Book: Волшебный час



Волшебный час

Сьюзен Айзекс

Волшебный час

1

Симор Айра Спенсер принадлежал к самой шикарной публике Манхэттена и Саутхэмптона. Но угадать в нем кинопродюсера было нелегко: ни тебе массивной золотой цепи, утопающей в волосатой груди, ни тебе чувственных губ, смакующих сигару. Вот он возвышается над кафельным бортиком бассейна своего приморского дома Сэнди Корт, в белоснежном махровом халате, и, заметьте, безо всякой монограммы — респектабельность не позволяет. Доведись вам услышать, как негромко говорит он по портативному телефону, увидеть, с каким достоинством попивает он черносмородиновый чай, вы непременно подумали бы: вот что называют «безупречный вкус».

Попытаюсь описать, насколько безупречен был вкус Сая Спенсера. Скорее всего, закончив разговор, он отправился бы в дом и уселся перечитывать Марселя Пруста.

Если бы не две пули, поразившие его — одна в мозг, а другая — в левое предсердие. Он был мертв еще до того, как рухнул на пол.

Жуть. И это в дивный августовский день!

Небесная лазурь сияла ослепительной чистотой. Красота неописуемая. На побережье, поблизости от дома Сая, парили серебристые чайки, время от времени камнем бросаясь в океан. Тусклым золотом мерцал песок. Вдалеке, к северу от моего дома ярко зеленели картофельные поля.

В такой изумительный день какой-нибудь житель Нью-Йорка, приехавший провести лето на Лонг-Айлэнде, нет-нет да и скажет: «Дор-рогуша (или «ma chere», или «детка»), как же здесь хорошо! И знаешь, что самое поразительное? Что все эти жалкие выскочки так поглощены своим непрерывным восхождением по социальной лестнице, что им никогда не оценить — здесь говорящий глубоко вдыхает свежий воздух, раздувая ноздри, — этой прелести».

Господи, как же ты терпишь таких засранцев?! Впрочем, в тот день я не стал бы с ними спорить. Вся Южная Стрелка Лонг-Айлэнда была залита солнцем. Просто подарок небес. Одна из секретарш отдела по расследованию убийств пять лет подряд дня не пропускала, чтобы не пожелать: «Хорошо провести вам день, Бреди!» Вот Господь и пошел мне навстречу. Настал он, этот день. Я хорошо провожу время.

Чего не скажешь о Сае Спенсере. Ну а если честно, не так уж и я развлекался в этот — что и говорить — потрясающий день. Слава Богу, ничего ужасного и фатального, как с Саем, со мной не случилось. И все же события этого солнечного полдня круто изменили течение моей жизни.

Я был дома, на северо-западе Бриджхэмптона, что в шести милях к востоку и в пяти — к северу от Сэнди Корт.

Жилищем мне служила бывшая хибара сезонного рабочего. Я купил ее у жутко бездарного и до истерики амбициозного бруклинского архитектора, который слишком поздно осознал всю бесперспективность этого места. Дом ему пришлось загнать по дешевке одному из местных (мне), поскольку даже самый доверчивый нью-йоркский раззява не позарился бы на крытую штукатуркой снаружи и термопластиком изнутри конуру, на комнаты с низкими потолками, на кухню с шестиконфорочной ресторанной плитой, на стены с цветочно-фруктовыми мотивами с большой претензией на оригинальность. Тем паче что это дурацкое обиталище притулилось вблизи совершенно разбитой, географически бессмысленной дороги, соединяющей картофельное поле и водоотстойник.

Итак, примерно в тот же самый миг, когда пуля пробила череп Сая Спенсера, моя жизнь тоже раскололась. Две наших судьбы — бах-бах! — и соединились. Ясное дело, я об этом знать не знал. Жизнь, собственно, только тем и отличается от кино, что за кадром не звучит музыка; события этого дня не сопровождались угрожающей барабанной дробью. Я продолжал ловить кайф от чудного, фантастического дня, развалившись на одеяле, расстеленном прямо на траве во дворе моего дома, в обществе своей невесты, Линн Конвей. Мы недавно покинули спальню, чтобы после любовных игрищ немного позагорать, поболтать и попить холодного чаю. Я даже бросил в стаканы ломтик лимона, изображая обходительность. Пусть Линн окончила колледж в Манхэттенвилле и осведомлена о существовании специальных вилок для рыбы, но и мы не лыком шиты.

Конечно, если бы я действительно был обходителен, отдыхать бы нам с Линн сейчас в шезлонгах, а не на траве. Но за последние годы у меня так и не нашлось времени для наведения всякой там роскоши вроде полотенец без дырок или мебели, годной больше для дома, чем для улицы. Ну и что с того? Я знал, что через какие-нибудь три месяца после нашей свадьбы все изменится. Во внутреннем дворике — патио будут стоять кресла. Появится барбекю [1] с навесом. Зацветут бегонии. И наконец-то я позабуду вкус чизбургеров из самых замызганных кафешек Саффолк Каунти, где мне приходилось перекусывать. Буду возвращаться домой, к ароматам тушеной лососины с картофелем и свежей спаржей. И — это в свои-то сорок! — превращусь в новобрачного.

Я перевернулся на другой бок. Линн так хороша: темно-рыжие, как шерсть ирландского сеттера, волосы, молодая персиковая кожа. Безупречный, немного вздернутый носик, с двумя впадинками на кончике, будто Господь перед самым ее рождением попытался внести кое-какие последние штрихи. Шорты цвета хаки открывали ее потрясающе длинные ноги. Правда, обычно Линн одевалась иначе: она была настоящей леди.

И происходила из хорошей семьи… скажем так, хорошей, по сравнению с моей. Ее отец, отставной шифровальщик военно-морского ведомства, целыми днями сидел в кресле, водрузив ноги в белых носках на тахту и углубившись в чтение правых журналов, и периодически изливал желчь на демократов.

Мать, преподобная Бэбс из Аннаполиса, каждое утро посещала храм, где, как пить дать, молилась, чтобы Агнец Господень успел забодать меня насмерть до того, как я женюсь на ее дочери. Остаток дня Бэбс Конвей посвящала вышиванию, совмещая это занятие с просмотром телесериала «Молодые и неутомимые» и шоу «Херальдо». Вот уже восемь лет ее жизни были отданы шедевру «Плакальщицы у Гроба Господня» — гигантской вышивке на наволочке.

Из Линн получилась пай-девочка католичка. Любо-дорого поглядеть. Правда, правда. Быть с ней рядом — уже счастье. А моя жизнь никогда не была, как говорится, безоблачной. Я всегда считал счастье незаслуженной наградой и никогда не верил, что когда-нибудь его обрету.

— Как ты полагаешь, может, медовый месяц, — негромко проговорила она, разглаживая шов на моем рукаве, — лучше провести не в Сент-Джоне, а в Лондоне?

— В конце ноября нырять с аквалангом в Темзу? Благодарю покорно.

Улыбка осветила ее лицо. Она не съязвила в ответ. Не сказала что-нибудь вроде: «Неужели ты думаешь, что я жажду провести медовый месяц с каким-то «ластоногим» кретином?» Она только произнесла, причем без тени сарказма:

— Что ж, Сент-Джон так Сент-Джон.

Я взглянул в ее милые карие глаза.

И в этот момент день утратил для меня свою прелесть.

Потому что я был рядом с чудесной, славной женщиной — с волосами цвета меди и золотистой кожей, — и всего-навсего неплохо проводил время. Мне не было с ней ни весело, ни интересно.

Чушь все это, тут же сказал я себе. Надо соображать: Линн так молода и еще не разобралась во мне. Я кажусь ей зрелым, умудренным опытом человеком. Это, конечно, льстит моему самолюбию. Разумеется, я хочу, чтобы она почувствовала себя свободнее, — признаю. Более того, и сам я ощущаю некоторую скованность. Может, мне попросту нужно немного выпить? Но я сказал себе: нет, старик, это, пожалуй, лишнее. Мне и без этого неплохо. В самый раз.

Так вот, когда через четверть часа мне позвонили из управления и сказали, что поступило сообщение об убийстве «в твоих краях, ха-ха, на дюнной дороге в Саутхэмптон, — ну, в этом дорогом районе, знаешь? — там застрелили кинопродюсера, некоего Спенсера…», — я сказал:

— Господи ты Боже мой. Сая Спенсера?

— Ты что, знаешь его?

— Я о нем слышал. Мой брат делал для него какую-то работу, когда Спенсер снимал здесь фильм.

— Слушай, а правда, что он года два назад получил «Оскара»?

— Ага.

— Спорим, я видел его! По телевизору, ну, он из тех, которые всегда говорят: я хочу поблагодарить моего агента, и моих родителей, и моего покойного кота Пушка. Слушай, я в курсе: ты сегодня выходной, но ты единственный, кто живет на пути в этот чертов Хэмптонс, а нас только что вызвали в Сейчем, там черт-те что делается: какой-то псих-компьютерщик повздорил со своим стариком, задушил его и пытался спрятать труп под компостную кучу. Так что съезди уж в Сэнди Корт и поприсутствуй там. И не позволяй этим захолустным энтузиастам играть в детективов и засовывать что ни попадя в мешочки для вещдоков. Не тебе объяснять, как они умеют загадить место преступления! Спасибо, приятель.

…В общем, я почувствовал к Саю Спенсеру что-то вроде благодарности.

Я проводил Линн до машины, поцеловал на прощание.

— Мне страшно жаль, но, похоже, наш совместный уик-энд накрылся.

Она сжала мою ладонь и сказала:

— Что поделаешь. Я уже привыкла. Я так потрясена случившимся! Босс твоего брата — какой ужас! — И добавила: — Я люблю тебя, Стив.

Я подумал: «Она будет чудесной женой. Умопомрачительной матерью». Поэтому ответил:

— Я тоже тебя люблю.

По сравнению с этим убийство — просто детские игрушки. Теперь вам понятно, как я влип?

Вечер оказался еще прекраснее, чем день. Но ни луна, взошедшая четырьмя часами позже, ни прожектора грузовика оперативной службы, осветившие место преступления, не в состоянии были сгладить ужасного впечатления от трупа.

А взглянуть на него стоило. Бездыханное тело Сая Спенсера лицом вниз распростерлось на кафельном полу. Надо заметить, что плитки кафеля были не просто безумно дорогими: каждый пятый темно-синий квадратик украшала ручная роспись, изображавшая рыб, причем все эти рыбки — изысканно тонких контуров и невообразимо сочных цветов, — и в самом деле водились у побережья Лонг-Айлэнда. Держу пари, какой-нибудь модный нью-йоркский декоратор убедил Сая, что в «океаническом мотиве» таится определенный шик.

Над продолговатым, светящимся в темноте бассейном в прохладном ночном воздухе склубился туман. Прямо за водоемом возвышался элегантный дом Сая — трехэтажный, просторный, с серой кровлей. Постройки начала двадцатых, той канувшей в Лету эпохи многодетных семей и благодушных слуг. Стань спиной к фасаду — перед глазами зажелтеет полоска пляжа, а за ней — Атлантический океан.

— Как там твоя прелестная нареченная? — поинтересовался сержант полиции Рэй Карбоун.

Мы остановились прямо у головы Сая. На Карбоуне был синий шерстяной костюм, а на носу красовались дорогие очки от Кларка Кента. Хилый, пузатый, сутулый, Рэй больше походил на замученного налоговой инспекцией бухгалтера, чем на переодетого супермена.

— Все так же прелестна, — отозвался я.

— Она более чем прелестна. На днях мы с Ритой говорили о вас. Линн даст тебе как раз то, в чем ты больше всего нуждаешься. Стабильность. Стабильность — вот где собака зарыта.

— Да, пожалуй что.

— Не думай, я не имею в виду пьянство.

— В порядке. Можешь об этом говорить.

— Насколько я понимаю, это уже в прошлом. Но видишь ли, я убежден, что излечившихся от алкоголизма просто не существует в природе. Бывают только лечащиеся, и лечатся они до конца своих дней. А ты, Стив, был совершенно эмоционально неустойчив.

Похоже, Карбоун, судебный эксперт по образованию, решил углубиться в психологию.

— Сначала ты был просто славный малый, потом замкнулся в себе от одиночества, потом стал агрессивным. Но в последние годы ты очень изменился. Ты приобрел солидность. Поверь мне. У тебя больше нет повода к беспокойству.

— Ну что ты. У меня всегда есть повод к беспокойству.

— Ошибаешься. Хотя знаешь что? Твоя неудовлетворенность собой — свидетельство благополучия.

(Вот что происходит с теми, кто сутками напролет готовится к экзаменам в Стоунбрукском университете.)

— Понимаешь, — продолжал он, — под стабильностью я разумею домашний очаг. Приятное общение. Тарелку супа. После того, что мы вынуждены видеть на работе, нам необходимо возвращаться домой к чему-то нормальному, здоровому.

(И все-таки круглосуточная зубрежка не совсем еще вышибла из Карбоуна природный здравый смысл.)

Сотрудник отдела опознания пробрался за нашими спинами, опустился на колени рядом с Саем и натянул мешочки на безжизненные кисти рук. Кстати, это были бумажные мешочки. В кино всегда показывают пластиковые. Кровь застывает в жилах, камера наезжает на руки мертвеца, обернутые в мешочки и похожие на увядшие стручки красного перца. Впечатляюще, но все это чушь: мы никогда не используем пластик. Он конденсирует влагу и сводит на нет шансы теста, выясняющего, была ли жертва в действительности убита из огнестрельного оружия.

— Обнаружили что-нибудь в доме? — спросил я Рэя.

— Ничего. Никаких следов ограбления или насилия. Сай упаковал вещи для поездки в Лос-Анджелес: планировал какие-то встречи. В спальне не застелена кровать. Похоже, днем он прикладывался вздремнуть.

На слишком тесном пиджаке Карбоуна под напором могучего тела расстегнулась пуговица. Вообще-то он не толстый, если не считать верхней части туловища. Но все его шмотки всегда на размер меньше, чем нужно, и брюхо постоянно выпирает, как мяч.

— Кухарка все время находилась внизу, — продолжал он. — Милая тетка. Дала мне целую тарелку похлебки из моллюсков, такой, знаешь, с красным перцем, а сейчас чего-то там стряпает для остальных. Она услышала только выстрелы. А до этого — ничего.

— А после?

— Тоже ничего. Выглянула из окна, увидела Сая, подбежала к нему, а он лежит в какой-то странной позе, шея вывернута, глаз открыт. Тут-то она и сообразила, что перед ней покойник.

Мы одновременно посмотрели вниз. На фоне откинутого капюшона выделялся профиль Сая и щеточка седых волос: коротких, жестких кудрей, делавших его похожим на гладиатора. Один глаз вытаращен, а другой будто бы пристально разглядывает что-то на полу. Казалось, он обнаружил какой-то ужасный изъян на одной из кафельных плиток с рыбками.

— Кухарка-то и вызвала полицию.

— По портативному телефону?

— Нет. Она заявила, что не хотела ни к чему прикасаться на месте преступления. Звонила с кухни.

«Та-ак, — подумал я, — что ж это за убийство?» На неумышленное убийство в припадке ревности или ярости не похоже. Тем более отпадает версия самоубийства, какие обычно сопутствуют, скажем, ограблению.

Я понимал, что сначала нужно изучить все материалы расследования: заключение токсиколога, серолога, фотографии и видеосъемку вскрытия. Но мне не терпелось вычислить, что за тип преступник или преступница (а я — «бипрофильный» детектив, иными словами, разбираюсь в преступных мотивах мужчин так же сносно, как и в мотивах женщин).

Одним словом, ясно, что речь не может идти о каком-нибудь импульсивном кретине, в припадке безумия выдернувшем из ограды стальной прут и истыкавшем Сая в решето. Нет, этот убийца все прекрасно организовал, разработал план, принес с собой оружие и забрал его обратно, исполнив задуманное. Он столь же умело обставил свое бесшумное и невидимое исчезновение. А раз он не оставил никаких улик, значит, действовал вполне хладнокровно.

И вот еще что поразило меня буквально с первой минуты, как я увидел труп: убийца был с умом, но без сердца. Я всегда обращал внимание на отношение преступника к жертве: это о многом говорит. Судя по всему, психопатом здесь и не пахло. Нужно было, конечно, подождать результатов вскрытия, но никакого явного надругательства над трупом не было: ни жутких ритуальных знаков, ни «расчлененки». Иначе говоря, убийца был жесток, но он не был садистом и не стремился кого-либо запугать. Вот почему он не отстрелил жертве гениталии, не всадил пулю в кишки или в глотку. Сай был убит издалека, в спину, безлико и бесстрастно.

Но не проявив особого зверства, преступник в то же время вряд ли испытывал сожаление о содеянном или скорбел о жертве. Убийца не набросил платка на лицо Сая, не прикрыл этот ужасный, остановившийся глаз, не сорвал цветочек и не возложил его к телу.

Значит, убийство совершил человек со стороны, не знакомый или почти не знакомый Спенсеру.

— Ты знаешь что-нибудь о похожих убийствах? — спросил я Карбоуна. Я-то сам такими вещами интересовался только под настроение, а он всегда был отлично осведомлен. И если в радиусе сорока миль вокруг Саффолк Каунти объявлялся убийца-маньяк, Карбоун обязательно был в курсе. — Убийства состоятельных людей, киношников? Убийства из огнестрельного оружия с дальнего расстояния?

— Я свяжусь с ФБР, но не думаю, чтобы это как-нибудь помогло. Только в случае, если это убийство — первое в цепи серийных.

— Состряпано хладнокровно, — заметил я. — Этот подонок все хорошенько обмозговал. Поглядим, как он себя поведет. Может, это честный псих, и ему взбредет в голову похвастать своим подвигом в полиции, явившись с поличным. Между прочим, меткий выстрел. Делает ему честь.



— А как насчет орудия убийства?

— Малокалиберная винтовка? — я обернулся к эксперту по баллистике, стоявшему в двух шагах от нас.

— Похоже на калибр 5,6, — кивнул тот.

— Черт, — пробурчал Карбоун, — это нисколько не облегчает нам жизнь.

Он был прав. Здесь, на Южной Стрелке, винтовки этого калибра продавались по дешевке. Их накупили все кому не лень. Местные жители практиковались в прицельной стрельбе по грызунам и прочим тварям. Если фермер собирался убить свинью, он бежал за своей заветной винтовочкой калибра 5,6. У моего отца тоже была такая.

— Ну и что за тип был этот Сай? — спросил меня Карбоун.

— Пятьдесят три года. Выпускник Дартмутского колледжа [2]. Из разбогатевшей на кошерном бизнесе [3] семьи. Будто сошел с той рекламы, где какие-то типы сидят в коронах вокруг обеденного стола и написано: «Болонья — поставщик королевского двора!» Но похоже, вся эта «кошерная эпопея» его не больно увлекала. Он жаждал культуры. Лет двенадцать назад начал издавать толстый журнал поэзии «Луч света». Вложил в него кучу денег. А потом, видимо, решил, что поэзия не дает того, о чем он мечтал.

— И о чем же он мечтал?

— А черт его знает. О чем мечтает большинство мужиков? Об острых ощущениях. О славе. О богатстве. Об упругой попке. Вот ты, например, кого скорее захочешь трахнуть: колбасницу, поэтессу или кинозвезду?

Карбоун задумчиво уставился на меня, будто просчитывал в уме все варианты.

— Рэй, ответ ясен: кинозвезду с огромными сиськами.

— Я не люблю, когда уж очень большие, — произнес он глубокомысленно.

— А какие ты любишь? Как сушеные абрикосики?

— Нет, но когда у молодой девушки очень большие сиськи, представь, что с ней станет, когда ей будет тридцать пять… — Он сокрушенно покачал головой.

— Когда ей будет тридцать пять, — вмешался эксперт по баллистике, — обменяй ее на двух девиц семнадцати с половиной лет. — Он ухмыльнулся своей шутке, а потом добавил: — Расступитесь-ка, мужики.

— Во всяком случае, — продолжил я, когда мы отошли подальше, — Сай Спенсер всегда был человеком очень светским, его имя то и дело мелькало в колонках газетных сплетен. И не потому, что он был замешан в скандалах: просто рассказывали, что есть, мол, такой парень, при больших деньгах, которые он раздает направо-налево, посещая всякие модные благотворительные вечера. Держу пари, как раз там, среди местных домовладельцев, он и разглядел персонажей своих будущих фильмов. Вот и вбил себе в голову, что хочет быть режиссером. Видимо, этого хочет каждый второй на земле. Но в отличие от остальных, мечта Сая сбылась.

— Знаешь, где-то я слышал его имя. Он ведь хорошие фильмы снимал?

— Не сомневайся. У этого парня был вкус.

— Ну так что, Стив? Что подсказывает тебе интуиция?

— А вот что: со дня на день начнется газетная трескотня. Ну, плюс ко всему, гарантирую головную боль от общения со всякими тузами, привыкшими, что им все лижут задницу. Будут пичкать нас дерьмовой выпивкой, припасенной еще со времен, когда они не были знаменитыми. И ждать, что мы откажемся, стыдливо причитая: «Нет-нет, сэр, благодарю, я не пью на работе». И если нам в следующие три дня не повезет и мы не найдем того, кто «приласкал» Сая пулей калибра 5,6, — тогда пиши пропало, расколоть это дело нам не удастся. Представляешь, сколько народу вокруг него крутилось? У него, наверное, список самых близких друзей занимал десяток картотек.

— С чего бы ты начал?

— С фильма, который затеял Сай. С фильма под названием «Звездная ночь». Сейчас его завершают в Ист-Хэмптоне.

— Да ну? Вот прямо сейчас?

Надо заметить, что сам я всю жизнь провел в центре фешенебельного Хэмптона, и меня никогда не волновали эти «великосветские» тусовки. Скажем так, не слишком волновали. Еще когда я был пацаном, я насмотрелся на очень и не очень богатых летних гостей, на известных фотомоделей, щупающих помидоры в фермерских лавках, на популярных телеведущих, выбирающих бачки для унитаза в местном скобяном магазинчике. Все это происходило на моих глазах. Причем обе стороны строго придерживались правила: делать вид, будто знаменитости — самые что ни на есть обыкновенные люди. И все же мы не пропускали случая поглазеть на них. На самом-то деле и им, и нам было ясно, что не так уж они обыкновенны, как хотят казаться.

А Карбоун, не в пример мне, вырос в незатейливом и безыскусном пригороде Саффолк Каунти, в мире выходцев из Бруклина в третьем поколении — продавцов обуви, контролеров и преподавателей общественных наук в средних школах. Я просто уверен: если бы вся эта компания взлетела на воздух и шлепнулась где-нибудь на окраине Индианаполиса или Де Мойна, то немедленно стала бы неотъемлемой частью тамошнего пейзажа.

— Но ведь Ист-Хэмптон всего в скольких… десяти, двенадцати милях отсюда? — прикидывал он, и глаза его при этом горели. — Рвануть, что ли, туда да порасспрашивать кого-нибудь на съемочной площадке?

Вообще-то Карбоун — парень вполне уравновешенный и рассудительный, можно было бы предположить, что ему наплевать на всякие модные штучки. Но теперь, предвкушая крики «Свет! Камера! Снимаем!», он ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговку рубашки. И если бы сейчас ему подвернулась под руку шляпа с перьями и трость, он наверняка зацапал бы все это и не мешкая устремился бы в Ист-Хэмптон, выкрикивая: «Да здравствует Голливуд!»

— А кто там снимается? — спросил он, немного успокоившись.

— Линдси Киф и Николя Монтелеоне.

— Серьезно?! — вскричал он в волнении. Но тут же овладел собой и заметил: — Он всегда был мне симпатичен. Похож на молодого Гарри Купера [4]. Такой… положительный, но без перебора. И она тоже хорошая актриса. — Карбоун печально помотал головой. — Но по-моему, уж больно левых взглядов.

— У нее такое тело, что совершенно наплевать, как она относится к проблеме разоружения.

Вдруг Карбоуна осенило:

— Так Линдси Киф здесь?! — И голос его дрогнул от благоговения. — В этом доме?

— Наверху, вместе со своим агентом. Странно, что ты еще не слышал ее воплей. Агент до сих пор тщетно пытается ее успокоить.

— Просто не верится. Я был там, внутри, разговаривал с кухаркой. И ни сном ни духом, что она здесь, в том же самом доме.

— Агент привез ее прямо со съемок. У нее была жуткая истерика.

Карбоун сдвинул брови, изображая сочувствие, так что я поспешил добавить:

— Не забывай: она актриса. К тому же агент говорит, что последние полгода Линдси и Сай жили вместе. Здесь и еще в двухэтажной квартире на Пятой авеню. Были безумно влюблены друг в друга. Идеальный союз, никаких ссор… и прочая фигня. Ах да, они собирались пожениться — немедленно, после окончания съемок.

— И ты веришь агенту?

— Видишь ли, он вообще-то не новичок в этом деле. Пожилой мужик, звать его Эдди Померанц. Ну, вспомни, конец шестидесятых, начало семидесятых. Ты не можешь не помнить. Такой… бегемот, с хорошим чувством цвета. Представляешь, огромное брюхо, облаченное в розовую рубашку поло и розовые коттоновые слаксы. Как раз с ним Сай разговаривал по телефону в момент убийства. Померанц клянется, что они обсуждали какие-то мелочи по поводу одобрения фотографий. Объясняю суть: прежде чем какая-нибудь фотография Линдси попадет в прессу, она должна быть одобрена самой Линдси. Померанц рассказал, что кто-то из съемочной группы тайком щелкнул Линдси в бигудях за утренним кофе, этот снимок оказался в «Ю. С. Тудей», и она начала вопить, что подобные снимки в бигудях пагубно сказываются на ее актерской карьере. — Я покачал головой. — Вот за что этот тип получает свои десять процентов. Короче, Померанц присягает, что слышал по телефону два выстрела.

— Думаешь, не врет? — спросил Карбоун.

— Насчет двух выстрелов не врет. Звучит вполне убедительно. Правда, пока мы с ним беседовали, он все время пожирал орехи, как маньяк. У него на столе — в библиотеке или в кабинете, ну, в общем, неважно где, — стояла огромная ваза с орехами, и минут за пять он на моих глазах слопал почти кило фисташек. Я хотел было предупредить, чтобы он не уничтожал потенциальные вещдоки, но нервишки у него — никуда, и я его пожалел. Он очень огорчен по поводу Сая и о-очень тревожится о своей клиентке.

— А может, это нормальное профессиональное беспокойство?

— Все возможно.

— Знаешь, в этой ситуации тревога вполне естественна. И ты, и я, и этот Померанц — мы все понимаем, что убийство может означать популярность и успех, но в перспективе… Репутация экс-любовницы убитого не такой уж плюс для карьеры.

Я кивнул.

— Так в чем же дело? Думаешь, его страх обоснован?

— Бог его знает. Но мы должны понять, имеет ли все это отношение к Линдси Киф. Может, здесь замешан какой-нибудь ревнивый бывший дружок. Или ревнивая бывшая подружка Сая, которую взбесил его роман с Линдси.

— К тому же надо разузнать, правда ли, что между Саем и Линдси все было «тип-топ», — добавил Карбоун.

— Ну да, может, Сай совершил что-нибудь такое кошмарное, что ей захотелось его убить?

— Например?

— Откуда я знаю, Рэй? Скажем, он забыл в раковине зубочистку с прилипшим к ней кукурузным початком. Кто, черт побери, знает, что выводит людей из себя и заставляет их убивать? Ты знаешь?

— Нет.

— Я тоже. Повод мог быть и вовсе ерундовым — вроде того, что Сай переспал с кем-нибудь из ассистенток.

— Бреди, ты неукротим в построении гипотез!

— А как же! Да, вот еще: помимо Линдси, на Сая наверняка имел зуб кто-нибудь из съемочной группы. Или из других съемочных групп. Он мог кому-то насолить. Нам нужно разузнать, какую вообще жизнь он вел — помимо киношной. Играл ли в азартные игры? Писал ли книги? Может, имел какие-то порочащие его сексуальные связи? Или был замешан в какой-нибудь истории с наркотиками?

Спец по видеосъемке остановился у нас за спиной и, подойдя к трупу, навел камеру на белый халат, приблизив объектив сначала к капюшону, где пуля вошла в голову, а потом — к левой лопатке.

— Такого человека, как Сай, невозможно представить себе жертвой чего бы то ни было, — задумчиво пробормотал Карбоун. — Судя по всему, он всегда был на коне.

— Согласен. Ты посмотри на все это, — сказал я, обводя взглядом окружающую обстановку.

С белых деревянных клумб каскадом свисал плющ. Темно-пурпурные цветы источали легкий, пряный аромат. Спинки шезлонгов гостеприимно откинуты. Стакан с выпивкой стоял на мраморном столике на ножке в форме рыбьего хвоста. Белые зонтики на бамбуковых шестах похожи на гигантские купола. В бархатистой траве установлены квадрофонические колонки.

— Рэй, спорим, даже во сне тебе не снилась такая жизнь. Ну скажи, чего у него не было из того, что нужно каждому настоящему мужчине?

Карбоун погрузился в раздумья, по всей вероятности, в глубины психоанализа.

А я думал вот о чем. Свяжись Сай с кошерным бизнесом, плюнь на свои амбиции, был бы он сейчас жив. Одевался бы к обеду, застегивая на все пуговицы трехсотбаксовую спортивную рубашку, совал бы мизинец в салат, проверяя, достаточно ли его повар добавил базилика, или шнит-лука, или еще какой-нибудь наимоднейшей зелени сезона. Почему в эту потрясающую летнюю ночь Симор Айра Спенсер, Человек-у-которого-было-все, принимал у себя в гостях команду беспардонных копов, собирающих образцы пыли с его подошв, отщипывающих нитки с его халата и отпускающих над его безжизненным телом соленые шуточки про сиськи Линдси Киф?


Взгляните на карту. Лонг-Айлэнд напоминает улыбающегося, но слегка сумасшедшего кита. Его голова — Бруклин — упирается в Манхэттен, как бы пытаясь втереться в теплую компанию, из которой его предусмотрительно выперли.

Но в отличие от пустой головы — Бруклина, — тело кита вовсе не стремится вести никакой светской жизни. Куинс, Насау и пригород Саффолк Каунти всего лишь плывут — таков уж их печальный удел — в водах между Атлантикой и проливом Лонг-Айлэнда, стремясь достичь материка. Видите, как горб кита выгибается в томлении? Он жаждет стать частью США, где жизнь — точь-в-точь как на рекламе кока-колы.

Ну а теперь обратим свои взоры на остальной Саффолк Каунти, то есть на раздвоенный китовый хвост. Его дружественные помахивания адресованы вовсе не Манхэттену или Центральной Америке, — нет, он задран в приветствии Коннектикуту и Род-Айлэнду. Восточная часть Лонг-Айлэнда это на самом деле седьмой штат Новой Англии.

Разобрались? На Северной Стрелке хвоста раскинулись типичные американские фермы, рыбачьи поселки и новые, причудливой застройки колониальные деревни, которым не хватает только вручную вырезанной на каждой двери надписи: «Моя кровь — безупречно чистой расы».

А теперь взгляните на Южную Стрелку, где находится мой дом. Наше произношение ближе к Бостону, чем к Бронксу. Английская кровь здесь испорчена, сейчас многие сказали бы: улучшена индейской, негритянской, немецкой, ирландской, польской и так далее. Снова фермы. Снова милые игрушечные городишки. Но разве о здешних жителях можно сказать, что их кровь безупречно чиста, не подпорчена, не смешана ни с какой другой?

Нет, безусловно смешана и очень даже подпорчена.

В течение ста с лишним лет сюда, в Хэмптонс, приезжали все кому не лень: мастера своего дела и болваны, гении и олухи. Со своими жизненными принципами и деньгами. «Мы проводим лето в Хэмптонсе«, — говаривали они. И это лето они не то слово как проводили! Проводили и в Саутхэмптоне, с его светской жизнью, и в Уотер-Милле (роскошном местечке, которое они окрестили попросту «комфортабельным»), и в литературном Бриджхэмптоне, и в воинствующем прагматичном Сэг Харборе, и в Ист-Хэмптоне, кишащем профессионалами шоу-бизнеса, и в обители занудства Амангасете (я уверен, что последний хоть сколько-нибудь интересный житель Амангасета умер еще в 1683 году), и в до мозга костей «морском» Монтоке.

Но этот летний «парадиз» никакого отношения к моей Южной Стрелке не имеет: он принадлежит людям, подобным Саю, и легиону менее знаменитых ньюйоркцев, жаждущих хотя бы прикоснуться к его следам на песке. Это — рай для рафинированной публики: пляжные клубы, теннисные клубы, яхт-клубы; завтраки влиятельных лиц в самых шикарных здешних ресторанах, игры влиятельных лиц в софтбол [5], морские пикники влиятельных лиц, карточные игры влиятельных лиц.

Но на узком хряще изогнутого китового хвоста существуют еще и деревушки под названием Тукахо и Норс Си, Нояк и Дирфилд. И живут там люди, которые слыхом не слыхивали, что красный бук — это дерево для избранных, что ткань «японский клен» уже вышла из моды, а есть утку — удел простонародья. Эти люди не проводят здесь время, а проживают целую жизнь. Это фермеры, кассиры из супермаркетов, зубные врачи, сборщики благотворительных взносов, библиотекари, водители грузовиков, повара, юристы, домашние хозяйки, медицинские служащие. Ах да, совсем забыл, и конечно — копы.

Меня зовут Стивен Эдуард Бреди. Я родился в саутхэмптонском роддоме. Вскоре мать забрала меня домой, в Бриджхэмптон, на отцовскую ферму. От фермы остался один только дом. В 1955 году отец продал все, что у него было, кроме дома и двух гектаров земли. Он не дотерпел чуть более десяти лет до большого земляного «бума», который сделал бы его богатым (а это была самая большая мечта моей матери).

Я появился на свет 17 мая 1949 года. Моими родителями были Кевин Фрэнсис Бреди, фермер и — согласно прочной традиции Южной Стрелки — пьяница, и Шарлотт Истон (что из сэг-харборовских Истонов) Бреди, домашняя хозяйка, задавшаяся целью стать светской женщиной. В 1951 году родился мой брат Истон.

Учился я в сагапонакской начальной школе. Вся она умещалась в одной-единственной комнате. Летние обитатели здешних мест восторгались: «Что за прелесть эта школа! Здесь все так естественно!» В общем, этого не отнять, все там было более чем естественно. Я поставил бы своей школе пятерку за общую атмосферу, тройку — за качество обучения и четверку — за леденящую влажность, от которой зимой просто зуб на зуб не попадал. Запах разлагающихся под полом грызунов, изводивший нас по весне, заслуживал пятерки с плюсом.

Я продолжил свое образование в бриджхэмптонской высшей школе, а затем — в университете штата Нью-Йорк в Олбани.

Я не был паинькой, но зато отлично сознавал, кто я есть и что мне подобает. В Бриджхэмптоне, ясное дело, ваш покорный слуга прослыл хулиганом. По пьянке частенько буянил, и в буйстве своем портил девок. Но в глубине души знал — это всего лишь этап в моей жизни: однажды я стану солидным гражданином, выкуплю обратно отцовскую ферму и займу почетное место в школьном совете.

Но не подфартило мне ни с поколением, ни с генами. В Олбани я пополнил собой ряды прибабахнутых козлов с бакенбардами. Я хорошо усвоил классический триумвират ценностей своего поколения: секс, наркотики и рок-н-ролл. Я был из рьяных последователей: трахался, пил и «ширялся», как завещали Джим Моррисон, Джимми Хендрикс и Джэнис Джоплин [6]. В отличие от них, от этого я не отправился на тот свет — меня всего-навсего исключили за неуспеваемость.



Так я записался в Армию Соединенных Штатов. Зачем? Я до сих пор не могу ответить на этот вопрос. Я уже не в состоянии вспомнить того мальчика, который был тогда мной, — мальчика, который, как последний кретин, делал все себе во вред.

В первый же день службы меня остригли «под машинку», оставив не больше полсантиметра волос. Век не забуду, как я стоял, вытянувшись во фрунт, а низенький строевой сержант-филиппинец подошел ко мне, зажал мои волосы большим и указательным пальцем, дернул изо всех сил и заорал мне прямо в лицо: «Сраный хиппи!» Тогда я хотел только одного — домой. Я понял, что всего моего мужества не хватит это вынести. Но пришлось. Армия ломала человека за два месяца, чтобы из руин создать машину, выполняющую приказы без размышлений и возражений. Что ж, им удалось меня сломать. Каждую ночь я засыпал в слезах. Здоровый парень, я хлюпал, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто — и особенно другие такие же плаксы — меня не услышал.

А потом, в совершенстве овладев искусством стрельбы из гранатомета М79, я отправился на войну пехотинцем. Я защищал Господа, Америку и честь рода Бреди. Вру, конечно: воевал я за то, чтобы попросту уцелеть. А еще больше я старался не ощущать себя живым. Умение чувствовать себя мертвым ценилось во Вьетнаме превыше всего. Я перешел с гашиша и марихуаны на опиум. А через месяц — на «скэг».

«Скэг» — это героин. На американских улицах он обычно пяти- или десятипроцентный. Во Вьетнаме — девяностошестипроцентный. Вместо иглы — сигарета. Достаточно только затяжки, поэтому не привыкаешь. Со «скэгом» мы обретали способность мыслить в нужном ключе. Мы научились воспринимать себя просто как горстку пехотинцев, отдыхающих вечером за сигареткой, после тяжелого рабочего дня в джунглях. Наш день начинался с патрулирования и стрельбы, а завершался складыванием в штабеля мерзких вонючих мертвецов и подсчетом трупов.

«Скэг» стоил дешево: три бакса — порция. Нас, матерых «джи-ай» [7], он устраивал больше, чем марихуана, потому что от марихуаны время тянется, как сироп. Героин же возносит тебя над собственным телом и временем. Именно героин помог мне выдержать эти триста шестьдесят пять дней в аду. Нет, я не попался. Имея мозги и способность заглядывать немного вперед, всегда найдешь, кому за тебя отдуваться, и вернешься домой чистеньким. (Ха-ха.) Настал долгожданный день демобилизации.

Должен заметить, что «скэг» я употреблял не каждый, а почти каждый день. Я уверял себя, что не впал в зависимость. Но приземлившись в Штатах после восемнадцатичасового полета, я почувствовал себя совершенно разбитым. Уже на заправке в Гуаме у меня заныли ноги, во время второй заправки на Гавайях — заболел живот, на лбу выступил холодный пот. Вдобавок ко всему, на протяжении всего полета меня изводил ужасный понос, заставлявший изо всех сил колотить в дверь туалета, скорчившись и шепча осипшим голосом: «Ради Бога, пожалуйста, пустите меня!»

В Сан-Франциско мне пришлось купить героин прямо на улице. За три дня я просадил полтысячи баксов. Пользоваться шприцем я не умел. В полусгоревшем здании магазина я отыскал дилера [8]. Я приходил туда, когда выветривался кайф, и, трясясь всем телом, стоял там, в темноте, вдыхая запах сырой горелой древесины и прислушиваясь к беспорядочной беготне крыс. Когда у дилера выдавалась свободная минутка, он спускался вниз, с фонариком в зубах, и делал мне инъекцию героина. У дилера были сутулые плечи и «черепашечья», как у Никсона, голова. Он нащупывал мою вену своими влажными горячими пальцами с полумесяцами темно-зеленой грязи под ногтями и брюзжал: «Не рассчитывай, что я каждый раз буду тебе помогать. Этим занимаются другие, специальные люди».

В ту же ночь мне улыбнулась удача. Часа два я шлялся по городу и в конце концов напоролся прямо на копа из сан-францисского отделения полиции. Это был огромный, злобного вида негр. Он схватил меня и изготовился было задержать, как вгляделся попристальнее и спросил: «Только что из армии?» Я сказал: «Да». А он сказал: «Ты, кретин, кусок белого дерьма!» Но вместо того, чтобы арестовать, отправил меня в одну из трех клиник в Хайт-Эшбери.

Клиникой руководила доктор-женщина. Детоксикация заняла примерно неделю. Две следующих недели я провел в постели с этой «докторицей», Шерон. Она называла наши занятия «позитивным лечением». Шерон всегда часто-часто дышала, как будто задыхалась. Ее влажное, жаркое дыхание отдавало ментоловыми пастилками. Каждый раз, когда все было окончено, она вопросительно заглядывала мне в глаза, словно спрашивая: не правда ли, было чудно?

Чудно? Я кое-как умудрялся привести его в активное состояние и кое-как кончал. Мой бедный член был напичкан новокаином. Клянусь, я не чувствовал ни фига.

К концу второй недели Шерон предложила мне отправиться вместе с ней в Сан-Франциско. Ну подумать только, я мог поехать вместе с ней! Потрясающая идея! «Со мной ты придешь в норму! Наркоман перестанет быть наркоманом!»

Ни своего сердца, ни какой-либо другой части тела в Сан-Франциско я не оставлял и к Рождеству вернулся домой.

Мне хватило двух дней общения с матерью и братцем, и я покинул отчий дом. Мне нужна была работа. Один из моих однокурсников по Олбани работал в городской полиции Саутхэмптона. Образования не требовалось. Платили прилично. Я подал заявление, но там была очередь, поэтому на первых порах я поступил на работу в полицию Саффолк Каунти. В глазах дрожащих за свои газоны обывателей я превратился в Стража Предместья и Хранителя Покоя.

Вскоре я начал откалывать типичные для всех истинных Бреди (в противоположность Истонам) номера, выпивая по несколько бутылок пива в день. Потом перешел на упаковку из шести бутылок. Я спился — и не сказать, чтобы я это понимал, — оставаясь в то же самое время Вооруженным Стражем Порядка. Но загвоздка состояла в том, что я был жутко честолюбивым копом. Моя работа значила для меня все. Поначалу я просто балдел от этой дурацкой амуниции: униформы, жетона, оружия, сирены. А потом я почувствовал себя частицей некой Благой Силы, Закона и Порядка. И, поднапрягшись, понял, что моя жизнь, как и жизнь всего Саффолк Каунти, может быть поставлена под контроль.

В основном я был занят работой. На досуге слонялся по Бриджхэмптону, знакомясь с женщинами и трахая их. Или болел за бейсбольную команду «Янки». (Наш идеальный мир услужливо предоставлял мне как первую, так и вторую возможности.) За последние восемнадцать лет ни с одной из женщин я не встречался дольше месяца. И регулярно выпивал по два ящика пива (по шесть бутылок каждый) и по сто пятьдесят граммов алкоголя в день. Зимой это был скотч, летом — водка.

Как и всякий запойный пьяница, я был абсолютно уверен, что таковым не являюсь. Мой разум был так ясен, я мог рассказать о каждом шаге карьеры бейсболиста Термана Мансона. А на работе, выезжая на трудные дела, я вовсе обходился без этого. Видит Бог, у меня не было никаких проблем.

До 1984 года я был детективом в чине сержанта в отделе по расследованию убийств. Работал по восемнадцать-двадцать часов в день. Перестал пить и пару месяцев воздерживался, а потом сорвался. Но успешно скрывал запой.

Впрочем, не так уж успешно. Через четырнадцать лет моего скрытого пьянства кое-кто в отделе просек, что то, что даже мои друзья всегда называли вспыльчивостью, скорее всего симптом хронического алкоголизма. Это выяснилось после одного случая. Однажды на стоянке машин у нашего управления в Яфанке я сцепился с одним типом из отдела розыска пропавших людей. Я вытащил пистолет, прицелился и прострелил ему боковое зеркало. И совершенно об этом забыл. Потом мне рассказали, отчего я так разъярился. Просто этот гад припарковал свою машину слишком близко от моего синего «ягуара-Е» (модель 63-го года). Эта машина могла за 4,8 секунды развивать скорость до пятидесяти миль в час. Я обожал свою тачку.

И тогда мой начальник, капитан Ши, предложил мне отдохнуть в «Саут-Оуксе» — в патронируемом нашим отделением антиалкогольном заведении. И это у них называлось «отдохнуть»! Они забрали мой кейс и обыскали его; общупали меня с ног до головы и отобрали бритву.

Я чувствовал себя жутко оскорбленным. Как никто из там присутствовавших. На эту богадельню вообще-то стоило взглянуть. «Все, кто что-то из себя представляет, лечатся здесь от алкоголизма», — казалось, было начертано на лбу у тамошних пациентов. Меня окружали хиппи мужеска и женска полу в тренировочных штанах и шлепанцах. Им нравилось все делать группой: они любили обсуждать своих папаш-пьяниц и своих дрянных мамаш. Они с готовностью откровенничали о том, как просыпались по уши в собственной блевотине. Они плакали. Они смеялись. Они обнимались друг с другом. Каждый из них будто бы пробовался на главную роль в телевизионном документальном фильме: «Дебби (или Марвин): портрет лонг-айлэндовского алкоголика».

В «Саут-Оуксе» я вечно мерз и молчал как рыба. «Я по уши в дерьме», — пульсировало у меня в голове. У меня нет никаких радостей, кроме онанизма — а этим я занимался до полного изнеможения — и телевизора. Знаете, когда сидишь на сеансе терапии в больнице для алкоголиков, в компании семи падших ангелов и инструктора-психиатра, когда пытаешься оглянуться на свое прошлое и просекаешь, что самым лучшим моментом твоей жизни было подключение к спортивному каналу кабельного телевидения, — тут-то и начинаешь осознавать себя немного лишним посреди общечеловеческого веселья.

«Саут-Оукс» избавил меня от алкоголизма. После выписки я вступил в общество Анонимных Алкоголиков [9]. В отделе мне сказали, что принять меня обратно не могут, но разрешили носить униформу.

Это было ужасно. Нет — унизительно, вот как это было. Я к тому времени уже вышел из того возраста, когда мальчишки мечтают надеть синий мундир. Я стал взрослым. А мне предлагали, вырядившись в костюм Мистера Копа, до конца жизни бессмысленно колесить в патрульной машине!

Почти полгода я всячески добивался своего восстановления в отделе убийств. Не считая бейсбола, моя работа — складывание головоломки — была единственным, что меня интересовало, единственным, что давало мне ощущение жизни. В конце концов я вернулся, куда хотел, потому что Ши и Рэй Карбоун нуждались во мне и пошли мне навстречу. Но потерял свой сержантский чин. И подчиненных. Ши сказал мне тогда: «Давай рассуждать здраво, Бреди. Я не поспорю даже на крысиную жопу, что алкоголизм — это болезнь. Это — твои личные проблемы. Если я когда-нибудь услышу, что ты хоть на милю приблизился к бутылке, или что-нибудь в этом роде, я тебя уволю к чертовой бабушке, и дело с концом. Усвоил?» — «Угу», — сказал я. Еще как.

В январе 1989 года, по дороге домой, возвращаясь со встречи Анонимных Алкоголиков, я встретил Линн, двадцати трех лет, родом из Аннаполиса, штат Мэриленд, учительницу школы для неполноценных детей, что при Духовной Академии Саутхэмптона. Я остановился, чтобы помочь ей сменить покрышку. Линн оказалась такой умной. Такой серьезной. Такой шикарной. Такой красивой. Она прекрасно разбиралась в машине и совершенно не нуждалась в моей помощи. Она и сама могла поменять эту покрышку. И она действительно подарила мне ощущение стабильности. Четвертого июля мы объявили о помолвке.

Вот она, «Моя жизнь». Автор Стивен Бреди. Не такой уж положительный персонаж. Скорее этакий не больно-то положительный. Может быть, даже и вовсе отрицательный персонаж. Но зато, как и каждый человек, я стремлюсь к духовному совершенству. Понимаете, о чем я говорю?

Вот, собственно, и вся моя биография до того, не самого лучшего дня, когда Сай Спенсер был убит, а я вдруг понял, что смогу навеки обрести мир и успокоение, — а может быть, даже счастье, — рядом с Линн.

Но мне никогда не будет с ней ни весело, ни интересно.

2

— Ну же, давай, говори, — подгонял я этого типа, надеясь услышать хоть что-нибудь стоящее. Тщетно. «Сай и Линдси были идеальной парой». А я, черт побери, хотел эмоций. Поверьте, весь мой опыт расследования убийств доказывал: первые беседы со свидетелями задают тон всему делу. Приходится как следует попотеть: любое сильное чувство — ярость к убийце, негодование, скорбь, неприязнь к копам — все лучше, чем разинутые от удивления рты и свинцовые от напряга задницы. Я прощупывал ситуацию то там, то сям. Бесполезно. «Сай Спенсер и Линдси Киф. Блистательная пара дельцов от шоу-бизнеса: удачливые, влюбленные друг в друга, снимающие гениальный и кассовый фильм».

— Это не совсем так, — неожиданно прошептал Грегори Дж. Кэнфилд. Он вообще-то еле выговорил эти слова. Слава Богу, хоть что-то внутри у него происходило! А ни за что не подумаешь: жизни в нем было не больше, чем в трупе. Грегори был личным помощником Сая на съемках, нанятый по случаю через какую-то киношколу. Бедняга — мало того, что он производил впечатление малахольного, он был зануда от природы. По Грегори просто плакала Книга рекордов Гиннесса: он был самым тощим человеческим существом в мире. Бордовая футболка, облепившая его ребра, и широкие шорты с защипами скорее подчеркивали, чем скрывали его костистость. В довершение всего, у него были кошмарные белесые, почти бесцветные глаза, больше подошедшие бы тщедушному зверьку, ползающему по зловонным, залитым газировкой полам темных кинотеатров.

— Э-э, мистер Спенсер и мисс Киф… вовсе не были такой уж идеальной «кинопарой».

Я с трудом разобрал, что он говорит.

По сравнению с его шепотом мой голос прогремел, как рекламное объявление о продаже моющих средств.

— Что вы говорите! Так они не были счастливы друг с другом?

— Вероятно, Линдси Киф сказала вам совершенно другое, — промямлил Грегори Дж. Кэнфилд. Он изо всех сил старался звучать убедительно. — Но я, знаете ли, думаю, все к тому и шло, — к беде.

— Что вы хотите этим сказать? Что несчастье должно было случиться с кем-нибудь из них?

— Хм… Скорее с фильмом. Ну и в результате — с кем-нибудь из них.

Он наклонился и попытался ослабить ремешок сандалий. Сандалии были ручной работы, с кожаными ремешками, крест-накрест охватывающими его ножки-палочки.

— А что было неладно с фильмом? — поинтересовался я. Но момент был уже упущен: внимание его переключилось на труп и копов, снующих вокруг убитого. Его взгляд застыл на ближайших к нам сотрудниках отдела опознавания, которые натягивали рулетку от угла бассейна к голове Сая. Грегори слегка позеленел, качнулся: вот-вот упадет в обморок.

— Пойдемте отсюда, — сказал я, взяв его за плечо и уводя подальше, к безмолвному покою дюн. — Расскажите-ка мне лучше об этом поподробнее. Сосредоточьтесь. Итак, что наводит вас на мысль, что со «Звездной ночью» не все благополучно?

— Ну-у сам ход работы, просмотры — то, что называется дрязги. Все складывалось не так уж… удачно.

— Не так уж удачно или совсем неважно?

— Э-э, более чем. Я бы даже сказал, кошмарно.

Он со скрипом повертел головой и уставился на медэксперта, орудующего гигантским тампоном около самого носа Сая. Я решительно развернул его лицом к океану и на мгновение приложил руки к его лицу, имитируя шоры.

— Прекратите туда смотреть, Грегори. Вы — киношник, а не сотрудник отдела убийств. Как бы вам не поплохело от всего этого дерьма. Расскажите мне о «Звездной ночи».

— Линдси этот фильм угробила. Видели бы вы лицо Сая после просмотра отснятого за день! Оно выражало не просто разочарование, а… страдание.

— А что он при этом говорил? — спросил я.

— Ну, гм… Знаете ли, ничего не говорил. Он вообще был очень, как это называется? Замкнутым.

— Что вы имеете в виду? Сдержанным? Недоброжелательным? Неприветливым?

Грегори откашлялся, прочищая горло; его кадык затрепетал.

— Нет. Он просто переставал отвечать на вопросы. И молчал он не так, как, — знаете, мечтательный Грегори Пек [10], — уютно, приятно… Скорее как-то тягостно, как де Ниро [11], если бы де Ниро играл кого-нибудь из интеллектуальной элиты. С каким-то непонятным мрачным подтекстом. Так вот, поскольку личный секретарь Сая постоянно находился в его нью-йоркском офисе, мне приходилось быть все время под рукой: заказывать телефонные разговоры, составлять списки поручений для его работников, быть на побегушках на съемочной площадке. Просто его личный помощник — я имею в виду ассистента режиссера — персона слишком важная для таких мелочей. Я подолгу просиживал в доме, иногда часами не выходя из комнаты. Но никогда не слышал от него ничего, кроме конкретных поручений. К примеру, принести ему бокал минеральной воды; он предпочитал без добавок, даже без лимона. Или, допустим, он вдруг интересовался, какие цветы предпочитает костюмерша Линдси. Не с бухты-барахты, а потому что Линдси взбрыкнула по поводу кружев на плюшевом красном халате, а Сай старался все уладить.

— Он никогда не болтал с вами?

— Нет. Утром — «привет», и когда я уходил — «пока». Если не говорил в это время по телефону.

— Вам случалось видеть его рассерженным?

Грегори отрицательно покачал головой.

— Он вообще проявлял какие-нибудь эмоции?

— Что-то в этом роде: иногда смеялся над шуткой, говоря по телефону. Однажды, в одном разговоре, думаю, этот разговор был очень важен для него, — он играл под Уильяма Пауэлла. Ну, знаете, такой плутовской шарм. Но не более. Не в моем присутствии.

— Я так понимаю, с ним тяжело было работать?

— Я бы сказал, что он напоминал мне Уильяма Херта [12] и Джека Николсона в одном лице. Шикарный и ужасно холодный. Причем, если собеседник представлял для него хоть какую-нибудь ценность, он мог быть милым. Так что симпатизировал он мне или терпеть не мог, — понятия не имею.

— И все-таки, как ни скрывал он свои чувства, вы утверждаете, что заметили его болезненную реакцию на просмотрах?

— Да. В последнее время он просто белел как полотно, как включали свет после просмотра. Он не мог не знать, что Линдси губит фильм.

— Можете ли вы это чем-нибудь подтвердить?

— Нет. Я просто чувствую. Интуиция.

— Случались ли ссоры между Саем и Линдси?

— Никаких явных конфликтов. Ничего подобного я не видел. Но в последнюю неделю обстановка накалилась. Уж вы у себя в отделе убийств лучше других знаете, что ярость не всегда находит словесное выражение.

— Ага, понятно. Но коль вы уж пытаетесь убедить меня в этой версии с напряженной обстановкой, дайте мне хоть какое-нибудь подтверждение. Попытайтесь. Насколько Сай был рассержен? Насколько Линдси была недовольна Саем? Настолько, что всадила в него две пули?

В свете фар фургона оперативной службы я увидел, как костлявые руки Грегори покрываются гусиной кожей.

— Помилуйте, Бреди, наверное, мисс Киф была не совсем права в интерпретации этой конкретной роли, но я питаю глубочайшее к ней уважение — не только как к актрисе, но и как к человеку. И я убежден, что человек, равный ей по интеллекту и достойный…

— Да бросьте вы, Грегори! Мы не на киношном семинаре, мать твою. Ведь уже три недели, как идут съемки. Неужели этого времени не хватило, чтобы понять, что фильм находится под угрозой срыва?!

— Нет, этого, конечно, достаточно. Все это чувствовали. Мы же все там очень тесно связаны, много общаемся. Вы смотрели «День ради ночи»?

— Нет. Ой, только, пожалуйста, не рассказывайте мне о фильмах и актерах. Больше жизни, меньше кино.

— Дело в том, что на съемках и актеры, и обслуживающий персонал предпочитают обсуждать предыдущие фильмы, а не отношения.

— Ну так что Линдси Киф? Говорят, она тут одна из лучших актрис, это правда?

— Она в самом деле неплохая актриса. Но, видите ли, в чем дело… По фильму в ее героине хрупкая, нервная внешность сочетается с уязвимой, ранимой натурой. Отснятый же материал демонстрировал только взвинченность и истеричность. И отнюдь не самого утонченного свойства, до Сигурни Уивер [13] ей далеко. Черствость, мрачность какая-то. Как в наихудшей из «мыльных опер».

— Вы просматривали эти материалы лично?

— Да.

— И что? Линдси играла плохо?

— Да.

— А что Сай? Случалось ему обнаруживать раздражение в ее адрес? Вообще делился он своим неудовольствием с кем бы то ни было — с ней, с вами?

— Нет… пожалуй. Он был настолько осторожен, в жизни не угадаешь, что у него на уме — если сам не скажет.

Грегори умолк. Я не мог понять, то ли он действительно пытается что-то припомнить, то ли подыскивает слова, которые я, по его мнению, жду от него услышать. В этот самый момент к нам ленивой рысцой подвалил Робби Курц.

Детектив Роберт Курц, собственной персоной. Дождь ли, ясно ли, слякоть ли, буря… Застрелили кого, удавили, зарезали, ограбили… Мужчину ли, женщину, дитя — это не важно: лучезарная эйзенхауэровская [14] улыбка детектива Робби озаряла место любого преступления, а его благостная курносая физиономия искрилась энтузиазмом.

— Привет, Стив!

— Здорово. — Чтобы подальше держаться от его взрывоопасного жизнелюбия, я побрел по пляжу, делая вид, что хочу поразмышлять в одиночестве. Как и следовало ожидать, Робби устремился за мной.

На мое счастье, Робби только-только исполнилось тридцать. Это хоть как-то позволяло соблюдать дистанцию. Я был почти на десять лет опытнее. Он протирал штаны в патрульной машине, ожидая, пока какой-нибудь местный идиот проскочит на красный свет в районе Дикс Хиллз, — а я уже был «восходящей звездой» в отделе убийств. Поскольку я был разжалован, по званию мы были равны. Но на деле, будучи ведущим следователем, я был главнее. А он всячески пытался не замечать нашего неравенства.

Робби — плешив и зачесывает волосы, чтобы эту плешь скрыть. Потом он их прыскает лаком, так что они каменеют и застывают дыбом. Жена Робби (тоже обладательница улыбки а-ля Эйзенхауэр и трепетного конопатого декольте), к сожалению, слаба на передок и частенько украшает плешь Робби очередными рогами.

Количество арестов, произведенных по решению Робби, к стыду нашему и на горе нам, втрое превышало количество реальных обвинений. Хуже того: Робби убежден, что он превосходный коп. Это убеждение наполняет его самодовольством; не посмеешь ни пройти в сортир, ни задержаться у кофеварки, не уплатив ему дань в виде улыбки восхищения и поклонения. С утра пораньше он каждому в смене вручает сухарики, печенье и пирожные, словно папа римский, дарующий благословение.

Робби остановился неподалеку от меня, около дюны, водрузив ногу на песчаный холмик, от чего всем корпусом неуклюже накренился вперед. Нет, он определенно плох вне помещения, не хватает ему гладкого линолеума офиса в Саффолк Каунти.

— Что нового? — спросил я и полоснул ладонью по острым стеблям высокой прибрежной травы.

— На тропе у дома мы нашли следы! — заорал он. — От резиновых шлепок. От обычных дешевых шлепок. Митц из лаборатории говорит, что это шлепки мужские, 45-го размера, хотя очевидно… — тут Робби выдержал эффектную паузу, дав, видимо, мне время подготовиться к следующей порции блистательных умозаключений, — что такого типа обувь могла быть на ком угодно. Но если бы нам удалось проследить, куда эти следы ведут…

— В каком месте вы обнаружили следы?

Он показал через газон и бассейн в угол большой веранды, занимавшей всю заднюю часть дома. Я вытянул шею и прищурился. Парень из лаборатории копошился на газончике перед домом. Он только что закончил фотографировать следы и собирался снять отпечатки.

В этом углу, прямо под верандой, я заметил что-то вроде холмика, совершенно скрытого решеткой высотой полтора-два метра. Если смотреть туда со стороны дюн, метров с тридцати нетрудно было бы заметить там человека с винтовкой. А вот из дома засечь его было бы невозможно. Даже если перегнуться через перила веранды и смотреть прямо туда, где кончается решетка и начинается газон, некто с винтовкой калибра 5,6 скорее всего пригнулся бы в тенистом убежище огромного дома, и тогда его не разглядеть.

— Это может оказаться решающим обстоятельством! — провозгласил Робби, тряхнув головой в знак согласия с самим собой. Его лакированные волосы при этом даже не шелохнулись.

Но несмотря на его возбуждение, я вовсе не собирался испытывать оргазм по поводу этих следов; не так-то все просто. Прежде чем потратить пару дней на охоту за владельцем шлепанцев, я хотел прокрутить другие возможные версии.

— Найди кого-нибудь, кто смог бы разузнать насчет садовников, — сказал я Робби. — Выясни, не носит ли шлепанцы кто-нибудь из них. Кстати, загляни в шкаф Сая. Что-то во время осмотра никаких шлепок я там не видел и сильно сомневаюсь, чтобы он сподобился надеть что-нибудь в этом роде. Хотя вполне возможно, что именно этим летом парни его круга решили, что дешевка из супермаркета может смотреться забавно, и он прикупил пар пять-десять. — Я задумался на секунду. — Да, вот только не сорок пятого размера. Сай не был таким здоровяком. Маленькие ладони, некрупные ступни, и уж наверное — небольшие…

Тут я умолк, так и не договорив. Нет никакого кайфа в том, чтобы дурачиться и говорить гадости в присутствии Робби. Его представление о юморе ограничивается дурацкими польскими хохмами типа «Тук-тук! — Кто там?». А беседы о сексе Робби неизменно завершал доверительным сообщением о том, что на выходные он и Конопатое Декольте назначили друг другу тайное супружеское свидание.

— Что еще? — спросил я его.

Робби усмехнулся совсем по-мальчишески и потеребил рукав своей спортивной куртки, ослепительно голубой, с хлястиком на спине. Он всегда одевался так, будто намеревался отправиться коробейником-галантерейщиком в пригороды Пеории.

— Мы нашли волосы. В одной из комнат для гостей, хотя никаких гостей у Сая в последнее время не было.

— Все волосы принадлежали Саю?

— Один с лобка, скорее всего — его. А четыре — с головы, видимо, кто-то облокачивался на плетеное изголовье кровати. Волосы там и застряли.

— Корни сохранились? — Я поинтересовался, потому что с появлением новых способов определения ДНК можно получить целую генетическую картину, имея всего лишь одну клетку с ядром. Но чтобы протестировать волосы, необходим волосяной мешочек, содержащийся в корнях, и хотя иногда умудряются сделать тест, имея только один волос, — лучше, если в твоем распоряжении пучок из десяти-двенадцати.

— У нас есть два корня волос с изголовья. Они не принадлежат Саю, потому что они черные, даже, пожалуй, темно-русые и длинные. А у Сая — короткие и седые…

— Ясно.

Краем глаза я заметил Линдси Киф, которую ее агент то ли высадил, то ли выволок из машины. Она была точь-в-точь как в кино. Блондинка. Вернее, наиблондинистая из блондинок.

— У тебя все? — спросил я Робби.

— Ну, знаешь, — оскорбился он. (Вот зануда!) — Не так-то просто дождаться чего-либо членораздельного от этих парней из отдела опознания!

— Значит, пока ты торчал в доме с Карбоуном, ты не удосужился узнать, мог ли кто из постоянных обитателей дома перепихнуться в спальне Сая? Горничные, смотрители, кто-нибудь в этом роде?

— Поостынь. Куда спешить? Пожар, что ли? Я как раз собирался спросить о смотрителях, но сначала хотел проинформировать тебя. — Робби выдержал паузу. Вот уже три минуты он расплывался в обезоруживающей мальчишеской улыбке, так что мне пришлось криво ухмыльнуться в ответ.

— Стив, послушай, мы оба знаем, что дело очень важное. Я хочу, чтобы все прошло по высшему разряду. Ты хочешь того же самого. Если мы проведем все так, что комар носа не подточит, это может означать многое для нас.


Когда работаешь с командой копов или вообще с любой группой людей, обязательно найдется один, который будет тебя раздражать. Чем угодно — дрянным характером, ленью, склонностью халтурить, расхлябанностью или просто противными привычками вроде цыканья зубом, обкусывания ногтей или манерой многозначительно ухмыляться. Но Робби не был ужасным. Он не был противным. Иногда, скажем, когда он заводил разговор о спорте, особенно о хоккее, он и в самом деле мог быть интересным собеседником; никто так здорово не знал оборонительной стратегии «Айлендерз», как он. А вдруг за всеми этими дурацкими улыбочками скрывается настоящий парень? Я просто старался не обращать на него внимания.

Но как я мог не замечать главного? Я считал его плохим копом. А он-то думал, что он Миропомазанная Гордость Саффолк Каунти. Не проходило и пары недель, а то и дней, чтобы помощник федерального прокурора не натыкался на дело, в котором Робби опять арестовывал подозреваемого. Он всегда знал, кто виновен. И всегда старался взять «гада» под стражу.

Улыбочек и сластей, которыми он задаривал копов, подозреваемым не перепадало; обычно все его дознания превращались в допросы с тыканьем пальцем. Не сомневаюсь, он мог заставить расколоться любого. Но он всегда мертвой хваткой вцеплялся именно в тех подозреваемых, которых другие следователи старались как-то успокоить, и вместо того, чтобы дать согласие на признание с видеозаписью, подследственные начинали вопить и требовать адвоката.

Однажды мы с моим лучшим другом Марти Маккормаком занимались одним молодым парнем, у которого неожиданно исчезла молодая жена. Я знал, да что я говорю, — все это знали, что он убил ее и избавился от трупа. Но вот куда он его дел, нам выяснить не удавалось. Мы делали вид, что страшно ему сочувствуем. Марти не прекращал поиски пропавшей супруги, изображая мучительные раздумья, куда же это она запропастилась. А я старался разговорить этого типа. Однажды вечером мы отлучились поесть чили [15] и попросили Робби просто прийти в отделение и посидеть с подозреваемым. Через полчаса после нашего ухода он насел на этого парня. Он был агрессивен, он настаивал на своем. Уж он-то знал, что имеет дело с законченным мерзавцем. А кто ж не знал? Но Робби умудрился все изгадить.

Когда я узнал, что натворил этот болван, — я просто озверел. Я колотил кулаками по стенам, обзывая его кретинским куском дерьма. «Ты, сука, ты ведь все испортил!» — вопил я. А он говорил: «Да брось ты, Стив», — и даже пытался по-мальчишески качать головой, как бы говоря: «Господи, ох уж этот Бреди с его несносным нравом!»

Не сказать, чтобы я его ненавидел. Нет, мы просто были несовместимы. Поэтому, не прилагая больших усилий, мы так устроили свою жизнь и работу, чтобы держаться подальше друг от друга.

До этого случая с Саем.


— Стив Бреди! — воскликнула кухарка Сая Мэриэн Робертсон. А потом повращала указательным пальцем, мол, оборотись-ка, сынок. Я послушно покрутился, чтобы она рассмотрела меня во всей красе в обороте на 360 градусов.

— Не сказать, чтобы ты совсем не изменился со школы, — продолжала она, — хотя ты все еще тот же мальчик. Только лицо взрослое. Когда ты вошел, я сказала себе: «Это тот самый паренек, который играл в команде Марка». Правда, не сразу вспомнила, как тебя зовут. Я видела твоего брата… Истон Бреди ведь твой брат? — Я кивнул. — Такой красавец. Хоть в кино снимай.

Миссис Робертсон могла бы болтать без умолку с той абсолютной самоуверенностью, которую придавала ей слава Самого Незабываемого Персонажа Южной Стрелки. Честно говоря, я так бы ее и не вспомнил, если бы не вошел в эту кухню.

Что это была за кухня! Какой-нибудь фанат XVIII века умер бы от зависти. Связки чеснока, пучки трав и кореньев, медные котлы и плетеные корзины свисали со стен и потолка… На двухметровом кирпичном камине прицеплен железный чайник. Этот камин был таким громадным, что Сай мог бы играть в нем в прятки.

Миссис Робертсон отвернулась, чтобы срезать корочки с сэндвичей, которые она сооружала для копов, и принялась организовывать безупречную конструкцию замысловатой формы: снизу — плавленый сыр, в середине — бледно-розовый паштет, а над ним — темно-красное копченое мясо. Короче, поднос с сэндвичем смотрелся как добротно сделанная архитектурная модель летнего дома стоимостью миллионов в десять.

— Ну как? — поинтересовалась она. — Это мое коронное изделие. Слушай, Стив, когда ты показал мне свой жетон, я, конечно, тут же вспомнила: кто-то мне говорил, что ты стал копом. Хотя, как ты догадываешься, между нами девочками, уж кого-кого, а тебя я представить в униформе не могла. — Она наморщила нос, что означало, думаю, следующее: ну и что, что у тебя оружие и жетон копа, для меня ты все тот же прыщавый мальчуган. — Тебе очень идет форма.

Сама Мэриэн Робертсон ничуть не изменилась с тех пор, как высиживала все школьные бейсбольные матчи в первом ряду. Темнокожая, маленькая, с округлыми чертами лица, — милая пампушка, выглядящая так, будто бы ее слепили из куска теста, пропитанного какао. Единственное, что изменилось в ней — ее волосы. Ощущение такое, что, готовясь к карнавалу, она нахлобучила седой парик — чтобы во время перерыва в матче все просто умерли от смеха. Раньше, бывало, она заявлялась в школу, — и это тоже было незабываемо — и приносила пирожные «для ребятишек», вручая возвращающимся со спортивной площадки по шоколадной трубочке или ореховому печенью и крича при этом: «Там у меня еще много!»

— Миссис Робертсон, я знаю, что с вами уже беседовал сержант Карбоун, но у меня есть к вам еще парочка вопросов. Что за особа здешняя горничная?

— Горничная? Ничего выдающегося. — Миссис Робертсон открыла стеклянную дверцу громадного буфета, оглядела лежавшие там дыни и вытащила одну из них. Это был огромный бежевый шар, долларов, наверное, за двадцать пять, — особый, генетически выведенный сорт мускусной дыни.

Я заглянул в блокнот.

— Здесь только одна горничная, Роза?

— Верно.

— Негритянка, белая, латиноамериканка?..

— Португалка, — отрезала Мэриэн Робертсон. — Росточку небольшого, но все же повыше, чем я. Каких-нибудь метр шестьдесят. Знаешь, была такая песенка. — Она откашлялась и запела: — Метр шестьдесят, лазоревые очи, о, что за метр шестьдесят… Господи, что это я распелась? Прости, Стив. Ну и ну! Четырнадцать лет работала у мистера Спенсера, и вот его убили, а я пою…

— Бывает. Я вижу, как вы расстроены, и это понятно. — Я умолк ненадолго. — Вы ладили с ним?

— Ну… В общем, ладила. То есть он был такой вежливый. Такой обходительный. Впрочем, ты сам знаешь, каковы они в разговоре, эти ньюйоркцы.

Я кивнул. Мы, местные, прекрасно знали, какая пропасть отделяет нас от пижонов из Нью-Йорка. И каждый, кто раз и навсегда это усвоил, считал себя совершеннейшим созданием.

— По правде говоря… Да ты и сам знаешь киношников. Но мистер Спенсер был богачом до мозга костей, — совсем не выскочкой, не транжирой.

— А вам-то самой он нравился?

— Как тебе сказать… Сейчас, когда задумываешься над этим, я не уверена. Уж слишком он был благовоспитанным.

— Он вел себя холодно? Отстраненно?

— Нет. Очень сдержанный, держал дистанцию. Много улыбался. Никогда не смеялся в голос. Никогда не изменил четырнадцать лет назад принятой линии поведения. Будто заучил наизусть сценарий «Как вести себя с кухаркой». Такие дела. Бывало, шутил, что придется заложить дом, чтобы расплатиться за купленных мною цыплят — а я всегда запасаюсь цыплятами впрок. Четырнадцать лет одна и та же шутка. Надо отдать ему должное, он и в самом деле был крайне вежлив, благодарил после каждого обеда, а если чем-то был недоволен, — а это случалось очень редко, — просто замечал: «Что-то я не разобрался в этих фруктах с шоколадной подливкой». — Она открыла пластиковый пакет и дала мне пирожное. — Венские миндальные вафли.

— Спасибо. Вернемся к горничной, миссис Робертсон. Так как она выглядит?

— Как я сказала, небольшого роста. Кожа смугловатая, и вся рябая, бедняжка.

Пирожное было очень вкусное. Я улыбнулся.

— А волосы какого цвета?

— Эй, парень, как тебе идет улыбка! Ты должен почаще улыбаться. У тебя все лицо засветилось, как рождественская елка.

— Так какие волосы у Розы, миссис Робертсон?

— Что там было с самого начала, только одному Богу да ее матушке знать, хотя думаю, она — шатенка, вот как ты. Сколько она здесь работает, — миссис Робертсон сокрушенно покачала головой, — шевелюра у нее зверски красного цвета.

— Вы с Розой — единственные, кто здесь работает? А где же шоферы, дворецкие, обслуга?

— Никого. Когда он принимал гостей, то нанимал официантов и барменов. Для города держал водителя, но обычно он добирался туда на вертолете, а по городу ездил сам в своей итальянской спортивной машине.

Я протянул руку за следующим пирожным. Когда она дала мне его, я спросил:

— А кто сегодня побывал в спальне вместе с Саем Спенсером?

— Что-что? — переспросила она удивленно.

— Кто-то был в спальне для гостей.

— Кроме мистера Спенсера?

— Да.

— В самом деле? Понятия не имею, Стив. Знаешь, они жили с Линдси Киф. Но там, в квартире. А с чего ты взял, что кто-то побывал в спальне для гостей?

Я откусил еще кусочек пирожного.

— Есть некоторые основания, — ответил я. — Значит, вы не слышали, чтобы кто-то поднимался наверх?

— Только мистер Спенсер. Он был дома весь день, собирался ехать в Лос-Анджелес, говорил по телефону. Должен был отправиться нынче утром, но потом решил заскочить на съемочную площадку, и я подумала, что его планы слегка изменились.

— Выходит, к нему никто не приходил?

— Да нет. — Она задумалась на секунду, а потом добавила: — То есть голову на отсечение я, конечно, не дам, потому что, по правде говоря, по пальцам можно перечесть, сколько раз в жизни я подымалась на второй этаж этого дома. Но насколько я знаю, он все это время был один.

— А где была Роза?

— Она убирается и стирает каждое утро, потом идет домой… У нее малышка. Гладит, возвращается около шести, чтобы прибрать в кухне после моей готовки — чистит кастрюли, протирает пол, забирает мусор, и все такое. Потом остается на обед: моет посуду и накрывает стол для завтрака.

— Миссис Робертсон, я не хотел бы вас смущать, но в полицейском дознании нам приходится задавать некоторые прямые вопросы.

— Валяй.

— Случалось ли, чтобы мистер Спенсер имел сексуальные отношения в какой-либо другой комнате, кроме собственной спальни?

— После обеда я обычно ухожу. Так что, насколько мне известно, он мог заниматься этим в сауне, или в студии, или в винном погребе. Но клянусь, в моей кухне этого не случалось. Я бы в момент об этом догадалась. Никому, даже хозяину, даже самому Господу Богу не разрешается безобразничать у меня в кухне. Понял, Стив?

— Понял.

— Вот и славно.


Местные копы — парни из полицейского управления Саутхэмптона Виллидж — огородили место преступления по периметру. Один из них, похожий на бандита, которого моя бабушка непременно бы назвала дылдой, заглянул в нашу палатку у дальнего края бассейна, где мы поглощали сэндвичи с Мэриэн Робертсон. Он спросил:

— Стив Бреди — есть такой?

Я поставил кружку с кофе на стол.

— Там какой-то тип пришел. Узнал об убийстве и весь трясется. Говорит, он твой брат.

Я отправился объяснить Рэю Карбоуну, какое отношение Истон имеет к Саю. Он как раз ухватил треугольный сэндвич и с подозрением его рассматривал, пытаясь сообразить, с паштетом он или нет.

— Можешь выйти на секундочку? — спросил я.

Рэй брякнул сэндвич обратно на тарелку.

Зеленая в белую полоску палатка, в которой мы сидели, была трехгранной. Думаю, так, для разнообразия, для всяких эксгибиционистов или для тех, кто любит спрятаться от солнца или ветра. Она находилась на расстоянии трех метров от мелкого края бассейна, как раз там, где копы могли бы спокойно перекусить. На достаточном расстоянии от места преступления, позволяющем, беззастенчиво уничтожая провиант из холодильника Сая, не притворяться, что его труп — всего лишь сбившийся коврик.

— Послушай, Рэй, там снаружи мой брат — его зовут Истон. Хочет меня видеть.

— Пусть зайдет, посмотрим, — сказал Карбоун. Здесь, под сенью дома Сая Спенсера, он неожиданно превратился в самого гостеприимного хозяина Лонг-Айлэнда. Даже сделал широкий жест рукой, мол, милости просим. А потом переспросил:

— Истон?

— Ага.

— Что ж это за имя такое, Истон?

— Понимаешь, моя мать родилась в Сэг-Харборе. Это ее девичья фамилия. Янки [16] иногда так поступают.

— Я думал, ты ирландец.

— Мой отец — ирландец. А что до моего брата…

— Чем он занимается?

— Всем понемножку. Ничего выдающегося.

— Например?

— Продавал «ягуары», я свой у него купил. Потом пытался торговать дорогой недвижимостью. Подрабатывал в модных магазинчиках.

— Ты имеешь в виду, что он так и не выбрал для себя определенной роли? Отчего же?

— Да я и сам — маргинальная личность. Какого черта мне еще за других отдуваться?

Тем временем там, в палатке, парни все еще копошились вокруг стола с провизией из холодильника Сая.

— Рэй, будь добр, отвяжись на время с этим психоанализом. Я хотел бы сначала закончить с братом. Это имеет прямое отношение к делу.

— К делу? Твой брат?

— Угу. Я, собственно, этого и не скрывал, когда мне позвонили из управления, просто забыл тебе сказать. Истон работал на Сая. В общем, три-четыре месяца назад он оказался без работы: это с ним случается время от времени. Так вот, узнав, что Сай собирается снимать большой кусок «Звездной ночи» в Ист-Хэмптоне, Истон каким-то образом выхмурил приглашение на одну из благотворительных тусовок. Короче, его представили Саю, и он наплел мэтру, как, мол, он тут родился, вырос и всех знает и может оказаться полезен. Саю он приглянулся, он нанял Истона. Предполагалось, что Истон будет чем-то вроде связующего звена с местной публикой. Думаю, для того, чтобы задешево подготовить хорошую почву для начала съемок. Истон выполнил свою задачу настолько хорошо, что Сай решил использовать его и в дальнейшем.

— Что, у них возникли трения?

— Нет. Все шло хорошо. Это-то и есть самое хреновое: наконец-то мой брат нашел дело, которое его не только интересует, да еще и получается. Сай даже назначил его одним из ассистентов режиссера, знаешь, имена которых появляются в титрах. Не в начале, а в конце. В общем, рано или поздно кто-нибудь из наших с ним все равно побеседует. Я просто говорю тебе все это потому, что в отделе все помешались на этике и прочем дерьме.

— Что, если это сделает Робби? — Думаю, Рэй рассмотрел, какую рожу я состроил. — Стив, Робби неплохой парень. Хотя, конечно, самодоволен до тошноты.

— Он неуравновешен.

— Ты не прав, он в порядке, а если нет — дай ему шанс исправиться. Будете работать в паре. Увидишь, все получится. Он на самом деле — орел. Во всяком случае, будет лучше, если твоим братом займется кто-то, кто не является твоим лучшим другом. Не возражаю, если ты поприсутствуешь при этом. Молча. — Он помолчал. — Слушай, а у твоего брата, что называется, с психикой все в порядке?

— Да что ты! Он-то и есть тот самый слабоумный идиот, который схватил ружьишко и разнес Сая в щепу, потому что Сай стал чем-то вроде фигуры ментора-наставника, а у Истона — такая низкая самооценка, что любой человек, проявивший к нему уважение и оказавший ему содействие в самоактуализации, оказывается ipso facto [17] лишенным ценности и должен, следовательно, отправиться к праотцам.

Я недурен собой. Истон — просто красавец. И хотя мы очень похожи, я напоминаю ирландского копа, а он — англиканского адвоката. Другими словами, мой брат — белее, «англосаксонистее» и «протестантистее» [18], чем я. Он просто утонченная версия меня: и глаза поголубее, и нижняя челюсть поквадратнее, и волосы лучше лежат. К тому же росту в нем ровно шесть футов. Ну а я — бледный слепок с него, я пониже. Всегда меня это бесило, потому что девушки или там женщины постоянно интересуются: а какого ты роста? Ответить, что во мне шесть футов — обман, ответить как есть — пять футов, 11 дюймов и пять восьмых [19], — тут уж и вовсе кретином покажешься.

Истон стоял на посыпанной гравием дорожке недалеко от ступенек главного входа. На этот раз на нем не было свойственного ему облачения: ни яркого блейзера, ни свитера пастельных тонов, в которых он походил на изнеженного праздностью саутхэмптоновского аристократа еще больше, чем настоящий аристократ. Темно-серый костюм с неподражаемым шотландским галстуком. Я отметил, что его кожаные ботинки, отсвечивающие в мягком свете фонарей, невыгодно оттеняли его посеревшее лицо. Был ли он огорчен? Даже при плохом освещении я увидел: более чем. Восковая кожа. Красные глаза — скорее не от слез, а оттого (и подойдя поближе я убедился в этом), что он тер глаза, будто бы не в силах поверить в происшедшее.

— Ист, — окликнул я его. Он вздрогнул. — Ты в порядке?

— Извини. Знаешь, что странно? Вот стою я здесь и вообще-то жду тебя, а тем временем мои мысли блуждают в десяти различных направлениях, и сейчас вот, услышав твой голос, я подумал: какого черта Стив делает в доме Сая?

— Как ты узнал об этом?

— Сегодня, по возвращении из Нью-Йорка, Сай просил кое-что уладить. Я обнаружил запись на автоответчике. Мне позвонил один противный тип, ассистент режиссера. Он сказал что-то вроде: «Хм, э-э, наверное, вам будет небезынтересно узнать, что мистера Спенсера в некотором роде, э-э, убили в собственном доме», — Истон внезапно умолк. Его била дрожь.

— Черт подери, а здесь свежо, — с усилием произнес Истон. Он унаследовал от матери дурацкую манеру выражаться витиевато. Он говорил «свежо» вместо «холодно» или «прохладно» и полагал, что речь выгодно отличает его от простонародья. — О Господи! — Он передернул плечами, но это не помогло. Его зубы выбивали чечетку, часто-часто, совсем как черепаха в глупых рассказах.

— Ты говорил с Саем сегодня?

— Вчера вечером.

— Тебя ничего не насторожило?

— Да нет.

— Тебе известно о каких-либо угрозах в его адрес? — Он покачал головой с недоверием. — Есть ли у тебя основания полагать, что он чего-либо или кого-либо опасался?

— Нет.

— Заметил ли ты какие-либо перемены в его поведении?

Он все никак не мог совладать с дрожью.

— Да говорю же тебе, все у него было хорошо.

Удивительно, но мой брат умудрялся даже трястись, не теряя достоинства, не издавая при этом никаких непристойных звуков. Впрочем, тем и удобно нервное потрясение, что, в отличие от тех, кто потеет или блюет, нервы никому еще не помешали как ни в чем не бывало отправиться на вечеринку, не тратя время на утомительные переодевания.

— Завтра с тобой скорее всего побеседуют. Шел бы ты домой. Выглядишь препаршиво.

— Даже не понимаю, зачем я здесь. — Он бросил взгляд на дом. — Знаешь, я подумал, что нужно появиться. Где-то в глубине души я надеялся, что во всем этом хаосе — с копами и Бог знает кем еще, — я смогу чем-нибудь помочь Саю. Конечно, это чистое безумие, но должен тебе сказать, Стив, это для меня такое потрясение. Ну, я имею в виду, известие об этом.

— Да, должно быть, это удар поддых.

— У меня земля ушла из-под ног. Просто не верится. Господи, ну кому понадобилось его убивать?

— А ты как думаешь?

— Никому и в голову это не могло прийти, — отрезал Истон и засунул руки в карманы своих модных нью-йоркских брюк.

— Но ведь убили.

— Наверное, какой-нибудь грабитель.

— Нет.

— Но ты же не знаешь наверняка?

— Здрасьте-пожалста, у меня работа такая — «знать наверняка».

— И что, ты никогда не ошибаешься?

Вот так всегда: стоит нам хоть немного побыть вместе, как мы начинаем друг друга «подкусывать», раздражаясь все сильнее и сильнее. Но тут я решил: сегодня буду с ним помягче. Как-никак брат. Такое потрясение. Надо с ним подобрее.

— Пока нет никаких улик, указывающих на то, что это попытка ограбления, — произнес я насколько мог сдержанно.

— Как он был убит?

— Выстрелом с расстояния. Скорее всего из винтовки калибра 5,6. Случайное убийство исключено. — Мы надолго замолчали. — Значит, завтра с тобой кто-нибудь из ребят побеседует. А сейчас иди домой.

Он снова вздрогнул.

— Он так хорошо ко мне относился.

— Угу. Мне, правда, очень жаль. Слушай, Ист, Сай хоть раз говорил о том, что у него проблемы с кем-нибудь?

Надо отдать должное моему брату, он, кажется, действительно погрузился в раздумья.

— Собственно, я и знаком-то с ним всего три с половиной месяца. Так что экспертом быть не могу. Но по-моему, если ты снимаешь кино, у тебя проблемы будут с кем угодно. Приходится иметь дело с киношниками и сотнями примадонн, плюс их агенты и профсоюзы. А тот, кто распоряжается твоими финансами, и вовсе может превратить жизнь в сущий ад. Продюсер должен хорошо соображать и быть крутым. Сай таким и был. Его никогда не останавливали конфликты. Он просто пер напролом. — На мгновение лицо Истона осветила нежная улыбка. — Сай был как бульдозер. Его невозможно было остановить. Отойди — или тебя задавят. Наверное, чуть ли не каждый, имевший с ним дело, не раз говорил ему или хотел сказать: «Чтоб ты сдох!»


— Сукин сын! — заорал возникший перед нами Карбоун. Он имел в виду Эдди Померанца, агента Линдси, который к тому времени благополучно убрался восвояси. За две минуты до отъезда сообщил Курцу, что Линдси приняла парочку таблеток валиума и отрубилась. Когда же Карбоун принялся вопить, Эдди сознался, что таблеток было четыре или пять. Я так думаю, все шесть, хотя Померанц упорно уверял нас, что его клиент не имеет пристрастия к наркотическим средствам. Карбоун нам объяснил:

— Я привел к ней в комнату доктора — ну это, лопоухого. Он сказал, что она будет спать еще часов восемь. Стерва такая, агрессивно-пассивная.

Кабинет Сая на втором этаже, где мы сидели, вероятно, когда-то был детской. О том, что это все-таки кабинет, можно было догадаться по телефону с умопомрачительным количеством кнопок и небольшому компьютеру. На этом современная обстановка исчерпывалась. Остальная часть комнаты выглядела как кабинет помешанного на рыбалке английского джентльмена: на стене — морские снасти и какие-то выцветшие картины, изображающие резвящегося в стремнинах лосося, пучок глянцевых, совершенно новых удочек, заботливо и со вкусом размещенных в углу.

Карбоун погрузился в свой блокнот.

— Значит так, во сколько бы мы ни ушли отсюда сегодня или завтра, я хочу, чтобы в десять вы допросили Линдси Киф. Я скорее всего задержусь в управлении, мы с Ши будем обсуждать, как это все организовать. Это вам почище, чем «Ньюсдей»! Эта штука затрагивает интересы страны. И даже мировые интересы. Робби, — продолжал Карбоун, — до десяти разберись с братом Стива, Истоном. Потом пересекитесь здесь со Стивом и работайте с Линдси. Когда закончите с ней, займитесь деловыми партнерами Сая. Прежде всего, киношниками. Потом начните отрабатывать все заново. Ты, Стив, сосредоточься на всех киношниках, не связанных с бизнесом. Ах да, и займись-ка его бабами. Разузнай, не встречался ли он часом с кем-нибудь, помимо Киф. Проверь его бывших жен. У него их было две. Одна живет в Бриджхэмптоне, может, заскочишь к ней до десяти. — Он снова справился в блокноте. — Ее зовут Бонни Спенсер.

Я покачал головой. Это имя смутно о чем-то мне напоминало, но я был уверен, что никогда ее не встречал.

— Она сценарист. — Он вручил мне клочок бумаги с адресом. — Ты знаешь, где это?

— Две минуты от того места, где я вырос.

— Другая живет в Нью-Йорке. Она-то и есть первая. К завтрашнему дню я выясню адрес и имя. Лады? На ближайшие два дня объявляю командным пунктом полицейское управление Саутхэмптон Виллидж. Увидимся завтра. — Он умолк, уставился на меня и вздохнул. — Вот такие дела. Староват я уже, братцы, для такой работенки.


Я болтал с Линн по телефону из спортзала. Вся та чепуха, которой я забил голову днем, о том, что мне с ней «ни весело и ни интересно», теперь казалась мне еще более глупой. Бредни помолвленного, лебединая песня холостяка. На самом деле Линн — обалденная.

Меня в ней всегда поражала одна вещь: она вела себя так, как будто у меня была нормальная «непыльная» работа. Вроде менеджера в какой-нибудь солидной компании. Она намеренно не заостряла внимания на том, чем я занимаюсь на работе. Я понимал почему: убийство для нее было крайней степенью нарушения закона и порядка, а вся жизнь Линн — и как учителя и как личности — была посвящена созиданию. Она давала людям шанс, а не отнимала его. Убийство не щекотало ей нервы. Она считала это грехом и притом исключительно подлым. Проще говоря, она полагала, что убивать нехорошо.

И еще: упорство и профессионализм не подавили в ней здорового женского отвращения к рассказам о том, как кого-то забили до смерти или как во время вскрытия скальп снимается с черепа. Вот почему она не зациклилась на предмете моей деятельности — мертвых и как «дошли они до жизни такой», — а думала о жизни.

Так что мы не обсуждали подробностей убийства, я просто сообщил, как дела и где нахожусь. Мы болтали, перемывая кости разным людям. Тридцать секунд мы уделили Карбоуну и как он умудряется одновременно быть занудой и обалденным парнем и полторы минуты на то, почему я не выношу Робби, а затем переключились на моего брата.

— Сказал бы что-нибудь вроде: поверь, Истон, мне искренне жаль, что так случилось с мистером Спенсером. Я знаю, как он нравился тебе и какую важную роль играл в твоей жизни.

— Не сыпь мне соль на раны, Линн.

Спортивный зал, за исключением пола, был весь в зеркалах. Я был здесь единственным незеркальным предметом. Помимо велотренажера, просто тренажера и штуковины вроде шведской стенки, — все с дисплеями в красно-зеленых лампочках, — здесь висело водолазное снаряжение. Я посмотрел в зеркало и расправил плечи. Должно быть, Сая тренировка среди этих зеркал либо забавляла, либо стимулировала.

— Стив, — кротко произнесла она, — так ты никак не утешил брата?

— Утешил. Я сказал: мне очень жаль.

— И все?

Как раз в тот момент, когда я подумал, что там, в одном из зеркал, я выгляжу вполне сносно, я увидел свое отражение в другом. Я снова попытался не сутулиться. Я был уверен, что брюха у меня нет, но зеркало на потолке возмутительным образом опровергло это мое убеждение, и я втянул живот.

— Пожалуйста, не наваливайся на меня сейчас по поводу Истона. Я позвонил просто пожелать тебе спокойной ночи и сказать, что я тебя люблю.

— Что ж, спокойной ночи, я тоже тебя люблю. А насчет Истона… Просто я знаю, что ты стараешься держаться от него подальше. По-моему, у вас появилась возможность наконец-то сблизиться.

Я сказал ей, что я тоже так думаю, а потом опять последовали «спокойной ночи» и «я тебя люблю». Мы говорили уже пять минут, и мне нужно было закругляться.

Повесив трубку, я растянулся на ковре и на десять секунд прикрыл глаза. Я отдыхал про запас, на следующие сорок восемь часов.

Я знаю, это сентиментально и к тому же, наверное, не очень порядочно, сказать, что Линн спасла меня, но мне правда казалось, что это так. Да, конечно, пить я бросил благодаря Анонимным Алкоголикам. И с тех пор, как вернулся в отдел убийств, я стал работать лучше, чем когда-либо. Но до встречи с ней мне было как-то не по себе. Я был один как перст. Не пил. Никаких наркотиков вообще.

Через два месяца после лечебницы в «Саут-Оукс» я простудился. Я обливался потом, валяясь в жару, но боялся «сесть на тайленол». Меня совершенно перестали волновать женщины. В старые добрые времена, когда в настроении, я заводился от ерунды. А теперь мне что-то не попадалось ни одной, ради которой стоило бы расстегнуть ширинку. Разумеется, оставался футбол — «Джайентс», которых я очень любил. Но не бейсбол, поскольку был январь. Я пробегал ежедневно по пять миль, чтобы не потерять форму и чтобы в мозгах образовался некий химический фермент, название которого я забыл. В «Саут-Оуксе» мне говорили, что это какой-то натуральный наркотик, вырабатываемый в теле и, следовательно, полезный. В выходные я иногда пробегал все десять, двенадцать и даже пятнадцать миль, доводя себя до изнеможения. Я страшно переживал, не зная, куда деть столько энергии и свободного времени.

Видите ли, один психоаналитик из саут-оукской «богадельни» как-то объяснил мне то, что в глубине души я всегда знал, а если и не знал, то догадывался. Что стремление к алкоголю, наркотикам и бабам — это приблизительно одного поля ягоды, элемент того, что он назвал «модель саморазрушения». Как пить дать, я однажды уже достиг этого пика, но не задавался целью перепрыгнуть его. Все это время я если и стремился к чему-нибудь, так это ничего не чувствовать. Полная отключка.

В конце концов, я дорос до того, чтобы повернуться к отключке — спиной, а к миру — лицом и начать жить как следует.

Но на протяжении всех первых, опьяняюще трезвых лета и осени, меня не покидали кошмары о том, что я снова запил. Я просыпался среди ночи. Мне снилось, что я вынимаю из холодильника ледяную густоватую водку, почти против воли наливаю ее в стакан и делаю жадный отчаянный глоток. Я запаниковал, меня тошнило от ужаса. Я понял, насколько зыбка моя стабильность. К тому же от моей былой безмятежности не осталось и следа. И если я снова сорвусь, то упаду в бездонную пропасть и ни сил, ни мужества взобраться наверх у меня недостанет. Я буду потерян для жизни навсегда. Я умру. Какая к черту отключка!

И тут неожиданно возникла Линн, прилаживающая домкрат к машине. Когда я подъехал, она повела себя очень вежливо, но посмотрела мне в глаза и сказала: «Спасибо, я и сама справлюсь». Я показал ей жетон копа и сказал, что меня нечего опасаться; я побуду рядом и понаблюдаю. Обожаю смотреть, как женщины меняют покрышки.

Она вручила мне домкрат, и когда я закончил, то пригласил ее на гамбургер. Неожиданно я поймал себя на том, что мы вполне нормально беседуем. В отличие от случаев, когда хочешь доказать женщине, что пригласил ее не только для того, чтобы потом трахнуть. Нет, мы и в самом деле обсуждали эмоциональные проблемы глухонемых детей. Может ли общение глухонемых друг с другом превратить их в потенциальную жертву преступления? Чем государственные школы отличаются от католических. Как я был алкоголиком.

Через две недели мы оказались в одной постели. Я лежал потом и думал: О Господи, у меня завязались отношения.

3

Пес Бонни Спенсер просто бесновался от радости: ура, ура! Рады видеть тебя! Его хвост описывал гигантские торжествующие кренделя: Гей-гей, мы дождались гостей! Это была огромная жизнерадостная зверюга, похожая на черную английскую овчарку, правда, весьма располневшую.

— Стив Бреди, — представился я и распахнул свое удостоверение.

Собака на секунду прекратила лай, чтобы лизнуть мою руку и жетон копа: Ура! Мы любим тебя! Но сама Бонни Спенсер безмолвно замерла в дверях. Лицо ее выражало изумление. После убийства ее бывшего мужа прошли сутки, было без четверти восемь. Очевидно, она не ожидала, что к ней придут выражать соболезнования: на ней были бирюзовые шорты в обтяжку, бледно-розовый балахон и белые носочки. В руках она держала теннисные туфли, как будто собиралась надеть их для утренней пробежки.

— Я из отдела расследования убийств Саффолк Каунти, — сообщил я.

Ее губы округлились, словно она пыталась произнести «О!», но так и не произнесла. Она вообще ничего не сказала, даже не взглянула на мое удостоверение. Она продолжала таращиться на меня.

— Вы ведь Бонни Спенсер?

Пес боднул ее мордой в ногу, будто говоря: ну давай же, поговори с этим парнем. Но она не проронила ни слова.

Я убрал удостоверение в карман и засунул руки в брюки. Было тепло, как всегда в августе, но влажный запах травы уже напоминал о близости осени. Мне показалось, что Бонни Спенсер окаменела. Словно завороженная, она уставилась на мою машину, запаркованную у дома.

(Знаешь что, девочка, «ягуар Экс-Ка-Е» шестьдесят третьего года, конечно, машина офигенная, но когда к тебе с утра пораньше заявляется коп из отдела убийств, будь добра, возьми себя в руки.)

— Так вы Бонни Спенсер? — повторил я.

Наконец она моргнула, словно очнувшись от дремы. В глазах появился блеск.

— Бонни ли я Спенсер? — усмехнулась она. И смущенно переступила с ноги на ногу.

(Да уж, милашка, с такими ужимками нечего и рассчитывать на приз за «Образцово-показательную Безутешность Вдовы», каковой она должна была выглядеть в подобной ситуации.)

Наконец она собралась с мыслями:

— Ну конечно, я и есть Бонни. — И добавила: — Такие вот дела.

Ну и дела! Бонни Спенсер.

Как должна выглядеть бывшая супруга знаменитого режиссера? Кого сразу представляешь? Холодную элегантную стерву со смуглыми плечами, даже на пляже не снимающую бриллиантовые украшения. Шикарную бабу с хищными наманикюренными ногтями, которыми она все время постукивает по столу, посылая тебе зашифрованное сообщение: «Иди-ка ты знаешь куда? Ты меня уже достал».

А Бонни Спенсер вовсе не выглядела раздраженной. И уж как пить дать не тянула на Мисс Элегантность, особенно рядом с этой псиной, безмятежно развалившейся у ее ног. Внешность? Куда там — ничего выдающегося. Из тех, что больше похожи на парней. Высокая, около метра семидесяти, широкоплечая и очень складная, наверное, как все девушки в том городе, где все говорят друг другу: «Такие вот дела». В общем, ничего особенного — приятелям не похвастаешься. Не больно-то есть на что поглядеть. Но странное дело: я не мог оторвать от нее глаз.

У нее были потрясающие волосы: темные и шелковистые, стянутые в конский хвост на затылке. А остальное, в смысле, черты лица… Смеющиеся морщинки в уголках глаз. Здоровый румянец, какой чаще бывает у мужчин, чем у женщин. Персиковый загар, свойственный светлокожим, проводящим много времени на воздухе. Другими словами, Бонни Спенсер с теннисными туфлями в руке напоминала мне заурядную девчонку из института, с которой ты все собирался, но так и не нашел времени познакомиться. Крупная, энергичная, спортивная бой-баба, вроде тех, что всю зиму смахивают пыль с клюшки и грезят об открытии нового сезона по хоккею на траве.

С одной только оговоркой: она была уже далеко не девочкой. Сильное тело и блестящие волосы вводили в заблуждение. На первый взгляд я дал бы ей тридцать с небольшим. Но на шее было слишком много морщин, и губы были бледноваты. Ей было ближе к сорока, а может быть, и все сорок.

Я все никак не мог представить ее рядом с Саем: этот союз казался мне невероятным. Аккуратный, шикарно одетый, холеный мистер Спенсер, счастливый обладатель расписного кафеля цвета морской волны, и рядом с ним — крупная, типично американская Бонни. Вот такая, как сейчас, — стоящая на дощатом полу милого, но определенно ничем не примечательного старого, просоленного морскими ветрами дома. Вся штука заключалась не в том, почему Сай бросил ее, а в том, как такому человеку вообще могло прийти в голову на ней жениться.

Она опять уставилась на меня. У нее были темно-голубые глаза, слишком таинственные для женщины ее типа. Я заглянул в них и вновь прочел в глубине: зачем ты пришел?

— Миссис Спенсер?

— Ради Бога, — сказала она смущенно, — просто Бонни.

И тут — р-раз! — и у нее изменилось настроение. Она вдруг неожиданно и без перехода стала приветливой. Улыбнулась, бесхитростно и широко, демонстрируя отличные белоснежные зубы, один из которых слегка заходил на другой. Как будто ее родителям не хватило денег заплатить ортодонту за исправление именно этого зуба.

Что скрывать — приятно, когда тебе так тепло и по-доброму улыбаются. Но какого черта она вообще улыбается? Какого дьявола она тут искрится? Что она думает, я собираюсь тут делать? Спросить, что ли, прямо в лоб?

— Вы уже знаете, что произошло с вашим бывшим мужем, Симором Спенсером?

— О Господи, — выдохнула она.

Улыбка сошла с ее лица. Брови, похожие на птичьи крылья, сомкнулись. Эти брови тоже подразумевали более утонченную женщину.

— Я услышала об этом в десятичасовых новостях. В одной из этих жутких передач о знаменитостях, которые никому, кроме телевизионщиков, не известны. Только на этот раз про Сая.

На мгновение ее лицо выразило смятение, присущее среднестатистическому гражданину, реагирующему на известие об убийстве: искра ужаса, а потом вспышка непонимания.

— Вам, наверное, это не впервой, а мне просто не верится. — Ее голос был исполнен негодования. — Мне так жаль.

Пожалуй, перебор с этим негодованием. Дело в том, что я в отделе убийств давно. По работе я каждый день сталкивался с людьми в различных состояниях: растерянных, возбужденных, убитых горем, безучастных. В общем, что-то было не так с Бонни Спенсер. Во-первых, ее «мне так жаль» было слишком искренним; это трудно объяснить, но даже самый бесхитростный человек не обращается с копом столь доверительно.

И вот еще что: пока мы стояли в дверях, у нее раз двадцать изменилось настроение. И если бы она просто вела себя так, как будто очнулась от дремоты и пыталась совладать с эмоциями, чтобы трезво взглянуть на вещи. Нет, она словно прикидывала, как получше продемонстрировать мне чувства, подобающие ситуации.

Как я об этом догадался? Да любой детектив хорошо знает, когда отключить мозги и настроить интуицию. Тут я брюхом чувствовал: с этой бабой что-то неладно.

Так неожиданно для самого себя, вместо обычного интервью с бывшей женой убитой знаменитости и достраивания уже готовой гипотезы, я не на шутку встревожился и навострил уши.

— Может, вы зайдете в дом? — спохватилась она.

— Благодарю.

Дом у нее был добротный и просторный, в нем хватило бы места для целой фермерской семьи. Я последовал за Бонни в просторную кухню (собака — тоже) и, разумеется, сказал: «идет», когда она предложила кофе. (Мы никогда не отказываемся от чашечки кофе, особенно в трудных делах. Когда говоришь «да», люди чувствуют себя лучше, расслабляются, становятся более открытыми. К несчастью, каждый второй норовит напоить тебя жижей, напоминающей дерьмо комнатной температуры, но чем не пожертвуешь ради благой цели!)

Она убрала со стола утренние газеты — «Таймс», «Ньюсдей», «Дейли ньюс», пестревшие сообщениями об убийстве Сая. Должно быть, она успела просмотреть их в шесть утра, когда открываются кафе. Все газеты были читанные. Я выдвинул стул и присел, чтобы удобнее было за ней наблюдать. Но она повернулась ко мне спиной: вскипятить воду и насыпать кофе. Так что в ближайшие несколько секунд единственным, что я имел возможность созерцать, были симпатичные ляжки — немного крупноватые, но тугие и мускулистые. Тем временем собака возложила морду мне на колени и умоляюще уставилась прямо в глаза. Наверное, так смотрела бы глухонемая девушка в баре, если бы очень хотела понравиться.

Бонни обернулась.

— Муз, — приказала она, — на место!

И указала на небольшой овальный коврик. Пес не обратил на хозяйку никакого внимания. Бонни пожала плечами, частично в свой собственный адрес, частично извиняясь передо мной:

— У этой собаки мозгов, как у таракана.

Она открыла шкафчик и достала оттуда небольшой белый кувшин в форме коровы. Она все ждала, когда я задам ей вопрос. Но я не спешил. Тогда она спросила сама:

— А Сай… — тут она умолкла и начала снова: — По телевизору сказали, что его застрелили.

Я кивнул, она наливала молоко в кувшин, придерживая дверь холодильника бедром. Я украдкой заглянул внутрь: никакого охлажденного белого вина, никакого козьего сыра. Бог знает как, но за долгие годы общения с местными женщинами я научился в этом разбираться. По крайней мере, по части еды Бонни не походила на типичных обитательниц Нью-Йорка. То ли она соблюдала диету, то ли была стеснена в средствах, то ли потеряла всякую надежду на гостей, но в ее холодильнике одиноко притулился пакет молока, батон белого хлеба и гора капусты брокколи, упакованная в прозрачный пластик.

— Он умер мгновенно? — спросила она с надеждой.

— Вскрытие покажет, — ответил я.

Вслед за этой фразой Муз тяжело и безнадежно вздохнул и улегся у моих ног. Вернее, прямо на ноги.

— В голову приходят какие-то банальности, но надеюсь, он не мучился?

— Я тоже надеюсь.

— Ну что ж, — сказала она, — не думаю, что вы объезжаете окрестности всего лишь в поисках чашечки кофе.

— Отнюдь нет.

Неожиданно я вспомнил: я точно где-то ее видел. Скорее всего на почте, когда она забирала корреспонденцию.

— У вас, наверное, есть ко мне вопросы? — осведомилась она.

— Есть.

Но я опять ни о чем ее не спросил. Я усиленно притворялся, что обдумываю вопрос, рассматривая этот дурацкий кувшин-корову. На самом деле я был занят тем, что оценивал тело Бонни, раздумывая, стоит ли доброго слова то, что у нее под футболкой-размахайкой. Поймав себя на этом, я, понятное дело, устыдился, потому что однажды уже решил покончить с мыслями о сексе в рабочее время. Когда-то это мне помогало, хотя убийство в общем-то не располагает к подобному легкомыслию. Но желание узнать, что же Бонни скрывает там, под футболкой, вышибло меня из колеи. В кино такие женщины бывают добродушными подругами главных героев, сорванцами с мальчишескими ухватками и сердцем из чистого золота. Но вот какая штука: будучи абсолютно не привлекательной, она меня чем-то притягивала. Хорош же я был, теша себя надеждой, что она потянется за чем-нибудь на верхнюю полку. Тогда ей придется поднять руки, футболка задерется немного, и у меня появится шанс увидеть ее задницу. Я почувствовал себя разнаипоследним паршивцем. Ведь после вступления в общество Анонимных Алкоголиков и особенно после встречи с Линн я завязал с этими паскудными шалостями, раз и навсегда запретив себе инстинктивно концентрироваться на любой особе женского пола.

— Расскажите о вашей жизни с Саем Спенсером, — быстро проговорил я. — Сколько лет вы были женаты?

— Три года, с семьдесят девятого по восемьдесят второй. — Она налила кипяток через кофейный фильтр. — Вы не будете записывать?

— Надеюсь, смогу запомнить и так. — Я попросту забыл достать блокнот. Он вдруг словно свинцом налился в моем кармане. — Развод по обоюдному желанию?

— А если нет, вы решите, что я спустя семь лет вознамерилась его пристрелить?

— Я все допускаю.

— Ну тогда имейте в виду: я в него не стреляла. — Она вела себя достойно, сдержанно, искренне. И если ее речь выдавала в ней уроженку Нью-Йорка, то все остальное свидетельствовало о том, что она выросла в пригороде далеко от Нью-Йорка.

— Ладно. Ответьте-ка мне на такой вопрос: как вы разводились?

— По обоюдному согласию.

— С разделом имущества?

— Мне достался дом.

— Дом, и все?

— Угу.

— Был ли судебный процесс?

— Нет. Мы просто соревновались в любезности. «Бонни, пожалуйста, вот тебе алименты». — «Ах, нет, Сай, не стоит, но я так благодарна тебе за заботу».

— Что ж вы отказались от алиментов? Он ведь был так богат.

— Знаю. Но тогда меня деньги вообще не волновали. Да к тому же я впала в состояние обманутой жены: «Что ж ты думаешь, Сай, что ежемесячные подачки возместят мне потерю мужа?!» — Она покачала головой. — Господи, зато я их победила в моральном смысле. Представьте себе Сая с его адвокатом. Они готовы были запрыгать от радости, повиснуть друг у друга на шее и кричать: «Ура!»

Ох, не нравилось мне все это. Я насторожился, пытаясь сообразить, что же не ладно с Бонни Спенсер (а я наверняка знал, что тут дело нечисто). И все-таки что-то в ней мне ужасно нравилось. Может, меня просто подкупила эта атмосфера домашнего уюта: сидишь тут за простым деревянным столом, видишь, как женщина открывает шкафчик и замирает на секунду, выбирая кружку из батареи других. А может быть, дело было в этой огромной шерстистой черной косматине по имени Муз, согревавшей мои ноги? Я понял, что расслабляюсь и мозги мои превращаются в кашу. Бонни поставила на стол кувшин-корову, сахарницу и вручила мне кружку с кофе. На кружке было написано «Я люблю» — «люблю» в виде сердечка — «Сиэтл», и изображен скалящийся в улыбке зверь с забавными ластами.

— Я понимаю, что это пошлятина, — сказала она. — Но у остальных ручки отбиты.

Я наклонил кувшин. Молоко выливалось из коровьей пасти. Вот идиотизм.

— А я не представляла, что мне это может понадобиться. Видите ли, когда я встретила Сая, я была довольно популярным сценаристом. Мой фильм «Девушка-ковбой» только что вышел. Отклики были самые благоприятные, публика приняла очень хорошо. Тогда я писала еще пять сценариев. Три из них почти закончила. — Она села за стол напротив меня. — Когда тебе с самого начала очень везет, привыкаешь к мысли, что так и будет всю жизнь.

— Этого не случилось?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, «Девушка-ковбой» оказалась моим первым и единственным фильмом. Все остальные так и лежат в столе. Как я уже сказала, Сай предлагал мне алименты по меньшей мере трижды. Но я хотела доказать ему, что вполне способна быть независимой. И знаете что? По большому счету я действительно сделала лучшее из того, что могла.

— Почему распался ваш брак?

Да, Бонни как пить дать была не из Нью-Йорка: вместо того, чтобы начать распространяться о взаимоотношениях полов с точки зрения психоанализа или феминизма, она вообще замолчала.

— Так что же произошло? — повторил я. — Я понимаю, что, наверное, я вторгаюсь в вашу личную жизнь, но речь идет об убийстве и мне нужна картина его жизни со всеми ее нюансами.

Некоторое время она молчала, а потом заговорила:

— Когда мы впервые встретились в Лос-Анджелесе, Сай делал свой первый фильм. Думаю, я тогда обладала некоторым весом, как говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Ну, уж по крайней мере, на дуде игрец. Сай обожал быть на людях: проехаться на лошади, потусоваться, поболтать. Не думаю, чтобы он просто использовал меня. Наверное, он искренне считал, что я… ну, скажем так, — славная. А он был таким смышленым и практичным, что, когда он сделал мне предложение, я подумала: эге-ге, если этот человек в меня влюблен, может, я и вправду славная? Короче, довольно скоро он выпустил свой первый фильм, а за ним и второй. И надо сказать, Сай заслужил успех. Это не тот случай, когда очередной толстосум протискивается в кинобизнес, чтобы переспать с парочкой кинозвезд или произвести впечатление на своих знакомых из Кливленда. Он был прирожденным продюсером.

— Что делает человека прирожденным продюсером?

Не более секунды понадобилось Бонни на раздумья: она составила свое мнение о Сае давным-давно.

— Чутье на сюжет. У Сая оно было развито. Способность увлекать людей своим взглядом на вещи. А еще — умение плыть против течения. Если бы все вокруг снимали трогательные фильмы о сельских семействах, с прелестными бабулями и дедулями, с их ахами и охами по поводу мучнистой росы на молодых побегах люцерны, Сай обязательно сделал бы что-нибудь стильное или фантастическое только потому, что увлекся сюжетом. Или был бы уверен, что фильму суждено стать событием.

— Значит, он стал крупным продюсером. А что произошло с вами?

— Ничего такого. Мне просто надоело быть какой-то там по счету в его списке предпочтений.

— Вы хотите сказать, что он бросил вас, когда от вас ушла известность?

— Ага.

Это что еще за «ага»?!

— А сами-то вы откуда будете родом?

— Из Огдена, штат Юта. Простите, вам Муз не слишком докучает?

— Он в порядке.

— Она. Разве не видно? Обожает мужчин. Бросит меня в два счета, если поманит кто-нибудь с усами и в брюках. Такая егоза.

Улыбка обожания по поводу собаки была мимолетной. Она взглянула на стенные часы, но не для того, чтобы узнать время, я готов был побожиться. Я взял это на заметку: проверить, какая у нее репутация.

— Расскажите, как Сай вас бросил?

— Как? Не слишком уж резко, если учитывать, как он стремился на волю. Он сказал мне — очень мягко, — что у него есть другая. Леди из общества, как и его первая жена. Разве что не ест сырой овес и не ржет при этом. Короче, он сказал мне, что любит ее и что, хотя ему очень тяжело решиться, он был бы крайне признателен, если бы я согласилась на развод, и тогда он смог бы жениться на этой женщине.

— Он так на ней и не женился?

— Разумеется, нет. Он просто хотел свободы. А роман у него с кем-то действительно был, так что он этим воспользовался. Я так считаю: он думал, что будет легче, если здесь замешана другая женщина. Он знал, что я скорее поняла бы ситуацию с влюбленностью, чем фразу типа: «Видишь ли, Бонни, мне надоело повсюду таскаться с тобой, потому что ты выше меня ростом и вообще полное ничтожество».

— Что же, это вас совсем не разозлило?

— Еще как разозлило! Если воскресить в памяти все события семилетней давности, держу пари, вы нашли бы по крайней мере человек двадцать, слышавших, как я орала: «Чтоб ты сдох, паршивец!» Но в итоге мы расстались мирно.

— Когда вы виделись в последний раз?

— Точно не помню…

(Черт побери, помнишь! Проклятие, я это почувствовал!)

Она задрала подбородок и с видом глубокой задумчивости воззрилась на подставку для сковородки, висевшую на стене.

— По-моему, несколько дней назад. Я заезжала на съемки.

— А до этого?

— Надо подумать… С неделю до того. Он пригласил меня зайти, хотел показать дом.

— Как долго вы там находились?

— Недолго. Он просто провел меня по дому, сводил, так сказать, на экскурсию.

— Вы были в приятельских отношениях?

— Можно сказать, да.

— Вы часто общались?

— Не сказать чтобы очень.

— Он приезжал к вам сюда?

— Раз или два заезжал. Но в основном мы общались по телефону. Он был мне коллегой, советовался со мной. Понимаете, я уже несколько лет ничего не писала, а вот прошлой зимой я совершила над собой усилие и закончила сценарий. И отправила Саю. Хоть мы и не виделись с тех пор, как разошлись, я была уверена, что он внимательно все прочтет. И ему действительно понравилось. — Она потерла лоб. — О Господи, не могу поверить, что его уже нет.

— Так что со сценарием?

— Что? Мы вместе его дорабатывали. Это такой дамско-хулигански-шпионский фильм.

— Что вы подразумеваете под словом «дорабатывали»?

— Это означает: работать над проектом, сценарием, продумать его финансирование, попытаться найти хорошего директора, актеров. Обычно Сай не приступал к разработке проекта, пока не получал сценарий, который устраивал бы его во всех отношениях. А мой сценарий — он назывался «На побережье меняется погода» — был сыроват. Так что Сай дал мне ряд дельных советов. И я переписывала эту вещь с учетом его замечаний.

— И потом он планировал поставить фильм по этому сценарию?

— Ага.

— Он вам хорошо заплатил?

— Да как вам сказать… Вообще-то он мне не платил. Но если б я попросила, он дал бы мне денег.

— Что же вы не просили?

— Я думаю, по той же причине, по которой я не хотела принять алиментов. Не хотела показаться жадной. Я знаю, что это глупость. Глупость и есть. Но Сай всегда беспокоился, что люди, я имею в виду женщины, встречаются с ним только ради его денег. Я не хотела, чтобы он и обо мне думал то же самое. В любом случае он бы поступил со мной по-честному, раз уж мы раскрутили все это.

— На какие средства вы живете? На родительские деньги?

Она засмеялась и оглядела кухню:

— Разве похоже, что у моих родителей есть деньги?

— Значит, вы весь год живете в Бриджхэмптоне? — По правде сказать, я был удивлен.

— Таки живу. А, понятно, вы подумали, что это мой скромный летний коттедж, куда я сбегаю из своих сорокакомнатных трехэтажных апартаментов. Нет, это все, что у меня есть. Я зарабатываю на жизнь писательским трудом. Веду колонку «Радостные известия» в местной газете. Идет нарасхват: свадьбы, рождения детей, годовщины. «Ренни и Рэнди Роллинс из Амангасетта отмечают девятнадцатилетие отеля «Уи Типи» с утонченной экстравагантностью и предлагают знаменитую на весь мир рыбную похлебку «пенни». А еще я пишу для почтового каталога. Всякую ерунду вроде «белоснежные кружевные изделия из рейонового шифона так и искрятся от люминесцентных пуговиц из искусственного жемчуга».

— Вы не были в обиде на Сая? Ведь вам пришлось отказаться от написания сценариев и от всяких светских удовольствий и заняться чем-то менее увлекательным?

— В обиде? Ну-у, знаете, женщины вообще-то склонны обижаться на человека, который им говорит: «Я тебя больше не хочу». А потом добавляет: «Как женщину, а не как личность». С точки зрения профессиональной, он же не виноват в том, что другие не восприняли меня в качестве сценариста. Мне отказали восемь киностудий и пятьдесят тысяч продюсеров, заметив, однако, что сценарии славные. Когда киношники собираются дать кому-нибудь от ворот поворот, они заявляют, что материал «славный». А в переводе на их язык читай: «некассовый». Но Сай всегда желал мне самого лучшего. Я никогда в этом не сомневалась.

— Случалось ли вам говорить о чем-либо, помимо проекта?

— Конечно. Я ведь знаю его друзей. И родственников.

— У него были братья, сестры?

— Нет, он был один у родителей. Они умерли уже после нашего развода. Остались тети, дяди, куча двоюродных братьев и сестер. Я была с ними знакома, мы поддерживали отношения. Когда я его встретила и пыталась поставить свой первый фильм, его офис все еще находился в здании Компании по производству кошерных продуктов Шпигеля.

— Шпигеля?

— Шпигеля. Это его настоящее имя: Симор Шпигель. — Она покачала головой. — Он поменял фамилию перед поступлением в Дартмут. Я так и не знаю, зачем. Представьте себе: выпускной вечер, и Сай объявляет: «Вот мои родители, Хелен и Мортон Шпигели. Их фамилия была Спенсер, но они ее «иудаизировали». К тому же, если уж он всерьез собирался поменять фамилию, почему бы не сделать это по полной программе и не назваться Бакки? Я имею в виду, что здесь не больше логической связи, чем между Саем и Симором.

Тут Бонни умолкла, и ее, видимо, захлестнула волна воспоминаний о Сае. Она широко раскрыла глаза, и на ее лице появилось то выражение, которое появляется, когда изо всех сил стараются не заплакать. Она встала и принялась тереть губкой совершенно чистую плиту.

И тут это случилось опять: она внезапно стала другой, она больше не владела собой. Что-то изменилось в ее поведении, вернее, в ее мотивах. Когда она вновь повернулась ко мне, она взяла себя в руки, но, казалось, это далось ей с трудом.

— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу убийцы? — спросила она. Такая искренняя. Такая опечаленная. Преисполненная сочувствием. Преисполненная всяким дерьмом вроде этого.

— А у вас?

— Нет, — призналась она.

Для женщины ее возраста, похоже, у нее было неплохое тело. Я все пытался сообразить, где я мог видеть ее раньше. Скорее всего во время утренней пробежки. У нее были стройные спортивные ноги.

— Попробуйте припомнить последние несколько недель. Был ли Сай рассержен на кого-либо?

Она облокотилась на кухонную стойку и улыбнулась.

— Да на всех. Когда он снимал фильм, любой, кто ему мешал, мог стать его врагом. И это забавно, потому что он вообще-то казался чарующим и обаятельным, и очень сдержанным. Когда мы были женаты, и у нас случались скандалы, я орала, колотила кулаками по холодильнику, а Сай наблюдал за мной, как наблюдал бы за актрисой, импровизирующей на тему «Жена, которую вывели из себя». Но в процессе фильма, — не дай Бог, — это совершенно другой сюжет! Прощай, бездна очарования. К чертям шарм! На карту поставлены его деньги и репутация. Он никогда не орал — это не в его стиле, зато он умел устраивать разносы вкрадчивым и совершенно ледяным тоном. И это было страшно — ярость в форме ледяной вежливости. Уж поверьте, он своего добивался.

— Когда вы разговаривали в последний раз, он был на кого-нибудь рассержен?

— Думаю, на Линдси.

— Но, насколько мне известно, они жили вместе. И вроде бы любили друг друга.

— Ну знаете ли, должна вам сказать, что касается любви, тут вопрос спорный. Но даже если и так — кино есть кино. Продюсер не может любить актрису, которая подвергает риску проект стоимостью в двадцать миллионов долларов. Сай сказал мне, что отснятое было просто ужасно, и это здорово меня удивило, потому что как раз она стала знаменитой отнюдь не из-за хорошенькой мордашки. У нее действительно талант.

— То есть, вы полагаете, Сай в ней разочаровался?

— Знаете, у Сая есть редкий дар с легкостью влюбиться и без проблем разлюбить.

— Давайте оставим пока любовь. Она его раздражала? Сердила?

— Он просто бесился. Он сказал, что она палец о палец не ударила, ни капли мысли и энергии не вложила в роль, потому что не считала этот фильм важным для себя. Именно это Сая и доконало. Он свято верил, что фильм, который сделан искренне и трогает зрителя, — пусть даже это эксцентричная комедия, — это фильм важный. Он верил в «Звездную ночь». А Линдси — нет. Хуже того: она такого высокого мнения о своей особе, что даже не способна понять, насколько плохо играет. Ну и естественно, она сознавала, что ее положение не ахти. Я думаю, если бы его не убили, он бы ей устроил такую преисподнюю!

— Значит, он уже решил избавиться от Линдси?

— Ага. И заодно от постановщика.

— Как его зовут?

— Виктор Сантана.

— А что за проблемы с постановщиком?

— Кажется, у Сантаны шуры-муры с Линдси. Поэтому он не мог или не хотел на нее повлиять.

— Кто-нибудь еще?

— Ну, его обычный список ненавидимых. Оператор, которого они наняли — какой-то гений из Франции, — тот снимал слишком пастельно. Другой, мультипликатор — тот чересчур рьяно катил бочку на профсоюз киномехаников. Сай на всех на них злился поочередно.

— Ну хорошо, а кто из киношников мог иметь зуб на Сая?

— Не знаю. Я же не имею отношения к «Звездной ночи».

— А как насчет Линдси Киф?

— Знаете, если актрисе, обласканной критикой, заявляют, что она играет отвратительно, не имеет никакого значения, насколько гениально она может скрывать свое неудовольствие. И потом, когда вечерние просмотры — полный караул, ну… дальнейшее можно мысленно предугадать. Но я ни за что не поверю, что она его застрелила из-за того, что он раскритиковал ее работу.

— Кто еще?

— Не имею понятия.

Я посмотрел ей прямо в глаза:

— Он был вашем мужем. Он ведь, наверное, посвящал вас во многое?

— Мы не так уж часто беседовали.

— Думаю, достаточно часто. О ком еще он часто упоминал?

— Он действительно не упоминал никого конкретно.

— Ну а все-таки?

— Только имейте в виду, что это моя интерпретация того, что он никогда не говорил.

— Ну-ну.

— Этот фильм — слишком дорогая затея, чтобы ни от кого не зависеть. Наверное, его заботило то, что могут забеспокоиться люди, оказавшие ему поддержку. Те, кто вложил деньги в картину, наверняка прослышали о проблемах на съемочной площадке и, вероятно, заволновались.

— Кто же эти люди?

— По именам? Сама не знаю. Наверное, кто-то из времен его кошерно-колбасного бизнеса. — Она умолкла. — Вы же догадываетесь, что в производстве кино завязаны крутые люди.

— Ага, мафиозные деньги.

— Из того немногого, что говорил мне Сай, я подозреваю, что это не какие-нибудь головорезы. Скорее что-то вроде бизнесменов, в костюмах и галстуках, но при этом — в золотых двухкилограммовых браслетах с монограммами.

— И все? Больше никаких недоброхотов?

— Почти уверена. — Я дал ей время подумать. — Не-а, — произнесла она наконец. — Больше никого. Точно.

Я встал и посмотрел на нее. Она опустила голову, и я увидел ее темные блестящие волосы. Она тяжело дышала. Я понял, что как-то на нее действую. Не как коп, а как мужик.

— Бонни, вы толковы и наблюдательны. К тому же вы очень славная, и это мой вам комплимент.

Она попыталась посмотреть мне прямо в глаза, стараясь держаться непринужденно. И вдруг покраснела.

— Но вы что-то от меня скрываете. У меня такое ощущение, что это «что-то» связано со мной лично.

— Я ничего не скрываю. — На мгновение слова застряли у нее в горле.

Я подошел ближе:

— Бонни, вы можете помочь мне найти убийцу.

— Нет, не могу. Клянусь. Я рассказала вам все, что знаю.

— Послушайте, если так все паршиво складывалось с фильмом, с Линдси, кому, кроме вас, он мог довериться? Кто мог быть в курсе всех его дел? Кто его хорошо знал? Только вы.

— Прошу вас. Я рассказала вам все, что он мне говорил.

— Должен вам сказать, что-то вы ведете себя странно. Что вы утаиваете?

Она отвернулась.

— Ну же, чего вы добиваетесь? Хотите, чтобы я заподозрил, что вы в чем-то замешаны?

— Почему вы так думаете? — Она еще не испугалась, но голос ее прозвучал напряженно.

— Давайте-ка начистоту, Бонни, — я сделал шаг по направлению к ней. Она попятилась назад и уперлась спиной в раковину. Я продолжал надвигаться. Мы оказались так близко, что почти касались друг друга. — Скажите мне то, о чем вы умолчали. Будьте благоразумны. Учтите, если я начну подозревать, что вы имеете к этому отношение, я буду вас преследовать, и ничто меня не остановит.


Спустя несколько минут после разговора с Бонни я подъехал к пляжу. Мне совершенно не понравилось, как закончилась наша беседа. Одно дело — это слегка обольстить ее, как мы, копы, всегда делаем. А другое — этот последний момент, когда я подошел к ней почти вплотную и начал угрожать. И сделал я это вовсе не для того, чтобы запугать. Я всего лишь хотел подойти к ней поближе. Бр-р-р, надо прочистить мозги.

На пляже свежий ветер не замедлил швырнуть мне в лицо и за воротник острые, царапающие пригоршни песка. Отдыхающие сновали вокруг на грани истерики. Погода капризничала. Они складывали свои зонтики от солнца, стулья, хватали бутылки с газировкой и, обегая меня, бросались к своим машинам. Под их золотистыми эластичными бикини, в их глазах, расширяющихся от ужаса при каждом резком обгоне, не нашлось места даже для горстки колючего песка.

Оставшись у дюн, я снял ботинки и сел, обхватив руками колени. Большая поленница хоть как-то загораживала меня от ветра. Я созерцал эту беготню до тех пор, пока все нью-йоркские телеса не скрылись из виду.

Давным-давно, в конце пятидесятых, когда я был еще мальчишкой, прямо на том самом месте, где я сейчас сидел, люди располагались на ночлег, и ночью было так жарко. Кто постарше, обычно ставили палатки, ну а мы по-бойскаутски заворачивались в одеяла. Иногда пугали друг друга страшилками про Зловещую Красную Руку, иногда нашептывали грязные анекдоты, но к одиннадцати неизменно умолкали. И просто лежали на спине, уставившись в звездное небо. Звезды были так прекрасны, что заставляли забыть все слова.

Мне было лет десять, когда раз или два в неделю я начал сбегать из дома и спать на пляже, хотя лето было на исходе. Я сбегал в течение всего года, делая перерыв только на зиму. Когда в доме гас свет, я прокрадывался по крутой задней лестнице, открывал дверь — и был таков. Сворачивал валиком одеяло, которое прятал в сарае за домом, брал велосипед и гнал в кромешной темноте, как псих, делая километр за полчаса.

Бог знает почему, но мне до зарезу нужно было выбраться из дома. Что и говорить, общались-то мы с братом чаще, чем сейчас, но наши отношения с ним уже тогда были отмечены печатью взаимного раздражения. Хотя худшее, на что был способен Истон тогда — вредничать и до одури гладить свои футболки.

Моя мать? Истинная леди. Никогда не повысила на меня голос и не ударила. Я ей просто не нравился, и, наверное, она меня не любила. Я был зеркальной копией своего папаши, спившегося фермера, который в свое время трахнул ее и скрылся за горизонтом. Уже сам по себе я, с книгой и ногами на спинке дивана, я, насвистывающий нехитрые мотивчики за бессмысленным занятием вроде мытья окон, — я выводил ее из себя. Она проплывала мимо меня и только фыркала носом, гневно выпуская из ноздрей воздух, словно разозленная лошадь. Когда я был помладше, я спрашивал: «Слушай, ма, что-то не так?» Она обычно отвечала: «Ничего», как это делают светские люди — и пренебрежительно усмехалась. Потом говорила: «Стив, милый, будь добр. Что угодно, только не «ма». Я что, воспитала деревенщину?» Что матери всегда удавалось, так это дать мне почувствовать себя полным дерьмом.

Я знаю, ей нелегко пришлось. Мы лишились фермы, а потом исчез мой папаша. Но ее заботило не то, каким образом она прокормит, оденет-обует меня и Истона, а сможет ли вести ту светскую жизнь изысканной леди, к которой так стремилась. Ради этого она пошла работать в местный магазин — продавать дорогие платья дорогим женщинам. И если она не соприкасалась с их роскошной жизнью, застегивая молнии на их платьях или поглаживая их тисненные золотом имена на кредитных карточках, то уж точно из кожи вон лезла, выполняя нехитрую работенку для их благотворительных сборищ. Она готова была делать что угодно — расставлять три сотни стульев для бриджа под палящим солнцем или до полуночи облизывать и заклеивать тысячу конвертов, лишь бы иметь возможность быть допущенной в лебединошеее, высокоскулое общество.

Я не знаю, когда и где моя мать сдвинулась на предмет великосветской жизни. Ее семья действительно была из старейших в Сэг-Харборе, и, слыша ее речь, легко было предположить, что ее отчий дом весь увешан портретами бородатых глав семейств Истонов, в наглухо застегнутых мундирах капитанов китобойных судов. Но никаких портретов не было и в помине: в восьмом классе я сгонял на велике в сэг-харборовскую библиотеку и узнал, что никакого основания для культа предков не существовало. Первые американские Истоны, наверное, плавали, но, вероятнее всего, простыми матросами: хромыми и с черными пеньками гнилых зубов. Мой дед, умерший еще до моего рождения, продавал билеты на паром, курсировавший между Сэг-Харбором и Нью-Лондоном.

Но несмотря на то, что в реальности все обстояло ровным счетом наоборот, моя мать была уверена, что она — самая что ни на есть светская дама. И она плевала с высокой башни на местную женскую элиту Южной Стрелки, на всех этих адвокатш, докторш, фермерш и даже «толстосумш» из янки, — не в последнюю очередь потому, что они прекрасно знали, кто она есть на самом деле, а кто не есть. Зато она жила ожиданием Дня Памяти [20], когда ее «друзья» переезжали в свои летние имения. Помню, когда я был маленьким, она могла провести целый вечер за разговорами о своих нью-йоркских «приятелях». Людях Высокой Пробы.

«Приятели» ее, разумеется, были ей никакими не приятелями, а скорее покупателями, отдыхающими в своих громадных виллах, — подобных тому, что принадлежала Саю. А она все говорила и говорила о туфельках миссис Оливер Сэкет, вручную вышитых в Англии — «Божественная, тонкая работа!». Или о тридцати одном платье — «Норель! Мейнбоше! Шанель!» — миссис Квентин Далмайер, которые вышеозначенная особа заказала в центральном филиале магазина в Нью-Йорке, по одному на каждый июльский вечер.

И каков результат? Всю свою жизнь мать чувствовала себя обделенной, потому что у нее не было ни машины с водителем («Никогда не говори «шофер», — наказывала она Истону, — так говорят только нувориши»), ни горничной, ни собольего манто. У нее даже не было крыши над головой, которая бы не протекала.

Думаю, именно поэтому я старался сваливать из-под этой крыши как можно чаще. Невмоготу мне было восседать за тарелкой ее specialite de la maison, макаронами и неразбавленным кэмпбелловским сырным супом из пакетика (который, разумеется, не был высокой пробы, но который она провозгласила «забавным») и слушать, как она беседует с Истоном своим клокочущим голосом — она беспрерывно курила и сделалась похожей на королеву Елизавету, подцепившую ненароком ангину. О Господи… Она часами могла расписывать, как миссис Габриэль Уокер — «одна из филадельфийских сестер Банди» — обмирает по ткани букле, совершенно обмирает… Она всегда обращалась исключительно к Истону и никогда — ко мне. Мы оба знали, что это было бы пустой тратой времени.

Я выпадал из атмосферы этого дома. Как и мой папаша, я не был Человеком высокой пробы.


— Не припомните ли вы случаи, когда мистеру Спенсеру угрожали по почте или по телефону? — допытывался у Линдси Киф Роберт Курц.

Взглянув на Робби, можно было догадаться, что он поднялся засветло, чтобы как следует расфуфыриться. В нагрудном кармане его коричневого клетчатого пиджака красовался желтый платочек в горошек. Запах удвоенной дозы лака для волос был сильнее, чем аромат огромной охапки белых роз. Они торчали из огромной вазы на низком столике у диванчика, где мы с Робби и примостились.

— Ну что вы, никаких угроз, — не сказала, а прямо-таки прошипела Линдси и скривила губы. Она изо всех сил старалась сохранять терпение. — А что вы ожидаете услышать? Что убийца подошел к нему и объявил: «Ты покойник»? В трубку тоже никто не дышал.

Для женщины, испытавшей потрясение, Линдси рассуждала очень здраво. Она вполне владела собой и не обнаруживала ни малейших признаков истерии. Героиня тусовок, напичканная валиумом, чувственная актриса, как описал ее агент, в действительности не имела ничего общего с реальной Линдси.

Хоть я и видел ее краем глаза накануне вечером, где-то в глубине души я все же ожидал узреть здоровенную кинобогиню, сверхдиву с умопомрачительными сверкающими губами и колоссальными ногами, способными раздавить всмятку любого мужика, который на свою беду окажется между ними. Но Линдси, стоящая у окна и теребящая легкую белую занавеску, была обычного человеческого роста, только очень тоненькая и миниатюрная (чего нельзя было сказать о знаменитых сиськах). Ее словно специально сконструировали для того, чтобы мужчины рядом с ней чувствовали себя крупными и значительными. С этой своей грациозностью она, наверное, идеально подходила Саю. Два исключительно карманных экземпляра — и каких!

Но внешность Сая была обыкновенной. А Линдси Киф выглядела необыкновенно. Неудивительно, что она перебралась из захолустных театров Среднего Запада, с их нескончаемыми греческими трагедиями, — в авангардное европейское кино, а потом стала американской кинозвездой. Ее лицо было прекрасно. Не то, чтобы совершенно, но близко к тому.

У кинозвезд обычно обязательно бывает какой-нибудь пустяковый, но жуткий изъян — бородавка или красное родимое пятно, на которое невозможно не обратить внимания, какой-нибудь недостаток, заставляющий тебя задуматься, почему бы ей все ж таки не поднапрячься и не сделать пластическую операцию. На шее у Линдси, там, где у мужиков адамово яблоко, красовалась черная родинка. Это была такая мелочь, которую в жизни не заметишь у обычного человека, но тут я просто глаз не мог оторвать.

Кожа у ней была такая бледная, что сквозь нее просвечивали вены. Волосы замечательно платинового цвета, почти серебряные, с золотистыми прядями. И черные, как смоль, глаза.

Она была облачена в белое. Длинная тончайшая юбка и светлая строгая блузка. Гостиная в белых тонах напоминала мне съемочную площадку, специально оформленную так, чтобы оттенить красоту блондинки. Многие из вещей, я уверен, были настоящим антиквариатом. Пузатые диваны, стулья были обиты белыми тканями различного оттенка, и оттого казались как бы даже цветными.

— Откровенно говоря, — продолжала Линдси, — Сая трудно было напугать. Он всегда контролировал ситуацию. Он был на вершине возможностей. В интеллектуальном, эмоциональном, финансовом смысле… — Она ненадолго умолкла. Когда она вновь заговорила, в ее голосе зазвучали нотки отвращения, словно она подозревала нас в сомнениях на предмет «супервозможностей» покойного. Казалось, ее раздражал уже сам наш вид, — недалеких, мелочных и грязных копов с куриными мозгами.

— Так уж и быть, я отвечу и на то, о чем вы хотели, но постеснялись спросить. Он был также на вершине своих сексуальных возможностей.

Она лгала, но это не имело никакого значения, не говоря уже и о том, что она вела себя резко, бесцеремонно и ошеломляюще нагло. Пока она говорила, мы с Робби слушали, как завороженные. В ее голосе был какой-то глубинный чувственный подтекст, усыпляющий рокот. Хотелось ее слушать и слушать, внимать каждому ее слову. Она могла бы рассказывать о смерти Сая, декламировать эротические стихи, перечислять ингредиенты с этикетки на пузырьке с лосьоном. Устоять перед ней и не слушать ее было невозможно.

Хотелось аплодировать каждой фразе. Потому что, кроме Лица и Голоса, было еще и Тело.

Она расположила свое тело прямо напротив окна. Шторы были открыты, и яркий утренний свет просвечивал ее насквозь, было видно, чуть ли не что она ела на завтрак. Все светилось: ноги, полоска трусиков-бикини, обтягивающих плоский живот, талия, которую можно было обхватить рукой, и что самое главное — она была без бюстгальтера. Поразительно, но ее сиськи были совершенно настоящими, грандиозными и внушали уважение. Они отрицали законы всемирного тяготения и указывали прямо на север. Ну и разумеется, она стояла слегка в стороне, так, чтобы солнечный свет обязательно просвечивал сквозь одежду, и тебе уже ничего не оставалось делать, как созерцать два бугорка ее сосков, упиравшихся в просвечивающую ткань туго заправленной в юбку блузки.

— Сай был на гребне славы и как художник, и в финансовом отношении. Вам не лишне будет знать, что кино — это не тот тип деятельности, где все друг друга обожают. Но стал ли бы кто-нибудь убивать его, только потому, что его фильм завоевал Золотую Пальмовую Ветвь в Каннах и принес ему девяносто два миллиона? Нет уж, увольте.

Робби кивал на каждом слове Линдси, с видом полного идиота. Его голова безостановочно покачивалась вверх и вниз, как у кукол-болванчиков с пружинками в шее, которые всегда сидят у заднего стекла машины.

Я вообще не кивал. Потому что, во-первых, хоть я и был заворожен этим Голосом, у меня еще хватало мозгов понять, что это всего лишь треп. В краткой форме и в великолепно продуманном освещении, она преподносила нам свою внешность. И это зрелище призвано было настолько поразить воображение двух противных копов, чтобы им и в голову не пришло сомневаться в ценности сведений, полученных от Линдси.

А во-вторых, мои кивательные рефлексы были заблокированы ввиду того, что я тривиальным образом обалдел от ее абсолютного безразличия к нам. Слушай, мы ведь не заскочили к тебе, чтобы взять штраф за неуплату на парковке. Я скорее ожидал бы, что она, будучи актрисой, раз-другой глубоко бы всхлипнула или хотя бы шмыгнула носом. А она всего-навсего делала вид, что подчиняется нашей воле и отвечает на вопросы, чтобы не прослыть за особу, отказавшуюся сотрудничать с полицией. Да еще при этом постоянно держала нас в состоянии возбуждения — только потому, что не умела находиться в одной и той же комнате с мужиком и не возбуждать его. Но ей было начихать, что мы о ней думаем. Я в жизни не сталкивался ни с чем подобным.

Ведь и сам факт убийства, и копы, расследующие его, — не такое уж будничное событие для большинства людей. Ко мне всегда хоть как-то да относились: уважали, ненавидели, оказывали содействие, заискивали, осторожничали, морочили голову. Вне зависимости от наших личных качеств, для каждого имеющего весьма смутное представление об убийстве, Робби и я были представителями власти и символами Закона. Но только не для Линдси. Для нее мы были всего лишь клоунами в дешевых спортивных пиджаках.

Она высвободила локоны из-под воротничка и тряхнула головой, дав им возможность рассыпаться по плечам.

— Какие еще ко мне вопросы? — поинтересовалась Линдси.

Робби попытался проявить силу воли. У него, разумеется, ничего не вышло. Он начал источать кислый запах сырой шерсти; он весь взмок от нервов и желания.

— Упоминал ли мистер Спенсер когда-либо о своих недоброжелателях? — выдавил наконец он.

Линдси глубоко и медленно вздохнула, главным образом, чтобы продемонстрировать нам, какому тяжелому испытанию подвергается и какую бездну усилий прилагает, чтобы сохранять хладнокровие.

— Так что, мисс Киф? — Голос Робби не то чтобы совсем уж походил на блеянье, но, держу пари, не выиграл бы приза за лучший резонанс.

Она наконец отказалась от идеи выгодно преподносить себя у окна и присела на стул, поджав ноги и сложив руки на коленях, как это делают истинные леди.

— Послушайте, я уже и так сообщила все, что могла, — сказала Линдси. — Мне больше ничего не известно.

Ай да голос! О таких голосах можно только прочесть, да и то в старых детективах. Такой голос мог быть у какой-нибудь девушки-шпионки по имени Велма: сочный, тягучий, как сироп. Но вот что удивительно: несмотря на все свои достоинства — молочную просвечивающую кожу и офигенные сиськи, на белокурые локоны и темные таинственные глаза, Линдси Киф меня совершенно не волновала. Не сомневаюсь, она бы вполне устроила заурядного обожателя сногсшибательных блондинок. Но на работе или вне ее, я был не из тех, кто с легкостью сносил оскорбления.

Я подумал, может, Линдси из кожи вон лезла, стараясь скрыть некую ранимость или невоспитанность, которую, как она опасалась, ей приписывали. Но скорее всего она просто стерва, высокомерная, грубая и бесчувственная.

— Так что же? — спросила она. — Какие еще вопросы?

Робби еще держался на ногах, но, казалось, он в одночасье позабыл, что работает следователем по убийствам отделения полиции Саффолк Каунти и является возлюбленным супругом Конопатого Декольте. Он нервно сглотнул.

— Думаю, мы вроде все обсудили на настоящий момент, — сказал он.

— Вот и хорошо, — обрадовалась она и встала. Робби тоже вскочил, разумеется, треснувшись ногой о белый мраморный столик.

Я не сдвинулся с места.

— Скажите, пожалуйста, мистер Спенсер когда-либо упоминал при вас о ком-нибудь из своих бывших коллег по кошерному бизнесу?

Во взгляде Линдси промелькнуло легкое любопытство. До этого вопроса я предоставил все бразды правления Робби, а сам не проронил ничего, кроме «Добрый день» и «Извините».

— Мисс Киф, будьте добры, задержитесь ненадолго.

Она села. Робби тоже.

— Мясной, колбасный бизнес, — напомнил я.

— Нет, — ответила она. — Я почти уверена, что он не виделся ни с кем из этих людей. Для него это было уже в прошлом. Но я бы сказала, следователь… Напомните, как ваше имя?

— Стив Бреди. Скажите, кто-нибудь из кошерного бизнеса вкладывал деньги в его фильм?

— Да, один или двое.

— Вы можете назвать их имена?

— Только одно. Микки. Полное имя, думаю, Майкл.

— А фамилия?

— Понятия не имею.

— Вы когда-либо слышали, чтобы Сай встречался с этим Микки?

Она отрицательно покачала головой.

— Или беседовал с ним?

— Обычно Сай звонил из своего кабинета.

— Пусть так, но, возможно, вы проходили мимо и случайно услышали, как он говорит с Микки?

— Действительно, однажды так и случилось. И я именно шла мимо, а не подслушивала. Я до такого не опускаюсь.

— Ладно. И что же вы услышали, проходя мимо?

— Сай уверял этого человека, что все складывается нормально.

— А что, Микки беспокоился, что все складывается неудачно?

— Разумеется, нет. Это был один из таких утешающих, поглаживающих звонков, просто для того, чтобы оказать почести важной персоне. Сай был мастером по этой части.

— Значит, никаких проблем со «Звездной ночью» не было? — спросил я.

Она тряхнула головой так, чтобы один из длинных платиновых локонов упал на плечо. И принялась накручивать этот локон на указательный палец. Наверное, хотела, чтобы мой взгляд описывал круги вслед за этим вращением, пока я не был бы совершенно загипнотизирован. А я в это время глаз не мог оторвать от родимого пятна на шее; черное-пречерное, оно напоминало мне недоразвитый третий глаз.

— Так был ли мистер Спенсер доволен ходом работы? — спросил я.

— Вполне.

— И никаких проблем с постановщиком? С кем-нибудь из актеров?

— Ничего такого, что выходило бы за рамки обычных дрязг.

— А ваша игра, он был ей доволен?

— Конечно. — Она произнесла это слово отрывисто, с нажимом. — А почему вы спрашиваете?

— Просто пытаюсь расставить точки над i, — ответил я.

— Давайте будем откровенны, следователь Бреди. Мне неизвестно, какие слухи до вас дошли, но на площадке всегда сплетничают об исполнительнице главной роли. И иногда это переходит все границы. Я уверена, что есть люди, рассказывающие обо мне всякие ужасы, вроде того, что я жуткая стерва. Только потому, что я серьезно — исключительно серьезно — отношусь к своей работе. Или болтают, что в моей игре чего-то не хватает. Или что мои отношения с Саем были… скажем так, взаимовыгодными. А что я человек жесткий — это правда. Но точно так же иногда я бываю ранимой, и ничто человеческое мне не чуждо.

— Ну, разумеется, не чуждо.

— И я любила Сая очень, очень сильно.

— Понимаю.

— Надеюсь, вы понимаете также, что Сай высоко ценил мою работу.

Она на секунду опустила голову, сыграв минуту молчания. А потом сказала, глядя мне прямо в глаза:

— А он любил меня.

— У меня нет в этом ни малейшего сомнения, — уверил ее я и тут же вспомнил те длинные темные волосы, что застряли в изголовье кровати в спальне для гостей.

— Мы собирались пожениться.

Я спросил:

— Вам известно что-нибудь о его бывших женах?

— Ни одну из них не имела счастья встречать.

— Но он хоть что-нибудь о них рассказывал?

— Не особенно много. Первую звали Филис. Он женился на ней после окончания колледжа. Она как раз защитила диссертацию в Колумбийском университете. Кажется, блестяще. Из высокопоставленной семьи. Куча денег.

— Что же произошло?

— На самом деле?

— Да, пожалуйста.

— Тоска зеленая.

— Он в последнее время ей звонил, встречался?

— Нет. Я почти в этом уверена. Они развелись в конце шестидесятых. Она вышла замуж во второй раз.

— А его вторая жена? — спросил я.

— Бонни. Откуда-то из западных штатов.

— А об этом браке вам что-нибудь известно? — спросил Робби.

— Это был мезальянс. — Линдси сжала пальцы левой руки правой ладонью, то ли хотела их помассировать, то ли изучала свой маникюр. — Она сценарист. У нее вышел один фильм, как раз тогда, когда они познакомились с Саем. Думаю, его покорило то, что она казалась ему тогда живой и бесхитростной натурой. Очень энергичная и с придыханием цитирует пьесы Джозефа Манкевича. Это его увлекло. Впрочем, ненадолго.

— А потом? — спросил я.

— По правде? В ней и было-то заряда всего на один фильм. Она вышла из моды уже к тому дню, когда они поженились.

— Вам не известно, он с ней виделся? — спросил Робби.

— Нет. Разумеется, нет. Но она где-то рядом живет. Когда они расстались, она получила их старый летний коттедж. Хотя, постойте-ка, она объявилась несколько месяцев назад. Прислала Саю новый сценарий.

Я спросил:

— Он собирался ставить по нему фильм?

— О Господи, нет, конечно.

Я судорожно сглотнул.

— Он отказал ей?

— Конечно. Мне он сказал, что у него не было другого выхода. Очень любезно и, думаю, даже великодушно. Но я в этом твердо убеждена. Хотя, секундочку… Да, верно. Совсем забыла. Она заявилась на съемочную площадку в Ист-Хэмптон и пыталась его уговаривать. Я сама ее не видела, но знаю, что она приехала и стучалась в его трейлер. Это было ужасно. Но он сказал, что довольно недвусмысленно объяснил ей: «До свиданья. Держись подальше от съемочной площадки. И держи свои сценарии при себе». Может, это прозвучало резко, но у него не было выбора. Кинобизнес просто как магнит притягивает всяких убогих людей.

— Но Сай хорошо ее знал, — возразил я. — Она ведь его бывшая жена. Что ж, он считал ее убогой?

— Нет. Насколько мне известно, он просто думал, что она неудачница. Но стоило бы ему сказать ей хоть слово одобрения, она бы тут же в него вцепилась: «Полюби мой сценарий. Полюби меня. Старайся для меня. Сделай меня богатой, знаменитой. Сделай меня звездой». Она из породы ущербных. Саю ничего не оставалось, как избавиться от нее.

4

Так уж вышло, что встреча следственной группы по убийствам обернулась посмешищем: шестеро копов расселись вокруг стола и всю дорогу пожимали плечами. Робби не удалось побеседовать с Истоном, потому что он с головой ушел в поиски кошерного спонсора, ссудившего Сая деньгами на фильм. Тот, кого Линдси окрестила «Микки», оказался Толстяком Микки Ло Трильо, сущим ангелом. Подобно Шпигелям-Спенсерам, семейство Микки владело крупным мясокомбинатом, к тому же он был тесно связан с другим семейством — Гамбинос. В его блестящем послужном списке оказались задержания за вымогательство и вооруженное нападение с отягчающими обстоятельствами, — что называется, наш человек. Но на него никогда не заводили дела.


Рэй Карбоун заявил, что, поскольку он убил уйму времени на успокаивание людей наверху и сочинял материал для прессы, ему удалось только добыть сведения о первой жене Сая. Зовут ее Филис Вандервентер и живет она на Парк-авеню.

Наш медэксперт, специалист по аутопсии, Хьюго Шульц, по кличке Кислый Фриц, доложил, что, если отвлечься от того, что Сай Спенсер уже покойник, парень был в отличной форме. Никаких болезней. Никаких следов алкоголя или наркотиков. Перед смертью ел салат с хлебом. Судя по всему, незадолго до смерти у него было семяизвержение, предположительно — реакция на салат. Ах да, он был убит уже первой пулей, пробившей ему голову. Та, что попала в сердце, была лишней. Кто-то просто поупражнялся в стрельбе по цели, добавил Хьюго.

Другие два копа молча пили кофе и слушали. Я посвятил присутствующих в ситуацию со сценарием Бонни, подчеркнув, что версия самой Бонни противоречит версии Линдси, и заметил, что Бонни вызывает подозрение. Я сообщил, что отзывы Линдси о собственной идеальной авторской работе подвергли сомнению как Бонни, так и Грегори. Я выложил все соображения по поводу «Звездной ночи» и двадцати миллионах, в нее вбуханных, и о том, что скорее всего репутация Линдси окажется сильно подмоченной.

В итоге, утреннее заседание так ничего и не прояснило. Вот тогда-то я и вспомнил о своем давнем приятеле, имевшем отношение к кино. О Джерими. Джерми.


Джерими Котмэн, самый популярный кинокритик на телевидении, был одним из моих богатых и знаменитых друзей. Врать не стану, мы не были закадычными дружками. К тому же с нашей последней встречи прошло более двадцати лет.

Джерими происходил из состоятельной семьи и приезжал в Бриджхэмптон на лето. Его отец был биржевым маклером, у которого, по-моему, не было других клиентов, кроме него самого. Мистер Котмэн вечно играл в гольф: его кожа приобрела фактуру хорошо прожаренного сэндвича с сыром. Миссис Котмэн, всех без разбора называвшая «голубчик», целое лето щеголяла в чепце, завязанном под подбородком, вцепившись в садовые ножницы и подстригая все, что не успевало дать деру. Их дом, разухабистая викторианская постройка из белой древесины, выходил окнами на побережье Мекокс Бэй.

Дети богатых родителей вроде Джерими все лето развлекались: купались друг у друга в бассейнах, ходили друг к другу на вечеринки пляжных клубов, брали уроки верховой езды, щеголяя в смешных штанах с начесом на ляжках. Обыкновенные дети вроде меня работали. Я начал с соскребания утиного дерьма и сортировки картошки у фермера, который купил нашу землю. К двенадцати годам моя квалификация выросла настолько, что мне доверяли чистить бассейны, а потом я удостоился должности мальчика для гольфа в одном из местных гольф-клубов.

Но несмотря на уйму работы, лето всегда давало какую-то передышку. Темнело очень поздно, поэтому, наскоро заглотав ужин, мы неслись на бейсбольное поле. С третьего класса мы сыграли, наверное, четыре тысячи бейсбольных матчей. Шло время, шестидесятые сменяли пятидесятые, и наши рубашки становились все более потрепанными, а бледные, костистые грудные клетки девятилетних задохликов обрастали мускулами и превращались в крупные, сильные, волосатые торсы учеников старших классов.

Мы играли только со своими, бриджхэмптонскими. В один прекрасный день на горизонте возник некто из дачников, фасоня на английском гоночном велосипеде. Он колесил поодаль несколько вечеров подряд, а однажды притормозил, поставил велик на подножку и с озабоченным видом начал прощупывать шины. Обычно в таких случаях мы в упор не видели незваного гостя, мол, уж в этот клуб тебе, подонок, дорожка заказана. Но если он выглядел неплохим и спортивным парнем, мы иногда делали маленькое исключение. Короче, чужакам приходилось на уши встать, чтобы добиться от нас хотя бы «здрасьте». И уж если кому это удавалось, и пацан не был слишком уж хорошо одет, иногда мы интересовались, не хочет ли он часом сделать пару ударов.

Джерими (а именно я стал называть его просто «Джерми» [21], стал одним из лучших игроков в нашей команде. У него был невероятно сильный удар, подавал он, правда, так себе. Но зато умел смешно и язвительно передразнивать. Он выбирал какую-нибудь кинозвезду или знаменитого бейсболиста и их голосами и с характерной мимикой изрекал ужасные вещи о ком-нибудь из парней. Выходило, что нас обзывает сама Мэрилин Монро или Карл Ястшемски (величайший из уроженцев Бриджхэмптона, которому прощали даже то, что он играл за Бостон).

Я никогда не встречал человека более оригинального, чем Джерми Котмэн. Способного отбрить даже водителей автобусов. Способного сказать все, что приходит в голову. Черт, как, наверное, это здорово! Мы быстро сдружились, каждое лето встречались, и в конце концов между нами установилась высшая степень доверия, позволявшая поверять друг другу самые сокровенные фантазии на тему спорта. Мы были закадычными друзьями с двенадцати лет до поступления в колледж.

Джерми поступил в Брауновский частный колледж. Я — в государственный, в Олбани. Тем летом, после первого курса, я разыскивал его, но его матушка, как всегда подрезавшая розы, которые чем-то ей не угодили, сказала: извини, голубчик, Джерими сейчас в Болонье, изучает итальянский. С тех пор я видел его раз или два, но нам не особенно было о чем говорить: к тому времени он превратился в молодого интеллектуала, я — в наркомана. А в бейсбол мы больше не играли.

Но сведения о Джерми долетали до городка. Я слышал, что он закончил какой-то институт в Чикаго; что он работал в какой-то газете в Лос-Анджелесе; что он работал в сякой-то газете в Атланте; что он писал длиннющие кинообзоры — думаю, критические, — для каких-то высоколобых журналов.

А потом однажды вечером я включил телевизор — ба, да это Джерм! Помню, я валялся на диване, солидно выпимши, но еще не совсем отрубившись, потягивая пивко и тыча пальцем в пульт управления. А он сидел там, на экране, раскачиваясь в большом кожаном кресле, одна нога на другой, и объясняя нам, простодушным телезрителям — с давних лет знакомым мне поучительным и гнусавым голосом (как будто у него на носу была прищепка) — почему критика перехвалила фильм «Прощание с Африкой». А потом передразнивал Мэрил Стрип — совсем немножко, но ужасно ядовито и поразительно похоже.

Джерми преуспевал. Был известен. И в следующие два года его шоу стало еще лучше. Он не только критиковал. Конечно, все осталось — и убийственные едкие обзоры, и меткое пародирование, — но он перестал щеголять своим интеллектуальным превосходством и начал выказывать свой недюжинно острый ум. Он прокручивал отрывок фильма в замедленном варианте, а потом раскладывал по полочкам, как была произведена та или иная съемка, или, шаг за шагом, описывал, почему такой-то и сякой-то — хороший режиссер, а такой-то и сякой-то — плохой оператор. Он хорошо знал актеров. Однажды он рассказал, как некая внутренняя склока в съемочной группе загубила неплохой фильм.

По пятницам, в семь тридцать вечера, передачу Джерми смотрела вся Америка. И читала: в журнале «Пипл», «Тайм», «Ньюсуик». Я вычитал, что он женился на дочери известного в сороковых годах режиссера, что он купил дом на скалистом обрыве, окнами на Тихий океан; что он перебрался в Нью-Йорк; что через пятнадцать лет он развелся с женой и женился на какой-то бродвейской художнице по свету — по слухам, известной, но я о ней никогда не слышал. Потом в городке заговорили, что у его отца апоплексический удар, столь стремительно настигший его во время очередной игры в гольф, что его даже не успели перенести в здание клуба. И что мать Джерми тоже умерла, а Джерми унаследовал дом. Но хотя я постоянно следил за событиями его жизни, я так и не встречался с ним с тех пор, как я играл нападающим, а он стоял на подаче.

Поначалу я постеснялся ему звонить, а потом подумал: свалюсь-ка я как снег на голову. Не исключено, правда, что в такой роскошный солнечный воскресный полдень Джерми окажется занят. Или будет сидеть дома, упражняясь в зловредном пародировании Клинта Иствуда, или будет трахаться с художницей по свету, или (и тут я сам себе улыбнулся) усядется на кровать по-турецки и будет втирать крем для лица в бейсбольную перчатку.

Через минуту он встретил меня на пороге своего дома, опершись о дверной косяк, будто бы защищая свою крепость от незваного гостя, который преспокойно мог бы отпихнуть его и быстренько обчистить гостиную.

— Я вас слушаю, — он произнес это тоном, температура которого была близка к абсолютному нулю.

— Джерми, узнаешь?

Тут он, конечно, заорал: «Сколько лет, сколько зим! Не верю своим глазам!», а потом мы долго стискивали друг другу пальцы. Мы не притворялись. Мы, правда, были оба ужасно взволнованы этой встречей, хотя и не настолько, чтобы дать волю естественному желанию, а именно — обняться, не как два педераста, а как давно не видевшие друг друга старые приятели из романтических сериалов.

— Ну, Стив, добро пожаловать!

Мы проследовали в гостиную, миновав просторный холл. Для меня это было все равно что вернуться в 1959 год: в углу все так же красовался бело-голубой зонт, набитый теннисными ракетками, а на стене висело потускневшее обшарпанное зеркало в резной деревянной раме.

— Просто не верится, — сказал я. — Ничего не изменилось. Как будто сейчас вбежит твоя сестрица и начнет в меня плеваться.

— Точно! — сказал Джерми, как всегда, гнусавя. — Как же я мог забыть. Она как-то целое лето в тебя плевалась. Очень была влюблена.

Дом Котмэнов по-прежнему хранил ту беспечную обшарпанность, которая поражала меня в дни нашего детства. Выцветшая мебель все так же была обита тканью в цветочки. Эти цветочки словно сползали с диванов на вытертые до ниток коврики, а с ковриков — на деревянный паркет и снова карабкались вверх — на плетеные стулья. Снаружи, на задней террасе в глиняных замшелых горшках росли опять-таки цветы и обитали старые кованые металлические стулья, выкрашенные белой краской, которая местами облезла.

Подобно своему жилищу, Джерми не слишком переменился. Высокий, ростом примерно с меня, только вот лицо оставалось прежним — круглым и младенческим, с носиком-кнопкой и широко расставленными глазами. Ну, само собой, на лбу появились морщинки, а каштановые волосы украсила седина, но в своих роговых очках и белом шерстяном свитере он был похож скорее на подростка-переростка, напялившего папашин костюм, чем на настоящего взрослого.

Он жестом пригласил меня сесть.

— Ты что будешь? Кофе? — тут он что-то припомнил. — Может, пива?

Я покачал головой.

— Стив, Боже мой, расскажи о себе. Где ты живешь? Чем занимаешься?

Джерми был слишком хорошо воспитан, чтобы прямо спросить: чего тебе надо? Хотя наверняка в глубине души он подумал, что я заявился занять денег или с какой-нибудь мерзкой просьбой типа: подари мне, пожалуйста, фото Мадонны с автографом.

— Живу я по-прежнему здесь, в Бриджхэмптоне, на севере Скаттл Хоул…

— Женат, холост, раз… — тут он умолк, а потом продолжил еще более воодушевленно: — А я опять женился. В прошлом году. — Он выдержал паузу, давая мне возможность подготовиться к сногсшибательной новости. — На Фейс Амстед.

Я почтительно склонил голову, как бы говоря: как же, знаю, всю жизнь обмирал по постановке света в исполнении Фейс Амстед.

— Поздравляю.

— Она сегодня пропадает в театре. Представь себе, работает.

Видимо, его второй брак оказался удачным. Джерми явно с удовольствием произносил имя своей жены. К тому же, по-моему, он просто балдел от того, как она отдавалась работе. Послушать его — и впрямь подумаешь, что она первая меж жен от Рождества Христова, которая работает по субботам.

— Ну а ты? — поинтересовался он.

— Я так и не женился. Я, знаешь ли, такой охреневший вернулся из Вьетнама…

— Из Вьетнама, — эхом отозвался Джерми.

— А потом постепенно привык быть один, привык к независимости. Наконец встретил потрясающую девушку. Мы собираемся пожениться на уик-энд в День Благодарения.

— Так ты был во Вьетнаме, — тихо сказал он.

Я сразу вспомнил, что сейчас все это выглядит по-другому. Все эти годы нас воспринимали как палачей, вырезавших целые азиатские деревни, а теперь мы каким-то образом превратились в национальное достояние.

— Ты участвовал в боевых действиях?

— Нет, приставала несчастный. Там как раз нужен был нападающий в сайгонскую похоронную команду, так что я всю войну провел на бейсбольном поле. Слушай, я ужасно был бы рад просто так потрепаться, но вообще-то у меня к тебе дело…

Я заметил, что его лицо слегка вытянулось, пухлые детские щечки как-то даже опали.

— Ну, Дже-ри-ми, выкладывай, что ты сейчас обо мне подумал? Что я страховой агент и пропагандирую новый вид страховки?

— Ну-у-у… — Он справился с минутным замешательством. — Нет. — И тут же снова стал самим собой, таким же едким, каким он был по телевизору. — Нет, честно говоря, ты больше похож на матроса с затонувшего судна.

— Не буду скрывать, я следователь в отделе по расследованию убийств Саффолк Каунти.

— Ты?

— Так точно. Признайся, ты ведь никогда не предполагал, что я окажусь на стороне закона?

— Убийства! — воскликнул он. — Стив, наверное, это ужасно интересно! Потрясающе.

— Угадал — обалденно интересно, когда кого-нибудь перед этим изнасилуют, а уж расчлененка — я вообще от этого тащусь.

— Нет, я серьезно, тебе же нравится твоя работа?

— Она стимулирует мой мыслительный процесс.

— Я серьезно.

— Да, нравится. Очень. А теперь угадай, по какому поводу я здесь.

Он догадался почти мгновенно.

— Сай Спенсер.

— Я хочу знать все о его окружении, слухах, сплетнях, толках — все, что тебе известно. Ты был с ним знаком?

Он крутанул стул и сел ко мне лицом, а к пляжу — спиной.

— Немножко.

— Ваши пути пересекались?

— Нет. Он тусовался с теми, кто постарше. С теми, кто начинал с нуля, а потом в одночасье разбогател: с писателями, владельцами ресторанов, модельерами. Ну, знаешь, изможденные скуластые дамочки и их разъевшиеся кавалеры.

— Сай не был разъевшимся. Рост метр семьдесят, вес — шестьдесят кило.

— Он был исключением. — Джерми вдруг спохватился: — Слушай, ты знаешь, сколько он весил, по результатам…

— Да. Вскрытия. Понимаешь, он был в отличной форме. Мне бы такую печень. Если бы его не подстрелили, он бы жил лет до ста. Штука в том, Джерми, что я знаю больше, чем мне того хотелось бы, о его внутренних органах. А мне нужно разузнать о нем самом. Вот почему мне очень нужен ты. Даже если ты не был его лучшим другом, ты должен что-то о нем знать, по крайней мере о том, что он делал.

— Ну конечно.

— Хорошо. Что тебе известно о «Звездной ночи»?

— Сплетни или содержание фильма?

— И то, и другое. Сначала — сюжет, а потом возьмемся за сплетни.

Джерми снял очки и задумчиво пожевал дужку:

— Охо-хо. Я-то сам читал один из ранних вариантов сценария. Это динамичная приключенческая история. Про обаятельного мерзавца, который женится на одной бабе из-за денег. На первый взгляд эта мадам — очень холодная, замысловатая, типа, — прости, — местных «хэмптонских». Ее покоряет сексуальность и обаяние нашего мерзавца. Короче, не вдаваясь в подробности, его прошлое, — а он приторговывал кокаином, — все-таки его настигает, и какие-то колумбийцы похищают его жену по причинам, изложенным в сценарии довольно неубедительно. Поначалу наш негодяй не реагирует. Но постепенно соображает, что по уши втюрился в собственную жену, а она… ее держат в заточении где-то… тут я не совсем хорошо помню, но думаю, где-то в Боготе. А может, в Бруклине. В свою очередь, она постепенно приходит к выводу, что ее супруг — не просто обаятельный подонок, а ни более ни менее, как ее первая настоящая любовь. Он пускается на поиски, а она ускользает от похитителей, затем следует дурацкая и бессмысленная сцена погони на машинах, и вроде бы плохие дяди одерживают верх. Но в конце фильма каким-то образом выясняется, что все обошлось, любящие сердца соединились и стали жить-поживать и добра наживать.

С минуту я сидел молча, не отрывая глаз от солнечного отблеска, дрожащего на поверхности воды.

— Скажи, парень вроде меня отстегнул бы шесть баксов за билет на такой фильм?

— Трудно сказать, Стив. Это фильм о том, как человек проклевывает скорлупу, открывая в себе человечность и великодушие. В сценарии я прочел один из лучших диалогов из всех, какие когда-либо встречал. Потрясающе остроумный. И несколько хорошо сделанных эпизодов — до похищения, когда каждый из них выдает было подлинного себя, а потом старается это как-то затушевать, будто бы понимая, что нарушает некий неписаный закон Поверхности Чувств, который лежит в основе заключаемых браков. Ничего нового здесь не сказано. И насколько я помню, сюжет довольно примитивен. Но сами характеры выписаны очень тонко, особенно для постлитературного сценария. — Он водрузил очки на нос. — Если часом ты не знаешь, мы, собственно, все живем в эпоху, как я ее называю, постлитературную.

— Как же, как же, наслышан. С этой трагедией я вынужден мириться ежедневно.

— Я знал, что ты правильно понимаешь жизнь.

Мы с минуту понимающе помолчали. Когда ты знаком с кем-нибудь из детства, возникает взаимное чувство интуиции. Я понимал, что Джерми, как и я, чувствует себя совершенно раскованно, вот так вот сидя с лицом, обращенным к солнцу и на самом деле мечтая поболтать обо всем занимательном, что случилось с нашей любимой бейсбольной командой «Янки» с тех пор, как от них ушел продюсер Стайнбреннер.

Но у меня была другая задача — убийство. Поэтому я просто заставил себя следовать теме.

— Ты говоришь так, будто у тебя есть сомнения в этом сценарии.

— Видишь ли, можно сделать чудный, стильный фильм. Но все дело за исполнением. Поверят ли зрители выбранным тобой актерам? Получится ли у Линдси Киф и Николя Монтелеоне изобразить великую любовь? Он всегда обладал скорее эмоциональной, чем сексуальной привлекательностью. Все-таки он лучше играет в расчете на зрителей-мужчин. В лучших своих фильмах Монтелеоне всегда возникает в кругу других мужиков — всадников на родео, исследователей Амазонки… — Он усмехнулся. — Конечно, следователей по убийствам. Но успех фильма зависит от двух главных вещей: будут ли колумбийцы изображены в стереотипной, оскорбительной для них манере, как обычно изображают латиноамериканских засранцев, или же они действительно будут выглядеть на экране устрашающе? Получится ли главная сцена с погоней? Кроме того, другая проблема, — и вот почему Сай отказался от финансирования со стороны студии, — в том, что у фильма этого типа аудитория весьма ограничена. Думаю, те, кто моложе двадцати пяти, будут не в восторге. Чтобы стать вторым убойным хитом, как «Какими мы были тогда», от которого тащилась вся Америка, — это не достаточно лихо закручено. Опять-таки и не эротика: даже если Линдси в очередной раз оголит свою грудь или решит, что время сменить пластинку и, наоборот, мечтательно застыть перед камерой, это может не сработать. Во-первых, зрители видели ее тело уже много раз, так и тянет сказать: о, пожалуйста, мадам, останьтесь в блузке. В сценарии вся непреодолимая сексуальность ушла в слова. Осталась легкомысленная, рискованная игра словами, где игроки — мужчина и женщина. Это не секс в буквальном смысле. — Он откинулся назад и сложил руки за головой. — Ну как, с содержанием достаточно?

— Ага. А теперь скажи-ка, что это по деньгам? Я слышал, двадцать лимонов. Откуда такой солидный куш?

— Частные инвесторы. Или банки, которые питают к Саю доверие.

— Если б ты представлял банки, какого рода доверие ты бы мог испытывать к Саю?

Джерми расцепил руки и сложил их на груди.

— Я бы вложил деньги, пусть не двадцать миллионов. Это жутко много для фильма, который в основном снимается не в студии, а на Манхэттене, даже при всех этих расточительных декорациях и костюмах, даже при таком преданном постановщике, прославившемся благодаря бесконечным дублям. Но если оставить в стороне доллары и центы, Сай снимал по-настоящему хорошие фильмы. Окупаемые. Он всегда работал только с вылизанным сценарием. Выбирал талантливых и популярных актеров. Я неизменно восхищался его фильмами.

— Только восхищался? А были среди них любимые?

Он некоторое время обдумывал вопрос.

— Нет. Не могу объяснить почему, но во всех его фильмах было что-то немножечко снобистское. Казалось, он каждый раз говорил: «Гляди-ка, правда, ведь я утонченный? Правда, ведь я сообразительный? Правда ведь я исключительно все это делаю?» В его фильмах всегда вдоволь было проницательности и стиля, но чего в них не было, так это души. Наверное, он и сам был таким.

— Из того немногого, что ты о нем знаешь, что за человек он был?

— Умный. Холеный, но не сладкий. И это самое замечательное: в киномире, где сюсюканье и поцелуи с криками: «Милый, ты просто гений!» — это институциональное требование, он выделялся своей сдержанностью. Настоящий джентльмен.

Джерми внезапно умолк.

— О чем ты думаешь? Даже если это не имеет никакого отношения к делу.

— Знаешь, в нем не было определенности. Он всегда меня поражал сходством с хамелеоном. С местными держался как свой парень. С женщинами был настоящий Дон Жуан. С профсоюзами на переговорах вел себя очень жестко — только что не дрался. Ну, а с репортерами искрился еврейским шармом, направо-налево сыпал прибаутками на идише. Пару раз мы беседовали, и он держался очень покровительственно, как будто только и жил ради того, чтобы обсуждать теорию детерминированной вселенной Фрица Ланга. Он меня очень насмешил, потому что я-то знал, что он меня перепутал с другим кинокритиком. Я на этого Фрица Ланга, что называется, положил с прибором.

— Так какая же из масок ближе всего к настоящему Саю Спенсеру?

— Понятия не имею.

— Как ты полагаешь, что им руководило? Деньги? Секс? Стремление к власти?

— Ну-у, вероятно, все это ему нравилось. Но он не выглядел ведомым, даже если и являлся таковым. Он мог быть приятным и даже обаятельным. Но какая-то связующая часть его внутренней сути — часть, которая определяет все остальное и делает личность личностью, — она-то и не функционировала…

— Что тебе известно о его бывшей жене, Бонни Спенсер?

Джерми покачал головой: никогда не слышал.

— Она написала сценарий к фильму «Девушка-ковбой».

— А, как же, помню. Приятный фильм.

— О чем?

— Вдова мелкого ранчеро в буквальном смысле надевает мужнины сапоги. Все это завязано на ее отношениях с хозяевами соседних ранчо, главным образом, их женами. Проникновенные и динамичные диалоги о страстной любви к родной земле. Очень красиво снято.

— Великий фильм?

— Нет. Не такой уж великий, но действительно отлично сделан. — Он снова снял очки и еще немного погрыз дужку. — Когда она писала сценарий, у нее была другая фамилия, не Спенсер. Как-то еще.

— Сай женился на ней после выхода фильма. Но с тех пор ни один из ее сценариев не был реализован.

У меня перед глазами возник яркий образ Бонни, в тугих шортах и футболке-размахайке, Бонни, опершаяся о кухонную мойку. Этот образ ничего общего не имел с людьми, хоть каким-то боком связанными с кинобизнесом.

— Больше ты ничего о ней не слышал?

— Нет, — ответил он.

— Похоже, он решил расстаться с ней, обнаружив, что она вовсе не такой уж лакомый кусочек.

— Вполне в духе Сая и киношников вообще.

— А что ты можешь сказать о Линдси Киф? Я слышал, на этот раз она не очень хорошо играет?

— А, это уже из области сплетен. Я слышал то же самое и не сомневаюсь, что это правда. Она всегда раньше играла женщин очень сосредоточенных, умных, любящих свое дело, иногда способных на глубокое чувство, иногда оскорбленных дам, пишущих стихи, иногда — миссионерок, присоединяющихся к непонятным революционным движениям. В таком роде. А роль в «Звездной ночи» совсем иного плана. Это такая мягкая, любвеобильная, богатая бедняжка. Я так думаю, Линдси, с ее актерским талантом, вполне могла изобразить эту любвеобильность. Но она сама живет в основном умом, а не сердцем. Так что эта роль для нее будет большой натяжкой.

— А что, после смерти Сая съемки не будут прекращены?

— Шутишь, что ли? Кино — прежде всего бизнес. Ради актера, постановщика, они еще могут задержаться на несколько дней, пока не подыщут замену. А ради продюсера не пожертвуют даже чашечкой кофе.

— Тебе известно что-либо еще о событиях на съемочной площадке?

— Вполне рутинные злобные сплетни.

— Ясно. И какие же?

— Что Сай недоволен игрой Линдси, и они по этому поводу ссорятся. Но даже если бы между ними не возникло бы этой конфронтации, она все равно чувствовала бы, что у нее с Саем возникают проблемы. Как бы то ни было, она собралась с духом… и направила главный артиллерийский удар на постановщика, Виктора Сантану. Сделала его своим союзником.

— Как она умудрилась перетащить его на свою сторону?

— На свою сторону? Ха, ты не совсем понял.

— Черт побери! Неужели Линдси и Сантана…

— Стив, если продюсер на день покидает съемочную площадку, а постановщик и исполнительница главной роли заявляют, что у них совещание по ходу сценария в трейлере постановщика, и они не показываются сорок пять минут, и шторы в трейлере спущены, и они даже не просят ассистента принести им по чашечке кофе, и, по рассказам очевидцев, трейлер ходит ходуном… Как ты думаешь?

— Дерьмовая ситуация.

Но меня больше занимало другое: как Сай воспринимал все это? И что он планировал сотворить над Линдси Киф?


Мы сидели на кухне и ели мороженое прямо из пинтовых стаканчиков, как мы делали в детстве. Доев до половины, мы поменялись. Я отдал Джерми мороженое с печеньем, а он мне — свое кофейное, с карамелью. Ни один из этих наполнителей не был придуман, когда мы были детьми.

Он рассказал мне, как прогрессировал рак у его матери, как она мучилась от болей и как в конце концов покончила с собой, приняв сверхдозу секондала, который тайком копила целый месяц. Я признался, что всегда думал: вот так она вечно будет ходить в своем старомодном смешном чепце, с секатором. И как мне искренне жаль, что я никогда больше ее не увижу, и никто больше не назовет меня «голубчик».

Он отложил ложку.

— Стив, когда мы были маленькими, у меня никогда не хватало духа спросить… Твой отец ушел от вас? И мать осталась одна?

— Да. После того, как он продал ферму, он пытался найти работу, но быстро отовсюду вылетал за то, что заявлялся на службу пьяным. Буквально в стельку надравшись. Когда твоя работа связана с железной дорогой, никто не обрадуется, если на рельсах все время будет валяться бренное тело величайшего из бриджхэмптоновских фермеров. В общем, он пустился в бега, когда мне было восемь.

— И ты о нем ничего с тех пор не слышал?

— Нет. Судя по всему, он, может, еще жив, хотя божиться я б не стал.

Мой папаша был ленивым, отвратительным, грязным пьяницей. В те редкие моменты, когда ему случалось протрезветь, он становился очень добродушным. Говорил со мной о спорте, покупал всякую дешевую ерунду и давал деньги на билеты на бейсбольное поле. Он частенько сиживал за спиной у Истона, когда тот мастерил модели кораблей, и говорил: «хорошая работа», хотя подсобить ничем не мог. От хронической белой горячки у него тряслись руки. Изредка он подгребал к матери и говорил: «Ах, милая, будем же верны друг другу до гроба» или «Тебя сравнить мне с чем, любовь моя, как не с погожим летним днем?». И в это мгновение становилось ясно, что между ними что-то еще есть.

— Ты никогда не приглашал меня к себе, — негромко проговорил Джерми, когда мы снова перебрались на террасу. — У тебя всегда находились отговорки: то маляры, то твоя мать ждала гостей…

— У нас не было денег. Я не мог предложить тебе даже газировки. Дом совершенно разваливался. А ты жил во всей этой роскоши, и это был всего лишь твой летний дом.

Мы оба замолчали. Частенько обсуждая бейсбольные проблемы, мы никогда прежде не говорили о своих собственных. А теперь и не знали, как продолжить разговор. Я поднялся, подошел к краю террасы и некоторое время наблюдал за роскошным красно-белым парусом виндсерфа, скользившим вдоль побережья Мекокс Бэй. Потом обернулся к Джерми.

— Помнишь, твой серф «Санфиш»? Тебе подарили его на шестнадцатилетие.

Он кивнул.

— Ты давал мне поплавать, и я уплывал так далеко, что думал: либо утону, либо меня схватит за задницу береговая охрана. Помню, что больше я боялся береговой охраны, чем утонуть.

— Как раз тогда ты начал выделывать странные штуки. Я помню то лето, до колледжа. Ты так много пил, даже для взбунтовавшегося подростка. Я даже чувствовал себя как-то некомфортно в твоем обществе.

— Знаю.

— Ты еще хвалился, что зимой залезаешь в чужие дома и потрошишь их — так, ради хохмы. — Он посмотрел мне в глаза. — Ты просто выпендривался?

— Нет. Это даже был не вандализм. Я действительно покатился, Джерм. Я воровал. Цветные телевизоры, магнитофоны. И продавал всю эту дрянь скупщикам на Сентрал Айлип. А потом проматывал денежки. На выпивку. На кассеты. На кожаную куртку. Кроме одного случая, когда пошел на стадион. Играли «Янки». Я купил офигенное место, прямо в центре, внизу. Думал, это будет лучший день в моей жизни. А мы проиграли. Дерьмовая была игра.

— Когда это быль?

— Июль шестьдесят шестого.

— Дерьмовый год, — согласился Джерми. — «Янки» были худшими.

— Я помню. Это был первый из обоймы дерьмовых лет. Для меня. «Янки»-то потом пошли в гору. А я — наоборот. Но, к счастью, не навсегда.

Я отмерил, наверное, миллиметр между большим и указательным пальцем и объяснил:

— Мне вот столечко не хватило умереть. Или сломаться.

— Должно быть, это было страшно.

— Страшно было. — Я на секунду задумался. — И есть.

5

Когда я вышел от Джерми, уже минуло три. Была суббота, вторая половина дня, и со съемочной площадки «Звездной ночи» уже все ушли. Поэтому я пригласил киношников посетить наш временный командный пункт в отделении Саутхэмптон Виллидж. Обычно я использовал для бесед комнату, где стояли ксерокс и кофеварка. Отдавая, впрочем, себе отчет в том, что случись непредвиденная и срочная необходимость отксерить миллион копий, и беседу придется прервать.

Эта комната была не лучше и не хуже любой другой: маленькая, без окон, с люминесцентным освещением, с металлическими стульями, обитыми зеленым кожзаменителем. Типичная для государственного учреждения. В спертом воздухе витали ароматы некогда функционировавшей кофейной машины и запахи жидкости для ксерокса. Пол украшали розовые, белые и голубые клочки бумаги — обрывки от пачек сахара и шоколадок, а также напыление в виде белого порошка, рассыпанного в результате роковой ошибки, поскольку это были сухие сливки для кофе. Короче, эта комната походила на тысячи аналогичных комнат, где работают копы: в целом вполне пригодна для обитания, но в то же время с неоспоримыми свидетельствами явной деградации человеческого духа.

Вот почему Виктор Сантана — расфуфыренный пижон, сидящий напротив меня, коротко стриженный, с роскошными усами, — всячески старался показать, что он выше окружающей обстановки. И у него это чертовски здорово получалось. Он как бы не вписывался в эту отвратительную комнату. Я подозреваю, что он и не мог вписаться никуда, кроме трехзвездочного ресторана, четырехзвездочного фильма или пятизвездочного отеля. Этот парень был воплощенная элегантность: белая рубашка с темно-красным галстуком, бледно-серые слаксы и черный спортивный жакет, сшитый из какой-то безумно дорогой ткани, такой эксклюзивный, что человек вроде меня о ней и не слыхал.

Имя у Сантаны было испанское, и сам он был довольно-таки смуглым, но акцент явно не был испанским. По его речи можно было подумать, что в свое время он попытался получить образование в Оксфорде. Ничего у него из этого не вышло: его дикция, как и его бакенбарды, была слишком отрывистой. Я подумал, что он не то чтобы скрывал свое происхождение, но и не воскликнул бы «каррамба» в ответ на предложение стать во главе парада пуэрто-риканских войск.

Сантана относился к тому типу людей, с которыми Джеймс Бонд обязательно перебросился бы шуткой-другой за chemin de fer table, что бы ни означал этот чертов chemin de fer table. Но как он мне ни улыбался, как ни строил глазки-сливы, намекая на то, что с ним легко поладить, я просек, что из этого субчика придется клещами все вытягивать. Казалось, он заучил наизусть тот же неизбежный сценарий, что и Линдси: «Звездная ночь» — потрясающий фильм, Линдси — великая актриса, Сай Спенсер — великий продюсер…

— Создание фильма, — растолковывал мне он вкрадчиво, как настоящий англичанин, выплевывая каждую гласную, — это процесс сотрудничества. И я не могу вам описать, насколько приятно мне было, — и в творческом, и в личном плане, — работать вместе с Саем и Линдси.

Ну тут уж я не выдержал:

— Мистер Сантана, прошу вас, заткните фонтан. Нам доподлинно известно, что у вас был роман с Линдси.

Он дернулся всем телом, как будто я пропустил сквозь его стул разряд электротока.

— Это абсолютная ложь, — объявил он. Он произнес «абсольютная».

— У нас имеются свидетели.

(На самом-то деле все, чем мы располагали, были рассказы третьих лиц о качающемся трейлере. Но рискнуть стоило.)

Он принялся изучать вены на руке. Однако спустя мгновение я обнаружил, что он не столько поглощен созерцанием собственных вен, сколько интимным общением со своим обручальным кольцом. Сантане было ближе к сорока, и он успел достичь определенного положения в жизни. Вполне вероятно, что как раз в этот момент он в уме подсчитывал, во сколько ему обойдется каждое вздрагивание трейлера, в том случае если расстроится его брак. Стоит ли Линдси сотни тысяч долларов из расчета на каждый изгиб тела. А может, его просто мучило сознание вины.

— Почему бы вам об этом не рассказать?

— Так и быть, — вздохнул он.

Размазня размазней. Такой на вид бойкий, а духу не хватило поинтересоваться, кто же эти очевидцы и что же они видели. Ну, милый, теперь ты у меня на крючке, костьми ляжешь, а выложишь все. Он угнездил свою пижонскую задницу поближе к спинке стула, а корпус наклонил вперед.

— У нас был роман, — доверительно сообщил он, буквально шепотом, как бы говоря: поклянись, что не выдашь. — Но поймите меня правильно, это не легкомысленная связь, как обычно в съемочных группах. Это… ну, это настоящее чувство. Я не хотел бы, чтобы вы подумали, что…

— Не волнуйтесь, мистер Сантана. Само собой, это ваше сугубо личное дело. Вы работаете вместе, и то, что произошло между вами — в порядке вещей. Обычное дело. Просто в нашей ситуации возлюбленный вашей возлюбленной, можно сказать, жених… ну не важно… В общем, ему прострелили сердце и голову. Поэтому я вынужден кое о чем вас порасспросить.

— Да, наверное, вы правы… Быть может, мне следует проконсультироваться с адвокатом?

— Вы можете консультироваться с кем хотите. Нанять целую юридическую фирму. Вы — человек не простой, вы знаете свои права. Но какой смысл? Ведь вы же ни в чем не виновны.

— Конечно, нет.

— Тогда просто ответьте на пару вопросов. Или сейчас — чтобы облегчить мне жизнь. Или, если угодно, — позже, в присутствии вашего адвоката.

Честное слово, я вовсе не пытался сбить его с толку. Меня просто совершенно не вдохновляла перспектива где-нибудь посреди следующей недели столкнуться с идиотом в темно-синей тройке, приперевшимся сюда прямо из Манхэттена, который, засунув большие пальцы в жилетные кармашки, вставит мне большой пистон по поводу нарушения процессуального законодательства.

— Сай знал о ваших шашнях с Линдси?

— Нет. Конечно, нет.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Я спрашивал. Я очень переживал, но она сказала, что убеждена в этом.

— И по всему выходило, что между ними все было «тип-топ»?

— Я надеюсь, он так и думал.

— Это значит что?

— Это значит, что он не знал о чувствах Линдси ко мне и о моих чувствах к ней.

Если вы когда-нибудь читали душещипательные любовные истории, в которых у героев непременно блестят глаза, вы поймете, что я имею в виду. Без дураков, глаза Виктора Сантаны заблестели. Он весь так и засветился от любви. В жизни не подумаешь, что такой взрослый дядя в дорогой спортивной куртке может быть таким размазней, но что поделаешь — таким уж он был.

— Был ли Сай доволен игрой Линдси?

Да, уж точно, это не самый желанный вопрос для Виктора Сантаны. Взгляд его потускнел. Он заерзал на стуле и сел прямее, мгновенно напрягшись. Он попытался успокоиться, поглаживая галстук, весь усеянный гербами то ли его любимого клуба, то ли его достославного семейства.

— Видите ли, мистер Сантана, я со многими беседовал и имею некоторое представление о ситуации, так что сделайте милость, не выдумывайте ничего. Был ли Сай доволен игрой Линдси?

— Он был не в восторге.

— А если быть объективным? Что вы можете сказать о ее игре?

— Она играла изу-ми-тель-но. Я не шучу.

Он оставил наконец в покое свой галстук и принялся вертеть обручальное кольцо.

— Значит, Сай Спенсер был не прав?

— Да. Абсолютно.

— Но какой смысл такому опытному режиссеру думать, что актриса, да еще та, с которой он вроде бы связан более тесными узами, — гробит его фильм? Тем более если это неправда?

— Сай стремился контролировать все стороны жизни Линдси. И стоило ей только заявить о своей независимости, как он начал подминать ее под себя, чтобы она еще больше от него зависела.

Версия Сантаны слегка расходилась с тем, что говорила Линдси. Зато, по крайней мере, не оставалось сомнений, кто втемяшил это ему в голову.

— Сая пугала сама мысль о том, что он может ее потерять. Поэтому он играл на ее уязвимости. На первый взгляд кажется, что Линдси — сильная. Но она очень ранимая женщина.

— Что Сай говорил о ее игре?

— Он указал на то, что Линдси слишком холодна.

Сантана тряхнул головой, будто бы не в силах осмыслить подобное бесчувствие — вот только жест у него вышел какой-то преувеличенный, как у актера немого кино.

— Чего он хотел от вас?

— Он велел мне растормошить ее.

— Он хотел, чтобы вы как-то настроили ее на игру?

— Нет. Клянусь, этого не требовалось. Она играла превосходно.

(Ну давай же, хотелось сказать мне. Будь самим собой. Твой папаша, наверное, был бригадиром на стройке, иначе откуда у тебя этот выговор: «кленус», «привасходна»?)

— Нет, дело было не в словах, — объяснил он. — А в тысяче незаметных нюансов. Вы знаете, камера не даст солгать.

— Вам видна была эта теплота на просмотрах?

— Определенно.

— Кто еще, кроме вас и Линдси, это заметил?

По тому, как долго он молчал, я понял, что загнал его в тупик. Поэтому пока Сантане не пришло в голову оскорбиться, я решил сменить пластинку.

— А ваша работа? Был ли Сай доволен вами?

Сантана отвязался наконец от своего обручального кольца и воззрился на меня.

— Кроме того, что он не был доволен моей работой с Линдси, думаю, в остальном он был удовлетворен. Шла всего лишь третья неделя съемок.

— Он упрекал вас в чрезмерной мягкости с Линдси?

Опять молчание.

— Ну-ну. Почему я должен выслушивать тысячи рассказов из третьих рук, когда вы сами способны рассказать мне всю правду?

— Он сказал, что он… — Он замотал головой, как бы отказываясь произнести непроизносимое.

— Он сделает что?

— Он заменит меня кем-нибудь другим, кому удастся…

— Ну говорите.

— Он был груб. Знаете, как говорят о людях типа Сая? Вы можете забрать мальчика из Бруклина, но Бруклин из мальчика вам не забрать. Он сказал, я цитирую: «Делай, что хочешь, поставь ее раком, но пусть она ведет себя как настоящая женщина».

— Конец цитаты, — подытожил я.

— Ах да, в самом деле, — спохватился он. — Конец цитаты.


Что-то я никак не мог врубиться, отчего это вдруг Николя Монтелеоне столь знаменит. Не то чтобы он был нехорош собой. Каштановые волосы, подходящие глаза. Крупные губы, которые критики, наверное, окрестили «чувственными». И для худого мужика уйма мускулов, да еще в таких местах, где не нужно, — скажем, на предплечьях, как будто он был кузнецом. Если бы он работал у нас в отделе, он был бы, наверное, не самым красивым парнем, но вторым или третьим. Но неужели кто-то платил ему по миллиону за роль только за то, что он такой крепыш? Я видел пару фильмов с ним и никогда не воспринимал его как кинозвезду. В нем не было интригующей загадочности; несмотря на сонные, с тяжелыми веками глаза, он весь так и искрился добродушием.

Но что до «Звездной ночи», он вполне подходил к этой роли: этакий плейбой. Густые длинные волосы зачесаны назад. Рукава розовой рубашки закатаны по локоть. Надо сказать, что, сидя в нашей отвратительной «ксерокофейной» комнате, Ник не выпендривался. Более того, он как бы приглашал меня забыть, что он кинозвезда. Я, мол, парень простой. Давай дружить!

Меня вполне устраивала идея временно подружиться с кинозвездой. Он казался довольно добродушным мужиком, и чертовски глупо было бы отказываться от дружбы с знаменитостью, тем более если эта знаменитость изо всех сил улыбалась, пытаясь добиться моей благосклонности. Но, будучи милейшим существом, Ник Монтелеоне, по-моему, ничего путного мне сообщить не мог. Видел ли он Сая рассерженным? — Хммм. Нет, не припомню. Был ли кто-нибудь сердит на Сая? — Ухмммм. Трудно сказать. И в таком духе в течение двадцати минут.

— Уфффф, — наконец сказал он. — Я знаю, что это очень серьезное дело, и, наверное, я буду выглядеть как последний эгоист, занятый только самим собой, но я все же дерзну задать вам один вопрос. Вы случайно не видели меня в «Линии огня»? Я играл там одного из ваших коллег.

— Видел, — ответил я. Я не специально искал этот фильм, а просто поймал его по кабельному каналу, но об этом не упомянул. — Вы очень хорошо играли.

Честно говоря, он многое схватил довольно верно: и атмосферу поддержки в отряде, и авральную работу сутки напролет, и что самое поразительное — состояние полного измождения. Но в том фильме он носил кобуру на плече — а нормальные копы так не делают, — да к тому же очень медленно, даже я бы сказал, неуклюже двигался. К моменту, когда он передергивал затвор своего пистолета, он по всему раскладу уже сорок минут как должен был числиться в покойниках. Приглядевшись к нему как следует, я понял, что он и сидеть-то как следует не умел. Только он с мужественным видом расслабленно развалился на стуле, откинувшись назад и балансируя на задних ножках, как вдруг потерял равновесие и едва не рухнул на спину. Он умудрился не упасть, но ему пришлось признать свое поражение и поставить стул на все четыре ноги, поэтому, прежде чем он нащупал точку опоры, с минуту его ступни плясали истерическое «ча-ча-ча». Бог с ними, с дорогими мускулами: любому дураку ясно, что у Ника Монтелеоне — координация чучела Франкенштейна. Воображаю себе, как во времена его детства мальчишки, набирая команду, бормотали сквозь зубы: «Ой, только не Монтелеоне!»

— Вам мой герой был понятен? — поинтересовался он. — Я имею в виду: вы ему поверили?

— Конечно.

Вообще-то, призадумавшись, я вспомнил, что в тот вечер я все крутил головой, пытаясь въехать, как же это так получилось, что у этого белого лейтенанта из Чикаго — а в кино следователи по убийствам почему-то всегда лейтенанты, — такой странный акцент, помесь речи нью-йоркского негра с Рэмбо: Ну тэ, па-донак, пушку на стол, руки за голову. Пиф-паф — и ваших нет.

— Наверное, вы думаете, что я очень самовлюбленный актер, и, может, вы и правы, но я, честное слово, умираю от любопытства: мог бы я оказаться одним из ваших коллег?

Тут я вдруг понял, чего же он хочет. Безусловного понятия. Не в качестве друга, а в качестве коллеги. Я должен был полюбить его и доказать свою любовь — в противном случае он мне не откроется. Пришлось притвориться.

— Знаете, дьявольски интересная штука вышла с этим фильмом! Вы прямо были как один из наших, — поспешил я его обрадовать. — Клянусь, вы преспокойно могли бы работать в управлении.

Тут Николя как бы оттаял всем телом. И по новой принялся за свои мужественные экзерсисы со стулом. Вытянул ноги и скрестил их перед собой. На нем были плетеные кожаные туфли вроде шлепанцев; наверное, какие-нибудь фирменные, заграничные, одному моему брату известной марки.

И, поскольку мы уже стали закадычными дружбанами, а то и партнерами, я спросил:

— Расскажите мне о просмотрах? Что вы об этом думаете? Стоило ли вообще снимать?

— Видите ли, фильм выйдет в любом случае, поэтому в общем смысл ежевечерних просмотров в том, чтобы понять, насколько ты продвинулся по сравнению со вчера. Гонят все дубли. А постановщик и монтажер сидят сзади и обсуждают — я бы сказал «шепчутся» — о том, какой дубль хорош, а какой никуда не годится, какие декорации подойдут, какое освещение лучше использовать, чтобы вытянуть конкретную сцену.

— Кто еще обычно участвует в просмотрах?

— Актеры. Иногда. Что касается лично меня, то я ужасно щепетилен во всем, что касается работы, и всегда просматриваю сцены, в которых заняты другие. Анализирую. Ну, понятно. Какое освещение в моих сценах, хорошо ли смотрится костюм, грим и тому подобное.

— А Линдси участвовала в просмотрах?

Николя собрал свои губищи в куриную гузку.

— Нет. Она всегда неслась к Саю домой поплавать в его бассейне. Это чтобы грудь в тонусе держать.

— Как же так, она не изъявляла желания увидеть, что наснимали за день? Говорят, она такая умная. Разве она, подобно вам, не проявляет щепетильности в работе?

— Хотите правду? Линдси обожает себя до безумия.

(И это говорит человек, ежедневно трясущийся за свой грим и костюм!)

— Она убеждена, что способна и так оценить собственную игру, поэтому что толку напрягаться и по двадцать раз все это просматривать? Кроме того, — Николя томно покачал головой, — если ей захочется реакции, ей достаточно после очередного дубля заглянуть в Испанские Очи. Понимаете, о чем это я? Там она и увидит отражение своей неотразимости.

— Она действительно добралась до Сантаны?

— Добралась? Она его на поводке держит, как щенка. «Голос, Виктор! Молодец. Стоять!» Для остальных — это трагедия. Первую неделю Виктор был в хорошей форме, собран, полон идей, энергии, с ним действительно работать было одно удовольствие. И уж он задавал Линдси перца, потому что необходимость в этом возникла сразу, на третий день съемок. Но Сантана уже тогда попал под прицел. Сая не устраивало, как мисс Киф играет на этот раз. Но Линдси есть Линдси, она немедленно уловила, что власть уплывает из рук. И ей понадобился новый союзник. Поэтому она вынюхала слабое место Виктора. Это ее величайший дар — найти у мужика самое слабое место.

— И какое же оно у Сантаны?

— Ну-у… Ему позволено теперь быть своим в Стране Грез, в киномире. Я поясню: Сантана — чертовски сильный кинематографист, но сейчас он занялся постановкой. Он поставил два фильма, которые были приняты «на ура», так? Он только выглядит таким… «утонченным», на самом деле он все никак не может привыкнуть к сознанию того, что допущен в кинобизнес. В глубине души он все еще не в силах осознать, что он попал из грязи в князи. И тут возникает Линдси, с ее опытом игры в классическом театре, с ее репутацией заигрывания с коммунистами и с ее полуобнаженной «Ярмаркой тщеславия». Секс-бомба. Единственные, кому «открыт доступ к телу» — это скандально известные «левые» или очень крутые личности, известные в радиусе, по крайней мере, пятидесяти миль отсюда. И вот Виктор думает: если одна и та же женщина, которая трахает известных на весь мир мужчин — латвийского романиста, министра обороны из кабинета Кастро, Сая Спенсера, — ну, если она теперь хочет трахать меня, я вынужден вступить в «высшую лигу».

— А каким образом она закадрила Сая? Какие у него были слабости?

— А, это проще простого. Сай был ultissimo интеллектуальным снобом. А Линдси, при том, что она умудряется в каждом из своих фильмов содрать с себя всю одежду, слывет очень серьезной актрисой. Она убедила всех вокруг, что ее акт обнажения равносилен акту соблюдения достоинства на исповеди. В результате она получает блестящие отзывы во всех нужных журналах — в тоненьких, с французскими фамилиями и на газетной бумаге, и в толстых тоже. К тому же она заняла правильную позицию в отношении Никарагуа быстрее, чем кто-либо вообще успел сообразить, что нужно задуматься о Никарагуа. Ну, добавьте сюда ее природную красоту. Никакой пластической хирургии. Натуральная блондинка.

— Нет, без дураков? Это ее естественный цвет?

— У меня есть сведения из заслуживающих доверия источников, что корни волос… Это ее собственные.

— Ого! — Потом я сказал: — Ну ладно, давайте вернемся к просмотрам. Сай регулярно в них участвовал?

— Это его обязанность. Во-первых, он всегда это делает. А во-вторых, это единственный способ проконтролировать, выгодно ли вложены деньги.

— Он когда-либо высказывал недовольство?

— Нет, то есть это всегда зависит от постановщика, но обычно он не ограничивался только просмотрами. Помимо всего прочего, существуют еще оператор, сценарист, звукооператор, ассистенты режиссера, ассистенты продюсера, гримеры, парикмахеры и декоратор. Вся шайка-лейка заявлялась, если им взбредало это в голову. Как правило, порядка пятнадцати человек рассаживались и изо всех сил изображали на лицах усердие и внимание. Так что Сай — а его главным козырем всегда была благовоспитанность — не стал бы отчитывать Линдси на глазах у всех.

В люминесцентном освещении я заметил, что кожа вокруг его глаз блестела, как у енота. Сперва я подумал, что это проделки света. Потом понял, что это крем.

— Как же вы узнали, что Сай недоволен игрой Линдси?

— Значит, так, однажды, с неделю назад, мы задержались на площадке допоздна. И на просмотр почти никто не явился. Большинство, включая Сантану, уже смылись. Сорвались с места, как только выключили свет. Я вроде как задержался, хотел поймать Сая и о чем-то с ним переговорить.

— О чем?

— Забыл. Ничего особенного. В общем, я услышал, что Сай кого-то распекает. Не громко и даже как-то не сердито, что лишний раз доказывает его сдержанность. Но видели бы вы Линдси на экране! Она была похожа на грудастую Барби, ни проблеска жизни. Как я уже сказал, Сай держался более чем сдержанно, он просто высмеял этот эпизод. Он говорил о том, что нанять специалиста по спецэффектам, чтобы сделать молнию, обойдется нам в целое состояние, и так ли уж нам необходима эта молния. Только все загомонили про эту молнию, как он засмеялся и сказал, что для фильма было бы ужасно здорово, если бы молния ударила прямиком в Линдси. Потом он добавил: «Шутка». Но, разумеется, все знали, что он имел в виду.

— А что он имел в виду?

— Насчет того, что с ней бы на самом деле что-нибудь случилось? Обычные вещи, которые говорит тот, у кого деньги, — о том, кто эти деньги гробит: если ударит молния, гаранту фильма, страховой компании, придется возместить убыток. И тогда все начнется заново, но уже с другой актрисой. Сай пытался обратить все в шутку, но подтекст был такой: черт с ним, с этим дерьмом, о том, как два сердца бьются в такт. На самом деле он мечтал избавиться от нее ко всем чертям.

Николя Монтелеоне выдержал паузу. Он выглядел так, будто обдумывал что-то очень сложное. Вдохнул. Выдохнул. Снова вдохнул и выдал наконец:

— Могу ли я называть вас просто Стив?

Я, само собой, актером не был, но просиял наиобаятельнейшей улыбкой, на какую только был способен:

— Без проблем.

Он заулыбался мне в ответ.

— А вы можете называть меня просто Ник. То, что я сейчас скажу, Стив, останется между нами. Это касается желания Сая избавиться от Линдси. Я подозреваю, что на прошлой неделе Сай не случайно переносил все свои встречи за пределы съемочной площадки. — У Ника были очень густые брови. Он их многозначительно поднял. — Вы понимаете, о чем я?

— У него был кто-то еще?

— Не уверен. Но, в общем, было довольно явно, что Линдси слишком уж старается ему угодить, а он совершенно не желает, чтобы ему угождали. Что я имею в виду: она, как обычно, обнимала его, а он обнимал ее… Но при том, что их жесты были вполне правильными, я кое-что заметил. Черт побери, недаром же я актер! Думаете, почему мне так много платят? Потому что у меня интуиция. Я знаком с языком жестов, и, если говорить о Сае, его жесты, все его тело как бы говорило: «Дорогая, у меня сегодня так болит голова…»

— Может, он просто был огорчен тем, как она играет?

— Возможно. Но в течение первых двух недель он ходил вокруг нее кругами и целый день фыркал. Он уже тогда знал, что это не самая удачная ее роль, но он так озверел по ее поводу, что не способен был раздражаться. То есть, вы бы его видели, это была такая раскаленность, но в консервированном виде. И вдруг он смотрит на часы. И ровно в одиннадцать исчезает.

— До вас доходили какие-либо разговоры: слухи, например, о том, о чем мы сейчас говорим?

— Нет. Это всего лишь мои предположения.

Николя Всемилостивый встал, расправил плечи и — ки-я! — шарахнул кулаком по стене. Потом сел и стал усердно притворяться, что у него совершенно не болят костяшки пальцев.

— Послушайте, Стив, я могу быть с вами откровенен?

— Рискните. — Я наклонился вперед и легонько, по-приятельски шлепнул его по плечу. — Конечно, можете.

— Вам знакомо имя Кэтрин Пурель?

— Актриса? Да, разумеется.

— Это не для разглашения. У меня с ней кое-что было, когда мы только начинали сниматься. Она тогда жила с одним типом из кинопрофсоюза. Точнее, со своим агентом. Фактически была за ним замужем. Короче, у нас с ней случилась безумная любовь, потом безумное расставание, безумная ненависть. А прошлой зимой мы столкнулись в Вейле. У нее новый муж — архитектор. Новый агент. Но знаете, как это бывает, все проходит. Мы перестали совершать глупости и стали… Думаю, это называется «друзьями».

Я все понял: он пытался объяснить мне, что там, в Вейле, пока муж ошивался где-то по делам, Ник попросту трахнул Кэтрин Пурель. Я постарался приободрить Ника тем, что, я надеюсь, выглядело как понимающая улыбка.

— Так вот, во вторник вечером она мне позвонила. Из Лос-Анджелеса. Она интересовалась, как там с фильмом. Сперва я решил, что она прослышала, как паршиво Линдси играет, и просто хотела поиздеваться. Она ненавидит Линдси и обожает издеваться. Когда-то Кэт играла вместе с Линдси. А все, кто имел дело с мисс Киф, терпеть ее не могут. Я подумал «отлично», и мы посплетничали про Линдси и Сантану, и как он оказался ее первым латиноамериканцем-некоммунистом. Ну, и как Линдси всегда закрывает глаза, когда Сантана говорит, будто бы концентрируясь на Голосе Всевышнего, и как всегда хочется как следует ей вмазать. В общем, мы болтали долго-долго, но было во всем этом что-то недосказанное. Я это чувствую. Видите ли, Стив, я ведь этим и зарабатываю себе на жизнь, — тем, что живу ощущениями и интуицией.

— Безусловно, — поддакнул я, чтобы его раззадорить.

— Так вот, я ей сказал: «Давай-ка, Кэт, выкладывай все начистоту. Что ты слышала?» Она потребовала поклясться, что я ни единой душе не обмолвлюсь, и сообщила, что Сай в то утро ей звонил.

— И?

— Он спросил ее, не была ли бы она так любезна и не просмотрела бы быстренько сценарий «Звездной ночи». Под большим секретом. Вы понимаете, о чем я?

— Он хотел, чтобы она проглядела роль Линдси?

— В точку! — сказал Ник. — Думаю, Сай уже догадался, что его ожидает потеря ценой в двадцать миллионов. А еще я думаю, что он отыскал кое-кого поблондинистее или погрудастее. Линдси его упустила. Я полагаю, Стив, Сай вполне созрел для того, чтобы убрать Линдси.


Когда Линн решилась связать свою судьбу с моей, она знала, что у нас будет много общего. Обоюдное стремление к любви, взаимопониманию, семье, плюс — поскольку ей приходилось пару раз в месяц взвешивать по крайней мере одно предложение руки и сердца — иметь хороший шанс убедить свое зловредное семейство в собственной независимости. Но, решившись связаться со мной, она тем самым сознательно и добровольно приобрела полный джентльменский набор: бывшего алкоголика (не говоря уж ничего о моих пристрастиях в прошлом к гашишу, барбитуратам и героину), бывшего блядуна, старого пердуна, трудоголика, непоследовательного даже в своем стремлении совершать утренние пробежки. Она приняла меня всего, без остатка, без лишних вопросов.

Была ли она безупречна? Нет. Она была жуткой чистюлей, из тех, кто в школе слыл счастливым обладателем Самого Аккуратненького Блокнотика и Самого Красивого Почерка. Не сказать, чтобы я сам был не аккуратен, но до нее мне было далеко. Ей приходилось сдерживаться, чтобы не застилать постель каждый раз, когда я вставал с постели сбегать в туалет. Она каждый божий вечер проверяла, хорошо ли заточены ее карандаши. Если Линн и решалась на безумный поступок и соглашалась искупаться нагишом при лунном свете, то только после того, как завершала подготовку плана уроков, и до того, как начнутся одиннадцатичасовые новости. И все же, как бы я ни потешался на ее счет, где-то в глубине души это меня успокаивало. Я нуждался в упорядоченной жизни, предусматривающей хорошо заточенные карандаши и выключение света сразу же после окончания монолога Джимми Карсона, ведущего вечерних новостей. Все несовершенства Линн в конечном счете меркли и оборачивались достоинствами. Так отчего же я не сходил с ума от счастья? Отчего же я никак не мог заставить себя принять Линн всю целиком, как она приняла меня? Как получилось, что я никак не находил сил сказать себе: да, пусть она чересчур серьезна, но какого черта обращать на это внимание, когда у нее такие волосы и такие ноги? Почему я предавался раздумьям о том, что не воплю от стопроцентного экстаза? Что со мной творилось? У нее была тысяча достоинств. Какого дьявола я зациклился на той единственной мелочи, которой ей не хватало? Какого лешего я все ждал от нее чего-нибудь забавного и необычного?

Штука заключалась даже не в том, что у Линн не было чувства юмора. Оно у нее было. Но это было расхожее чувство юмора. Она с готовностью улыбалась на мои попытки ее рассмешить. Она хохотала над комедиями с Эдди Мерфи и фильмами Вуди Аллена, она смеялась над идиотскими анекдотами моего приятеля Марти Маккормака, где героем неизменно был рабби, которому в конце концов, само собой, доставалось на орехи. Она тактично реагировала на все хохмы своих учеников из Духовной Академии, особенно тех, что страдали дефектами речи и слуха.

Чего ей не хватало, так это живости. Я понимал, что с моей стороны нечестно держать камень за пазухой. Это все равно что сказать женщине: я хочу, чтобы ты была ростом метр шестьдесят и сложена, как кирпичная будка, когда она на самом деле высокая и тоненькая.

И все-таки я не мог не вздрогнуть от глубинного ощущения, посетившего меня сутки назад, когда я лежал на одеяле в своем дворике. Что-то среднее между разочарованием и ужасом. Я вообще не знал, что это было, черт подери. Но как бы то ни было, я сидел здесь, сделав перерыв на короткий телефонный звонок, с ногами на «ксерокофейной» машине и усугублял ситуацию, давая ей шанс, которым — я твердо знал — она не сможет воспользоваться.

— Ну хорошо, как ты думаешь, кто из нас сексапильнее, я или Николя Монтелеоне?

Она уточнила:

— Он приятный человек?

— Да. Дружелюбный, особенно приятен как собеседник для тех, кто обожает обсуждать других. Когда наша беседа закончилась, я подумал: черт возьми, какая жалость, что он уходит, — с ним так приятно поболтать. Но он был уж так хорош, что я засомневался, он ли это, или какая-нибудь из очередных ролей. Как ты думаешь, если бы ему взбрело в голову, что шнырять по комнате, подражая муравьеду — лучший способ показать работу отдела по расследованию убийств, — интересно, плюнул бы он на приличия и начал бы слизывать муравьев?

— И к какой версии ты склоняешься?

— К муравьям, — сказал я. И взглянул на часы. Минуло пять. — Послушай, милая, ты сегодня не рассчитывала на омара?

— Нет, ты сказал, что сам на это не рассчитывал.

— Ты не растопила масло?

— Нет, разумеется. Ты же не купил омаров. Я тебя знаю. Я так хорошо тебя знаю, что сейчас, я уверена, пойду и поужинаю в диетической столовой, а ты объявишься в десять — просто, чтобы сказать «привет».

— Я вообще очень любезен.

— А известно ли тебе, что тебе не удастся быть сегодня слишком уж любезным. Нынче все мои соседки по квартире сидят дома.

— О, черт. Ладно, а если я закончу в десять, десять тридцать, можно я заеду и заберу тебя к себе?

И пока Линн объясняла мне: «Хорошо, но не очень поздно, потому что у меня целая стопка контрольных с результатами тестов детишек, которые идут в этом году в первый класс», — на пороге возник коп из саутхэмптонских с недоуменной физиономией и провозгласил:

— Грегори Дж. Кэнфилд.

Грегори, раскрыв рот, осматривал комнату, как будто собирался запомнить все детали местного декора — включая «ксерокофейную» машину и меня с ногами на столе. Думаю, он задумал использовать свои впечатления как материал для лекций в киношколе. А поскольку на этот раз никакой труп не действовал на его хрупкие нервы, он вел себя как истинный киношник.

Я сказал Линн:

— Ко мне пришли. Поговорим потом.

А копу, приведшему Грегори, я сказал «спасибо».

Потом повесил трубку, снял ноги с ксерокса и пригласил Грегори присесть. Но едва пересекши порог, он вновь прирос к месту. На этот раз его внимание приковал стенд на стене. Сначала он уставился на список разыскиваемых ФБР, потом на машинописное объявление о продаже щенков добермана-пинчера, потом — на сообщение о продаже машины «датсен 280 ZX» 81-го года и помпового ружья двенадцатой модели. Наверное, он мечтал о том, чтобы кто-нибудь из киношколы смог разделить его восторг по поводу достоверности обстановки.

— Что ж, Грегори, теперь вам известно, как выглядит окружение, в котором существуют низы среднего класса. Время присесть.

Он сел.

— Вы ведь хотите мне помочь, правильно я понимаю?

Он кивнул. Надо сказать, что сегодня он выглядел чуть менее отвратительно, чем вчера: вместо мешковатых шорт на нем были мешковатые брюки. И, слава Богу, его скелетообразные бледные ноги с уродливыми коленками были прикрыты.

— Я припомнил кое-что, о чем забыл сказать вам вчера вечером.

— Славно, — отозвался я. И выжидательно замолчал. Он уставился на мой пояс с кобурой. — Так что же вы припомнили?

— Вы спрашивали, не угрожал ли кто Саю Спенсеру?

— И что?

— Я не знаю, можно ли расценить это как угрозу, но, по-моему, это была подлая и явная угроза. — Лицо Грегори выражало колебания. Теперь он пожирал глазами меня, совсем как перед этим стенд с объявлениями. Он явно решил, что я будущая звезда в его картине. Он залился краской. Он заерзал. На лице его засияла улыбка. Я для него являл Настоящего Копа во плоти.

— Послушайте, Грегори, все, что, по вашему мнению, хоть отдаленно напоминает угрозы — даже недоброжелательный взгляд, брошенный в сторону Сая, — это как раз то, что надо.

— Вы знаете, что бывшая жена Сая живет неподалеку отсюда, в Бриджхэмптоне?

У меня сжалось сердце. Я весь напрягся. Дьявол, я не ошибся. Все-таки что-то с ней неладно.

— Бонни Спенсер, — сказал я.

Он выглядел разочарованным.

— Эх, Грегори, если бы я до сих пор не узнал, что бывшая супруга Сая живет поблизости, грош была бы мне цена как полицейскому.

Грегори все еще выглядел так, будто размышлял, предаться ли тяжелой депрессии или обождать с этим.

— Ну давайте же, Грегори. В этом деле вы мой главный помощник. Я назвал вам ее имя — Бонни Спенсер, а вы посвятите меня в дальнейшее.

— Значит так. Сай женился на ней в самом начале своей продюсерской карьеры. Она написала сценарий. Это такой термин, он больше принят в Британии. В общем, она в конце семидесятых поставила фильм «Девушка-ковбой». Непритязательный фильм. Ее звали тогда Бонни Бернстайн.

Хм, эта крупная бой-баба из штата Юта не смахивала на кого-нибудь с фамилией Бернстайн.

— Она была замужем до Сая? — спросил я.

— Не знаю.

— Ладно, валяйте дальше.

Странно, но, пока он говорил, я вдруг понял, что мысль о Бонни крутилась у меня в голове с утра, с тех пор, как я от нее ушел. Я не мог избавиться от наваждений, связанных с ней. Одно из них была настоящая Бонни, какой я ее видел. А другое было еще более ярким и еще менее связанным с реальностью. На ней была такая штука без рукавов — то ли платье, то ли майка, — с открытыми плечами. И я мог рассмотреть ее плечи и руки: сильные, гладкие, блестящие от загара. Невероятно шелковистая кожа. На самом деле это был очень, я бы сказал, странный и одновременно волнующий образ, потому что эта Бонни с голыми плечами, завладевшая моим сознанием, была невероятно желанна и, по сути, не имела никакого отношения к той крупной девушке в футболке-размахайке, с которой я беседовал.

— Этот брак расстроился, — сообщил Грегори, — и она как писатель потерпела полный крах.

— Как это случилось?

— Не знаю.

Я подумал, может, Бонни Спенсер напоминает мне кого-то другого, какую-нибудь крупную, пленительную девушку из моего прошлого. Вполне возможно. К тому же мой дом не более чем в четырех милях от ее. Я преспокойно мог пробегать мимо ее дома одним прекрасным летним вечером и обратить свой взор на лучшие квадратные сантиметры ее тела. А может, она удостоилась моего внимания в те времена, когда я переползал из одного бара в другой, перед тем, как отправиться к какой-нибудь добродушной особе домой. Господи, кто знает? За годы пьянства — и особенно под конец — в моем сознании образовались черные провалы. Мы запросто могли провести с ней целый вечер за коктейлем и ночь напролет обсуждать Красоту и Истину как категории, и я бы этого не запомнил.

— Насколько я слышал, — продолжал Грегори, — Бонни — полный ноль. Единственное ее достоинство — то, что она была замужем за Саем. Но даже в этом случае, наверное, я никогда бы о ней ничего не услышал, если бы она не явилась на съемочную площадку.

(Верно: Бонни говорила, что заезжала навестить Сая.)

— И что там произошло?

Грегори начал разминать кисти, словно разогревая их для неистовой молитвы.

— Один из наших ассистентов подбежал ко мне, сообщил, что здесь бывшая жена Сая, и спросил, как ему поступить. Но я не успел отдать ему распоряжение, потому что она уже стояла у него за спиной. Она преследовала Сая. Вы бы видели ее. Внешне такая простушка, но, как вы сами понимаете, кое-чего от Сая поднабраться она успела, поскольку я и слова сказать не успел, как она прошла мимо меня и постучалась в дверь трейлера. Я сказал: «Извините, мисс, но этот трейлер — чужая собственность. Я попросил бы вас подождать около стола регистрации». В эту самую секунду открывается дверь и появляется Сай. Он только взглянул на нее, и, вы не представляете, какое у него сделалось лицо!

— Какое?

— Красное, как свекла, клянусь, чистая правда, с-в-и-о-к-л-а. Она ему сказала что-то вроде «привет, Сай», как будто думала, что он сейчас распахнет все двери и пригласит ее войти, чего он, естественно, не сделал.

Грегори втянул свои и без того впалые щеки. Он выглядел так, будто ожидал аплодисментов.

Я не захлопал.

— Грегори, вы упоминали о какой-то угрозе.

— Ах, да. Ну так вот, Сай посмотрел на нее испепеляюще и сказал: «Этот фильм ставит не Бонни Бернстайн. И ты прекрасно знаешь, что на съемки не являются без приглашения». Уж поверьте мне, это не было сказано вполголоса. То есть Сая было довольно хорошо слышно.

Дело дрянь. Хоть я и до этого чувствовал, что с Бонни неладно, я ощутил, что дела ее складываются совсем паршиво.

— И как она отреагировала? — спросил я.

— Она рассвирепела. Совершенно рассвирепела. То есть по каким-то ей одной известным причинам она ожидала встречи с цветами и ковровой дорожкой. Наверное, она думала, что он примет ее с распростертыми объятьями и…

Я перебил его:

— Угроза, Грегори.

— Да-да. Значит, она сначала замерла, совершенно ошеломленная. Вы представьте: такое унижение. Я даже подумал, что она вот-вот заплачет. Но она не заплакала. Нет. Она тихо, действительно тихо, так, что, думаю, только я один и расслышал, потому что ближе всех стоял, знаете, что она ему сказала? Она сказала: «Сай, ты ведешь себя со мной как последний подонок в последний раз!«Так и сказала. За несколько дней до его убийства. А потом повернулась и пошла!

6

Боже, ну и денек! Сначала я совершенно окоченел от ледяного тона Линдси, а потом Николя Монтелеоне окутал меня облаками дружелюбности. Я был огорчен тем, что огорчен мой брат, и все гадал, удастся ли ему найти другую работу. Я вновь увиделся с Джерми и вместе с ним — со своим прошлым. А еще была Линн.

И Бонни Спенсер. Самая трудная часть дня. С утра я пытался изгнать безумное наваждение — Бонни с оголенными плечами, такая желанная. Я все еще не в силах был сопоставить этот образ с крупной, живой и в общем-то незатейливой Бонни. Я хотел, чтобы она покинула мои мысли, а она совершенно не собиралась мне в этом помочь.

Когда Грегори удалился — хотя он и успел перед уходом объявить в присутствии целого отряда из десяти человек, что я являю собой «Самого живописного копа всех времен и народов», — я схватился за телефонную трубку, намереваясь звякнуть домой Марти Маккормаку. Я хотел ввести его в курс дела и спросить, как он смотрит на то, чтобы я вызвал Бонни для беседы и немного ее припугнул. К тому же мне не терпелось пообщаться с приятелем.

И вдруг я почувствовал нечто знакомое каждому пьянице: легкий спазм в горле, сердцебиение, а потом усталость, ощущение того, что силы на пределе. Обычно это занимает считанные доли секунды, когда твой мозг говорит тебе: эй, приятель, страшно хочется дерябнуть. Я повесил трубку и поехал в Уэстхэмптон.

И вот ровно в пять я уже сидел на металлическом складном стуле в цоколе методистской церкви, окутанный обычными для этого места отвратительными клубами сигаретного дыма. Это была встреча общества Анонимных Алкоголиков. Я честно пытался заново копаться в себе и бесстрашно себя перекраивать. Но вместо этого ощутил, что скатываюсь в какую-то жаркую пучину, заново переживаю утреннюю встречу с Бонни и фантазирую на эту тему. Она снова пятится от меня и упирается спиной в раковину, но на этот раз я прижимаюсь к ней. Я целую ее, а она стонет от восторга и желания и кладет руки мне на плечи. И руки у нее такие чудесные.

Тут я сообразил, что дышу слишком глубоко и прерывисто. Усилием воли я попытался сконцентрироваться на чем-нибудь другом.

Клубы дыма, окутавшие цокольный этаж, слегка затуманили едкий цвет губной помады выступавшей. Девушку звали Дженнифер. Скулы ее покрывали алые полоски румян, а темно-коричневые тени доходили до самых бровей. Но голос совершенно не соответствовал боевой раскраске. Она была счастливой обладательницей высокого, глуповатого, сладкого голоска девчушки, которая просит тебя показать ей бицепсы, а потом восторженно визжит «Ой ты!». Дженнифер, пожалуй, была не старше Линн.

— Если хотите знать, я раньше вот что делала: выливала из пузыречков раствор для контактных линз, а взамен наливала водку, — объясняла Дженнифер.

Мы захохотали, захлопали в ладоши, потому что такого еще не слышали.

— В общем, у меня на работе в столе хранилось три таких пузыречка. Так что два-три раза в день я принималась моргать, как безумная, и бежала как бы промывать глаза.

Обычно я терпеть не мог этих собраний в летнее время. Уж не знаю, отчего, но стоило мне закрыть глаза (или так окосеть, что они не открывались), — и встречи Анонимных Алкоголиков до боли напоминали холостяцкие пирушки в безалкогольном варианте. Неопрятные церковные цоколи заполняли яппи [22], обменивавшиеся историями о собственной деградации и вручавшие друг другу визитные карточки. Несмотря на строгие запреты, кадреж был вполне в порядке вещей: «Эй, крошка, спонсор не нужен?»

…Тем временем сборище АА приступило к очередной сценке из хэмптонской жизни, и местные вроде меня сразу почувствовали себя… ну, скажем, как дома.

Дженнифер захихикала:

— Вот, значит, беру я пузыречек с раствором для линз — и пулей в туалет. И водку залпом. А после работы пузыречки в сумочку сложу, домой отволоку и наполню на завтра.

Народ оценил ее рассказ по достоинству. Вместе со всеми остальными я понимающе кивнул. Несмотря на то, что в Дженнифер не было ничего даже отдаленно напоминающего интеллект, я отдал должное ее исключительной сообразительности. И подумал: уж если вздумаешь собственноручно загадить себе жизнь, становишься таким изобретательным!

Я вытянул ноги и откинулся на спинку стула с намерением расслабиться и слушать, понимать, учиться. Но стоило мне приступить к обдумыванию одной здравой идеи — о том, как многие пьяницы почти с религиозным экстазом верят в безусловное превосходство водки, в ее невинность без запаха, в ее чистоту, — как мысль о Бонни снова засвербила в моем мозгу.

Черт бы ее побрал, что она все-таки за штучка? Что кроется за этой демонстративной прямолинейностью, за этой умной самоиронией? Не психопатка же она из фильма «Роковая страсть», преследовавшая Сая, не охотница, пытавшаяся заставить его сделать фильм по какой-то чуши собачьей, которую она именует сценарием, или сделать так, чтобы он снова ее полюбил, а может, она просто-напросто бездарная неудачница, которая притарабанилась на съемочную площадку, нанюхавшись для храбрости кокаина, опрокинув бутылочку или изучив какое-нибудь кретинское пособие о том, как стать неотразимо привлекательной?

А как быть с этой угрозой, о которой сообщил Грегори? Знаете, для меня, спеца по убийствам, эта фраза «тебе, подонок, не удастся больше так обращаться со мной», значила гораздо меньше, чем невнятное «погоди, я до тебя доберусь» или уж совсем недвусмысленное «я оторву тебе яйца и тебе же на шею намотаю!».

Во время нашей беседы Бонни обмолвилась парой слов о своем визите на площадку, но у меня создалось впечатление, что старина Сай сам просил ее заскочить и пообщаться, что они облобызали друг друга, что он сказал: «А, Бон, как раз я познакомлю тебя с Джонни, самым нашим крутым парнем», и они немного поболтали о неблагозвучных причастиях в тексте ее сценария.

И как прикажете понимать этот сюжет с «экскурсией» по дому? На фига такому расчетливому дельцу, как Сай, портить отношения с Линдси и приводить в дом бывшую жену-дылду, — видите ли, осматривать спальни-люкс, необъятные шкафы и королевскую кровать размером с ипподром? Какой смысл ему было показывать Бонни дом, как бы говоря: «Милая, напрасно ты отказалась от алиментов!» Что, он до такой степени хотел ее обидеть? Таким был негодяем? Или тут сама Бонни внесла свою лепту? И зачем она мне об этом рассказала? По простоте душевной? Или кто-то ее там застал, возможно, за чем-то предосудительным — когда она рылась в шкафу, забирала что-то, ей не принадлежащее? Хватило ли у нее ума сообразить, что мы сняли отпечатки пальцев со всего — начиная от дверных ручек и кончая лезвием любимого кухонного ножа Мэриэн Робертсон?

Да провались она пропадом, эта Бонни! Целый день мысль о ней не давала мне покоя. Я твердо знал, что в моих глазах Линдси не годилась Бонни в подметки. Я думал, что, увидев Линдси, я испытаю хоть дешевенькое волнение, и что же? Хваленая кинозвезда вообще оказалась мне до лампочки. Линдси, принявшая величественную позу на фоне окна, выглядела такой фальшивой после «естественной» Бонни.

Велика важность. Бонни в хорошей форме, и она… Ну, не знаю. Как-то развлекла меня, что ли. Я не мог сосредоточиться на собрании и злился оттого, что зациклился на Бонни, я вел себя как полный идиот. С точки зрения здравого смысла, я уже нашел все, чего желал. Линн — красивая, славная, молодая. А я расселся тут и, зажмурившись, представляю, как мои пальцы скользят по шелковистым плечам Бонни. Но ведь у нее может быть совершенно другая кожа — или липкая и влажная, или шершавая, как у ящерицы, а то еще все тело может быть покрыто мерзкими расплывчатыми веснушками.

Я не мог понять, что со мной творится. Далась мне эта Бонни Спенсер! Дался я сам себе! В конце концов, прав был Грегори, который в точку попал, назвав ее простушкой. Глаза? Глаза как глаза — ну, цвет интересный. Нос? Обыкновенный нос. Губы? Я уж и забыл какие — скорее всего бледные, бескровные. Не обратил внимания. Так какого дьявола я хотел… Я не мог даже сказать «хотел увидеть». Я просто ее хотел.

Ну и Бог с ней, с реальностью. Слишком приятны мои фантазии, чтобы открывать глаза. Я снова в ее кухне. Я бросаю пиджак на пол. Развязываю галстук, расстегиваю рубашку и сдираю с Бонни лифчик, чтобы прижаться кожей к ее коже… В этот момент я вздрогнул от оглушительных аплодисментов. Я встрепенулся и взглянул перед собой. Дженнифер, обнажая в улыбке измазанные помадой зубы, сходила с подмостков.

Да, господин женишок, нервишки у вас ни к черту. Вот в чем загвоздка, точно. Проведешь полжизни в пьянстве, блуде, тешась иллюзиями на свой счет («Сегодня только три бутылочки»), да к тому же регулярно обманывая своих сестер по греху («Ах, дорогая, как ты прекрасна, как я тебя люблю») — а в одночасье другим не станешь.

На сцене возник Вилли, председатель собрания, — мотоциклетный механик, местный амбал в клетчатой рубашке. Несколько лет назад ему выбили в драке зубы. Десны у него были что надо: как после прямого попадания артиллерийского снаряда. Он шепелявил.

— Будем шчитать, што вштреча удалашь на шлаву! — прогремел он. — Время жакруглятьша. Вше, у кого ешть охота, милошти прошим пришоединитьша к нам в Ушпокоительной молитве.

Господи, неужто только я один мучился от того, что не мог смотреть на вещи просто? Или я опять по уши в дерьме и помышляю о саморазрушении? Вроде того, чтобы послать ее на фиг, что равносильно было послать на фиг счастье, стабильность, шанс вернуть себе человеческий облик. Неужели я все еще жаждал отключиться?

Настал час молитвы, и все мы, сорок пять душ, встали и сложили руки перед собой. Я изо всех сил сжал ладони. Я чувствовал тепло единения в этом порыве, даже с кретином яппи в белых теннисках, что стоял справа от меня. Я думал: вот зачем я здесь. Мне нужна поддержка. Мне не справиться одному. Эти люди мне необходимы. Мне нужен Бог. Мне нужна…

Но я не в силах был совладать с мыслями о Бонни. Что-то с ней не то, пульсировало в моем мозгу. Вдобавок, объективно, повода заводиться не было ни малейшего. Но я все представлял и представлял, как я целую ее теплую гладкую кожу…

— Господь, даруй мне успокоение… — мой голос прозвучал неприлично громко.

Да, наверное, нужно было смотреть на вещи проще. Признать, что Бонни из породы тех женщин, которые, невзирая на ординарную внешность, обладают даром притягательности, — даже тогда, когда становятся слишком старыми, чтобы вызывать желание. Не хозяйственная, не красивая женщина, мимо которой на улице пройдешь и не оглянешься, но которая в более тесном общении знает, чем тебя взять. А может, она и не пыталась. Может, это у нее происходит бессознательно, может, она подает примитивные, действующие на подсознание сигналы или выделяет особый, тонкий, женский, животный запах. Чем бы это ни было, я совершенно не собирался позволять этой силе править мной.

— …Смириться с тем, что я не в силах изменить, — молился я. — Дай мне мужество изменить то, что в моих силах. И мудрость узнать разницу.

Аминь.


Дом моей матери, старая постройка из полуразрушившихся от ненастья кедровых бревен и обширным передним крыльцом, должна была выглядеть очаровательной, оригинальной или уж по крайней мере — уютной. Как бы не так. Слишком много деревьев росло вокруг дома: могучие дубы, тенистые, вечно влажные клены, мрачные ели. Под их сенью дом отсырел и покосился. А уж внутри… Там всегда было промозгло, особенно в гостиной, и если пробыть там достаточно долго, даже интимные места начинали плесневеть. Ничего удивительного, что после Вьетнама я пробыл дома три дня, отвалил и уж больше не возвращался. А мой брат, напротив, никогда из дома не уезжал.

Ясное дело, услышав такое, легче всего сказать: он все еще держится за мамочкину юбку. Но ситуация сложилась иначе. Истон не был маменьким сынком. В синем блейзере, загорелый, он походил на легкомысленного наследника солидного состояния. Хотя по натуре был неприхотлив. Мой отец им совершенно не занимался — так, от случая к случаю рыгнет где-то неподалеку. А потом он и вовсе исчез с горизонта, вскоре после того, как Истону исполнилось шесть. Мать, хотя и явно предпочитала Истона мне, каждый цент вкладывала в повышение своего собственного Личного Качества. Если ей приходило в голову доставить сыну удовольствие, она покупала стодолларовый билет на выступление каких-нибудь гиперкинетиков из племени маори, поборников англиканской церкви, устроенное на газончике одного из богатых имений (с креветками в ледяных лодочках, сделанных в форме лебедей). Как бы то ни было, Истон унаследовал от матери ее сладкие грезы, хотя, в отличие от нее, никогда не терял почвы под ногами. Он абсолютно не похож был на типичного бриджхэмптонца, который теряется в толпе отдыхающих. Он пивал шампанское в богатых домах, но никогда не хмелел. И как бы много времени ни проводил в роскошном обществе — твердо знал, что к этому обществу не принадлежит, что, в сущности, беден и вдобавок ко всему не одарен личностным магнетизмом, который притягивает деньги.

Так что идея о покупке Истоном собственного дома или снятия квартиры была абсолютно мертворожденной. И то, и другое требовало стабильного дохода, и мой брат прекрасно понимал, что на нормальной работе — я не имею в виду нарезание лимонной корки прозрачными спиральками, — долго не продержится. Я уверен, что он ни разу в жизни не сел и не поговорил с матерью по душам: знаешь, мам, я умею играть в гольф, теннис и крокет, водить яхту, знаю, какие именно ботинки нужно носить в период от Дня Поминовения до Дня Труда [23]. Но по непонятным мне причинам, по прошествии каждых шести-восьми месяцев, меня отовсюду увольняют. Поэтому, если ты не возражаешь, я бы остался жить дома. К чему унижаться и заводить хозяйство где-то на стороне, а потом все это сворачивать и возвращаться обратно. Ведь так, мам?

В итоге присутствие Истона в доме устраивало их обоих. Он не тратился на плату за квартиру. А жизнь в большом доме далеко от дороги давала ему право относить себя к сливкам бриджхэмптонского общества. Ну кому из его знакомых пижонов могло прийти в голову вылезти из своих «порше», проверить, в каком доме он живет, и обнаружить, что он вовсе не является владельцем крупных земельных угодий? Кто из них, разнеженный теплым летним деньком, стал бы напрягаться, проверяя его платежеспособность, и выяснять, что его отец был вовсе не джентльменом, а горьким пьяницей, способным напрудить прямо на пол в местном кабаке?

(Я всегда называл друзей Истона «знакомыми». Он, как и мать, жил ради заезжих толстосумов. Получив права, он перестал обращать внимание на одноклассников и тусовался исключительно в компании «золотой» саутхэмптонской молодежи: в братстве тех, что цедили сквозь зубы: «Мой папа работает на Уолл-стрит, а я буду еще круче». И совершенно не важно, кем был каждый из них в отдельности: у всех у них были яхты и гольф-клубы, куда они приглашали Истона, однокурсницы их жен, с которыми его знакомили. Все его приятели было абсолютно взаимозаменяемы: очень загорелые, умеренно богатые и слегка глуповатые.)

Так что домашнее окружение вполне устраивало Истона. Думаю, что и мать была довольна, что Истон всегда под рукой и может выполнить всю мужскую работу по дому: постричь газон, заколотить ставни, проверить мышеловки в подвале. Сама она так и не превратилась в фермершу, несмотря на опыт жизни с мужем-фермером.

Жизнь с Истоном под одной крышей давала матери возможность всегда иметь слушателя своих спонтанных монологов, которые никто иной выслушивать не стал бы. Бывало, за столом, расшвыряв еду по тарелке, она закуривала сигарету и — пых, пых, — рассказывала о французском платье миссис Престон Кортрайт за пятнадцать тысяч долларов, которое вышеозначенная особа попыталась вернуть обратно в магазин после того, как протаскала весь вечер на одном из светских приемов. Или разговор зацикливался вокруг слухов: мол, мистер Эдвард Дадли, супруг коротышки миссис Эдвардс — пых, пых, — отбыл в неизвестном направлении в компании пухлявой семнадцатилетней фройляйн из Мюнхена. Или — тут мать обычно стряхивала пепел — как она сама избрала настолько тонкую дипломатическую стратегию, что наконец-то ее назначили заместительницей помощницы распорядительницы на ежегодном коктейль-приеме саутхэмптонского музея искусства.

Истон не унаследовал претенциозности, холодности и абсолютной никчемности матери. В отличие от меня, он обладал терпением внимать ее словесным излияниям на тему светскости и вовсе не желал ей при этом поперхнуться и умереть, поедая один из этих дурацких протестантских сэндвичей с салатом.

Я бы не сказал, чтобы брат и мать были особенно дружны и много общались. Мать жила в спальне на первом этаже, а Истон оккупировал второй. Сомневаюсь, что они стремились почаще бывать вместе. Да, в сравнении со мной, Истон был ее отрадой и гордостью, но в сравнении с тем, что она от него ожидала — стать президентом крупной биржи или главой юридической фирмы на Уолл-стрит, — он выглядел неудачником.

Но очень хорошо одетым неудачником.


Мы позвонили в дверь, и она открылась. В этот момент Робби Курц пережил сильное нервное потрясение.

— Истон Бреди, — представился мой брат и протянул Робби руку.

Робби машинально ее пожал и уставился на Истона. Потом пару раз моргнул, будто бы желая прояснить зрение. Думаю, он силился представить меня на два года моложе, и это ему с грехом пополам удалось. Но перед ним стоял франт в серых шерстяных брюках, бледно-голубой рубашке и сапфирового цвета свитере с треугольным вырезом, породистый, обеспеченного вида мужчина, поправляющий волосы — волосы, которые были слегка длинноваты. Вид этих волос не был неопрятен, не напоминал о временах хиппи, — нет, эти волосы будто бы говорили: извините, что мы такие длинные, но мы с хозяином только что вернулись из путешествия по Бермудам на собственной яхте.

И спустя полчаса Робби все еще продолжал украдкой бросать быстрые, недоверчивые взгляды, переводя глаза с Истона на меня и обратно. Мы расположились в гостиной, Робби — на складном карточном столике, Истон — напротив него. Когда-то эта комната была моей спальней. Ребенком Истон строил на этом столике модели кораблей. Теперь столик был покрыт золотистой тканью, напоминающей мне об узких золотых полосках на клавишах пианино в старых фильмах. Эта ткань почти скрывала тонкие металлические ножки. Я сидел у брата за спиной, на старой сломанной кушетке, которую он скорее всего приволок с дешевой распродажи. У старого психоаналитика из клиники в Саут-Оуксе была точно такая же, только темно-коричневая.

Мы с Карбоуном договорились, что при беседе-то я поприсутствую, но меня как бы и не будет. Однако, когда Робби начал спрашивать Истона о киношной шайке-лейке, брат то и дело оборачивался, как бы ожидая моей поддержки. Елки-палки, мне приходилось кивать, давая ему понять, что он держится молодцом. Что он, впрочем, и делал.

— Чем конкретно вы занимались вчера в Нью-Йорке? — спросил Робби.

— Встречался с директором по кадрам. Мы обсуждали докладные записки и цены на некоторые дополнительные работы, в которых возникла необходимость. Сай и Сантана считали, что на роль колумбийского наркобарона нужен актер с внешностью мрачной, но не слишком уж угрожающей.

— Вы имеете в виду, что не все исполнители ролей были утверждены, — даже после того, как съемки начались? — уточнил Робби.

— Совершенно верно, — Истон произнес это будничным тоном, как будто занимался этим лет двадцать, а не несколько месяцев. — Это случается довольно часто. Мы знаем, что всегда есть возможность взять актера, уже прошедшего пробы, однако продолжаем поиски кого-нибудь более подходящего. Основная проблема — где его найти.

Я поместил затылок на прохладную кожу кушетки, скрестил руки на груди и начал наблюдать за братом.

Надо сказать, я остался доволен. Он избавился от той суетливой, безумной, трепливой чепухи, которая так и перла из него во времена его эпопеи с торговлей домами, «ягуарами» или модными свитерами ручной вязки. Истон совершенно преобразился, он стал похож на настоящего киношника.

— Мы просмотрели почти всех актеров старше пятидесяти лет, имевших хоть сколько-нибудь зловещий вид — от Нью-Йорка до Калифорнии. Никого подходящего не нашли, но отступать не намерены. Во всяком случае, пока.

Он выглядел так, как будто хорошо знал, о чем говорит. Я вдруг ощутил прилив гордости.

Истон поднес руку к вороту свитера, словно пытаясь что-то поправить.

— Ассистент режиссера начал поиски в Чикаго, связавшись с тамошним агентом. Но цена, которую она запросила, какая-то немыслимая. Сай полагал, что, наверное, имело смысл договариваться не по телефону, а при встрече. Но у него не было времени самому этим заняться. Он постоянно пропадал на съемочной площадке, к тому же собрался в Лос-Анджелес, поэтому поручил это дело мне.

— Как долго продолжалась ваша встреча?

— С без чего-то два до… сейчас скажу, до полчетвертого или четырех, точно не помню. Вы можете уточнить у этой дамы.

— Во время встречи вы звонили Саю?

— Нет. Я собирался заехать к нему после обеда в районе девяти часов и уж тогда все обговорить.

— Он ждал к обеду кого-нибудь еще? — вмешался я.

— Нет, — ответил Истон. — Только Линдси.

— Вы отправились к Саю сразу после встречи? — спросил Робби.

— Нет. Я заехал к его портному, отдал ему образец египетского хлопка — Сай собирался шить сорочку — и забрал несколько уже готовых вещей.

Я не мог видеть лицо Истона, потому что он, как я уже сказал, сидел у меня за спиной, но, по-моему, Истон улыбнулся Робби, потому что Робби внезапно расплылся во все свои шестьдесят четыре зуба.

— Я и ассистент постановщика, — объяснил Истон, — и развозчик тканей. Моя работа на Сая состояла из тысячи мелочей. Я встречался с людьми, вел переговоры, делал звонки, водил машину, выполнял мелкие поручения. И даже был мальчиком на побегушках.

Он немного помолчал, а потом с грустью добавил:

— Лучшая работа за всю мою жизнь.

Я выглянул из окна своей бывшей спальни: в сумерках листья старого дуба казались почти черными. На всех бывших пьяниц это время суток обычно наводит тоску, но я, напротив, ощущал душевный подъем — из-за Истона.

Очевидно, брат уже давно махнул рукой на карьеру. При этом внешне он казался воплощением уверенности в себе. Уравновешенный, сдержанный, аккуратный, хладнокровный. В его душе не пылали страсти. Невозможно было поверить, что он не способен устроиться в жизни, потому что он выглядел таким собранным. Он никогда не доводил ничего до предела: если он пил, то это был скотч, разбавленный водой, или пара стаканов вина. Если он баловался наркотиками, это была одна затяжка. И даже женщины, с которыми он встречался, были более чем ординарными, даже невзрачными: хорошо воспитанные, хорошо одетые, с бюстом, не превышающим по размеру их крошечных носиков.

Но вот чудеса: кинобизнес, известный большим количеством дерьма, почему-то придал Истону какой-то реальный смысл. Он почти перестал выпендриваться. Пусть он не превратился в своего парня, у которого можно запросто попросить субботнее футбольное приложение, но он стал дружелюбнее, проще. Достойный человек, вместо воплощенной мечты Шарлотт Истон Бреди — благородного лицом, безупречно благовоспитанного, элегантно одетого пижона. Может, спустя годы мы наконец действительно станем братьями? Линн скажет «пригласи Истона на обед», а я отвечу «а это идея».

— С какой целью Сай Спенсер собирался в Лос-Анджелес? — спросил Робби.

— У него было четыре или пять проектов, которые он хотел осуществить. Намечено несколько встреч.

Тут снова вмешался я:

— Мне кажется странным, что режиссер покидает съемочную площадку, когда его фильм в полном разгаре.

Истон обернулся, продемонстрировав мне свой профиль, красноречиво свидетельствовавший, кому достались лучшие гены.

— Вовсе необязательно. Сай был продюсером и режиссером. У него был еще так называемый контролирующий продюсер, который следил за всем процессом, а также решал текущие вопросы. А еще у него под рукой был я. Так что он мог себе позволить на пару дней отлучиться.

— Да, но ведь все складывалось паршиво.

— Что ты имеешь в виду?

— Проблемы с Линдси.

— Линдси. — Мне показалось, что Истону на секунду стало дурно, как будто я ткнул в самое больное место, по поводу которого они не раз говорили с Саем. — Значит, до тебя дошли слухи.

— Нам сообщили, как хреново проходили просмотры, — пояснил я. — Это правда?

Он пожал плечами:

— Я не могу сказать, что уверен на сто процентов. Ты знаешь, Стив, что я не так уж давно работаю в этом бизнесе, чтобы быть экспертом. То есть, когда Сай меня о чем-либо спрашивал, я притворялся, что у меня есть своя точка зрения, и молил Бога не выглядеть полным идиотом. Но как бы я ни старался, я все равно реагировал так, как если бы купил билет в кино и сидел там с пакетиком поп-корна, — считая что-то занудным, а что-то забавным. А уж выглядела она — с этим не поспоришь — так, что горло перехватывало.

Робби бессмысленно закивал головой.

— Но, наверное, я чувствовал, что Сай имел в виду. Линдси на экране не захватывала ничем, кроме своей внешности. Я смотрел на нее, но не вслушивался. Мое внимание не было приковано к экрану. И, честно говоря, если бы я к тому же не участвовал в съемках, я смотрел бы еще с меньшим интересом.

— Ты хочешь сказать, что она играла не так уж ужасно? — уточнил я.

— Дело даже не в самой ее игре. Видишь ли, Сай понял, что фильм просто провалится, если зрители не полюбят эту женщину. Но даже я понимал, что полюбить героиню Линдси очень сложно. Она не могла даже вызывать симпатию. Ноль эмоций.

Робби встрепенулся:

— Скажите, в Лос-Анджелес Сай собирался для переговоров с Кэтрин Пурель о передаче ей роли Линдси?

Истон не успел даже обернуться к Робби, а я уже понял его реакцию: он был абсолютно ошеломлен, что мы и это разнюхали.

— Господи, а это вам кто сказал?

Ни один из нас не ответил, и Истон заговорил:

— Что ж, поздравляю! Кто бы ни был источником этой информации, он знал, о чем говорил. — Он обернулся ко мне, и на его лице было написано любопытство. — Так кто вас проинформировал?

— Я не имею права, Ист.

— Ну ладно, — сказал он, — извини. Не буду настаивать. — Он улыбнулся. — Не буду очень настаивать. Как бы то ни было, Сай действительно хотел увидеться с Кэтрин Пурель. Но насколько я понимаю, это его обычный маневр. Понимаете, он хотел, чтобы слухи о его переговорах с Пурель и ее агентом докатились до Линдси. Она бы всполошилась, очнулась наконец и начала… ну… начала нормально играть. Но клянусь, Сай вовсе не собирался отстранять ее от съемок.

— Он вам прямо это заявлял? — спросил Робби и закашлялся. Он вдруг охрип. У нас был трудный день, и Робби напоминал утомленного президента Эйзенхауэра. Даже жизнерадостные горошины его желтого платочка, торчащего из нагрудного кармана, будто осыпались.

— Нет. Но, видите ли, я неплохо знал Сая. Он мог относиться к Линдси объективно, резко, даже жестко — как к актрисе. Но Линдси-женщина владела им безраздельно.

— Секс? — спросил я.

— Да, — ответил Истон.

— Что, только секс, а может, еще и любовь? — не унимался Робби.

— Наверное, и то, и другое, — Истон опустил голову. Его плечи подымались и опускались с каждым вздохом. Я вдруг все понял. Как и Сай, Истон мог быть объективным по поводу игры Линдси, но не по поводу ее самой. Он не мог этого скрыть. Он был в нее влюблен.

— Это не потому, что она очень красива, талантлива или умна, — попытался он объяснить, стараясь говорить бесстрастно, — хотя этого у нее не отнять. Она просто умеет захватить мужчину.

Робби снова закивал: да! да! да!

— Сай… Сай слишком нуждался в Линдси и потому никогда ее не уволил бы.

Я услышал, как Истон сглотнул. По-моему, он сам нуждался в Линдси. У него комок стоял в горле.

— Он нуждался бы в ней, даже если бы это и обошлось ему в двадцать миллионов? — спросил Робби.

— Да.

А как же быть с теорией Ника Монтелеоне о том, что Сай охладел к крошке Линдси и ежедневно, в одиннадцать утра покидая съемочную площадку, шлялся напропалую? Я снова вспомнил те самые длинные волосы, которые мы нашли в изголовье его кровати. Блондинкой там и не пахло.

— Ты присутствовал при том разговоре, когда он сказал, что хорошо бы Линдси убила молния? — спросил я.

Истон выпрямился, как бывалый служака. По-моему, его снова развеселило, что мы так хорошо знали свое дело: прямо как настоящие детективы! Наконец он сказал:

— Господи, ну вы молодцы! И… в общем, да, я слышал, как Сай это сказал. Но даже это пожелание избавиться от нее — буквальным образом… Сай так попросту разряжается.

— Что ты имеешь в виду?

— Она, разумеется, здорово его разочаровала, но он никогда бы ее не уволил. Поверь мне, Стив. Он просто не мог ее упустить. — Истон облизнул губы. — Когда дело касалось Линдси, он становился беспомощным.

Если бы мы были одни, я бы, конечно, не упустил возможности прицепиться к нему, подразнить и позадирать: Сай? Беспомощным? А ты, салага? Я бы задал ему перца по поводу того, что он втюрился в кинозвезду. Но я не хотел смущать его в присутствии Робби. А кроме того, я сообразил, что даже если это и была совершенно безнадежная любовь, это имело большое значение: впервые в жизни Истона возник кто-то, кто его расшевелил на чувства. Над этим не стоило смеяться.

— А что вы скажете о других спонсорах? — спросил Робби. — Ведь это были не только деньги Сая? Как насчет Микки Ло Трильо?

— А, Микки, — сказал Истон. — Да, разумеется. Я про него совсем забыл. О Боже, вы бы его видели. Это нечто. По сравнению с ним Марлон Брандо в «Крестном отце» выглядит драным котом. — Он умолк и принялся обдумывать сказанное. — А может, я и не прав. У него сильный нью-йоркский акцент. И внешность громилы. Наверное, поэтому он и выглядит круче, чем есть на самом деле.

— Сай его боялся?

Молчание. По-моему, Истон кусал губы. Я огляделся вокруг. На журнальном столике лежала рукопись. Я взял ее. На шуршание бумаги брат обернулся. Он увидел, что я держу в руках. Он весь обмяк, его поза выдавала смятение. Кажется, он забыл о Робби.

— Видишь эту рукопись, Стив. — Мне показалось, что он чуть не плачет. — Сай дал мне ее в четверг, за день до… Он дал мне ее и сказал: «А это, Истон, наш следующий фильм. Он войдет в историю».

— Мне действительно очень жаль, — сказал я. — У тебя с ним все складывалось отлично?

— Я наконец… — он оборвал себя, сообразив, что здесь Робби. — Я был так к нему привязан, — тихо проговорил он и глубоко вздохнул. Через минуту это был прежний Истон, демонстративно оживленный.

— Теперь придется подыскивать что-то новое. — Он покачал головой. — Идея переехать в Калифорнию мне ненавистна, но, видимо, придется. Быть поближе к месту действия, к людям из этой среды.

Вот черт, подумал я, не повезло Истону с Саем. Только он нашел патрона в любезном его сердцу саутхэмптонском стиле, да еще с редким чутьем, да еще оказавшего ему доверие, да еще давшего такую хорошую возможность проявить себя… Но Сай уже не сможет никому порекомендовать Истона. А какую еще, к черту, характеристику мой брат может показать в Голливуде? Неудавшийся продавец машин? До этого Истон не способен был продавать даже холщовые шорты учителям начальных классов. Ему чего-то явно не хватало — то ли убежденности, то ли уверенности в себе. Что он будет делать в Лос-Анджелесе? Как он будет там жить, плавая среди кровожадных акул кинобизнеса?

— Так на чем мы остановились? — вздохнул Робби. Он начал массировать переносицу с видом специалиста по акупунктуре, только что узнавшего о какой-то специальной точке, помогающей прояснить рассудок и зрение. Только это ему не помогло. Бедняга, он выглядел жутко изможденным. Я подумал: милый, тебе тридцать лет, и ты еще слишком молод, чтобы так быстро уставать. Может, именно поэтому он всегда сразу хватался за пушку и спешил арестовывать. У этого парня не было выносливости. Долгих расследований он не выдерживал.

— Мы остановились на Микки, — напомнил я.

— Точно. Микки.

— Когда звонил Микки, Сай выходил из себя, — сообщил Истон. — Для нас с вами «выходил из себя» означает потерять самообладание, грызть ногти, кричать. Что до Сая, он просто чуть более напряженно говорил. И для того, чтобы это заметить, нужно было его неплохо знать.

— По-вашему, он был напуган? — спросил Робби.

— Не знаю. Просто держался чуть более напряженно. Хотя уже это удивляло. Видите ли, Сай не испытывал волнений. Он заставлял волноваться других. Но каждый раз, когда звонил Микки, Сай качал головой и шептал: «Меня нет».

Пока мой брат говорил, я открыл рукопись. Она называлась «Ночь Матадора», и ниже — «Оригинальный сценарий Мильтона Дж. Мишкина». Я перевернул страницу и прочел дальше:

«Камера снизу, под углом наезжает на матадора, дразнящего огромного, черного, устрашающего быка.

Матадор:

Меня зовут Родриго Диас де Бивар Эль Сид. А я — Франсиско Ромеро, семь столетий спустя, дразнящий быка мулетой.

Голос за кадром: Грозное дыхание зверя. Матадор ли это? Или бык? А я — Маколете, принявший смерть от быка. И юный Эль Кордобес.

Камера идет вверх. Силуэт быка становится все отчетливее, и мы видим матадора в центре поля, в окружении пикадоров и бандельеро. Он угрожающе размахивает ярко-красной мулетой.

Я — воплощение самой Испании.

Камера переезжает на мулету матадора, мы слышим музыку фламенко.

Я — мужчина.

Сцена на красном фоне».

Я подумал: ни за что не стал бы я не то что читать это дерьмо, но даже в руки бы не взял. Вот это, наверное, и означает настоящее искусство.

— А что, Микки Ло Трильо часто звонил Саю? — спросил Робби.

— Да, особенно в последнее время. По двадцать раз в день.

Тут Робби принялся теребить бахрому салфетки, постукивая по ней пальцами:

— А какова была цель этих звонков?

— Как я думаю, до Микки докатились слухи о проблемах с картиной. Сай, конечно же, все отрицал.

— Вы полагаете, Микки ему угрожал?

— Этой части беседы мне слышать не доводилось, — сказал Истон. — Но какой бы ни была эта информация, Сая она… беспокоила. — Он помолчал. — У Сая верхняя губа покрывалась бисеринками пота. Вы не представляете, как это выглядело. Сай был не из тех, кто с легкостью потел.

Я был уверен, что действие, усиливающее способность потеть, по законам штата Нью-Йорк не является достаточным поводом для ареста, но по лицу Робби можно было сказать совершенно противоположное. В его глазах отражался грядущий блеск наручников.

— Эй, Робби, охолони, — бросил я.

— Стив, но ведь это хороший повод, — отозвался Робби, не обращая внимания на Истона, как будто он тоже был копом или членом нашей семьи. — Микки — нехороший человек.

— Разумеется, но он же не идиот. Не мог же он пристрелить Сая из-за того, что сам неудачно вложил деньги?

— Ой, перестань. Он мафиози.

— Да, — согласился я, — но это как раз не их стиль, они обычно решают все как-то более душевно, на личном уровне, а тут — две пули из мелкашки.

Погодите-ка, подумал я, но ведь у Сая могли быть и другие враги. Поэт-алкоголик из его журнала, давний коллега-завистник от шоу-бизнеса, какой-нибудь местный с Южной Стрелки, которого он оскорбил — парень с бензоколонки, электрик, рабочий, обслуживающий его бассейн — любой негодяй с самомнением и полным карманом патронов. Кроме того, не следует забывать о Линдси. Расчетливая, эгоистичная, самонадеянная, скорее всего, жестокая, вполне возможно, с легкостью меняющая облик — то кинозвезда, то наложница. Но умеет ли она стрелять из мелкашки?

Да еще, черт бы ее побрал, эта Бонни. Может, работая над сценарием «Девушки-ковбоя», она заодно поупражнялась и в стрельбе?

— Известно ли тебе что-либо о его бывшей жене? — спросил я Истона. — Я слышал, Сай собирался раскручивать ее новый сценарий.

Истон покачал головой:

— Исключено. Он отдал мне рукопись еще давно, когда я только начинал на него работать. Просил придумать, что можно сказать об этом хорошего. Я полагаю, он хотел иметь шанс, говоря ей «нет», добавить: «Но диалоги такие свежие, такие живые!»

— А ты что сам скажешь про эти диалоги?

— Я не знаю. Не ужасные, во всяком случае. Но Сай сказал, что она лет на сорок опоздала родиться, потому что пишет сценарии женских фильмов образца 1942 года.

— Она когда-либо ему звонила? — спросил Робби.

— Да. По несколько раз в неделю. А однажды заявилась на съемочную площадку, отчего он вовсе не был в восторге. Это я наверняка знаю: мы с ним тогда сидели в трейлере. Вам, наверное, многие говорили, что Сай всегда был очень сдержанным. А в тот раз он буквально вскипел.

Истон умолк. Он крутанул стул и сел лицом ко мне.

— И как бы ты ее охарактеризовал? — спросил я брата. — Всеми презираемая личность?

— Бог ее знает, — задумчиво проговорил Истон. — Я же не коп. Я не знаю, как это расценивать. Но должен сказать тебе, Стив, мне не понравилось выражение лица Сая в тот момент, когда он ее увидел. У меня было ощущение, что тут что-то нечисто.

7

Если бы я захотел быть у Линн вовремя, я бы добрался до ее дома за две минуты. И что же я сделал в результате? Развернулся и поехал прямо к Бонни Спенсер. Запарковал машину за углом, поперек дороги.

Ее дом выглядел простым, разумно спланированным. Аскетическая постройка в колониальном стиле: ни дать ни взять коробка из двух отделений, с крышей и трубой. А перед домом росла большая, мягких очертаний ива, и серпики ее удлиненных листьев при свете луны и на фоне ночного неба казались совершенно серебряными.

Шторы были задернуты, но не плотно, и я разглядел за ними голубые всполохи черно-белого телевизора. Господи, что я успел пообещать Линн, когда звонил из саутхэмптонского отделения? Что буду у нее в десять — пол-одиннадцатого? Было уже десять двадцать восемь. Я пересек дорогу и ступил на вымощенную брусчаткой дорожку, ведущую к дому Бонни.

Да уж, сторожевого пса из Муз не выйдет! Она даже для приличия не зарычала, пока я не позвонил в дверь. Только потом я смог рассмотреть сквозь тонкие стекла входной двери, как она усиленно виляет хвостом — так быстро, что кончик хвоста практически неразличим.

Зажглось наружное освещение. Я засунул руки в карманы. Потом вытащил. Наконец в прихожей показалась Бонни. На мгновение я подумал, что, может, я помешал ей и еще какому-нибудь парню заниматься кое-чем с включенным телевизором. Но когда она приблизилась к дверям, я понял, что никакого парня не было и в помине. Она была в мешковатых спортивных штанах и красном жилете. Не накрашена, — впрочем, может, она вообще никогда не красится. Волосы распущены по плечам, а на затылке свалялись, как если бы она перед этим лежала.

Я попытался угадать по выражению ее лица, что она почувствовала, когда увидела меня. Облегчение — что я не какое-нибудь ползающее в ночи пресмыкающееся? Может, она поняла, зачем я снова заявился? А, может быть, — хотя такого не рассмотришь сквозь дверное стекло — ее посетило недоброе предчувствие? Вероятно, тот момент утром, когда я надвигался на нее, а она пятилась — сыграл свою роль.

— Вы зайдете? — Уголки ее губ на мгновение вздрогнули, словно она раздумывала, улыбаться или нет. И решила, что не стоит. Потом повернулась и пошла впереди меня, в гостиную. Зажгла свет и выключила какой-то старый фильм, который до этого смотрела по видику.

Я отметил, что на диванной подушке осталась вмятина от ее головы. Я сел рядом с этим местом: оно было еще теплым. Муз топталась около моих ног, вытягивая мохнатую черную шею, и, по всему видать было, раздумывала, не вскочить ли на диван рядом со мной. Наконец, здраво помыслив, она опустила свой огромный зад на пол, еще раз бросила на меня собачий вариант страстного взора и, как и в первый раз, всем телом обрушилась на мои ботинки. Хозяйка-то, может, у тебя — заурядная личность, пробормотал я себе под нос, но ты — собака потрясающая. И почесал ей брюхо ногой.

Бонни села в кресло-качалку на другом конце комнаты. Комната мне понравилась — вся в желто-персиково-розово-белых тонах. Правда, как раз такого декора я от Бонни не ожидал. Уютно, конечно, но впечатление такое, что тут приложил руку какой-нибудь манхэттенский дизайнер, возжелавший сельских интерьеров. Такая комната должна быть простой, в крайнем случае, — славной, но никак не очаровательной. А тут всего было понемногу: и плетеные тряпочные коврики на рельефном дубовом полу, и старые перины, и подушки, сшитые из еще более старых перин, и гобелены в рамках, а на полке — батарея старых белых кувшинчиков. Плюс ко всему, слева от камина — крашеные кузнечные мехи, достаточно мощные, чтобы раздуть пресловутый очаг в канун Нового года. Бонни заметила, что я осматриваю комнату.

— Когда мы купили этот дом, Сай увлекался американским фолк-артом.

Дабы не быть голословной, она показала на ряд полок, заполненных книгами вперемежку с деревянными утками-манками.

— Он скупал все, что крякало. Как-то даже заказал ткацкий станок 1813 года, с резьбой по дереву. Ума не приложу, что он собирался с ним делать. Ткать на досуге? В общем, однажды мы собрали здесь гостей. Среди них оказался один известный книгоиздатель. Он вошел в комнату, огляделся и воскликнул: «Очень мило!» Такой противный тип! Зачем он это сказал? С той минуты Сай просто возненавидел этот дом.

Я не отреагировал, и она поспешно заполнила паузу, проговорив:

— Так я поселилась здесь, среди утиных стай. Хотите чего-нибудь выпить?

— Зачем вы поехали к Саю на съемочную площадку?

Она очень долго обдумывала ответ:

— Хотела повидаться с ним. К тому же, думаю, я испытывала что-то вроде ностальгии по добрым старым временам.

— Вы имеете в виду вашу совместную жизнь?

— Нет. Мою совместную жизнь с кино. Бывает так, что… — В ее голосе прорезались хриплые нотки, — я начинаю скучать по тем временам. Когда я писала — кое-что получше, чем «легкое облако ткани, напоминающей шелк». А еще я скучаю по людям и…

Тут я ее прервал, а не то она, чего доброго, спела бы мне печальный блюз на тему «О, как я одинок!». А этого я выслушивать не собирался.

— Вы приехали на площадку «Звездной ночи». И что произошло потом? Сай вам обрадовался?

— Думаю, вы сами в состоянии ответить на этот вопрос.

Пятно света от лампы высвечивало ее плечо и прядь темных волос.

— Я хочу услышать это от вас. — Я вытащил ноги из-под Муз. Собака удивленно на меня воззрилась, пораженная столь резким прекращением теплых отношений.

— В чем проблема? Был ли он рад вас видеть или нет? Это не тот вопрос, над которым нужно задумываться.

— По-моему, он был огорчен тем, что я явилась без приглашения, — произнесла она наконец. — Не то чтобы разъярен, в смысле того, чтобы избить и сделать из меня один кровавый синяк, встать мне на голову и… — внезапно она спохватилась, глаза ее округлились. — О Господи, я совсем забыла о вашей профессии. Извините меня, я не хотела потешаться над…

— Все в порядке. Так вы сказали, что в его намерения не входило нанесение вам тяжких телесных повреждений?

— Верно. Но в его намерения также не входило любезничать со мной: «Тсс, Бонни, дорогая, что ж ты не позвонила заранее?»

— И как же он был настроен?

— Что-то среднее между — скажем так — безразличием и яростью.

— Вы не могли бы выразиться точнее?

— Он не вопил.

Тем временем я произвел молниеносное мини-расследование. Ее красный жилет довольно плотно обтягивал ее тело и позволял рассмотреть ее вполне ординарную грудь. Если взять все взрослое женское население мира, грудь Бонни Спенсер как раз и продемонстрировала бы среднее арифметическое.

— Но вполне возможно, что он не вопил именно потому, что опасался не сдержаться и плюнуть мне в лицо.

— Но если вы были близкими приятелями, какой резон ему был так себя вести?

— Бог знает. Может, он взбесился, что я заявилась в неподходящий момент.

— Может быть.

При мысли о том, что целый день я воображал себе эту родную сестру ковбоя с рекламы «Мальборо» Богиней Чувственности, мне нестерпимо захотелось пнуть себя самого в зад.

И тут Бонни подняла руки и пригладила волосы. На короткое мгновение она собрала их в конский хвост. Кожа на ее подмышках оказалась бархатистой, нежной. Я представил себе, как она лежит на диване рядом со мной, голова — на подушке, руки — за головой, и видна эта гладкая кожа. А я наклоняюсь над ней и целую эти места. Провожу по ним языком.

Мне пришлось прокашляться, потому что я внезапно потерял голос.

— Вы заезжали, чтобы узнать о судьбе своего сценария?

— Нет. — Она отпустила волосы, и они упали тяжелой копной. Движения ее были красивы, грациозны, как замедленное повторение удачного кинофрагмента.

— Мы ведь уже просмотрели все его замечания. Я уже приступила к работе над исправлениями.

— Вы говорили, сценарий ему понравился?

— Да.

— А вам никогда не приходило в голову, что он лгал вам по поводу вашей работы — просто, чтобы манипулировать вами?

— А какой смысл ему было так поступать?

— Хотите откровенно?

— Валяйте.

— А вдруг вы сами интересуете его больше, чем ваш сценарий? Может, вы и сами где-то в глубине души это чувствуете, и…

Она вся вспыхнула.

— По-моему, вы заблуждаетесь. Я не из этих нервных нью-йоркских дамочек, которых хлебом не корми — дай сказать о себе гадость. Да и Сай не был законченным подонком, вроде тех, что говорят: «У-у, крошка, как мне нравится твой монтаж!» Я сделала хорошую работу, и Саю она понравилась. Я точно знаю, что так оно и было.

— Ну-ну, я же не собираюсь вас обижать. У меня такая профессия — предусмотреть все возможные варианты. Идет?

Она успокоилась.

— Дело в том, что мы с Саем действительно были друзьями. Понимаете, я не в его вкусе, и не была, даже когда мы поженились, а прошедшие десять лет тоже не прибавили мне ничего по части аппетитности. Я знаю, что его заводили женщины типа Линдси, красивые, очаровательные. Или утонченные, интеллектуальные, с пылу с жару из Йельского университета. Или темпераментные дамы с французским акцентом, свободно цитирующие Расина, с волосатыми подмышками и собственным замком во Франции. А я всего лишь его бывшая жена, и ему никакого резона не было за мной волочиться. Он лучше, чем кто бы то ни было, знал, что я могла ему предложить, и он уже однажды сказал мне «спасибо, не стоит».

— Ну а так, по старой памяти?

Она резко покачала головой. По ее волосам прошли волны.

— Бонни, вы ведь спали с Саем? И именно поэтому так запросто явились к нему на площадку. Просто вам вдруг взбрело это в голову.

— Нет!

— Учтите, если это так, с вас были бы сняты все подозрения. — (Ерунда, разумеется.) — Потому что было бы ясно: два взрослых человека, давно друг друга знают, испытывают друг к другу симпатию…

— Не принимайте это на свой счет, но все это — чушь собачья.

— Ну хорошо, вопрос исчерпан, — сказал я, поднимаясь с места и подходя к ней. Муз, сума переметная, осталась лежать на месте. — Тогда на сегодня — все.

Тут я решил действовать внаглую. Улыбнулся. Подмигнул ей. Надо ее очаровать.

— Простите, если чем-нибудь вас обидел.

— Нет-нет, — сказала она уже более мягко. Мои чары возымели действие. Она взглянула на меня, и ее глаза затуманились, как будто она ждала, что я ее сейчас поцелую.

— Хорошо, — сказал я. — Рад, что мы достигли взаимопонимания.

Я протянул руку к ее волосам и хотел их взлохматить.

Вот незадача! Пуговица с моего рукава запуталась в ее волосах.

— Простите, — сказал я абсолютно искренне и попытался освободить пуговицу. Ее волосы пахли каким-то ранним весенним цветком, я не мог определить, каким именно: гиацинтом, а может, сиренью. Я вцепился в пуговицу и оторвал ее, но, к несчастью, — вместе с прядью ее волос.

— Не расценивайте это как полицейскую беспардонность.

Она улыбнулась. Потрясающая открытая улыбка — символ Дикого Запада:

— Я знаю.

— До встречи, Бонни.

Сев в машину, я достал пластиковый пакет и поместил туда свою добычу — четыре волоска с головы Бонни Спенсер. Три из них были с корнями. Для ДНК-теста вполне достаточно.


Я терпеть не мог иметь дело с женщинами, которые не умели вовремя заткнуться. Видите ли, мужики в принципе не против ободряющего словца, если оно к месту сказано, дельного предложения, искреннего стона восторга. Но до появления в моей жизни Линн долгое время почти все бабы, с которыми я спал, вели себя как экскурсоводы по Стране Секса.

Они все словно затвердили один и тот же текст. Экскурсия проходила так: О-о, как хорошо. О-о, не останавливайся… Указания водителю: побыстрее. Нет, помедленнее, легче, легче. Нет, выше, выше… А потом сведения о том, какие развлечения ждут туриста прямо за ближайшим углом: я хочу взять его в рот (от этого предложения я никогда не отказывался, потому что оно сулило сразу две радости — приятные ощущения и хоть на какое-то время — полную тишину)… Ну и, разумеется, они неизменно сообщали об окончании экскурсии: О-о, это произошло. О, да, да!.. Подожди секундочку. Ах, это слишком сильно. Пожалуйста, не надо, О Боже, нет, Господи, нет!

А Линн вела себя тихо. Какое счастье. Понятно, впрочем, по какой причине. Она молода и хороша собой и потому уверена в себе. Она знала, что ей не нужно выступать с эффектными монологами, чтобы завоевать внимание партнера. А молчалива она была, думаю, еще и потому, что где-то — наверное, в Манхэттенвильском колледже — ее научили, что хорошо воспитанные молодые леди не должны орать в объятиях джентльмена «трахай меня посильнее».

Но в ту ночь ее молчаливость была какой-то другой. Когда я позвонил в ее дверь в одиннадцать пятнадцать со словами «Ах, черт, прости», она была ужасно рассержена. Я понял, что в тот вечер она простилась с надеждой увидеть меня и поэтому уже надела ночную рубашку. Кроме того, она разозлилась на себя из-за того, что позволила мне открыть стенной шкаф, взять ее плащ, набросить ей на плечи, прямо на ночную рубашку, и вывести ее из дома, приговаривая: «Пожалуйста, я просто хочу сегодня вечером побыть с тобой». В машине она не проронила ни слова.

Но она не только отказалась со мной разговаривать. Когда мы приехали ко мне домой и я развязал пояс ее плаща и сбросил его, она потянулась к выключателю и погасила свет. Она отказывала мне в удовольствии видеть ее.

— Ты совсем с ума сошла, — сказал я.

Я отцепил кобуру с пояса и осторожно положил ее на комод, чтобы злобная разящая сталь не причинила Линн вреда.

— Лучше выскажись.

— Ну хорошо: я на тебя сердита.

— Скажи мне, за что.

— Потому что ты считаешь, что я всегда к твоим услугам, что ко мне можно приходить в любое время дня и ночи. Я понимаю, что ты работаешь сутки напролет. Но, по-моему, ты даже не понимаешь, что у меня существуют свои собственные планы на жизнь. Нет же — ты хочешь секса, ты хочешь поговорить и уверен, что, чем бы я ни была занята, я брошу все ради тебя. Это нечестно.

— Прости.

Я подошел к ней и подсунул руки под пушистую ткань ее ночной рубашки, задирая и снимая ее. Я притянул ее к себе. Она уже не казалась такой напряженной, но все еще не желала мне помогать. Обнимая ее одной рукой, я разделся.

— Я люблю тебя, — сказал я, ожидая ответа.

Она не откликнулась.

Я понял, что она ждала чего-то романтического. Я дико устал, но поднял ее на руки, отнес в кровать и осторожно опустил. Это был рискованный шаг, особенно в темноте, когда мужчина в моем возрасте запросто может врезаться в стол и заработать открытый перелом. Но Линн была легкая, а у меня было премерзкое настроение, и все обошлось. Она не сказала: «Я тебе все прощаю». Она вообще ничего не сказала. Она приподнялась с кровати, нащупала меня в темноте и притянула вниз, рядом с собой.

И мы занялись любовью в кромешной темноте. Я подумал: безмолвная Линн — это вовсе не так уж плохо. Даже лучше, чем ее обычная немногословность. Это усиливало кайф. Я получил возможность сконцентрироваться на звуках: шуршании простыни, участившемся дыхании Линн.

Темнота позволила мне ощутить нечто большее, чем рутинное содрогание. Но как раз в тот момент, когда я хотел сказать «Линн», я забыл, кого я целую.

Я больше не занимался любовью со своей невестой. Я трахался так, как делал это когда-то, когда не имело значения, кто рядом со мной, на мне, подо мной. Эта женщина распалась на отдельные части. Я просто хотел вставить и кончить. И тут…

Произошла удивительная вещь.

Женщина без лица исчезла. Я был в постели с Бонни Спенсер. Она вела себя неистово. Мягкие поглаживающие касания рук, быть может, относились к Линн, но та Бонни, что безраздельно овладела моим существом, обхватила меня ногами и вцепилась мне в спину. Она рычала от удовольствия, и я тоже рычал. Но она — громче. Ее длинные волосы разметались по подушке, цветочный аромат стал удушающим. Когда я вошел в нее, она всхлипнула. О Боже, подумал я, как хорошо. Я сказал ей: «Я люблю тебя! О Господи, как я люблю тебя!» — и услышал, как она вскрикнула: «Помоги мне!», когда начала кончать, а потом сказала: «Я так тебя люблю».

Это было обалденно.

А потом кончилось.

Линн нарушила тишину, сказав:

— Это было славно.

— Ага, славно.

— Разбуди меня в шесть, ладно? Я должна попасть домой как можно раньше. Мне предстоит просмотреть целую гору тестов.

— Хорошо, — пообещал я. И закрыл глаза, чтобы не видеть темноты.


Все воскресенье я провел за писаниной и чтением документов медэкспертизы. А в понедельник с утра пораньше, в пять минут десятого, я уже толкал тяжелую стеклянную дверь-вертушку, направляясь в офис Бриджхэмптонского филиала банка Южной Стрелки, повидаться с первым вице-президентом банка Рошель Шнель.

— Я высоко ценю твою сообразительность, — сказал я и сел у ее стола.

— Лет двадцать пять назад я это уже слышала.

— Ну и как, подействовало?

— Нет. Конечно, нет. Попробуй еще разок, может, получится.

Рошель исполнилось сорок лет. Я знал об этом, потому что мы вместе ходили в начальную школу Сагапонака, а до этого — в детский сад. И поскольку она родилась всего на два дня позже меня, мы вместе справляли в классе наши дни рождения. (Ее мать, миссис Мажейка, отвечала за пирожные в коробочках, а моя — за газировку, но так как моя мать всегда была занята чем-то еще, миссис Мажейка всегда приносила и то, и другое. Она никогда особенно на этот счет не убивалась и даже писала на половине коробочек с пирожными — «Рошель!» (розовым фломастером), а на другой половине — «Стив!» (голубым).

Рошель восседала за необъятным деревянным письменным столом. На ней был темно-серый жакет — униформа карьеристки. Правда, чуть позже, когда она подошла чмокнуть меня в щеку и сказала: «Мы с тобой несколько месяцев не виделись, отлично выглядишь!», я увидел, что на ней была короткая юбка в обтяжку, напоминающая разношенный бандаж.

— Выгляжу, говоришь, отлично? Ты тоже, Ро-шель, вот только у тебя могут возникнуть проблемы. Никто не захочет доверять свои денежные сбережения банкирше, юбка у которой столь узка, что можно рассмотреть ее срамные места.

— Ну не скажи. Итак, чем могу помочь? Или ты заскочил проинспектировать мою юбку?

Я приобнял ее за плечи и усадил за стол, а сам сел напротив.

— У меня к тебе очень важное дело. Я хотел бы узнать, есть ли у тебя клиентка по имени Бонни Спенсер.

Рошель меня перебила:

— Нет, только не это. Ты знаешь, я честный человек. Я не имею права даже называть имена. Мне предварительно нужно согласовать это с нашими юристами, и в любом случае тебе придется оформлять ордер. И уж тогда, если у нее есть счет в нашем банке, мне нужно будет позвонить…

— Я всего лишь хочу выяснить, есть ли у нее здесь счет. Без подробностей. Очень тебя прошу. В порядке личного одолжения, Рошель. Я же не негодяй с улицы, которого ты в первый раз видишь.

— Ну да, ты негодяй, которого я хорошо знаю.

Она вздохнула. Перевернулась вместе со стулом лицом к экрану компьютера и поднесла руки к клавиатуре. Гигантское бриллиантовое кольцо на ее пальце засверкало, напоминая о необычайной щедрости мистера Шнелля, в свое время купившего целый банк, дабы привлечь ее внимание. Ее длинные красные ногти зацокали по клавишам.

— Да, она имеет счет в нашем банке.

— Благодарю.

— Не стоит.

— А теперь скажи, сколько у нее на счету.

— Ни за что. Ты же из полиции. Действуй по закону. И не надейся, что тебе удастся это из меня выхмурить. Я и так сказала тебе больше, чем должна была бы. Больше ничего не получишь. Иди к окружному прокурору и получай ордер.

— Уж не хочешь ли ты сказать, Рошель, что из-за всей этой бодяги с тайной вкладов ты собираешься уведомлять клиентку о том, что на нее заведено дело в правоохранительных органах?

— А что в этом страшного?

— Много чего. Посуди сама, Бонни Спенсер — дама, приятная во всех отношениях, и я не хотел бы, чтобы она огорчилась на предмет расследования. Ее бывший муж…

— Ах, это та самая Спенсер!

— Вот именно. Короче, некоторые структуры в результате этого всего начнут слегка вибрировать, и поэтому хорошо бы мне для начала убедиться — как можно быстрее, не тратя времени на ожидание ордера и уведомления, — что с ней действительно все в порядке, что на ее счет не поступали сумасшедшие деньги или что она таких денег со счета не снимала. Понимаешь? Эта женщина очень славная. К убийству не имеет никакого отношения. К нему — тоже. Мне только нужны некоторые цифры, чтобы со спокойной душой вычеркнуть ее из списка подозреваемых. Главное здесь — выиграть время. Я не могу рисковать и тянуть до того момента, когда какой-нибудь салага-следователь с шилом в одном месте позвонит ее работодателю и скажет: «Я из отдела по расследованию убийств Саффолк Каунти и навожу справки о Бонни Спенсер». Пожалуйста, Рошель, помоги мне помочь ей.

Ногти Рошель снова зацокали по клавиатуре.

— У нее на счету сто пять долларов. Это текущий счет, так что думаю, в других банках у нее ничего нет.

Цок-цок.

— А на кредитной карточке… Она почти никогда ей не пользуется.

Я ткнул пальцем в экран компьютера:

— И что это все означает?

— Что ее бывший муж был более чем далек от идеи платить ей алименты.

— Другими словами, алиментов она не получала.

— Я бы сказала, она бедна, как церковная мышь.


Единственно привлекательным в ближайшей соседке Бонни, Уэнди Морель, было ее имя. Оно будило образ свежей, как утренняя роса, девицы, резвящейся на цветущем лугу. На самом деле, при дневном освещении Уэнди, облаченная в оливкового цвета спортивный костюм, менее всего походила на Снегурочку из сказки и более всего — на зловредную мачеху. Ее лицо покрывали прыщи. Один из них — преогромный — облюбовал левую щеку, и я с трудом удержал свои пальцы от проверки собственного лица, в ужасе вообразив, что такие же штуки могут вскочить и у меня. На всякий случай я вытянул руки по швам.

— Знаете, я прочла буквальным образом все, что касается убийств, — сообщила она, — но мне в жизни не приходило в голову, что Бонни Спенсер каким-то образом связана с Саем Спенсером.

Уэнди Морель было, думаю, лет тридцать. Она была тощей, как все девушки с Манхэттена, и Черный Континент, узрев сию тщедушность, содрогнулся бы от жалости, в отличие от Манхэттена, который умер бы от восхищения. Под толстым золотым браслетом, болтающимся на ее запястье, хорошо просматривался рельеф лучевых и локтевых костей. Волосы Уэнди были острижены под машинку — так, как должны стричься спортсмены или обалденно красивые женщины.

Мы разговаривали на пороге ее современного дома. Войти она меня не пригласила. Может быть, она просто была вредной стервой. А может, стеснялась: такие дома, как ее, — образчики архитектуры стоимостью в миллион долларов, построенные в строгом соответствии с законами геометрии, — на Южной Стрелке в последнее время вышли из моды. Их вытеснили забавные постмодерновые сельские дома, такие огромные, что, казалось, предназначались для племени великанов, а не для зубных врачей и книжных дизайнеров, которые на самом деле в них жили. Уэнди стояла, тесно прижавшись к дверному косяку, словно опасалась, что я оттолкну ее локтем и ворвусь в дом взглянуть, как живут богатые люди, или, что я возжелаю посетить ее безнадежно устаревшую кухню, оснащенную по последнему слову бытовой техники, и буду над ней издеваться.

— Да, это просто чудеса, что эти Спенсеры живут на одной с нами планете, — продолжала она. — То есть я вовсе не хочу ее очернять, но здесь такое несочетание стилей: он такой элегантный, а она такая неотесанная. Знаете что? Вот она бегает по утрам. Я, конечно, не дизайнер по спортивным костюмам. Но разве трудно подобрать вещи как следует? Я понимаю, что для вас это не имеет значения, но уж коли у нее дом в Хэмптонсе, а не у черта на рогах, — уж я не знаю, откуда она родом, — нужно же слегка позаботиться о своей внешности и не одеваться так, как будто ты стащила эти тряпки из школьной раздевалки. Ну хоть бы крупицу вкуса она переняла от Сая!

— А вы его знали?

— Ну-у, формально мы не были друг другу представлены. Но знаете, как говорят: весь мир, в общем-то, насчитывает триста стоящих людей.

Внезапно она сообразила, что говорит с человеком, относящимся к четырем миллиардам минус три сотни, и поспешила объяснить:

— Это такая нью-йоркско-хэмптонская концепция. Вы знаете, что в Саутхэмптоне или Ист-Хэмптоне можно запросто встретить Кальвина Кляйна [24], или Курта Воннегута [25], или Сая Спенсера. Так получилось, что Сай был приятелем одного моего хорошего приятеля. Тедди Ангера. Он занимается продажей недвижимости. Знаете, кто он? Он вообще-то владеет половиной Нью-Йорка. Доброй половиной. Поэтому, несмотря на то, что мы никогда не встречались, Сай, мой бывший муж и я — мы все в итоге принадлежим к одному и тому же кругу.

(Пожалуй, даже если беспредельно расширить определение Лучших Людей, Уэнди Морель туда никак не вписывалась.)

— Так что с его бывшей женой? — спросила она. — Она под подозрением?

— Нет. Рядовая проверка. Я пытаюсь прощупать, что за человек Бонни Спенсер.

— Ничем не могу вам помочь. Я с соседями не общаюсь.

Уэнди покосилась в сторону дома Бонни, потом — на собственную дорожку, где я оставил свой «ягуар», почти вплотную подогнав его к гаражу, так, чтобы Бонни не смогла заметить его из своего дома. Уэнди бросила подозрительный взгляд на мою машину, как будто та являла собой нечто неприличное, непристойное и, более того — непростительно наглое, поскольку это вовсе не та машина, в которой надлежит ездить копу.

— Но, может, вы что-нибудь замечали, просто краем глаза? — предположил я. — Как часто у нее бывали гости?

— Я бы рада вам помочь, но я очень занятой человек. Поверьте, у меня нет времени следить за Бонни Спенсер.

Она потрогала застежку молнии, которая — хвала небесам! — была застегнута. Застежка эта находилась как раз на том месте, где у нормальных — не истощенных голодовками — женщин должна быть грудь.

— У меня свой бизнес.

Она сказала про этот бизнес, как будто имела в виду «Дженерал моторс».

— А чем вы занимаетесь?

— «Супы Уэнди». Я президент и исполняющий обязанности директора.

Это тоже прозвучало как реклама по телевизору: «Кто не знает «Супов Уэнди»!». Ну, может, кто-то и знает, а я так — нет.

— Обо мне были статьи. В «Нью-Йорк таймс», «Вог» и так далее. В журнале «Элль»… Вы знаете «Элль»? Заметка там называлась «Превосходные супы!».

— Вы что, готовите эти супы?

Она улыбнулась. Ох, зря она это сделала! Бог одарил Уэнди Морель вставной челюстью.

— Ну что вы! У меня милая фабрика неподалеку от Куинс. Сорок шесть человек занято.

— Значит, вы не живете здесь постоянно?

— Нет. Я живу в Нью-Йорке, Ист-Энд, 81-я авеню. А здесь провожу выходные. Раньше приезжала сюда на весь август, но потом появилась эта статья в «Нью-Йоркс Вумен».

Я мысленно представил себе обложку журнала с фотографией: миска гороха, и горошины сыплются прямо в ее впалый живот.

— Мы пошли в гору. Представляете?

— Я понимаю, мисс Морель, разумеется, вы очень занятый человек, но именно занятые люди, как правило, являются источником наиболее полезной информации. — Она, разумеется, не могла с этим не согласиться. — Я отдаю себе отчет в том, что вы не лезете в чужие дела, но…

— Я ничего о ней не знаю. Мы здороваемся. Но не более. Даже когда я нахожусь здесь, я все равно скована по рукам и ногам. То телефон, то факс. Моя работа всегда при мне. И напряжение никогда не ослабевает. Мне приходится заставлять себя отдыхать. Я не имею возможности устраивать посиделки.

— А Бонни Спенсер устраивает посиделки?

— Понятия не имею.

— Меня интересует, есть ли кто-то, кто ходит к ней постоянно?

Она снова посмотрела на мой «ягуар».

— Мужчины в спортивных машинах?

— Мужчины в спортивных машинах. Мужчины в седанах. Мужчины в любых машинах. Что ж в этом странного?

Она задумалась.

— Однажды… Я видела грузовик. А почему я обратила внимание, было очень поздно. Будем называть вещи своими именами. Предположим, ей посреди ночи срочно понадобилось произвести какие-то строительные работы. Этому парню было не больше двадцати. В джинсах в обтяжку и в сапогах.

— Давайте говорить прямо, мисс Морель, думаю, поскольку вы директор предприятия, мы можем называть вещи своими именами.

Она приняла это как должное и оскалилась, сверкнув искусственными зубами.

— У вас не сложилось впечатления, что мисс Спенсер — распутная женщина?

— Ну как же, она ведь ведет колонку «Счастливые события» в местной газетенке. Может, она просто у каждого мужчины из Бриджхэмптона брала интервью для этой колонки? Вообразите: она однажды пришла ко мне и поинтересовалась, нельзя ли взять интервью у меня! Я пыталась быть любезной. Я сказала ей, что сейчас у меня совершенно нет времени, но когда выдастся минутка-другая, — ради Бога. В другой раз. — Она умолкла. — А вы точно из полиции?

Я показал ей жетон. Она поднесла его к самому носу, обдав своим зловонным, влажным амбре искусственных зубов и внимательно осмотрела. Потом вернула.

— Не замечали ли вы в последнее время около дома Бонни Спенсер черной спортивной машины?

— Детектив, простите, не знаю, как вас зовут… — Она опять улыбнулась. — Я знаю, о чем вы говорите. Я знаю, как выглядит «мазерати». Мой бывший муж водил «феррари 250 джити» шестьдесят второго года. Поверьте, у меня со времен замужества спортивные машины в печенках сидят.

Она опять уставилась на мой «ягуар».

— Я сразу узнала и вашу машину — «ягуар-родстер» типа «Е». Англичане, как вам известно, не называют это «откидным верхом».

Меня совершенно взбесило, что эта ведьма до таких тонкостей знакома с нежно любимыми мною машинами.

— А в ответ на ваш вопрос я скажу «да».

— Что «да», мисс Морель?

— У ее дома останавливался «мазерати». На прошлой неделе. Каждое утро, когда я была дома. Без четверти двенадцать. Как часы. И из машины выходил элегантно одетый мужчина. Постойте-ка, да это и был Сай Спенсер. Но я уверена, что он заезжал по самому невинному поводу. Наверное, она просто так рано завтракала.

— Возможно. Когда он уезжал?

— В два, три, четыре.

— Не слышали ли вы звуков борьбы?

Она покачала головой:

— Просто не верится! Он был таким приятным, таким утонченным человеком. Я хочу сказать, он имел возможность выбрать любую женщину. Как мог такой человек тратить время на ничтожество вроде нее?

— А может, она славная.

Уэнди Морель тряхнула головой, сдвинула брови, как будто впервые услышала сенсационную новость.

— Славная?

8

Милая Бонни Спенсер.

Да пошла она к растакой-то матери вместе со своими проблемами! Как пить дать, с ней нечисто. Как пить дать, про Сая она мне все наврала. И все же где-то в глубине моей души теплилась надежда — впрочем, все слабее и слабее, — что она хороший человек, что даже если она и якшалась со своим бывшим мужем — это касалось кино, и только кино. Как назло, Бонни была из породы как раз тех женщин, с которыми мне всегда хотелось подружиться. Она показалась мне такой искренней, что, невзирая на все свои сомнения, когда Уэнди Морель отверзла свой поганый рот, я был уверен, она скажет: «Черная спортивная машина? Да Бог с вами! Единственная машина, которую я видела у ее дома, — это геодезический фургон, да и тот не задерживался дольше, чем на полторы минуты!»

К чертям собачьим эту Бонни! Я переключил на третью скорость.

От Бриджхэмптона до нашего управления в Яфанке — около шестидесяти километров, и большая часть пути пролегает по прямой, как стрела, четырехполосной трассе номер двадцать семь. Когда-то я использовал эту дорогу в качестве своего личного скоростного полигона. Правда, с тех пор, как я бросил пить, я стал трусоват и не гонял быстрее, чем сто двадцать километров в час.

Но сейчас, перемещаясь вдоль побережья на запад, я решил наддать жару. Ну никак я не хотел верить, что так накололся, что потаскухой оказалась вовсе не Муз, а ее хозяйка, что не Муз, а мерзавка Бонни трахалась с кем попало. Я переключил на четвертую скорость и услышал утробное урчание двигателя, а на тахометре стрелка перевалила за красную линию. Дойдя до ста семидесяти, я немного сбавил. К черту Бонни Спенсер! Скорость дарила фантастическое ощущение! В большинстве спортивных машин на последней передаче чувствуешь, как отрываешься от земли, преодолевая силы тяготения. А приземистые твари типа моего «ягуара Экс-Ка-Е» сливаются с дорогой. Высшая форма единения с матушкой-землей.

Ничто так не берет за душу, как скорость, особенно на трезвую голову. (Когда гонишь пьяный, нутром чуешь, что смерть — как положено, с косой, в купальном халате с капюшоном, вроде того, что был у Сая, разве материальчик поплоше, — поджидает тебя за ближайшим поворотом.)

Итак, к черту Бонни! И к черту это дело! Вот закончу его и скажу Линн: давай не будем дожидаться Дня Благодарения. Давай найдем священника, который не станет слишком церемониться, и поженимся прямо сейчас. И Бог с ним, с Сент-Джоном. Поедем в Лондон. Обойдем все музеи. Отправимся на родину Шекспира. Я пойду с тобой в английские школы и с головой окунусь в изучение новейших методов борьбы с «дискалькулией» [26]. И клянусь всеми святыми, я даже пойду с тобой в оперу!


Сержант Алвин Миллер из полицейского управления города Огдена, штат Юта, говорил у-ж-а-а-с-с-н-о-о м-м-е-е-д-л-е-е-н-н-о, как будто каждое его слово, прежде чем выбраться на волю, преодолевало мучительный путь по размытой дождями грязной дороге.

— А-а, следователь Бреди. Один из наших парней вчера вечером принял ваше сообщение. Было уже около десяти. Я-то сам в отделении уже не работаю. На п-е-е-н-с-с-и-и, знаете ли. Уже одиннадцать лет как.

Я переложил трубку к другому уху.

— Но, сообразив, что вам это не срочно, я подумал, может, не стоит звонить в Н-у-у-Й-о-о-р-р-к, раз у вас там уже полночь.

Он произнес слово «Нью-Йорк» так же обиженно, как это делали ребята из нашей части во Вьетнаме. Как будто простые люди и обыкновенные местности — пригороды, фермы, побережья и леса — служили всего лишь маскировкой зловредному штату Нью-Йорк, а его единственным назначением было насмехаться надо всей остальной Америкой.

— Надеюсь, вас не напрягло, что я не перезвонил сразу?

— Нет.

Вместе со мной в комнате находился Чарли Санчес и в данный момент держал на отлете бисквит с сыром из премиленького пакетика с выпечкой, которые ежедневно приносил Робби. Чарли высунул язык и старательно вылизывал желтый сыр из серединки. Пожалуй, даже фотографии с места преступления, запечатлевшие Сая с двумя аккуратными ранками, были менее шокирующими, чем вид Чарли, его языка и бисквита, вместе взятых.

— Я признателен, что вы мне перезвонили, — сказал я сержанту Миллеру.

— Да чего уж там. Так значит, вы хотели разузнать о девочке Бернстайнов. Только не говорите, что с ней что-то случилось…

— Нет, с ней как раз все в порядке. Ее бывший муж…

— Она развелась?

— Ага. Несколько лет назад.

— Серьезно? Так значит, как ее зовут?

— Бонни.

— А, точно, Бонни Бернстайн. Она живет в Нью-Йорке?

— Нет. В Бриджхэмптоне. Это пригород на востоке Лонг-Айлэнда.

— Ага. А мне говорили, будто бы она в Голливуд переехала. Она же поставила фильм, слыхали? Я не помню, как он назывался, но я его смотрел. Ничего себе фильм.

— Следователь, с которым я беседовал, сказал, что вы вроде бы знали эту семью.

— Угу. Знал, было дело. И довольно неплохо.

Мне нестерпимо захотелось схватить этого козла за галстук и потрясти, чтобы слова из него сыпались побыстрее.

— Вы можете мне о них рассказать?

— Конечно.

Я слизнул с пальца пятно от кофе, маясь ожиданием следующей порции слов.

— Если память мне не изменяет, Бернстайны — бабушка и дедушка Бонни — в свое время открыли магазин.

— Угу, — пробормотал я, как бы заинтересованно.

— И назвали его «У Бернстайнов».

— Магазин потом перешел к ее родителям?

— Да, и они еще более преуспели.

Снаружи, в приемной, Рэй Карбоун размахивал каким-то листком бумаги перед носом у одной из отдельских секретарш. Судя по унылому выражению его лица, это был скорее всего черновик очередного пресс-релиза, в котором сообщалось, что пока расследование так и не сдвинулось с мертвой точки. Секретарша пошарила по столу в поисках очков, не нашла их, вытянула руки с листком вперед, а голову отвела назад, чтобы разглядеть текст. Над ее головой трепетал вымпел, бросавшийся в глаза каждому входящему в отдел убийств Саффолк Каунти: «НЕ УБИЙ».

— И что за магазин держали Бернстайны?

— Спортивных товаров.

— Мячи, бейсбольный биты?

— Не-а. Скорее оружие, рыболовные снасти.

— Легкое оружие?

— Совершенно верно, легкое оружие. Это же Юта.

— Винтовки?

— Угу.

— Магазин еще существует?

— Нет. Миссис Бернстайн — Бонни она приходилась матерью — умерла. И Дэн, отец, продал помещение и ушел на пенсию. Кажется, он сейчас в Аризоне, но это не точно. А может, в Нью-Мексико, парни Бернстайны — трое или четверо — тоже из Огдена уехали. Один — профессор в университете штата Юта, чем другие занимаются — не знаю.

— Значит, Бонни — единственная девочка в семье?

— Мне помнится так, а я ее помню, потому что она дружила с ребятами из нашей Эдди Мьючуал. Вы, поди, и не знаете, что это такое.

— Не знаю.

— Это объединение мормонов, подростков и старшеклассников.

— Так Бернстайны были мормонами?

— Бог с вами, вы же из Нью-Йорка. Вам полагается об этом знать.

— Да, верно. Ладно, я перейду прямо к сути.

— Ради Бога.

— Дело, которое я расследую…

— Догадываюсь, что это за дело. Мне сказали, что вы из отдела убийств. Вам на Лонг-Айлэнде нужен для этого аж целый отдел, да?

— Да. На этот раз жертвой убийства стал бывший муж Бонни. Его застрелили из малокалиберной винтовки. Тот, кто это сделал, — меткий стрелок. Честно говоря, просто хотелось бы убедиться, что к Бонни это не имеет отношения.

— Что от меня требуется?

— От вас требуется сообщить мне — если вы знаете, — умеет ли она стрелять из винтовки?

— Не имею понятия.

— А как на ваш взгляд?

— На мой взгляд, девушка вроде Бонни, этакий сорванец, из семьи, владеющей спортивным магазином, да в придачу с папашей, который был одним из лучших стрелков в Огдене… Я как-то ездил с ним в Вайоминг, на лосиную охоту, — с ним и еще с двумя парнями. А уж она у папаши была любимицей. Наверняка он либо кто-нибудь из братьев научили ее стрелять.

— Благодарю вас.

— Ну так что, теперь вы ждете, что я вам скажу — она не могла этого сделать, так ведь?

— Я не удивлюсь, если скажете.

— Вот уж дудки. Она из Огдена уехала. Отправилась в Голливуд, потом — в Нью-Йорк. О каких гарантиях может идти речь?

— Да уж, пожалуй.

— Но между нами, следователь Бреди. Я кое-что вам скажу. Вы, конечно, из Н-у-у-у-Й-о-о-р-р-к-а-а, и считаете себя порядочным хитрецом, и говорите, что пытаетесь исключить Бонни из списка подозреваемых. У меня такое впечатление, будто бы вы себе уже решили, что она застрелила своего бывшего мужа. Преднамеренное убийство. Не исключено. — Он глубоко и о-о-о-ч-е-нь медленно вздохнул. — Но знаете, как я кумекаю? Если вы подозреваете в убийстве девчонку из нашей Эдди Мьючуал, — такую веселую и смешливую, — я уверен, что вы на неверном пути. Понимаете? Я думаю, это все равно что ссать против ветра.


Робби Курц поставил на кон свою версию:

— Толстяк Микки Ло Трильо. Пускай ему ни разу не предъявляли обвинения, но его имя проходило по двум мокрым делам. Ему достаточно было поднять свой жирный палец, и кому надо — каюк.

— Ни фига, — возразил я. — Бонни Спенсер. Мотивы. Хорошая возможность.

Тут вмешался Рэй Карбоун и выложил еще двадцать долларов:

— Кто остается? Линдси Киф? Лады. Ее интересы могли быть затронуты: работа, репутация, все на карте. Потому у нее проблемы с самоутверждением. Понятно, что, если бы она и вправду это сделала, вышло бы совсем как в кино. Но я бы оставил ее в списке подозреваемых.

Что касается Чарли Санчеса, он со дня на день должен был уволиться в запас, и его наши споры мало трогали. Он записал все предложенные версии, свернул купюры и засунул их в кармашек своего обожаемого замшевого жилета.

Обстановка в кабинете управления, где мы заседали, не исчерпывалась голой лампочкой и стулом, тем не менее никаких призов за эстетику дизайна не заслуживала. Когда-то в здании управления размещались местные социальные службы. Оно торчало посреди зелено-коричневых просторов Яфанка как образец немыслимого уродства. Внутри помещение украшали панели цвета мокрого асфальта и оранжевая пластиковая мебель — дабы кроткие не забывали, что пока они готовятся унаследовать землю, их реальная жизнь превратилась в сущее дерьмо, и, судя по всему, таковой и пребудет во веки веков.

Мы четверо сидели за столом с пластиковым покрытием. Чарли, отпахавший в отделе двадцать лет и собиравшийся через несколько недель возглавить службу охраны в торговом центре на Бэй Шор, не переставая оглаживал жилетку, подаренную ему зазнобой на его сорокадвухлетие. Он таскал эту жилетку даже в сорокаградусную жару. Он обожал эту жилетку — почти с той же силой, с какой он обожал свою девушку. А что до его жены, так она на день рождения преподнесла ему снегоочиститель, видимо, желая отомстить за электроточилку для карандашей, которую подарил ей по аналогичному поводу Чарли.

— Выходит, что куда-то исчезла тысяча долларов, — начал Чарли. Он как раз прощупывал финансовую ситуацию Сая. — Мне удалось выяснить вот что. В пятницу утром, в восемь четырнадцать, Сай воспользовался своим наличным счетом в банке Марин Мидлэнд, это где-то в Саутхэмптоне.

— А его нью-йоркская секретарша сообщила, что он взял наличные для путешествия в Лос-Анджелес, — добавил Робби.

Чарли продолжил:

— Сай использовал специальную кредитную карточку для льготных клиентов, по которой он в любой момент мог снимать до тысячи долларов. Собственно, так он и сделал. Никому из вас часом во время обыска не попадалось тысячи баксов?

Робби покачал головой:

— Нет. В его бумажнике лежало… — Робби сверился с блокнотом, — сто сорок семь долларов.

Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться. А потом сказал:

— Эй, погодите-ка! Вот послушайте, каков расклад. Сай был в банке в восемь четырнадцать. В восемь тридцать пять — восемь сорок он добрался до съемочной площадки в Ист-Хэмптоне. Как раз столько и занимает доехать от Саутхэмптона до Ист-Хэмптона, если при этом нигде не задерживаться. На площадке он большую часть времени провел в своем трейлере, разговаривал с людьми. Верно? Вокруг него все время крутился малыш Грегори, а со всеми остальными, говорившими с ним в тот день, мы уже встречались. Никто из них ведь не упоминал, что он разменивал деньги? Не упоминал. Все, с кем он в тот день виделся, — в основном из обслуживающего персонала. Мужик по спецэффектам, Ник Монтелеоне и его гримерша. Несколько минут Сай пробыл с Линдси, но ее в тот момент переодевали, так что там все время торчали швея с костюмершей. Он не встречался ни с профсоюзными деятелями, ни с местными копами, ни с политиками — а это те, кому он мог бы что-то заплатить. Согласны со мной?

Рэй и Робби закивали. Чарли одернул свою жилетку.

— Так вот, получается, на площадке он никому на лапу не давал. А потом, около одиннадцати пятнадцати он уходит. С тысячей долларов в кармане. На этот раз он не заезжает к Бонни. Он едет прямо домой и оказывается там без десяти двенадцать. Это со слов кухарки, потому что как раз в это время он потребовал у нее салата и хлеба на ланч. При этом он очень торопился.

— Это что, и весь ланч? — Чарли покачал головой. — Представляете? Специально держит кухарку и говорит ей: «Дай-ка мне салату». Японский бог, они там в Нью-Йорке совсем себя извели, честное слово! Просто тошнит.

— Стив, к чему ты клонишь? — спросил Робби.

— К тому, что, приехав домой, Сай виделся не только с кухаркой. А с кем-то еще, кроме нее. С кем-то, с кем он, чтобы уж совсем себя, как изволил выразиться Чарли, не изводить, немного поразвлекался в спальне для гостей. Мы ведь обнаружили на подушке волосы, похожие на волосы Бонни Спенсер. Надо, конечно, дождаться результатов ДНК-теста, но бьюсь об заклад — это ее волосы.

— Да что ты к ней прицепился? — спросил Рэй.

— Видишь ли, уж очень это продуманное убийство. А она как раз обладает склонностью к размышлениям. Он ведь ею уже дважды попользовался, и я не думаю, чтобы она потерпела третью попытку. Она вообще-то, не так проста, как кажется. Морочила мне голову с того самого момента, как я возник на пороге ее дома в субботу утром. И тогда, в ту злополучную пятницу, она там была, я имею в виду у Сая в доме. Мотив, Рэй, и хорошая возможность.

— Одного не могу понять: он что, изменял Линдси со своей бывшей женой? — сказал Чарли. — С глузду, что ли, съехал?

— Подумайте об этой пропавшей тысяче, — напомнил я всем присутствующим. — Задайте себе вопрос: где мы нашли бумажник с деньгами?

— Во внутреннем кармане его блейзера, — подсказал Робби.

— В какой комнате был этот блейзер?

— В их общей с Линдси спальне, висел на крючке дверцы стенного шкафа. А вещи для поездки в Лос-Анджелес были уже приготовлены — чемодан и кожаная папка со сценариями.

— Ага, — сказал я. — А в карманах брюк, которые он носил в тот день, не было ничего, кроме мелочи и ключей от машины, и брюки эти оказались в спальне для гостей. Думаю, это было так: он упаковал вещи, и у него до отъезда остается час с лишним. Ему охота потрахаться, и он звонит Бонни. Просит ее приехать. Тайком от кухарки проводит ее наверх, в спальню для гостей. Снимает брюки, бросает их на стул, трахает Бонни, а потом…

— Что потом? — спросил Рэй. — Пожалуй, из всего, что я до сих пор слышал про Бонни, это первое твое серьезное построение. Не считая того, что она его бывшая жена и живет поблизости. И как, по-твоему, развивались события?

— Надо подумать… У них происходит разговор. А потом он говорит ей: одевайся и убирайся отсюда. Или ему даже не приходится этого ей говорить, она и сама соображает, что к чему. Не имеет значения. А он берет халат и, оставив ее одну, отправляется искупнуться перед самолетом. В любом случае она чувствует, что ею только что попользовались. Она обыскивает карманы его брюк и забирает эту злополучную тысячу.

— А потом выходит, находит винтовку известного всем калибра и стреляет в него? — спросил Карбоун. — Ты хочешь сказать, что литературная дама способна попасть в десятку с расстояния пятнадцати метров?

— Ну вот ты, Чарли, ты бы попал?

— С пятнадцати метров? Отчего же нет?

— Ага. А почему бы и ей не попасть? — спросил я. И рассказал все, что я вытянул из огденского зануды-сержанта о Бернстайнах, об их магазине с оружием и о папаше-охотнике.

— Понимаешь, я не вижу резона держать Бонни во главе списка подозреваемых, — заявил Робби. Он поерзал на стуле, и от соприкосновения с пластиковой поверхностью его вискозные штаны издали неприличный звук. — Даже если у нее темные длинные волосы, даже если она спала с ним, даже если она очень метко стреляет, — в чем я сильно сомневаюсь, — зачем ей его убивать?

— Существует тьма причин.

Я начал входить во вкус. Мне нравилось все это: объяснять, убеждать, сопоставлять факты. Но больше всего меня порадовало, что я плету сети вокруг Бонни и не испытываю при этом никаких угрызений совести. Это означало, что в конце концов, даже в том, что касалось этой чертовой бабы, мои мозги одержали верх над моими половыми инстинктами.

— Во-первых, она нуждается в деньгах, — начал я. — Она была жутко уязвлена по поводу развода. Она уже вкусила той жизни, которую он вел, она поняла, что прошли те времена, что пришлись на период их совместной жизни, когда Сай корчил из себя неотесанного фермера Спенсера, носил джинсовые комбинезоны и сам сбивал масло. Теперь он вел себя как миллионер-транжира, каковым на самом деле и являлся. Она видит, в какой роскоши он живет, сравнивает ее со своей бедностью. Вероятно, она уже успевает обрисовать ему свою незавидную ситуацию и просит помощи. И она ожидает этой помощи. Вот почему на прошлой неделе, когда он приезжал, она, наверное, и трахалась с ним и всячески ему угождала. А он взял да и послал ее.

— А чего бы ей на этом не успокоиться? — спросил Рэй. — Почему не оставить все как было, почему бы не поэксплуатировать его симпатию к себе? Почему бы не растравить в нем комплекс вины?

— А может, она уже испробовала все шансы — а у нее их немного. Она может трахаться с ним, и она славная баба. Что, кроме этого, она могла ему предложить? В общем, дело тут не только в деньгах. Она могла быть в него влюблена и всерьез верить, что он к ней когда-нибудь вернется. Но чего бы она от него ни хотела, Сай ей сказал: держи карман шире.

— Выходит, убила она его за то, что он ее отверг? — спросил Робби. Кажется, я его не убедил. Ну что ж, он ведь и поставил свои двадцать баксов на Микки Ло Трильо.

Я упрямо гнул свое:

— Она постоянно что-то утаивает, все время врет. Зачем? Если ясно как Божий день, что она не просто дешевка, которая позволяет себя дрючить кому попало, это означает что? Она что-то скрывает. Что? Убийство.

Робби уставился в одну точку, а потом спросил:

— Но почему она его застрелила? Это месть?

— Месть. Плюс отчаяние, плюс соображения материального порядка.

— А где она достала мелкашку? — поинтересовался Чарли.

— Живет она одна. Кто знает, может, эта винтовка хранится у нее много лет — подарочек от папаши Бернстайна. Она вполне могла предугадать, что едет трахаться с Саем в последний раз, и просто привезти оружие с собой. А могла поехать домой, взять винтовку и вернуться. Ну в конце концов, мужики, Сай был в тех же самых брюках на площадке, а там никто не мог забрать у него эту тысячу. Потом он едет домой, вручает эти деньги никому не известной брюнетке, которая, как мы догадываемся, и есть Бонни, идет купаться — и кранты ему. А заодно — и его бабкам.

— Пусть она там и была, но его мог застрелить кто-нибудь еще, — предположил Карбоун.

— Мог. Но кто? Зачем? С Бонни нам хоть все ясно.

— Получается, она убила его из-за тысячи баксов? — спросил Робби. — Знаешь, Стив, пока это ни с чем не вяжется. Особенно с тем, как ты ее описал. Мне она не показалась законченной злодейкой. Ну кроме того, что она спит с кем попало, но ведь, черт побери, она одинокая баба!

— А почему, спрашивается, она одинокая?

Я, разумеется, не посмотрел на Рэя Карбоуна, хотя этот пассаж был рассчитан специально на него, великого специалиста в области психологии.

— Спросите себя, зачем нормальной одинокой бабе оставаться жить в городе, где у нее ни знакомых, ни родственников? В городе, который практически целый год пустует, где нет никого, кроме местных, вроде меня и продавцов антиквариата, с которыми и поговорить-то не о чем. Почему бы ей не продать дом, который можно хорошо продать, не получить те самые деньги, которые ей так нужны, не переехать на Манхэттен, не найти достойную работу?

Чарли поскреб подбородок. В глазах Робби затеплился интерес, а Рэй наклонился вперед.

— Я объясню вам, почему она этого не сделала. Она неудачница, и она об этом знает. Раз в жизни ей выпала фишка, — и что-то удалось, и тогда-то ей обламывается Сай. Вы понимаете, что для нее значило это замужество? Она подумала: «Бонни, детка, да ты потрясающая баба!» А потом ему все это надоедает, и он бежит куда глаза глядят. И она остается куковать одна, потому что прекрасно понимает: как только она переедет в город — у нее не останется никаких иллюзий насчет причин своего невезения. Вот так она и живет, еле-еле сводя концы с концами, зато может вдоволь упиваться надеждами. Что Сай к ней вернется. Что по одному из ее дерьмовых сценариев когда-нибудь поставят фильм. Что она чего-нибудь в жизни да стоит. А потом происходит что?

Сработало! Микки Ло Трильо, может, и следует оставаться начеку, но Робби уже заглотил мою приманку.

— Что происходит? — эхом отозвался он, как будто хотел узнать, чем кончилась сказочка на сон грядущий.

Ну тут уж я и расстарался. Мне до зарезу нужно было иметь Робби на своей стороне и не давать ему гоняться за мафией.

— Сай снова начинает спать с Бонни, у нее появляется надежда. Она вдруг начинает думать: я обалденная баба. У меня еще все наладится. Ко мне вернется муж, и мы заживем в Нью-Йорке, на Пятой авеню, а лето будем проводить в своем имении за семь миллионов долларов. И она наверняка делится своими планами с Саем, иначе чего он вдруг ее отбрил? Пусть даже в мягкой форме. А мог и выложить все как есть: мол, Бонни, деточка, обкушался я своей Линдси, и захотелось мне чего-нибудь попроще, а тут как раз ты подвернулась. Это ведь такое пустяшное дело.

Рэй принялся раздирать на куски пластмассовый стаканчик из-под кофе.

— Лады. Наверное, ее огорчил отказ Сая. Просто сшиб с катушек. Только вот подтолкнул ли на последний шаг?

— Я в этом уверен. На этот раз он покинул ее, не оставив ей никаких иллюзий. Его больше не интересовала ни она сама, ни ее сценарии. Помнишь, когда она приехала на площадку, он ведь ее унизил, он обращался с ней, как с дешевой шлюхой. И, в отличие от нее, не ностальгировал по «добрым старым временам» и даже ради этих воспоминаний не собирался спасать ее в хреновой финансовой ситуации. Итого ей пришлось пережить сразу два удара: однажды он ее использовал, чтобы пролезть в кинобизнес, а теперь решил отвлечься от Линдси. А потом — бац! — чмок-чмок, киска, я улетаю в Лос-Анджелес. Голову даю на отсечение, он вышел из той спальни, оставив ее у разбитого корыта.

— Ну, это все теория, — пробормотал Робби. Судя по голосу, он уже почти со мной согласился.

Рэй — тоже.

— Лады, Стив и Робби, — сказал он, — не забывайте о других подозреваемых и доведите до конца эту версию с Бонни. Сдается мне, нужно уделить ей побольше внимания.


Толстяк Микки Ло Трильо напоминал мне сицилийский вариант Шалтая-Болтая. У него совершенно отсутствовала шея. Темно-голубой шелковый галстук, казалось, произрастал прямо из недр одного из его подбородков, возлежащих на груди.

— Я вырос вмьесте с Саем, — доверительно сообщил он нам с Робби. — Он мне был как брат. Я вам так скажу: как только найдете парня, который с ним разделался, — позвоните мне. Скажите: «Микки, мы нашли того, кто ухлопал Сая», и клянусь небом, уж я…

— В тот промежуток времени, когда Сай был убит, — вмешался адвокат Толстяка Микки, — мистер Ло Трильо был на коктейле со своими деловыми партнерами, которые, разумеется, могут засвидетельствовать его присутствие.

Адвокат — мне ровесник — был счастливым обладателем круглых очков с тонкой оправой. Он как будто все еще лелеял надежду походить не на гнусного адвоката мафии, а на Джона Леннона.

— Послушай, — Микки обернулся к адвокату. — Я не на коктейли хожу, а выпивать. — Он развернулся к нам и пояснил: — Он у меня новенький. А прежний был Терри Коннели, часом не сталкивались? У него случился обширный паралич. Мы поместили его в больницу на Род-Айлэнде. Бедняга. Печально все это. А теперь это вот говенное убийство… — Он покачал головой, как бы не в силах поверить. — То, что Сая больше нет, — нож мне острый в сердце.

— А что теперь будет с вашими вложениями в «Звездную ночь»? — спросил я.

— Участие мистера Ло Трильо в этом предприятии не афишировалось, — сказал адвокат.

— Нам известно, что Микки не только вложил в фильм четыреста тысяч, но подбил своего зятя и дядю вложить еще шестьсот, — заметил Робби.

На этот раз он выдал эту реплику со знанием дела, в отличие от своей обычной мстительной манеры, типа «поглядим, как ты запрыгаешь». Я почувствовал: свершилось. В тот момент, когда Рэй и Чарли вышли из комнаты, а Микки и его адвокат — вошли, мысли Робби переключились на Бонни Спенсер. Я тихонько усмехнулся. Я ужасно обрадовался. Таки перетянул я Робби на свою сторону. Могу и в сторону отойти: Бонни теперь — добыча Робби, уж он в лепешку расшибется, а ее достанет.

— Так как обстояли дела с вашими, Микки, вложениями?

Толстые веки Микки затрепетали. Он попытался изобразить невинность.

— Ой, да что я понимаю в этом киноделе?

— Но должны же вы хоть что-то понимать, раз вложили в это дело миллион баксов?

— Слушай, мой друг Сай просит дать немного денег, и я даю.

— Финансовые службы мистера Ло Трильо находились под большим впечатлением от рекламного ролика будущего фильма, представленного мистером Спенсером, — вкрадчиво разъяснил адвокат. — Им показалось, что «Звездная ночь» — исключительно выгодный способ вложения денег. Хотя понятно, что любые инвестиции в кинобизнес несут в себе некоторую степень риска. И это мы в полной мере осознаем.

— Сай информировал вас о том, как обстоят дела с фильмом? — спросил я. Толстяк Микки отрицательно покачал головой, при этом вся армада его подбородков заколыхалась. — Микки, ведь это миллион баксов. Вы что, даже не проявили любопытства?

— Не-а. А мне-то чего? Сай обещает, что фильм получит «Оскара». Он говорит: «Микки, до марта, пожалуйста, потрудись вычистить свой парадный фрак». А больше мне ничего и знать не надо.

— Что же, вам невдомек было, что с фильмом не все складывалось удачно?

Микки улыбнулся. Вернее, уголки его губ поползли вверх. Он скрестил руки на брюхе:

— Что значит «не все удачно»?

— «Не все удачно» значит, что вместо фильма получался кусок дерьма.

— Да иди ты. Я не слышал ничего подобного.

— «Не все удачно» значит, что единственным спасением фильма было избавление от Линдси Киф. И это потребовало бы от продюсеров — и в том числе от вас — дополнительных несколько миллионов, не считая того, что уже было вложено.

— Чушь все это, — отрезал Микки.

— Вы ведь на прошлой неделе говорили с Саем по телефону? О чем вы говорили? — спросил Робби.

Микки уставился на своего адвоката. Тот, по-моему, мух не ловил, вперившись бессмысленным взором в свои шнурки.

— Паршивец, зря, что ли, я тебя из Гарварда взял?! — взревел Микки. — Давай, пошевеливайся. У меня напряги с памятью. Мне нужен кто-то, чтобы напоминать то, что я забываю. Хоть что-нибудь-то я тебе говорил? О чем мы беседовали с Саем на прошлой неделе? Я припоминаю, что пару раз мы, кажется, разговаривали, но клянусь потрохами, о чем — не помню.

— Кажется, вы говорили, что ваша беседа с мистером Спенсером носила неконкретный характер. «Привет», «как поживаешь», «как дела», и он уверил вас, что с фильмом все нормально.

— А, точно, — сказал Микки. Он повернул голову и уставился прямо в глаза Робби. — Все было так хорошо. А потом — эта сраная пуля. Две сраных пули. Я вам уже говорил, со смертью Сая во мне чего-то убавилось. Мы с ним были как плоть и кровь. Наши с ним старики, когда мы были от горшка два вершка, таскали нас на свои мясокомбинаты, и пока они обсуждали, какого бы еще дерьма подешевле напихать в эту чертову салями, мы с Саем толковали… О жизни.

— О жизни? — переспросил я.

— Ну да. О жизни. Философствовали. Да, теперь-то я припоминаю. Тогда, по телефону, на прошлой неделе мы тоже философствовали.

Адвокат предостерегающе пошлепал Микки по огромной колбасообразной ляжке, но Микки то ли не почувствовал, то ли решил не обращать внимания.

— Так что мы, два взрослых деловых человека, два старых друга, о деле не говорили. Мы говорили… О Платоне.

— Микки, где вы провели вечер прошлой пятницы? — вмешался Робби.

— Вы имеете в виду, какое у меня алиби?

— Мистер Ло Трильо находился в местечке «У Рози», это бар в районе, где живут мясники, — сообщил адвокат. — Там его все знают. Многие его видели, а несколько человек с ним беседовали.

— О Платоне? — не удержался я.

— Нет, козел ты безмозглый, — ответил Микки, — о ливерной колбасе, будь она неладна!

Один из мужиков, с которым я иногда бегал по утрам, бывший марафонец, Т. Дж., владел несколькими местными видеосалонами. Он был без ума от моего «ягуара«, посему мы с ним заключили соглашение. Когда мне требовалась конспирация, я брал у него одну из его тачек — «хонду аккорд» или «плимут вояджер», а свою машину оставлял, наоборот, в его гараже.

Итак, днем, в самом начале пятого, я запарковал «вояджер» неподалеку от дома Бонни и принялся ждать. Слежка никогда меня особенно не напрягала. Я обычно брал с собой бутылку минералки, термос с кофе, баночку, чтобы в нее писать, откидывался на спинку сиденья и погружался в какое-то сумеречное состояние. Это было все равно что спать с открытыми глазами. Я не спускал с объекта глаз, но разум мой блуждал где-то еще, и я совершенно терял ощущение времени. Я узнавал, что пролетела ночь, по тому, что на восходе небо багровело.

Но сейчас я сгорал от нетерпения. Я поглядывал на часы каждые две минуты, словно подгоняя стрелки. И страшно жалел, что не заскочил по дороге в кафе-мороженое, потому что мне ужасно вдруг захотелось врезать чего-нибудь шоколадненького. Я сам на себя злился. Надо было, конечно, послать на такое собачье задание кого-нибудь помоложе. Ну ладно, в конце концов, подумал я, ждать долго не придется.

Она вышла из дому в пять, одетая для пробежки. Странное дело: одета она была точно так же, как я сам обычно одевался бегать. В шортах и футболке, в грубых шерстяных носках, на поясе повязан легкий шерстяной свитер — вдруг задует холодный ветер с океана. В руках — красный мяч. Рядом с ней заходилась от радостного лая местная потаскуха Муз. Я вжался в сиденье. Бонни уперлась руками в почтовый ящик, растянула мышцы икр, а потом — голеностопа. Ай да ноги! Как будто она с ясельного возраста была капитаном женской футбольной команды. Они с Муз сорвались с места, поддав оборотов, когда огибали угол, и направились к пляжу.

Боже мой, подумал я, когда они скрылись из виду: я определенно влюбился в эту собаку. Может, потому, что она была черная и напоминала мне лабрадоршу Инки, с которой мы вместе выросли. Инки жила у нас на ферме. Это была безмозглая и добродушная зараза, относившаяся к нам с Истоном, как к своим щенкам. Она присматривала за нами, когда мы играли, лаяла, если мы отходили слишком далеко, рычала на любого, кто подъезжал к дому и приближался к нам.

Я натянул резиновые перчатки, которые мы обычно используем на месте преступления, отключил клаксон и произвел беглый осмотр местности. Все чисто. Я пересек улицу, оглядел дом. Попробую-ка проникнуть через цокольное окно. Если и придется разбить стекло, она наверняка не сразу это обнаружит. А можно отмычкой открыть дверь черного хода. Но как я и предполагал, ничего этого не потребовалось. Бонни оставила дверь незапертой.

Даже если она бегает со скоростью гоночного автомобиля и только разок швырнет мяч на пляже, в моем распоряжении добрых двадцать минут. Для начала я отправился наверх, чтобы — заявись она раньше, — иметь время выскользнуть через черный ход.

Удача! Одну из своих спален она превратила в рабочий кабинет, и там, под огромной афишей фильма «Девушка-ковбой», рядом с компьютером, наполовину заклеенным записочками, в раздрызганной пухлой папке с заголовком «Неотложные дела», я нашел ксерокопию описи ее дома, сделанной агентом по недвижимости. Она была датирована четвертым августа, значит, Бонни решила продать дом, пока здесь полно отдыхающих, пока они могут прийти и заахать: «Ах, Иен, гляди-ка, какие прелестные балки на потолке!» Интересно, к тому моменту она уже заводила разговор с Саем? Продавала ли она дом, потому что уже грезила о жизни в огромном особняке на берегу океана, о студии, о счетах в банке, об обручальном кольце? Или она составила эту опись, не переговорив с Саем? Закрутила ли она это дело на полную катушку? Я нацарапал у себя в блокноте координаты агента по недвижимости.

Нужно было работать быстро. И аккуратно. С аккуратностью у меня проблем не возникло, потому что все бумаги Бонни валялись в жутком беспорядке. Все-таки то, чем я здесь занимался, не было официально санкционированным обыском, поэтому я не мог рисковать, оставляя следы.

Я обшарил ее спальню, обнаружив, главным образом, что она регулярно берет книги в местной библиотеке и что связка ее лифчиков выглядит именно так, как я и предполагал: типичные для бой-бабы, очень незатейливые и невпечатляющие, чего не скажешь о трусиках — маленькие бикини, черного и красного цвета. Я опять начал представлять ее, но тут же сказал себе: прекрати. Время не терпит. К тому же было что-то такое в ее спальне: безмятежность, покоившаяся в складках белых кружевных занавесок, простая кровать и старомодное трюмо с прицепленной сверху салфеточкой, при виде которой мне сделалось не по себе. Я хотел поскорее отсюда выбраться. Я был уже на полпути к дверям, собираясь спускаться вниз, когда вдруг вернулся и решил посмотреть, что там у нее в стенном шкафу.

И опять — удача! Я нашел это внутри сапога, в самом мыске — там, где все женщины прячут драгоценности. Пачка денег, свернутая в рулончик и перетянутая резинкой. Восемьсот восемьдесят долларов. Больше, чем на ее счету в банке. Большие бабки для голодранки Бонни.

Сдача с той самой тысячи.

9

Знаете, что самое ужасное? То, что секс, даже с такой потрясающей женщиной, как Линн, может стать чем-то привычным. Ничего страшного в этом нет: стоит только представить себе, что вместо своей горячо возлюбленной ты трахаешь другую бабу, и банальное соитие приобретает черты Траха, Который Потряс Весь Мир. Бывает такое, особенно, когда мужик привык шляться. Так ли уж это плохо? Никакого предательства в этом нет. Никто от этого не страдает.

Но если бы это была просто мимолетная фантазия на сон грядущий — нет, вся моя жизнь, и не только расследование, клином сошлась на Бонни. Скажем, когда я ходил в банк поговорить с Рошель, я заглянул в кассу и разменял парочку пятнадцатицентовиков. Даже не парочку — их хватило бы, чтобы по разу позвонить изо всех телефонов-автоматов Южной Стрелки. Так что раз или два — да что там, все три или четыре — я опускал монетку и набирал номер. Только лишь для того, чтобы услышать, как Бонни произносит: «алло». В один из таких разов я почувствовал, что ей трудно говорить (она, наверное, уже поняла, что трубку опять бросят, потому что кто еще, к чертям собачьим, будет ей названивать?!). А я стоял в телефонной будке рядом с истхэмптонской почтой, и у меня спирало дыхание. Мне так хотелось крикнуть ей: «Бонни!»

Может, я просто жалел ее? Часом раньше, просматривая документы, собранные по ее делу, я обнаружил на распечатке из автоинспекции, что помимо того, что ее рост 175 сантиметров, — довольно высокая для женщины, ей уже сорок пять лет. Сорок, твою мать, пять лет! Я несколько раз перечитывал, и все никак не мог поверить. Какого дьявола я давился от жалости к этой всеми покинутой, пожилой, можно сказать, неудачнице? Зачем я, как идиот, забился в телефонную будку, мокрый от дождя, и молил Бога, чтобы она хоть раз сказала мне «алло», перед тем как бросить трубку.

Послушай, сказал я себе, то, что с тобой творится, — это явно какая-то сексуальная одержимость. Но вместо того, чтобы наплевать на все это или как-то в этом разобраться, я продолжал одалживать машины у Т. Дж., чтобы Бонни не засекла моего «ягуара». Я подъезжал к ее дому по дороге на работу и по дороге с работы, а иногда во время работы. Все, что мне удавалось увидеть, — промельк тени в окне второго этажа или трепет белой занавески. Но это дарило мне ощущение Божьей Благодати, снизошедшей на меня. Один раз на газоне перед домом я увидел Муз. Она всерьез занялась маникюром когтей на передней лапе, вылизывая ее своим огромным розовым языком, и я испытал головокружительный приступ счастья.

А тогда, во время обыска, перед уходом я заглянул в ее гараж и обнаружил там старый джип «рэнглер». Это привело меня в немыслимый, идиотский восторг: подумать только, Бонни водит эту смешную машину!

Но равную по силе радость я испытал, когда нашел в ее сапоге ту пачку денег. Я подумал: Отлично! Наконец-то я прищучу эту суку!

Так что когда Карбоун и лейтенант по имени Джек Бирн (то ли от застенчивости, то ли из природного кретинства не говоривший, а шептавший все время) зашли ко мне и сказали: слушай, нужно повидаться кое с кем в городе, а именно, с первой женой и адвокатом Сая по бракоразводным делам. И ехать лучше тебе, а не Робби. Нужен кто-то с чутьем… Ну, в общем, я должен был почувствовать облегчение. Вот он, хороший шанс к ядрене фене выбраться с Южной Стрелки, встряхнуться, напрячь мозги и излечиться от этой «бонни-мании», расставив все точки над «i».

Черта с два: я катился на запад по лонг-айлэндовскому скоростному шоссе и все думал о ее темных блестящих ароматных волосах. Я представлял себе, как я буду их перебирать, обмотаю прядь вокруг пальца после того, как мы позанимаемся любовью. Но так же сильно я желал увидеть эти волосы в пластиковом конверте с надписью: «Образец для теста».

Проклятье, мне нестерпимо хотелось взять у Т. Дж. машину с фургоном, припарковаться на ее улице и весь день пялиться на ее дом, чтобы хоть одним глазком ее увидать. Мне не хотелось работать. И совершенно в лом было тащиться на Манхэттен.


Представьте себе карикатуру на богатую американку — бесцеремонную и самодовольную. Именно так и выглядела Филис Томпкинс Спенсер Вандервентер, только в трехмерном варианте. Да, она слышала, что ее первый муж был убит. Что ж, очень жаль.

Не то, чтобы «ужасно жаль» или «чудовищно жаль», — она предпочла не разглагольствовать на эту тему. Все в Филис выглядело очень строго: начиная с ее лица (прямоугольного, похожего на сувенирную коробку из-под бутылки спиртного, только вместо бантика сверху на ее макушке прикорнул тощенький пучочек в форме цифры «8», пришпиленный двумя заколками) — и кончая ее платьем, будто бы сшитым из громадного куска коричневой туалетной бумаги и перетянутым посередине узким коричневым пояском.

Она была одного возраста с Саем, то есть ей было пятьдесят три. Может, когда им было по двадцать, они хорошо смотрелись вместе, но теперь, если бы он остался жив и они оставались мужем и женой, ей пришлось бы то и дело парировать нескромные вопросы типа: «А это ваш сын?» Они очутились не только в разных мирах, но и в разных поколениях.

Как и сама Филис, ее гостиная на Пятой авеню выглядела старомодно. Но не в смысле аскетизма обстановки. Во-первых, в этой огромной зале преспокойно можно было бы играть в баскетбол, рискуя, правда, сломать себе шею: комната ломилась от барахла. Вся эта рухлядь наводила меня на мысль, что кому-то в голову взбрело скупить все, что оказалось под рукой в лавке, торгующей громоздкой, уродливой антикварной мебелью. Здесь и в помине не было того уюта, с его обшарпанностью и следами былой роскоши, который я с удовольствием наблюдал у Джерми, просто все было захламлено массивной мебелью на когтистых лапах. По-моему, только для того, чтобы сдвинуть с места один из этих дурацких резных стульев черного дерева, понадобилось бы пять грузчиков. Картины — в золотых рамах, с фруктами, кувшинами и убиенными кроликами — тоже казались неподъемными.

— Когда вы в последний раз разговаривали с мистером Спенсером?

Я переминался с ноги на ногу, и мой левый ботинок издавал ужасающий скрип. Сесть она мне не предложила.

— Около десяти лет назад.

День был солнечным, но сумерки, царившие в комнате, не позволяли мне даже разглядеть ее лица — вот разве что зубы. Они были вдвое крупнее, чем у нормальных людей. Полное ощущение, что ей трансплантировали зубы замученного пахотой старого мерина. Филис была настолько вопиюще непривлекательной, что, по здравым размышлениям, я пришел к выводу, что именно она, а не мистер Спенсер и не мистер Вандервентер, безраздельно владела пятиметровыми потолками и всем, что располагалось ниже.

— Приходилось ли вам встречаться или беседовать с его второй женой, Бонни Спенсер?

— Я видела их вместе мельком, один раз, перед Карнеги-холлом. Сай представил нас друг другу.

За окном — единственным светлым пятном в помещении — распростерлась Парк-авеню — обитель богатых воображал. В центре улицы выделялся островок золотых цветов: они мерцали, как сокровища в сказочных сундуках. На обочине тротуара пожилой швейцар открывал дверцы лимузина, помогая выйти из машины состоятельным особам.

— В тот период, когда вы были с Саем, упоминал ли он хоть раз о человеке по имени Микки Ло Трильо?

— По-моему, да.

— Что он говорил об этом человеке?

— Не помню. Что-то о том, что их отцы вместе занимались колбасным бизнесом. — Она произнесла слова «колбасный бизнес» с отвращением, как будто Сай занимался оптовой продажей отбросов и всякой падали. — Я никогда не придавала значения этой стороне его жизни.

Я уделил беседе еще пять минут, но мне не удалось узнать ничего, кроме того, что Филис вышла замуж за Сая, потому что тот запросто мог с любого места цитировать уордсвортовские «Рассуждения на тему бессмертия, основанные на воспоминаниях раннего детства». А развелась она с ним, поскольку в итоге обнаружила, что он больше заинтересован в «социальном продвижении», нежели в поэзии. И так и быть, раз уж я спросил (ее верхняя губа искривилась, обнажая ряд лошадиных зубов), потому что выяснила, что он ей изменял. С кем? С ее кузиной Клодией Гиддинг, финансовым распорядителем Нью-Йоркской филармонии. Он сообщил Филис, что влюблен в Клодию и собирается на ней жениться, но, разумеется, он этого так и не сделал.

Мне показалось, что я промотался на Манхэттен впустую. Что я в итоге получил? Дополнительное подтверждение тому, что Сай не пропускал ни одной юбки, в особенности если под этой юбкой можно было отыскать что-нибудь привлекательное, а носительница юбки могла как-нибудь поспособствовать его карьере. И что Джерми совершенно прав: Сай был хамелеоном. Для Филис — рафинированный поэт-трепач. Для Бонни — заботливый простой парень. Для Линдси — холодный и влиятельный киномагнат. И проделывал он это не только с женщинами: неизвестно, каким образом, но он умудрился для каждого казаться тем, чем им хотелось бы, чтобы он был. Для Грегори Дж. Кэнсфилда — кинобогом. Для Николя Монтелеоне — гениальным продюсером. Для Микки Ло Трильо — братом по крови. Для Истона — спасителем.

Я прошелся по Парк авеню — размять ноги и избавиться от скрипа в ботинке. Я прошел двадцать пять зданий — от бурой крепости Филис до серебристого офиса из стекла и гранита. В этой части Манхэттена природа испуганно забилась в Сентрал Парк. А на Парк авеню остались золотеть лишь чересчур безукоризненные цветы и голубеть — тонкая, застиранная полоска неба. О Боже, как же я не любил Нью-Йорк!

Ну, не то чтобы совсем не выносил. Мальчиком я ходил с классом на экскурсию в Эмпайр Стейт Билдинг, а потом — смотреть рождественскую елку в Рокфеллеровский центр, и искренне восхитился, и у меня вырвалось не менее искреннее «Ух ты!». Но позже я никогда не мог придумать, куда себя деть в этом огромном городе, кроме того, что куда-нибудь да нужно деть — например, осуществить культурное мероприятие. Однажды я был по одному делу в Нью-Йоркском управлении, а потом, проехав пару остановок метро до центра, очутился в Музее искусств «Метрополитен». Ну и огромным же он оказался! Мне пришлось предъявлять свое оружие службе безопасности, и тамошний главный отнесся ко мне одновременно и с подозрением и с презрением, как будто я был каким-нибудь психом, заявившимся из южных штатов с целью выразить протест против засилья порнографии и отстрелить хрены всем греческим статуям. В конце концов я очутился в зале, битком набитом египетскими мумиями, и когда поинтересовался, где же тут картины, то служитель, очень смешной и похожий на постаревшего комика, переспросил: «Картины? Вы имеете в виду живопись?» Вот тебе и культурное мероприятие.

Вот и сейчас, прогуливаясь по улицам, я либо встречал бездомных, нездорового вида шлюх, либо натыкался на наркоманские сделки, либо, стоило мне толкнуть тяжелую дверь офиса, — на сытеньких вроде Сая людей, которые клокочущими голосами мурлыкали «Ха-ай!». В таких случаях я всегда чувствовал себя недоноском. Вроде и одет нормально, а пойти некуда. И совершенно не важно, какой пиджак я надел бы в Бриджхэмптоне, стоило мне попасть на Манхэттен, мои обшлага неизменно оказывались чуточку длинноваты.


Что до обшлагов пиджака Джонатана Тулиуса, эсквайра, — длина их, натуральное дело, была безупречна. Этот человек представлял интересы Сая в обоих бракоразводных делах. Судя по всему, его дела шли неплохо. Его офис был обставлен мягкой кожаной мебелью, пахнущей, как внутренность дорогих мокасин.

— Присаживайтесь, следователь Бреди.

Природа наградила его глубоким мелодичным голосом и бочкообразной грудной клеткой оперного певца. Он сказал:

— Узнав об убийстве, я немедленно начал звонить в ваше управление и беседовал с сержантом Карбоуном. Теперь я понимаю, что поступил совершенно правильно. Ваши люди наверняка проявляют особый интерес к Бонни Спенсер, так что ваш визит фактически совпал с предметом моего звонка.

Мужик, по-моему, просто тащился от звуков собственного голоса.

— Приступим к делу, следователь Бреди. Мы договорились с сержантом Карбоуном, что этот разговор не будет фиксироваться и будет предан огласке только в случае крайней необходимости.

— Конечно.

— Видите ли, в некотором роде, интересы клиента оказываются для меня важнее, чем его смерть.

— Ясно.

— Таким образом, мне не следовало бы с вами разговаривать. — Он крутанулся вместе со своим кожаным троном и водрузил локти на письменный стол. — С другой стороны, Сай был мне не просто клиентом, но близким другом. Он позвонил мне в прошлый четверг. За день до смерти. Он был очень, очень обеспокоен.

И лицо у Тулиуса было из тех гладких, холеных, самодовольных лиц, какие можно увидеть на съездах республиканской партии.

— Что же послужило поводом для его беспокойства?

— Деньги…

Я замер, ожидая продолжения.

— …И его бывшая жена, Бонни Спенсер.

Я подумал: мать твою!

— Она требовала с него денег?

— Нет. Но Сай опасался, что начнет требовать. Понимаете, он случайно столкнулся с ней в Хэмптонсе. Она там постоянно живет. Ей достался их старый летний дом. После развода Сай с ней не общался, но потом она прислала ему письмо о каком-то сценарии, ею написанном… — Он помолчал. — Думаю, вам известно, что когда-то она была сценаристом.

— Да, — сознался я. — Я в отделе главный эксперт по Бонни Спенсер.

— У них состоялся некий телефонный разговор по этому поводу. Он старался быть любезным, хотел как-то ее ободрить. А потом почти все лето он провел в Хэмптонсе на съемках «Звездной ночи». И вот, уж не знаю зачем, он заехал к ней. — Одно цеплялось за другое.

Адвокат покашлял, прочищая горло.

— Половое сношение? — предположил я.

— Да. Он мне потом позвонил и все рассказал. По-видимому, у нее очень плохо с деньгами, и Сай — post hoc ergo propter hoc [27] — забеспокоился, что она может попытаться использовать это недоразумение в качестве повода и предъявить претензии на алименты. Из-за того, что они возобновили сексуальные отношения. Я уверил его, что у нее нет на это никаких оснований. Их брак распался, и вместе с этим он освободился от каких бы то ни было обязательств по отношению к Бонни.

— Он сказал, что они переспали только один раз?

— Да. Это абсолютно точно. Понимаете, он ведь живет с Линдси Киф. В силу каких причин, несмотря на это обстоятельство, он избрал для себя интрижку с Бонни — это одна из тех загадок, которые может разрешить только Небо, но тем не менее — это так.

— Бонни ему угрожала?

— Нет, но Сай, мне кажется, уж слишком встревожился на этот счет. Он потерял покой, его мучило сознание вины. И все из-за какого-то ничтожного повода. Это не «сработало», как говорят в киномире. Вот почему я решил позвонить вам в управление. Что-то подозрительно с этой Бонни. Я встречался с ней во время бракоразводного процесса, и, откровенно говоря, она не произвела на меня впечатления. Уж такая спонтанная, славная натура — до неестественности. Я просто ей не доверял. По моим предположениям, Сай в конце концов тоже почувствовал, что все может обернуться против него. Он наверняка тревожился по поводу возможного шантажа с ее стороны. Заплати мне, а то я скажу Линдси. А может, он опасался, что она захочет ему отомстить, главным образом, посягая на его имущество. Понимаете, он действительно был тронут тем, насколько бедно она живет. Он сказал, что заметил дыры в одной из ее бельевых тумбочек. Мелочь, конечно, но он ведь подчеркнул, что почувствовал что-то вроде жалости и род ностальгии, когда побыл с ней недолгое время: «Я подумал, интересно, во что мне это обойдется». У меня из головы не выходит одна мысль, с самого дня его убийства… Неужели он почувствовал, что это ему обойдется ровным счетом в его собственную жизнь?

Фу-ты, ну-ты, подумал я, когда направлялся к своей машине через Сентрал Парк. Просто не верится, что Карбоун и Бирн так настаивали, чтобы я угробил целый день на этих двух ублюдков. Весь бюрократический аппарат Саффолк Каунти буквальным образом коллективно обделался, не сумев должным образом подать дело в средствах массовой информации. Си-би-эс, Эн-би-си, Си-эн-эн и Эй-би-си [28] наперебой показывали виды на Сэнди Корт с вертолета, а какой-то фотограф, подкравшийся поближе на лодке, с расстояния пушечного выстрела снял Линдси, разгуливавшую по пляжу. В довершение всему на всех экранах крупным планом демонстрировали капитана Ши — окруженного букетами микрофонов, — который говорил: «В настоящее время мы прорабатываем все возможные версии». Ни Питер Дженнингс, ни Брайант Гимбел [29] не выразили надежды на скорое раскрытие этого дела. «Нью-Йорк таймс» превзошла всех, написав, что полицейское руководство Саффолк Каунти «по всей видимости, зашло в тупик». А «Ньюсуик» поддакнул: «По всей вероятности, полиция пока не нашла никакого решения…» Руководство заботило только то, как мы выглядим в глазах общественности и как не уронить своей репутации, а для нас, простых копов, это означало бессмысленное шараханье по идиотским сигналам. Так что весь день полетел коту под хвост. Я проделал сто шестьдесят километров от Нью-Йорка и обратно, чтобы узнать, что Сай Спенсер обожал трахать богатых или знаменитых женщин и что некий напыщенный адвокат убежден, что Сай углядел предназначенную ему пулю в дырах обшарпанной бельевой тумбочки.

Я свернул на боковую улицу, зашел в аптеку и разменял еще два доллара на монетки по пятнадцать центов. Я на мгновение застыл перед колоссального размера плакатом, рекламирующим презервативы, погрузившись в глубокие раздумья на тему, какой идиот захочет купить этот голубой, ребристый кошмар, а потом набрал 1-515, код Лонг-Айлэнда. Но вместо того, чтобы позвонить в управление, я набрал номер Бонни. Она сказала: «Алло». В ее голосе угадывалось вежливое раздражение, как будто она уже знала, что трубку опять повесят. Я ничего не сказал. «Алло?» — повторила она. Я повесил трубку и позвонил Робби. Отчета по ДНК-тесту еще нет. Ни черта нет. Чтобы убить время и не попасть в час-пик на дороге, я выяснил у Робби имена, адреса и телефоны всех тех, кто был связан с Микки Ло Трильо. Робби специально выяснил это в ФБР и нью-йоркском отделении полиции.

Трое из названных Робби оказались теми самыми мужиками, что клялись и божились, будто бы в пятницу, восемнадцатого августа, примерно с трех до шести-семи часов Толстяк Микки пьянствовал вместе с ними в кабинетике в баре «У Рози», что в районе мясников. Двух других связанных с ним людей я не смог застать, поскольку в настоящее время они отбывали срок в исправительных учреждениях Алленвуда, штат Пенсильвания. Миссис Толстуха, Лоретта Ло Трильо, за два дня до убийства поступила на лечение в больницу Маунт Синай, приходя в себя после имплантации новой силиконовой груди, поскольку предыдущая грудь ускользнула куда-то и вздулась в непредусмотренном месте — кажется, где-то под мышкой.

Так что за неимением ничего лучшего, я решил проверить любовницу Микки, Терри Нуна, скромную продавщицу магазина «Оптика», проживавшую в десяти минутах от моста Триборо, на Джексон Хайтс, в пригороде Куинс.

Я представил себе этакую маруху, девку из банды с перекрашенными и засаленными космами, с чавканьем жующую жвачку. Терри Нуна оказалась опрятной шатенкой с кудрявыми волосами и безо всякой косметики. На ней была строгая белая блузка с круглым воротничком и бледно-голубой кардиган. Никаких украшений. Она выглядела так, будто состояла в монашеском ордене, в котором обет соблюдается, а обряды — нет. Правда, при ближайшем рассмотрении я понял, что у нее потрясающе длинные ноги, пышная грудь, и вообще — облик фотомодели. Я смекнул, что Микки тут убил сразу двух зайцев: женился на шлюхе, а эту воплощенную сладость и невинность держал на стороне.

В ответ на мой вопрос Терри зашептала было «какой Микки?», но немедленно сдалась, когда я рявкнул «да будет вам, Терри». Она пригласила меня зайти и выпить чаю. Квартира, как и ее хозяйка, выглядела удобной, простой, правда, проходя мимо спальни, я засек круглую кровать, застеленную сиреневой периной. А в гостиной стоял диванчик в зелено-белую полоску, зеленоватые, с твидовой обивкой стулья, парочка деревьев в громадных горшках, на полу — громадный зеленый ковер. Приятно, уютно. Что-то вроде обстановки, купленной женой копа, если у нее мало-мальски хороший вкус. Она налила чай из чайника с цветочками, потом зашла в кухню и вернулась с тарелкой пирожных: наверное, каждый день покупала свежие. На тот случай, если к ней вдруг нагрянет Микки. Я все разглядывал ее: вместо этого монашечьего кардигана и простой, строгой, как у стюардессы, юбки, ей бы больше пошло что-нибудь вроде подвязок и трусиков с веревочкой сзади. Она сказала:

— Боже мой, Микки так расстроился из-за Сая. Честное слово. — И указала на одно из пирожных: — Там внутри клубничное желе.

— Вы хотите сказать, Микки расстроили разногласия с Саем по поводу фильма?

Не думаю, что Терри притворялась идиоткой. Микки скорее всего ничего ей не рассказывал.

— Ну, — пояснил я, — насчет фильма, который Сай снимал, «Звездная ночь». Фильма, в который Микки вложил деньги.

— Клянусь, офицер, он никогда и ничего не говорил мне ни о фильме, ни о деньгах, вложенных в него.

— И он ни разу не говорил вам, что у них с Саем были трения?

Она перекрестилась, подняла правую руку и произнесла:

— Клянусь здоровьем матери. Ни слова. То есть я знаю о Сае, потому что он, в общем-то, известный человек, и однажды, когда Лоретта — жена Микки — уехала в Ла Косту, мы пошли на премьеру, а потом был большой прием, посвященный одному из фильмов Сая. Но они дружили еще с давних времен, и Микки об этом так уж много не рассказывал, так, иногда что-то вспоминал. А когда Сая не стало, Микки сразу же приехал сюда. — Она заморгала. — Он был весь в слезах, а Микки не из тех, кто проливает слезу по любому поводу. Я, пожалуй, никогда не видела его в таком состоянии.

— Когда это было, Терри?

— Сейчас скажу… В субботу утром. Я как раз приготовила ему омлет с сыром.

— Вы знаете, что Сай был убит днем в пятницу. Около шестнадцати двадцати.

— Я не знаю точного времени, — сказала она, отломила крошечный кусочек шоколадного пирожного и положила его в рот.

Я отодвинул чашку и посмотрел прямо ей в глаза:

— Терри, это очень важно. Где находился Микки в момент убийства?

— В пятницу?

— В пятницу.

— А почему это так важно?

— Мне что, вам на пальцах объяснить?

Терри расправила воротничок блузки.

— Микки был здесь, в этой квартире.

— С вами?

— Да.

— Чем он занимался?

Она уставилась на свои туфли.

— Это очень личное.

— Вы хотите сказать, что в четыре или около того в пятницу вы с Микки были в постели?

Она подняла правую руку:

— С трех до шести, — присягнула она.

— Микки, должно быть, крутой мужик.

— Он крупноват, но в хорошей форме.

— Вы можете подтвердить письменно, что Микки находился здесь с вами?

— Хоть кровью, — сказала она. Но я предотвратил членовредительство, вручив ей шариковую ручку, и проследил, как она пишет: «Я, Тереза Кэтлин Нуна, присягаю…»

— Вот видите, — сказала она, подписавшись. — Микки не мог быть в Хэмптонсе в тот момент, когда убили Сая, потому что он был здесь, со мной!

Вот те раз! Теперь у Микки сразу два алиби, а это то же самое, что ни одного.


После всего этого я должен был успокоиться насчет Бонни, правда ведь? Хотя бы от мысли о том, что объект моей болезненной страсти на самом деле славная девушка, не имеющая склонности убивать.

По дороге домой, где-то в районе Насау мне опять пригрезилось, как я стучусь в дверь Бонни и говорю: «Скажи мне спасибо». Она спрашивает, чего это вдруг, а я говорю: «Потому что я вывел Микки Ло Трильо на чистую воду, алиби у него оказалось хреновое». А потом говорю: «Мы поставили жучок на его телефон, и угадай, что произошло? Ему позвонил один хитрый засранец, который, как оказалось, спустил курок винтовки калибра 5,6 — по приказу Микки. Так что теперь, Бонни, можешь спать спокойно».

А потом я начал фантазировать на другую тему. Вот она вернулась домой с пробежки, вся раскрасневшаяся, тяжело дыша, а тут я подваливаю, вылезаю из машины и говорю ей: «Слушай, все в порядке. Мы просто тебя проверяли, как обычно, и оказалось, что Виктор Сантана, постановщик, снимал специальный дом, в котором находился оружейный склад, и владелец этого дома — представляешь? — заявил, что одна винтовка калибра 5,6 пропала. Нет, это не Сантана. Линдси! Она разнюхала, что Сай собирается в Калифорнию искать ей замену, и попросту сперла винтовку. Можешь себе представить, она понеслась в спортивный магазин, что в пяти минутах ходьбы от съемочной площадки, и закупила патронов. Она была в темных очках — как будто продавец никогда не был в кино и не узнает ее!» «Слушай, — говорю я Бонни, — я знаю, что это было ужасное испытание, извини». А она мне отвечает «ну слава Богу» и в порыве благодарности кладет руки мне на плечи, а я говорю: «ничего-ничего», а потом прижимаюсь лицом к ее гладкой коже, и мы оказываемся в доме, в ее спальне, занимаемся неистовой, невероятной любовью, и это продолжается всю ночь.

Мои грезы длились до самого Саутхэмптона и достигли апогея, когда я завопил «Бонни, милая!» и собирался кончать в четвертый раз. Тут уголком глаза я заметил поворот на дорогу, ведущую к дому Линн. В этот момент я понял, что надо успокоиться, прийти в себя и начать действовать.

И когда мои мозги начали соображать, они сказали мне, что совершенно неважно, сколько ложных алиби у Микки, — Сая убил не Микки и не Линдси. Я сердцем чувствовал: это сделала Бонни.


Мои опасения оправдались. Это подтвердила агентша по недвижимости, сообщившая, что Бонни действительно ожидала от Сая многого. Мне удалось наконец застать агентшу дома. Она ответила на звонок добродушным: «Привет! Реджина на проводе». Этот голос принадлежал одной из тех агрессивно добродушных разведенных дам, которых покинули их богатые мужья. И вот они в отместку обирают других жен богатых мужей, перебираясь в их дорогие дома, и эти самые мужья после сезона излишеств ощущают себя такими затраханными, что сбегают от своих возлюбленных, вынуждая последних пополнять племя агентов по недвижимости.

Она сообщила следующее:

— Я сказала Бонни: «Дорогая, это же не распродажа. Посиди пока в своем доме. Подожди».

Было уже часов девять вечера, но голос агентши звучал ужасно приветливо, хотя слегка забахромился на краях, наверное, от пары рюмочек.

— Но она сказала, что ей на самом деле очень нужны деньги и она попытает счастья.

— Она говорила, что намерена предпринять, если продаст дом? — спросил я.

— Надо подумать. — Я ждал. — Что-то вроде того, что она вернется туда, откуда она приехала. Она даже не послушала меня, когда я сказала: «Бонни, ты ведь не можешь возвращаться домой?» Ведь я права?

— Кто-нибудь проявлял интерес к дому?

— Одна-две заявки, но очень невыгодных. Она не желала уступать в цене, а цена была совершенно нереальная, и, поверьте, я ей об этом сразу сказала.

— И что потом?

— Я звоню ей и спрашиваю, могу ли я прийти и показать людям дом, и вдруг она говорит: извини, у меня гости. И так два или три раза. Ну знаешь, — говорю я ей в конце концов, — они не станут колотиться у твоего порога, чтобы купить твою халупу, потому что таких домов по дороге от Куога до Монтока буквально сотни. Поэтому, может быть, ты в следующий раз, когда я позвоню, отведешь своих гостей на пляж или в город на полчасика. Тогда она засмеялась — у нее с чувством юмора все нормально — и призналась, что это никакие не гости, а мужчина. А на следующий день она позвонила и сказала, чтобы я пока отложила все это, потому что все как-то налаживается. Я спросила, не хочет ли она сказать, что у нее кто-то появился, и она ответила: да. И будто бы он очень влиятельный человек, и в последнее время они видятся каждый божий день, и поэтому ей совершенно не светит, чтобы в ее доме толклись посторонние, когда у нее такие планы на жизнь. А я спросила: планы выйти замуж? А она ответила, что к Новому году ей будет на чье плечо опереться. Отлично, да? Но дело-то в том, что она все отыграла. По-моему, это означало, что она загадывала свою судьбу значительно на более долгий срок, чем до Нового года: речь шла о каком-то серьезном обязательстве. Понимаете? Я помню, я начала ее поддразнивать и спросила, нет ли у ее мужика приятеля. И мы еще от души посмеялись над тем, что две пожилые тетушки вроде нас с ней — ну, не пожилые, нам по сорок, — могут справить свадьбу дуплетом.

Значит, Бонни чего-то ожидала от Сая. Но в конце концов, почему бы нет? Она давала кому ни попадя. И это, кстати, тоже подтверждено. Отчет по ДНК-тесту появился у Карбоуна на столе на следующее утро. Волосы, которые я добыл с головы Бонни, имели ту же генетическую картину, что и волосы с изголовья кровати. Она была в доме вместе с Саем — в день убийства.

Мотив, значит? Есть мотив. А теперь, несомненно, и хорошая возможность.

10

Я застал Бонни только что из ванной, в купальном халате в бело-голубую полоску. Кончик конского хвоста — влажный, запястья еще розовые от горячей воды. Я подумал, что она таким образом пыталась смыть напряжение. Может, ей это и удалось, хотя глаза у нее припухли, наверное, не выспалась, а может — плакала. Она не могла не знать, что мы — у нее на хвосте. Она наверняка догадалась, кто в нашем списке идет номером первым.

Но она не стала изображать из себя раненого олененка. Она стояла прямо, скрестив руки на груди, — дескать, голыми руками нас не возьмешь.

— Я была бы очень вам признательна, если бы ваши визиты происходили в рабочее время, — заявила она.

Я с интересом рассматривал ее грудь. Она отследила направление моего взгляда и медленно, стараясь придать своим движениям естественность, опустила руки и засунула их в карманы. Я представил себе, как она стоит ко мне спиной, а я целую ее душистые волосы, шею сзади, а потом просовываю руки в ее карманы и прижимаю ее к себе.

Это был один из тех моментов, когда оба знают, о чем думает каждый. Мы оба знали, что у нее под халатом ничего нет. Мы оба знали, что я об этом знаю. И мы оба знали, что стоит мне потянуть за пояс ее халата, и он распахнется. И тогда мы бросимся друг на друга прямо здесь, в холле, потому что мы хотели друг друга так сильно, что не смогли бы ждать ни секунды.

Она сказала:

— Ладно. Извините, я пойду переоденусь.

И ушла наверх. А я закрыл глаза, прислонился к стене и начал представлять, что бы было, если бы я развязал ее пояс. Халат распахивается, и я прижимаю ее к себе — она все еще разгоряченная после ванны… Но до того, как я сбрасываю с нее халат, она ощупывает мои брюки, расстегивает ширинку, берет его в руку и…

Я услышал, как заскрипели ступени, и поспешно открыл глаза. Вовремя — она уже спускалась вниз, в джинсах и белой футболке с треугольным вырезом, заправленной за пояс так туго, что можно было рассмотреть каждый стежок ее кружевного лифчика. Странно, во время своего тайного обыска этого я не видел — крошечного бюстгальтера, который женщины надевают исключительно ради мужчин. Я подумал: ах ты зараза такая! Выглядела она, конечно, потрясающе. Я поймал себя на том, что потираю кончики пальцев — как будто бы вместо того, чтобы прикоснуться к ней.

— Уфф, — выдохнул я.

Уфф, я же ведь крутой коп!

— Простите, что вы сказали?

— Э-э… Где ваша собака? — ничего поумнее я не придумал.

— Моя собака? — Она, кажется, вздохнула с облегчением. И даже слегка закокетничала. — А что? Вы хотите с ней побеседовать?

— Ага. Я хотел бы узнать, с каких отношениях она находилась с покойным.

— Я ее на ярмарке купила, два года назад, так что не думаю, чтобы она хорошо знала Сая. Так, поверхностное общение: «Привет, ангелочек, какая у тебя стрижка!»

Я не смог удержать улыбки:

— Я просто спросил, где ваша собака.

Она сказала прежним, легкомысленным тоном:

— Я ее пристрелила.

— Бросьте.

— Ага! — воскликнула она, имитируя адвоката из теледетектива, который только что обнаружил и уцепился за сомнительный момент в процессе и собирается использовать его в плюс своему клиенту. — Вот видите? В глубине души вы и сами не верите, что я способна на убийство.

— Неправда ваша. Я не верю, что вы способны убить свою собаку.

Бонни засмеялась, но смех ее прозвучал как-то неестественно. Она сделала шаг назад. До нее вдруг дошло, что я сказал, и она по-настоящему испугалась. Она попыталась глубоко и непринужденно вздохнуть. Спокойно, убеждала она себя. Расслабься. Она просунула большие пальцы за ремень — ни дать ни взять ковбой, мол, проваливай-ка, мистер, с моего ранчо.

— Так где она? — Я сам себя ненавидел за идиотизм, но раз уж у меня хватило ума задать этот вопрос про собаку, приходилось делать вид, будто местонахождение Муз — ключ к разгадке всего дела.

— По вечерам она не прочь прошвырнуться, — прохладный тон, ответ по существу. Да нет, тон, пожалуй, совершенно ледяной. — Около десяти я обычно открываю дверь черного хода и зову ее. Она прибегает через пару минут.

Бонни отвернулась от меня, очевидно, желая скрыть свой испуг. Несмотря на то, что поза ее оставалась свободной и расслабленной, ее лицо исказил страх — губы чуть дрожали, а глаза были широко раскрыты. Она прошла в кухню, открыла дверь и крикнула:

— Муз! Сахарная косточка!

Пока мы ждали, она подошла к холодильнику и достала бутылку дешевого пива. Мне она выпить не предложила, так что я даже не имел возможности отказаться. Пока она открывала пиво, за дверью замаячила Муз. Я открыл ей дверь. Она восторженно залаяла и начала облизывать мою руку.

А вот Бонни была не в восторге. Она изо всех сил изображала невозмутимость. Оттащила от меня псину, погладила ее по голове, взяла из вазочки для печенья собачью косточку и положила ее Муз в пасть. На минуту Бонни забыла о происходящем и выглядела как обыкновенная заботливая мамаша, раздающая чадам прянички. Тем временем Муз уставилась на меня. Она, конечно, втюрилась в меня по уши, но я не стал еще частью ее ежевечернего ритуала; сейчас она вообразила, что я собираюсь отнять у нее драгоценную косточку, поэтому, задрав хвост и держа кость в зубах, выбежала из кухни. Бонни никак не отреагировала.

— Так что бы вы хотели узнать? — спросила она.

Она запрокинула голову и отпила пива. Я увидел, как дрогнуло ее горло и приподнялась грудь. О Господи, я так ее хотел.

— Я вас внимательно слушаю.

Ну ладно. Она этого жаждет — и она это получит.

— Вы умеете стрелять из малокалиберной винтовки?

Будь это кино, Бонни полагалось бы эффектно выронить бутылку с пивом. А реальная жизнь, в общем-то, скучноватая штука и не изобилует красивыми жестами и зрелищными событиями. Она лишь напряженно сглотнула:

— Дурацкая шутка.

— Кто вам сказал, что я шучу? Это вы шутите. А я — коп, и я очень, очень серьезно настроен. Я хочу знать, умеете ли вы стрелять из винтовки калибра 5,6?

— Я не обязана вам отвечать.

— Теперь обязаны. Вы же не сказали «нет».

— Но ведь «да» я тоже не сказала.

Внезапно ее испуг превратился в ярость. Она грохнула бутылку с пивом об стол.

— Я должна кое-что вам сказать. Видите ли, я детективные фильмы смотрю с восьми или девяти лет. И знаю, что детективы бывают покруче и помягче. Я понимаю, что вы собираетесь меня напугать так, чтобы я выложила вам все, что у меня за душой. Или охмурить, чтобы у меня голова пошла кругом и я выболтала вам все свои девичьи секреты. Ну, выкладывай, парень, угадала я? Но тебе далеко до Хамфри Богарта [30]. И знаешь, что еще? Я ничего плохого не сделала. Мне не в чем признаваться. Ты зря теряешь со мной время.

— В самом деле? — Я вскинул на плечо невидимую винтовку. Прицелился. Спустил курок. — Бонни Бернстайн Спенсер. Ее семья владела магазином спортивных товаров «У Бернстайнов» в городе Огдене, штат Юта, — магазином, в котором продавали далеко не хоккейные клюшки. Наоборот: винтовки и легкое оружие. Мисс Бернстайн Спенсер росла вместе со старшими братьями и слыла сорванцом. Ее отец был известен как меткий стрелок. Даже ездил в Байоминг на лосиную охоту. Скажите мне, Бонни, стоит ли съездить в Огден? И учтите, если вы сейчас оставите мой вопрос без ответа, я вылечу туда ближайшим рейсом, проведу в городке полдня и обещаю, что вернусь обратно с останками зайца, застреленного в 1965 году прямо промеж глаз вашим метким выстрелом. А вдобавок привезу письменные показания десятка свидетелей, видевших, как вы его подстрелили.

По лицу ее покатились крупные безмолвные слезы, чертя на щеках мокрые дорожки.

— Прошу вас, — прошептала она, — не надо так.

— Я должен знать правду, — я вдруг понял, что тоже говорю шепотом. — Бонни, вы умеете стрелять?

— Да. — Я едва расслышал, что она сказала. — Но клянусь, Сая я не убивала.

Черт возьми, подумал я, дело в шляпе. Я почти поймал ее.

— Вы же понимаете, — объяснил я ей как мог мягко, — люди всегда дают клятвы. «Клянусь, я не виноват».

— Но я действительно невиновна.

— Докажите.

— Как?

Что мне оставалось делать? Медленно и ласково, как будто я соблазняю упрямейшую из женщин, вынудить ее сдаться.

— Нужно будет сделать один маленький и простой тест. Поедемте со мной. Я отвезу вас в управление и все это время побуду с вами. Вы сдадите пробы слюны и крови — палец уколют, и все. И после этого вы будете свободны, как птица.

В комнате повисло долгое молчание, слышен был только тяжелый гул холодильника, а потом застучала когтями Муз, приковылявшая в кухню проверить, что это мы тут делаем. Судя по выражению на ее морде, она ужасно удивилась, что мы не развлекаемся и не играем.

— Поедем, Бонни.

Я представил ее в своем «ягуаре», мы едем в управление, и на поворотах наши плечи соприкасаются. Я подумал, что будет твориться со мной от этого мгновенного касания. Дьявол, это было невыносимо.

А потом в управлении я, наконец, избавлюсь от заклятья. При резком свете люминесцентной лампы я увижу Бонни в ее истинном обличье — убийцы. Ну, разумеется, она вовсе не хотела убивать. Разумеется, если бы она смогла вернуться во времени назад, Сай остался бы жив. И не сомневаюсь, искренне и глубоко сожалеет о содеянном. Но от этого она не перестает быть убийцей. И, увидев ее в этом безжалостном и неприглядном свете, я наконец перестану желать женщину, совершившую то, что мне так ненавистно — убийство.

Я, слава Богу, перестану каждую минуту сходить с ума, представляя себе, как я целую, ласкаю, трахаю ее: в кроватях, на стульях, на столах, в душах, на полу, в машинах, на пляже, в воде, в лесу. Я избавлюсь от этого чертова наваждения. Я сэкономлю тысячи долларов, отказавшись от услуг телефонов-автоматов. Я в конце концов отправлюсь под венец с покоем в душе и любовью в сердце.

Внезапно я ощутил тошноту и свинцовую тяжесть во всем теле. На меня навалилось отчаяние. Я вдруг задумался, как, черт побери, я собрался прожить оставшуюся жизнь без этой женщины? На мгновение слова буквально застряли у меня в горле. Потом, уж не знаю как, я собрался с духом и повторил:

— Поехали, Бонни.

— Нет.

— Ну же, вам нечего терять, это только на пользу пойдет. Все станет на свои места.

— Я хочу, чтобы вы ушли отсюда.

— Бонни…

— Не приходите. Я с вами больше не буду разговаривать.

— Очень жаль, детка, но тебе придется.

— Нет. И я тебе никакая не «детка». И не надейся, сукин ты сын. Если у тебя есть еще какие-нибудь вопросы, обращайся к моему адвокату. А теперь — вон отсюда.


Робби Курц подошел к моему столу, издавая свистящий звук своими брюками, облизал мизинец и изящно пригладил им бровь. Я сказал ему:

— Ну-ну, какую еще штуку сыграла с тобой жизнь?

— Там тебя Гидеон ждет, — манерно улыбнулся Робби, кося голубого. Ну в конце концов, чего ожидать от грубого копа? Защиты прав гомосексуалистов? — Он сгорает от нетерпения увидаться с тобой.

— Какой еще Гидеон?

— Хорошо сидишь? — Он помахал визитной карточкой. — Гидеон Исайя Фридман, эсквайр. Из Ист-Хэмптона, сладкий ты мой. Адвокат Бонни Спенсер.

Гидеон Фридман направился ко мне. Нет, он не семенил при этом. Не вихлял задом и не помахивал безвольной мягкой лапкой. И все же все с ним было ясно. Может, оттого, что его одеяние было слишком безупречным. Эдакий английский стильный адвокат: пугающе будничного вида, тщательно скроенный, коричневый твидовый костюм, как бы поношенный, якобы застиранная сорочка, зеленый шейный платок и ботинки, похожие на птичьи крылья, только из коричневой замши. А может, его выдавала сверхаккуратная стрижка, волосок к волоску, облепившая его череп красивой формы, как металлические нити — магнит. А может, он был слишком уж по-мальчишески красив для мужика ближе к сорока, с тем невинным, круглоглазым выражением лица, которым славятся голубые из хай-класса или манекенщики с длиннющими шарфами, намотанными на шею. Он как две капли воды походил на тех парней, что скачут в ракеткой в роскошных теннисных клубах.

А может, он просто проверял меня, как говорится, на вшивость.

Он протянул мне руку и сказал:

— Привет.

— Привет, — ответил я.

— Я представляю интересы Бонни Спенсер. — Говорил он с придыханием, как официанты в модных дорогих ресторанах, где подают креветок и крабов, — ресторанов, которые каждое лето то открываются, то закрываются, потому что никто, даже самый пижонистый нью-йоркский кретин, по доброй воле больше одного раза не станет жрать моллюсков. Я взглянул на него и подумал: елки-палки, суждено Бонни отправиться в Бедфордскую тюрьму отбывать свои двадцать пять лет.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил я.

Он сел на пластиковый стул возле моего стола и с любопытством оглядел комнату. Я представил себе, как он бормочет: ух ты, какая у нас тут мужественная обстановочка.

— Я вас слушаю, мистер Фридман.

— Э-э… — он вдруг перестал выглядеть как голубой. Он преобразился и стал похож на адвоката. — Почему бы вам самому не начать и не объяснить мне, что это все за чушь, что Бонни нужно явиться сюда, сдавать кровь и слюну, исключить ее из какого-то списка подозреваемых.

— Это действительно так. Честное слово.

— Минуточку. Вы говорите о ДНК-тесте, так ведь?

Я пожал плечами.

— Что все это значит? Сая застрелили с расстояния. Вы хотите сказать, что на орудии убийства остались следы каких-то выделений? Слюна? Что, убийца истекал слюной?

Чудно все это прозвучало: резкий сарказм адвоката в сочетании с шепчущим голосом официанта.

— Там что, произошла рукопашная схватка, и у вас имеются образцы крови или кусочки кожи, застрявшие в Сая в ногтях?

Для юриста без связей, не имеющего понятия, на какой стадии находится следствие, он довольно неплохо ухватил суть.

— Я пока не готов к обсуждению этой темы.

— Что же так?

— Думаю, вы прекрасно понимаете, в силу каких причин. Все пока еще очень сомнительно.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда еще более сомнительным выглядит на этой стадии брать у кого бы то ни было проби крови.

Он встал, всем своим видом изображая сожаление, как будто сочувствовал, что не в состоянии удержать меня от самой трагической ошибки в моей карьере.

— Я посоветую своей клиентке настаивать на своей презумпции невиновности, не поддаваться на провокации и не соглашаться на тест.

Тут только до меня дошло, что скорее всего Гидеон до сих пор представлял интересы модельеров и дизайнеров.

— Вы ведь не по уголовным делам специализируетесь? — спросил я.

Я дал ему время разозлиться или, по крайней мере, почувствовать раздражение, но, к его чести, он держался спокойно, даже строго. Он снова сел и принялся рассматривать носок своего английского ботинка.

— Почему вы об этом спросили?

— Потому что адвокат, специализирующийся на уголовных делах, должен был бы знать, что подозрение в убийстве как раз предполагает взятие проб на кровь.

— Это на каком основании?

— На основании того, что пробы на кровь и другие медицинские тесты — это лишь констатация факта, а не следственный эксперимент. И они не имеют отношения к презумпции невиновности.

— Это кто вам сказал?

— Это мне сказал Верховный Суд США.

— Правда? Это недавняя поправка?

— Она действует в течение последних пяти-десяти лет.

— Хм, должно быть, это было принято после того, как я окончил институт, я проверю.

Ну ладно, пусть он и представляет какое-нибудь лобби парикмахеров. Но при этом он неплохой парень. Не дерьмо, во всяком случае, и не самоуверенный болван. Вот только что он, черт побери, будет делать, когда дело дойдет до суда? Оденется покрасивше, нацепив черный балахон и белый парик? А что он предпримет, когда шеф Бюро по расследованию убийств окружной прокуратуры самолично начнет копать под Бонни? Бросится нюхать ароматические соли?

— Вы в какой сфере работаете как адвокат? — спросил я.

Он улыбнулся. Ровные, красивые зубы — просто клавиши рояля.

— Недвижимость.

— Недвижимость, — повторил я. — У вас тут, в Ист-Хэмптоне, дел, наверное, невпроворот.

— Я вам сейчас скажу, о чем вы подумали, — заявил Гидеон. — Идет?

Я пожал плечами.

— Вы подумали: э-э, милок, мне-то раз плюнуть сплавить Бонни Спенсер в тюрьму на пожизненное заключение, а этот торговец землей, пидор-адвокат, который представляет ее интересы, не в состоянии будет сделать ничего, кроме как помахать ей ручкой на прощанье.

Я снова сел и постарался изобразить изумление по поводу этого смехотворного — даже, я бы сказал, предвзятого — суждения. Мне это далось с трудом, потому что, честно говоря, я как раз так и подумал.

— Только знаете, Бреди, все сложится совершенно по-другому. Я скажу вам, как все сложится. Если вы просто играете с ней в кошки-мышки, я надеюсь, что у вас хватит ума прямо сейчас это прекратить. Не дожидаясь, пока я пожалуюсь вашему руководству.

— Думаете, я боюсь? Валяйте. Жалуйтесь. Мое начальство сидит в этом же офисе, комната около приемной.

— Вы должны бояться, я думаю.

— Нет.

Он помолчал.

— Ладно. Если вы всерьез думаете, что дело обстоит именно так, а не иначе, подтвердите это. В этом случае я пойду и приведу Била Патерно.

Я взял со стола ручку и начал катать ее между ладонями: в Саффолк Каунти Патерно считался лучшим адвокатом по уголовным делам.

— Вы что же, полагаете, что Бонни Спенсер способна заплатить за Билла Патерно? — спросил я, пытаясь говорить бесстрастно, будто бы я и не знал, что у нее туго с деньгами.

— Нет, она не способна. Но я заплачу. — Гидеон начал говорить с еврейским акцентом. — Слава Богу, я очень неплохо зарабатываю, и у меня накоплены солидные средства. — А потом добавил: — Бонни — одна из моих ближайших приятельниц.

Вон оно что, подумал я. Представляю: Гидди и Бонни. Он отвозит ее к себе в Ист-Хэмптон попить мексиканского пивка с сырными палочками, а там уж они вволю хихикают и сплетничают про Элтона Джона, Джимми Соммервиля и других известных педерастов или испытывают друг к другу сложные и противоречивые чувства.

— Это ваше право, мистер Фридман, нанять хоть Патерно, хоть черта в ступе. Но Бонни все равно придется сдать эти пробы. И тогда она у нас в руках.

— Но на каких основаниях? Только потому, что она умеет стрелять? Я вас умоляю. В штате Юта любая девушка может обращаться с винтовкой.

— И что, им вместе с тампаксом в аптеке бесплатно выдают по винтовке калибра 5,6?

— Кстати сказать, а где эта винтовка? — поинтересовался он.

Я не ответил.

— У Бонни нет никакой винтовки. И она не имеет никакой возможности ей воспользоваться. — Гидеон помолчал и добавил: — Вы ведь не обнаружили орудия убийства?

Я молчал.

— Почему именно Бонни? Почему не Линдси?

— Линдси?

— Линдси тоже умеет стрелять. Не верите? Возьмите в прокате фильм «Трансвааль». Это, конечно, белиберда несусветная, но там она вовсю скачет с винтовкой.

— Она ведь актриса. И то, что у нее в руках винтовка, вовсе не значит, что она умеет с ней обращаться.

— Но ведь это можно выяснить.

— Видите ли, мистер Фридман, нам известно, где Линдси Киф находилась в момент убийства.

— И что? — осведомился он, снимая невидимую пылинку с рукава своего твидового пиджака. — Вы намекаете, что моя клиентка в момент убийства находилась где-то поблизости от дома Сая?

— Вполне вероятно.

— Чепуха.

Я снова пожал плечами.

— Прекратите пожимать плечами, — потребовал он, — это раздражает. Давайте поговорим начистоту. Вы ведь не собираетесь мучить эту женщину? Вы просто хотите слегка ее припугнуть. Вам это уже удалось. Она запугана до предела. Почему бы вам не поставить меня в известность о цели этих проб? Подумайте хорошенько. Может, я соглашусь с вами — если только это не глупость или не делается с целью каким-то образом ей навредить.

Я уже думал над этим. Единственный случай, когда подозреваемому позволяют узнать, какими уликами располагает следствие, — это случай, когда его рассматривают как главного подозреваемого и хотят добиться от него признания. А я, собственно, так уж не спешил, я мог еще сутки подождать. Я чувствовал, что еще полно неотслеженных вариантов. К тому же мне нужно было прикрыть себя на предмет нелегального обыска у Бонни и получить ордер, чтобы потом официально «обнаружить» опись дома и деньги в сапоге. Эти два момента развязали бы окружной прокуратуре руки и позволили бы прищучить Бонни.

— Понимаете, — объяснил я Гидеону, — преступник, конечно, вел себя очень разумно. Но не настолько. Он или она, — тут Гидеон состроил кислую мину, — наделал так много оплошностей, что мы до сих пор то там, то сям на них натыкаемся. Ящик с уликами, таким образом, столь тяжел, что судебному исполнителю придется вызывать целый грузовик, чтобы внести его в зал суда. Так что сами понимаете, глупо рассказывать вам, чем мы располагаем, раз уже сегодня в полдень у нас будут новые улики — может быть, решающие.

— По-моему, вы блефуете, — заметил Гидеон.

— Сделайте милость, мистер Фридман. Передайте вашей клиентке кое-что от меня. Скажите ей, что, если она это сделала, ей лучше признаться сейчас. Может, мы придем к решению, которое устроит обе стороны.

— Почему вы не хотите вести себя достойно? Она действительно хороший человек. Почему вы не допускаете даже малейшего сомнения насчет ее невиновности?

— С вашего разрешения я продолжу. Если она не захочет нам помочь, если она не явится с повинной, ситуация сложится худо для нее.

— Скажите мне одну вещь, — начал Гидеон. — Вы и вправду думаете, что способны объективно судить о моей клиентке?

Ох и не понравилось мне, как он меня рассматривал. У меня внутри возникло нехорошее, тошнотворное ощущение. Интересно, он что-то во мне заметил? Или Бонни ему что-нибудь сказала? А что она вообще могла сказать? Что один раз я стоял слишком близко от нее? Что пару раз она заметила, что кое-что выпирало из моих штанов, и это вовсе не был пистолет?

— Конечно, я абсолютно объективен. Она очень милая дама. У нее хорошее чувство юмора. Она очень дружелюбна. Я лично думаю, что она чрезвычайно мила. — Гидеон внимательно слушал. — Но, будучи чрезвычайно милой, она совершила дурной поступок.

— Вы ошибаетесь.

— Мне очень жаль, но я не ошибаюсь. Понимаете, я уверен, что Бонни чувствовала себя, — как бы это сказать, — униженной. Разведенная, одинокая, бедная неудачница. И тут возникает бывший муж. Подмигивает ей, пару раз трахает… Мы ведь все уже знаем, хоть она и клянется, что это неправда. Она постоянно лжет. На самом деле он ведь с ней спал, а потом сделал ей ручкой. Ни дружбы никакой, ни женитьбы, ни денег не посулил. Ах, да, ни фильма по ее сценарию. Ни черта. Вот она с ним и расправилась.

— Но вы ведь сами в это не верите.

— Верю.

— У вас нет доказательств.

— У нас полно доказательств. — Я положил ноги на стол. — Должен вам сказать, я убежден, что даже милым дамам негоже убивать. Но мое мнение не играет роли. Ей предстоит отправиться куда следует. Пусть готовится. Может, стоит подумать о прощальном вечере?


Мэриэн Робертсон, кухарка Сая, осталась при исполнении своих обязанностей. Кинокомпания решила платить ей до окончания съемок «Звездной ночи».

— Готовить? — усмехнулась она. — Для Линдси? Вы представляете себе, что она ест? Фрукты. Ну, иногда, — орешек. Ничего удивительного, что она сама похожа на стакан молока. Я целый день тут сижу, так что, может, когда она приедет, я ей нарежу с пяток дынь. Разве нормальный человек может питаться одними дынями?

Я не сразу смог ей ответить, потому что у меня рот был забит. Она упорствовала в своем желании накормить меня яичницей с беконом, не говоря уж о целой башне булочек и кофе.

— Не любите вы ее, — только и смог я сказать.

— Бывают и похуже.

— Кто, например?

— Ну такие, нахальные. Воображалы. А еще такие, которые заявляются за две минуты до обеда на двадцать персон и сообщают, что сидят на таблетках для похудания. А еще такие, которые считают нужным разъяснить черной кухарке, что это такое milles feuilles.

В крошечной белой вазочке я заметил мармелад, будто бы приготовленный специально для лилипутов. Я намазал его на булку.

— А что вы скажете о Бонни Спенсер? — спросил я. Мэриэн Робертсон начала грызть десны. — Ну помните Бонни? Бывшая жена Сая?

— Ах да, ну конечно! Славная девочка.

— Миссис Робертсон, я в затруднительном положении. Я вас с детства знаю. Я отвечаю за вас. И я не хотел бы, чтобы у вас возникли неприятности.

— У меня?

— Да. У нас есть доказательства, что Бонни Спенсер побывала в доме Сая в день его убийства. Так что вы можете мне, конечно, сказать, что не знали, будто она тут была, но рано или поздно Бонни предъявят эту улику. И она, вероятно, скажет что-нибудь вроде: «А, эта славная миссис Робертсон, с которой мы так хорошо знакомы с тех пор, как я была замужем за Саем. Она всегда готовила для меня мой любимый… бог знает что. Лимонный пудинг. Короче, мы в тот день мило поболтали с миссис Робертсон». И вот тут у вас возникнут проблемы с законом, потому что вы мне сказали, что здесь никого не было.

— Еще кофе?

— Миссис Робертсон, вы солгали полиции — это преступление.

Наконец она сказала:

— Ты, Стив, пальцем в небо тычешь. Бонни — хороший человек.

— Если она такая хорошая, зачем вы лжете и выгораживаете ее? Вам не кажется, что разумнее было бы всем рассказать, что она здесь была, и от этого она не станет хуже?

— Если она сказала вам, что была здесь, это ее дело, а не мое.

Она убрала со стола мармелад и сливки. Я больше не был желанным гостем.

— Так была она здесь днем в прошлую пятницу?

— Была.

Отрывисто. Выглядишь-то ты, Стив, отлично. Ай-я-ай, а ведь был лучшим нападающим в команде!

— Вы с ней говорили?

— Так, «привет», «как дела», пару слов.

— Она была любезна? Чмокнула вас в щеку? Вы притворились, сказав: «Рада вас видеть, миссис Спенсер»?

— Я зову ее просто Бонни. И мы обе были рады видеть друг друга. Я ее обняла. И что мне за это будет? Меня отправят на электрический стул?

— Миссис Робертсон, я пытаюсь понять, как все происходило в тот день.

— А происходило все так: мистер Спенсер просто, наверное, устал от своей Мадам Мускусной Дыни, потому что он-то и привез сюда Бонни. Он улыбался, он ей очень обрадовался — как раньше. И они даже не задержались в кухне поболтать. Им было, думаю, чем заняться наверху. Ну и ладушки, подумала я, она потом спустится. И уж тогда мы поговорим. Я-то ее знаю. Мистер Спенсер сядет на свой телефон, а она придет в кухню, и тогда-то мы и насудачимся вдоволь.

— Скажите мне честно, вы не слышали, чтобы они ссорились там, наверху?

— Нет.

— Вообще какие-нибудь звуки?

— Нет. Послушай, Стив. Он бы не вышел искупаться и позвонить, если бы Бонни оставалась наверху. Про него что угодно можно сказать, но что до манер — он был очень хорошо воспитан. Не в его правилах было не отвезти даму домой или, если она на своей машине, не проводить ее до машины. Уж ты поверь мне на слово, после Бонни и до Линдси перед моими глазами вереницы женщин прошествовали наверх — взглянуть на океан и тому подобное. И он всех и всегда должным образом провожал.

— Так как же вышло, что вы не заметили, как он ее проводил?

— Не знаю. Может, я белки взбивала в тот момент. Или нос пудрила.

— Вы слышали, как мистер Спенсер спустился и прошел к бассейну?

Она опять погрызла десны, а потом кивнула.

— А что же Бонни? Вы слышали, как она ушла?

Она не ответила.

— Хорошо, между тем моментом, когда Бонни поднялась на второй этаж с Саем, и моментом, когда вы услышали выстрел, что конкретно вы еще слышали? Ее голос? Ее шаги? Как отъезжала ее машина?

— Она его не убивала.

— Что вы слышали, миссис Робертсон?

— Ничего не слышала. — Она убрала булочки и мою тарелку. — Ты доволен, Стив?

Я всегда знал, что верна старая поговорка: боль забывается. Физическая боль, как во Вьетнаме, когда один новичок из Северной Каролины, услышав вражеский огонь, в панике навел свой огнемет М-60 и прожег мне плечо. Врач вколол мне тонну какого-то дерьма, и, чтобы я не орал и не выдал наше местонахождение, пока они разрезали мне гимнастерку, им пришлось вставить мне в зубы резиновый кляп. Мне, который до этого, глядя на стонущих раненых, думал: больно, конечно, ужасно, но неужели нельзя закусить губу и сдержаться? Я стонал так громко, что они оставили кляп у меня во рту и вытащили его только тогда, когда меня вырвало и я чуть не захлебнулся в собственной блевотине.

Я помню, как подумал, когда они тряхнули плечо, кладя меня на носилки и относя в вертолет: этого полета я не выдержу, потому что умру от боли. Клянусь, я не мог этого вынести. Я выл: «Священника!» И это я, чья последняя исповедь совпала с моментом конфирмации. Но самой по себе боли я не помнил.

Так же и с болью душевной.

Мне семь лет, мы играем в бейсбол, а мой папаша на чьем-то тракторе заезжает прямо на игровое поле. Глушит мотор, вываливается из кабины, едва не сломав себе шею, а потом выхватывает биту прямо из рук одного из моих приятелей и сообщает, что сейчас сделает пару ударов.

Еще о боли? Пожалуйста. Мне уже тридцать пять, и у меня есть приятель — единственный, кому я доверяю, единственный, кому мне хочется послать открытку на Рождество, владелец магазина со спиртным. Переступая порог его дома, я вдруг замечаю, как он обменивается со своей женой быстрым взглядом, выражающим отвращение.

Ясное дело, бывает и побольнее. Когда об этом вспоминаешь, можно почувствовать грусть или даже страх. Но самой боли не вспомнишь.

Так что когда я позвонил в дверь Бонни, и никто не отозвался, а потом сбегал к ее гаражу взглянуть, там ли машина, и уж тогда заметил, что Бонни ковыряется в своем садике, собирая овощи, — в общем, я чуть не помер от смеха, вспомнив охватившую меня панику, даже ужас, физическую боль — я ведь вообразил, что она уехала. Ну и уехала бы. Что ж с того, и это можно пережить.

И когда Муз приветливо залаяла, а Бонни, увидев меня, вздрогнула от страха, — мне захотелось съежиться и исчезнуть или умереть, и это тоже было очень больно. Но я сказал себе: держись, старик.

Она сидела на корточках над ведерком с баклажанами.

— Куда тебе столько овощей? — спросил я.

— Убирайся отсюда, — она сказала это хриплым шепотом. Потом уперлась руками в коленки и медленно, как бы с трудом выпрямилась. Вся ее энергия, весь юмор, весь ее огонек куда-то испарился.

— Слушай, я хочу, чтобы ты просто уяснила себе… — Господи, что я несу! Ничего личного. — Бонни, вы мне солгали.

Она вышла из садика, бросив баклажаны, ведерко с помидорами, Муз — все. Она направилась к дому, двигаясь очень странно, — ее пошатывало, она волочила ноги, ее оставила даже ее природная грация, как будто земля ее больше не держала. Я отправился за ней.

— Одна из ваших соседок узнала не только машину Сая, которая за неделю до убийства каждый день останавливалась у вашего дома, но и самого Сая. В общем, мы можем доказать, что вы с ним встречались достаточно часто… Почему вы мне лгали про это?

Она не ответила. И даже не отреагировала, когда я схватил ее за плечо, пытаясь привести в чувство или хотя бы задержать.

— А зачем вы мне наврали про сценарий? Неужели вы не знали, что он всем подряд говорил, какое это дерьмо, а не сценарий?

Она споткнулась о корень. Ее плечо выскользнуло из моих рук, и она упала ничком.

— С вами все в порядке? — спросил я.

Она не могла подняться. Тяжело дыша, села на землю и уставилась на камешки и траву, налипшие на ладони, на струйку крови, стекавшую по запястью, но даже не вздрогнула и не вскрикнула.

— Бонни, — позвал я.

Она словно онемела.

Муз бегала вокруг, виляя хвостом, и лизала Бонни руки, но Бонни и ее не узнавала.

— Пожалуйста, — попросил я.

Я поднял ее. Она не сопротивлялась. Оказавшись на ногах, она снова, пошатываясь, побрела к дому.

— Послушайте, ваш приятель собирается на свои деньги нанять лучшего уголовного адвоката.

Я чувствовал себя больным. Опустошенным. Но я кое-что в жизни понимал. Я знал, вернее, какая-то часть меня знала, что через пару недель я буду потягивать безалкогольное пиво, есть картофельные чипсы, и Линн скажет: «Бог с тем, что от этих чипсов тебя разнесет и ты станешь самым толстым человеком в Бриджхэмптоне. Но вообрази, как эти чипсы выглядят у тебя в желудке!»

Боль забывается. Правда.

Бонни открыла стеклянную дверь на кухню.

— Поздравляю, — тихо сказала она.

— Не надо поздравлять. Мне правда очень жаль.

— Нет. Ты сделал то, что себе постановил. Ты меня прищучил. Вот так-то. Моя жизнь окончена. То, что ты сделал, это не убийство, но в результате выходит то же самое: покойник.

В ее голосе было столько печали, словно она оплакивала горячо любимого человека.

— Так должно было случиться, — сказал я.

— Почему?

— Потому что ты убила человека.

Она зашла в дом и прикрыла стеклянную дверь. Я посмотрел на ее неясный силуэт за стеклом.

— Не вздумай скрываться. За тобой будет установлено круглосуточное наблюдение.

— Куда ж мне от тебя деваться?

— Верно.

— Это все очень грустно.

— Да, — согласился я.

— Ты не понимаешь. Это грустно, потому что я этого не делала. И ты знаешь, что я не убивала.

На улице было градусов восемнадцать, но меня зазнобило. Я знал, этой боли мне не забыть никогда.

— Не убивайся, — сказала Бонни перед тем, как захлопнуть дверь. — Переживешь.

11

Мы приехали к Бонни следующим утром. Еще не было восьми. Через тридцать секунд она уже рассматривала ордер на обыск, потом сглотнула и сказала:

— Мне нужно позвонить своем адвокату.

— Ради бога, — великодушно разрешил Робби, и они с еще одним следователем, качком-коротышкой лет тридцати, продефилировали мимо нее и вошли в дом. У качка были такие мускулистые ляжки, что он не мог по-человечески ходить и ковылял, как шимпанзе.

— Вы не имеете права! — воскликнула Бонни и попыталась преградить нам дорогу. Мне удалось оттереть ее плечом в сторону.

— Применение силы на законных основаниях, — откомментировал я. — Все жалобы — в комиссию по гражданским правам.

Я ожидал от нее истерики. А потом — главным образом, когда я заметил, что она опять в этих бирюзовых шортах в обтяжку и футболке — я опять начал представлять себе разные сцены. Вот она падает в обморок. Я беру ее под руки, отношу к дивану и нашептываю что-нибудь ласковое, дескать, успокойся, Бонни. И медленно опускаю ее на диван. Успокойся, Бонни. Мне нравилось произносить ее имя вслух.

Но она осталась стоять, как стояла, на лестнице, совершенно невозмутимая. Она как бы здесь была и не была одновременно. Мир, в котором ей приходилось существовать, оказался столь ужасен, что она его покинула и поселилась в другом измерении — где люди добрее и лучше. Наконец, она прошла мимо меня в кухню, звонить Гидеону. Как будто я был для нее призраком — лишь воздухом или дымом. Муз, уловив настроение хозяйки, последовала за ней с озабоченным видом, и не удостоила меня даже взмахом хвоста.

Я последовал за ней в кухню и начал осматривать полки, как бы намереваясь найти где-нибудь за баночкой кетчупа чашку, наполненную пулями калибра 5,6. Я решил, что для человека, находящегося на грани нищеты, Бонни слишком много тратит на горчицу: горчица медовая, эстрагоновая, перечная. Я обернулся к Бонни. Может, рискнуть и сострить насчет горчицы, разрядив обстановку? Но она стояла ко мне спиной и негромко разговаривала по телефону.

Я нашел банку с поп-корном и сильно встряхнул ее. Она загремела, и я понял, что похож на идиота из латиноамериканского оркестра, играющего на маракасах. Я жаждал внимания. Может, если она признает, что я жив, я и вправду оживу. Мне было так хреново.

Молчи, грусть, молчи, сказал я себе. Чары рассеялись. Смейся, паяц. Но я все не мог успокоиться. Мне хотелось как-то ее расшевелить.

С глубокомысленным видом я просмотрел ее бумажник. Мерзавец. Наглец. Злонамеренное нарушение права на неприкосновенность личности. Я прощупал каждый ключик, разгладил пару смятых салфеток, изнюхал чек из супермаркета. Я не спеша вытащил из ее кошелька деньги — семнадцать долларов и сорок четыре цента — и разложил их на столе, а также водительские права, кредитную карточку «Виза», читательский билет и абонемент в видеосалон. И фотокарточки: ее отец в клетчатой ковбойке, победно поднявший над головой пойманную форель. Отец с матерью — оба высокие и широкоплечие, как Бонни, — при полном параде, как на свадьбу, улыбающиеся, но как-то неестественно, напряженно. Понятно, что они с удовольствием снова нацепили бы свои ковбойки. Братья и невестки на лыжах. Племянницы верхом на лошадях. Племянники с собаками. И на всех бернстайновских фото на заднем плане виднелись горы.

Я ждал, пока она хоть как-нибудь отреагирует: подбежит, оттолкнет меня, закричит что-нибудь вроде «Я тебя ненавижу!». Ни фига. Тогда я пошел ва-банк — открыл красную косметичку и вытащил пару тампонов «Тампакс». Я посмотрел каждый из них на просвет, как будто у них внутри был взрыватель вместо веревочки. Бесполезно — ноль эмоций. Может, стоит ее поддеть? Сказать, что, мол, у тебя все еще не кончились менструации? А потом отказаться от своих слов, если ее адвокат прицепится и заявит, что я ее оскорбил. Но я промолчал. Рядом стоял коротышка следователь по кличке Ляжки, а я не хотел, чтобы он вообразил, будто температура моего поведения отклоняется от отметки «ноль».

Бонни повесила трубку. Я снова занялся ее бумажником. Дно ее кошелька было испачкано каким-то красным порошком — ясно было, что это румяна, которые женщины наносят на лицо при помощи больших пушистых кисточек. Но я выпендрился, ссыпав горстку этих румян в пластиковый пакет, как будто это была новая смертоносная модификация кокаина. Она не сделала никаких злобных замечаний. Она просто вышла из комнаты, зажав в руке ордер на обыск. А я остался стоять — как полный идиот, беспомощно сочувствуя ей, провожая взглядом ее бирюзовую задницу, пока она не скрылась в холле.

Я почувствовал себя как брошенный муж. Я рухнул на тот же самый стул, на котором в первый свой визит сидел и пил кофе. В руках у меня все еще был ее бумажник.

Минут через десять, закончив с кухней и не найдя даже дырки от бублика, я отправился на поиски Бонни. Я обнаружил ее сидящей на кирпичном выступе перед камином. Рядом с ней лежал ордер на обыск. Она обхватила себя за плечи, будто бы ожидала, когда же дровишки разгорятся пожарче и согреют ее. Понятно, что никакого огня там и в помине не было. На улице было уже около двадцати градусов. Синева неба резала глаза — блистательное утро в самом конце августа. Солнце вливалось в окно гостиной, покрывая лоскутами света дремлющую Муз и темный дощатый пол рядом с ней.

Бонни сидела, опустив голову, и не заметила, как в комнату забрел Ляжки и вручил мне тяжелую хозяйственную сумку. А поскольку до сих пор ему посчастливилось найти только полусжеванную сырую косточку Муз под диваном, он явно томился желанием отыскать хоть какое-нибудь весомое доказательство виновности Бонни. Я вывалил содержимое хозяйственной сумки на журнальный столик. Бонни посмотрела на меня. В сумке оказалось две нераспечатанных коробки: кофейная ручная мельница и дорогая машинка для варки экспрессо-капучино. На дне сумки затерялся чек об уплате по карточке «Америкен экспресс»: за все эти предметы уплатил Сай Спенсер, владелец карточки с 1960 года.

Я подошел к Бонни, плюхнулся рядом с ордером на обыск и потряс чеком перед ее носом.

— Выходит, Сай не прочь был выпить чашечку кофе после этого? — полюбопытствовал я. — Или до этого? Некоторым мужикам приходится как-то себя стимулировать.

Она не ответила, но я и не ожидал ответа. Я же для нее не существовал. К тому же Гидеон наверняка велел ей ничего не говорить, а она восприняла его буквально.

— Ваш адвокат появится здесь? — спросил я.

Она взяла ордер. Замешкалась, размышляя, куда бы его положить. Карманов у нее ни в шортах, ни в футболке не оказалось, поэтому она просто держала ордер в руке. Я решил отвлечься, чтобы получше ее разглядеть. Ее футболка была, наверное, с какого-то феминистского кинофестиваля. Через всю грудь пролегала надпись: «Женщины снимают кино» — красные, зеленые, желтые, голубые буквы.

Я накрыл чеком ордер, который она держала, и указал на имя Сая.

— Триста пятьдесят пять долларов за чашечку кофе, — сказал я.

Где-то в глубине комнаты хрюкнул Ляжки: по-моему, он вообразил, что именно таким образом смеются мужественные детективы. Бонни ребром ладони смахнула чек. Он плавно скользнул на пол.

Было очень тихо. Только посапывала собака и где-то наверху посвистывали брюки Робби. Мне хотелось, чтобы те деньги в сапоге и опись дома стали его находкой. Я сказал ему: я пока побуду внизу, присмотри за ней.

А она никуда не собиралась, и я оказался связан по рукам и ногам. Я просто сидел тут, рядом с ней. Мы были похожи на несчастную супружескую пару, ожидающую какого-нибудь печального известия — вроде диагноза онколога или расторжения брака. Я украдкой поглядывал на нее: она обычно носила волосы распущенными, зачесав их за уши, или собирала их в конский хвост. На этот раз она заплела их в косу. Я с трудом удержался, чтобы не погладить пальцем каждое из блестящих переплетений косы. Я сказал бы ей: все будет хорошо.

Но сказал я ей вот что:

— А куда вы спрятали винтовку? — Она не шелохнулась. — Бонни, с каждой минутой у вас все меньше и меньше шансов исправить положение. Вы плохо обходитесь с нами, а мы плохо обойдемся с вами.

И в этот момент в комнату вплыл Гидеон Фридман. Ниндзя-адвокат, в мешковатых слаксах, черном свитере, волосы гладко зачесаны назад. Я встал:

— А-а, советник Фридман, — протянул я, — рад вас видеть.

Он прошел мимо меня и навис над Бонни.

— Надеюсь, ты не разговаривала с ним? — спросил он. — Вообще не разговаривала? — Она покачала головой. — Молодец.

Он взял ордер на обыск и изучил его. Убедился, что все оформлено как положено. Хотел забрать его, но у него как назло тоже не оказалось карманов, и он просто зажал ордер в руке, поднял Бонни и повел ее в кухню.

Кажется, они тихо о чем-то беседовали. Мне не удалось расслышать ни слова, даже обрывков разговора. Я подошел к книжным полкам. В основном это были книги в мягких обложках: сотни романов и повестей. Много книг по кино — биографии актеров и режиссеров. «Настольная книга кинематографиста» и «Кинофарс», книги о природе — «Цветы побережья», «Путешествия по Лонг-Айлэнду». Никаких книжек по сексу, спрятанных за книги типа «Птицы Америки» — ни «Мемуаров викторианской проститутки»«, ни «Как перестать быть Угодливой Давалкой и вынудить его жениться на тебе», словом, ничего из арсенала книг, которые обычно встречаются у одиноких баб.

Робби ссыпался вниз по лестнице. Он был в бежевых мокасинах с массивными черными каблуками, подбитыми металлическими подковами. Он ухмылялся, размахивая пластиковым пакетом для вещдоков, в котором лежал рулончик денег из того самого сапога. Я подошел к нему.

— Восемьсот восемьдесят! — провозгласил он.

— В десяти- или двадцатидолларовых? — я старательно изображал изумление и заинтересованность. — Как из банкомета?

— Так точно.

— Больше ничего?

— Да нет как будто, — Робби даже как-то расстроился. Он, наверное, рассчитывал отыскать еще дымящуюся винтовку.

— Никакого вибратора на прикроватной тумбочке? — Робби покачал головой. — Никаких любопытных документов?

— Ничего.

Вот, дьявол! Надо было сначала самому быстренько все проглядеть и найти эту опись. Если только она ее не выбросила.

— А в кабинете все завалено рукописями сценариев, — сообщил он. — В папке — письма с отказами. Но, знаешь, и это уже много! Эти деньги — это хоть какая-то зацепка. А получим пробы крови — и готово.

— А от Сая нет письма с отказом?

— Нет. А он нам и ни к чему. Где она?

— В кухне, с адвокатом.

— Как думаешь, сейчас ей это впаять? — Он был похож на истекающего слюной добермана-ищейку: само нетерпение.

— Ага, — кивнул я. — Чтобы уж сразу с этим покончить.

У меня спирало дыхание. Я пытался восстановить дыхание, но не мог.

Мы вышли в кухню. Робби помахал пакетиком с деньгами перед носом Бонни.

— Восемьсот восемьдесят долларов в двадцатидолларовых купюрах, — объявил он.

— Если у вас есть какие-нибудь соображения, будьте добры, обращайтесь ко мне, — заметил Гидеон.

— Ах, простите, — дурашливо спохватился Робби и вручил Гидеону конверт с едкой усмешечкой. — Мы нашли это запрятанным в сапог вашей клиентки. Хотелось бы знать всего лишь, откуда эти деньги. Может, она скажет нам…

— Э-э, — начала было Бонни, — это…

— Молчи, — рявкнул Гидеон.

— Гидеон, это не имеет никакого отношения к Саю.

Гидеона это сообщение явно не вдохновило.

— Не могли бы вы на минуту оставить нас одних? — спросил он.

Мы вышли из кухни в холл, слыша, как они шепчутся. Я все старался дышать поровнее, но не мог, и у меня кружилась голова. Наконец Гидеон нас окликнул:

— Все в порядке. Можете войти.

Мы вошли, и он кивнул Бонни.

Она обращалась к Робби, как будто в комнате был только один коп.

— Деньги, которые вы нашли, — остаток от двух с половиной тысяч, которые я заработала в декабре прошлого года. Я работала на одну компанию, выпускающую каталоги, и ее владелец выплачивает мне деньги раз в году. Наличными, — потом она добавила, — без расписки.

— То есть, документа, подтверждающего, что вы получили эти деньги, не существует? — уточнил я.

Бонни заставила себя посмотреть на меня, но она не решилась взглянуть мне в глаза.

— Так для того и платят без бумаг, — объяснила она, пожалуй, даже чересчур обстоятельно, как будто обращалась к дебилу. — Имеется в виду, что это не заносится ни в какие бухгалтерские документы.

— Вы хотите сказать, что единственное подтверждение источника этих денег — это ваше слово?

— А где еще бы я получила восемьсот восемьдесят долларов?

— За несколько часов до смерти Сай Спенсер снял со своего счета тысячу долларов. Когда мы осматривали тело, этих денег при нем уже не было.

Гидеон перебил меня:

— И вы называете это полицейским расследованием? Это не расследование. Все, что вы не в состоянии себе объяснить, вы вешаете на Бонни Спенсер. Понятно, что Сай кому-то отдал эти деньги. Или купил что-нибудь.

— Нет, — возразил Робби.

— Не говорите «нет». Я знал этого человека. Он любил хорошие вещи и ни в чем себе не отказывал. Если он встречал галстук за сотню долларов, который ему нравился, он немедленно покупал по одному каждой расцветки.

— Поверьте мне на слово, мы все проверили, — продолжал Робби. — У него просто не было в тот день времени на покупки. И он никому ничего не давал. Деньги забрал тот, кто видел его последним. А нам известно, что это была миссис Спенсер.

— Вам известно? Откуда вам это известно? — Гидеон спросил это таким тоном, словно не мог поверить в то, что мы до такой степени кретины. Но я понял, что ему тоже было об этом известно.

— Оттуда, что в тот день они вместе провели время в постели в спальне для гостей.

— Да ну?

Н-да, то еще зрелище: адвокат-неудачник, пытающийся разыгрывать из себя бодрячка.

— Ну да, — встрял я. — В этой самой кровати мы нашли несколько волосков, не принадлежавших Саю. Даю вам слово, что, получив образцы крови мисс Спенсер, мы установим, что картина ДНК идентична.

Бонни рассеянно поднесла руку ко лбу. Она кое-что себе припомнила. Все поняла. И бросила на меня взгляд, в котором смешивались ярость и сожаление.

— Так вы хотите знать, что произошло в день убийства? — Я мог обращаться только к Гидеону. У меня не хватало духу посмотреть Бонни в глаза. — Ваша клиентка имело половое сношение с Саем Спенсером. Затем у них вышла размолвка. Он вышел из спальни. Она вытащила тысячу баксов из кармана его брюк. Когда он отправился искупаться, она надела резиновые шлепанцы…

— У меня нет резиновых шлепанцев, — сказала Бонни Гидеону.

— … И спустилась вниз. По одной версии она отправилась на место преступления по задней дорожке, где она…

Я почувствовал на себе взгляд Бонни. Глаза у нее были преогромные.

— Неправда. Я этого не делала. Эти деньги… Я получила их…

— Ладно, — оборвал я ее. — Скажите мне телефон этого парня из каталожной компании.

Бонни переглянулась с Гидеоном, но одобрения ждать не стала. Он, было, замотал головой, не говори, мол, но она все же сказала:

— Этого человека зовут Винсент Келлехер. Он живет в Флагстаффе, штат Аризона. Для него я сделала три каталога: «Сельская кулинарная книга», «Джуно» — это для полных женщин и… Господи, а последний вылетел у меня из головы. А, «Хэнди Джон», это компьютеры, оборудование.

Я ни слова не успел сказать, как она выскочила из кухни наверх в кабинет. Я побежал за ней. Она судорожно перелистывала записную книжку. Руки у нее при этом дрожали.

— Вот.

Я набрал номер. В офисе никто не отвечал. В кабинет пришел Гидеон, а за ним Робби. В конце концов я дозвонился в справочное бюро и узнал домашний номер Келлехера. Да, это Винсент Келлехер. Ляжки, по-моему, унюхал, что тут что-то происходит, потому что тоже приплелся наверх, но крошечный кабинет был и так забит людьми, и Ляжки застыл снаружи, уставившись на плакат «Девушка-ковбой». Да, подтвердил Винсент Келлехер, он владеет несколькими почтовыми каталожными компаниями. Да, следователь Бреди, была такая Бонни Спенсер и кое-какую работу для его компании выполняла. Минуя бухгалтерские документы? Я подтвердил. Наличными? Нет. Выплатил ли он Бонни Спенсер две с половиной тысячи долларов наличными в декабре прошлого года? Нет! А когда-либо еще? Нет! Да, пару лет назад она делала кое-какую работу, и он заплатил ей… чеком. А что, у нее неприятности с полицией?

Я повесил трубку. Повернулся к Робби.

— Он никогда не платил ей наличными.

— Я так и знал, — сказал он.

Бонни вцепилась в лацкан моего пиджака.

— Клянусь вам… — она прикоснулась ко мне первый раз в жизни. Я отпихнул ее руку.

— Мистер Келлехер полюбопытствовал, не влипла ли эта дама в какую-нибудь историю.

— Я бы сказал — влипла, — подыграл мне Робби, — и еще в какую! — Он глянул на Гидеона и улыбнулся. — По сути дела, завтра эта дама может быть арестована.

— Нам необходимо поговорить, — обратился ко мне Гидеон.

— Мне кажется, поезд ушел, — отрезал я.

— Он прав, — объяснил Робби Гидеону. — Вы опоздали. Время сделок прошло.

— Никаких сделок я и не планирую, — сказал Гидеон.

— Вы правы, — поддакнул Робби. — Какие уж тут сделки! Сказать, почему? Потому что вашей клиентке уже крышка, и мы все это знаем.


Да, действительно, я был ветераном Вьетнама, со всем набором регалий и медными яйцами — такими твердыми, что они звенели. Но вся эта «крутизна» покинула меня, когда машины вереницей выстроились у дома Бонни: Бонни и Гидеон в его «БМВ 735», Робби и Ляжки в серебристом «олдскатлесе» и я. И все это только для того, чтобы отвезти Бонни в управление сделать пробы крови. Я не мог заставить себя сделать шаг. У меня не хватало сил смотреть, как Бонни везут на ее собственные похороны. Как только мы проехали два квартала бриджхэмптонских магазинов, я свернул с главной улицы на север и рванул переулками на шоссе. И там уже оттянулся и дал газу.

Хорошая все-таки вещь «ягуар». Примчался я в управление намного раньше всех, но даже не смог заставить себя зайти в отдел убийств. Вместо этого я отправился в туалет, зашел в кабинку и сел на унитаз.

Меня пугала встреча с Бонни.

Даже не так, меня пугала встреча с тем, что я натворил. Я сидел в сортире с бешено колотящимся сердцем и постепенно понимал, что силы небесные сыграли со мной скверную шутку. Женщина, которая начала значить для меня так много, да что уж там — все, женщина, без которой я не мог помыслить свою жизнь, — благодаря моей высокой квалификации следователя, моему хитроумному упорству, моей безупречной логике отправится в тюрьму и выйдет оттуда дряхлой старухой. И я больше никогда ее не увижу, мою колдунью.

И в чем бы ни заключались ее чары, она сумела сделать то, что никому до сих пор не удавалось, — вернуть меня к жизни. Но прежде, чем мне удалось разгадать тайну ее обаяния, ее власти надо мной, я разгадал тайну убийства Сая Спенсера. Ах, какой же я проницательный парень! Я умудрился снять ее заклятье.

Так что теперь я абсолютно, целиком и полностью лишился ее, безо всякой надежды ни коснуться ее, ни поговорить с ней — до конца моей безжизненной жизни. Я женюсь, произведу на свет детей, расследую кучу убийств, у меня появятся внуки, потом я пойду на пенсию. Мне суждено брести сквозь эту жизнь, как сквозь густой и скверный туман.

Я стал самим собой. Крутой следователь по расследованию убийств, я сидел на крышке унитаза, потому что до смерти боялся взглянуть в глаза убийце, которая варит прекрасный кофе и у которой замечательная собака.

Я чудом заставил себя собраться с духом, правда, восстановить дыхание мне так и не удалось. Но не выходил из сортира еще минут пять, потому что туда мог забрести кто угодно — из нашего отдела, или отдела сексуальных преступлений, или ограблений, — и проходя мимо него, я мог вдруг затрястись или даже расплакаться. И тогда он обнаружил бы, что я вовсе не тот крутой парень, каковым меня считали и он, и я сам, и все остальные.


Бонни и Гидеон, хотя они и не были настоящими местными, прожили на Южной Стрелке достаточно долго, и им следовало бы знать, как добраться до лонг-айлэндовского скоростного шоссе, не застряв в летней пробке, устроенной ньюйоркцами. Обычно они ведут себя наглейшим образом, но как дело доходит до езды в час пик, они теряют свою напористость: терпеливо сидят в раскаленных солнцем машинах, со скоростью улитки приближаясь к тому заветному месту, где они смогут купить бутылочку ароматизированного уксуса всего за тридцать долларов. Их городские мозги не в силах постигнуть простого способа избежать этой пробки, свернув с главной дороги. Ну и естественно, все это смогла бы изменить только очередная статья в «Нью-Йорк мэгэзин» под названием «Хэпмтонские старожилы делятся секретами по срезанию слишком длинного пути».

Но Бонни и Гидеон вовсе не желали ничего «срезать». Что такого приятного могло заставить их сломя голову нестись в управление? Да и Робби с Ляжки тоже их не подгоняли: им ли не знать Южную Стрелку Саффолк Каунти, чтобы понимать, что дорога на карте не всегда означает дорогу реальную? Зачем сворачивать неизвестно куда, рискуя оказаться в самой середине капустного поля, где Гидеону может прийти в голову изменить свое решение и бойкотировать сдачу проб на кровь, скрываясь несколько дней от полиции и тем самым оспаривая неоспоримое? Так что они потащились по дороге в массе других машин. И, по всей видимости, могли провести там еще тридцать-сорок минут. А то и час.

Я вышел из сортира и поплелся в отдел убийств. Мы работали посменно, поэтому один и тот же стол принадлежал двум-трем парням. За моим столом восседал Хьюго — Кислый Фриц. Я кивнул ему, чтобы он оставался сидеть где сидел, и устроился за столом Робби. Через пару минут Рэй Карбоун просунул голову в комнату. На лице его застыло страдание, как будто он собирался обсудить размер пулевого отверстия в черепе Сая или юнговскую теорию личности. Так что я поспешно схватил телефонную трубку, набрал номер службы времени и начал с озабоченным видом прислушиваться, словно собирался побеседовать с каким-то очень важным свидетелем.

«Восточное время десять часов четырнадцать минут двадцать секунд», — сообщил бесстрастный автоматический голос. Карбоун сделал рукой прощальный жест и ушел. Я вдруг ощутил такую усталость, что не смог даже повесить трубку и остался сидеть, прижимая ее к уху, слушая, как идет время. «Восточное время десять часов шестнадцать минут тридцать секунд».

Я открыл ящик стола Робби и поискал ручку — сделать вид, что занимаюсь писаниной. Ручек не оказалось, но зато я нашел несколько полупустых пузырьков с пастилками, освежающими дыхание, визитную карточку адвоката Микки Ло Трильо и в самой глубине — папку, которую Робби завел на Микки. Я вытащил эту папку: Микки Фрэнсис Ло Трильо, он же Микки Ло Трильо, он же Толстяк Микки, он же Микки Лопковиц, он же Мистер Хряк, он же Майкл Триллингхэм. Факсы и распечатки из нью-йоркского отделения полиции, перечень его арестов, присланный из ФБР: вымогательство, шантаж, торговля краденым, укрывательство от налогов. И убийство, дважды. Господина Ричи Гармендия из профсоюза торговцев мясными изделиями нашли плавающим под Вестсайдской дамбой с пробитым черепом. А Эл Джекобсон, бухгалтер картинговой компании, пропал и считался умершим. Предположительно его смерть наступила в результате попадания в бетономешалку, и он, таким образом, стал составной частью улицы Бэттери Парк Сити в Нижнем Манхэттене.

При всех этих арестах Микки привлекался к суду только раз, за уклонение от налогов. Вернее, два раза. Но благодаря сильной адвокатской поддержке ему удалось избежать судебного разбирательства.

«Восточное время десять часов восемнадцать минут и десять секунд».

Я закрыл глаза и представил себе Бонни так, как я видел ее последний раз. Она переоделась для похода в управление. Я встретил ее, когда она спускалась вниз по лестнице — в черном нитяном свитере, заправленном в прямую белую юбку, и черно-белых туфлях на высоком каблуке. Мне показалось, что она слегка подкрасилась, потому что веки у нее были коричневатыми, а губы будто измазаны в малине. Это была не совсем Бонни. Это была высокая и в высшей степени трагическая фигура. В ушах у нее висели длинные золотые серьги, и весь ее облик свидетельствовал о душевной надломленности.

Я старательно таращился в папку, но Бонни так и стояла у меня перед глазами. Мне пришлось сделать над собой усилие и сосредоточиться на содержимом папки. Робби своим округлым ученическим почерком исписал кучу бумаги. Тут всего было понемногу: о связях Микки с мафией, включая известных громил, и о том, что он использует семейный бизнес как прикрышку для мафиозных делишек, и о его дружбе с Саем и инвестициях в «Звездную ночь». Подробные записи, страница за страницей. Я понял весь ход его рассуждений при подготовке к нашему отдельскому совещанию в понедельник, когда он собирался вкрутить нам всем, что следует копать под Микки.

Но на той же встрече я убедил его, что следует копать под Бонни. И с того дня на страницах появлялись записи типа «2.8.16.10». Это через полчаса после встречи с Микки и его адвокатом. Они нас уже не волновали. Мы уже оба знали, кто убил. «Говорил с Нэнси Хейлз, бухгалтером «Звездные ночи», — писал он, — в конце концов, она призналась, что Микки пытался дать ей взятку, чтобы она информировала его о финансовом состоянии картины».

Я перевернул следующую страницу, но запись обрывалась. Я уткнулся взглядом в слово: «Днем…» Чего-то тут не хватало. Никаких деталей? Даже если бы у Робби была видеопленка с Бонни, спускающей курок, не грех было бы задать Нэнси еще парочку вопросов. Например, что значит «в конце концов она призналась»? Каков был размер взятки? И каким образом он предложил это бухгалтеру? По телефону? При встрече? Дал ей понять, какая он важная персона в мире мафии? И как она отказалась? Или она не отказалась? Я бросил папку обратно в стол, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Расслабься. Это не твоя проблема.

Но уже через минуту я открыл глаза, положил локти на стол и позвонил Нэнси Хейлз, в офис «Звездной ночи»«, что в киностудии «Астория» в Куинсе. Я навешал ей на уши лапши, что дело Робби передано мне и я проверяю его записи.

— Сколько раз вы беседовали со следователем Курцем? — спросил я ее как бы между прочим.

— Лично? Один раз.

— У вас в офисе?

— Да, и дважды по телефону. — Голос у нее был хриплым, и говорила она медленно. То ли она была уроженкой южных штатов, то ли тупа от природы, то ли в свободное от работы время подрабатывала сексом по телефону.

— Расскажите мне о Микки Ло Трильо.

— Я уже рассказала…

— Знаю, но я хочу услышать это от вас, не полагаясь на его записи. — И добавил потом: — Поверьте, это для вашей же пользы.

— Он сказал… — Она занервничала. — Тот ваш следователь сказал, что, если я буду сотрудничать с полицией, у меня не будет неприятностей.

— У вас не будет никаких неприятностей. Расскажите мне, что произошло.

— Однажды мистер Ло Трильо явился к нам в офис, разыскивая мистера Спенсера, но я уверена, он знал, что мистер Спенсер в тот день и не собирался появляться на работе. Понимаете, к чему я клоню?

— Ага.

— Он спросил бухгалтера, и кто-то привел его ко мне. Он плюхнулся на стул и спросил, не творится ли у нас ничего странного? Я переспросила: «Странного»?

— А он что?

— Он в ответ: «Не полощи мне мозги». Тут я сказала, что не имею права обсуждать с ним дела, а он сказал мне, что он главный спонсор, а я сказала, что я знаю, но пусть он сначала спросит разрешения у мистера Спенсера. — Она помолчала. — Он ведь… Мне кто-то говорил, что он настоящий бандит. Конечно, не как Эл Пачино в «Человеке со шрамом», но я все равно струсила. Потому-то я так и поступила.

— Взяли деньги? — уточнил я.

— Угу.

— Как он вам их передал?

— Ну, как-то подложил под телефонный аппарат.

— Я имею в виду, в каких купюрах?

— По пятьдесят.

— По пятьдесят?

— А что, тот первый следователь не сказал вам, сколько там было?

— Но ведь вы же договорились, — соврал я.

— Десять по пятьдесят.

— И что он получил за свои полтысячи долларов?

— Возможность знать, как идут дела у Линдси Киф.

— Сделайте милость, Нэнси. Я все перепроверяю. Давайте начнем как бы с чистого листа. Объясните мне, что значит «дела Линдси Киф»?

— Это значит дополнительные декорации, и два дополнительных трейлера, и плата водителям такси, и премия Нику Монтелеоне, и четыре внутренних декорации…. Всего этого на самом деле не существовало и в помине… Сай просто сказал мне выписать счета и… ну как бы кое-какие средства перевести.

— На счет Линдси?

— Да.

— И сколько это выходило?

Она прошептала:

— Половина.

— Полмиллиона?

— Угу.

— А с какой стати Линдси Киф получать полмиллиона?

Она зашептала еще тише:

— Не знаю. Я думаю, она угрожала, что уйдет.

Что-то я не врубался. Сай как раз и хотел от нее избавиться.

— Когда это было?

— За три дня до начала съемок.

Я сделал глубокий вдох:

— Нэнси, с какой стати он отписал ей полмиллиона? Ведь у нее и так был контракт, верно?

— Верно.

— Так почему же?

— А потому что он с ума по ней сходил. Точно говорю: с ума сходил. Он готов был на все, лишь бы она была довольна.

Ну все ясно, чтобы она продолжала с ним спать. И только то? Не будь он Саем Спенсером, если бы он этого не сделал. Он мог свободно распоряжаться деньгами, и если бы «Звездная ночь» принесла ему девяносто миллионов, кто бы хватился пятиста тысяч? Таким образом, на миллион плюс еще полмиллиона Сай приобрел себе солидный куш — и актрису, которая угробила его фильм, и деньги. Представляю, какая это была кость в его холеном горле.

— Вам не показалось, что до Микки Ло Трильо дошли слухи о плохой игре Линдси?

— Я думаю… Слухов было много, я убеждена, что какие-то до него дошли.

— Каким образом?

— Думаю, он кого-то подкупил из съемочной группы.

— Например?

— Не знаю.

— А потом узнал от вас, что Сай облапошил его на пятьсот тысяч.

— Да.

— И как Микки отреагировал?

Молчание.

— Следователь Курц ведь говорил с вами?

— Я бы сказала ему, да он не спросил.

— А вы не стали настаивать?

— Да, я боялась.

— Так что же сказал мистер Ло Трильо по этому поводу?

— Он сказал… Услышав о сумме, которую получила Линдси, он сказал: «Ну, я ему кишки узлом завяжу за это!» И вышел вон.

12

Что же, черт побери, стряслось с Робби? Господи, да если бы я решился взяться за Микки Ло Трильо, я бы крушил стулья и вопил бы на копа, настаивающего на том, что преступление совершила бывшая жена. Ну что с того, что Бонни спала с Саем, завопил бы я. Разве это запрещено законом? Ну, облобызала его на прощание, попросила перезвонить, когда вернется из Лос-Анджелеса — а потом отправилась домой. Все, точка. А эта твоя теория по поводу того, что она умеет стрелять? Почему тебя, олух, это так беспокоит? Почему не Микки — или не один из его парней? А как насчет Линдси? Включи свой видак и посмотри, как она скачет с винтовкой, в цвете и звуке.

И даже если эта бывшая жена и в самом деле все эти годы спала, засунув мелкашку между ног, это разве означает, что она пришила Сая? Разве способна милая и добрая баба спланировать такое подлое и хладнокровное убийство? Мы ведь имеем дело с реальной жизнью, а не с романом Агаты Кристи, будь она неладна, в котором кузена лорда Смедли-Бедли пришивают сразу после того, как он побаловался плюшками в компании местного викария одним ненастным полднем.

И еще имей в виду, болван, проревел бы я, и, вероятно, ткнул бы в него ручкой, как копьем, послушай меня внимательно! Ты забыл классическое определение личности преступника. Кто скорее застрелит предателя? Сценаристка, которую послали на фиг, переспавшая со всем мужским населением Южной Стрелки и привыкшая к тому, что ее все посылают? Или Всем Известный Бяка, только что обнаруживший, что его якобы закадычный дружок нагрел его на полмиллиона баксов?

Будь я на месте Робби, я бы настоял на своем. Я бы выстроил против Толстяка Микки целую теорию. А Линдси? Она, все ж таки, кинозвезда, — эгоист по определению, а Сай собирался послать ее на все четыре стороны.

Так что же, черт побери, складывалось не так, как должно было бы? Сидя на той встрече, в понедельник, раскладывая карты против Бонни, почему Робби как-то моментально покрыл некоторые из этих карт? Это же было проще пареной репы.

В моей голове промелькнуло: о Господи, неужто я сгубил невинную душу?

Но я тут же сказал себе: дубина, ты подумай только, что она с тобой сделала? Эта мисс Сама-Естественность — потрясающая обманщица с актерскими способностями. Сначала она комкает ордер на обыск, посылая в твою сторону взгляд, исполненный боли и недоумения по поводу того, что некоему злодею пришло в голову ее обидеть. А потом она перестает тебя замечать. У нее сногсшибательная интуиция. Ты вообразил, что умеешь держать себя в руках, но она умудрилась угадать, что ты на нее запал. И вот она садится у камина и трясется от холода в весьма жаркий летний день. И губы-то у нее дрожат. Клянется, что она этого не делала. А чего бы ей, спрашивается, не клясться? Она прекрасно знает, как страстно обманутые жаждут оставаться обманутыми. И еще она понимает, что ей больше нечем тебя взять… И тогда, понятно, делать нечего, она идет на последний шаг. Приезжает в управление, одевшись как можно соблазнительнее и нацепив золотые серьги.

А вдруг она не лжет?

И почему она лгала раньше?

И, наконец, что, если она лгала не намеренно, но тем не менее его не убивала?

Не убивала? Взять Бонни, Микки и Линдси. Кто из них троих вероятнее всего… В этот самый момент в комнату вошел Робби и засуетился. Ему не понравилось, что я положил на его стол ноги, в опасной близости от его письменных принадлежностей, но он был слишком возбужден, чтобы тратить время на препирательства.

— Бонни уже в лаборатории!

Пожалуй, только легкое беспокойство, что подошва моего ботинка изгваздает латунную табличку «Следователь Роберт Лео Курц» удерживала его от довольного утробного урчания.

— Она уже там. С адвокатом. — Я не шелохнулся. — В чем дело? Не хочешь взглянуть?

— Как насчет взятки от Микки? — спросил я.

Он изобразил из себя деревенского тупицу — такого идиота, что я немедленно распознал притворство.

— Взятки бухгалтеру «Звездной ночи».

— А кого это трогает?

— Меня. Мы ведь знаем, что у Микки не алиби, а дерьмо. Следовательно, и у него была возможность убить. А теперь, после того, что сказала бухгалтерша, всплывает мотив. Какого черта ты не стал выяснять дальше?

Робби предупредительно поднял руку и вытянул ее вперед, растопырив пальцы. Прекрати, мол! Вид у него был злобный. Он был похож на одного фашистского вида кретина из полицейской академии, обучавшего нас, как регулировать поток машин.

— Секундочку, Стив.

Раздраженный. Очень раздраженный.

— У нас уже имеется преступник, и мы все согласились, что это и есть реальный преступник, и она уже в лаборатории, как мы и договаривались.

Он надулся, вышел из кабинета и зашагал к лаборатории.

Я догнал его. Угораздило же Робби родиться таким кретином! В уголках его рта застыли следы зубной пасты. Он источал запах лака для волос. Его бежевый костюм был в цвет мокасинам. Это был дерьмовый костюм, вполне подходящий такому болвану, как он: ткань якобы должна была выглядеть дорогой, типа букле, но смотрелось все это как будто выкроенным из мешка, испытывающего аллергию на собственное уродство. Плохой покрой его брюк подчеркивали пузыри на коленках.

— Слушай, подойди на пару слов, — окликнул его я.

Он даже не остановился.

Мы подошли к лаборатории в тот момент, когда Бонни и Гидеон уже уходили. Она прижимала ватный тампон к сгибу локтя, откуда брали кровь, и не заметила меня, пока я не спросил: «Ну как все прошло?» Тут она подняла глаза и перепугалась — этакая девушка из фильма ужасов, только что столкнувшаяся с монстром.

Я для нее и был монстром. Она бросилась бежать от меня с такой скоростью, что выскочила из туфли и упала бы, если бы Гидеон вовремя не подхватил ее под руку. Ей пришлось повиснуть на нем, чтобы удержаться на ногах.

На секунду ее глаза встретились с моими. Так и есть: в них я прочел ужас. Взгляд ее блуждал, зрачки расширились. А потом она стремительно направилась прочь, к холлу. Ее размашистую и быструю походку сдерживала только узкая юбка, и только поэтому Гидеону удалось ее догнать.

Когда они скрылись за углом, Робби сказал:

— Я пойду к окружному прокурору, возьму ордер на арест.

И собрался уходить.

Я вцепился в рукав его мерзкого костюма:

— Погоди.

— Чего погоди?

— Зря мы это все закрутили.

— Нет, не зря.

— Зря.

— Нет!

— Робби, сколько человеко-часов ты затратил на поиски винтовки? Думаю, пока недостаточно. Надо этим вплотную заняться.

Его верхняя губа поползла вверх, он оскалился, как собака. Зубы у него были в цвет бежевому костюму и мокасинам.

— Что, черт побери, с тобой происходит? — завопил он. — Что ты сопли распустил? Допрыгаешься: она от нас сбежит.

— Куда это она сбежит?

— Да куда угодно. Если хочешь знать, когда я рылся у нее в стенном шкафу, я наткнулся на альпинистские ботинки! И рюкзак!

— Ос-с-поди, она же ведь из еврейской семьи. Что она, по-твоему, может такого-эдакого предпринять? Бежать в лесную чащу?

Я уж не стал ему рассказывать, что именно этого-то я и боялся. И от подобного кошмара накануне ночью пять часов не мог заснуть. Бонни и вправду могла скрыться. Я чуть было не удавил себя жгутом потной скрученной простыни, пока ворочался. Она могла сбежать, пробраться на север, украсть лодку и уплыть с Лонг-Айлэнда к чертовой бабушке.

— Или ты думаешь, пидор-адвокат станет прятать ее в своем винном погребке?

— Она может вернуться в Юту.

— И что с того? У нас есть адреса ее братьев и папаши в Аризоне. Ей негде скрыться.

— Если мы сцапаем ее прямо сейчас, до субботы, мы с тобой будем героями. Проклятье, неужели тебе плевать на свою карьеру?!

— Затолкай ее себе в задницу, Робби.

Робби треснул кулаком об стену. Удар получился глухой и невпечатляющий. Зато заорал он так, что эхо разметалось по коридору — думаю, нас услышали все.

— Ты угробишь все дело!

— Ничего подобного. Я буду делать свое дело, отслеживая все возможные версии. И я не собираюсь никому лизать задницу и срезать на поворотах только потому, что мечтаю о повышении по службе. — Я громко чмокнул губами. — Кушать подано, капитан Ши. Вот вам разгадка ужасного убийства, которое приковало внимание всей Америки. Пользуйтесь ради Бога, но учтите, что вам предстоит отвечать за все последствия. А я жажду вознаграждения за отлично выполненную работу…

Робби сжал кулаки и поднялся на цыпочки. В карманах его брюк зазвенели ключи.

— Боже милостивый, Робби, только не бей меня!

— Заткни свой поганый рот, Бреди!

— Не обижай меня, мне уже пятый десяток пошел.

— Слушай, ты, козел, сукин кот, пьянь подзаборная, я все равно пойду в прокуратуру за ордером. Прямо сейчас.

Валяй. Канай отсюда. А пока ты пилишь в прокуратуру, я пойду к Ши и расскажу ему, какая ты ленивая сволочь и как ты сразу хватаешься за пушку и пытаешься впаять ему дело, которое развалится на куски через пять минут после того, как им займутся серьезные юристы.

Все это, я вам скажу, выглядело как в кино. Я не сдвинулся с места. Робби с минуту еще посжимал кулаки, но в конце концов медленно их разжал. Он растопырил пальцы — вот-вот меня задушит. Наконец, я посоветовал:

— Охолони.

— Да пошел ты, алкаш.

— Послушай меня. Не гони волну. Ты нажмешь на Ши, а потом прокуратура штата обнаружит кучу сомнительных моментов. Например, например, Микки Ло Трильо. Или Линдси.

— Ха, Линдси, — усмехнулся он.

— А ты что, не сечешь? Одна паршивая газетенка на днях собирается опубликовать ее фотографию из фильма «Трансвааль», где Линдси несется на коне с винтовкой. И заголовочек: «Кто научил Линдси убивать?» А известно ли тебе, что «Дейли ньюс» планирует посвятить целую полосу связям Сая с мафией? Не приходит ли тебе в голову, что, если мы не сможем ответить на вопросы, которые возникнут в результате данного нами одного-единственного ответа, — я имею в виду Бонни Спенсер, — тогда наше отделение будут считать полным дерьмом, катящим баллон на эту бедняжку. И тогда мы с тобой окажемся как раз теми самыми кретинами, которых за это и вздрючат?

Робби не ответил. Он слушал меня не перебивая. Потом опустил руки, разжал кулаки и, шаркая своими каблукастыми мокасинами, поплелся в отдел убийств.


— Пожалуйста, Джерми, только не спрашивай меня об этом деле, — сказал я в телефонную трубку.

— А я и не собираюсь, — прогнусавил он своим хорошо поставленным голосом. — Я кинокритик, а не газетный сплетник. Я даже не спрашиваю, что там у тебя не заладилось в следствии. Я только спросил, что с тобой происходит. Ты какой-то — даже не знаю, как сформулировать, — потерянный. Усталый.

— Староват я для такого дерьма.

Изгнав Кислого Фрица с нашего общего письменного стола, я разложил перед собой все свои папки.

— Расскажи-ка мне про Линдси Киф.

— Мне это начинает нравиться. Классический «черный» жанр. Неотесанный коп «западает» на платиновую блондинку и притом далеко не простушку.

Ему удалось заставить меня улыбнуться на секунду:

— Я хотел узнать о «Трансваале».

— Это еще зачем?

Я замялся, а потом сказал:

— Я хорошо тебя знаю, Джерми: ты не станешь трепаться.

— Ты прав, Стив.

Я вдруг понял, что калякаю на обложке папки с документацией по Бонни. Параллелепипеды с тенями. Ее инициалы. Я обнаружил, что они зеркально повторяют мои собственные.

— Так и быть, я слыхал, что в одном из фильмов Линдси стреляла из винтовки.

Тут Джерми шумно и манерно выдохнул, издав что-то среднее между «ах!» и «ох!».

— Мой вопрос заключается в следующем: можешь ли ты — не тратя излишних усилий — назвать мне имя кого-либо, кто участвовал в съемках этого фильма?

— Кого-нибудь, кто может сказать тебе, действительно ли Линдси умеет стрелять, или она просто спускает курок, а за кадром кто-то кричит: «пиф-паф!»?

— Угадал.

— Позвони мне через час. — Он помолчал. — И еще, знаешь, я тебе как старый друг скажу… что-то ты сам не свой. Наплюй на все, идет?

— Постараюсь, — сказал я. — Все будет хорошо.


Я позвонил Линн, надеясь, что попаду на автоответчик. Но трубку взяла она сама.

— Алло?

Чрезвычайно приветливый голос. Мне нечего было ей сказать. Я повесил трубку и набрал номер брата.

— Истон, вот что. Послушай. Помнишь, ты мне говорил, что Сай ни за что бы не уволил Линдси? — спросил я.

— Угу, он хотел ее припугнуть, но никогда бы этого не сделал, — голос у Истона был какой-то простуженный, я бы даже сказал, полусонный.

Скорее всего, я прервал одну из его ритуальных марафонских спячек: держу пари, он валялся в постели в полосатых пижамных штанах, телефон стоял на подушке на полу, чтобы приглушить звонок, а шторы сколоты английской булавкой, чтобы в комнате царила полярная ночь. Он иногда залегал в такие спячки, и это был его способ убежать от реальности. Это длилось неделями и изредка перемежалось шаркающими посещениями кухни в кожаных шлепанцах, где он, не садясь, брал ложку и рассеянно съедал что-нибудь жидкое — мороженое или фруктовый десерт, словно кормил младенца, который вовсе не был голоден. Иногда он пытался оправдаться: доктор говорит, это простуда, — и слегка покашливал. Припадки сонливости случались у Истона как раз тогда, когда он вдруг обнаруживал, что ему не стать суперзвездой среди страховых агентов или светилом в сфере торговли мужской одеждой. Он обычно начинал опаздывать на работу и уходить пораньше — иногда сразу после обеда. Затем ему названивало начальство, сначала увещевая, а потом сообщая, что он уволен, а Истон мямлил в ответ: «Как хотите», вешал трубку и отправлялся спать дальше.

Теперь, когда Сая не стало, не существовало повода, ради которого стоило прерывать свой драгоценный сон.

— Ист, будь любезен. Сосредоточься на секунду.

Раздраженно:

— Я в форме.

— Как по-твоему, могла ли Линдси знать, что Сай отправил сценарий «Звездной ночи» Кэтрин Пурель или что Сай собирается встретиться с ней в Лос-Анджелесе?

Истон попытался настроиться на размышления. Я прямо-таки видел, как он мотал головой, пытаясь прочистить мозги.

— Знала ли она об этом? — повторил он. Неожиданно в его голосе зазвучали тревожные нотки, появилась заинтересованность, настороженность. — А что это ты заинтересовался Линдси?

— Понимаешь, я знаю, что ты, как это получше сказать? В некотором роде влюбился в нее, так что постарайся быть объективным, Ист, это ведь убийство.

— Так ты думаешь, что Линдси каким-то образом прознала про это… Стив, но это же идиотизм. Дай мне подумать. Я, кажется, задремал на пару минут. Я еще не совсем проснулся.

Я дотянулся до ящика письменного стола, выудил брелок с кусачками и пилкой для ногтей и занялся чем-то отдаленно напоминающим маникюр. По-моему, у меня хватило бы времени на то, чтобы снять ботинки и сделать себе педикюр, но тут Истон наконец заговорил, правда, крайне неохотно:

— Линдси проявляла некоторое любопытство по поводу дел Сая.

— В чем это выражалось? Она совала нос в его дела?

— В каком-то смысле да.

— Например?

Он не ответил.

— Перестань играть в благородного идальго. Я не собираюсь ее арестовывать. Я просто собираю информацию.

— Линдси входит в число подозреваемых?

— Нет.

— А кто входит?

— Только это не для разглашения, ладно?

— Ясное дело.

— Его бывшая жена Бонни. Но штука в том, что в фильме под названием «Трансвааль» Линдси вовсю стреляла из винтовки, поэтому нужно ее допроверить. Так что, совала она нос в его дела?

— Я употребил слово «любопытство». Видишь ли, Сай обычно ходил купаться в бассейн после нее. Так что когда она возвращалась в дом, якобы принять душ, она на самом деле сразу же бежала в его кабинет.

— И что?

— И делала вид, что ищет марки или скрепки, а сама просматривала все бумаги на его столе. Кстати, я вспомнил: у Сая была электронная записная книжка. Однажды я видел, как Линдси нажимала на ней кнопки. Думаю, она просто просматривала все записи. Я понимаю, что у тебя складывается впечатление, что она вела себя бесцеремонно. Это не совсем так. Сай был ей больше чем любовник, он был ее работодателем. Ей лучше, чем кому-либо другому, было известно, насколько бесцеремонно он сам может вести себя с теми, кем он недоволен, а ей он уж точно не был доволен. Так что она защищала свои собственные интересы.

— Напряги интуицию, Истон. Ты думаешь, она знала, зачем он поехал в Лос-Анджелес?

— Интуицию?

Он задумался. Я ждал.

— Она действительно становилась все любопытнее и любопытнее. Совершала обыски в его кабинете все чаще и чаще. Проверяла его факс с утра пораньше, пока Сай еще спал, до того, как поехать на съемочную площадку.

— Откуда ты знаешь, что у них там по утрам творилось?

— Мне нравилось заезжать к ним пораньше. Это их так… смущало.

— Слушай, думаешь, ты первый за всю историю человечества, кто втюрился в бабу? Я ведь твой брат. Скажи мне, ты ведь приезжал пораньше, чтобы увидеть ее?

— Да. Но она на самом деле никогда не скрывала от меня своей заинтересованности в делах Сая. То ли думала, что я просто элемент домашней обстановки — что-то вроде обоев или тумбочки, — и не представляю для нее угрозы, то ли ощущала, как я к ней отношусь, и чувствовала себя в безопасности.

Истон вздохнул.

— Думаю, так оно и было. Но в любом случае, ты ведь хочешь узнать, думаю ли я, что Линдси знала о планах Сая. Мой ответ — да. Я так думаю.

Джерими перезвонил мне через полчаса. Он уже переговорил с продюсером «Трансвааля». В качестве технического консультанта они наняли некоего южно-африканского рефери, и он преподал Линдси пару уроков по стрельбе из винтовки. Продюсер не знал, насколько она преуспела в искустве стрельбы, но упомянул, что у нее случился роман с этим самым рефери, после чего она переключилась на чернокожего актера, игравшего активиста движения анти-апартеда.

В полдень мне позвонил Гидеон. Он был уже в своем офисе. Он нанял Билла Патерно в качестве адвоката для Бонни, но хотел последний раз со мной поговорить. С глазу на глаз. Как мужчина с мужчиной. Он сказал это без обычной самоуверенности. Можно ему приехать ко мне в офис? Я посмотрел на Робби. Он сгорбился у своего письменного стола, просматривая отчеты лаборатории по ДНК-тесту, водя указательным пальцем по страницам, шевеля губами, призывая Божество Науки благословить его крестовый поход против Бонни Спенсер. Вид у него был нездоровый, напряженный и даже злобный, поэтому я уговорился с Гидеоном о встрече в ближайшем кафе с час тридцать и сообщил ему, что в его распоряжении будет ровно столько времени, сколько мне понадобится, чтобы прикончить куриный салат, сэндвичи в беконом и ванильный десерт — что, принимая во внимание мои привычки, займет около четырех минут.


Кафе «Голубое небо» когда-то было обычной замызганной забегаловкой, но грек, купивший ее недавно, сумел привести это местечко в божеский вид, и теперь ложки не были такими засаленными. Стены были выкрашены под дуб, потолки покрыты деревянными панелями, со стен свисали искусственные вьюны. Меню, содержавшее все пищевые продукты, какие только можно было разогревать в микроволновой печи, было толщиной с Библию. Владелец кафе склонился перед нами с раскрытым блокнотом, готовый записать все, что мы собирались сказать.

Я посмотрел на Гидеона.

— Здешний повар имеет обыкновение мыть руки после того, как пописает, так что можете спокойно заказывать куриный салат или тунца, не умрете. А вот гамбургеры тут как резиновые. От них можно заворот кишок заработать.

— Не слушайте его, — встрял владелец, — он просто глупый коп. У меня вся еда хорошая. Сегодня, к примеру, у нас специальное меню: камбала со шпинатом и брынзой.

Гидеон сказал «нет, спасибо, я уже поел» и заказал кофе со льдом. Владелец кафе убежал на кухню.

— Ну давайте, — сказал я. — Делайте свой бросок.

Гидеон разложил нож, вилку и ложку покрасивше и попытался выровнять край салфетки — так, чтобы она оказалась параллельно краю стола. Когда эти манипуляции были произведены, он в мгновение ока развернул салфетку и постелил ее на колени. Я заметил, что, несмотря на всю его безупречную волевую красоту, переносица у него была слегка искривленной — то ли в результате родовой травмы, то ли повреждена в драке.

— Я надеялся, что этой беседы не понадобится.

— Это точно. Вы могли бы уберечь себя от лишнего путешествия и заодно от риска заработать изжогу от кофе со льдом. Сегодня мы выясним последние неясности. А завтра, думаю, арестуем вашу клиентку.

— Ее зовут Бонни.

— Знаю. — У меня вдруг заломило скулы, я почувствовал, что слезы наворачиваются мне на глаза. Я попытался сдержаться, потому что плакать в присутствии Гидеона в мои планы не входило. — Что дальше?

— Почему вы преследуете ее?

— Мистер Фридман, при всем моем уважении к вам, вы ведь ее приятель. К тому же это не ваша специализация. Вы персонализируете уголовное расследование. Вы тратите мое время и не делаете ничего полезного для вашей клиентки. Сделайте нам всем одолжение: подождите до завтра. Пусть Патерно возьмет все в свои руки. Он давно имеет дело и с нами, и с прокуратурой.

Владелец кафе вернулся с кофе со льдом и маленькой вазочкой, полной упаковок со сливками. Гидеон подождал, пока он уйдет.

— Это вы персонализируете расследование, — сказал он.

— На что вы намекаете?

— Я намекаю на то, что это неверно и с моральной, и с этической точки зрения расследовать дело, в котором замешана женщина, с которой вы…

Ну, братва, раскрывай зонтик, подумал я, сейчас хлынет поток дерьма.

— С которой я что?

— Спали.

Мне стало жарко. Кровь бросилась мне в голову, у меня начали гореть уши. Я задохнулся от ярости. И от разочарования: просто не верилось, что она придумает такую омерзительную белиберду, так похожую, впрочем, на правду. Мне легче было поверить в то, что она злонамеренно и хладнокровно задумала и совершила убийство. Но такую пошлятину измыслить? И это Бонни?

— Это абсолютная и вопиющая чушь, — заявил я.

— Нет, это не чушь, — он произнес это тихо и примирительно. Какое бы дерьмо он ни изливал на меня, все это придумала сука Бонни.

— У вашей клиентки, господин советник, с честностью не все в порядке. Я к ней в жизни пальцем не притронулся. И никогда даже не намекал ничего подобного. Ничего.

— А вот это чушь.

— Послушайте, плюньте на этот кофе со льдом. Возвращайтесь обратно в Ист-Хэмптон, подучите законодательные акты по недвижимости, а об этом разговоре забудьте.

Он не сдвинулся с места.

— В общем, так, начальника отдела убийств зовут капитан Ши. Валяйте, идите и беседуйте с ним. Или пошлите официальную жалобу на его имя.

— Что между вами и Бонни такого произошло, что вы так хотите ей отомстить?

Я обернулся и увидел, что к нам направляется владелец кафе с сэндричами и десертом. Вся эта еда выглядела бледной, вымоченной, несвежей — такой, что, глядя на это убожество, непроизвольно начинаешь давиться.

— Послушайте, — сказал я Гидеону, — очевидно, она убедила вас в том, что между нами что-то было. Я не собираюсь вас разубеждать.

Кусок бекона свисал с тарелки — темный, кособокий, червеобразный.

— Но я не собираюсь портить себе обед и выслушивать ваши россказни о том, как я возжелал ее, пока допрашивал, или приказал ей, сунув в нос свой жетон: «Трахнись со мной — или отправишься в тюрьму!» Идет? Так что не поленитесь, съездите в управление, мистер Фридман.

Я еле его расслышал.

— Я не имею в виду это расследование. Я говорю о событиях пятилетней давности.

— Что?!

— Пятилетней давности. Вы… я не стал бы называть это романом. Но это не было и типичной однодневной интрижкой.

— Вы соображаете, что говорите? — возмутился я.

— Она позвонила мне на следующий день и обо всем рассказала. Я помню очень хорошо. Она была так взволнована. Она сказала: «Гидеон, я познакомилась с таким чудесным человеком!»

— Она лжет. А, может, она просто… Может, от всех этих дрязг она слегка повредилась в рассудке… Если только до этого была нормальной.

— Бонни в настоящий момент столь же нормальна, сколь и до всех этих переживаний.

— Тогда, возможно, это искреннее заблуждение, и она попросту вообразила, что у нас с ней что-то было. Послушайте, я уверен, это для вас тоже не секрет, что в ее постели побывала уйма мужиков.

В тот день Гидеон облачился в легкий оливковый блейзер. Кажется, шелковый. Он закатал рукав и расправил манжет.

— Бонни сказала мне тогда: «Он вырос здесь, в Бриджхэмптоне. На ферме. В двух минутах езды отсюда».

Я ничего не ответил. Я покачал головой.

— Мистер Бреди, я отлично помню ту беседу. Я никогда до этого не слышал ее в таком настроении. Она еще сказала: «Он коп, и все такое. Следователь. Потрясающий. И с хорошим чувством юмора. Мне было с ним так хорошо».

— Может, ей и было хорошо, да только не со мной.

Он принялся за второй рукав.

— Мне очень жаль. Я понимаю: вы убеждены в том, о чем говорите, но это был не я.

Гидеон открыл упаковку сливок и выжал их в стакан.

— Она сказала еще…

— Пожалуйста, не надо. Это бессмысленная трата времени.

— Дайте мне договорить. Она сказала: «Его зовут Стивен Бреди».

Я не переставал качать говолой: «нет, нет».

— Я запомнил ваше имя, потому что потом мы долго и… скажем так, забавно спорили, Бреди — это ирландская или «васповская» фамилия, и еще… о сексуальных пристрастиях этих двух типов. Бонни обещала мне спросить вас, когда вы увидитесь в следующий раз, к чему вы больше склонны.

Гидеон взял сахарницу и сыпанул немножко себе в кофе.

— Она не сомневалась, что вы еще увидитесь. Это-то и было забавно: ее абсолютная уверенность, что та ночь была особенной. Она со многими до этого встречалась и знает, как это бывает. Она никогда на этот счет не заблуждалась. Она хорошо понимала, что происходит, когда знакомишься с кем-нибудь в баре…

— В каком баре?

— «Джин Милл». Это около…

— Я знаю, где это. Продолжайте.

— А что тут еще скажешь? Бонни понимала, что, когда приглашаешь мужчину, которого подцепила в баре, зайти к ней еще раз, не следует ожидать, что на следующий день он пришлет ей букет цветов.

— Она сказала, что я посылал ей цветы?

— Нет. Это метафора романтических отношений. Но она чувствовала, что между вами произошло что-то неординарное. Что-то серьезное.

Я схватился за лоб и потер его.

— Вы не могли об этом забыть. И даже если встреча с ней была для вас очередной интрижкой, увидев ее, придя в ее дом…

— Я же говорю вам, я ничего не помню.

Молодое, красивое, кривоносое лицо Гидеона выражало скорее недоумение, чем злость.

— Но для чего тогда эта вендетта, если вы ничего не помните?

— Нет тут никакой вендетты. Она виновна.

Ложечка в его руках звякнула о стакан, когда он помешивал кофе, но голос по-прежнему был мягким и ласковым.

— Почему вы не попросили заняться Бонни кого-нибудь из ваших коллег?

— А какой смысл привлекать уйму людей? Я ведь никогда не был с ней знаком.

— Были. Так уж сложилось.

Прошло много времени, прежде чем я наконец заговорил:

— Понимаете, я ведь бывший алкоголик. Я не пью почти четыре года. Но в моей жизни остались белые пятна. Дни и даже недели, которых я никогда не вспомню. Может быть… В моей жизни было много женщин. Насколько я понимаю, она могла быть одной из них. С самого начала у меня было такое чувство, что я ее где-то уже видел. Я решил, что видел ее где-то в городе, на улице.

— Значит, вы этого не отрицаете.

— Нет. Но я и не подтверждаю этого. Может, я провел с ней ночь. Может, я сказал ей, что она обалденная баба. Я всегда говорил что-то вроде этого: «Это не просто секс, милая. Это ты. Ты — обалденная баба». Но если бы я действительно провел с ней ночь, я бы ни за что не вспомнил, что я делал или говорил.

— Для справки: вы сказали ей, что любите ее.

— Но мы ведь больше с ней не виделись?

Гидеон откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Спокойный, доброжелательный.

— Она говорила, что вы тогда были крупнее.

— Я сбросил десять кило с тех пор, как бросил пить и начал бегать по утрам.

— И у вас были усы. Густые, длинные.

— Были.

— Поэтому она не сразу вас признала в первый раз. И знаете, что промелькнуло тогда в ее голове? Она подумала: ну и что, что он не звонил все это время? Он же вернулся!

— Мистер Фридман, неужели вам не ясно? Даже если она расспросила обо мне в городе или сочинила все это, даже если это действительно было — не имеет значения. Меня могут отстранить от следствия, заменить кем-либо другим, но результат получится тот же. Бонни будут судить. И скорее всего признают виновной. И она отправится в тюрьму. И спал ли я с ней, говорил ли ей, что люблю ее, или никогда не встречал ее прежде — не будет иметь никакого значения.

— Бонни права. Вы потрясающий человек.

— Благодарю.

— Выслушайте меня. Вы построили умную и впечатляющую теорию о том, как был убит Сай. Я прошу вас только об одном: вернитесь к вашим записям, проверьте их и отнеситесь к этому так же творчески, как и в предыдущий раз.

Я покачал головой.

— Попробуйте. Возьмите другую версию. На этот раз — реальную, а не миф.

— Это невозможно.

— Вы должны.

13

Я ушел из столовой, оставив свой обед нетронутым. Жара становилась все более удушающей. Я подумал, не отправиться ли мне на собрание Анонимных Алкоголиков, но вместо этого поехал на север — безо всякой цели, лишь бы оказаться подальше от нашего управления. Я протолкался на автостоянку около какого-то торгового центра. Это был эдакий Провинциальный Рай, открытый круглосуточно — с супермаркетом, парикмахерской, молочным магазином и лавкой, торгующей бумажными скатертями, тарелками, чашками и полотенцами, все с комиксами о Чарли Брауне [31].

Я захлопнул откидной верх машины, запер пистолет в бардачке и переоделся: под передним сиденьем у меня хранился пакет с шортами и теннисными тапочками — моя раздевалка на колесах. Прицепил пейджер к поясу. К сожалению, свою футболку с вылинявшим рукавом я накануне использовал для протирки машины, так что пришлось обойтись без нее.

Жара стояла кошмарная. Я бы с удовольствием нацепил один из тех голубых банданов, над которыми все лето издевался, тех самых, которые бегуны из Нью-Йорка скручивают жгутом и повязывают на лоб, надеясь выглядеть как строители, а не как богатые идиоты. Я даже не отказался бы сейчас от набрюшной сумки с бутылочкой минералки.

Первые километров пять я пробежал через центральный Саффолк — мимо ряда домов, облицованных дешевым щербатым алюминием, у обитателей которых, очевидно, недоставало тщеславия прибить почтовый ящик с намалеванным на нем «Владение Маккарти» или посадить карликовую яблоню или розовый куст, — хоть что-нибудь рядом с тощим символическим можжевельником, который строители воткнули в палисад перед домом. Это, я вам доложу, был тот еще палисад — около пяти гектаров земли с табличкой «Продается». В эти минуты я не думал о Бонни. Я вообще ни о чем не думал.

Я пробежал маленькую ферму, похожую на тысячи других на Южной Стрелке, разве что в воздухе не стоял сладкий аромат удобрений и пестицидов. Милое местечко: бурое картофельное поле, почти готово для сбора урожая. По кромке поля рос темно-розовый клевер и белые граммафончики винограда.

Бонни! И на этот раз не фантазии, а реальное воспоминание.

Да, это был День Труда, четыре часа пополудни. В баре — да, ты прав, Гидеон, это был «Джин Милл», — было мрачно и тесно, как в пятничный вечер на День Поминовения. Курортный сезон уже окончился, и те, кто был уже слишком стар, чтобы именовать себя «яппи», не слонялись там-сям, расслабленные и радостные, предвкушая развлечения. Все те же воображалы йоркеры толпились у стойки, пихая друг друга локтями. Их отличало то, что они все были сгоревшими до красноты и несчастными до тошноты, с шелушащимися облезлыми плечами. Они тянули руки к своим коктейлям «маргаритас» («Только без соли!») и пили без меры, чтобы залить тоску о том, что вот еще одно лето пролетело, а они так и не влюбились и даже не встретили той, что не стала бы унижать их и хохотать над тем, что они такие толстые и носят детские замшевые ботинки.

Для местных вроде меня это было лучшее время. Я сыт был по горло июнем, июлем и августом со всеми этими горничными и кастеляншами из гостиниц, с их мечтаниями (на одну ночь!) о солидном, разодетом в пух и прах пижоне. Закадрить их было раз плюнуть. К первому понедельнику сентября я знал наверняка, что тридцатипятилетние президентши корпораций прерывали заигрывание недвусмысленным предложением «Поедемте в Хэмптонс». Я также знал, как ведут себя бухгалтерши с обесцвеченными волосами, блестящими от помады губами и морщинистыми шеями. Они на все в ответ бормотали «В самом деле?» и через две секунды, узнав, что я коп, пулей неслись в туалет. В «Джин Милле» этим дамам не светило подцепить ни банкира, ни профессора, ни даже бехгалтера. Так что на этот раз можно было рассчитывать на фразы типа «Я так вам завидую: жить здесь целый год!» или «Следователь по убийствам! Признавайтесь, как вам удается… Как это получше выразиться? День за днем иметь дело с темными сторонами человеческой натуры».

Но вместо того, чтобы нарваться на один из таких подарочков, я заметил Бонни. Почему я ее выбрал? Может быть, потому, что в то лето все носили перманент, а она была единственной бабой без каскадов кудряшек. А может, оттого, что на ней не было комбинезона — в клеточку, полосочку или цветочки, где одно с другим нарочно не сочетается.

Бонни стояла, облокотившись на стойку бара, одна нога — на приступочке, и была выше всех остальных женщин. В ту минуту она рылась в салфетках и ключах в боковом кармане короткой, в красно-желтую клеточку юбки, разыскивая деньги заплатить за пиво. На ней была красная блузка без рукавов. Протиснувшись сквозь толпу и подойдя к ней поближе, я смог рассмотреть ее широкие, загорелые плечи. Какая шелковистая кожа, подумал я и положил ей руку на плечо. Оно действительно было шелковистым. Я сказал: «Я заплачу». И протянул бармену три бакса за пиво. Она улыбнулась: «Спасибо».

Вот все, что всплыло в памяти: образ того вечера. Я по-прежнему бежал, и мой пот капал на асфальт еще пару километров. Вокруг фермы, потом обратно — мимо газона, в жалкую алюминиевую зону Лонг-Айлэнда. Я надеялся, что это прочистит мне мозги. Но так и не смог припомнить ничего, кроме самой Бонни Спенсер в сухом, продутом вентиляторами мареве «Джин Милля», держащую перед собой пиво — так, как невесты держат букет. У нее тогда были короткие волосы, небрежно подстриженные, как будто она собиралась сделать очень модную стрижку, но вышла осечка, придавшая ей сходство со старшей сестрой древесной нимфы. В приглушенном свете бара ее плечи и руки мерцали, как янтарь.

Я остановился, сделал несколько кругов по автостоянке, чтобы остыть, но воздух был таким раскаленным, что мне удалось только унять хрипы в грудной клетке. Я послонялся там еще минут пять, уповая на то, что задует ветерок, но ветерка не было. Тогда я залез в машину и вытерся измазанной машинным маслом футболкой. Пейджер при беге натер мне кожу на боку, и я заработал багровый синяк.

Я достал дезодорант и побрызгал подмышками, а потом втиснулся в рубашку, галстук и костюм — быстро, чтобы проходящая мимо домохозяйка не заглянула внутрь и не увидела, как я извивался, застегивая ширинку. Я все пытался заново проиграть ту сцену в памяти.

«Я заплачу».

Я поставил на стойку бара свой стакан — водку с кусочком лимона — и протянул три свернутых доллара бармену. Бонни улыбнулась, да так, что у меня зашумело в голове.

«Спасибо».

Я зашел в супермаркет и купил большущую бутылку содовой воды. Лицо у меня, судя по всему, было совсем красным, потому что кассир сказала:

— Будьте поаккуратнее. Жарко очень и вообще.

«Я заплачу», — сказал я Бонни.

«Спасибо».

Я снова залез в машину и припал к бутылке, пытаясь одновременно припомнить, что же было дальше. По логике вещей, я должен был бы представиться: «Стив Бреди», а она в ответ сказать: «Бонни Спенсер», и через пару минут мы бы, наверное, уже хихикали над двумя бриджхэмптоновскими идиотами, которых угораздило познакомиться в Ист-Хэмптоне, в якобы «настоящем» джиновом баре с дерьмовыми вентиляторами на потолке, барменами, которые нарочно не брились, потому что «щетина — это То, Что Надо», в окружении городских воображал в сандалиях по двести баксов.

Только я ничего больше не мог вспомнить. Может, больше ничего и не было? Может, она зачем-то присочинила то, что оказалось несостоявшейся попыткой покадриться? Она же сценарист, сдобрила это слегка романтической историей и, назначив себя на главную роль, подкинула своему адвокату: «Вот, может, это тебе пригодится». Но почему тогда Гидеон помнит ее взволнованность и то, как она произносила мое имя? Кем бы он там ни был помимо этого, он сообразительный парень и, наверное, очень порядочный адвокат. Не думаю, чтобы он стал лгать копу, расследующему убийство, даже с целью помочь приятельнице.

В общем, что бы там ни произошло у меня с Бонни, мне уже этого не вспомнить. Жалко. Я бы хотел знать, каково это — трахаться с ней. Я порулил обратно к ферме, снова открыл верх машины, пописал у обочины и, сев в машину, собрался в управление. Включил зажигание и…

Боже всемилостивый, я начал вспоминать.

Мы выпили по глотку, обменялись именами и обнаружили, что оба живем в Бриджхэмптоне, правда, по разные стороны трассы.

— Но вы родом не местная, — предположил я.

— Что означает, что вы родились здесь.

— Верно. А вы откуда?

Она, кажется, сказала, что из западных штатов или из Юты, потому что каким-то макаром — и я это очень живо вспомнил, — мы завели разговор о рыбной ловле, о форели. Оказалось, что она умела делать приманки-мухи. А я сказал, что я рыбак хреновый, ходил только на пеламиду и на камбалу пару раз, но мы когда-нибудь можем сходить на рыбалку вместе. А она сказала: «На форель лучше ходить ночью». Улыбнулась и добавила: «Знаете что? Позвоните мне, когда научитесь завязывать по крайней мере три вида морских узлов с той же легкостью, что и шнурки от ботинок, и тогда я возьму вас с собой на потрясающий горный ручей». Я сказал: «А можно позвонить вам до этого?» И она просияла в улыбке.

И пока я себе думал, какая она потрясающая баба, кто-то протиснулся к стойке и прижал меня к Бонни. О Господи!

Это было как разряд тока. Как тайфун. Я понятия не имею, что это было, но я не мог поверить в случившееся. Мы стояли тело к телу и не могли отойти друг от друга, как жертвы взбесившейся, неконтролируемой толпы, стиснутые вместе. То есть, мы могли это сделать, без особых проблем. Нас всего лишь смяла толпа обыкновенных нахальных ньюйоркцев. Но я был так возбужден и мне так приятно было к ней прижиматься.

И приличная Бонни — воспитанная («Это так мило с вашей стороны заплатить за мое пиво»), любезная, насмешливая, любительница гор и охотница на золотистую форель, — была так же возбуждена и безумна, как и я сам. Ее рука скользнула между моих ног. О Господи! В задымленном освещении бара, в давке сотни тел, в воздухе, переполненном запахами духов, лосьонов, зубных паст, в гомоне и звяканье стаканов она вдруг словно отключила все звуки, запахи и изображение — и начала меня ласкать. Не для того, чтобы поддразнить, а ради собственного удовольствия, которое, конечно, было и моим удовольствием. Она тихо простонала. Я понял, что в постели она будет вести себя шумно и неистово.

— Пойдем отсюда, — сказали мы одновременно.

Обычно это всегда очень смешно, и люди в этот момент хохочут, но мы уже пересекли некую границу условности и попали туда, где все было не понарошку, а всерьез.

Что произошло потом? Мы сели с мою машину и поехали к ней. Я был как в тумане, поскольку не помню, ни о чем мы говорили по дороге, ни как выглядел ее дом, ни как мы в него вошли — кроме того, как прошел за ней в спальню и сорвал с нее одежду в тот самый момент, когда мы туда вошли.

Это было только начало, но мы сжимали друг друга в объятиях и стонали — как другие перед самым последним моментом. На секунду мы отодвинулись друг от друга. У Бонни тряслись руки, она не могла справиться с моими пуговицами, поэтому я разделся сам. Она смотрела на меня как завороженная, и меня так возбудила ее напряженность, что я с трудом смог успешно завершить свой стриптиз. Я скинул брюки, трусы, ботинки.

Бонни пододвинулась ко мне, близко-близко, и прикоснулась к моей коже, словно хотела удостовериться, что я не исчезну. Потом она прижалась ко мне еще плотнее, животом и бедрами, и раздвинула ноги. Без всяких ласк, кокетства, мы уже все это прошли. Я вошел в нее сразу, и мы начали трахаться стоя, да так, что у меня зазвенело в ушах.

Она кончила первой. Я опустил ее на кровать. Я хотел кончить сверху. Она обхватила меня руками и ногами, и мы стали похожи на «двухспинное чудовище».

Я никогда и ни с кем до этого так не трахался. Я себя совершенно не контролировал. Как раз в тот момент, когда я подумал, что эта волна возбуждения — последняя и наконец-то мне удастся восстановить дыхание и иметь возможность чередовать медленные и быстрые движения, ласкать ее — как другая, еще более сильная волна накрыла меня, и я опять утратил власть над собой.

Наконец, ее стоны и всхлипы сменились криками удовольствия. Я присоединился к ней. Я стонал так громко, что даже испугался.

Потом мы лежали на белом махровом покрывале и не знали, что сказать друг другу. Обычно в этот момент я уже начинал шарить по полу ступней или ладонью в поисках носка или трусов. А сейчас не мог шелохнуться. Мне не хотелось никуда идти. Наконец, Бонни прервала молчание:

— Я все думаю, как нам преодолеть затянувшуюся паузу.

— Расскажи мне, как удить летающих рыбок.

— Тебе понадобится длинная-предлинная стеклянная удочка, — пробормотала она. — Нельзя же позволить им влететь внутрь бамбуковой палки.

Я обнял ее и начал водить рукой по ее спине. Кожа у нее была как бархат. Ветерок, уже по-осеннему прохладный, теребил белые кружевные занавески.

— Здорово, — сказал я.

— Знаю..

— Я имею в виду сквозняк.

Вдруг она заметила, что окно открыто. Села в кровати.

— О Господи!

— Что?

— Мы с тобой вели себя довольно шумно. Видишь ли, одна из моих соседок подумает, что меня тут долго убивали, и вызовет полицию, — правда, сначала наверняка доест свое любимое карпаччио [32].

Я засмеялся. Я не сказал ей еще, кем работаю.

— Посмотрим, как ты засмеешься, когда завоют сирены.

— Давай поспорим! — Я притянул ее к себе, так, что мы оказались лицом к лицу. — Я ведь коп. Следователь из отдела убийств.

— Ну нет, это уж слишком. Заливаешь.

— Честное слово, да.

Она покачала головой.

— Ну хорошо, тогда кто же я?

— Не знаю. Ты, конечно, такой же весь из себя мужественный, но скорее всего у тебя какая-нибудь спокойная работа. Продаешь, скажем, детскую обувь. Крошечные пинеточки и воздушный шарик впридачу, бесплатно.

Она прикусила губу.

— Господи, если это правда, я умру.

Я заставил себя вылезти из постели и вытянул из горы одежды свои брюки. Они валялись между маленькой табуреткой и старомодным трюмо с оборками. Бонни, по-моему, смутилась, а потом обиделась на меня. Она запустила пальцы в свои короткие волосы, расчесала их, словно хотела приготовиться с достоинством распрощаться. Я бросил ей свой коповский жетон. Она поймала его левой рукой, хотя я бросил косо.

— Хорошая реакция, — заметил я.

— Что делать. Ты, прямо скажем, бросаешь гораздо хуже, чем Сэнди Куфакс [33].

Мы уставились друг на друга из разных концов комнаты, она — очень довольная, что я работаю копом, а я — что она разбирается в бейсболе. Не знаю, как объяснить, но даже после всего того, что между нами уже произошло, это был уж слишком интимный момент. А потом мы начали болтать: она заявила, что любит детективные романы, а я спросил, нет у нее чего-нибудь попить. Она предложила мне чай со льдом или колу, но я объяснил, что хочу не попить, а выпить. Кроме легкого пива, у нее нашлась только бутылка красного вина, запасенная для пикника, который не состоялся по причине дождливой погоды. Я выбрал вино. Она накинула халат и спустилась вниз.

Как только она ушла, я ощутил приступ клаустрофобии: мне захотелось выбраться отсюда. Дело было не в самой комнате. С ней все было в порядке: просторная и уютная, все в белых тонах, за исключением, разве что, деревянных балок на потолке и зеленых стульев. Нельзя сказать, что в комнате было много мебели: кровать с простыми деревянными светильниками по обе стороны, маленькая табуретка, трюмо с полосатой оборкой и симпатичный неуклюжий стул, обтянутый саржей в крупные желтые цветы с бирюзовыми листьями, и рядом — торшер.

И хоть через открытые окна дул довольно прохладный ветер, мне захотелось на улицу. Поехать домой, выпить чего-нибудь, потом, может, смотаться на пляж и встретить там рассвет. Я надел трусы.

И услышал, как она подымается вверх по лестнице. Я тут же схватил телефонную трубку и изготовился было сказать: «Черт! Да, прямо сейчас», когда она войдет, а потом изложить ей наскоро сочиненную байку о том, что произошло ужасное убийство, вроде даже и с поджогом. В общем, славную и красивую историю, со вспоротыми трахеями и отрезанными гениталиями. Думаю, она бы мне поверила.

Но она вошла с банкой колы, бокалом, бутылкой вина, зажав в зубах штопор. Она выглядела такой беззаботной. Я повесил трубку и взял у нее штопор.

— Ты звонил на службу? — спросила она и вручила мне бутылку.

— Ага. Ничего срочного.

Я открыл бутылку, налил, выпил. Желание бежать слегка ослабло. Кажется, мы еще немного поболтали, потому что, если бы я обнял ее, я бы снова пропал. Я помню, что мы опять легли, и я опять водил пальцами по ее чудесной коже, но старался не подвигаться к ней. Это было ужасно здорово, лежать вот так, ощущая тепло ее тела и прохладу ветерка. Небо уже утратило дневную ослепительность, его отттенок приобрел мягкость: ясность голубого смешивалась с золотисто-розовым.

Я прошептал, стараясь не нарушить очарования:

— Я так люблю это время дня.

Бонни посмотрела в окно.

— Волшебный час.

Она поцеловала меня в губы, очень нежно и медленно.

— Есть такой термин в кинематографиии. Время перед наступлением сумерек. Достаточно светло, чтобы снимать, но есть еще какая-то умиротворенность, утонченность, какой-то волшебный, колдовской свет. И нужно снимать быстро, потому что стоит замешкаться — и очарование может исчезнуть, а пока оно длится, может получиться что-то действительно прекрасное… Наверное, я выпил слишком много вина и задремал на пару минут. Проснувшись, я обнаружил, что Бонни с интересом изучает мое лицо. Она отвела взгляд и сказала, пожалуй, слишком поспешно:

— Прикидывала, как бы ты выглядел без усов.

— А вот и нет. Ты думала: что это за чертов мужик здесь развалился, как у себя дома.

— Да.

Мои пальцы заскользили ниже, по ее горлу и груди. Я погладил ее живот и почувствовал, как напряглись ее мышцы. Два или три раза поцеловал. И мы снова принялись за старое, на этот раз со страстью, по сравнению с которой предыдущий раунд казался легкомысленным упражнением. Я вдруг понял, что рычу, как зверь.

Бонни откинулась назад. Ее собственное неистовство больше ее не устраивало. Она собралась снова стать цивилизованной, сексуальной женщиной, а не животным. Наклонилась надо мной и произвела пару замысловатых маневров кончиком языка. А потом стала на колени и собралась сесть на меня сверху. Я понял, что сейчас произойдет: она выгнет спину, запрокинет голову, и ее груди запрыгают. А потом она снова наклонится ко мне и опять сделает манипуляции языком. Она хотела показать мне класс.

Но я не хотел этих пристойных сексуальных игр. Я толкнул ее, и она упала на спину. Мы были двумя животными, и самцом был я. И я хотел, чтобы она это поняла. Я схватил ее за плечи, пригвоздил их к кровати, коленкой раздвинул ей ноги и начал в нее входить. Она сопротивлялась изо всех сил, но одновременно шептала одно и то же: еще.

Когда все закончилось, она отвернулась от меня. Она не издавала никаких звуков, но я чувствовал, как ее спина вздрагивает, как будто она плачет. Я тоже весь дрожал. Я совершенно не владел собой. Что, если она плачет, потому что хочет продолжать? Что, если она плачет, потому что хотела, чтобы я перестал? Но разве бы я перестал?

Я прижался щекой к ее затылку.

— Бонни, перестань.

Она ничего не ответила.

— Слишком грубо?

— Нет.

— Слишком что тогда?

— Слишком много.

— Слишком много чего?

— Не знаю.

Я развернул ее к себе лицом и поцеловал. Щеки у нее были влажными.

— В следующий раз я буду осторожнее. Ладно? Ты будешь думать: батюшки светы, какой искусный любовник!

Бонни улыбнулась, и лицо ее слегка просветлело. Я знал, что она не красавица, но в ту секунду она показалась мне прекрасной.

— Я начну с позиции кверх ногами, моя голова будет находиться у меня между ног, а хрен будет указывать на восток. А тебе придется скользить по боковым путям.

Она смахнула последнюю слезу кончиком указательного пальца. Такой милый бесплотный жест для такой большой и добродушной девушки.

— Когда ты обнял меня…

— Договаривай.

— А что, если ты на самом деле нехороший человек?

— Но я ведь не нехороший. Я потрясающий. Давай поговорим о чем-нибудь другом. У тебя глаза серо-голубые или голубо-серые.

— Пожалуйста. Я серьезно.

Я перевернул подушку на другую сторону, чтобы она была похолоднее.

— Ну что же, если серьезно, может, прежде чем приглашать незнакомцев в дом, нужно как следует подумать.

Я еще не успел договорить, как понял, как это меня раздражало. Злило. Черт побери, она так легкомысленно себя вела. Я вовсе не хотел, чтобы она, чужая мне баба, подходила ко мне и прикасалась ко мне. Заигрывала со мной. В месте, где полно было народу, господи ты боже мой. Вот она какая, высокая, искренняя и славная, и умеет делать приманки-мухи для рыбалки: замечательная баба. Но вместо того, чтобы ограничиться тривиальным поцелуем в баре, ее улыбка сделала со мной что-то невероятное, нас притиснули друг к другу, и она тут же схватила меня за яйца и погладила между ног, и руки у нее были еще холодными после кружки пива, которую она держала перед этим.

— Ты же ни черта про меня не знала, когда говорила: «Пойдем отсюда».

Но Бонни не склонна была чувствовать себя виноватой. Она не стала обижаться и говорить мне, так ты, мол, думаешь, что я просто шлюха? А я, возможно, этого от нее ожидал.

— Я подумала, ты лучше.

— Слушай, я не о морали говорю. Я рассуждаю как коп, насмотревшийся на милых девушек, которые пострадали от излишней доверчивости.

— Я сама могу о себе позаботиться.

— Да, ты сильная. Женщина с гор, да? И если человек, с которым знакомишься в баре, начнет вести себя странно, ты просто применишь один из дерьмовых приемов самообороны, о которых прочитала в женском журнале. Я тебе, сестричка, вот что скажу. Ты не успеешь даже вцепиться ему ногтями в глаза или треснуть коленкой по яйцам, как он тебя изнасилует, а потом убьет.

— Я неплохо разбираюсь в людях.

— Ты думаешь, что все эти милые девушки, которых уже нет в живых, знакомясь в парнями, думали себе: «Э-э, да этот парень психопат, но у него такая славная ямочка на подбородке». Черта с два — они думали: «Я неплохо разбираюсь в людях».

С минуту она молчала. Потом почесала бровь и сказала:

— Ты случайно не умираешь с голода?

— Угу, уже начинаю.

— Как насчет яичницы? Омлет и тост?

Пока она пошла вниз готовить, я быстренько принял душ. Я оделся, но спустился в кухню босиком. Сидя в кухне и наблюдая, как она в халате взбивает омлет, я почувствовал себя очень уютно и подумал: вот так, должно быть, чувствуют себя женатые мужики. Но странное дело: эта домашняя особа со взбивалкой в руках не имела никакого отношения к той темпераментной бабе, которую я недавно трахал на втором этаже. Она обернулась, и я увидел, что рот у нее опух от поцелуев.

Бонни вручила мне бело-голубую тарелку с омлетом и тостом, намазанным маслом и нарезанным на треугольники. Я подошел к холодильнику и вытащил оттуда пару банок ее паршивого безалкогольного пива. Помню, как мы сидели на кухне и разговаривали в течение часа, а может, и дольше, но совершенно не помню, о чем.

Потом, по-моему, я размышлял о том, что Бонни обладает природной грацией. Физической грацией, как у прирожденных спортсменов. У нее уверенная походка, она прямо держит спину и очень легко двигается. А еще у нее есть чувство такта. Она чувствует, когда можно придуриваться, а когда быть серьезной, когда заговорить, а когда заткнуться.

И сексуальная грация. Ей нравилось заниматься любовью. Со мной. И каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждое движение — все было ей желанно. Она не выставляли себя напоказ, не выпячивала задницу от восхищения, даже когда действительно испытывала таковое, не хватала себя за сиськи, как будто это были военные трофеи в эротической схватке. Она вела себя естественно. Грациозно. Без понта.

Должно быть, мы слишком устали, чтобы снова трахаться, поэтому мы просто занялись любовью. Потом я лег на спину, уставился на балки в потолке, и подумал: я больше чем удовлетворил ее. Я для нее стал чем-то важным в жизни.

— Можно, я посплю? — спросила она.

— Конечно.

— Я надеюсь, ты останешься до утра.

— Конечно, останусь.

Я даже разозлился. Неужели она подумала, что я приймак на одну ночь, который в три часа ночи крадется к выходу — и тикать.

— Не сердись, — сказала она. — Это не из-за тебя, а из-за меня. Это я нуждаюсь в доказательствах, чтобы быть хоть немного уверенней.

— Будь уверена, — прошептал я.

Около трех часов ночи я проснулся. Она крепко спала.

— Бонни.

Ее голова лежала у меня на руке. Я почувствовал, как затрепетали ее ресницы, когда она открыла глаза.

— Привет.

— Привет. Слушай, — сказал я. — Я хочу тебе что-то сказать.

— Что?

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Потом она спросила: — А мы часом не староваты для этого?

— Нет. Спи.

Я проснулся в шесть тридцать. Она сварила мне кофе. Я снова сказал ей, что люблю ее. Пообещал позвонить с работы или, если не получится оттуда — когда освобожусь.

Я сел в свой «ягуар». Он всю ночь простоял открытым, и обивка сидений была влажной. Я покатил домой, промокший, усталый, но переполненный чувством, которое, думаю, люди называют счастьем.

Я вошел в дом. Зевнул. Подумал, как хорошо было бы снова оказаться в постели в объятиях Бонни. Ужасно усталый. Мне нужна была встряска. Я сделал двойной скрудрайвер [34]. Выпил его, сделал еще один. Позвонил на работу и покашлял. Сказал, что у меня какой-то вирус. Высокая температура. Рэй Карбоун сказал: — Голос у тебя тот еще. — Ага, — сказал я. — Чувствую себя премерзко.

Пять дней я пил без продыха. К концу запоя Бонни превратилась в смутное и неприятное воспоминание.

К концу следующего года, когда меня запихнули в саутоукское заведение, а потом — под наблюдение врачей в связи с дисфункцией почек и общим обезвоживанием организма из-за хронического алкоголизма — я умудрился совершенно выкинуть ту ночь из памяти.

Бонни Спенсер никогда не существовало.

14

Я приехал в управление без чего-то четыре. И еще до того, как мне встретился красный как рак Рэй Карбоун, Джули, наша секретарша, взяла со стола ручку и провела ей у горла, хана, мол, тебе. Так что меня предупредили: дело дрянь. Но поскольку я всегда славился несогласием с линией руководства, я совершенно не соображал, что же натворил на этот раз. Когда Карбоун ткнул большим пальцем в сторону кабинета начальства, я понял, что это связано с делом Спенсера, и предположил, что дело не обойдется обычным выговором.

Вид Фрэнка Ши, капитана Ши, в туго затянутом галстуке, наглухо застегнутом пиджаке, молча указавшего мне пальцем на стул, тоже ничего не прояснил. Хотя за спиной Ши и красовались два флага — американский и местный, Саффолк Каунти, — он обычно одевался не как коп, а как поп-звезда. Локон набриолиненных волос нависал на лоб, галстук приспущен, рубашка вечно полураспахнута и обнажает огромную золотую медаль Святого Майкла, распятие и длинный кривой клык некоей, должно быть, при жизни огромной и невезучей твари, и вдобавок три кучерявых волоска на груди. Он надевал пиджак только в церковь и на похороны.

Карбоун взял стул и поставил его у стола Ши, так что они оба оказались как по одну сторону баррикад, а я — по другую.

— Что стряслось? — спросил я.

— Я ведь тебя, Бреди, предупреждал, — ответил Ши.

— О чем?

— Ты знаешь, о чем! Ты посмотри на себя!

Ну хорошо, я бежал, потом сидел в душной машине и размышлял о Бонни. Так что, может, я был на грани солнечного удара. Пару минут назад, припарковавшись около управления, я глянул в боковое зеркало и заметил, что лицо у меня совершенно серое, даже несмотря на загар. К тому же у меня раскалывалась башка, и я весь вспотел. Но я не выглядел уж настолько плохо.

— Ты посмотри на себя! — проревел Ши.

— И что? У руководства появились новые подходы к внешности сотрудников?

— Иди ты в задницу, Бреди!

Я пристально посмотрел на Карбоуна.

— Ты не объяснишь мне, в чем дело?

— Стив…

Теперь, когда Ши вел себя как последняя сволочь, Карбоун вздумал проявить сочувствие. Сыграть роль посредника между заблудшей овцой и пастырем.

— Робби нам все рассказал.

— Что рассказал?

Ши схватил со стола пресс-папье и грохнул его об стол.

— Что ты не хочешь брать ордер на арест!

— А, понятно. Это правда. Я пока не готов к аресту.

— Да кто ты такой, черт тебя дери?! — заорал Ши. — У нас достаточно улик, чтобы посадить ее на пожизненное. И она это знает. Она от нас удерет!

— Куда?

— Заткнись! Она удерет, пока ты тут лепечешь свои версии про Линдси Киф!

— Слушай, мы… слегка поспешили. Это я виноват, наверное, даже больше, чем кто бы то ни было. Но нам следует обдумать варианты с Линдси. И с Толстяком Микки. Ши, остынь на секунду и…

— Ублюдок, я уже однажды тебя послушал.

— Ты о чем?

— Забыл? Ты мне обещал однажды, что бросишь пить.

— Ну знаешь, пошел ты! Я бросил.

— Робби Курц говорит, что не бросил.

— Я пью? Ерунда.

— Робби очень расстроился. Он ужасно переживал, когда рассказывал мне об этом. — Ши помолчал. — Он клянется, что это правда! Робби увидел, что я качаю головой и не желаю в это верить, и тогда он поклялся. Водка. Пьяницы думают, что от нее не бывает запаха, но поверь мне, запах есть. Я его чувствую, а Робби сказал, что ты весь провонял водкой.

— Пусть Робби купит бутылку «Смирнофф» и всадит ее себе в свою лживую задницу. Понимаешь, у нас был разговор. Может, я переборщил. Но сказать, что я пью — это такая мерзость.

— Он тебя унюхал. Ты качался и…

— Нет!

— Он заметил это два дня назад. Единственной его ошибкой было то, что он попытался об этом умолчать, хотел тебя выгородить.

Мне стало дурно. Я почувствал, что меня сейчас стошнит. Я еле слышно спросил:

— Как ты думаешь, сейчас я тоже пьян?

Карбоун с грустью посмотрел на меня. Ши сказал:

— Несет слегка.

— Тогда пусть один из вас сходит со мной в лабораторию. Пусть у меня возьмут пробы.

Они переглянулись. Они знали, что надежные результаты можно получить только через два часа после принятия алкоголя. Поэтому я добавил:

— Можете проверить кровь и мочу. Прямо сейчас. Я хочу, чтобы вы оба поняли одно: я не пью уже четыре года.

— Ты весь аж побагровел! — заклеймил меня Ши. — И потный, как свинья!

— А почему бы тебе, черт тебя подери, не спросить меня, отчего так вышло? Может, все-таки стоит? Ты хочешь знать, почему я выгляжу так, будто вот-вот сблюю?

Я торопливо соображал.

— Я ездил в старую часть Саутхэмптона — это в полукилометре от дома Сая, — и прочесывал местность. Мы все понимаем, что нам нужно отыскать эту винтовку, а ваш крысожопый Робби Курц — который, кстати, отвечает за это, — сидит сиднем, пожирает бисквиты и пишет приветственную речь по поводу своего грядущего повышения в звании. И все это вместо того, чтобы искать эту чертову винтовку. Извините, забыл добавить: пишет речь и говорит про меня гадости.

— Ты обвиняешь его во лжи? — спросил Ши с недоброй усмешкой.

— Да.

— А зачем же ему врать, Бреди?

— Затем, что он сумасшедший, амбициозный, самодовольный говнюк. Вы же знаете, как он себя ведет, когда прицепится к кому-нибудь. У него же шоры на глазах, он ничего вокруг не видит. А врет, потому что знает, если он быстренько закроет дело, ему в следующем месяце дадут сержанта, и тогда он станет первым кандидатом на твое место, Ши, когда ты уйдешь на пенсию. К тому же он подлый подхалим, которого не устраивает мой стиль работы, и, конечно, я ему мешаю. Он хочет убрать меня с дороги, чтобы я не помешал ему арестовать Бонни. Должен сказать тебе, Фрэнк, я просто обязан его остановить. У меня масса сомнений на этот счет, и если мы арестуем ее, и это окажется ошибкой, у нас будут крупные неприятности. Она не станет сидеть сложа руки.

Ши и Карбоун снова переглянулись. Я продолжал:

— А Робби хочет убрать меня с дороги, потому что идея с Бонни — это первоначально моя идея, и Рэй может это подтвердить. И Робби теперь не хочет отдавать мне лавры победителя.

Ши только ухмыльнулся. Карбоун свесил голову на грудь. По правде говоря, он мне симпатизировал и готов был поверить. Но в свое время он перестарался с изучением психологии и с тех пор считал, что все алкоголики по сути инфантильны, эгоистичны и врут как по-писаному.

— Ну давай же, Рэй, пойдем в лабораторию.

— Бреди, — сказал Ши, — ты понимаешь, во что тебе может обойтись эта бравада — «пойдем в лабораторию»?

— Понимаю. С меня снимут эти дурацкие обвинения.

— Ничего подобного. Я тебе такое устрою, сукин сын, не обрадуешься. Немедленно иди в лабораторию, слышал? Ты блестяще повел дело, и вдруг — нате, — когда комиссия, окружная прокуратура и эти сраные газеты подступают ко мне с ножом к горлу, — ты саботируешь следствие. Как мы будем выглядеть, когда пресса разнюхает, что эта баба уже практически была у нас в руках, а потом мы позволили ей ускользнуть?

— Фрэнк, спроси себя: почему это могло случиться?

— Потому что ты запил и потерял всякое понятие о здравых рассуждениях, о достоинстве… — Его голос звучал все громче и громче, в нем появились драматические нотки. Он снова схватил пресс-папье и ткнул им в мою сторону: —…О своих обязательствах перед отделением. И передо мной! Я за тебя головой отвечаю.

Я поднялся с места и повернулся к Рэю:

— Ты же у нас гений психологии. Зачем мне… Даже если бы я слетел с катушек и пустился в самый тяжкий в своей жизни запой, какой интерес мне заваливать это дело? Если бы я думал, что Бонни Спенсер убила Сая, почему бы мне не поднять пару тостов за то, чтобы арестовать эту суку?

Ши не дал Карбоуну даже рта раскрыть:

— Потому что Робби наблюдал, как ты вел себя, когда вы явились к ней с обыском. Он понял, что ты нарочно отослал его на второй этаж. Он также видел, как ты крутился вокруг нее, ходил за ней по пятам, из комнаты в комнату. А потом, когда ты спросил ее, откуда взялись деньги в сапоге, ты так с ней сюсюкал. Такой был обходительный. Ты распустил нюни. Ты звонил в эту каталожную компанию, как будто это касалось тебя лично. Как будто правда, которую ты узнал, оказалась для тебя непереносима.

— Ши, это все чепуха.

— А потом вдруг ты переключился на версию с Линдси, Микки. Все, что угодно, только чтобы держать Робби подальше от Бонни Спенсер. Поэтому отвечаю на твой вопрос: с какой стати я могу не хотеть арестовывать эту суку? А с такой стати, что непонятно почему, а может, попросту спьяну — ты в нее втюрился.


Я, конечно же, прошел тест на алкоголь. Потом мне пришлось идти вдоль прямой линии, начерченной на полу, — сначала на пятках, потом на носках, собирать монетки различного достоинства с пола (не дай бог потерять равновесие!), декламировать алфавит. Потом я пописал в специальную чашечку, и у меня взяли кровь. Рэй стоял около меня, когда мне вкалывали иглу. Он сказал:

— Ши обрадуется, когда узнает, что тест дал отрицательные результаты, а если и все остальное будет в порядке…

— А ты веришь во всю эту чушь, что я в нее втюрился?

— Не знаю.

— Но ты ведь знаешь Линн, Рэй. Скажи, ты и в самом деле думаешь, что, когда у тебя такая девушка, можно влюбиться в старую кошелку, которую перетрахали все местные мужики?

— Я видел ее, когда она приходила сюда сдавать пробы. Она еще очень даже ничего.

— Но она ведь не Линн.

— Видишь ли, я только знаю, что ты выстроил против нее хорошо мотивированную версию, — я слышал, как ты об этом докладывал, — и вдруг ты от всего отказываешься. С чего бы вдруг?

— Я не верю, что это сделала она.

Карбоун покачал головой:

— Сомнительно это, Стив.

— Где сейчас Робби?

— Зачем тебе?

— Я не понимаю, почему у него не хватает смелости взглянуть мне в глаза.

— Он бы, может, и взглянул…

— Но?

— Но он сейчас в саутхэмптонской прокуратуре, оформляет ордер. А потом поедет арестовывать Бонни Спенсер.


Бонни чуть приоткрыла дверь черного хода.

— У вас есть ордер?

— Нет. Послушай, Бонни…

Она резко захлопнула дверь — хлоп! Я надавил на звонок. Ни звука, только Муз залаяла за дверью, притворяясь сторожевым псом. Ей все равно не удалось бы никого обмануть: сквозь стеклянную дверь хорошо было видно, как она изо всех сил виляет хвостом. Я прищурился, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть через кружевные занавески. Бонни скрылась в глубине дома.

Мне очень нравится, как копы в кино вытаскивают из кармана кредитные карточки, скручивают их в трубочку и используют в качестве отмычки. Я провозился минут пять — пустив в ход карточку, перочинный ножик и все ключи, что нашлись у меня на связке. Это была задачка не из легких, потому что шуметь было нельзя. Она могла позвонить в управление и пожаловаться, что я взламываю дверь. Наконец, замок щелкнул, и я оказался внутри.

Мне даже не пришлось ее разыскивать: Муз сама отвела меня к лестнице и указала путь в цокольный этаж. Бонни стояла у сушилки, складывая посудное полотенце. Услышав, что пришла Муз, она хотела ей что-то сказать, и тут увидела меня. Господи, как же она вскрикнула!

— Бонни, прошу тебя, выслушай меня. Я пришел не для того, чтобы тебя обидеть.

Она торопливо оглядывала комнату в поисках какого-нибудь тяжелого предмета, но, к сожалению, с копом-психопатом, да к тому же вооруженным до зубов, воевать бессмысленно, тем более если под рукой только пластмассовая бутылка из-под газировки. Я сделал шаг. Я хотел дотронуться до ее плеча и уверить, что пришел помочь, но она отскочила назад, словно хотела спрятаться в узкой щели между сушилкой и стиральной машиной. Поэтому я решил соблюдать дистанцию.

— Я знаю, ты думаешь, я сумасшедший или что-то вроде того, и все же выслушай меня, потому что у нас очень мало времени.

Вот болван! «Очень мало времени». Не надо было этого говорить. Бонни даже перестала моргать, как будто вообразила, что ей осталось жить совсем недолго.

— Бонни, сосредоточься. Парень, с которым мы вместе расследуем дело, — Курц, этот говнюк со слипшимися волосами, — он уехал из управления еще до меня. Отправился в прокуратуру за ордером на арест. Так что нам нужно выиграть время. Если он явится через пару минут, я не смогу… Я ничем не смогу тебе помочь. Понимаешь?

Она ничего не сказала, но она меня слушала. Она смотрела мне прямо в глаза. Это был испытующий взгляд. Я решил, что она способна угадывать мысли на расстоянии. Но она просто ждала, что я скажу еще.

— У меня есть некоторые сомнения. То есть, я не думаю, что тебя уже сейчас пора брать под стражу. Существует еще куча неясностей относительно гибели Сая. Но дело уже закрыли. А я хочу, чтобы не осталось никаких неясностей. Я хочу, чтобы следствие продолжалось. Ты можешь выбирать: оставаться здесь, дождаться Курца и ехать с ним…

— Или?

— Или удрать отсюда. Со мной. Немедленно.


Умница. Она сообразила засунуть все высушенное белье обратно в сушилку, чтобы не сразу стало ясно, что она убежала. Мы побежали к заднему выходу, прокрались через двор, через лужайку — к тому участку с леском, где я спрятал свой «ягуар» на тот случай, если явится Робби. За нами бежала Муз, если можно сказать «бежала» о туше с такой здоровой задницей. Бонни залезла в машину, а собака вскочила вслед за ней, и по ее коленям перебралась на место водителя.

— Прогони ее, — приказал я, открыл дверцу со стороны водителя и схватил Муз за ошейник.

— А когда я вернусь домой?

— Откуда я знаю, черт возьми! Через две минуты, если не сумеешь меня убедить.

— А если сумею?

— Не знаю.

Неожиданно она просияла.

— Если ты откроешь верх машины, я могу держать собаку на коленях, и тогда мы все трое поместимся.

— Если я открою верх машины, дура, сотня свидетелей покажет: «Знаете, я видел Бонни и ее собаку. Они поехали к Стивену Бреди в его машине». Сто свидетелей того, как я чиню препятствия решению прокуратуры. Уголовное преступление средней тяжести.

— Ты хочешь сказать, что это противозаконно? — Она еще не договорила, но уже знала ответ. — Не делай этого.

Она взялась за ручку дверцы.

— Ни с места, — приказал я.

Она покачала головой.

— Нет, я выхожу.

Я достал пистолет.

— Если ты двинешься, Бонни, я тебе пулю промеж глаз всажу.

— Прекрати, пожалуйста.

Боже мой. Голова моя раскалывалась. Я умирал от жажды. Я стоял и угрожал пистолетом подозреваемой в убийстве, которой в данный момент сам же помогал сбежать. А на переднем сиденье сидела толстозадая волосатая дворняга. Она вывалила розовый язык, крепко вцепилась когтями в кожу сиденья и вглядывалась сквозь лобовое стекло, будто ожидая, когда же дадут зеленый свет.

— Я не собираюсь это сейчас обсуждать! Твоя жизнь поставлена на карту, так что выкини эту овцу, и поехали.

Бонни говорила так тихо, что я еле ее расслышал:

— Дверь с улицы закрыта. Она не сможет попить, и если меня там долго не будет…

Я засунул пистолет в кобуру, выволок Муз из машины и сел на место водителя. Чем Бонни, разумеется, немедленно воспользовалась: она открыла дверь и выскочила.

— Вернись в машину! — заорал я.

Она покачала головой. Я завел мотор.

— Пока.

Бонни свистнула двумя короткими свистками. Муз подбежала к ней, и Бонни запихнула ее вовнутрь.

Так мы и добрались до моего дома: Бонни на боковом сиденье, я за водителя, и толстуха Муз у нас на коленях. Всю дорогу она заливисто лаяла, выражая свой восторг по поводу той замечательной игры, которую мы с Бонни придумали.


Халупы сезонных рабочих не отличаются ни просторными комнатами, ни высокими потолками. Так что архитектору-неудачнику, у которого я приобрел свой дом, не особенно было где развернуться. Поэтому он превратил большую часть дома в «место общего пользования» — одну огромную комнату, служившую одновременно и кухней, и гостиной, и столовой. Потом в разных частях дома он наотгораживал клетушек и во время визитов потенциальных покупателей делал эффектный жест рукой, вуаля, мол, и говорил: «Уснуть…» После чего дожидался, пока образованный житель Нью-Йорка продолжит: «… И видеть сны» [35]. По его замыслу эта маленькая хитрость сближала продавца и покупателя, оттеняя их образованность, и напрямую подводила к взаимовыгодному соглашению о купле-продаже. Но я все ему испортил. Я скорее язык бы проглотил, чем сказал бы «… и видеть сны», и архитектор задергался, потому что он знал, что я коп и вообще-то могу подумать, что эта фраза «уснуть» означает, что он ко мне пристает. Он ведь носил волосы хвостиком. В общем, дело могло быть безнадежно испорчено. Поэтому он поспешно пробормотал: «А это спальня», и на этом успокоился.

Хозяйская спальня, как и весь дом, была меблирована. Ужас заключался в том, что архитектор горел желанием разработать универсальный дизайн хибар сезонных рабочих. Но кровать, которую он водрузил в этой спальне, по размеру подошла бы разве что двум лилипутам для невинных супружеских соитий в позиции «бутерброд». Поэтому я не долго думая избавился от этой кровати и купил огромную двухспальную. С нее можно было, не касаясь пола, допрыгнуть и до стенного шкафа, и до туалета.

В противоположной части дома на такой же площади он влепил две спальни для гостей с общим туалетом. Я отвел Бонни в первую, которая, впрочем, не слишком отличалась от второй, вот только вместо осьминогов и витых раковин, которыми был расписан пол и стены у самого потолка, здесь все было обезображено ананасами. А поскольку я практически никогда не забредал в эту часть дома, я об осьминогах с ананасами подзабыл. Как и об отвратительной люстре с зеленым абажуром и каркасом из каких-то толстенных прутьев, связанных посередине. Об этой люстре архитектор упредил меня, заявив, что это издание народного промысла и я сделаю большую ошибку, если вздумаю ее заменить. Архитектор был до жути непрактичным идиотом, и если бы не я, он никогда не смог бы продать свой дом. Я стал владельцем на следующий день после осмотра.

Я опустил жалюзи.

— Не подумай ничего такого, — сказал я, не оборачиваясь. — Это чтобы тебя никто не увидел.

— А я ничего такого не подумала, — ее голос слегка дрожал. И это было единственным свидетельством того, что она была ужасно напугана.

— Народ у меня тут под окнами не толчется, но так, на всякий случай.

Когда я обернулся в ее сторону, она сидела на плетеном стульчике — гордая и неприступная. Я присел на край кровати, но комната была очень мала, и между нашими коленями было не более десяти сантиметров.

— А теперь я хочу услышать всю правду о том, что произошло. С самого начала. Все детали, с той минуты, когда ты впервые снова заговорила с Саем. Если только ты не общалась с ним все эти годы.

— Нет.

— Хорошо, но сначала я хочу выяснить кое-что еще.

— Ты имеешь в виду…

— Погоди.

Но она не выдержала:

— Гидеон позвонил мне. Сказал, что ты не вспомнил, что ты и я… Что мы встречались прежде.

— Слушай, на это у нас сейчас совсем нет времени.

Я сказал это бесстрастно. Как профессионал.

— Я хочу выяснить, почему ты врала в последний раз?

— Звучит, как будто это последний из ста тысяч других раз, когда я тоже врала.

— Так и есть, как ни крути.

— Если я такая врунья, зачем мне говорить тебе правду теперь, когда полиция наступает мне на пятки?

— Затем, что тебе деваться некуда.

— Ну, — голос у нее дрожал, — некуда, действительно.

Она опустила голову и уставилась на свои руки, лежащие на коленях. Руки у нее были красивые, с длинными пальцами, овальными ногтями: как раз такие руки показывают в рекламе кремов для рук.

— Ладно, зачем ты сочинила эту чушь про восемьсот восемьдесят баксов, которые мы нашли в твоем сапоге?

— Это чистая правда.

— Бонни, пойми одно. Если ты будешь морочить мне голову, я отправлю тебя обратно домой.

— Пожалуйста, позвони ему еще раз.

Я покачал головой.

— Ты пойми, — умоляла она, — Винсент Келлехер — это очень издерганный и не очень удачливый бизнесмен, который продает подставки для чайников, больше похожие на ракетоносители, и спортивные костюмы слоновьего размера — розового, голубого и сиреневого цвета, да еще с аппликациями. И вдруг этому несчастному звонят издалека, и какой-то следователь спрашивает его о деньгах, которые он мне заплатил, минуя бухгалтерию. Это же нелегальная выплата. Он всегда по этому поводу переживал, а когда ты позвонил, он наверняка решил, что сейчас за ним явится сам министр финансов и отряд налоговой инспекции — и немедленно его арестуют.

— Ты умница, Бонни. Правда, умница.

— Нет. Если я была такая умница, ты бы поверил и тогда, когда я тебе на самом деле врала. Я больше не буду. Пожалуйста, позвони Винсенту Келлехеру.

Тут запищал мой пейджер.

— Бреди, срочно позвони Карбоуну.

Я велел ей оставаться в комнате, а сам побежал в спальню и закрыл за собой дверь.

Карбоун спросил, где я, и я сказал, что наконец-то дома, после шестидесяти часов на ногах, и у меня нет сил, и меня до сих пор трясет от тех гадостей, которые он и Ши мне наговорили, и уж не хочет ли он подвергнуть меня очередному тесту на спиртное, чтобы убедиться, что я не обнимаюсь с бутылкой виски? Он сказал: слушай, мы, конечно, слегка поспешили, а Роби, который сам не пьет, наверное, в чем-то не разобрался… — Ну так что? — спросил я. Он сказал: Бонни Спенсер и след простыл. Я спросил: Робби в истерике? — Да, и не только он, но и Ши тоже, и если ты думаешь, что человек из комиссии не поддаст нам тут дерьма, ты сильно ошибаешься. — Слушай, Рэй, да успокойтесь вы там все. Сейчас уже полседьмого, приятный вечер, прохладный ветерок. Может, она пошла на пляж прошвырнуться. Может, обедает в ресторане с подружкой. Скажи ребятам, пусть расслабятся. Выпейте там за меня. Ты что, хочешь, чтобы я порыскал по округе? — Он сказал: пожалуй, мысль верная. — Ладно, согласился я. Послежу за ее домом, пока не пришлешь мне смены, потом прочешу окрестности и загляну в несколько мест. Только будь добр, пошли Робби сообщение по пейджеру. Пусть он отвалит от ее дома к чертям собачьим, а то, если я его увижу, клянусь, я его убью. — Лады, пообещал Карбоун. Он уже собрался вешать трубку, когда я спросил: результаты проб по моей моче и крови уже получены? — Да, все в порядке, Стив. — Спасибо. — Не делай глупостей, посоветовал он. — Сам понимаешь, ситуация скользкая. На нас давят. — Людям свойственно ошибаться. — Я поинтересовался, сообразил ли Ши, что ему тоже случилось ошибиться на этот раз, или мне каждый раз надо будет писать в чашечку? Карбоун как человек сдержанный, объяснил, что Ши теперь знает о результатах тестов, и он не дурак. — Но будь начеку: между вами никогда не было особой любви. Он взял тебя в отдел, потому что ты был ему нужен, а не потому, что ты ему нравишься или он тебе доверяет, и, я думаю, это для тебя не новость. — Давно уже не новость, — сказал я. — Тогда, — сказал Карбоун, — сделайте себе одолжение, следователь Бреди, заработайте золотую звезду героя и повышение по службе. Доставьте Бонни Спенсер куда следует.


Когда я подъехал к дому Бонни, Робби уже завел мотор. Я затормозил и остановился сзади. Он швырнул в мою машину ордер на арест и сорвался с места — как только способен «олдскатлес». Он боялся встречаться со мной взглядом и не желал услышать то, что я мог ему сказать. Он прекрасно знал, что я ему скажу: я до тебя доберусь. А я знал, как он отреагирует: нет, это я до тебя доберусь.

Через несколько минут подъехали еще две полицейские машины из саутхэмптонского отделения. Им предстояло крутиться поблизости до того, пока их не сменит кто-нибудь из отдела убийств Саффолк Каунти, так что я передал им ордер и сказал, что пойду осмотрю дом еще разок. Я натянул резиновые перчатки — медленно и демонстративно, как будто собирался делать сложную нейрохирургическую операцию, и вошел в дом. Спустя пять минут я вышел, захватив для Бонни белье, футболку, зубную щетку и пакетик с собачьим кормом. Все это я распихал по карманам, чтобы не было заметно. Проходя перед домом, я размахивал двумя пакетиками для вещдоков, одним — с теннисными тапочками, и другим — с расческой, потом дурашливо отсалютовал саутхэмптонским копам и укатил.

Мной овладело блаженное бессилие. Руки у меня вспотели, в животе забурчало. Не оттого, что я сознавал, что делал, не оттого, что я пускал под откос свою карьеру и личную жизнь, не говоря уж о риске провести пару лет в тюряге за преступное содействие в укрывательстве обвиняемого в тяжком уголовном преступлении — убийстве. Я как раз прекрасно представлял себе последствия разрушений, которые я призвал на свою голову. Я помню, что я прикидывал, как уголовное обвинение повлияет на мою пенсию, гадал, есть ли собрания Анонимных Алкоголиков в исправительном заведении «Грин Хайвен», и решил, что, будем надеяться, мои хорошие приятели из прокуратуры Саффолк Каунти подсобят в случае чего, и мне впаяют только должностное преступление. Но влажные ладони и буря в кишечнике не имели никакого отношения ко всем этим закономерным размышлениям.

Нет, я ехал к своему дому с комком в горле, потому что ужасно боялся, что Бонни ушла. Она хорошо соображает — не хуже, чем неделю назад, когда она убила Сая, и вполне может сделать то, что запланировала — удрать. Нет. Она его не убивала. Я верю ей. Но ведь она могла представить себе, как сидит на стуле, и судья кивает головой, и ее признают виновной — и потому удрать. Или просто испугаться и захотеть, чтобы кто-нибудь обнял ее, успокоил, поцеловал в лобик, вроде ее приятеля Гидеона — и потому удрать. Или, зная Бонни как честную и законопослушную американку, можно было предположить, что она просто бросится навстречу обстоятельствам — с верой в Бога и Конституцию, — зайдет в ближайший телефон-автомат, позвонит в отдел убийств и спросили: «Можно попросить к телефону следователя Курца?»

О Господи. Что мне делать, если она ушла?

Был вечер четверга, но отдыхающие уже стекались в пригород. Пробки на дорогах стали еще плотнее, чем полчаса назад. Казалось, какая-то бесконечная металлическая змея ползет на восток. И каждый из сидящих в этих тысячах машин был очень важной персоной с не менее важными делами. Они должны были услышать, какие новые действительно приятные приглашения появились на их автоответчиках за время их отсутствия, чтобы отменить те, о которых они договорились раньше. Они должны были переодеться в черные прозрачные блузки за триста баксов. Они должны были поменять цветочную ароматическую смесь на свежую до прихода гостей. Поэтому на задних сиденьях автомобилей вытекали всевозможные соусы, пачкая свежие французские батоны. Ситуация непереносимая, но им приходилось набраться терпения и ждать.

Ни одна машина не пропустила бы меня пересечь шоссе на Монток. Я посигналил и начал надвигаться прямо на новый «мерседес 560 Эл-Эл», установил зрительный контакт с водителем и, не глядя на дорогу, поехал прямо на него. Он настолько озверел от моей наглости, что в нужную мне минуту нажал на тормоза. Его щекастое лицо исказила ненависть, но он сообразил, что я выгляжу достаточно «отвязанным», чтобы и в самом деле в него врезаться.

И тут я погнал к дому. Мне, правда, пришлось переждать товарняк на железнодорожном переезде. Это был самый, мать его растак, длинный поезд за всю историю лонг-айлэндовской железной дороги.

Я бросился в дом и споткнулся о Муз, которая кинулась поприветствовать меня. Я сказал ей:

— Отвали с дороги, ты, мешок с дерьмом!

Она вильнула хвостом. Я погладил ее по голове. Ясно, подумал я, Бонни оставила здесь собаку. Умно: она знает, что я о ней позабочусь. В доме царила мертвая тишина. Я доковылял до «ананасной» комнаты и вопросительно сказал «Привет?» в пустоту и безмолвие. Ни звука.

— Бонни! — завопил я.

— Привет, — отозвалась Бонни.

Ну тут я просто подскочил на месте.

— Это ты! А я услышала, как ты говоришь «Привет» и подумала, что это твой голос, но не была уверена. Я подумала: а вдруг это кто-нибудь из его приятелей или грабитель?

Я весь обмяк от облегчения, а напряжение меня настолько опустошило, что мне пришлось на секунду прислониться к стене, чтобы снова понять, где пол, где потолок. Потом я вошел в «ананасную» комнату.

Она свернулась калачиком на кровати и читала «Историю нью-йоркских «Янки» [36] — единственную книгу, которую нашла в комнате. Она положила книгу на пол и села на кровати, скрестив ноги по-индейски.

— Так кто же там был лучшим нападающим? — спросила она.

— Гедрик, — пробормотал я.

— Там сказано: Генри Гедриг. Это то же самое, что Лу?

Я кивнул и сказал:

— Вот.

И протянул ей теннисные тапочки, расческу, а потом вытащил из кармана белье и зубную щетку. Я все еще был взволнован и не мог говорить.

— Спасибо.

Я потряс пакетом с собачьим кормом. Она улыбнулась и все ждала, пока я что-нибудь скажу. И я сказал ей, что пойду и отдам это Муз, а сам приму душ и вернусь. Я остался собой доволен. Я вел себя очень разумно. Как нормальный человек. Не хочет ли она чего-нибудь съесть? У меня там есть какие-то полуфабрикаты. Она сказала: нет, спасибо, я не голодна.

Я засунул в духовку две порции обеда в фольге, подумав, что, когда они будут готовы, она не сможет устоять перед этим жирным цыпленочком, ну, а в крайнем случае, я и сам его съем. Я пошел в душ. Вода, мыло и хвойный шампунь. Вот так-то лучше. Хладнокровный и чистый мужчина вместо потного, обезумевшего, перегревшегося идиота. Я потянулся за полотенцем, слегка разочарованный, что Бонни не вошла в ванну и не подала мне его. Где-то в глубине души я все же представлял себе: вот сейчас выгляну из душа, а там — она. Я ей говорю: убирайся отсюда. А она в ответ: давай я тебе спинку потру. А сама прижалась бы ко мне, обняла бы и начала ласкать, мурлыча: о, Стивен. Я оделся, взял блокнот и позвонил Винсенту Келлехеру, Королю Каталогов.

— Алло, это опять следователь Бреди.

— Да, я слушаю вас.

— Мистер Келлехер, я вас не знаю, но у меня возникло ощущение, что вы были не совсем искренни со мной в тот раз, и это меня крайне огорчает.

Молчание.

— Послушайте, меня абсолютно не интересуют ваши отношения с налоговой инспекцией. Мне плевать, как вы платите: через бухгалтерские документы или же минуя их. Но мне не плевать, когда вы лжете, отвечая на простой вопрос.

— А с чего вы взяли, что я вам солгал? — прошептал он из своего Флагстаффа, штат Аризона.

— Потому что я коп. Я знаю. Ну так как, расскажете мне о своих денежных договоренностях с Бонни Спенсер?

Молчание.

— Если вы все мне расскажете, мы распрощаемся с вами — и точка. А будете меня за нос водить — я передам все свои подозрения на ваш счет своему корешу из налоговой инспекции в Вашингтоне.

— Я заплатил ей… — голос у него упал. У этого парня была ирландская фамилия: просто не верилось, что он оказался таким размазней. Вот что значит дерьмовое смешение кровей, ассимиляция, понимаете ли!

— Как вы ей заплатили?

— Наличными.

— Какую сумму?

— Две с половиной тысячи долларов. Она сама попросила, чтобы ей заплатили наличными. Клянусь вам, я сам не предлагал.

— Каким образом вы передали ей эти деньги?

— Ее отец живет около Скоттдейла. Раз в год она навещает его, а потом объезжает окрестности, ищет работодателей по каталогам. Мы обсудили все и…

Да, если бы этот тип проехал, не дай Бог, на красный свет, он бы, пожалуй, сам на себя надел наручники, сдался полиции и попросил судью назначить ему максимально суровое наказание.

— Вы все обсудили и что? Вы отдали ей деньги?

— Да, в конверте. Но я обещаю вам, что это больше не повторится.

Ну смотри у меня, подумал я, вешая трубку. Один — ноль в пользу послушных мальчиков.

Я порылся на полках, найдя в итоге две книжки — Стивена Кинга и Тома Клэнси. И отнес к ней в комнату. Я не хотел, чтобы она возненавидела свое вынужденное пребывание в моем доме. Я не хотел, чтобы она думала, что я полуграмотный кретин, который если и читает, то только статистическую литературу. Хотя это было очень близко к истине. Она ведь писатель, у нее полки ломятся от книг. А мне чем ее поразить? «Знаешь, Бонни, я книг-то особенно не читаю, зато просматриваю в день по три газеты и не пропускаю исторических познавательных телепрограмм. Хочешь, я расскажу тебе о битве при Мидуэе [37]? Или биографию Меттерниха? Только попроси».

— Это тебе на потом, — сказал я. — Я теперь давай поговорим.

Я поднял шторы и выглянул в окно. За окном царили волшебные сумерки — час перед закатом.

— Хорошо, но… Я ни в коем случае не хочу учить тебя, как лучше выполнять твою работу. Но, может, ты позвонишь Винсенту Келлехеру?

— Зачем?

— Затем, что он сказал тебе неправду. А я собираюсь сказать тебе правду. Я знаю, что сама все запутала, а теперь ты даешь мне еще один шанс. Ну, и я хотела бы быть достойной твоего доверия. И я хочу, чтобы ты поверил тому, что я собираюсь сказать.

На этот раз коп победил во мне мужчину. Не стоит позволять ей думать, что я на ее стороне. Ей предстоит убедить меня. Я сказал:

— Я, может, потом ему позвоню. А теперь расскажи мне, как вы возобновили отношения с Саем.

15

— Когда вы с Саем расставались, ты испытывала только отрицательные эмоции?

— Нет.

Бонни прислонилась спиной к изголовью кровати. Это была дешевая деревянная развалюха с плетеной спинкой, которая пищала, стоило только лежавшему на ней легко вздохнуть. Бонни была одета так же, как и в тот момент, когда я застал ее складывающей полотенца: красные шорты в обтяжку и черная майка. Белые носки, в которых она была до этого, испачкались, пока мы бежали через лужайку, и она их сняла.

Она сидела, прижав колени к груди, обхватив их руками и положив на руки подбородок. Да уж, гибкости ей было не занимать: в такой позе мог чувствовать себя комфортно разве что восьмилетний гуттаперчивый мальчик.

— В тот день, когда я подписала соглашение о расторжении брака, он пригласил меня на обед. В ресторан «Цирк». Мягкое освещение, мягкие льняные салфетки. Мягкая пища, даже жевать не нужно. Мы сели по одну сторону стола. Он сжал мою ладонь под столом и сказал: «Я очень перед тобой виноват. Я не сумел тебя любить так, как следовало. Но я всегда буду рядом с тобой, Бонни».

Очевидно, умей Муз говорить, она сказала бы Бонни то же самое. Псина положила морду на одеяло и ждала, пока Бонни ее погладит. А потом развалилась на моих ногах.

— Ты отдернула руку, когда он это сказал?

— Нет, зачем же, это было еще до того, как принесли закуски. И потом, видишь ли, Сай вел себя по-своему честно. Он в самом деле верил в то, что говорил, несмотря на то, что через двадцать секунд после нашего расставания на железнодорожной станции, думаю, начисто выбросил меня из головы. Но поскольку я не чинила ему препятствий в разводе… То есть я, конечно, скандалила и требовала объяснений, но и только. Я не претендовала на алименты. Поэтому он был мне благодарен. И если бы его кто-нибудь спросил: «Сай, а что за баба твоя вторая жена?», он ответил бы: «Хм-м, вторая жена? Ну как же, Бонни. Такая милая. Такая непосредственная». Это забавно: зло он помнил всегда, а добро на него не производило никакого впечатления.

— А почему ты не боролась за то, чтобы сохранить брак?

— Потому что…

Она сложила ладони вместе, как в молитве, и коснулась губ кончиками пальцев. Потом сказала:

— Потому что я знала, что он меня разлюбил — если и любил когда-нибудь. Сай мог влюбиться, но вел себя как актер, который вживается в роль. В ту неделю, в Лос-Анджелесе, когда мы с ним познакомились, он скорее всего только что вернулся с ретроспективы Джона Форда [38] — так что я стала его девушкой-ковбоем. Он носил джинсовую куртку, по любому поводу презрительно сощуривал глаза и много курил. Это было задолго до того, как он пристрастился к кофе без кофеина. Он отрывал фильтры от сигарет и прикуривал от охотничьих спичек, чиркая ими о подошву сапога. Даже начал носить старые ковбойские сапожки на каблуках. Это смотрелось неплохо, ведь он был на десять сантиметров ниже меня. Бог знает, где он их отрыл — наверное, в каком-нибудь обувном на Мэдисон-авеню. Мы часто ездили верхом. Исключительно на американских седлах. Он говорил: «У английских седел такая бездарная конструкция». Но три недели спустя в Нью-Йорке, через полтора месяца после нашей свадьбы, он слегка подустал от жизни в седле. А еще он устал меня любить. Я это чувствовала.

Она отвернулась и начала взбивать подушку, чтобы поудобнее прислониться к ней поясницей.

— Понимаешь, у меня не было стимула сопротивляться разводу. Он изо всех сил старался быть хорошим мужем, и это ноша оказалась для него непосильна.

— Как же у него получалось быть хорошим мужем? Мне помнится, ты говорила, будто он тебе изменял — с какими-то светскими дамами.

— Ну, он был хорош, насколько мог. Гости в доме не переводились. Он помнил обо всех днях рождения, годовщинах. У него был хороший вкус: в один из Валентиновых дней он подарил мне шкатулку. Я открыла, а в ней — прекрасное ожерелье из четырнадцатимиллиметрового жемчуга.

— А что такое четырнадцатимиллиметровый жемчуг?

— Очень крупный.

Она начертила в воздухе круг размером с хороший школьный глобус. Меня разозлило, что ей понравился такой дорогой подарок. Мне захотелось, чтобы она сказала: я говорила Саю, забери этот жемчуг назад, я хочу только шкатулку. Но она не сказала.

— Ты должен понять Сая, — продолжала она. — Он не способен был на верность. Он не способен был на искренность. Ему приходилось… Я не уверена, что «приспосабливаться» это именно то самое слово. Ему приходилось воевать с обстоятельствами. Например, с деньгами. Он всегда опасался надувательства и всех перепроверял: брокеров с биржи, юристов, бухгалтеров. При этом сам постоянно кого-то надувал. Скрывал личные расходы в бюджетах фильмов. Я имею в виду не покупку тренировочного костюма или набора гантелей. Он, скажем, выкроил из бюджета своего второго фильма оплату нашего гимнастического зала и отопления. К нему даже нельзя применить слова «незаконно» или «аморально», потому что каким-то странным образом он все принимал как должное. Рассматривал свои аферы как приключения, а себя держал за Робина Гуда. Но все его «подвиги» сводились к тому, что он грабил богатых, а награбленное доставалось опять же богатым.

— А тебе было об этом известно, когда ты собралась за него замуж?

— Нет. Я видела в нем обаятельного, эрудированного мужчину с морщинками вокруг глаз, который обожал мой фильм «Девушка-ковбой» и хорошо разбирался в вестернах. Не поверхностно, а по-настоящему: я помню, как он в деталях описывал один из немых фильмов Тома Микса «Продавщица из магазина Кактуса Джима». Правда, он знал понемногу обо всем: о камбоджийской архитектуре, о теории Первичного Взрыва, о лингвистических связях венгерского и финского языков. Но думаю, что я купилась на то, как высоко он оценил меня. Мою работу. Мои глаза. Мои волосы. Ну и в таком роде. Этот человек был таким привередой, что я подумала: боже мой, значит, я тоже что-то из себя представляю!

Она начала массировать колено медленными, размеренными движениями — так, как разминают старую травму. Потом взглянула на меня и тут же опустила глаза, уставившись на коленку. Я угадал, о чем она думала: несмотря на наши совершенно разные биографии, мы с Саем оказались очень схожими. Ах, как высоко я оценил ее той ночью: клянусь, я никого не встречал лучше тебя, Бонни. Бонни, твоя кожа похожа на теплый бархат. Знаешь что, Бонни? Глаза твои цвета океана. Не летнего, а как в ясный зимний день, и такие же прекрасные. Я часами готов с тобой разговаривать, Бонни. Бонни, я люблю тебя.

— Но Сай ничем подолгу не увлекался. У него был стенной шкаф, забитый обломками его благих намерений: спортивной одеждой и снаряжением — для гольфа, для подводного плаванья, для тенниса, для поло, для лыж. Если б он мог, он бы и баб своих складывал в шкаф. Пары месяцев не проходило, чтобы он не увлекся чем-нибудь еще.

— Сочувствую.

— Не стоит. На самом деле это было очень забавно.

Она подняла подбородок и улыбнулась мне одними губами, надменной улыбочкой городской воображалы. Выглядело это чудовищно фальшиво.

— Я всегда могла угадать, с кем у него роман на этот раз — просто по тому, как он одевался. Однажды он отложил свой приталенный итальянский костюм и достал заношенную футболку и вытертые джинсы. И я поняла, что он бросил художницу по костюмам, всю обвешанную сюрреалистическими украшениями, и начал встречаться с одной кинокритикессой из «Виллидж войс», девушкой с копной волос, которой только-только исполнилось семнадцать. Это было ужасно смешно.

— Не морочь мне голову.

Кровать была застелена омерзительным зеленым пледом, который архитектор наверняка считал новым словом буколической моды. Бонни провела пальцем по одной из темно-зеленых полосок.

— Ну ладно, — сказала она тихо. — Он поступал по отношению ко мне гадко. Более чем. Он разбил мне сердце. Я вообще не из тех, по ком сохнут. И вдруг кто-то как бы начал сохнуть. Я так обрадовалась. Но не успела я дописать любовных стихов — сонета из четырнадцати жалких строчек, — как он уже меня разлюбил.

— То есть ваш брак расстроился задолго до того, как вы официально развелись?

Она кивнула.

— Мы по-прежнему спали вместе, но любви уже не было, да и дружбы тоже. Вечерами он уединялся в кабинете, перечитывал рукописи или звонил по телефону. А я после развода вернулась к прежней жизни. Это было совсем нетрудно, мы так и не успели стать настоящей парой.

— Но ведь изменилась твоя финансовая ситуация, социальный статус. Как ты жила?

— Что ты имеешь в виду?

Она преувеличенно внимательно провела пальцем по другой, более толстой линии на пледе.

— Ты была счастлива, несчастлива, тебе было ужасно или очень хорошо?

— Нормально. — Она даже не подняла глаз.

— Ну давай же, рассказывай.

— А зачем тебе это?

— Затем, что я хочу знать обстоятельства, предшествовавшие возобновлению твоих отношений с Саем.

— А обстоятельства были таковы, что я была — и есть — совершенно независима. Без связей. Моя мать умерла, когда мне было семнадцать: опухоль мозга. Отец женился во второй раз на педикюрше из Солт-Лейк. Он продал свой магазин, и они переехали в Аризону, в поселение пенсионеров, они там в бридж играют. Братья мои все женаты, все семейные.

Она умолкла и задумалась. Прекратила свои шуточки с одеялом, запрокинула руки за спину и начала поигрывать кончиком косы. Рассеянно сняла с нее резинку, расплела и в процессе разговора поглаживала волосы, словно успокаивая себя. В свете лампы с зеленым абажуром ее волосы отливали медью.

— А что касается моей жизни… Я живу в милом городке у моря, в общем-то чужой мне части страны. Я дружу с Гидеоном и его любовником, у меня две подруги и масса приятных знакомств. Лето я люблю больше: у меня остались две приятельницы со времен нашего брака с Саем — киноредактор и журналистка из «Уолл-стрит джорнел», и у них здесь летние дома. Иногда мы встречаемся и мило проводим время. Я бесплатно занимаюсь с неграмотными. И частенько ссорюсь с местными жителями. Кстати, так я познакомилась с Гидеоном. Он представлял интересы одного домовладельца, который развел столько розовых кустов на соседнем участке, что они начали угрожать окружающим. Мы долго друг на друга орали, а в итоге подружились. Ну что еще? Я зарабатываю восемнадцать тысяч в год тем, что пишу для каталогов, в местную газету и в специальные журналы вроде «Автомобильных новостей». О чем еще ты хотел бы узнать? Секс? До появления СПИДа я спала с кем хотела. А теперь смотрю два-три фильма за ночь и пробегаю по восемь километров в день. Я сделала аборт от Сая, потому что он заявил, что пока не созрел иметь детей. Мне очень хотелось родить. Но когда мне исполнилось тридцать восемь, я вдруг поняла, что никто об этом больше не попросит, и перестала предохраняться. Оказалось, что забеременеть я не могу. Врач сказал, что у меня проблемы с фаллопиевыми трубами. Из-за гонореи, которой я заразилась от своего мужа спустя полгода после аборта. Вот и все. Бонни шлепнула ладонями по коленям. — А ты ожидал чего-нибудь более интересного?

— Да, пожалуй.

Я не имел права выходить за рамки делового тона. А что я еще мог сделать? Обнять ее, прошептать нежные слова утешения? Я сказал:

— Мы нашли в корзинке для мусора в спальне Сая два презерватива. Если ты не предохраняешься, то зачем…

— Без презерватива ничего не стоило заполучить от него СПИД, хламидию или гонорею — что угодно. Если бы я имела возможность надеть презерватив ему на голову прежде, чем поцеловать, я бы так и поступила. Но согласись, вышло бы как-то грубовато.

— Расскажи мне еще о своей жизни.

— А что рассказывать? У меня было такое счастливое детство. Потом мой сценарий стал фильмом, и такие чудесные были отзывы, а потом возник Сай и женился на мне. Не думай, я знала, что в жизни бывают всякие подводные камни. И даже трагедии: я потеряла мать. Но знаешь, не могу сказать, что в целом моя жизнь сложилась, как я хотела. Нет, не сложилась. Не то чтобы все было совсем ужасно, но я никогда не думала, что доживу до такого одиночества.

— На этот раз тебе предстоит борьба за вещи поважнее, чем личное счастье, — напомнил я.

— Знаю.

— Например, с возможным обвинением в убийстве. — Голос мой прозвучал глухо и низко, как пластинка в сорок пять оборотов, проигранная на тридцать три. И в крошечной спаленке повисло душное напряженное безмолвие.

По-моему, Бонни не собиралась предаваться унынию. Она просияла в своей потрясающей улыбке.

— Что ж, не везет так не везет, пусть меня осудят за убийство. Представь, какой сценарий я смогу написать за эти двадцать-тридцать лет. Что там «Блондинка в цепях»! Такой буду, понимаешь ли, тертый калач, тюремная паханша в изодранной робе, титьки — наружу. Нет, само собой, я напишу общественно значимый сценарий, и обо мне появится отзыв в «Энтертейнмент тунайт».

— Расскажи мне о своем последнем сценарии.

— Ради бога. Назывался он «Перемена погоды». Основан на реальных событиях второй мировой войны. У побережья Лонг-Айлэнда всплывает немецкая подводная лодка, и с нее убегают два дерезтира. В моей истории их укрывают две женщины: домохозяйка средней руки и барменша, которая по выходным откалывает разные номера. В общем, о том, как они помогают изловить фашистов, и про дружбу, которая при этом возникает.

— Ты отправила Саю этот сценарий сразу, как написала?

— Я позвонила ему.

— И что произошло?

— Ну, сначала я поговорила с его секретаршей, попросила передать, чтобы он перезвонил — что он и сделал двумя днями позже. Мне показалось, что он встревожился. Честно говоря, думаю, он всполошился, что я могу попросить у него денег. Но когда я сообщила ему, зачем звоню, он успокоился и был очень мил: «Как я рад тебя слышать! Отличные новости. Пошли факсом, срочно. Руки чешутся прочитать». Дело было не в том, что она совершенно не красилась, и не в том, что у нее были потрясающие ноги: таких женщин, как Бонни, я в жизни не встречал. Казалось, она вообще не способна к кокетству. Я смотрел ей прямо в глаза, и она не сделала ничего из того, что обычно делают женщины, чтобы как-то защититься от прямого взгляда. Не дотронулась до носа, проверяя, не блестит ли он, не поправила прическу, не стала ни широко раскрывать глаза, ни прищуривать их, не расположила ноги в более выгодной позе, не изогнула бедро. Нет, она продолжала бесхитростно на меня смотреть. Я подумал: может, это оттого, что она выросла со своими старшими братьями, отцом — охотником на лосей и поджарой, широкоплечей матерью. А может, она когда-то уже пыталась эффектно взмахивать ресницами или кокетливо хихикать, да никто не обращал внимания. Или решила состроить кому-нибудь глазки в своем магазинчике, окруженная браунингами, ремигтонами и винчестерами, или глупо поинтересовалась, уставившись на мотор семейного бьюика: «Ой, а что это за штучки?», и тут же получила пинок под зад, реальный или символический. Она не была женственной, она просто была женщиной.

— Ты говорила, что Саю твой сценарий понравился?

— Ага.

Я вспомнил, что мне говорил Истон.

— Тогда зачем он попросил одного из своих людей придумать, что можно хорошего сказать про сценарий, чтобы отвязаться от тебя? И почему он говорил Линдси…

Я начал придумывать, как объяснить ей, что Сай называл ее сценарий дерьмовым, по возможности избежав этого слова.

— Я точно не знаю. Что касается Линдси, думаю, вполне естественно, что он старался скрывать любые взаимоотношения со мной. — Бонни начала разминать ступню. — Я хочу сказать, что Линдси обладает сверхчутьем на любую женщину в радиусе ста километров. Отправляясь ко мне, Сай соблюдал все возможные меры предосторожности: разве что не носил темных очков и фальшивого носа.

Она перестала разминать ступню и начала тянуться всем корпусом к пальцам ног. Это напоминало разминку перед марафонским бегом: Бонни готовилась к побегу. Она была не из тех, кто позволил бы ограничивать свою свободу.

— Почему он попросил своего помощника найти какие-нибудь хорошие слова для тебя?

— Может, занят был.

— Нет.

— Когда он попросил своего помощника прочитать сценарий?

— Пару месяцев назад.

— Как раз тогда я прислала ему второй вариант. Сай сказал, что ему все очень понравилось, но нет времени посерьезнее им заняться, пока он не окончит «Звездную ночь».

— Второй вариант — это то, что ты переписала, основываясь на его замечаниях?

— Да.

— Зная Сая, могло статься, что сценарий ему не понравился, хоть он и сказал, что понравился?

Она подумала и сказала:

— Могло. Может, он — ну, я не знаю, — хотел, чтобы я просто снова возникла в его жизни, ненадолго.

Вид у нее был обескураженный, как будто она только что прочитала письмо с бесцеремонным и грубым отказом.

— Но он в самом деле написал мне очень милый отзыв. Что-то вроде: «Наскоро проглядел. Восхищен. Не могу дождаться, когда смогу прочесть его с толком, с чувством, с расстановкой».

Это может сыграть ей на пользу. Ведь если Саю понравился сценарий и у нее осталось письменное доказательство того, что это так, тогда какой ей смысл его убивать? Мертвые продюсеры фильмов не ставят.

— Он написал тебе записку? — спросил я.

— Да. У него были такие специальные именные карточки. Он написал на одной из них.

— Напечатал или написал от руки?

— Кажется, написал от руки.

— Ты не сохранила записки?

— Она, скорее всего, осталась в папке со сценарием «Перемены погоды». В моем кабинете.

И вдруг она замерла.

— Ах нет, подожди. Ты хочешь доказательство того, что ему понравился сценарий. Да? Хорошо. Посмотри в той же самой папке. Там есть другая записка, которую он написал, когда прочел первый вариант. Сай во всей своей красе. Восемь страниц, через один интервал, мелким шрифтом. Там обо всем: начиная с главного персонажа и кончая тем, как я неправильно употребила сослагательное наклонение. Вперемежку со словами «отлично», «аттически», «ядовито».

— А что означает «аттически»?

Она покусала губу.

— Понятия не имею, честно говоря. Это одно из тех слов, которых никто за всю историю человечества вслух не произносил, да и в книгах не встретишь. Он еще написал, что это «ко времени». Вот что его больше всего поразило. Сай всегда мне говорил, что я родилась слишком поздно, что у меня дар писать сценарии предвоенных фильмов. Он никак не мог поверить, что я, наконец, написала сценарий, который мог понравиться не только моей тете Ширли или профессору из киношколы с извращенным вкусом. В духе восточных, а не западных штатов.

Она встала с кровати и начала расхаживать по комнате, хотя в комнате шириной и длиной в три шага особенно не порасхаживаешь.

— У тебя ведь был ордер на обыск. Как же получилось, что ты не просмотрел ту папку?

— Наверное, Робби Курц взглянул на нее и решил, что ничего интересного в ней нет.

Я вытащил блокнот и нацарапал: «Бонни, погода, папка».

— Ничего интересного? Тебе все кругом говорят, что Саю ужасно не понравился мой сценарий, что он прислал мне отказ, который мог послужить мотивом для убийства, если бы я была маньяком-человеконенавистником. И ты говоришь, что в этом нет ничего интересного?

— Вовсе не подразумевается, что мы должны выискивать всякие оправдательные доказательства.

— Ничего подобного. А что, это должны делать трубочисты?

— Сядь, пожалуйста.

— Не хочу сидеть, — отрезала она. — О Господи, здесь так душно.

Я заерзал. Мне ужасно хотелось, чтобы ей у меня понравилось.

— Что, хочешь сменить эту комнату на тюремную камеру?

— А ты? Может, тебя посадят в соседнюю. Когда поймают за уголовное преступление средней тяжести.

Бонни расхаживала все быстрее и быстрее. Вид у нее был несчастный. И вдруг она остановилась. Улыбнулась. Такой фальшивой, якобы неотразимой улыбкой шоу-дивы.

— Слушай, у меня потрясающая идея. Мы можем вместе сидеть, в одной камере! И друг друга любить, когда будут выключать свет. Не супружеской любовью, а настоящей, страстной. Наговоримся вдоволь. Расскажем друг другу истории своей жизни. Настоящие, со всеми леденящими душу подробностями. Не всякие там байки застольные. Ну и сексом будем заниматься. Стоя, сидя, спереди, сзади…

— Бонни, уймись!

— А что? Говорю тебе, это было бы чудесно. Этого же никто до нас не делал. А потом на следующий день…

— Прошу тебя, перестань.

— … На следующий день тебя освободят. И ты забудешь о том, что было. Забудешь, как много это для тебя значило.

Она подняла воображаемый бокал.

— Друзья, я поднимаю тост за эту чудесную идею!

— Мне очень жаль, если я причинил тебе зло, — начал я. — Я вел тогда странную жизнь.

Я встал и пошел в туалет. Муз отправилась за мной. Салфеток там не оказалось, и я захватил рулон туалетной бумаги, потому что понял: она вот-вот расплачется. Я вернулся и положил ей руки на плечи, приготовившись ее утешать. Но она оттолкнула меня и отвернулась. Она не заплакала и вовсе не хотела, чтобы я ее утешал.

— Бонни, — обратился я к ее спине, — в Обществе Анонимных Алкоголиков кроме всего прочего мы составляли список всех тех, кому причинили зло. А потом нужно было захотеть, чтобы они тебя простили. Я знаю, что причинил тебе зло. Я не собираюсь просить у тебя прощения…

— Гидеон сказал, что ты ничего не вспомнил.

— Тогда не вспомнил. Но позже, когда он ушел… я кое-что припомнил. Я понимаю, что никогда не смогу точно вспомнить, что между нами произошло, о чем мы говорили. Но позволь мне просто сказать тебе, что мне, правда, очень жаль…

Она обернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Я не выдержал и отвернулся.

— Никаких прощений, ладно? Мне не нужно повышать самооценку. Да, ты причинил мне зло. Но ведь это я позволила тебе так поступить. Я разыграла перед тобой эффектный эротический спектакль и захотела, чтоб при этом еще скрипочки пиликали. Так что, это моя вина.

— Ты прекрасно знаешь, что спектаклем там и не пахло.

— Я знаю только одно: это уже в прошлом.

Она села на кровать, свесив одну ногу на пол и положив руки на колени. Какая-то мормонская поза, не свойственная Бонни. В воздухе повисло долгое молчание. Его прервал крик чайки, спешащей к морю. Наконец, Бонни сказала:

— Извини меня за истерику.

— Ничего страшного.

— Я не хочу быть тебе в тягость. Я просто не сдержалась. Я устала, не выспалась. С тех пор, как убили Сая — а не с того дня, когда ты явился ко мне побеседовать. Я боюсь. Эти дни я просыпалась, солнце светило в окно, я зевала и потягивалась, и вдруг меня охватывал ужас. Как будто я живу посреди ночного кошмара, и даже солнечный свет не освещает моей жизни. Да еще ты. Я все еще тебя боюсь. Мне очень тяжело находиться здесь, в твоем доме.

— Я понимаю и просто хотел сказать тебе, как мне жаль…

— Давай не будем об этом.

— Но позволь мне…

— Пожалуйста, не надо.

Уже темнело. Я вспомнил, что мне нужно позвонить Линн. Я вошел в кухню, но вместо того, чтобы позвонить, положил в одну миску собачий корм, а в другую налил немного воды. Потом вытащил из духовки цыплят и отнес их в комнату Бонни — на тарелках, с вилками и салфетками. Я думал, она скажет: нет, благодарю, я слишком расстроена, чтобы есть, но когда я вернулся с бутылками кока-колы, она уже обсасывала косточки и картошки с кукурузой на ее тарелке осталось совсем немного.

Я сел рядом и взял крылышко, словно не зная, что с ним делать, размышляя о том, что существует по крайней мере миллион тем, которые я хотел бы обсудить с этой женщиной: какие ее любимые команды, хотя я и подозревал, что она в основном увлекается легкой атлетикой. Как живут мормоны? Читала ли она что-нибудь про Восточную Европу и о национальной задолженности этих стран или только статьи про кино и спасение тропических лесов? Какой ее любимый маршрут, когда она бегает? Где и когда она заработала травму колена? Нравятся ли ей только классические голливудские фильмы или «ужастики» тоже? Верит ли она в Бога и чувствует ли вину или только сожаление по поводу своего аборта? Она занималась со мной сексом просто так или она влюбилась в меня той ночью?

А спросил я ее опять о другом:

— Когда ты снова начала спать с Саем?

— На прошлой неделе.

— Почему?

— Почему?

— С какой целью? Ты просто подумала, что, если с ним переспишь, он поставит фильм по твоему сценарию?

— Знаешь, — сказала она и взяла еще одну салфетку, — в шоу-бизнесе есть такой старый анекдот: красивая и талантливая актриса приходит в офис к продюсеру и говорит: «Я хочу получить эту роль. Я все сделаю, все, что вы захотите, за эту роль». Она встает на колени и говорит: «Я сейчас вам такое удовольствие доставлю!» А продюсер смотрит на нее и отвечает: «Ну ладно, а мне-то что с этого?»

Бонни отряхнула с ладоней хлебные крошки.

— Так вот: Саю-то что с того? Ничего. Что такого я могла бы сделать для него, чтобы сподвигнуть его на то, чего он на самом деле делать не желал?

— Но как же ты могла спать с таким подонком? Ну ладно, он отдал тебе этот дом, но ведь он оставил тебя практически ни с чем. Вынудил сделать аборт…

Она перебила меня:

— Никто ведь не держал пистолет у моего виска.

— Может, он и не держал, но он ведь намекнул тебе, разве нет? Забудь об этой чуши, что он не чувствовал себя достаточно зрелым, чтобы иметь ребенка. Он отнял у тебя шанс иметь то, о чем ты больше всего мечтала.

Я затронул самое ее больное место. Она не вздрогнула, она просто встала с тарелкой в руках.

— Отнести, что ли, на кухню?

Голос у нее был неестественно веселым, как будто она вот-вот расхохочется.

— Не стоит. У меня там нет занавесок, и тебя могут увидеть. Я сам потом отнесу.

Я забрал у нее тарелку и поставил ее на пол.

— Я тебя расстроил, да?

— Не то чтобы очень… — тихо ответила она.

— Одень тапочки.

Я дождался, пока она их одела, выключил свет, взял ее за руку и повел вон из комнаты, через темную гостиную. Мы вышли на улицу с черного хода. Была уже почти ночь. Небо усыпали звезды, оно было синим-синим. Темным, цвета индиго, как мой «ягуар». Я усадил ее на ступеньки и пробормотал:

— Только говори потише.

— Ты опасаешься, что фермеры-полуночники расселись по окрестным кустам и подслушивают нас?

— Я всегда опасался фермеров-полуночников. А еще приятелей, которые могут нагрянуть неожиданно. Хочешь сидеть здесь или пойдем в дом?

Она не ответила, прислонилась к дверному косяку и глубоко вздохнула. Что бы у нее там ни было, в ее горной Юте, здесь тоже неплохо. С моря пахло йодом, с берега — соснами, а от земли — мускусом.

— У меня есть еще вопросы, Бонни.

— Давай.

— Как ты могла спать с Саем — после всего, что он с тобой сделал?

Она не ответила. Я подумал, что она все еще думала о том неродившемся ребенке.

— Ну? — подтолкнул я ее. — Ты ведь не мазохистка, которым нравится, когда ими ноги вытирают. По-моему, ты чаще играешь по мужским правилам, чем по женским. Ты с ним поразвлеклась, сказала «спасибо», и все дела? Ты ведь не проснулась на следующее утро с ощущением отвращения к самой себе. Ты проснулась и сказала себе: «Вот, переспала с мужиком. Было здорово. Прочистила все отверстия». И все дела.

— Все совершенно не так.

— Но я ведь недалек от истины? Ты же не подумала: «Господи Иисуси, помоги мне. Я сама себя ненавижу».

— Люди моей веры никогда не говорят: «Господи Иисусе».

— Я понимаю.

— Сплю ли я с кем попало, чтобы совсем уж низко пасть? Нет. Я сплю — или спала — с кем попало ради секса. Просто, чтобы кто-нибудь меня обнимал.

— Тогда ответь на мой вопрос.

— Я спала с Саем, потому что он оказался рядом — реальный, живой человек, который меня знал. Он заехал ко мне поговорить о моем сценарии, и мы начали болтать про жену моего брата Джима, которая когда-то очень Саю нравилась, про дядушку Сая, Чарли, который был большим пронырой, про фильмы, которые Сай собирался снимать после «Звездной ночи».

Кстати, ночь выдалась самая что ни на есть звездная. Воздух был совершенно прозрачен, и звезды не казались холодными и колючими, наоборот — они мерцали в вышине, как искорки: «Эй! Залетай к нам на огонек! У нас тут в космосе и обогреться можно.

Бонни продолжала:

— Увидев на каминной полке картины, Сай вспомнил нашу поездку в Мэн, где мы, собственно, эти картины и приобрели. И это было приятно: как-никак, общие воспоминания. Что еще? Он сказал, что мой сценарий напечатан из рук вон плохо и просто не верится, что я до сих пор использую печатную машинку. Он тут же позвонил своему помощнику и распорядился привезти мне компьютер с принтером.

Я сделал себе зарубку в памяти: спросить об этом Истона.

— Ну суди сам: он дарил мне цветы. Я вижу, ты гадаешь, позволила ли я собой попользоваться в обмен на персональный компьютер и букет лилий? Отчасти — да. Сай ворвался в мою жизнь и немедленно все собой заполнил. Я тебе скажу, это соблазнительно, когда кто-то начинает о тебе заботиться: покупает тебе электронные игрушки, расчесывает волосы, интересуется, как прошел день. Вот тебе первая причина. А вторая — я спала с ним, потому что меня никто не любил. Я не могла больше этого выносить.

Я не успел ничего сказать, как она добавила:

— И не спрашивай, действительно ли я думала, что он меня любит, потому что мы оба знаем ответ.

— Но почему ты? Пойми меня правильно, я не хочу тебя обижать, но ведь он был связан с Линдси Киф?

— А я лучше, чем Линдси Киф.

С ее стороны это не было нескромностью. Она просто констатировала факт. Она действительно так думала.

Бонни снова вытянула ноги и потянулась пальцами к носкам. Она ни минуты не могла посидеть спокойно, энергия в ней так и кипела. Я все пытался представить, как она умудрилась просидеть два часа на одном месте, пялясь в телевизор. Наверное, для человека вроде нее, привыкшего к солнцу и свежему воздуху, это сущая пытка.

— И для Сая это был не просто секс, — пояснила она. — Трахая меня в буквальном смысле, он трахал и Линдси — в фигуральном. Он всегда так радовался, если ему удавалось обмануть. Женщины всегда его в чем-нибудь да подозревали, а ему только того и надо. Пусть страдают, расшибаются в лепешку, удерживая возле своей юбки. И еще он обожал придумывать разные способы надувательства. А с Линдси это было нечто большее, чем банальная измена. Он был ужасно зол на нее.

— Почему? Потому что она плохо играла?

— Потому что плохо играла и не пыталась играть лучше. Видишь ли, в этот фильм были вложены собственные деньги Сая, средства банков и его друзей. И риск был действительно велик. Он, разумеется, понимал, что такого рода приключения не способствуют успехам в бизнесе, если только это не что-нибудь действительно неординарное. Ему казалось, что аналогичный мотив присутствует в сюжете «Звездной ночи». И Сай со всеми своими закидонами действительно воспринимал это всерьез.

Я вспомнил, как Джерми говорил мне, что ему понравился сценарий.

— Ты читала сценарий?

— Да. В самом деле обалденный. Но Сай жаждал официального признания и восторженных отзывов критики: «Американская классика!» Спешите увидеть!» А Линдси была его козырной картой. Она ведь суперзвезда. Ее обожает все мужское население Америки. Но что еще важнее — она действительно хорошая актриса. И критика воспринимает ее серьезно. К тому же Сай понимал: стоит ему выбрать не тех звезд, актеров с ограниченными возможностями — и «Звездная ночь» окажется проходной приключенческой картиной из жизни богачей, в стилистике пятидесятых годов, разве что снятым не на Ривьере, а в Хэмптонсе и Нью-Йорке. Но, заполучив на главные роли актеров, способных сыграть подлинные чувства, — а диалоги там действительно замечательные, — он мог рассчитывать и на популярность у зрителей, и на хороший прием у критики. И у него все вроде бы шло хорошо, во всяком случае, так он сам считал. К примеру, Ник Монтелеоне просто рожден для этой роли. Он в меру утончен, изыскан, мужествен, сексуален. А Линдси, напротив, все портила. Она играла так, как будто она выше всего этого. Это дискредитировало идею фильма и оскорбляло Сая лично. Ни один мало-мальски думающий человек не рискнул бы так с ним поступать. Этого нельзя было делать ни под каким видом.

— Почему же он с ней не порвал, не уволил?

— Ну, увольнять ее он не хотел, пока не нашел замены. А это встало бы ему в копеечку. С Линдси был заключен контракт, по которому она получила бы деньги в любом случае: сыграла бы она в этом фильме или нет. Тем не менее, он подыскивал другую актрису. С этой целью он и летел в Лос-Анджелес. А что касается того, чтобы порвать с ней, Сай ведь был великим и ужасным интриганом. Если бы, паче чаяния, ему не удалось договориться с другой актрисой, он бы остался куковать с Линдси. Пока она с ним жила, спала и получала милые безделушки на сумму по десять тысяч долларов каждая, с ней хоть как-то можно было управляться. А если бы он с ней расплевался, она бы непременно полезла на рожон.

— Как ты полагаешь, Линдси знала, что Сай встречается с тобой?

— Что именно со мной? Нет. Вообще, с кем-то? Определенно, знала. Это я не от Сая знаю. Он ей звонил от меня на съемочную площадку, по радиотелефону. Она тут же поинтересовалась, откуда он звонит. Он как-то замялся, а потом сказал: «Э-э, я в… Э-э, я обедаю тут с одним приятелем из колледжа, м-м-м… С Бобом, случайно встретились. Мы зашли тут поблизости в одно местечко». Она спросила, в какое же это местечко. Он опять замямлил и сказал: «Ну-у, э-э, в «Водяную мельницу». Он ей врал и хотел, чтобы она поняла, что он врет.

— Сай не намекал тебе, что у Линдси тоже кто-то есть?

Бонни улыбнулась и покачала головой, словно это было чем-то само собой разумеющимся.

— А почему бы и нет? Она же по нему не обмирала настолько, чтобы не увлечься кем-нибудь еще.

Признаюсь, этот вопрос прямого отношения к делу не имел. Я задал его из любопытства.

По-моему, она догадалась, к чему я клоню. Но не подала вида.

— Это совершенно не имеет значения.

— Нет, имеет. Я должен все о нем знать. Мне необходимо знать, как он вел себя с разными людьми: мужиками, бабами. И очень важно понимать, какую свинью он собирался подложить Линдси. Почему ты так уверена, что она не планировала его бросать?

— Потому что Сай мог устроить любую женщину.

Она села прямее и, глядя прямо на меня, попыталась изобразить заинтересованность, свойственную дамам в белых костюмах, рекламирующим по телевизору жидкое мыло. Если бы она носила очки, она бы их обязательно сняла и задумчиво погрызла бы дужку.

— Сай умел приспосабливаться к женщинам. Он подлаживался под них. Конечно, он не мог стать два метра ростом и иметь член длиной отсюда до Филадельфии, но зато он мог выражаться то как портовый грузчик, то как романтический герой. Он мог вести себя как животное, а мог быть обходительным, как Фред со своей Джинджер. На подлинную страсть, на теплоту его не хватало. Но он мог казаться сверхчувственным животным и потрясающе утонченным Фредом Астером. И вообще кем угодно.

Муз залаяла за дверью. Она хотела поучаствовать в разговоре. Я не имел возможности выпустить ее наружу, потому что тогда забрехали бы все соседские псы. Поэтому мы вернулись в дом, в «ананасную» комнату. Я включил свет, и мы уселись на прежние места. А поскольку мы друг к другу уже попривыкли, я решил, что ничего страшного не случится, если я положу ноги на кровать.

— Как ты отреагируешь на то, что у Линдси был роман с Виктором Сантаной? — спросил я.

— Не может быть!

— Так как?

— Я бы сказала… — Бонни задумалась. Свежий воздух оказал благотворное воздействие на ее мыслительные способности. — Ей бы это сошло с рук. Знаешь, почему? Сай ни за что бы в это не поверил. — Она подтянула колени к груди и обхватила их руками. — А если бы поверил, ей была бы крышка. Он отличался мстительностью. Все, кто его злил, — агенты, работники студии, — все попадали в черный список. Нет, кроме шуток, он ничего не забывал, так что первая десятка списка постоянно обновлялась. И если у него возникал повод включить кого-то в этот список, он ни секунды не колебался. Стоило раз туда попасть, и ты навечно на плохом счету.

Я пытался сообразить, в чем могла выражаться эта мстительность. Может, он просто хотел сообщить об этом Линдси, чтобы она завибрировала по поводу своей плохой игры. Или прознал про ее шашни с Сантаной. А может, она сама почувствовала, что он планирует с ней расправиться: пусть не уволить, но уж по крайней мере испортить карьеру, дать всем понять, что как актриса она потеряна для кинематографа. Подчинилась бы она ему тогда? Одно другого не исключает, решил я. Совсем не исключает.

Бонни сказала:

— По правде говоря, не думаю, чтобы Сай об этом знал. Я знаю, как он умел кипеть от злости: удавлю, мол, собственными руками. А он, напротив, пребывал в приподнятом настроении, предвкушая поездку в Лос-Анджелес. Очень расслабленно себя чувствовал. Сначала планировал лететь утром, в десять пятнадцать, а потом передумал и решил заехать на площадку, чтобы подбодрить народ. Он знал, что настроение там у всех было не ахти. Потом позвонил мне и пригласил к себе. Я до этого никогда там не бывала. Торжественно мне все продемонстрировал, ожидая восторгов вроде: «Ух ты! Вот это да! Боже мой!»

— Ты угодила ему?

— Спрашиваешь! Если уж обсуждать всякие тонкости обстановки, дизайна, архитектуры, так он самый подходящий для этого тип.

— Значит, ты говоришь, он был в хорошем настроении?

— Да, он не выглядел обеспокоенным. Он сказал, что на площадке только что не разбрасывал леденцы с воздушными шариками и уехал не раньше, чем почувствовал, что настроение у всех улучшилось. Моральный дух, так сказать, повысился. А для Лос-Анджелеса у него было заготовлено три копии сценария. Для разных актрис. Он хотел лететь в семь вечера, отдохнуть, выспаться и на следующий день с первой позавтракать, со второй пообедать, с третьей поужинать. Одной он собрался предложить роль сразу же. Он объяснил: «Видишь ли, сейчас у меня не заладилось со «Звездной ночью», но погоди. Я поставлю фильм на ноги. Он будет лучшим из всего, что я снял».

Я опустил ноги на пол и подвинул стул к кровати: пора поговорить по душам. Меня не устраивало то, что я снова начал поддаваться ее чарам.

— Объясни мне, зачем ты угрожала Саю?

— Ты о чем?

— Ну перестань, Бонни. Ты явилась к нему на съемочную площадку. У нас есть свидетели. И заявила: «Сай, я не позволю тебе так со мной обращаться!»

— И это называется полицейское расследование?!

В ее голосе зазвучала издевка. Ни дать ни взять, типичная нью-йоркская стерва!

— Перестань выделываться, Бонни.

— Это ты перестань выделываться. Много ты в людях понимаешь! Вот у нас имеется Сай Спенсер, мой бывший муж, который ежедневно ездит ко мне, трахается со мной, заливает, как он по мне скучал, какой я замечательный человек, как пуста была его жизнь с тех пор, как мы расстались, несмотря на всех его баб, и как он только теперь понимает, какую зловещую ошибку он совершил. «Зловещую» — это его слово. Я-то знаю, что это все ерунда и враки, но он сам попросил меня заехать на площадку: мне, мол, хочется, чтобы ты собственными глазами увидела, чем я занимаюсь. Ну, я и приехала. Ладно, может, следовало дождаться официального приглашения. Подумаешь, какая важность! Но ведь я приехала, а он меня прогнал, да еще на глазах у всех. Я даже не обиделась, я просто пришла в ярость. И это действительно оказался последний раз, когда он обошелся со мной, как последняя сволочь. Потом он заявился ко мне, а я его не впустила. Все, поезд ушел, вали отсюда.

— Но ведь поезд тогда еще не ушел?

— Он мне тут же перезвонил из машины. Сказал, что чувствует себя премерзко. Сказал, что, если бы он пригласил меня на площадку, это выглядело бы странно, поскольку он никогда и никого туда не приглашал, за исключением крупных банкиров. И потом он не мог позволить, чтобы Линдси что-то заподозрила. Тогда вся интрига пошла бы насмарку, а к этому он пока не был готов. Поэтому он был вынужден публично от меня откреститься. Ну и как водится, рассыпался в извинениях и пообещал, что избавится от нее как можно скорее. А когда она отвалит, у меня появится «карт бланш» посещать его в любое удобное для меня время. Он сказал, что гордится мной, что это я придумала «Девушку-ковбоя». Он просто мечтал бы провести меня по площадке, познакомить с людьми.

Я ничего не сказал. Да и не требовалось. Она заметила:

— В эту чушь трудно поверить, даже если очень захочется. При всей своей утонченности, он частенько вел себя как очень недалекий человек.

С земли подымался пар. Ночной бриз дул из окна. Где-то хлопнула ставня, и Бонни поежилась.

— Дать тебе свитер?

— Нет, спасибо. Мне и так хорошо.

На нет и суда нет. А как бы мне хотелось увидеть ее в своем университетском свитере с надписью «Олбани». А еще я хотел бы взять ее ладони в свои и отогреть их. Мне нравилось, что она находится в моем доме. Несмотря на все безумие ситуации, на стычки, возникавшие между нами, мне было ужасно приятно, что она здесь. Меня все в ней устраивало: и то, что она не сделала никаких глупых замечаний про холестерин, когда я притащил ей обед из полуфабрикатов, и ее чудесные блестящие волосы. И что самое потрясающее: находясь рядом с ней и радуясь этому, я совершенно излечился от одержимости, которую я к ней испытывал.

Может, припомнив все, что между нами произошло, я каким-то образом разрушил заклятье, довлевшее надо мной. Я сидел рядом с ней в маленькой комнате, где нас отделяли друг от друга лишь несколько сантиметров, и задавал ей вопросы, и вел себя как коп, а не как мартовский кот. Она утратила власть надо мной. Я смог, наконец, расслабиться и не фантазировать, как я ее целую. Как я облизываю ее губы и касаюсь ее языка своим. Слава Богу, я перевалил ту мучительную стадию вожделения. Эх, подумал я, не говори «гоп»!

И в это самое мгновение торжества воли над плотью я решил перестать пялиться на ее губы. Если бы ставни не были закрыты, я бы, может, выглянул в окно полюбоваться восходом луны. Но созерцание неба оказалось мне недоступным, звезд никаких тоже не было видно, и мой взгляд уперся совершенно в другое: я увидел, как плотно нейлоновые шорты облегают ее ноги.

Если бы мы были героями порномультфильма, то в этот момент Бог Страсти низверг бы пучок молний: они бы сверкнули в облаках, разделились бы на два острых копья и одновременно поразили бы нас в самые чресла.

Заметив, что я дышу чаще, чем обычно, Бонни вытащила из-за спины подушку и положила ее на колени. Это был бессознательный жест самообороны. Но, сама того не замечая, она принялась ласкать уголок подушки, поглаживая его большим пальцем. О Господи, мелькнуло у меня в голове, она ведь точно так же могла бы ласкать меня! Я возбуждался все сильнее и сильнее. Я почти чувствовал нежные прикосновения ее большого пальца.

В поисках спасения я начал представлять себе Линн, защищаясь ей как талисманом: рыжие волосы, уговаривал я себя, огромные карие глаза и лицо цвета персика. Талия тонкая-претонкая, ноги длинные-предлинные. Но образ Линн таял. Бонни оказалась сильнее.

Сильнее во всех смыслах. То ли она вдруг поняла, что творится со мной, то ли почувствовала, что атмосфера в комнате накалилась, но она вдруг переложила подушку за спину.

— О чем еще ты хотел бы узнать? — спросила она преувеличенно оживленно, как девушки на конкурсах красоты.

— А зачем ты мне солгала?

— Ты имеешь в виду, в первый твой приход?

— Я вошел и задал тебе простой вопрос: когда вы в последний раз виделись с Саем? Ты ответила, что точно не помнишь, но, кажется, это случилось на съемочной площадке несколько дней назад. Я спросил, когда вы виделись до этого, и ты снова призадумалась, а потом сказала, что, скорее всего, это было за неделю до этого, когда он водил тебя на экскурсию по своему дому. И ты сказала еще, что это заняло совсем немного времени.

— Для человека, который ничего не помнит, у тебя прекрасная память.

Если бы я взглянул на нее, я бы увидел ее грудь, или ложбинку между ног, или вырез воротника, который слегка оттопыривался. Поэтому я попытался сосредоточить свой взор на переплетениях изголовья этой омерзительной кровати.

— Я спросил, бывал ли Сай у тебя дома. И опять ты замялась, а потом сказала: кажется, заезжал. Мимоходом. Два старых приятеля вместе работали над сценарием. Поэтому я хотел бы понять, ты заготовила алиби еще до моего прихода или придумывала его по ходу дела?

— Надеюсь, ты не собираешься мне угрожать в свойственной тебе милой манере? Ну, вроде того: «Если не скажешь правду, я тебе башку отстрелю!»

— Нет. Правильнее было бы: «Я тебе отстрелю твою дерьмовую башку!» Ну так как же, Бонни?

— А что, что-то не так?

Уж не решила ли она, будто что-то не так, только потому, что я продолжал налаживать зрительный контакт с изголовьем кровати?

— Все так. Я задал тебе вопрос. И жду ответа.

— У меня было алиби, но я еще и придумывала его по ходу дела. — Она глубоко вздохнула. — Сай позвонил мне, я приехала. Он показал мне дом, и — странное дело — мы оказались в постели.

— Да уж, странное дело.

Я представил себе, вот он положил руку ей на плечо, вот водит из комнаты в комнату, подразумевая при этом не сказанное: «Все это могло бы принадлежать тебе». Я прямо-таки видел, как он положил ладонь ей на задницу, повел в спальню для гостей и прикрыл за собой дверь.

— Когда вы начали трахаться и когда закончили?

Она перебила меня:

— Почему бы прямо не спросить, что именно мы делали и приятно ли мне было?

— А почему бы тебе не заткнуться? Пойми одно: ты здесь не просто так. Я привез тебя сюда не ради удовольствия находиться в твоем обществе или балдеть, слушая рассказы о твоей половой жизни.

Неудовлетворенное половое желание — лучшее сырье для конструирования оскорблений!

— Так со скольки и до скольки?

— С часу до двух тридцати. А тебя не интересует, было ли мне с ним хорошо?

— Убежден, что тебе при этом всегда хорошо, милочка. А иначе с чего бы тебе так часто этим заниматься?

Конечно, я сказал это специально, чтобы обидеть ее. И достиг желаемого результата. Чтобы не позволять бабе тебя завлекать, нет вернее средства, чем грязная и грубая насмешка, которая доведет ее до слез. Оказывает магическое действие.

— Вовсе не обязательно было это говорить. — Голос у нее дрожал. Вот и хорошо, не будет нападать на меня.

— Кто-нибудь видел тебя у Сая?

— Миссис Робертсон, кухарка. — Она обращалась исключительно к зеленому пледу.

— Ты с ней разговаривала?

— Да. Сай отлучился на минуту позвонить в Калифорнию, уточнить место и время встреч. А мы поболтали.

— О чем?

— О наших семьях, о семье Сая. Она ведь работает у Сая со второго лета нашего замужества. Я ее не видела со дня развода.

— Это было до того, как он тебя вздрючил?

— Не смей говорить со мной так!

— До или после? Поторопись, Бонни. Счетчик включен. Там, снаружи, по твою душу рыскает Робби Курц.

— До того.

— Значит, ты поговорила с Мэриэн Робертсон, поднялась на второй этаж, имела половое сношение… Это лучше звучит?

Она не отвечала. Я немедленно представил себе другую сцену: Сай, седой, карабкающийся на нее, ласкающий, гладящий, обнимающий, целующий.

— И что потом? Ну давай же. Никакого разговора?

— Только о трех актрисах, которых он намеревался повидать. Кто, на мой взгляд, окажется достойнее всего для этой роли и почему? Он сказал, что позвонит мне из Лос-Анджелеса и обо всем расскажет.

— И все?

— Ну почти.

— Еще что?

— Он сказал, что любит меня.

— И ты ему поверила?

— Я поверила, что на мгновение он и сам в это поверил.

— А ты ему поверила?

— Нет.

— Ты не заметила в нем никакого напряжения?

— Да нет.

— Значит, вы поцеловались на прощание, и дальше что?

— Он пошел в душ, а потом собирать вещи, думаю. Я спустилась вниз попрощаться с миссис Робертсон, но ее в кухне не оказалось, и я поехала домой.

— Больше ты с Саем не разговаривала?

— Нет. Больше никогда. О дальнейшем я узнала в тот момент, когда сидела во дворе и подрезала цветы. Зазвонил телефон, и миссис Робертсон рассказала о случившемся, и что в доме полиция. Я просто… я даже не могу тебе описать. То, что она сказала, даже не произвело на меня никакого впечатления. Потом миссис Робертсон сказала: «Меня спросили, не было ли с ним кого, и я им сказала, что нет. Это все равно не имеет никакого значения, так что держи рот на замке». И я ее поблагодарила.

— Вот уж услуга так услуга.

— Она действительно хотела помочь. Пожалуйста, не используй это против нее.

Как будто я собирался арестовать мамашу Марка Робертсона, отобрать у нее скалку, а саму бросить в камеру с мошенниками и торговцами кокаином. Я еле сдержался и велел Бонни продолжать.

— Мне было так худо, что я даже плакать не могла. Включила новости. А потом начала думать: а вдруг копы будут меня допрашивать? Я знаю законы, мне опасаться нечего, я бывшая жена. Я, конечно, не строила никаких схем поведения, но ночью не спала и вспоминала, что в его доме все покрыто моими отпечатками пальцев, а в моем — его отпечатками. Поэтому тут врать бессмысленно. И к тому же не лишне помянуть, что я побывала на съемочной площадке — хотя я и не заметила, чтобы кто-нибудь услышал, как я его крыла.

— Значит, ты решила рассказать все как есть, только слегка напустить туману?

— Совершенно верно. Я подумала, что разумнее не упоминать, что я с ним спала, и тем самым избежать кучи щекотливых вопросов. Но вот насчет того, чтобы не говорить, что я у него в тот день была, — тут я не была уверена. У меня не было мотива его убивать, и я не могла стать подозреваемой. Но Мэриэн Робертсон уже сказала, что меня там не было, и я подумала: если все сложится совсем паршиво, я скажу правду, а если нет — промолчу, ради нее и себя самой.

— Но все сложилось паршивее некуда, а правды ты так и не сказала.

Бонни встала и чуть приоткрыла ставни, чтобы увидеть небо.

— А на следующее утро я открываю дверь, а там… — Она повернулась ко мне, прислонилась к стене и уставилась прямо мне в глаза. — Ты, пожалуйста, не перебивай меня. То, что я хочу сказать, не так-то просто произнести.

Я кивнул.

— Я провела с тобой всего одну ночь, но это оказалось очень важно. Это, в общем, мягко сказано. Я в тебя влюбилась. Потом ты не позвонил, и я сама пыталась тебе звонить. Но твоего домашнего номера не оказалось в справочнике. Я четыре раза оставляла сообщение у тебя на работе. Я решила, что в отделе убийств все очень заняты, и если следователям звонят, они или перезванивают… или нет. И я очень долго себя пересиливала. И пересилила.

А потом, спустя пять лет, ты явился. Я тебя не сразу узнала, а может, не поверила глазам, а потом… Я так обрадовалась! Представляешь, накануне убили Сая — ужасное, кошмарное событие. Он мне был хорошим приятелем — как-никак, бывшим мужем, любовником, продюсером. Но я ни о чем не могла думать, кроме одного: Стивен вернулся! Но вместо того, чтобы продемонстрировать хоть какую-то… радость, ты сунул мне в нос свой жетон. И до меня вдруг дошло, зачем ты явился. Ты вел себя так официально. И я попыталась взять себя в руки. Я еще подумала, что ты удивлен ситуацией не меньше, чем я. Но странным было другое: ты вовсе даже не казался удивленным. Ты вел себя официально, но доброжелательно. Я постепенно признала в тебе того человека, с которым провела ночь. У тебя чудесная улыбка, которой ты часто пользуешься. И я…

Она снова отвернулась к окну. Я молчал — и потому, что она сама об этом попросила, и потому, что не знал, что сказать.

— Я хотела, чтобы ты снова меня захотел. Я хотела, чтобы ты хорошо обо мне думал. Я не хотела показаться тебе дешевкой.

— Ты и не показалась.

Мне захотелось, чтобы она обернулась, но она продолжала смотреть на ставни.

— Не перебивай. Ты подошел ко мне в баре — это факт. Я, мягко говоря, ответила на твои ухаживания и не особенно прилично себя вела. Я привела тебя домой — это тоже факт. И, используя твою терминологию, позволила себя вздрючить прежде, чем узнала, чем ты зарабатываешь на жизнь. Я даже не знала твоей фамилии — это тоже факт. Я так и не знала ее, пока ты не показал свое удостоверение. Но все это не имело никакого значения. Я знала, что случившееся закономерно. Это было чудом. Поэтому я подумала: будь что будет. Я дала тебе все, что могла. Чего мне утаивать? Я не сомневаюсь, что ты все понял, что тебе нравилось то, что мы с тобой делали, потому что это чудо произошло с нами обоими. И ты это понимал.

Но за пять лет я для тебя стала просто какой-то бабой, которая пощупала тебя в баре и которой не терпелось лечь с тобой в постель. Ты спросил меня, когда я видела Сая в последний раз. Что я могла тебе ответить? Что это имело место быть не далее как вчера, в его постели? Я не хотела, чтобы ты думал обо мне как о шлюхе, которая сутки назад сношалась с человеком, связанным с другой, да еще с Линдси Киф — кинозвездой и известной на весь мир красавицей. Ты бы решил, что со мной это происходит запросто и что для Сая я обладала той же ценностью, что и для тебя, и для любого другого мужчины, то есть нулевой.

Я как бы хотела вернуть себе доброе имя. Я хотела, чтобы ты меня уважал. Я хотела, чтобы ты понял, что моя открытость по отношению к тебе была чем-то исключительным, что она относилась только к тебе, что я не просто шлюха, которая проделывает такие штучки с кем угодно. Я такой никогда не была. Впрочем, может быть, в чем-то я все-таки кривлю душой. Я не помню точно, сколько мужчин у меня было: тридцать, сорок или больше.

В этот момент я вспомнил, как я хвастался сморчку из «Саут Оукс», что число женщин, с которыми я переспал, давно стало трехзначным, но я не мог вспомнить, двести это или пятьсот. В летние месяцы семидесятых и восьмидесятых я перетрахал все женское население от Хэмптонса до Монтока.

Бонни сказала:

— Ты решил, что я слаба на передок, порочна и все такое. Ты решил, что я уже в прошлом. Но я подумала: у меня есть еще шанс. Может, он все-таки поймет, что то, что между нами произошло, было уникальным.

Наконец, она обернулась ко мне. Она выглядела очень утомленной: лицо у нее осунулось. Я подумал: она ведь пожилая тетка и сейчас выглядит на все свои сорок пять. А Линн такая молоденькая.

— Знаешь, — продолжала Бонни, — ты ни разу не спросил меня, чем я занимаюсь. А в то утро, когда ты пришел со мной побеседовать, выяснилось, что я работала с Саем, и я была так рада. Потому что мне хотелось произвести на тебя впечатление. Мне хотелось, чтобы ты подумал: ух ты! Она сценаристка! Она вовсе не дешевая шлюха, она интересная баба. Хорошая баба. Стоящая. — Бонни расправила плечи. — Я хотела стать женщиной, которую ты смог бы полюбить. Вот почему я тебе солгала.

Резкий порыв ветра захлопнул ставни. Бонни вздрогнула, как от выстрела. Я встал и сказал:

— Я знаю, что внес свою лепту, чтобы сделать твою жизнь более несчастной. Мне очень жаль.

Она отошла от окна и подошла к ночнику у прикроватной тумбочки, остановившись всего в нескольких сантиметрах от меня.

— Сделай милость, — начала она, — вместо того, чтобы без конца извиняться, почему бы не вести себя немного более достойно? Прекрати раcсуждать о том, как меня трахали, дрючили и подстилали, как будто я первая в Бриджхэмптоне шлюха, а ты туповатый максималист из местной банды. Я такой же человек, как и ты, и у меня сейчас чудовищные неприятности. Если ты собираешься мне помочь, может, проявишь хоть каплю великодушия? Или доброты?

— Ладно, — пообещал я.

Бриз за окном превратился в прохладный осенний ветер. Я содрогнулся.

— Извини.

— Спасибо.

Плечи и ноги Бонни покрылись гусиной кожей. Я пошел в спальню взять для нее свитер и что-нибудь теплое. Муз потрусила за мной. Я попытался положить ей в пасть пару носков, чтобы она принесла их Бонни, как охотничья собака приносит убитую утку. Но Муз тут же выплюнула носки и обиженно на меня уставилась, как будто я жестоко ее обманул, предложив носки вместо Биг Мака.

Выключая свет в спальне, я заметил, что на автоответчике горит красный сигнал. Два сообщения, и очень громких. Я убавил звук. Одно от Джереми, который сообщил, что может достать билеты на бейсбол, играют «Янки». Сейчас они в Детройте, но скоро вернутся, и не хотел бы я сходить и взглянуть? А второе сообщение было от Линн: «Привет, я тебя люблю, думаю о тебе. Милый, я понимаю, что ты очень занят, но неужели нельзя найти секундочку и позвонить? Мама спрашивает, что касается стола, не возражаешь ли ты против куриных грудок с рисом или лучше пусть это будет ростбиф? Ты поучаствуй в этом тоже, со своей стороны».

Я позвонил в управление и позвал Карбоуна. Он посетовал, что они пока не напали на след Бонни. И я не напал, сообщил я. Зато осмотрел ее дом и не обнаружил там никаких следов того, что она бежала в спешке и забрала с собой вещи. Думаю, она просто пошла куда-нибудь провести вечер и скоро вернуться. А я тем временем пройдусь по ее друзьям и знакомым. Что ж, пока не повезло. Я спросил, вернулся ли Робби, и Карбоун ответил, что нет, он сидит в офисе, просматривает папки с делами.

Я принес Бонни спортивный костюм и носки. Женщины обычно очаровательно смотрятся в мужской одежде: рукава свисают до колен, брюки волочатся по земле. Но ей моя одежда пришлась впору. Она заправила носки в брюки. Я сказал: там, на автоответчике, записано два сообщения. Это звонили, когда я уезжал?

Она потянулась за теннисками, которые я принес из дома.

— Один — да.

— Ты слышала, что говорили?

Она кивнула. Я вспомнил звонкое «Привет, я люблю тебя..», сказанное Линн, и похолодел, представив себя на месте Бонни.

— Значит, ты знаешь, что у меня кто-то есть…

— Да.

— Я скоро женюсь.

— Поздравляю. — Она сказала это искренне, без издевки.

— Спасибо. Она настоящая находка. Преподает у неполноценных детей. И мечтает о том же, о чем и я, понимаешь? Покой, семейный очаг. Она католичка. И это для меня тоже очень важно.

Бонни завязала двойной узел на теннисных тапочках.

— В последнее время — с тех пор, как я начал ходить на сборища Анонимных Алкоголиков, — я почувствовал, что мне нужно вернуться в церковь. Чтобы иметь место для молитвы. И для обряда, думаю, тоже.

Я действительно собирался сходить в церковь. Но мне хотелось рассказать ей, что в последний раз я был в церкви, когда мне было восемь, и месса была на латыни. И я все гадал, как бы это звучало, если бы я понимал слова? Не подумал бы я: только и всего-то? И не перестал бы верить в Бога? Меня всегда это беспокоило.

А еще я хотел ей сказать, что, когда мать вышла замуж за отца, она вознамерилась воспитать детей католиками. Она знала, что от нее требуется. Раз в неделю она забрасывала меня в воскресную школу, но после моей конфирмации сказала: «Стив, дорогой, ты уже большой мальчик. Если хочешь посещать всякие там религиозные мероприятия, можешь добираться туда сам на велосипеде. Я бы отвозила тебя, но я всю неделю на ногах и в воскресенье имею право отдохнуть». И я начал ездить один — каждое воскресенье, до самого Рождества. Потом выпал снег. Зима выдалась очень холодная, дорога обледенела. Потом снег стаял, и больше я там не бывал.

Тут я сам себе улыбнулся. Я уже знал, что Бонни скажет мне, я почти слышал, как она укоряет меня: тебе уже сорок лет. Что ж ты все на мать киваешь?

Но я хотел ей еще сказать, что Истона мать вообще ни в какую школу не отправляла.

Она оберегала его от опасного вируса гриппа. Прошли годы, он начал ошиваться по Саутхэмптону с компанией отдыхающих. И однажды я услышал, как он говорил кому-то по телефону, что его прапрадедушка был архиепископом Лонг-Айлэнда. Уж не знаю, сказала ли ему об этом мать или он сам придумал, понятно только, что это наглая ложь. Но разве нормальный человек станет врать про такие вещи?

Я все не унимался:

— Понимаешь, я знаю, что мне нечего сказать в храме, кроме: «Прости меня, Отец мой, ибо я грешен. С моей последней исповеди прошло уже тридцать два года». Но я все равно хочу это сделать, и Линн мне в этом поможет. Мне не то чтобы нужно, чтобы кто-то взял меня за руку и поволок к священнику, но было бы славно, если бы частью нашей совместной жизни стала церковь.

Бонни отвернулась от меня, оперлась о стену обеими руками и согнула руки в локтях. Я чувствовал себя идиотом. Я трещал, как глупая баба, которая пытается произвести на мужика впечатление и потому не может остановиться.

— Линн для меня слишком молода. Ей всего двадцать четыре. Но она очень волевой человек. И очень красивая девушка. Длинные рыжие волосы…

— Успокойся, — сказала Бонни, не прерывая своих упражнений. — Я не собираюсь тебя у нее отбивать.

— Я спокоен, — уверил ее я, стараясь соответствовать своему заявлению. — Я просто подумал, что тебе будет не так обидно, если ты поймешь, каковы в этой игре ставки.

— А ставки таковы, что тебе вовсе не нужна бесплодная сорокапятилетняя еврейка. Поверь мне, уж я-то знаю, что я не подарок. Но раз уж ты собираешься вернуться в лоно церкви, что похвально, адресуй свои объяснения о размере ставок, например, Святой Троице. А ты рассказал бы мне об этом, если бы не знал, что я слышала запись на автоответчике?

— Я не знаю ответа на этот вопрос.

— А если бы я не узнала о размере твоих ставок, ты стал бы ко мне приставать?

— И этого я не знаю, я только знаю, что мы все еще друг к другу неравнодушны.

— Более чем неравнодушны.

— Ну хорошо, более чем. Много более. Я хочу сказать, что я приложу все усилия, чтобы побороть это влечение. А теперь, когда ты знаешь все про Линн, я чувствую себя значительно лучше. Безопаснее, сказать по правде. А ты?

Бонни засмеялась довольно и заливисто. Мне бы ужасно понравился ее смех, если бы он не относился ко мне лично. Она сказала:

— Ну-у, я не так уж пеклась о своей безопасности. Но я рада, что мы теперь все друг про друга знаем. Я рада за тебя. Я желаю тебе всего наилучшего. И себе тоже, — добавила она. — И я хочу выпутаться изо всего этого кошмара, если это возможно. Я хочу, чтобы у меня было будущее.

— Я надеюсь, что оно у тебя будет.

— Ну, на то ты и следователь. Что дальше предпримем?

— Я хочу проверить алиби Линдси. Вроде она была где-то в Ист- Хэмптоне, и якобы ее без передышки снимали, но я должен знать это наверняка. Слушай, наверное, съемки отнимают жутко много времени?

Она кивнула.

— Расскажи, как это все происходит.

— При переходе к следующей сцене приходится искать другой угол съемки, и тогда двигают свет, рельсы, камеру. Сколько это занимает, зависит от сложности съемок: если группа поспешит, это займет минут двадцать, особенно, если снимают крупный план. Но коли надо менять вообще все — угол, освещение, — тогда уж и мебель передвигают, и картины перевешивают. А потом специальный человек проверяет, все ли соответствует сценарию: стоит ли стул с афганской обивкой по левую руку актера в финальной сцене. И так далее. И это может длиться часами. А иногда и дольше.

— Я хотел уточнить, может ли это плотно занимать сорок минут? Потому что от площадки до Сэнди Корт как раз двадцать минут езды. Двадцать — туда, двадцать — обратно. Как ты думаешь, кто точно знает, где она находилась в тот момент? Ее агент? Ты слыхала о мужике по имени Эдди Померанц?

Бонни знала это имя.

— Он, по-моему, еще в тридцатые годы начинал. Сомневаюсь, чтобы он был на площадке. Он бизнесмен, а не нянька. Это скорее всего мог быть менеджер или личный помощник, если у нее есть собственные сотрудники.

— Не думаю.

— Она могла общаться с кем-нибудь из актеров.

— Нет. Из всего, что я видел и что рассказывал Монтелеоне, ее никто на дух не выносил. Она холодная, злая баба. Ведет себя, как будто кто-то ее убедил: Линдси, тебе, как особе исключительных качеств, позволено не соблюдать нормальных правил поведения, по которым живут другие, обыкновенные люди.

— Но она ведь и вправду живет вне этих правил. Когда ты достигаешь успеха в кинобизнесе, у тебя появляется как бы лицензия на плохое поведение. И ты это знаешь. И даже если Линдси офигенно плохое существо, она может делать все, что хочет. Она красавица, и у нее лучший в мире бюст. И что самое важное — люди просто торчат, когда ее видят. От нее глаз нельзя отвести. Она настоящая кинозвезда. Поэтому она не станет общаться со съемочной группой. Они просто актеры, а она — звезда. Так же и с Сантаной: даже если он ее любовник, к концу рабочего дня у него возникает столько нерешенных проблем, что нет времени следить за ней.

Я мысленно перебрал все прочитанные мной отчеты и беседы, которые я провел.

— Из того, что я могу припомнить, Сантана целый день занимается тем, чем обычно занимаются постановщики. У него, по моему, не было даже секунды сбегать в сортир, он крутился целый день. Так кто еще мог с ней общаться в тот день?

— Звезды обычно больше всего общаются со своими парикмахерами и гримерами. Так же, как обычные женщины в парикмахерских, это такое вполне естественное, тесное и непринужденное общение.

— Понимаешь, мне нужен кто-то, кто сломает алиби Линдси, а не поддержит его.

— Что-то я не вижу в этой идее стремления к истине. Ну ладно, гримерша, по крайней мере, должна знать, с кем Линдси дружит на площадке. А вот куда она в тот день ездила, знает, конечно же, водитель. Но вряд ли она произнесла что-нибудь вроде: «Джек, отвези-ка меня в Сэнди Корт, а я там прикончу Сая».

— А как мне узнать имена всех этих людей?

— Существует общий список участников съемки. И у Сая в доме должен быть такой.

— Когда Сая убили, он говорил по радиотелефону с Эдди Померанцем. Ты не думаешь, что Померанц знал, зачем Сай отправляется в Лос-Анджелес?

— Думаю, знал.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что киномир держится на сплетнях. Даже более того — он из этого состоит. Все — контракты, питание, автомобили, секс, костюмы, — все обсуждается. И я думаю, что, даже если Линдси сама об этом не подозревала, Эдди Померанц прекрасно все себе представлял, вероятно, пользуясь не одним, а несколькими источниками информации, и он пытался убедить Сая отменить поездку.

— Он уверяет, что они спорили об одобрении каких-то там фотографий.

— Как ты обычно выражаешься, — откомментировала Бонни, — чушь все это собачья.

— Ладно. Я поеду, попробую что-нибудь еще найти, а ты оставайся здесь.

Бонни покачала головой в ответ:

— Нет, мне пора возвращаться.

— Ты что, хочешь, чтобы тебя поскорее арестовали?

— Нет. Но я не могу позволить, чтобы ты рисковал своей карьерой из-за того, что ты укрываешь беглую преступницу. Правда.

Я поверил, что она так и думает.

— Ты, скорее всего, начиталась всяких там сказок, но ни черта не смыслишь в законах. Ты не беглая преступница. Ты просто мой гость. Расслабься. Почитай. Поспи.

— Я не могу спать.

— Тогда напиши сценарий о продюсере, которого убили, и придумай, кто мог это сделать.

Она посмотрела сквозь меня, за дверь.

— Ты подумываешь, как бы удрать, когда я уйду? Да, Бонни? Двадцатикилометровая пробежечка до дома Гидеона? Спроси себя: хочешь ли ты поставить приятеля в ситуацию, когда он столкнется с выбором: защищать себя или выдать свою подругу?

— Нет.

— Тогда оставайся здесь. Обещай мне. Я не хочу, чтобы у меня мозги скрутило в бараний рог от размышлений на тему, куда ты ушла и чем занимаешься в мое отсутствие.

Она подошла ко мне и взяла меня за руку.

— Обещай мне, что, если ты поймешь, что ничем не можешь мне помочь, ты лично не будешь участвовать в аресте.

— Господи, ну что ж ты мне так не доверяешь?!

Она сжала мою ладонь, а потом отпустила.

— Если я не смогу помочь тебе, я дам тебе знать. И ты останешься тогда одно-одинешенька.

Она сказала:

— Клянусь честью, как бы все ни повернулось, я никогда и никому не скажу, что ты для меня сделал.

— Знаю.

Мы постояли рядом. Наконец, я сказал:

— Мне нужно идти.

Но уйти я не мог.

— Бонни?

— Что?

— Ты не хочешь поцеловать меня на прощанье?

— Я уже пробовала. Из этого ничего хорошего не вышло.

— Нет, вышло.

— Нет, не вышло. И вообще, у тебя есть дела поважнее, чем поцелуи на прощанье.

— Например?

— Например, позвонить своей невесте и сказать, что ты выбрал: цыплячьи грудки или ростбиф. А потом уж попытайся спасти мою жизнь.

16

Истон валялся в постели, но, слава Богу, не спал с повязкой на голове. Он возлежал на боку, подперев щеку ладонью, и увлеченно читал какую-то рукопись. Я решил изобразить из себя Старшего Брата и рявкнул: «Гав!»

Он испуганно вскрикнул. Так могла бы кричать очень крупная птица.

— Не смей так больше делать! — прорычал он. — Не вздумай больше!

Спустя мгновение он успокоился и спросил:

— Ты как сюда пробрался, тупица? Прокрался по лестнице и даже не сказал «здрасьте» матери?

— Ага. А мне помнится, раньше ты звал ее просто «мамочка», правда, это было задолго до того, как ты решил, что принадлежишь к высшим слоям общества.

— У меня, по крайней мере, нет с этим проблем. Попробуй сам, может, и у тебя получится… — Меня это обрадовало. Истон явно вышел из спячки. Он, правда, не гарцевал еще по улицам города и по-прежнему был облачен в полосатую пижаму, но, бог ты мой, в тех закоулках дома, куда он забредал, он обошелся бы и без пижамы.

— Выглядишь намного лучше. По телефону ты звучал как реклама снотворного.

— Мне уже лучше. И у меня хорошие новости.

— Да? Какие же?

— Я все собирался сделать несколько телефонных звонков, разузнать насчет работы. Но руки так и не дошли. Никак не приду в себя. Ну вот, а приятель Сая, я с ним тоже знаком, Филип Шоле, постановщик… Он в июле снимал дом в Куоге. Ему тогда срочно понадобилось сделать ксерокопии, он позвонил Саю узнать, куда обратиться, а Сая не было, и я предложил свои услуги и сделал это менее чем за час. Так вот он мне сегодня позвонил! Ему понадобился ассистент, и он вспомнил обо мне. Короче, он оплачивает мои транспортные расходы, и я могу поехать в Калифорнию обсудить возможности работы.

— Хорошие новости!

Истон засучил рукава своей пижамы, словно я и есть тот, кто будет проводить с ним собеседование.

— Ужасно рад за тебя. Мне было жаль, что со смертью Сая у тебя все сорвалось. Так все хорошо складывалось, я тебя никогда не видел таким радостным.

Брат удостоил меня снисходительным кивком, и я почувствовал, что в его душе уже воцарился светлый образ Филипа Шоле.

— У меня к тебе просьба.

— Какая?

— Дай мне список лиц, участвовавших в съемках «Звездной ночи». Можешь?

Истон вылез из постели, нащупал ногами кожаные шлепки и погреб в соседнюю комнату — кабинет. Задники тапочек шлепали по пяткам.

— А зачем тебе? — поинтересовался он.

— Я проверяю все по прошлой пятнице: кто где был…

— Например, кто?

— Например, все, с кем мы беседовали. Рядовая проверка.

Но Истон упрямо и недоверчиво покачал головой:

— Линдси?

— Линдси.

— Стив, поверь мне, ты не там ищешь.

— Ист, поверь мне, если уж ты в нее втюрился, ты не способен судить о ней объективно.

— Ну, возможно. Но ведь и Сай к ней так же относился. Он бы никогда с ней не расстался. — Он заволновался. — Я же говорил тебе.

Он открыл ящик письменного стола и вытащил скоросшиватель с оранжевой наклейкой. Его движения были точными, он хорошо знал, где и что искать. Забавно: здесь мы были очень похожи. Всякая вещь должна знать свое место. Даже в дни выхода из тяжелого запоя я находил порожние бутылки и банки аккуратно выстроенными около раковины. А в последний год своей пьяной жизни, начав находить пивные банки на полу около кресла, где я смотрел телевизор, а в один прекрасный день обнаружив пустую буты