидать. Но и не улыбался. Однако же был очень вежлив.

— Я вернулся, чтобы взять шаль для мамы. В церкви холодно. — Как странно, что Джозеф счел себя обязанным объяснить мне свое возвращение. — Так что же вы о нем думаете, мисс Филпот? — добавил он, кивая на плезиозавра.

Я не ожидала, что он окажется таким рассудительным.

— Он поистине необычаен.

— Я бы сказал, что он противоестествен. Рад буду, когда его увезут отсюда.

В этом был весь Джозеф.

— Мистер Бакленд говорил мне, что ведет переговоры с герцогом Букингемским, который хочет его купить.

— Может быть. У Мэри другие мысли на этот счет.

Я прочистила горло.

— Она хочет сторговаться с полковником Бёрчем? — Ожидание ответа было для меня непереносимым.

Но Джозеф меня удивил.

— Нет. С ним Мэри покончила. Она понимает, что он никогда на ней не женится.

— Вот как! — Я испытала такое облегчение, что едва не рассмеялась. — Тогда насчет кого же?

— Она не хочет говорить, даже маме. У Мэри в последние дни ум за разум заходит, — покачал головой Джозеф, явно выражая неодобрение. — Она отправила кому-то письмо и сказала, что нам надо дождаться ответа, прежде чем разговаривать с мистером Баклендом.

— Как странно!

Джозеф переступил с ноги на ногу.

— Мне надо вернуться в церковь, мисс Филпот. Мама ждет свою шаль.

— Конечно.

Я еще раз глянула на плезиозавра, потом положила переписанную Мэри статью на груду окаменелостей в клети. При этом я успела заметить там рыбий хвост. Потом увидела плавник, другой хвост и осознала, что вся клеть была полна рыбьих окаменелостей. Среди них была сунута полоска бумаги с начертанными на ней рукою Мэри буквами «Для Э. Ф.». Мэри хранила их для меня. Должно быть, думала, что однажды мы снова подружимся, что она простит меня, и хотела, чтобы и я ее простила.

Джозеф отступил в сторону, чтобы я могла пройти. Я приостановилась, минуя его.

— Джозеф, я буду очень вам признательна, если вы не расскажете ни Мэри, ни вашей матери, что я здесь была. Не следует их расстраивать, правда?

— Полагаю, я и так обязан вам, — кивнул Джозеф.

— За что?

— Это ведь вы предложили, чтобы я стал подмастерьем, когда мы продали крока. Это вообще лучшее, что со мной случилось. Я, как начал обучаться, думал, что никогда больше не стану охотиться за антиками, но что-то всегда затягивало меня обратно. Когда мы продадим этого, — кивнул он на плезиозавра, — я покончу с антиками навеки. Буду обивать мебель, и все. Буду счастлив, что больше мне никогда не придется отправляться на взморье. Так что я сохраню вашу тайну, мисс Филпот, — коротко улыбнулся Джозеф — то был единственный раз, когда я видела у него на лице улыбку. Это придало ему некое сходство с его покойным отцом.

— Надеюсь, вы будете счастливы, — сказала я.


Стук во входную дверь заставил нас поперхнуться, когда мы ели. Он был таким неожиданным и громким, что мы, все трое, подпрыгнули, а Маргарет опрокинула свою чашку с супом из водяного кресса.

Обычно мы предоставляем Бесси неторопливо идти к дверям, но стук был настолько настойчив, что Луиза вскочила и поспешила по коридору, чтобы самой на него ответить. Мы с Маргарет не видели, кого она впустила, но слышали из коридора приглушенные голоса. Потом Луиза просунула голову в дверь.

— Это Молли Эннинг пришла нас повидать, — сказала она. — Она сказала, что подождет, пока мы поедим. Я оставила ее греться у камина и сейчас велю Бесси разжечь в нем огонь.

Маргарет вспрыгнула.

— Я только отнесу миссис Эннинг супа.

Я уставилась в свой суп. Невозможно было сидеть и есть его. Я тоже встала, но замешкалась в нерешительности у двери в гостиную.

Меня выручила Луиза, как ей это часто удается.

— Может, бренди? — предложила она, протискиваясь мимо и ведя за собой ворчащую Бесси.

— Да-да. — Я пошла и захватила бутылку и стакан.

Молли Эннинг неподвижно сидела у камина. Бесси шуровала в камине кочергой и поглядывала на ноги нашей гостьи, которые, как она считала, ей мешали. Маргарет накрыла сбоку от нее маленький стол и поставила на него тарелку супа, а Луиза орудовала ведерком с углем. Я топталась рядом с бутылкой бренди, но Молли Эннинг отрицательно помотала головой, когда я ей его предложила. Она не сказала ни слова, пока ела суп, втягивая его так, словно водяной кресс ей не нравился и ела она только для того, чтобы не огорчать нас.

Когда она промокнула ломтем хлеба тарелку, я почувствовала, что глаза сестер устремлены на меня. Они исполнили свои роли перед гостьей и теперь ожидали, чтобы я исполнила свою. Однако рот у меня был словно заклеен. Прошло уже много времени с тех пор, как я говорила с Мэри или с ее матерью.

Я прочистила горло.

— Что-то случилось, Молли? — выдавила я наконец из себя. — С Джозефом и Мэри все в порядке?

Молли Эннинг проглотила остаток хлеба и облизнула рот.

— Мэри слегла в постель, — объявила она.

— Боже, она больна? — спросила Маргарет.

— Нет, она просто дура, вот и все. Держите.

Вытянув из конверта смятое письмо, Молли Эннинг вручила его мне. Я развернула его и разгладила. С одного взгляда мне стало понятно, что оно из Парижа. В глаза мне бросились слова «плезиозавр» и «Кювье», но я не решалась читать письмо вслух. Однако Молли Эннинг ждала от меня именно этого, так что у меня не оставалось выбора.

Жарден дю Руа,

Национальный музей естественной истории,

Париж


Дорогая мисс Эннинг.

Благодарим Вас за письмо барону Кювье касательно возможной продажи музею образца, который Вы обнаружили в Лайм-Реджисе и полагаете полным скелетом плезиозавра. Барон Кювье с интересом изучил прилагаемый Вами набросок и придерживается мнения, что Вы соединили два отдельных существа — возможно, голову морского змея с телом ихтиозавра. Нехватка нескольких позвонков у основания черепа, по-видимому, указывает на различие между двумя образцами.

Барон Кювье считает, что структура скелета плезиозавра, о котором Вы сообщаете, отклоняется от некоторых анатомических законов, которые он установил. В частности, количество шейных позвонков чересчур велико для такого животного. У большинства рептилий имеется от трех до восьми шейных позвонков, однако у существа на Вашем наброске их по меньшей мере тридцать.

Учитывая сомнения барона Кювье в данном экземпляре, мы не станем рассматривать вопрос о его приобретении. В дальнейшем, мадемуазель, Ваша семья, возможно, будет более тщательно отбирать образцы для музейных коллекций.

Искренне Ваш,

Джозеф Пентленд, эсквайр, ассистент барона Кювье

Я бросила письмо на стол:

— Это возмутительно!

— Что именно? — вскричала Маргарет.

— Жорж Кювье видел плезиозавра на рисунке Мэри и обвиняет ее в подделке. Он считает, что у этого животного строение скелета не соответствует его теоретическим построениям, и утверждает, что Мэри, возможно, объединила два разных экземпляра.

— Глупая девчонка восприняла это как личное оскорбление, — сказала Молли Эннинг. — Говорит, что француз покусился на ее репутацию. От этого и слегла в постель. Говорит, что теперь нет смысла вставать и искать антики, потому что никто их не купит. Так же плохо себя чувствует, как в то время, когда ждала письма от полковника Бёрча. — Молли Эннинг глянула на меня искоса, отслеживая мою реакцию. — Я пришла, чтобы попросить вас помочь мне поднять ее с постели.

— Но… — Почему именно меня, хотелось мне спросить. Почему не кого-то еще? У Мэри, возможно, не было других подруг, к которым Молли могла бы обратиться с просьбой. Я никогда не видела, чтобы она дружила с кем-нибудь из жителей Лайма. — Беда в том, — начала я, — что Мэри вполне может оказаться права. Если барон Кювье считает плезиозавра подделкой и доведет свое мнение до публики, это может заставить покупателей подвергать сомнению и другие найденные ею образцы. — Молли Эннинг никак не отозвалась на эту мысль, поэтому я выразила ее проще: — Вы можете обнаружить, что ваши продажи снизятся, когда люди станут задумываться, являются ли окаменелости Эннинг подлинными.

Наконец Молли Эннинг пробрало, потому что она метнула на меня разъяренный взгляд, как будто я предположила такое сама.

— Негодяй! Как он смеет угрожать нашему бизнесу?! Вам придется с ним разобраться.

— Мне?

— Вы ведь говорите по-французски? Вы учились. А я, видите ли, нет, так что вам придется написать ему.

— Но это же не имеет ко мне никакого отношения.

Молли Эннинг только смотрела на меня, как и мои сестры.

— Миссис Эннинг, — сказала я, — мы с Мэри на протяжении последних нескольких лет мало общались друг с другом…

— Знаю, но Мэри не говорит мне, что за собака между вами пробежала.

Я огляделась. Маргарет сидела, подавшись вперед, и Луиза смотрела на меня с любопытством, всегда отличавшим моих милых сестер; обе они тоже ждали от меня объяснений, потому что я никогда не представляла достаточных причин нашего разрыва.

— Мы с Мэри… по-разному смотрели на некоторые вещи.

— Что ж, вы можете исправить это, разобравшись с этим французом, — объявила Молли Эннинг.

— Я не уверена, что смогу хоть чего-то добиться. Кювье — уважаемый ученый, в то время как вы всего лишь… — Я оборвала фразу, но Молли Эннинг и так поняла, что я имела в виду. — Так или иначе, он не обратит внимания и на меня, хоть по-французски я ему напишу, хоть по-английски. Он не знает, кто я такая. Собственно, я для него — никто.

«Как и для большинства остальных», — подумала я про себя.

— Кювье мог бы написать кто-нибудь из наших знакомых, — предложила Маргарет. — Может быть, мистер Бакленд? Он ведь встречался с Кювье?

— Может, мне обратиться к полковнику Бёрчу и попросить написать его? — сказала Молли Эннинг. — Уверена, он не откажется.

— Только не полковнику Бёрчу! — Мой тон был таким резким, что все трое вскинули на меня глаза. — Кто-нибудь еще знает, что Мэри писала Кювье?

Молли Эннинг помотала головой.

— Значит, никто не знает и об этом ответе?

— Только Джо, но он ничего никому не скажет.

— Ладно, это уже кое-что.

— Но все выяснится! В конце концов мистер Бакленд, преподобный Конибер, мистер Кониг и все остальные, кому мы продавали находки Мэри, прознают, что этот француз считает Мэри и Молли Эннинг мошенницами! Об этом может услышать герцог Букингемский и не заплатить нам! — У Молли Эннинг стали трястись губы, и я испугалась, что она может по-настоящему расплакаться, а я не думала, что смогу вынести это зрелище.

Чтобы удержать ее, я сказала:

— Молли, я вам помогу. Только не плачьте. У нас все получится.

Я понятия не имела, что буду делать. Но я помнила о клети, полной окаменелой рыбы, что стояла в мастерской у Мэри в ожидании, когда мы вновь сумеем наладить добросердечные отношения, и понимала, что должна что-то сделать. Я на мгновение задумалась.

— Где сейчас этот плезиозавр?

— На борту «Курьера», который направляется в Лондон, если только уже туда не прибыл. Мистер Бакленд присмотрел за его отправкой. А преподобный Конибер должен его встретить. Позже он будет делать о нем доклад в Геологическом обществе на их ежегодном обеде.

— Вот как. Значит, он уже убыл. Теперь ответственность за него взяли на себя мужчины. Мне придется поехать к ним, в Лондон.


Маргарет и Луиза сочли, что я сошла с ума. Плохо было уже и то, что я хотела поехать в Лондон, а не просто написать убедительное письмо. Но отправиться туда зимой, да еще и на корабле, было сущим безрассудством. Однако погода была такой мерзкой, а дороги так раскисли, что в Лондон проезжали только почтовые дилижансы, и даже те опаздывали и к тому же были переполнены пассажирами. Морем весь путь мог оказаться быстрее, а еженедельный корабль отправлялся именно тогда, когда мне было нужно.

Кроме того, я понимала, что те, кого я хотела увидеть, так ослеплены своим интересом и предвзятыми мнениями по поводу плезиозавра, что не обратят внимания на мое письмо, каким бы красноречивым или настойчивым оно ни было. Надо было встретиться с ними лично и убедить их немедленно помочь Мэри.

О чем я не сказала сестрам, так это о том, что предстоящая поездка меня волновала. Да, я боялась и корабля, и того, что могло случиться на море. Оно будет холодным и бурным, и большую часть времени меня, вероятно, будет тошнить, несмотря на бутылки тоника от морской болезни, который приготовила мне Маргарет. Как единственная леди на борту, я не могла рассчитывать на сочувствие или утешение со стороны команды или других пассажиров.

Я также понятия не имела, смогу ли я хоть как-то изменить то затруднительное положение, в которое попала Мэри. Я знала только одно: когда я прочитала письмо Джозефа Пентленда, меня обуял гнев. Мэри так долго была такой бескорыстной и работала за столь малую плату — если не считать памятного аукциона, устроенного полковником Бёрчем, — в то время как другие пользовались ее находками и благодаря им делали себе имя в науке. Уильям Бакленд читал лекции о допотопных тварях в Оксфорде, Чарльз Кониг доставлял их в Британский музей, чтобы шумно о них объявить, преподобный Конибер и даже наш милый Генри де ла Беш читали о них доклады в Геологическом обществе и публиковали о них статьи. Кониг имел привилегию наименовать ихтиозавра, а Конибер — плезиозавра. Никому из них не пришлось бы ничего наименовывать без заслуг Мэри. Я не могла стоять в стороне и наблюдать, как растут подозрения относительно ее честности, когда эти люди знали, что она превосходит их всех своими способностями.

Кроме того, я хотела загладить вину перед Мэри. Я, наконец, как бы просила у нее прощения за мое поведение.

Однако присутствовало здесь и нечто другое. Это было еще и моим шансом на приключение. Я никогда не путешествовала одна, но всегда была в обществе моих сестер, брага, других родственников или друзей. Каким бы безопасным это ни ощущалось, это также было и узами, иногда грозившими меня удушить. Теперь я ощущала немалую гордость, стоя на палубе «Единства» — того самого корабля, на котором ихтиозавр полковника Бёрча отправился в Лондон, — и наблюдая, как Лайм и мои сестры становятся все меньше, пока не исчезли совсем и я не осталась одна.

Мы не стали прижиматься к берегу, а направились прямо в открытое море, потому что нам надо было обогнуть сложный для навигации остров Портленд. Так что мне не пришлось увидеть вблизи те места, что я хорошо знала: Голден-Кэп, Бридпорт, Чезильское взморье, Веймут. Миновав Портленд, мы остались в открытом море, пока не обогнули остров Уайт, после чего подошли наконец ближе к берегу.

Морское путешествие очень отличается от поездки в Лондон в экипаже, где Маргарет, Луиза и я сидели вместе с несколькими незнакомцами в душном, грохочущем и подпрыгивающем дилижансе, который часто останавливался для смены лошадей. Когда я сделалась старше, мне стало требоваться несколько дней, чтобы оправиться от такого путешествия.

Пребывая на борту «Единства», я чувствовала себя гораздо более самостоятельной. Я посиживала на палубе, на маленьком бочонке, чтобы не быть ни у кого на пути, и следила за тем, как команда управляется с канатами и парусами. Я понятия не имела, чем именно они занимаются, но их крики друг другу и их уверенные и отработанные действия успокаивали мои страхи. Более того, я была избавлена от забот повседневной жизни, и никто от меня ничего не ждал, кроме того, чтобы я не путалась под ногами. На борту мне не только не было дурно, даже когда штормило; напротив, я чувствовала себя поистине превосходно.

Я беспокоилась, что окажусь единственной леди на корабле — все трое других пассажиров были мужчины, ехавшие в Лондон по делам, — но на меня по большей части не обращали внимания, хотя капитан был достаточно любезен, пускай и неразговорчив, когда ежевечерне я присоединялась к нему за обедом. Никто вроде бы вообще мной не интересовался, хотя один из пассажиров — джентльмен из Хонитона — рад был поговорить об окаменелостях, когда услышал о моем к ним интересе. Я, однако же, не рассказала ему ни о плезиозавре, ни о том, что намереваюсь посетить Геологическое общество. Он знал только об общеизвестном — об аммонитах, белемнитах, криноидах, грифеях — и не так много мог о них рассказать. К счастью, он не переносил холода и по большей части оставался в своей каюте.

Пока я не оказалась на борту «Единства», мне всегда казалось, что море — это граница, удерживающая меня на моем месте на земле. Однако теперь оно сделалось открытым внешним пространством. Сидя на палубе, я иногда замечала другое судно, по большую часть времени вокруг не было ничего, кроме неба и движущейся воды. Я часто смотрела на горизонт, убаюкиваемая ритмом моря и корабельной жизни. Я находила странное удовольствие в разглядывании этой отдаленной линии, напоминавшей мне, что почти всю свою жизнь я провела в Лайме, устремляя взгляд на землю в поисках окаменелостей. Такой досуг может ограничить перспективы. На борту «Единства» у меня не было другого выбора, кроме как наблюдать больший мир, отыскав свое место в нем. Иногда я воображала себя находящейся на берегу, откуда смотрела на корабль и видела на палубе маленькую розовато-лиловую фигурку, замкнутую между светло-серым небом и темно-серым морем, одинокую и неподвижную. Я не ожидала этого, но никогда в жизни я не была так счастлива.

Ветры дули слабые, но продвигались мы верно, пусть и медленно. Землю я впервые увидела на второй день, когда в поле зрения появились мерцающие меловые холмы к востоку от Брайтона. Когда мы ненадолго остановились там, чтобы выгрузить ткань, произведенную на фабрике в Лайме, я подумывала, не спросить ли у капитана Пирса, нельзя ли мне выйти на берег, чтобы повидаться со своей сестрой Франсис. Однако, к собственному немалому удивлению, я не чувствовала истинной потребности ни в этом, ни в том, чтобы отослать ей записку о том, что я здесь, но довольствовалась тем, чтобы оставаться на борту и наблюдать, как жители Брайтона прогуливаются туда и сюда по набережной. Даже если бы там появилась сама Франсис, я не уверена, что окликнула бы ее. Я предпочитала ничем не нарушать восхитительную анонимность своего пребывания на палубе, где никто на меня не смотрит.

На третий день мы миновали Дувр и огибали мыс у Рамсгита, когда увидели корабль по нашему левому борту, севший на мель на песчаной банке. Когда мы подобрались ближе, я услышала, как кто-то из команды сказал, что это «Курьер», корабль, везущий плезиозавра Мэри.

Я отыскала капитана.

— Ну да, это «Курьер», — подтвердил он, — сел на мель на Песках Гудвина. Должно быть, слишком резко пытались повернуть.

В голосе его звучало отвращение и совершенно не было сочувствия, даже когда он велел матросам бросить якорь. Вскоре двое моряков отплыли на лодке к неподвижному судну, где встретились с несколькими членами команды «Курьера», теперь появившимися на палубе. Проговорив с ними всего пару минут, моряки стали грести обратно. Я подалась вперед и напрягла слух, чтобы не пропустить ни слова из того, что они сообщат капитану.

— Груз вчера был забран на берег! — крикнул один. — Его везут в Лондон!

При этих словах все матросы стали насмехаться, потому что они презирали наземные путешествия, как я узнала за время плавания. Это представлялось им медленным, тряским и грязным делом.

Плезиозавр Мэри был теперь где-то среди длинной, медленной цепочки телег, со скрипом пробирающихся через графство Кент к Лондону. Отбыв на неделю раньше меня, теперь плезиозавр, вероятно, прибудет в Лондон после меня, слишком поздно для ученого совета в Геологическом обществе.

Мы прибыли в Лондон на четвертый день, вскоре после полуночи, пришвартовавшись у причала на Тули-стрит. После относительного спокойствия на борту все теперь обратилось в хаос разгрузки при факельном свете, криков и свистков, карет и телег, с грохотом отъезжающих прочь, наполнившись грузами и людьми. Это было потрясением для всех моих органов чувств после четырех дней, в течение которых Природа задавала мне свои собственные устойчивые ритмы. Люди, шум и огни напомнили мне также, что я прибыла в Лондон по делу, а не ради того, чтобы наслаждаться одиночеством, созерцая морской горизонт.

Я стояла на палубе, отыскивая на причале своего брата, но его там не было. Письмо, которое я отправила непосредственно перед отъездом, должно быть, застряло по пути и опоздало. Хотя я никогда не бывала прежде в лондонских доках, но слышала, как в них людно и грязно и как они опасны, особенно для леди вроде меня, которую никто не встречает на причале. Возможно, дело было в темноте, которая все делает более таинственным, но люди, разгружавшие «Единство», даже те моряки, которых я узнала, находясь на борту, теперь представлялись мне гораздо более грубыми и жесткими.

Я не решалась сходить. Но обратиться за помощью было не к кому: остальные пассажиры — даже самоуверенный джентльмен из Хонитона — поторопились удалиться с неподобающей поспешностью. Я могла бы запаниковать. Возможно, перед этим путешествием это со мной и случилось бы. Но что-то во мне изменилось за то время, что я провела на палубе, наблюдая за горизонтом. Я сама несла за себя ответственность. Я — Элизабет Филпот, которая коллекционирует допотопную окаменелую рыбу. Не все рыбы красивы, но у них приятные очертания, они ловкие, а доминирующей их чертой являются глаза.

Я взяла свою сумку и сошла с корабля в самую гущу грубых, шумливых мужчин, встретивших меня свистом и криками. Прежде чем кто-то успел сделать нечто большее, чем крикнуть, я быстро прошла к зданию таможни, хотя меня и покачивало оттого, что я вновь оказалась на земле.

Будьте любезны, предоставьте мне кеб, — сказала я удивленному клерку, отрывая его от отмеченных галочками пунктов на листе. — Я подожду здесь, пока вы мне его не подгоните, — добавила я, опуская на пол свою сумку.

Я не выпячивала подбородок и не заостряла челюсть, но не сводила с него своих круглых глаз.

Он нашел для меня кеб.


Геологическое общество в Ковент-Гарден находилось неподалеку от дома моего брата, но чтобы попасть туда, надо было пробраться через Сент-Джайлз и Севен-Дайлз со всеми их воровскими трущобами, и я отнюдь не жаждала отправляться туда пешком. Поэтому вечером 20 февраля 1824 года мы с моим племянником Джонни сидели в кебе напротив дома № 20 по Бедфорд-стрит. На улице шел снег, и мы кутались в накидки, спасаясь от холода.

Мой брат пришел в ужас, когда узнал, что ради Мэри я проделала весь путь до Лондона на корабле. Когда, разбуженный посреди ночи, он увидел на пороге меня, то выглядел настолько потрясенным, что я едва не пожалела о своем приезде. Тихо живущие в Лайме, мы с сестрами редко давали ему повод для беспокойства, и мне не хотелось беспокоить его сейчас.

Джон сделал все, что мог, чтобы убедить меня не ходить в Геологическое общество. Казалось, он жалел о том давнем случае, когда не смог сопроводить меня в Музей Баллока на предварительный просмотр экспонатов, выставленных на аукцион полковником Бёрчем. К счастью, он так никогда и не узнал, что я побывала на том аукционе сама.

— Тебя туда не впустят, потому что ты леди, — начал он, первым делом прибегнув к привычному аргументу. Мы были у него в кабинете, дверь которого была закрыта, словно Джон пытался защитить свою семью от меня, своей сумасбродной сестры. — А даже если впустят, то не станут слушать, потому что ты в этом обществе не состоишь. К тому же, — добавил он, поднимая руку, когда увидел, что я собираюсь его перебить, — не твое это дело — защищать Мэри. Ты не должна этим заниматься.

— Она моя подруга, — ответила я, — и никто другой не примет в ее судьбе участия, если этого не сделаю я.

Джон посмотрел на меня так, словно я была маленькой девочкой, пытающейся убедить свою няню, что мне можно взять еще одну порцию пудинга.

— Ты поступила крайне глупо, Элизабет. Проделала весь этот путь, по дороге заболела…

— Это всего лишь простуда, не более.

— …по дороге заболела и понапрасну нас всех тревожишь. — Теперь он взывал к моему чувству вины. — И безо всякого смысла, потому что никто тебя не выслушает.

— По крайней мере, я могу попытаться. По-настоящему глупым было бы проделать весь этот путь, а потом даже не попытаться сделать то, ради чего я здесь оказалась.

— Чего именно ты хочешь от этих людей?

— Я хочу напомнить им о том, какими тщательными методами пользуется Мэри в своей работе, как внимательно изучает экспонаты, и убедить их согласиться публично защитить ее от тех нападок, которым подверг ее репутацию Кювье.

— Они никогда этого не сделают, — сказал Джон, проводя пальцем по спирали своего пресс-папье из наутилуса. — Они могут защитить плезиозавра, но репутацию Мэри обсуждать не станут. Она ведь всего лишь собирает эти кости.

— Всего лишь собирает! — Я остановилась.

Джон был лондонским адвокатом, то есть обладал определенной манерой мышления. У меня, упрямой старой девы из Лайма, был собственный склад ума. Мы не могли прийти к согласию, и никто из нас не мог переубедить другого. Да и все равно это не было моей целью; мне следовало поберечь слова для более влиятельных людей.

Джон не согласился бы сопровождать меня на заседание, поэтому я не стала его об этом просить, но обратилась к своему племяннику. Джонни теперь стал высоким, худощавым юношей, у которого была привязанность к своей тетушке и склонность к озорству. Он никогда не рассказывал родителям о том, как обнаружил, что я тайком выбираюсь из дома, чтобы пойти на аукцион в Музее Баллока, и нас связывала эта совместная тайна. Именно на эту родственную душу полагалась я теперь, в надежде найти помощника.

Мне повезло, потому что Джон и моя невестка собирались куда-то на ужин вечером в пятницу, когда и должно было состояться заседание Геологического общества. Я не сказала брату, на какой день назначено будет заседание, предоставив ему думать, что оно будет на следующей неделе. В пятницу рано вечером я отправилась в постель, сказав, что простуда моя обострилась. Моя невестка поджала губы, выказывая явное неодобрение. Она не любила неожиданных визитов или того сорта проблем, которые я, несмотря на свою спокойную жизнь в Лайме, всегда притаскивала за собой. Она ненавидела окаменелости, беспорядок и вопросы без ответов. Когда бы я ни заговаривала на темы вроде возможного возраста Земли, она сплетала руки у себя на коленях и переводила разговор на что-нибудь другое так скоро, как только позволяла вежливость.

Когда брат с нею ушли на вечер, я прокралась из своей комнаты к Джонни, чтобы объяснить, что мне от него надо. Он замечательно принялся за дело, тут же придумав причину своего отъезда, которая удовлетворила слуг, подогнав к дому кеб и проведя меня в него так быстро, что никто в доме ничего не заметил. Нелепо, до чего же много приходилось мне совершать лишнего, чтобы предпринять хоть какое-нибудь действие, отличное от ординарного.

Однако теперь у меня была компания. Мы сидели в кебе напротив здания Геологического общества, а до этого Джонни вошел туда, чтобы проверить, как обстоят дела, и обнаружил, что члены общества все еще обедали в комнатах на втором этаже. Через окна фасада мы видели горящие там огни и время от времени чьи-то мелькающие головы. Официальное заседание должно было начаться через полчаса.

— Что будем делать, тетушка Элизабет? — поинтересовался Джонни. — Штурмовать крепость?

— Нет, подождем. Они все встанут, чтобы убрали со столов. В это время я войду и отыщу мистера Бакленда. Вскоре он станет президентом Геологического общества, и я уверена, что он меня выслушает.

Джонни откинулся на спинку сиденья и положил ноги на сиденье напротив. Будь я его матерью, я велела бы ему опустить ноги, но удовольствие быть тетушкой в том и состоит, что можно наслаждаться обществом своего племянника, не тревожась о его поведении.

— Тетя Элизабет, вы не сказали мне, почему этот плезиозавр имеет такое значение, — начал он. — То есть нет, я понимаю, что вы хотите защитить мисс Эннинг. Но почему все так волнуются из-за самой этой твари?

Я подтянула перчатки и поправила на себе накидку.

— Помнишь, когда ты был маленьким, мы водили тебя в Египетский зал посмотреть всех этих животных?

— Да, помню, там были слон и гиппопотам.

— А помнишь, ты видел там каменного крокодила, из-за которого я так расстроилась? Того, который теперь в Британском музее и которого стали называть ихтиозавром?

— Да, конечно, я видел его в Британском музее, и вы мне о нем рассказывали, — ответил он. — Но, признаться, слон мне понравился больше. А что?

— В общем, когда Мэри обнаружила этого ихтиозавра, она не знала, кто он такой, но она внесла свой вклад в новый образ мышления о мире. Это было существо, которого никто никогда прежде не видел, которое, по-видимому, больше не существует, оно вымерло — весь этот вид вымер. Такой феномен заставил людей думать, что мир меняется, пускай и очень медленно, а не остается неизменным, как это мыслилось раньше. Как раз тогда геологи изучали различные слои скальных пород и думали, каким образом был сформирован наш мир, и о том, каков его возраст. Теперь уже какое-то время люди гадают, не старше ли мир тех шести тысяч лет, что насчитал епископ Ушер. Один ученый, шотландец по имени Джеймс Хаттон, предположил даже, что мир настолько стар, что у него нет «начала», и что измерить его возраст невозможно. — Я приостановилась. — Может, было бы лучше, если бы ты не упоминал своей матери ничего из того, что я сейчас говорю. Она не любит, когда я начинаю толковать о таких вещах.

— Не стану я упоминать. Продолжайте.

— Хаттон считал, что мир ваяется вулканической деятельностью. Другие предполагают, что он формируется водой. Позже некоторые геологи взяли элементы обеих гипотез и высказали предположение, что облик мира обусловлен рядом катастроф, самой последней из которых был Всемирный потоп.

— А какое отношение все это имеет к плезиозавру?

— Он является конкретным свидетельством того, что ихтиозавр не был уникальным примером вымирания, что есть и другие — может быть, множество вымерших существ. Это, в свою очередь, подтверждает суждение о том, что мир постоянно изменяется. — Я посмотрела на племянника. Джонни, нахмурившись, смотрел на легкие снежинки, кружившиеся снаружи. — Прости, я не хотела расстраивать тебя такими разговорами.

— Да нет же, это очаровательно, — помотал он головой. — Я просто недоумеваю, почему никто из моих преподавателей не обсуждает этого на занятиях.

— Многих это слишком пугает, потому что бросает вызов нашей вере во всезнающего, всемогущего Бога и вызывает вопросы о Его замыслах.

— А во что веруете вы, тетя Элизабет?

— Я верую… — Мало кто когда спрашивал меня, во что я верую. Это было занятно. — Я предпочитаю понимать Библию фигурально, а не буквально. Например, по-моему, шесть дней из Бытия — это не дни в буквальном смысле, но различные периоды творения, то есть для сотворения мира потребовались многие тысячи лет — или даже много сотен тысяч. Это не умаляет величие Бога; это просто дает Ему больше времени для создания этого необычайного мира.

— А ихтиозавр и плезиозавр?

— Это твари из далекого, очень далекого прошлого. Они напоминают нам о том, что мир меняется. Это, конечно, так и есть. Я вижу, как он меняется, когда в Лайме случаются оползни, которые придают береговой линии иную форму. Он меняется при землетрясениях, при извержениях вулканов и при наводнениях. И почему же я не должна этого видеть?

Джонни кивнул. Было большим облегчением говорить подобные вещи, зная, что их слушают с пониманием, и не опасаясь, что тебя сочтут либо невежественной, либо богохульствующей. Возможно, он был таким непредубежденным благодаря своей молодости.

— Смотрите, — указал он на окна здания Геологического общества.

Свет стали загораживать силуэты людей, по мере того как те вставали из-за столов. Я глубоко вздохнула и открыла дверцу кеба. Джонни выскочил и помог мне сойти, взволнованный тем, что наконец приспело время действовать. Он подошел к двери и решительно постучал. Открыл ему тот же привратник, что и в первый раз, но Джонни вел себя так, словно никогда с ним прежде не говорил.

— Мисс Филпот пришла повидать профессора Бакленда, — возвестил он. Наверное, полагал, что такая твердость тона способна распахнуть любые двери.

Привратник, однако, не был тронут юношеской уверенностью.

— Женщины в общество не допускаются, — ответил он, даже не удостоив меня взглядом. Как будто меня и не было на свете.

Он начал захлопывать дверь, но Джонни упер ногу в косяк, чтобы дверь не закрылась.

— Что ж, в таком случае профессора Бакленда желает видеть Джон Филпот, эсквайр.

Привратник оглядел его с головы до ног.

— По какому делу?

— Это касается плезиозавра.

Привратник нахмурился. Это слово ничего для него не значило, но звучало сложно и по-научному значительно.

— Я передам ему записку.

— Я могу говорить только с профессором Баклендом, — высокомерным тоном ответил Джонни, наслаждаясь каждым мгновением.

Привратник выглядел непоколебимым. Пришлось мне выступить вперед, заставив его наконец взглянуть на меня и признать мое присутствие.

— Поскольку это касается самого предмета того заседания, которое вскоре должно начаться, с вашей стороны было бы разумно проинформировать профессора Бакленда, что мы ждем его здесь, чтобы поговорить с ним.

Я смотрела ему прямо в глаза, со всей той решительностью и твердостью, что открыла в себе на борту «Единства». Это возымело действие: через мгновение привратник опустил глаза и очень коротко мне кивнул.

— Подождите здесь, — сказал он и закрыл дверь у нас перед носом.

Очевидно, успех мой был ограничен, потому что не преодолел заведенного здесь правила, согласно которому женщины не допускались внутрь, но должны были дожидаться на холоде снаружи. Пока мы ждали, снежинки усеивали мою шляпу, накидку и даже ресницы.

Через несколько минут мы услышали шаги спускающихся по лестнице людей, затем дверь открылась, чтобы представить нам взволнованные лица мистера Бакленда и преподобного Конибера. При виде последнего я испытала разочарование: преподобный Конибер был далеко не так доброжелателен, как мистер Бакленд.

Думаю, и они тоже были слегка разочарованы, увидев нас.

— Мисс Филпот! — воскликнул мистер Бакленд. — Какой сюрприз! Не знал, что вы в городе.

— Я прибыла всего два дня назад, мистер Бакленд. Здравствуйте, преподобный Конибер. — Я кивнула им обоим. — Это мой племянник, Джон. Можно нам войти? Здесь очень холодно.

— Конечно, конечно!

Мистер Бакленд впустил нас внутрь, а преподобный Конибер поджал губы, явно недовольный тем, что леди переступила порог Геологического общества. Но он не был президентом, которым вот-вот должен был стать мистер Бакленд, так что ничего не сказал, но лишь поклонился нам обоим. Его длинный узкий нос раскраснелся — не знаю уж, от вина ли, от того ли, что он сидел близко к огню, или от злости.

Вестибюль здания был прост, с элегантным полом, мощенным черно-белыми плитами, и развешенными на стене портретами Джорджа Гринафа, Джона Маккалока и других президентов общества. Скоро и портрет Уильяма Бабингтона, выходящего в отставку президента, присоединится к остальным. Я ожидала увидеть что-нибудь, что указывало бы на интересы общества: окаменелости, конечно, или географические карты. Но ничего такого не было. Все интересное было спрятано подальше.

— Скажите, мисс Филпот, располагаете ли вы новостями о плезиозавре? — спросил преподобный Конибер. — Привратник сказал, что это так. Успеет ли экспонат попасть в зал заседаний?

Теперь я поняла причину их возбуждения: не имя Филпот, но упоминание о чудовище — вот что заставило их броситься вниз по лестнице.

— Три дня назад я проплывала мимо севшего на мель «Курьера». — Я старалась, чтобы в моем голосе звучала осведомленность. — Сейчас груз доставляют в телеге, и он прибудет сюда так скоро, как только позволят дороги.

Оба выглядели разочарованными тем, что отнюдь не было для них новостью.

— Зачем же тогда, мисс Филпот, вы сюда явились? — спросил преподобный Конибер. Для викария он был чересчур резок.

Я вся подтянулась и попробовала смотреть им в глаза так же уверенно, как смотрела в глаза клерку на причале и привратнику Геологического общества. Однако это оказалось труднее, потому что они оба не сводили с меня глаз, да и Джонни тоже. К тому же они были образованнее меня и увереннее в себе. Я могла иметь какую-то власть над клерком и привратником, но не над представителем своего класса. Вместо того чтобы сосредоточить внимание на мистере Бакленде, который как будущий президент общества был важнее из них двоих, я глупо перевела взгляд на своего племянника и сказала:

— Я хотела поговорить с вами о мисс Эннинг.

— С Мэри что-то случилось? — спросил Уильям Бакленд.

— Нет-нет, она здорова.

Преподобный Конибер нахмурился, и даже мистер Бакленд, который не был склонен хмуриться, слегка наморщил лоб.

— Мисс Филпот, — начал преподобный Конибер, — у нас вот-вот состоится заседание, на котором и мистер Бакленд, и я сделаем нашему обществу крайне важные — нет, даже судьбоносные — сообщения. Несомненно, ваш вопрос о мисс Эннинг можно отложить до более удобного момента, коль скоро мы сосредоточены на куда более животрепещущих материях. А теперь, если позволите, я собираюсь просто просмотреть свои записи. — Не дожидаясь моего ответа, он повернулся и стал подниматься по покрытым ковром ступенькам.

У мистера Бакленда был такой вид, словно он готов сделать то же самое, но он был добрее, почему и задержался, чтобы сказать:

— Я буду очень рад поговорить с вами в другой раз, мисс Филпот. Быть может, я навещу вас на следующей неделе?

— Но, сэр, — вмешался Джонни, — мосье Кювье считает, что этот плезиозавр — подделка!

Удалявшаяся спина преподобного Конибера застыла, как только до него дошли слова Джонни. Он повернулся на лестнице.

— Что вы сказали?

Джонни, умница, сказал именно то, что следовало сказать. Конечно же, о Мэри этим мужчинам слышать не хотелось. Мнение Кювье о плезиозавре — вот что могло их встревожить.

— Барон Кювье считает, что плезиозавр, которого нашла Мэри, не может быть настоящим, — объяснила я, когда преподобный Конибер с помрачневшим лицом спустился с лестницы и вновь присоединился к нам. — У него в шее слишком много позвонков, и барон Кювье полагает, что это противоречит фундаментальным законам, которым следует анатомия длинношеих позвоночных.

Преподобный Конибер и мистер Бакленд быстро переглянулись.

— Кювье предположил, что Эннинги создали фальшивый скелет, соединив череп морского змея с туловищем ихтиозавра. Он утверждает, что они фальсификаторы, — добавила я, подводя разговор к тому, что занимало меня больше всего.

Я тут же пожалела об этом, потому что увидела, что мои слова воспламенили их лица. На обоих отразилось удивление, затем отчасти уступившее место подозрительности, более явной в отношении преподобного Конибера, но очевидной даже и в кротких чертах мистера Бакленда.

— Вы, разумеется, знаете, что Мэри никогда бы не пошла на подобное, — напомнила я им. — Она честная душа, к тому же научена — вами же самими, могла бы я добавить, — насколько важно сохранять образцы в том виде, в каком они были найдены. Она знает, что если их исказить, то от них мало пользы.

— Конечно, — согласился мистер Бакленд, и лицо его прояснилось; он как будто нуждался только в подсказке, в доводах разума.

Однако преподобный Конибер по-прежнему хмурился. Было ясно, что мое напоминание не смогло угасить вспыхнувшее в нем сомнение.

— Кто сообщил Кювье об этом экземпляре? — требовательно спросил он.

Я поколебалась, но утаить правду возможности не было.

— Мэри сама ему написала. И, думаю, приложила к письму рисунок.

— Мэри написала?! — фыркнул преподобный Конибер. — Страшно подумать, что это было за письмо! Она же практически неграмотна! Было бы намного лучше, если бы Кювье узнал об этом из сегодняшней лекции. Бакленд, мы должны представить ему все материалы сами, с рисунками и подробным описанием. Вы напишете, я напишу и, возможно, еще кто-нибудь, чтобы Кювье услышал о нем с разных сторон. Возможно, напишет Джонсон из Бристоля. Он очень заинтересовался, когда я в начале месяца упомянул о плезиозавре в их обществе, и я знаю, что в прошлом он переписывался с Кювье. — Говоря это, он водил туда и сюда рукою по перилам красного дерева, все еще взбудораженный услышанной новостью.

Не будь я так раздражена его подозрениями по отношению к Мэри, то могла бы даже его пожалеть. Мистер Бакленд тоже заметил, как нервничает его друг.

— Конибер, вы же не собираетесь теперь отказаться от своего доклада, а? Многие гости пришли явно для того, чтобы услышать вас: Бэббидж, Гордон, Драммонд, Радж, даже Макдаунелл. Вы видели зал: он набит битком, самая лучшая посещаемость, какую мне только приходилось видеть. Конечно, я могу поразвлечь их своими размышлениями о мегалозавре, но насколько сильнее было бы, если бы мы оба рассказали об этих тварях из прошлого. Вместе мы преподнесем им такой вечер, которого они никогда не забудут!

— Это же не театр, мистер Бакленд! — досадливо заметила я.

— Да, но в какой-то мере и театр тоже, мисс Филпот. И какое же чудное представление мы для них приготовили! Мы сейчас в самой гуще событий: мы открываем им глаза на неопровержимые свидетельства дивного мира прошлого, на самых великолепных тварей, которых создал Бог, помимо человека, конечно. — Мистер Бакленд явно разогревался перед своим выступлением.

— Может, вам было бы лучше поберечь свои силы для заседания? — предположила я.

— Конечно-конечно. Итак, Конибер, вы со мной?

— Да. — Преподобный Конибер напустил на себя более уверенный вид. — В своей статье я уже оспаривал некоторые положения Кювье касательно количества позвонков. Кроме того, вы, Бакленд, видели эту тварь собственными глазами. Вы в нее верите?

Мистер Бакленд кивнул.

— Значит, вы верите также и в Мэри Эннинг, — вставила я. — И вы защитите ее от несправедливых обвинений Кювье.

— Не вижу, какое отношение это имеет к нашему заседанию, — возразил преподобный Конибер. — Я упоминал о Мэри, когда говорил о плезиозавре в Бристольском обществе. Мы с Баклендом напишем Кювье. Разве этого недостаточно?

— Все более или менее значительные геологи, равно как другие заинтересованные стороны, сейчас собрались в зале над нами. Одно ваше заявление о том, что вы полностью уверены в способностях Мэри как охотницы за окаменелостями, послужит отпором любым замечаниям барона Кювье, которые они могли бы услышать позже.

— С какой стати бросать мне на публике тень сомнения в способностях Мэри Эннинг и тем самым — что более важно, мог бы я добавить — позволять кому-либо усомниться в том самом образце, о котором я как раз и собираюсь говорить?

— На карту поставлено доброе имя женщины, а также ее способ обеспечения себя средствами к существованию — тот самый способ, который предоставляет вам образцы, необходимые для дальнейшего развития ваших теорий и поддержания вашего собственного доброго имени. Это, конечно же, достаточно весомо для вас, чтобы высказаться?

Мы с преподобным Конибером гневно смотрели друг на друга, словно сцепившись взглядами. Это могло бы продолжаться весь вечер, если бы не Джонни, которому надоели все эти разговоры. Он прошмыгнул за спиной у преподобного Конибера и взбежал на несколько ступенек выше.

— Если вы не согласитесь обелить имя Мэри Эннинг, я пойду и скажу всем джентльменам наверху, что сказал Кювье, — крикнул он нам сверху. — Как вам это понравится?

Преподобный Конибер попытался было его схватить, но Джонни вскочил на несколько ступенек выше и остался вне досягаемости. Мне следовало бы пожурить своего племянника за дурное поведение, но вместо этого я лишь фыркала, чтобы скрыть смех. Я повернулась к мистеру Бакленду, более рассудительному из них двоих:

— Мистер Бакленд, я знаю, как вы привязаны к Мэри, знаю, что вы признаете, в каком мы все перед ней долгу благодаря ее чрезвычайной искусности в обнаружении окаменелостей. Я тоже понимаю, насколько важен для вас сегодняшний вечер, и не собираюсь его портить. Но ведь в течение заседания наверняка найдется минутка, чтобы вы могли выразить свою признательность Мэри? Возможно, вы могли бы просто признать ее заслуги, не упоминая особо о бароне Кювье. А когда его замечания дойдут наконец до публики, то ученые джентльмены поймут более глубокое значение вашего заявления о полном к ней доверии. Таким образом, все мы будем удовлетворены. Приемлемо ли для вас это предложение?

Мистер Бакленд задумался.

— Это не может быть внесено в протокол общества, — сказал он наконец, — но я обязательно скажу что-нибудь без протокола, если это удовлетворит вас, мисс Филпот.

— Удовлетворит, благодарю вас.

Мистер Бакленд и преподобный Конибер обратили взгляды на Джонни.

— Довольно, парень, — негромко проговорил преподобный Конибер. — Немедленно спускайся.

— Это все, тетя Элизабет? Мне спускаться? — Казалось, Джонни разочарован, что не сможет исполнить свою угрозу.

— Есть еще одно дело, — сказала я. Преподобный Конибер зарычал. — Мне хотелось бы услышать, что вы скажете на заседании о плезиозавре.

— Боюсь, женщины не допускаются на заседания общества. — В голосе мистера Бакленда звучало едва ли не сожаление.

— Может, я смогу посидеть в коридоре, чтобы это услышать? Никому, кроме вас, нет необходимости знать, что я там присутствую.

Мистер Бакленд думал совсем недолго.

— С другой стороны зала имеется лестница, ведущая в одну из кухонь. Слуги по ней приносят и уносят столовые приборы, блюда и все такое. Вы можете посидеть там на площадке. Оттуда вы сможете нас слышать, а вас самих не будет видно.

— Это очень любезно, благодарю вас.

Мистер Бакленд подал знак привратнику, который все это время бесстрастно слушал.

— Пожалуйста, проведите эту леди и молодого человека на лестничную площадку с другой стороны зала. Идемте, Конибер, мы заставили их ждать достаточно долго. Они могут подумать, что мы съездили в Лайм и вернулись!

Оба поспешили вверх по лестнице, оставив нас с Джонни в распоряжении привратника. Никогда не забуду ядовитого взгляда, что бросил на меня через плечо преподобный Конибер, когда достиг самого верха лестницы и повернул, чтобы войти в зал заседаний.

Джонни издал смешок.

— Вы с ним не подружились, тетя Элизабет!

— Мне это безразлично, боюсь вот только, что из-за меня он будет не в ударе. Что ж, скоро сами все услышим.

Нет, я не вывела преподобного Конибера из формы. Будучи викарием, он привык говорить на публике и мог прибегнуть к своему богатому опыту проповедника, чтобы восстановить красноречие. За то время, пока Уильям Бакленд занимался одобрением протокола предыдущего заседания, предложением новых членов, перечислением различных журналов и образцов, переданных в дар обществу со времени последнего заседания, преподобный Конибер успел просмотреть свои тезисы и освежить в памяти подробности своих утверждений, и, когда он начал говорить, голос его был ровен и исполнен авторитета.

О его манере читать лекции я могла судить только по его голосу. Нас с Джонни, дабы убрать с глаз долой, усадили на стульях на лестничной площадке, расположенной у дальнего конца зала, и, хотя мы держали дверь приоткрытой, чтобы слышать, нам ничего не было видно через щель, кроме спин джентльменов, стоявших у двери в переполненном зале. Я чувствовала себя так, словно стена мужчин отгораживает меня от сцены.

По счастью, ораторский голос преподобного Конибера пробивался даже к нам.

— Я имею высокую честь, — начал он, — представить обществу отчет о почти совершенно сохранившемся скелете плезиозавра нового вида, гипотезу о существовании которого, исходя из рассмотрения нескольких фрагментов, найденных лишь частично, я счел себя уполномоченным выдвинуть на обсуждение в 1821 году. Следует отметить, что этот новый экземпляр был на некоторое время предоставлен в распоряжение моего друга, профессора Бакленда, для научного исследования благодаря любезной щедрости сто владельца, герцога Букингемского. Великолепный экземпляр, недавно обнаруженный в Лайме, подтвердил справедливость моих прежних умозаключений касательно всех существенных моментов, связанных со скелетом плезиозавра.

В то время как мужчин согревали два камина, мы с Джонни мерзли на лестничной площадке. Я поплотнее укуталась в шерстяную накидку, но понимала, что пребывание там никак не может пойти на пользу моим ослабленным легким. Однако же встать и уйти в такой ответственный момент я никак не могла.

Преподобный Конибер без промедления стал описывать самую удивительную черту плезиозавра: его чрезвычайно длинную шею.

— По длине его шея в точности равна длине его туловища и хвоста, — сообщил он. — И она, превосходя по числу позвонков самых длинношеих птиц, даже лебедя, выходит за рамки законов, которые до сих пор считались универсальными для мира природы. Я так спешу упомянуть об этом обстоятельстве потому, что оно составляет самую значительную и интересную черту недавнего открытия, которая в силу своего эффекта представляет это животное одним из самых любопытных и важных дополнений, которые геология когда-либо вносила в сравнительную анатомию зооморфных видов.

Затем он стал подробно описывать зверя. К этому моменту я уже с трудом сдерживала приступы кашля, и Джонни спустился в кухню, чтобы принести мне вина. Должно быть, то, что он увидел там, понравилось ему больше того, что можно было слышать на площадке, потому что, принеся мне стакан кларета, он снова исчез, спустившись по задней лестнице, вероятно, чтобы сидеть у огня и практиковаться во флирте с девушками из обслуги, нанятой на этот вечер.

Преподобный Конибер описал голову и позвонки, задержавшись на некоторое время на их количестве у различных видов животных, точно так же, как это сделал Кювье в своем критическом послании Мэри. Собственно говоря, он по ходу дела несколько раз упомянул Кювье; авторитет великого анатома подчеркивался на протяжении всего доклада. Неудивительно, что преподобный Конибер пришел в такой ужас из-за ответа Кювье на письмо Мэри. Однако, какой бы невозможной ни представлялась анатомия плезиозавра, тот действительно существовал. Если Конибер верил в эту допотопную тварь, то должен был верить и в то, что нашла Мэри, и лучший способ убедить Кювье состоял в том, чтобы ее поддержать. Мне это представлялось очевидным.

Ему, однако же, нет. Собственно говоря, он сделал нечто противоположное. Описывая ласты плезиозавра, преподобный Конибер заметил:

— Должен признать, что первоначально я ошибочно описывал края ластов как сформированные из закругленных костей, в то время как это не соответствует действительности. Однако, когда в тысяча восемьсот двадцать первом году был найден первый экземпляр, данные кости были ни с чем не скреплены, но затем приклеены, чтобы занять свое нынешнее место, вследствие предположения владельца.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что под «владельцем» он разумеет Мэри и, таким образом, выдвигает мысль о том, что она наделала ошибок, соединяя кости первого плезиозавра. Преподобный Конибер дал себе труд сослаться на нее — по-прежнему безымянную, — лишь когда ему потребовалось в чем-то ее упрекнуть.

— Какая низость! — проворчала я несколько громче, нежели намеревалась, потому что множество джентльменов из ближайшего ко мне ряда задвигались и повернули головы, словно пытаясь установить местонахождение источника этой вспышки негодования.

Я съежилась на стуле, после чего молча слушала, как преподобный Конибер сравнивал плезиозавра с черепахой без панциря и делал предположения о его неуклюжести как на земле, так и в море.

— Нельзя ли отсюда заключить, что он плавал на поверхности или около нее, изгибая свою длинную шею, как лебедь, и время от времени устремляя ее вниз, когда в пределах его досягаемости случалось проплывать рыбе? Возможно, он прятался в мелких водах у берега, затаившись среди водорослей и высовывая ноздри на поверхность со значительной глубины, находил безопасное укрытие от нападения опасных врагов.

Закончил он напыщенной фразой, которую, как я подозреваю, придумал во время предшествующей части заседания.

— Я могу только поздравить научную общественность, что открытие этого животного произошло именно в тот момент, когда прославленный Кювье занимается исследованиями древних яйцекладущих, причем его работа уже готова к опубликованию. Благодаря ему этот предмет приобретет тот ясный строй, который он всегда умел вносить в самые темные и запутанные вопросы сравнительной анатомии. Благодарю вас.

Этими словами преподобный Конибер связывал свое имя с именем с барона Кювье: теперь, если бы со стороны француза последовала какая угодно критика, никому не пришло бы в голову, что она направлена против Конибера. К рукоплесканиям я не присоединилась. В груди у меня стало так тяжело, что возникли трудности с дыханием.

Началось оживленное обсуждение, за всеми подробностями которого я не уследила, потому что у меня кружилась голова. Однако я слышала, как мистер Бакленд прочистил наконец горло.

— Я бы хотел выразить свою признательность мисс Эннинг, — сказал он, — которая нашла и откопала этот великолепный экземпляр. Досадно, что он не прибыл вовремя, чтобы послужить иллюстрацией к блестящему докладу преподобного Конибера, но как только экспонат будет здесь установлен, мы будем рады, если все члены нашего общества и друзья придут осмотреть его. Вы будете изумлены и восхищены этим потрясающим зрелищем.

Вот и все, что она получила, подумала я: два слова благодарности, да и то произнесенные мельком, вскользь. Ее имя никогда не будет вписано в научные журналы и книги, забудется. Так непременно случится.

Слушать прения в зале мне не пришлось. Вместо этого я упала в обморок.

9

Знамение

Я увидела, как она отплывает, только по счастливой случайности, оказавшись в тот день на берегу.

Меня поднял Джо. Однажды утром, когда мамы не было дома, он подошел и встал надо мной. На кровати рядом со мной лежал Трей.

— Мэри, — сказал он.

Я перекатилась на бок.

— Что?

С минуту он ничего не говорил, просто смотрел на меня сверху вниз. Любой другой мог бы подумать, что лицо у него ничего не выражает, но я-то видела: ему досадно, что я не встаю с постели, не будучи серьезно больной. Он покусывал свою щеку — маленькие такие укусы, из-за которых напрягалась его челюсть: надо только знать, на что смотреть.

— Теперь ты можешь вставать, — сказал он. — Мисс… Мама улаживает это дело.

— Что улаживает?

— Твою проблему с тем французом.

Я села, кутаясь в одеяло, потому что было холодно, несмотря даже на тепло, исходившее от лежавшего рядом Трея.

— Как она это делает?

— Она не говорит. Но тебе надо вставать. Я не хочу снова отправляться на берег.

Я почувствовала себя такой виноватой, что тут же встала, а Трей залаял от радости. Я тоже испытывала облегчение: валяться целый день в постели было нестерпимо скучно, но мне хотелось, чтобы кто-нибудь велел мне встать, прежде чем я это сделаю сама.

Я оделась, взяла свой молоток и корзину, затем кликнула Трея, который оставался со мной, пока я валялась в постели, но изнывал от желания выйти наружу. Полковник Бёрч, даря его мне накануне своего окончательного отъезда из Лайма, пообещал, что Трей будет мне предан. Так оно и вышло.

Стоило мне выйти, как дыхание мое обратилось в пар, обволакивающий лицо, настолько было холодно. Прилив перекрыл доступ к Блэк-Вену и Чармуту, поэтому я пошла в другую сторону, где узкая полоска земли под утесами на Монмутском взморье была по-прежнему свободна от воды. Хотя в тех утесах я редко когда находила монстров, иногда мне случалось доставлять оттуда гигантские аммониты — они были подобны тем, что закопаны на кладбище аммиков, но здесь свободно высовывались из слоев скальных пород. Трей бежал передо мной по дорожке, цокая когтями по твердому льду. Иногда он возвращался, чтобы обнюхать меня и удостовериться, что я следую за ним и не собираюсь поворачивать домой. Несмотря на холод, оказаться на воздухе было сущим удовольствием. Я словно выбралась из смутного бреда лихорадки в яркий и живой мир.

Проходя мимо Кобба, я увидела, что там пришвартован корабль «Единство», на котором шла погрузка. В этом не было ничего необычного, но мой взгляд привлекло то, что среди всех суетящихся там мужчин присутствовали и силуэты трех женщин: две из них были в шляпах, а на третьей красовался утыканный перьями тюрбан, который ни с чем нельзя было спутать.

Трей бегом вернулся и залаял на меня.

— Ш-ш-ш, Трей, тише! — Я подхватила его на руки, боясь, что они оглянутся и увидят меня, и присела, укрывшись за перевернутой гребной лодкой, которая использовалась для доставки пассажиров к кораблям, стоящим на рейде.

Я находилась слишком далеко, чтобы разглядеть лица сестер Филпот, но видела, что мисс Маргарет вручает что-то мисс Элизабет, а та прячет это в карман. Затем последовали объятия и поцелуи, и мисс Элизабет шагнула в сторону от своих сестер, мужчины, сновавшие вверх и вниз по сходням, расступились, и она поднялась на борт, после чего так и осталась на палубе.

Я не припоминала, чтобы мисс Элизабет когда-либо садилась на корабль или хотя бы в маленькую лодку, несмотря на то что жила рядом с морем и так часто выходила охотиться на берег. Коли на то пошло, я и сама выходила в море на лодке только раз-другой. Хотя сестры Филпот вполне могли бы добираться в Лондон кораблем, они всегда предпочитали ехать туда в дилижансе. Кто-то из людей предназначен для моря, другие — для земли. Мы были людьми земли.

Мне хотелось броситься и окликнуть их всех, но я сдержалась. Осталась позади гребной лодки, где у моих ног повизгивал Трей, и смотрела, как команда «Единства» разворачивает огромные паруса и отчаливает. Мисс Элизабет стояла на палубе — отважная, подтянутая фигурка в серой накидке и пурпурной шляпе. Я много раз видела корабли, покидавшие Лайм, но на их борту не было никого, кто значил бы для меня так много. Неожиданно море показалось мне коварной, предательской стихией. Я вспомнила тело леди Джексон, выброшенное на берег после кораблекрушения, и хотела крикнуть мисс Элизабет, чтобы она вернулась, но было слишком поздно.

Я старалась не беспокоиться и заниматься своим делом. Не искала в газетах ни новостей о кораблекрушениях, ни заметок о прибытии плезиозавра в Лондон, ни сообщений о том, что мосье Кювье в нем сомневается. Я понимала, что последние вряд ли появятся в газетах, поскольку для большинства читателей такие новости не имели значения. Хотя временами мне хотелось, чтобы в «Вестерн флаинг пост» отражалось то, что было самым важным для меня. Хотела видеть там заголовки вроде «Мисс Элизабет Филпот благополучно прибыла в Лондон», «Геологическое общество восхищается плезиозавром из Лайма», «Мосье Кювье подтверждает, что мисс Эннинг открыла новое ископаемое животное».

Однажды я наткнулась на мисс Маргарет рядом с Курзалом, куда она направлялась играть в вист, потому что даже зимой там раз в неделю играли в карты. Несмотря на холод, она была в одном из своих вышедших из моды тюрбанов с перьями, который придавал ей вид эксцентричной стареющей девицы в странной шляпке. Так думала даже я, восхищавшаяся мисс Маргарет всю свою жизнь.

Когда я с ней поздоровалась, она вздрогнула, как собака, когда ей наступят на хвост.

— Вы получали… получали ли вы какие-нибудь известия от мисс Элизабет? — спросила я.

Мисс Маргарет как-то странно на меня посмотрела.

— Откуда ты знаешь, что она в отъезде?

Я не стала говорить, что видела, как та поднималась на корабль.

— Все знают. Лайм слишком мал для секретов.

— Письма мы не получали, — вздохнула мисс Маргарет, — но почты вообще нет уже три дня, настолько плохи дороги. Никто не получает писем. Однако один наш сосед только что приехал из Йовила и привез свежий номер «Пост». Там сообщается, что «Курьер» сел на мель возле Рамсгита. Это тот корабль, что отплыл перед кораблем Элизабет.

— Что, «Курьер»?! — вскричала я. — Но ведь на нем мой плезиозавр! Что с ним сталось?

Мне предстало ужасное видение: мой зверь идет на морское дно и навсегда для нас теряется, а с ним и вся моя усердная работа, а также 100 фунтов от герцога Букингемского.

— В газете говорится, — нахмурилась мисс Маргарет, — что и пассажиры, и груз не пострадали и доставляются в Лондон по суше. Не стоит беспокоиться. Хотя ты могла бы сначала подумать о людях на борту, а не о грузе, каким бы драгоценным он для тебя ни был.

— Конечно, мисс Маргарет, конечно, я думаю о тех людях. Да благословит их всех Господь! Но мне все же хочется знать, где сейчас мой — то есть герцога — плезик?

— А мне хочется знать, где сейчас Элизабет, — добавила мисс Маргарет, и глаза у нее наполнились слезами. — У меня до сих пор такое чувство, что нам не следовало пускать ее на тот корабль. Если так легко сесть на мель, как это случилось с «Курьером», то что могло произойти с «Единством»? — Она уже плакала, и я легонько похлопала ее по плечу. Но она не хотела, чтобы я ее утешала, и отклонилась, бросив на меня сердитый взгляд. — Элизабет никогда не пустилась бы в путь, если бы это не было ради тебя! — крикнула она, прежде чем повернуться и поспешить внутрь Курзала.

— Что вы имеете в виду? — окликнула ее я. — Я не понимаю, мисс Маргарет!

Однако последовать за нею в Курзал я не могла. Он предназначался не для таких, как я, и мужчины, стоявшие в дверях, бросали на меня недружелюбные взгляды. Я потопталась неподалеку, надеясь, что мисс Маргарет промелькнет в эркерном окне, но та не появлялась.

Так я впервые узнала, что мисс Элизабет отправилась в Лондон ради меня. Но не понимала зачем, пока ко мне не пришла мисс Луиза, чтобы все объяснить. Она редко бывала у нас дома, предпочитая окаменелостям живые растения. Но через два дня после того, как я повстречала мисс Маргарет, она появилась в двери мастерской, пригнув голову, потому что была очень высокой. Я занималась очисткой костей маленького ихтиозавра, которого нашла как раз перед тем, как обнаружила плезика. Он не был полный — от черепа сохранились только фрагменты, ласты отсутствовали, — но позвоночник и ребра были в хорошем состоянии.

— Не вставай, — сказала мисс Луиза, но я настояла на том, чтобы смахнуть с табурета каменную крошку и вытереть его начисто, прежде чем она присела.

После этого к ней подошел Трей и улегся ей на ноги. Она не заговорила сразу — мисс Луиза никогда не отличалась особой разговорчивостью, — но рассматривала груды камня вокруг, в каждой из которых содержались окаменелости, ждущие очистки. Хотя у меня всегда было немало образцов, теперь их стало даже еще больше из-за того, что я так долго доводила до готовности плезика. Она ничего не сказала ни о беспорядке, ни о слое голубой пыли, покрывающей все в мастерской. Такое могли бы позволить себе другие, но она, полагаю, была приучена к грязи благодаря окаменелостям мисс Элизабет.

— Маргарет рассказала мне, что видела тебя и что ты хочешь знать, что с нашей сестрой. Сегодня мы получили от нее письмо: она благополучно добралась к нашему брату в Лондон.

— Ой, как я рада! Но мисс Маргарет сказала, что мисс Элизабет отправилась в Лондон ради меня. Зачем?

— Она собирается пойти на совещание Геологического общества и попросить их поддержать тебя, опровергнуть заявление барона Кювье, что ты сфабриковала плезиозавра.

Я нахмурилась.

— Как она об этом узнала?

Мисс Луиза замялась.

— Это они ей сообщили? Что, Кювье написал кому-то из них — Бакленду или Кониберу, — а те написали мисс Элизабет? И теперь они судачат об этом в Лондоне, о… о нас и о том, что мы делаем с найденными экземплярами? — У меня так сильно задрожали губы, что я вынуждена была замолчать.

— Перестань, Мэри. Нас навестила твоя мать.

— Мама? — Хотя было облегчением узнать, что известие явилось не из Лондона, меня потрясло, что мама действовала у меня за спиной.

— Она беспокоилась о тебе, — продолжала мисс Луиза, — и Элизабет решила, что попробует помочь. Мы с Маргарет никак не могли понять, зачем ей надо ехать лично, а не просто написать им, но она настаивала, что так будет лучше.

— Она права, — кивнула я. — Они, мужчины, не всегда быстро отвечают на письма. Мы с мамой это давно для себя уяснили. Иногда ответа приходится дожидаться больше года. Они быстры, когда им что-то надо, но когда что-то надо мне… — пожала я плечами, потом помотала головой. — Поверить не могу, что мисс Элизабет проделала весь этот путь в Лондон — на корабле — ради меня.

Мисс Луиза ничего не сказала, но так прямо посмотрела на меня своими серыми глазами, что это заставило меня опустить свои.

Через несколько дней я решила наведаться в коттедж Морли, извиниться перед мисс Маргарет за то, что их сестра уехала из-за меня. Я взяла с собой клеть, полную окаменелой рыбы, которую хранила для мисс Элизабет. Это должно было стать моим ей подарком, когда она вернется из Лондона. Какое-то время придется подождать, потому что она, скорее всего, останется там на некоторое время, но утешительно было знать, что рыба будет у них в доме, будет там дожидаться ее возвращения.

Я волокла эту клеть по Кумб-стрит, вверх но Шерборн-лейн и по всей Сильвер-стрит, проклиная себя за такую свою щедрость, потому что ноша была очень тяжела. Однако, когда я добралась до коттеджа Морли, дом оказался закрытым наглухо: двери были заперты, ставни опущены, а из трубы не шел дым. Я долго стучала и во входную дверь, и в заднюю, но ответа так и не было. Я как раз снова шла вокруг дома к фасаду, чтобы попытаться заглянуть в щель в ставнях, когда вышла одна из их соседок.

— Нет смысла заглядывать в ставни, — сказала она. — Их там нет. Вчера уехали в Лондон.

— В Лондон! Почему?

— Они получили известие, что мисс Элизабет тяжко заболела, сразу все бросили и поехали.

— Не может быть! — Я сжала кулаки и прислонилась к двери.

Казалось, что всякий раз, когда я находила что-нибудь одно, мне приходилось терять что-то другое. Я нашла ихтиозавра и потеряла Фанни. Нашла полковника Бёрча и потеряла мисс Элизабет. Нашла славу и потеряла полковника Бёрча. Теперь я снова нашла мисс Элизабет, но лишь затем, чтобы потерять ее, возможно, навсегда.

Я не могла с этим смириться. Смысл всей моей жизни состоял в том, чтобы находить кости существ, которые давно исчезли с лица земли. Находить, а не терять!

Я не забрала клеть с окаменелой рыбой обратно на Кокмойл-сквер, но оставила ее в саду мисс Луизы, рядом с огромным аммонитом, который я однажды помогла мисс Элизабет доставить сюда с монмутского пляжа. Я решила, что когда-нибудь она их отсортирует, отобрав для своей коллекции лучшие.

Мне хотелось прыгнуть в первую же карету до Лондона, но мама мне не позволила.

— Не будь дурой, — сказала она. — Какую помощь ты окажешь сестрам Филпот? Им лишь придется терять время, ухаживая за тобой, а не за своей сестрой.

— Я хочу ее увидеть и попросить прощения.

— Ты относишься к ней так, словно она при смерти, а ведь тебе хочется с ней помириться, — досадливо поморщилась мама. — Что, думаешь, она скорее поправится, если ты будешь сидеть с унылым лицом рядом с нею и просить прощения? Да это скорее сведет ее в могилу!

В таком разрезе я об этом не подумала. Мысль была необычной, но разумной, как и сама мама.

Так что я никуда не поехала, но дала самой себе обещание, что когда-нибудь доберусь до Лондона, просто чтобы доказать, что это в моих силах. Вместо поездки мама, поскольку ее почерк меньше расстроил бы сестер Филпот, чем мой, написала им письмо с просьбой сообщить новости. Я хотела, чтобы она спросила еще и об обвинении Кювье, и о заседании Геологического общества, но мама отказалась, потому что в такое время было бы невежливо спрашивать о моих делах. К тому же это напомнило бы им, почему мисс Филпот отправилась в Лондон, из-за чего они снова бы на меня рассердились.

Через две недели мы получили короткое письмо от мисс Луизы, где говорилось, что кризис мисс Элизабет пережила. Однако пневмония ослабила ее легкие, и доктора полагают, что она не сможет снова жить в Лайме из-за влажного морского воздуха.

— Чушь, — фыркнула мама. — Ради чего приезжают к нам все эти отдыхающие, если не ради морского воздуха и воды, которые полезны для их здоровья? Она вернется. Мисс Элизабет от Лайма не удержать. — После многих лет подозрительности к лондонкам Филпот теперь мама готова была принять их в свои объятия.

Насколько убежденной казалась она, настолько же я была неуверенной. Для меня было огромным облегчением, что мисс Элизабет выжила, хотя было похоже на то, что я все равно ее потеряла. Но я мало что могла сделать, и с тех пор как мама написала им снова, чтобы сообщить, как все мы рады известиям о здоровье мисс Элизабет, больше от сестер Филпот писем не было. Не знала я и о том, что случилось с мосье Кювье. Приходилось жить в неопределенности — другого выбора у меня не было.


Мама любит повторять старую поговорку о том, что дождь не идет, но хлещет. Я не согласна с ней, когда дело касается погоды. Множество лет я бывала на берегу в такие дни, когда дождь не лился, но лишь время от времени проливался из облаков, потому что небо никак не могло решить, что же ему делать.

Но в отношении антиков она была права. Мы могли проводить месяцы и даже годы, не находя монстра. Могли быть поставлены на колени бедностью и отчаянием. Однако в иные времена нам случалось находить прекрасные экземпляры допотопных тварей. Так было и тогда, когда приехал француз.

Стоял одни из тех великолепных дней конца июля, когда по солнцу и нежному бризу ясно, что лето наконец достигло своего пика, когда начинаешь наконец избавляться от той стесненности в грудной клетке, что не оставляет, пока борешься с холодом на протяжении всей зимы и весны. Я была на уступах рядом с Церковными утесами, извлекая отличный экземпляр Ichthyosaurus tenuirostris,[2] — теперь я могу это сказать, по тому что среди ихтиозавров идентифицировали и наименовали четыре разновидности, каждую из которых я отличала с первого взгляда. У той особи не было ни хвоста, ни ласт, но имелись плотно соприкасающиеся позвонки и длинные, тонкие челюсти, заостренные к носу, с неповрежденными зубами, мелкими и тонкими. Мама уже написала мистеру Бакленду, попросив его сообщить об этом герцогу Букингемскому, который, как мы знали, хотел получить ихтика в компанию к своему плезику.

Пока я работала, кто-то подошел и встал рядом со мной. Я привыкла к тому, что приезжие заглядывают мне через плечо, чтобы увидеть, чем занята известная Мэри Эннинг. Иногда я слышала, как они на расстоянии переговариваются обо мне.

— Что, по-вашему, она там нашла? — спрашивали они друг у друга. — Какую-нибудь из этих тварей? Крокодила или, о чем это я читал, огромную черепаху без панциря?

Я не удосуживалась их поправлять, хотя и улыбалась про себя. Трудно было понять, что на земле когда-то жили твари, которых невозможно даже вообразить и которых больше не существует. Мне потребовались годы, чтобы принять эту мысль, даже при том, что доказательства были настолько явными. Хотя теперь, когда я нашла двух монстров, меня уважали больше, никто не собирался менять своих взглядов просто потому, что так говорила Мэри Эннинг. Все это я узнала, когда выводила на берег любопытных посетителей. Они хотели найти на пляже окаменевшие сокровища, хотели видеть монстров, но им совсем не улыбалось думать о том, как и когда эти монстры жили. Это бросало слишком большой вызов их представлениям о мире.

Теперь зритель подошел так близко, что заслонил собой солнце, отбросив свою тень на ихтика, и мне пришлось поднять голову. Это был один из братьев-великанов Деев, Дэви или Билли, я не могла разобрать, кто именно. Положив молоток наземь, я вытерла руки и встала.

— Прости, что беспокоим тебя, Мэри, — сказал он, — но нам с Билли надо кое-что тебе показать, это около Пушечного утеса. — Говоря, он разглядывал ихтика, проверяя мою работу, как я полагаю.

С течением лет я научилась гораздо лучше орудовать зубилом, извлекая из камня образцы, и мне теперь не так часто требовалась помощь Деев, только когда надо было перенести в мастерскую каменные глыбы.

Но их мнение много для меня значило, и я была рада, что он выглядит довольным тем, что я до сих пор делала.

— Что вы нашли?

Дэви Дей поскреб у себя в голове.

— Не знаю. Может, одну из этих черепах.

Недавно Деи начали морские разработки в голубом лейасе и часто находили ту или иную окаменелость в уступах за Лаймом. Им никогда не хотелось понять, что такое они выкапывают. Они знали, что это приносит мне и им деньги, и только это их и заботило. Ко мне часто приходили разные люди, чтобы я помогла им разобраться, что такое они нашли. Обычно это бывали маленькие части ихтиков: челюстная кость, зубы, несколько спаявшихся друг с другом позвонков.

— Плезика? — спросила я. — Ты уверен?

Дэви переступил с ноги на ногу.

— Ну, может, и крокодила. Никогда не понимал, в чем разница.

Я подняла молоток и корзину.

— Трей, место, — приказала я, щелкая пальцами.

Трей бегом примчался от водной кромки, где развлекался тем, что гонялся за волнами. Он свернул свое черно-белое тело калачиком и положил подбородок на камень рядом с ихтиком. Ласковый он был песик, но всегда рычал, если кто-нибудь подходил слишком близко к какому-нибудь из моих образцов.

Я последовала за Дэви Деем по изгибу берега, скрывавшему Лайм. Солнце освещало дома, взбиравшиеся по склону холма, и море было серебристым, как зеркало. Лодки, поставленные на якорь в гавани, были разбросаны вокруг, как щепки, лишенные из-за отлива возможности выйти в море. При этих видах мое сердце переполнялось любовью.

«Мэри Эннинг, ты самая известная личность в этом городе», — сказала я себе. Я прекрасно знала, что во мне слишком много гордыни и что придется пойти в церковь и помолиться, чтобы мне отпустили этот грех. Но я ничего не могла поделать: я прошла такой длинный путь с тех пор, как мисс Элизабет впервые наняла для нас братьев Деев — много лет назад, когда я была молодой, бедной и ничего не знала. Теперь люди приезжали сюда специально, чтобы навестить меня, и писали о том, что я нашла. Трудно было удержаться от головокружения. Даже обитатели Лайма стали ко мне добрее, пусть только из-за того, что я привлекала посетителей, а это увеличивало торговый оборот в округе.

Но одно удерживало меня от того, чтобы слишком уж вознестись, и было подобно маленькой игле у меня в сердце. Что бы я ни находила, что бы обо мне ни говорилось, в Лайме больше не было Элизабет Филпот, с которой я могла бы этим поделиться.

— Это здесь, — указал Дэви Дей туда, где сидел его брат, держа в огромной своей ладони кусок свиного пирога.

Рядом с ним был груз пиленого камня, уложенный на деревянную раму, с помощью которой они его переносили. Билли Дей поднял голову и, поскольку роту него был набит, просто кивнул.

Теперь, когда Билли женился на Фанни Миллер, я всегда чувствовала себя с ним немного неловко. Он ни разу ничего не сказал, но я часто подумывала, не говорит ли Фанни ему гадостей обо мне. Я не ревновала к ней — считается, что каменщики подходят только самым отчаявшимся женщинам. Но их брак напоминал мне, что я никогда не выйду замуж. У Фанни каждую ночь было то, что я лишь однажды испытала в саду с полковником Бёрчем. У меня была моя слава, чтобы ею утешаться, и те деньги, что она приносила, но и только. Я не могла ненавидеть Фанни, потому что покалечилась она по моей вине. Но я никогда не испытывала к ней дружеских чувств, а рядом с ней мне всегда было не по себе.

Таким же образом сложились у меня отношения со многими жителями Лайма. Я стала отщепенкой. Мне никогда не стать леди, как сестры Филпот: никто никогда не назовет меня мисс Мэри. Я останусь просто Мэри Эннинг. Однако я не походила и на других женщин. Я застряла где-то посередине, и так оно будет всегда. Это приносило свободу, но также и одиночество.

К счастью, уступы предоставляли мне возможность задумываться о множестве других вещей, а не о себе. Дэви Дей указал на каменный гребень, я наклонилась над ним и различила очень четкую линию позвонков около трех футов длиной. Это казалось настолько очевидным, что я не удержалась от смеха. Я бывала над этими уступами сотни раз, а этого не видела. Меня всегда удивляло то, что здесь можно было найти. Нас окружали сотни костей, ждавшие пары зорких глаз, чтобы быть обнаруженными.

— Мы несли груз в Чармут, и Билли споткнулся об этот гребень, — объяснил Дэви.

— Это ты споткнулся, а не я, — провозгласил Билли.

— Это был ты, дурень.

— Не я, а ты.

Я предоставила братьям спорить и со все большим волнением изучала позвонки. Они были длиннее и толще, чем у ихтика. Я проследовала взглядом по этой линии туда, где должны были находиться ласты, и увидела там след длинных фаланг.

— Это плезиозавр, — объявила я. Деи перестали спорить. — Черепаха, — уступила я, потому что они никогда не выучили бы это длинное, странное слово.

Дэви и Билли посмотрели друг на друга, а потом на меня.

— Это первый монстр, которого мы нашли, — сказал Билли.

— Так и есть, — согласилась я. Деям доводилось обнаруживать гигантские аммониты, но ихтика или плезика — никогда. — Вы стали охотниками за окаменелостями.

Деи разом сделали шаг назад, словно отгораживаясь от моих слов.

— Ну уж нет, мы каменщики, — заявил Билли. — Наше дело — камень, а не монстры, — кивнул он на каменные блоки, ожидавшие доставки в Чармут.

Я поразилась собственной удаче. Здесь, наверное, находился целый образец, а Деи от него отказывались!

— Тогда давайте так: я оплачу ваше время, чтобы вы его для меня выкопали, и избавлю вас от него, — предложила я.

— Не знаю. Нам надо доставить камень.

— Тогда после этого. Я не могу достать его сама — ты сам видел, я работаю над ихти… над крокодилом. — Я не была уверена, что это не плод моего воображения, но мне казалось, что Деи в кои-то веки не были в полном согласии между собой. Билли в большей мере было не по себе оттого, что придется иметь какое-то отношение к плезику. Тогда я попробовала угадать, в чем тут дело: — Билл Дей, ты что же, позволишь Фанни говорить тебе, что делать? Не думает ли она, что черепаха или крокодил нападут на тебя и покусают?

Билли понурился, меж тем как Дэви рассмеялся.

— Ты его раскусила! — Он повернулся к брату: — Слышь, мы выкапываем эту штуку для Мэри или ты собираешься сидеть со своей женушкой, пока она будет выкручивать тебе яйца?

Рот у Билли скривился.

— Сколько ты нам заплатишь?

— Гинею, — с готовностью ответила я, чувствуя себя щедрой, а также надеясь, что такая плата предотвратит сетования Фанни.

— Сперва нам надо доставить этот груз в Чармут, — сказал Дэви. Таков был его способ выражать согласие.

На берегу теперь было так много людей, ищущих окаменелости, особенно в такие солнечные дни, какой выдался тогда, что мне пришлось позвать маму, чтобы та сидела рядом с плезиком и не позволяла никому другому заявить на него права. Летом здесь всегда бывало так, и я сама отчасти была в этом виновата, сделав пляжи Лайма такими известными. Только зимой, когда все остальные искатели окаменелостей изгонялись пронизывающим ветром и дождем, берег становился безлюдным. Тогда я могла проходить по нему целый день, не повстречав ни одной живой души.

Деи работали споро и извлекли плезика за два дня, примерно в то же время, когда я закончила чистить своего ихтиозавра. Поскольку они от меня были сразу за изгибом берега, я могла переходить от одной площадки к другой и давать им указания. Экземпляр был неплох, но у него не было головы. Казалось, плезики вообще легко теряют головы. Мы только что внесли оба экземпляра в мастерскую, когда мама, сидевшая за столом на площади, крикнула:

— Мэри, к тебе тут двое незнакомцев!

— Господи помилуй, здесь слишком много народу, — пробормотала я.

Поблагодарив Деев, я отослала их наружу, чтобы мама им заплатила, и крикнула посетителям, чтобы входили. Что за зрелище их встретило! На полу лежали два экземпляра монстров, заточенных в каменные глыбы, которые занимали так много места, что незнакомцы не могли даже ступить внутрь и топтались в дверном проеме. Я почувствовала, как сквозь меня пробегает маленькая молния, происхождения которой объяснить не могла, и поняла, что они не могли быть обычными визитерами.

— Приношу извинения за беспорядок, джентльмены, — сказала я, — но я только что внесла сюда двух животных и еще не имела возможности привести их в порядок. Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Я знала, что вид у меня ужасный, что все лицо усеивают пятнышки грязи от голубого лейаса, а глаза так и горят красным огнем из-за долгой усердной работы по извлечению ихтика.

Молодой — немногим старше меня, статный, с глубоко посаженными голубыми глазами, длинным носом и отличной лепки подбородком — пришел в себя первым.

— Мисс Эннинг, меня зовут Чарльз Лайель, — сказал он с улыбкой, — и я привел с собой мосье Констана Прево, из Парижа.

— Из Парижа? — вскрикнула я, не сумев скрыть паники в своем голосе.

Француз долго смотрел на каменные кости на полу, затем перевел взгляд на меня.

— Enchanté, mademoiselle,[3] — сказал он с поклоном.

Хотя он, со своими кудрявыми волосами, длинными баками и морщинками вокруг глаз, и выглядел добродушным, но голос у него был серьезным.

— Вот как!

Это был шпион. Шпион, работавший на мосье Кювье, явился посмотреть, чем я занимаюсь. Я уставилась на пол, глядя на все его глазами. Бок о бок лежали два экземпляра: ихтик без хвоста и плезик без головы. Хвост плезика был отделен от копчика, и им легко можно было дополнить ихтика. Или же я могла взять голову ихтика, удалить несколько позвонков из шеи плезика и присоединить голову. Тех, кому были известны обе эти твари, одурачить не удалось бы, но идиоты могли бы купиться. Из лежавших перед ним свидетельств мосье Прево с легкостью мог прийти к заключению, что я собираюсь соединить между собой двух неполных монстров, чтобы создать одного целого.

От неожиданности всего этого мне хотелось присесть, но я не могла сделать этого в присутствии мужчин.

— Преподобные Бакленд и Конибер передают вам привет, — продолжал Чарльз Лайель, не замечая, что подливает масла в огонь, упоминая их имена. — В Оксфорде я был студентом профессора Бакленда, и…

— Мистер Лайель, сэр, мосье Прево, — перебила его я, — могу сказать вам прямо сейчас, что я женщина честная. Я никогда не стала бы подделывать образец, что бы там ни думал барон Кювье! И я поклянусь в этом на Библии, господа, вот что я сделаю! У нас здесь нет Библии — была когда-то, но нам пришлось ее продать. Но я могу прямо сейчас отвести вас в церковь, и преподобный Глид услышит, как я поклянусь на ней, если от этого будет хоть какой-то прок. Или, если предпочитаете, мы можем пойти в церковь Святого Михаила. Тамошний викарий не очень хорошо меня знает, но Библию он нам предоставит.

Чарльз Лайель пытался меня перебить, но я не могла остановиться.

— Я понимаю, что эти экземпляры неполные, и клянусь вам, что представлю их так, как сейчас вижу, никогда не пытаясь менять их части. Хвост плезиозавра мог бы подойти к ихтиозавру, но я ни за что не стала бы этого делать. И конечно, голова ихтика слишком велика, чтобы приладить ее к окончанию шеи плезика. Здесь совсем ничего не получилось бы.

Я тараторила без умолку, и оба они, в особенности француз, выглядели растерянными. Потом все это сделалось для меня невыносимым, и мне пришлось сесть, джентльмены передо мной или не джентльмены. Я была поистине опустошена и прямо там, перед незнакомцами, расплакалась.

Это расстроило француза больше, чем любые слова. Он затрещал по-французски, а мистер Лайель перебивал его, говоря на своем медленном французском, меж тем как я могла думать лишь о том, что хочу крикнуть маме, чтобы она заплатила Деям только фунт, потому что я была слишком щедра, а нам потребуются лишние шиллинги, поскольку теперь я не смогу охотиться на монстров и продавать их. Мне придется вернуться к мелким антикам, аммикам, белликам и грифеям моей юности. Даже тогда я не буду продавать так много, как раньше, потому что появилось гораздо больше других охотников, продающих такие вещицы самостоятельно. Мы снова обеднеем, Джо никогда не сможет завести собственное дело, а мы с мамой навсегда останемся привязанными к Кокмойл-сквер и не переберемся выше по холму в дом получше. Я дала себе волю оплакивать свое будущее, пока слезы не иссякли, а мужчины не замолчали.

Когда они уверились, что я перестала плакать, мосье Прево вытянул из своего кармана носовой платок. Наклонившись над глыбами, чтобы не наступить на экземпляры, он протянул мне его, словно белый флаг над полем битвы. Когда я заколебалась, он помахал им, подбадривая меня, и слегка мне улыбнулся, отчего у него на щеках появились глубокие ямочки. Я его взяла и вытерла глаза самой мягкой и белой тканью, к которой мне когда-либо доводилось прикасаться. Платок пахнул табаком и заставил меня задрожать и улыбнуться, потому что снова ударила молния, совсем слегка. Я хотела было вернуть его, теперь замаранный глиной голубого лейаса, но хозяин его не взял, знаком дав понять, что мне следует его оставить. Тогда я начала думать, что, может быть, мосье Прево все-таки не шпион. Я сложила платок и сунула его себе под чепец.

— Мисс Эннинг, позвольте мне сказать… — осторожно обратился ко мне Чарльз Лайель, возможно опасаясь, что я снова расплачусь.

Я не расплакалась, с этим было покончено. И еще я отметила, что он называет меня мисс Эннинг, а не Мэри.

— Возможно, мне следует объяснить вам, что мы здесь делаем. Мосье Прево любезно принимал меня в прошлом году, когда я ездил в Париж, представив меня барону Кювье в Музее естественной истории и сопровождая меня в геологических экспедициях. Поэтому, когда он написал мне, что приезжает в Англию, я предложил показать ему самые значительные геологические местоположения в южных частях страны. Мы побывали в Оксфорде, Бирмингеме и Бристоле, а потом поехали в Корнуолл и вернулись через Эксетер и Плимут. Естественно, нам очень хотелось приехать в Лайм-Реджис и навестить вас, выйти на те взморья, где вы собираете окаменелости, и увидеть вашу мастерскую. Мосье Прево только что сказал, что очень впечатлен тем, что здесь видит. Он сказал бы об этом сам, но, увы, не говорит по-английски.

Пока мистер Лайель говорил, француз присел на корточки рядом с ихтиозавром и стал водить пальцем по его ребрам, которые были почти целыми и разделялись изящными промежутками, словно чугунные перила. Я не могла больше просто сидеть, когда он сидел на корточках совсем рядом со мной. Взяла лезвие, опустилась на колени возле челюсти ихтика и начала отскребать налипший на нее сланец.

— Нам хотелось бы поближе изучить экземпляры, которые вы нашли, если вы позволите, мисс Эннинг, — сказал мистер Лайель. — Еще нам хотелось бы увидеть, где именно на берегу они были найдены — они и тот плезиозавр, которого вы нашли в прошлом году, в декабре. Более чем замечательный экземпляр, с этими его необычайными шеей и головой.

Я оцепенела. То, как он преподносил самый тревожный для меня момент по части плезика, прозвучало подозрительно.

— Вы его видели?

— Конечно. Я был в Лондоне, когда его привезли в Геологическое общество. Разве вы не слышали о той драме?

— Я ничего не слышала. Иногда мне кажется, что с тем же успехом я могла бы жить на Луне, настолько мало мне известно о том, что происходит в научном мире. Кое-кто собирался держать меня в курсе, но… Мистер Лайель, вы знаете об Элизабет Филпот?

— Филпот? Нет, я не слышал такого имени, простите. А я должен ее знать?

— Нет-нет. — «Да, — подумала я. — Да, очень даже должны». — Что вы такое говорили насчет драмы?

— Доставка плезиозавра задержалась, — пояснил мистер Лайель, — и его привезли в Лондон почти через две недели после заседания общества, на котором о нем рассказывал преподобный Конибер. Знаете, мисс Эннинг, на том заседании преподобный Бакленд очень высоко отзывался о вашем искусстве.

— Да?

— Да, в самом деле. Так вот, когда плезиозавра наконец доставили, его не смогли поднять по лестнице, настолько широким он оказался.

— Шесть футов в ширину, такой был вокруг него каркас. Мне ли не знать, я сама его сооружала. Нам пришлось повернуть его боком, чтобы он прошел в двери.

— Разумеется. Чуть не целый день плезиозавра пытались втащить в зал заседаний. В конце концов пришлось оставить его в вестибюле, и многие члены общества приходили туда, чтобы на него посмотреть.

Я смотрела, как француз ползет между ихтиком и плезиком, чтобы добраться до переднего ласта плезика.

— А он его видел? — мотнула я головой в сторону мосье Прево.

— В Лондоне — нет, но когда мы ехали из Оксфорда в Бирмингем, то по дороге остановились в доме Стоу, куда забрал его герцог Букингемский. — Мистер Лайель, хоть и был вежлив, как подобает джентльмену, скорчил гримаску. — Экземпляр великолепный, но ему сильно вредит соседство с обширной коллекцией герцога — сплошь блестящие вещицы.

Я замерла, держа руку на челюсти ихтика. Значит, и этот бедный образец отправится в дом какого-нибудь богача, чтобы на него никто не обращал внимания среди всего этого золота и серебра? Я едва не всхлипнула.

— Значит, он, — кивнула я в сторону мосье Прево, — скажет мосье Кювье, что тот плезиозавр не подделка? Что у него действительно маленькая голова и длинная шея и что я не соединяла вместе двух разных животных?

Мосье Прево, прервав свой осмотр, быстро глянул на меня с таким видом, что я невольно подумала: по-английски он понимает лучше, чем говорит.

— В этом нет необходимости, мисс Эннинг, — улыбнулся моим словам мистер Лайель. — Барон Кювье полностью убежден в достоверности того экземпляра, даже без осмотра его мосье Прево. Он ведет обширную переписку с разными вашими соратниками: преподобными Баклендом и Конибером, мистером Джонсоном, мистером Камберлендом…

— Я не стала бы называть их моими соратниками, — пробормотала я. — Я им нужна, когда им что-то от меня требуется.

— Они питают к вам огромное уважение, мисс Эннинг, — возразил Чарльз Лайель.

— Ладно.

Я не собиралась спорить с ним о том, что думают обо мне эти люди. У меня была работа, которую надо было сделать. Я снова начала скоблить кость.

Констан Прево встал на ноги, отряхнул колени и заговорил с мистером Лайелем.

— Мосье Прево спрашивает, есть ли у вас покупатель на этого плезиозавра, — объяснил тот. — Если нет, то он хотел бы приобрести его для музея в Париже.

Я уронила лезвие и села на пятки.

— Для Кювье? Мосье Кювье нужен один из моих плезиков? — У меня был настолько ошарашенный вид, что оба они не смогли удержаться от смеха.


Маме не составило никакого труда стащить меня на землю с того облачка, на котором я парила.

— Сколько французы платят за антики? — захотела она узнать через минуту после того, как приезжие отправились обедать в «Три чаши». — Они раскошелятся или же будут гоняться за дешевизной еще пуще англичан?

— Не знаю, мама. О цене мы не говорили, — солгала я. Найдется и лучшее время сказать ей о том, что я согласилась продать плезика всего за десять фунтов — настолько растрогал меня француз. — Мне не важно, сколько он заплатит, — добавила я. — Просто теперь я знаю: мосье Кювье очень хорошего мнения о моей работе. Для меня это уже достаточное вознаграждение.

Мама, стоя в дверном проеме, подалась вперед и смерила меня многозначительным взглядом:

— Значит, ты называешь этого плезика своим, да?

Я нахмурилась, но не ответила.

— Его нашли Деи, разве не так? — продолжала она, как всегда беспощадная. — Они его нашли и выкопали, а ты купила его у них — так же, как мистер Бакленд, лорд Хенли или полковник Бёрч скупали у тебя образцы и называли их своими. Ты стала коллекционершей, как они. Или барышницей, потому что ты его перепродаешь.

— Это несправедливо, мама. Я всю свою жизнь была охотницей. И я сама нашла большинство своих экземпляров. Не моя вина, что Деи нашли всего один и не знали, что с ним делать. Если бы они его извлекли, очистили и продали, он был бы их. Но они этого не захотели, потому и обратились ко мне. Я присматривала за их работой и заплатила за нее, но плезик теперь у меня. Я несу за него ответственность, а значит, он мой.

Мама провела языком по зубам:

— Ты говорила, что не получаешь признания от тех, кто называет антики своими, купив их. Из этого следует, что ты скажешь французу поставить на этикетке имена Деев рядом с твоим, когда плезика выставят в Париже?

— Не скажу, конечно. Да меня и саму на этикетке не упомянут. Никто другой такого никогда не делал, — сказала я, пытаясь отвлечь маму от спора, потому что понимала: она права.

— Может, различие между охотником и коллекционером не столь уж и велико, как ты расписывала его все эти годы.

— Мам! Ну почему тебе хочется говорить обо всем этом, когда я только что получила хорошую новость? Не могла бы ты перестать?

Мама вздохнула и поправила чепец, готовясь вернуться за стол, к покупателям.

— Все, чего желает мать, — это чтобы ее дети как следует устроились в жизни. Все эти долгие годы я видела, что ты беспокоишься о признании своей работы. Но было бы лучше, если бы ты беспокоилась об оплате. Это ведь главное, да? Антики — это бизнес.

Хоть я и знала, что говорит она, желая мне только добра, слова ее терзали мою душу. Да, я нуждалась в том, чтобы мне платили за то, что я делала. Но окаменелости стали теперь для меня значить больше, чем деньги, — они стали целью жизни, целым каменным миром, частью которого была и я сама. Иной раз я даже думала о собственном теле после смерти, о его медленном превращении в камень тысячи лет спустя. Что бы такое кто-нибудь мог сделать из меня, если бы выкопал?

Но мама была права: я стала частью не только охоты и поисков, но и купли-продажи, и то, чем я занимаюсь, больше не было столь ясным, как прежде. Может быть, такова была истинная цена моей славы.

Больше всего на свете мне хотелось подняться по Сильвер-стрит к коттеджу Морли, усесться в столовой сестер Филпот за стол, загроможденный костями окаменелой рыбы мисс Элизабет, и разговаривать с ней. Бесси грохнула бы передо мной чашку чая и грузно пошла бы прочь, а мы смотрели бы, как меняется свет над Голден-Кэпом. Я подняла взгляд на акварель, которую мисс Элизабет нарисовала и подарила мне незадолго до нашей размолвки, — деревья и коттеджи на переднем плане, холмы, тянущиеся вдоль берега, размываются в мягком свете по мере их удаления от зрителя. Людей на этой акварели видно не было, но у меня часто возникало такое чувство, словно я где-то там, просто вне поля зрения, занятая поисками антиков на берегу.

Следующие два дня я была занята с мистером Лайелем и мосье Прево, водя их по берегу, чтобы показать, откуда появились звери, и научить их, как находить другие антики. Ни у кого из них не оказалось должной зоркости, хотя они и нашли несколько аммонитов. Даже тогда моя удача оказалась при мне, потому что прямо у них на глазах я нашла еще одного ихтиозавра. Мы стояли на утесе рядом с тем местом, откуда был извлечен другой ихтиозавр, как вдруг я углядела часть челюсти и зуб чуть ли не под ногой у француза. С помощью молотка я отколола пластины камня, открыв глазницу, позвонки и ребра. Это был хороший экземпляр, за исключением хвоста, который выглядел так, словно по нему проехалось колесо телеги. Признаюсь, большим удовольствием было взять в руки молоток и выставить эту тварь напоказ прямо у них на глазах.

— Мисс Эннинг, вы воистину волшебница! — воскликнул мистер Лайель.

Мосье Прево тоже был впечатлен, хотя не мог сказать этого по-английски. Я ничуть не горевала из-за его неспособности говорить по-нашему, потому что это означало, что можно получать удовольствие от его общества, не беспокоясь о том, что бы такое могли означать его милые слова.

Им хотелось увидеть как можно больше, так что мне пришлось нанять Деев, чтобы они выкапывали нового ихтика, пока я водила их к кладбищу аммонитов, что на Монмутском взморье, и дальше, к заливу Пинхей, чтобы поискать там криноиды. Только когда они отправились в Веймут и Портленд, я освободилась наконец, чтобы вернуться к плезику. Мне надо было отчистить его быстро, потому что мосье Прево собирался уезжать во Францию через десять дней. Приходилось работать днем и ночью, чтобы его подготовить, но дело того стоило. Вот так устроено это ремесло: на протяжении нескольких месяцев, пока я охочусь на берегу, каждый день в точности похож на предыдущий, если не считать изменений в погоде. Потом один за другим являются три монстра и двое незнакомцев, и мне вдруг приходится вообще забыть о сне, чтобы завершить подготовку экземпляра.


Может быть, из-за того, что я все время проводила в мастерской, пока не закончила все дела с плезиком и не уехали гости, мне оставалось неизвестным то, о чем уже знали все в Лайме. Однажды утром маме пришлось крикнуть мне, чтобы я вышла наружу.

— Что такое, мама? — пробормотала я, убирая с глаз волосы и оставляя следы глины у себя на лбу.

— Вон идет Бесси, — сказала мама.

Вверх но Кумб-стрит шла служанка сестер Филпот. Я бросилась вслед и догнала ее, когда она уже готова была войти в булочную.

— Бесси! — окликнула я ее.

Та повернулась и, увидев меня, что-то невнятно проворчала. Мне пришлось схватить ее за руку, чтобы не дать ей скрыться внутри.

Бесси выкатила на меня глаза.

— Чего тебе?

— Вы вернулись! Вы… Они… С мисс Элизабет все в порядке?

— Слушай, Мэри Эннинг, — сказала Бесси, повернувшись ко мне. — Оставь их в покое, ясно? Тебя им меньше всего хотелось бы видеть. И близко не подходи к Сильвер-стрит!

Бесси я всегда была не по нраву, так что ее слова ничуть меня не удивили. Мне просто надо было выяснить, правдивы ли ее слова. Пока она говорила, я пыталась читать у нее по лицу. Она выглядела встревоженной, нервной и злой. И не смотрела мне в глаза прямо, но все время вертела головой из стороны в сторону, словно надеясь, что кто-то придет и избавит ее от меня.

— Я же не наврежу вам, Бесси.

— Еще как навредишь! — прошипела она. — Держись от нас подальше. В коттедже Морли никто тебя не ждет. Ты едва не убила мисс Элизабет, вот что ты натворила. Однажды ночью мы думали: все, мы ее потеряли, такая сильная была у нее пневмония. Если бы не ты, она никогда бы ее не подхватила. И с тех пор она так и не стала прежней. Так что оставь-ка ее в покое! — Оттолкнув меня, Бесси скрылась в булочной.

Я пошла обратно по Кумб-стрит, но когда достигла Кокмойл-сквер, то не направилась к сидевшей за столом маме. Вместо этого я свернула на Бридж-стрит, пересекла площадь за Курзалом и «Тремя чашами» и вышла на Брод-стрит. Если сестры Филпот не хотели меня к себе подпускать, то лучше пусть я услышу об этом от них самих, а не от Бесси.

В тот день была ярмарка, и на городском рынке было очень оживленно, а прилавки раздвинулись так, что заняли половину Брод-стрит. Все было запружено людьми, и я, проталкиваясь через них, чувствовала себя так, словно иду вброд через море во время прилива. Однако же шла и шла: я знала, что так надо.

Несмотря на все это столпотворение, мне понадобилось всего одно мгновение, чтобы углядеть ее, шедшую вниз по холму своими быстрыми мелкими шагами. Точно так же видишь на горизонте смутное пятнышко, которое, приблизившись, приобретает вдруг четкие очертания корабля. В этот миг я ощутила, как сквозь меня проходит молния, и остановилась как вкопанная, предоставляя рыночным толпам толкаться вокруг.

Элизабет Филпот окружали люди, но сама она была одна, сестры ее не сопровождали. Выглядела она еще более худой, напоминая едва ли не скелет, и знакомое розовато-лиловое платье висело на ней как на вешалке, а шляпа обрамляла костистое лицо. У нее сильнее выступали скулы, а особенно челюсть, длинная, прямая и острая, как у ихтика. Но шла она вполне уверенно, как будто твердо знала, куда идет, а когда приблизилась, я увидела, что серые ее глаза сияют, словно бы излучая свет. Я перевела дух, до этого совершенно даже не замечая, что затаила дыхание.

Когда она меня увидела, лицо ее озарилось, словно Голден-Кэп, когда сто касаются лучи солнца. Потом я побежала, расталкивая людей по пути, но все же вроде бы и вовсе не продвигаясь вперед. Достигнув ее, я порывисто обвила ее руками и начала плакать на виду у всего города. И Фанни Миллер глазела на меня из-за овощного прилавка, и мама подошла посмотреть, что со мной такое, и все, кто когда-либо судачил обо мне у меня за спиной, теперь судачили обо мне открыто, а мне до всего этого не было никакого дела.

Мы не говорили ни слова, просто прижимались одна к другой и плакали обе, хотя мисс Элизабет никогда не плакала прежде. Несмотря на все то, что было со мной до этого, — на то, что я находила ихтиков и плезиков, была в саду с полковником Бёрчем, познакомилась с мосье Прево, — это было как удар молнии, который знаменовал самое большое счастье в моей жизни.

— Я улизнула от своих сестер и как раз шла к тебе, — сказала мисс Элизабет, когда мы наконец выпустили друг друга из объятий. Она утерла глаза. — Как я рада вернуться домой! Никогда не думала, что буду так сильно скучать по Лайму.

— Я думала, что доктор сказал, что вам нельзя жить рядом с морем, что у вас слишком слабые легкие.

В ответ мисс Элизабет сделала глубокий вдох, задержала дыхание, а затем выдохнула.

— Да что эти лондонские доктора понимают в морском воздухе? В Лондоне воздух грязный. Здесь мне гораздо лучше. К тому же никто не может лишить меня моей рыбы. Кстати, спасибо тебе за ту клеть с рыбой, что ты мне оставила. Экземпляры там просто прелесть. Пойдем-ка сейчас к морю. Я до сих пор почти его и не видела, потому что Маргарет, Луиза и Бесси не выпускают меня из дома. Слишком уж они надо мной трясутся.

Она снова пошла вниз по Брод-стрит, и я неохотно последовала за ней.

— Они разозлятся на меня, если я позволю вам туда пойти, — сказала я. — Они и так злятся, что вы из-за меня заболели.

— Чепуха, — фыркнула мисс Элизабет. — Ты же не заставляла меня целый вечер сидеть на продуваемой сквозняками лестничной площадке, верно? Или плыть на корабле в Лондон. За эти глупости целиком ответственна я сама, — сказала она так, словно совершенно ни о чем не сожалела.

Потом она рассказала мне о заседании Геологического общества, о том, как мистер Бакленд и преподобный Конибер согласились написать Кювье, а мистер Бакленд хорошо отозвался обо мне перед всеми собравшимися джентльменами, пускай даже эти его слова не были занесены в протокол. А я рассказала ей о мосье Прево и о плезиозавре, который направлялся в коллекцию мосье Кювье в парижском музее. Чудесно было снова с нею разговаривать, но под нашими словами я ощущала беспокойство, потому что знала: мне предстояло попросить прощения.

Мы шли по мощеной дорожке, как вдруг я заступила ей путь, так что она не могла двинуться дальше.

— Мисс Элизабет, простите меня за все, что я вам тогда наговорила, — выпалила я одним духом. — За то, что была такой гордой и самовлюбленной. За то, что насмехалась над вашей рыбой и вашими сестрами. Я ужасно обошлась с вами, и это было очень дурно после всего, что вы для меня сделали. Я так скучала по вам. А потом вы отправились в Лондон ради меня и чуть не умерли…

— Довольно. — Элизабет Филпот подняла руку. — Прежде всего, ты должна называть меня просто Элизабет.

— Я… Хорошо… Э… Элизабет. — Представлялось очень странным не добавлять «мисс».

— И ты не должна извиняться за мою поездку в Лондон. В конце концов, это был мой выбор. И собственно говоря, я тебе благодарна. Плавание в Лондон на «Единстве» было самым лучшим событием всей моей жизни. Это изменило меня к лучшему, и я нисколько об этом не жалею.

В ней действительно было что-то другое, хоть я и не могла сказать, что именно. Она как будто стала более определенной. Если бы кто-то решил сейчас ее нарисовать, то ему пришлось бы воспользоваться четкими, сильными линиями, меж тем как прежде можно было применить мягкие штрихи и больше оттенков. Она походила на окаменелость, которую отчистили и представили так, чтобы каждый мог видеть, что это такое.

— А что до нашей ссоры, то я тоже наговорила много такого, о чем сожалею, — продолжала она. — Я ревновала тебя, как ты тогда сказала, и не только к полковнику Бёрчу, но и к твоим знаниям об окаменелостях — к твоей способности находить их и понимать, что именно ты нашла. Мне таким искусством никогда не овладеть.

— Ну уж. — Я отвернулась, не в силах отвечать на ее яркий, честный взгляд.

В продолжение всех наших разговоров мы добрались до основания Кобба. Волны перехлестывали через него, поднимая брызги, заставлявшие чаек взмывать в небо.

— Знаешь, я бы хотела увидеть кладбище аммонитов, — заявила мисс Элизабет. — Я так давно там не была.

— Вы уверены, что сможете пройти так далеко, мисс Элизабет? После болезни вам нельзя переутомляться.

— Да перестань ты причитать! Видит Бог, Маргарет и Бесси и так носятся со мной, как с малым ребенком. Слава богу, хоть Луиза не суетится. И зови меня просто Элизабет. Я буду настаивать на этом, пока ты не научишься.

Так что, взяв друг друга под руку, мы продолжали идти вдоль взморья, говоря и говоря, пока наконец нам уже нечего было сказать друг другу, подобно тому как утихает в конце концов любая буря, и глаза наши обратились к земле, где лежали антики, ожидавшие, чтобы мы их нашли.

10

Молчание вдвоем

Мы с Мэри Эннинг часто вместе отправляемся на поиски окаменелостей: она ищет на взморье своих допотопных тварей, я стараюсь отыскать свидетельства существования доисторических рыб. Глаза наши устремлены на песок и камни, и продвигаемся мы неровным шагом, то забегая вперед, то останавливаясь, так что впереди оказывается или одна из нас, или другая. Мэри берет в руку молоток, чтобы раскрошить причудливый камень и посмотреть на его скол. Я роюсь в глине в надежде отыскать желанную находку. Говорим мы мало, но нам и не требуется говорить. Мы делим друг с другом свое сосредоточенное молчание, и оно объединяет нас в наших поисках чуда, которое находится рядом с нами — стоит только протянуть руку!

P. S. Для терпеливого читателя

Упоминание о Мэри Эннинг впервые появилось во французской печати в 1825 году, когда Жорж Кювье добавил его к тексту под иллюстрацией, изображавшей плезиозавра, в третьем издании своего «Суждения о сдвигах земной коры» («Discours sur les révolutions de la surface du globe»). Несколько лет спустя о ней с похвалой отозвался Уильям Бакленд в статье о копролитах, изданной в Англии в 1829 году. К тому времени Эннинг с Баклендом пришли к выводу, что безоаровые окаменелости являлись фекалиями ихтиозавров и плезиозавров. Мэри Эннинг удалось обнаружить на территории Великобритании полный скелет птеродактиля (птерозавра) и переходный вид между акулами и скатами — Squaloraja.

Она так и не вышла замуж, прожив со своей матерью Молли вплоть до смерти той в 1842 году. В 1826 году они переехали с Кокмойл-сквер в дом на Брод-стрит. Пес Мэри по кличке Трей погиб при обвале на раскопках в 1833 году, а сама Мэри тогда чудом спаслась. В 1847 году Мэри Эннинг умерла от рака груди, ей было сорок семь лет. Она похоронена на кладбище при церкви Святого Михаила, прихожанкой которой стала под конец жизни. Найденные ею скелеты ихтиозавров и плезиозавров служат украшением экспозиции Музея естественной истории в Лондоне, а безголовый плезиозавр, приобретенный у нее Кювье, демонстрируется в Палеонтологической галерее Национального музея естественной истории в Париже.

В 1834 году швейцарский ученый Луи Агассис приехал в Лайм для ознакомления с ихтиологической коллекцией окаменелостей, собранной Элизабет Филпот. В своей книге «Исследования допотопных находок» («Recherches sur les poissons fossils») он отметил заслуги как Элизабет Филпот, так и Мэри Эннинг и назвал в их честь два вида ископаемых рыб. Элизабет пережила и Мэри Эннинг, и своих сестер. Она умерла в 1857 году в возрасте семидесяти восьми лет. В права наследства вступил ее племянник Джон, и в 1880 году его жена передала в дар Музею естественной истории при Оксфордском университете коллекцию Э. Филпот, которая находится там до сих пор. Позже внучатый племянник Элизабет Томас устроил в Лайм-Реджисе Музей Филпот. Ныне этот музей расположен в здании, выстроенном на месте дома Эннингов на Кокмойл-сквер. Среди множества экспонатов можно увидеть горный молоток, сделанный для Мэри ее отцом.

Джозеф Эннинг в 1825 году стал мебельщиком, в 1829-м женился, и у него было трое детей. По-видимому, Мэри Эннинг не ладила с его женой. Джозеф стал вполне респектабельным, уважаемым человеком, принявшим на себя обязанности церковного старосты.

Полковник Томас Джеймс Бёрч в 1824 году унаследовал титул Босвайла и родовое поместье в Йоркшире. Он умер в 1829 году.

Уильям Бакленд в 1825 году все же нашел достойную невесту: она сидела напротив него в экипаже и держала в руках том Кювье. Он продолжал «прогрызать» свой путь сквозь царство живой природы, употребляя в пищу самых невероятных созданий, и по-прежнему пытался примирить геологию с религиозными убеждениями. Позже он стал деканом Вестминстерской школы, начал страдать от умственного расстройства, и его пришлось поместить в приют для душевнобольных.

В 1833 году Чарльз Лайель опубликовал книгу «Принципы геологии», положившую начало современной геологии. Чарльз Дарвин взял ее с собой в плавание на «Бигле».

Джейн Остин побывала в Лайме в сентябре 1804 года и вполне могла оказаться на балу в Курзале одновременно с Маргарет Филпот. Известно, что она встречалась с Ричардом Эннингом. Джейн заходила к нему в мастерскую по поводу починки дорожного сундука. Согласно письму, которое она отправила своей сестре, они не сошлись в цене и ей пришлось обратиться к другому мастеру.

«Прелестные создания» — беллетристика, но многие из персонажей существовали на самом деле, и такие события, как аукцион полковника Бёрча и заседание Геологического общества, на котором Конибер рассказывал о плезиозавре, имели место в действительности. Мэри оставила запись на полях научной статьи, которую прочитала в одном из журналов: «Когда я напишу свою статью, никто не сможет выступить с опровержением моих аргументов». К сожалению, она не оставила научных трудов.

Темп повседневной жизни, к которому мы привыкли в двадцать первом веке, весьма отличается от образа жизни Мэри Эннинг. День за днем, год за годом она проводила в однообразных научных изысканиях на взморье. Я взяла события ее жизни и сгустила их таким образом, чтобы они уместились в повествование, не выходящее за границы читательского терпения. Из-за этого события в тексте не всегда в точности совпадают с историческими датами. Кроме того, я многое придумала. Конечно, слухи об отношениях Мэри с Баклендом и полковником Бёрчем не лишены оснований, но документальных свидетельств у нас нет.

Я хотела бы поблагодарить: сотрудников библиотек при Геологическом обществе и Музее естественной истории в Лондоне; сотрудников Музея Филпот в Лайм-Реджисе, сотрудников Музея графства Дорсет и Исторического центра в Дорчестере; сотрудников Музея динозавров в Дорчестере, где я впервые узнала о Мэри Эннинг; Филиппа Тако из Национального музея естественной истории в Париже; Пола Джеффри из Музея естественной истории при Оксфордском университете; Морин Столлери за ее помощь с генеалогическим древом семьи Филпот, а также Александрию Лоуренс, Джонни Геллера, Дебору Шнайдер, Сьюзан Уатг, Кэрол де Санти и Джонатана Дрори.

Более всего я хотела бы поблагодарить трех человек: Хью Торренса, который знает о Мэри Эннинг больше, чем кто-либо на всем белом свете; Джо Дрейпер, которая с терпением и несгибаемым чувством юмора разбиралась в архивах Музея Филпот, и, наконец, Пэдди Хоу, «охотницу за динозаврами», которая подарила мне множество палеонтологических экспонатов из собственной коллекции и терпеливо обучала меня замечать следы минувших геологических эпох во время наших долгих прогулок по береговой линии между Лаймом и Чармутом.

Литература

Дебора Кэдбери. Охотники за динозаврами: подлинная история научного соперничества и открытия доисторического мира. 2000. Великобритания.

То же, под заглавием: Ужасная ящерица: Первые охотники за динозаврами и рождение новой науки. 2001. США.

Уильям Конибер и Генри де ла Беш. Статьи об ихтиозавре и плезиозавре в журналах Геологического общества за 1821, 1822, 1824 годы.

Перепечатаны в книге: Статьи о динозаврах, 1676–1906. Под редакцией Дэвида Б. Уэйсхемпела и Надин М. Уайт. 2004.

Джо Дрейпер. Город Мэри Эннинг: Лайм-Реджис. 2004.

Джон Фаулз. Краткая история Лайм-Реджиса. 1991.

Чарльз С. Гиллиспи. Книга Бытия и геология: исследование связей между наукой, теологией и общественным мнением в Великобритании, 1790–1850. 1951.

С. Р. Хоу, Т. Шарп и X. С. Торренс. Ихтиозавры: история окаменелых «морских драконов». Отдел геологии Национального музея Уэльса. 1981.

У. Д. Лэнг. Различные статьи о Мэри Эннинг в изданиях: Труды Дорсетского естественно-исторического и археологического общества 1936–1963.

Кристофер Мак Гоуэн. Искатели драконов: открытие динозавров накануне возникновения учения Дарвина. 2001.

Джудит Паско. Глава о Мэри Эннинг в книге: Ларчик для колибри: редкостные и любопытные случаи с романтическими коллекционерами. 2005.

Патриция Пирс. Юрская Мэри: Мэри Эннинг и первобытные монстры. 2006.

Джордж Робертс. История Лайм-Реджиса и Чармута. 1834.

Мартин Дж. С. Радуик. Сметая границы времени: реконструкция геологической истории в эпоху революций. 2005.

Миры до Адама: реконструкция геологической истории в эпоху реформ. 2008.

Филипп Тако. Как английские морские рептилии пересекли Ла-Манш: Мэри Эннинг и Жорж Кювье, два действующих лица в открытии и изучении ихтиозавров и плезиозавров.

В издании: Анналы палеонтологии 89 (2003). С. 37–64.

Криспин Тикел. Мэри Эннинг из Лайм-Реджиса. 1996.

Хью Торренс. Мэри Эннинг (1799–1847) из Лайма; «Величайший в мире эксперт по окаменелостям». В Британском журнале истории науки № 28.1995. С. 257–284.

Примечания

1

Golden Сар — Золотая Шапка (англ.). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Ихтиозавр остроносый (лат.).

3

Очаровательно, мадемуазель (фр).


home | my bookshelf | | Прелестные создания |     цвет текста