Book: Семь женщин



Семь женщин

Ребекка Миллер

Семь женщин

Купить книгу "Семь женщин" Миллер Ребекка

Посвящается Д.

Грета

Однажды утром Грета Гершкович посмотрела на туфли своего мужа и с поразительной ясностью поняла, что хочет с ним расстаться. Туфли были простые, недорогие — коричневые, на шнуровке. Грета носила остроносые туфли на низком каблуке из крокодиловой кожи. Ли недавно исполнилось двадцать восемь, он был ровесником Греты. Светловолосый и широкоплечий, тонкая талия при росте шесть футов. Щеки его были покрыты оспинками, но это отнюдь не портило лица. После окончания школы Ли работал в газете «Нью-Йоркер». Его работа заключалась в изучении достоверности фактов. Параллельно он трудился над диссертацией, объем которой перевалил за тысячу сто страниц. Диссертация была посвящена исследованию двух первых отчетов об арктических экспедициях девятнадцатого века и тому, как в этих отчетах отразилась жизнь викторианского общества. Особый акцент делался на каннибализме. Ли был добрым и спокойным человеком. Грета знала: если он когда-нибудь разлюбит ее, то пойдет к психотерапевту, и с его помощью проблема будет решена. За себя она в этом смысле поручиться не могла.

Как-то раз, примерно за год до эпизода с туфлями, Грета шла по обшарпанному вестибюлю почтенной издательской фирмы «Уоррен и Хоу» в дешевых лодочках на шпильках, держа в руках растрепанную стопку из семи папок; в каждой лежал особый рецепт приготовления рисового пудинга. Тогда она редактировала книгу Тэмми Ли Фелбера под названием «Триста шестьдесят способов приготовления риса». Едва она бросила папки на стол, как ей позвонил Аарон Гелб, легендарный главный редактор «Уоррен и Хоу», мужчина энциклопедических знаний, всегда говоривший медленно, с неподражаемым юмором, изрядно приправленным пессимизмом.

— Миссис Гершкович, — со вздохом сказал он, и Грета представила печальные карие глаза с огромными мешками под ними. — Не могли ли вы быть так любезны зайти ко мне?

Грета взволнованно повернулась к зеркалу. На ней был коричневый костюм с юбкой чуть выше колена, и она вдруг подумала, не слишком ли это вызывающе. Когда она вошла, мистер Гелб сидел за письменным столом, подперев голову руками. Это была его обычная поза, когда он пребывал в задумчивости. Грета села напротив. Положив ногу на ногу, она почувствовала, как зашуршали нейлоновые колготки, и на всякий случай одернула юбку.

Мистер Гелб поднял очки вверх, долго тер глаза и вздыхал. Потом посмотрел за окно.

— Тави Матола хочет с вами пообедать, — сообщил он.

Тави Матола был модным писателем. Ему было тридцать три. Издательство, в котором работала Грета, отчаянно желало заполучить его. Менеджеры звонили его агенту, пытались подобраться к нему через друзей, но… Первый роман Матолы, «Голубая гора», рассказывал о любви Баунми, лаотянина-проститутки, и работника бензозаправочной станции из Алабамы по имени Рори. Роман получил премию Пен-Фолкнер[1] и разошелся миллионным тиражом.

— Со мной? — уточнила Грета.

— Он позвонил мне и сказал: «Я слышал, у вас есть превосходный редактор». Он имел в виду вас.

Грета никогда не редактировала ничего, кроме книг по кулинарии.

— Вы не догадываетесь, почему он мог так сказать?

— Может быть, он любит готовить? — предположила Грета.

Мистер Гелб едва заметно улыбнулся:

— Если обед пройдет на высоте, он готов сотрудничать с «Уоррен и Хоу». Если нет, потащит свою израненную душу куда-нибудь еще.

— Вот это да, — сказала Грета. — Очень странно.

— В час дня в четверг, в ресторане «Сенат», — сказал Гелб и, выдвинув ящик стола, вытащил большую упаковку таблеток от повышенной кислотности. — Наденьте брюки.

Грета встала. Когда она уже была у двери, Гелб добавил:

— Впрочем, надевайте что хотите… Откуда мне знать?

Бедный мистер Гелб…

В тот же день Грета отправилась в самый дорогой обувной магазин и купила лодочки из крокодиловой кожи на низком каблуке, расплатившись кредиткой. Конечно, такие туфли она не могла себе позволить, но ей нужно было почувствовать себя профессионалом, поэтому она не могла обойтись без них.

В четверг она надела красный костюм с довольно короткой юбкой — опять выше колена. День был прохладный и ясный, по-настоящему весенний. В запасе у нее оставалось двадцать минут, поэтому она дошла до Музея современного искусства и, словно сомнамбула, стала прогуливаться по заполненному покупателями магазину подарков, чувствуя, как от волнения сосет под ложечкой. Без трех минут час она покинула магазин, поспешно вошла в ресторан и села за столик в углу, зарезервированный секретаршей мистера Гелба. Чтобы выглядеть по-деловому, она вытащила из сумочки блокнот и открыла его на страничке со списком покупок: бананы, клементины, рис, туалетная бумага, батарейки, тампоны…

Оторвав, наконец, глаза от блокнота, Грета увидела стоящего рядом со столиком Тави Матолу.

— Грета Гершкович? — спросил он.

— Да… О, здравствуйте!

Грета встала и поправила заколку на затылке. Она ужасно смутилась. И зачем ей понадобился этот блокнот? Надо было просто сидеть и ждать.

Тави сел. Гладкая смуглая кожа, короткие курчавые волосы, стройный и плечистый… Грета вспомнила, что его мать — лаотянка, а отец — итальянец, солдат американской армии; вскоре после рождения сына он погиб. Беженцы… Тяжелая жизнь… Три сестры, две из них остались в Лаосе…

— Мне очень понравилась ваша первая книга, — сказала она.

— Кусок дерьма, — ответил Тави и закурил сигарету; в его голосе слышался легкий акцент.

— Думаю, это довольно типично… — продолжила она.

— Типично? Что вы имеете в виду? Сомнения?

— Ненависть к себе.

По лицу Матолы пробежала гримаса изумления. Выдохнув дым через нос, он уставился на Грету, как ребенок, в разговоре с которым незнакомец употребил домашнее прозвище. Грета почувствовала, как расслабляются ее мышцы.

— Тут хорошая паста, — сказала она и заказала стейк, жаренный во фритюре.

Снова гримаса и еще одно облачко дыма.

Они выпили вина. Обычно Грета за обедом не пила, но сочла нужным уступить желанию Матолы.

— О чем ваша новая книга? — спросила она. — Если вы, конечно, не против, чтобы поговорить об этом.

— О Лаосе, — ответил Матола. — О том, как выбирался оттуда. Я был совсем один.

— Наверное, страшно было, — сказала Грета. — Сколько вам было лет?

— Тринадцать.

— Много уже написали?

— Около ста страниц. А разве не я должен задавать вопросы?

— Не знаю, — ответила Грета.

— Расскажите о себе. Откуда вы родом?

— Я родилась на Манхэттене, ходила в школу Флемминга — это маленькая частная школа. Потом — в интернат, потом закончила колледж и поступила на юридический факультет университета, но бросила. Мой отец юрист, мы с ним не общаемся, а моя мать… словом, она умерла. Родители в разводе. В смысле, были в разводе. Мне двадцать восемь лет. У моего отца трехлетний ребенок.

Господи Всевышний, пожалуйста, сделай так, чтобы я заткнулась!

Грете принесли стейк, и она принялась терзать его ножом.

— Моя подруга Фелиция Вонг сказала бы, что вы великолепно срезаете лишний жирок, — сказал Матола, наблюдая за Гретой.

Ах, вот откуда ноги растут… Во время учебы в Гарварде Фелиция Вонг писала короткие рассказы, а Грета была одним из редакторов «Адвоката». Обладая чутьем на все лишнее, Грета беспощадно резала текст. Ее прозвали Мрачной Жницей. Но, как бы то ни было, каждый хотел, чтобы именно она прочесала его «нетленку». Так что в Гарварде Грета была, в некотором роде, звездой.

— У меня есть склонность к излишествам, — сказал Матола. — И мне нужно, чтобы кто-то пинал меня по заднице.

— Это я могу, — любезно сказала Грета, гадая, не гей ли он.

К тому времени, когда она вернулась в издательство, Тави Матола уже успел позвонить и сказать, что подпишет договор с «Уоррен и Хоу», если его книгу будет редактировать Грета Гершкович. Это было невероятно. Прощайте, рисовые пудинги. Все остальные редакторы пришли в ее закуток, чтобы поздравить с успехом. Мисс Пеллз, шестидесятипятилетняя женщина, работавшая в приемной главного редактора, в тот же день показала Грете, где будет ее новый кабинет — с дверью и окном.

Вечером Грету позвал к себе мистер Гелб.

— На следующей неделе мы пересмотрим ваш контракт, — сообщил он, глядя на нее с интересом и подозрительностью.

Все было, как во сне.

Когда Грета вернулась домой, Ли смотрел передачу о строительстве яхт. Она пулей влетела в комнату, бросила сумку на пол и прокричала:

— МАТОЛА ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я СДЕЛАЛА ЭТО!

— Потрясающе, милая, — сказал Ли, но от Греты не ускользнуло, что по его лицу пробежала тень. Она вдруг смутилась и покраснела. Потом они сидели на диване и негромко разговаривали о ее триумфе.

Грету распирала гремучая смесь радости и волнения. У нее даже голова разболелась от этого. Ей захотелось выйти на воздух, а еще лучше — пойти куда-нибудь, рассказать о сногсшибательной новости друзьям, напиться и таким образом отпраздновать победу. Она вспомнила о вечеринке, которую устраивала ее старая подружка из Экзетера, девушка по имени Мими. Мими была высокой и худенькой, со светлыми, почти белыми волосами. На нее было больно смотреть — настолько она была хороша. Но при этом ей не хватало уверенности в себе, и она то и дело попадала в какие-то религиозные секты, что немного утешало Грету. Сама Грета была невысокого роста, ноги у нее были короткие и мускулистые, волосы темные и густые, глаза карие и узкие, а губы чересчур пухлые. Но она была обаятельная. Многие мужчины находили ее сексуальной, хотя чаще всего бросали ее ради девушек вроде Мими. Хрупких.

На вечеринке Ли разговаривал с двумя знакомыми драматургами, которых Грета тоже знала. Некоторое время она постояла рядом с ними. Ее муж настолько осторожно подбирал слова, что ей казалось, паузы длятся бесконечно. Такое кого угодно может взбесить. Обычно неторопливая речь мужа заводила Грету сексуально, но уж точно не сегодня. Она пожала руку Ли и пошла прогуляться по квартире. Дверь в спальню Мими была открыта, и Грета вошла туда, чтобы посмотреть фотографии, которые заметила, проходя по коридору. Все, что было связано с Мими, всегда вызывало у нее любопытство.

Когда она разглядывала портрет в серебристой рамке с изображением индуса в длинном балахоне, позади нее раздалось шуршание. Обернувшись, она увидела Оскара Леви. В Гарварде Оскар был ее поклонником, но она никогда не спала с ним. Он был смешной, немножко нытик и после окончания университета играл в составе первых скрипок какого-то серьезного оркестра. Какого именно — Грета не помнила.

Оскар был одет в черную водолазку и мятый твидовый пиджак серого цвета; в руке он держал стакан пива.

— Оскар! — сказала Грета. — Господи, ты меня напугал.

— Ты меня тоже, — улыбнулся он.

Они немного поболтали, усевшись на неприбранную кровать Мими. Комната пропахла благовониями. В голосе Оскара появилась незнакомая мягкая нейтральность. Он разговаривал с Гретой так, как говорят с психами или онкологическими больными. Она поняла, почему он избрал такой тон, — его бывшая сокурсница оказалась неудачницей. Со своего места Грета видела Ли. Заметно было, что он с трудом поддерживает беседу. В такие минуты он всегда искал ее руку, словно ребенок, который боится потеряться в толпе.

— Я узнал о твоей матери. Мне искренне жаль… — сказал Оскар.

— Спасибо, — холодно ответила Грета, глядя на маленькую родинку над верхней губой Оскара.

— Твой муж, похоже, славный парень, — добавил Оскар. — Я только что разговаривал с ним.

— Он меня никогда не бросит, — шокированная собственной откровенностью, Грета покраснела.

— Не самая веская причина для того, чтобы…

— Не это главное. Я люблю его. Он забавный. Нам хорошо вместе. И он прекрасный человек.

— Понимаю, понимаю, — кивнул Оскар.

— А ты как? Ты…

— Господи, нет! Мне всего двадцать восемь!

— Мне тоже, Оскар. А подружка у тебя есть?

— Да. Мы не слишком часто видимся. Она играет в Бостонском симфоническом. А я в Бруклинском.

— О!

Завуалированное хвастовство Оскара (Бруклинский оркестр!) вызвало у Греты раздражение.

— А ты по-прежнему работаешь в этом издательстве… — Оскар замялся.

— «Уоррен и Хоу». Знаешь, мне только что сообщили, что я буду редактировать новую книгу Тави Матолы, — сказала Грета.

Повисла пауза.

— Это тот, что написал «Голубую гору»?

— Да.

— Здорово. Просто потрясающе! — В глазах Оскара зажегся интерес. Теперь он смотрел на Грету так, словно ноги у нее удлинились на несколько дюймов.

Грета вдруг разозлилась и встала.

— Мне нужно вернуться, — сказала она.

Подойдя к мужу, она положила голову ему на плечо, их руки встретились.

В десять часов вечера Ли уехал домой: ему нужно было рано вставать, чтобы созвониться с автором из Новой Шотландии и проверить факты, изложенные в статье о ловле летучих рыб.

Грета задержалась еще на час. Она рассеянно разговаривала с гостями и наблюдала за Мими, которая хихикала не переставая. Мими была в оранжевом балахоне до пят, на шее у нее болтался медальон с фотографией какого-то старика.

Когда Грета направилась к выходу, Оскар пошел за ней.

— Хочешь, возьмем такси на двоих? — предложил он.

По дороге к центру, в тот момент, когда машина проезжала мимо парка, Оскар наклонился и поцеловал ее. Грета разжала губы, ее язык уподобился улитке, робко высунувшейся из раковины и рожками обследующей чужой рот. Она почувствовала легкий металлический привкус. Такси остановилось перед домом, где жил Оскар.

— Пойдем ко мне, — прошептал он.

— Я не могу, — ответила Грета.

Ей хотелось домой. Она решила притвориться, будто ничего не было.

— Пойдем. Просто поговорим.

— Нет. Извини. Пожалуйста.

Грета потянула на себя дверцу машины.

— Угол Девятой улицы и Первой авеню, — сказала она водителю.

Машина тронулась. Грета закрыла глаза, откинулась на спинку сиденья и начала ругать себя. Черт, черт, черт, думала она.

После свадьбы Грета ни разу не оступалась, но раньше… Раньше, пожалуй, да.

Три года назад, за семь дней до брачной церемонии, она сидела в кафе неподалеку от Колумбийского университета и читала, когда к ее столику подошел молодой человек в винтажном твидовом пальто. Он спросил, нет ли у нее сигареты. На вид ему было около тридцати, стройный, явно еврей, и, похоже, простужен. Позади него, в мягких сумерках за окном, кружился снег.

— Я не курю, — ответила Грета.

— Очень плохо, — сказал молодой человек.

— Если честно, я считаю, что меня стоит с этим поздравить, — сказала Грета.

— Почему? Вы что, бросили?

— У меня никогда не было особой привязанности. Я курила время от времени, а потом вдруг почувствовала, что это просто идиотизм.

Ну и ну, подумала она. Оскорблять людей, особенно мужчин, было для нее своего рода флиртом. Она делала это по инерции, бессознательно и, уже поступив в университет, поняла, что по этой причине у нее было так мало романов.

— То есть, — пытаясь исправить положение, добавила она, — ничего идиотского в этом нет… Вернее, не было бы, если бы я курила всерьез. Тогда было бы жалко…

Молодой человек смотрел на нее с удивлением.

— Простите, — проговорила Грета, покраснев. — Я только что с сеанса у психотерапевта. Сама не понимаю, что говорю.

Она пожалела о том, что не едет в метро. В метро легче прекратить разговор.

— Вы не должны извиняться, — рассмеялся молодой человек. — Курение действительно дурацкая привычка, и я собираюсь бросить, когда мне исполнится тридцать.

— А когда вам исполнится тридцать?

— Через семь дней.

— Двадцать третьего?

— Да.

— А я двадцать третьего выхожу замуж.

— О! — проговорил молодой человек и отвел взгляд. — Потрясающе! Может, нам стоит отпраздновать вместе?

— Да. Вечеринка в честь воздержания от курения.

— Ладно, удачи вам.

— Спасибо.

Молодой человек подошел к стойке и попросил чашку кофе. Грета раскрыла книгу. Краешком глаза она наблюдала за незнакомцем. Получив свой кофе, он сел и вытащил из потрепанной кожаной сумки, болтавшейся у него на плече, авторучку и какие-то бумаги. Похоже, он совсем забыл про нее. «Замужняя — значит, невидимая», — подумала Грета, допила кофе и надела тяжелое пальто из верблюжьей шерсти. Проходя мимо незнакомца, она сказала:

— Пока.

— Пока, — отозвался он с приятной улыбкой — такую обычно приберегают для замужних женщин и тетушек.

На улице совсем стемнело. Все мысли Греты вертелись вокруг молодого человека, сидевшего в кафе. Словно загипнотизированная, она зашла в винный магазинчик на углу и попросила пачку легкого «Кэмела». Три доллара семьдесят пять центов! Он бросила курить, когда «Кэмел» стоил доллар семьдесят пять. Расплатившись за пачку, она сунула ее в карман. На обратном пути ветер дул ей в лицо. Она открыла дверь кафе, подошла к молодому человеку, который в это время что-то быстро строчил в записной книжке, и положила перед ним пачку сигарет. Наверное, со стороны она выглядела как охотничья собака, кладущая куропатку к ногам хозяина. Молодой человек улыбнулся. Потом они почти час курили и разговаривали. Его звали Макс. Он учился на богословском факультете в Колумбийском университете и хотел стать раввином. Услышав об этом, Грета удивленно вскрикнула:



— Вы совсем не похожи на раввина!

— Я не ортодоксальный иудей, — усмехнулся он и положил руку ей на бедро.

Грета позвонила Ли из таксофона и сказала, что переночует у подруги («Той самой, что на нашей свадьбе будет подружкой невесты»). Остаток недели представлял собой клубок приготовлений к торжеству и встреч с Максом. Грете и в голову не приходило отменить свадьбу из-за того, что у нее случился роман. Она четко разделяла эти две истории; они сосуществовали словно в двух вселенных-близняшках, разделенных громадными космическими расстояниями. Напрягало только то, что Грета уставала от челночных поездок на окраину Нью-Йорка к Максу, а оттуда в центр, к Ли. Помимо бурного секса неделя запомнилась бесконечными примерками, девичником и простудой, подхваченной от Макса. Про Макса знала только самая лучшая, самая верная подруга Лола Сандули и считала, что все это совершенно безобидно. Просто Грета была Гретой. И точно: к концу безумной недели, выкуривая последнюю сигарету со своим любовником в венгерской кондитерской, за час до того, как нужно было ехать в аэропорт (свадебная церемония проходила в Огайо), Грета думала только о том, все ли нужные вещи упакованы, не забыла ли она чего-нибудь. Она ужасно волновалась из-за предстоящего торжества и была невероятно влюблена. В Ли. Да, конечно, эта неделя с Максом была просто великолепна, но теперь ей хотелось, чтобы он исчез.

Однако Макс никуда не исчезал. Он сидел и угрюмо смотрел на свою чашку с кофе. Худой, бледный, с курчавыми черными волосами, он был похож на Христа-испанца. Наконец он подал голос, чем отвлек Грету от нервных раздумий:

— Он хотя бы еврей?

— Нет. Какое это имеет значение? — раздраженно спросила Грета.

— Это имеет значение.

— Ты действительно раввин, — улыбнулась она.

— Ну, — печально произнес Макс, — я надеюсь, ты счастлива.

И дернул ее черт целоваться с Оскаром Леви… Гадость какая…

Такси мчалось по Бродвею, извергая выхлопные газы. Щеки Греты горели от стыда. По правде говоря, уже некоторое время она смутно сознавала странную темноту, подкрадывающуюся к ее сознанию. Она не могла подыскать названия сгущающемуся мраку — по ощущениям, что-то вроде дыры, пустоты, в которую могло шагнуть нечто чужое, инородное. Немного похоже на чувство голода.


Когда она пришла домой, Ли спал. А когда проснулась, он говорил в гостиной по телефону.

— Черный кон-на-ма-раг, — донеслось до нее, — предназначен для… Понятно. Исключительно для этого? Хорошо. Хорошо, да…

Грета подошла к Ли, легла на пол и обхватила руками крепкие лодыжки мужа. Он наклонился и погладил ее по голове.

— Понятно, — сказал он. — Хорошо. Думаю, это все, мистер Конвей. Спасибо, что уделили мне время. Удачного улова вам сегодня. Пока.

Он положил трубку:

— Что случилось?

— Я паршиво себя чувствую.

— Хочешь, пожарю тебе блинчики?

Грета кивнула, забралась на колени к Ли и прижалась лицом к его груди.

— Я тебя так люблю, — сказала она.

Грета решила выйти замуж за Ли, когда они поехали в Огайо навестить его родителей. Семья Ли жила на границе с Кентукки, а у его школьной подружки, рыжеватой блондинки Келли, был очаровательный южный акцент и идеальные ноги.

— Почему ты меня любишь? — спросила Грета, когда они вместе рассматривали фотографии, на которых Ли был заснят играющим в футбол, получающим призы и держащим голубоглазую подружку за руку на выпускном балу. — Я ведь всего-навсего ужасный маленький карлик.

— Я люблю моего ужасного карлика, — сказал Ли и поцеловал ее в лоб.

Он действительно любил ее. Но у Греты возникли подозрения. Она стала ревновать Ли ко всем и всему из его прошлого. Ли в ее глазах приобрел могущество — могущество парня, в которого была влюблена девушка с длинными белыми ресницами, который вырос среди этих невероятных созданий — медлительных широколобых германцев, произносивших молитву перед едой, а потом вежливо обращавшихся к хозяйке дома: «Пожалуйста, передай мне хлеб, мама»; поразило ее и то, что они не выкрикивали за ужином свои идеи с таким видом, будто продают рыбу на базаре. Проведя в Огайо четыре насыщенных дня, Грета так влюбилась в Ли, что ей захотелось сбежать. Но они сыграли подобающую свадьбу в сельской церкви и Айронтоне, в ста ярдах от поля для гольфа, где Ли когда-то потерял девственность с девушкой с белыми ресницами. На Грете было пышное свадебное платье. После того как они произнесли брачные клятвы, она обернулась и увидела своего отца. Вид у него был раздраженный. В глазах Греты закипели слезы.

Аврам Гершкович был невысокого мнения о Ли Шнеевайсе. Он не считал его значительным человеком. В клане Гершковичей всем подобало быть значительными людьми.

У Аврама были острые белые зубы, зычный голос и горящие черные глаза. Стройный, ни грамма лишнего веса. Он был известным в стране адвокатов, человеком, который сделал себя сам. Он защищал тех, кого невозможно было оправдать. Его часто показывали в новостях. Он стоял на ступенях здания какого-нибудь суда и говорил: «Это решение — победа правосудия в нашей стране». Многие считали его столпом морали. Другие называли циником, которому плевать на виновность и невиновность и которого интересует только победа. Грета знала, что в ее отце есть и то, и другое.

Авраму Гершковичу исполнилось сорок, когда он женился на матери Греты, Марушке. Марушка была двадцатипятилетней полькой с нежными глазами. Она родилась в Аушвице за два года до прихода русских. Ее отец, профессор-этнолог, погиб в газовой камере за неделю до ее появления на свет. После войны мать Марушки тихо сошла с ума, а Марушка выросла в нескольких приютах. Эта история глубоко тронула Аврама. Он должен был спасти эту женщину, он должен был подарить ей красивую жизнь. Вдохновленный этой мыслью, он стряхнул с себя первую семью, словно листья, упавшие на свитер. Когда родилась Грета, он был без ума от нее. Она стала для него началом новой жизни — жизни, возродившейся из пепла. Образно выражаясь, он держал дочь над волнами на берегу. Грета и он были неразлучны. Бессознательно, словно распускающаяся почка, Грета переняла от отца ненасытность к жизни и стала инстинктивно сторониться печальной нежности матери, от которой исходил едва уловимый запах смерти. Потом, когда Грете исполнился двадцать один год (к тому времени она была амбициозной и строптивой студенткой юридического факультета), она, как обычно, приехала в Нантакет на летние каникулы с потрясающей новостью: ее статью об уголовных наказаниях должны были опубликовать в «Гарвардском юридическом журнале». Бросив сумки в прихожей, пропитанной с детства знакомым запахом мускуса и сухих цветов, она с видом победительницы вбежала в гостиную. Ее отец стоял у окна и смотрел на спокойное море. Легкий ветерок шевелил желтые шторы. Аврам обернулся и устремил на свою обожаемую дочь взгляд, наполненный незнакомой болью. Грета почувствовала, что она что-то прервала. На диване в другом конце комнаты, подперев голову руками, сидела молодая женщина. Она смотрела на Грету. У женщины были зеленые глаза, тонкие черты лица и темные курчавые волосы. Стройную гибкую фигуру подчеркивали белые льняные брюки и полосатая хлопковая футболка. У Греты до боли засосало под ложечкой.

— Где мама? — спросила она.

— Наверное, в кухне, — тихо ответил отец.

Грета повернулась и, едва шевеля ногами, пошла на кухню. Марушка стояла посередине кухни, беспомощно опустив руки. Ее хрупкая фигурка была изящной, как у танцовщиц Дега. На лице застыло выражение оторопелого смирения. Будто бы ей наконец вручили смертный приговор, которого она ожидала всю жизнь. Грета подошла к матери и обняла ее. Марушка стала такой легкой, почти бестелесной… Казалось, она вот-вот распадется на части в объятиях Греты.

После развода родителей Грете было трудно сосредоточиться на учебе. Она отрешенно бродила по кампусу, часами сидела в кафе и смотрела в одну точку. Она перестала общаться с отцом и возвращала конверты с чеками, которые он присылал каждый месяц. А потом, в один прекрасный день, она бросила университет. Все потеряло для нее смысл. В ноябре этого года у Марушки обнаружили рак. Грета вернулась в Нью-Йорк, чтобы жить с ней, работала в нескольких журналах. В Нью-Йорке она завела пару любовников, но они ее бросили. Марушка умерла. Новая жена Аврама родила девочку. Потом одна подруга из Гарварда познакомила Грету с Ли. После первого же разговора с Ли Грете захотелось быть с ним все время. Он говорил с грубоватым акцентом выходца из американской глубинки, и она, слушая его, чувствовала себя в безопасности. То, что Ли напрочь был лишен амбиций, казалось ей высшим проявлением духовности.

Аврам воспринял новую жизнь Греты как личное оскорбление. Его восхитительная, талантливая дочь отдала себя какому-то ничтожеству! Ее простоватый дружок со Среднего Запада представлялся прямым доказательством вендетты, которую объявила ему Грета.


В ночь перед свадьбой Грете приснился сон.

Она была в доме в Нантакете с Ли и отцом. Они вместе смотрели вечерний выпуск новостей, и вдруг отец небрежно проронил: «Думаю, после ужина я покончу с собой».

«Неплохая мысль, — сказал Ли, одарив Грету обожающим взглядом. — А я убью Грету».

Во сне Грета попыталась улыбнуться, хотя была напугана. Выскочив из дома, она помчалась к полуразвалившемуся амбару на вершине небольшого холма. Смеркалось. Тяжело дыша, она вбежала в амбар и мгновенно поняла, что это кибуц. За высоким столом стоял полный, неопрятно одетый мужчина.

«Пожалуйста! — воскликнула Грета. — Помогите мне! Мой жених хочет меня убить! Мне нужно позвонить в полицию. Можно воспользоваться телефоном?»

Мужчина раздраженно поднял трубку и набрал девять-один-один.

«Перезвоните мне», — сказал он и повесил трубку.

Грета подумала, что звонки по номеру девять-один-один, вероятно, очень дорогие. А потом к ней бросилась огромная толпа, и чьи-то руки запихнули ее в большущий фургон. Не успела она опомниться, как уже ехала куда-то с многочисленным семейством из кибуца. За рулем сидела женщина. Она была великаншей. Ее темные волосы, мокрые от пота, были собраны в неаккуратный хвостик. Склонив могучие плечи, женщина сжимала руль. Грета сидела впереди влюбленной парочки, парень и девушка то и дело целовались у нее за спиной. Фургон остановился около обшарпанного мотеля, и все пассажиры — в том числе около пятнадцати детей, — расталкивая друг дружку, вышли.

В ресторане Грета с тоской уселась на обтянутый дерматином и забрызганный чем-то липким стул. Она попросила стакан содовой, но никто не обращал на нее внимания, никто даже не поинтересовался, что она здесь делает. Все ели что-то мясное, отрывая куски руками.

Неожиданно появился мистер Гелб и сел напротив Греты.

«Я слышал, у вас плохи дела», — сказал он.

«Вовсе нет, — возразила Грета. — У нас все отлично. Просто он сказал, что убьет меня».

Тут вошел улыбающийся Ли. Грета с невыразимым облегчением бросилась к нему на шею. Как всегда, они были близки. Значит, это просто шутка! Но когда они с Ли, взявшись за руки, выходили из ресторана, встал отец семейства. Его огромный живот свисал чуть ли не до колен.

«Минуточку, — сказал он. — Вы должны мне двести долларов!»

«Что?» — возмутилась Грета.

«За обед, за бензин…»

«Но я ничего не ела!»

«Ладно. Тогда двадцать баксов за бензин. И за содовую».

Грета проснулась и расхохоталась. Ли лежал рядом с ней.

— Я только что видела самый антисемитский сон на свете. Это было так… О боже… Это было просто ужасно!


Как ни странно, Грета никогда особо не ощущала себя еврейкой. Родители ни разу не водили ее в синагогу. То, что они евреи, они воспринимали как нечто само собой разумеющееся — как то, что у них есть кожа. Школьная подружка Греты, Кейт Донован, была католичкой. Она жила этажом ниже Гершковичей в доме на Парк-авеню, и Грета часто ходила с ней в церковь. Во время службы она делала вид, что принадлежит к многочисленным веснушчатым родственникам Кейт.

Каждую неделю во время службы у Греты бурно разыгрывалось воображение, когда все рыжие Донованы вставали, чтобы принять причастие. Они выстраивались гуськом, друг за другом, а Грета стояла на коленях, глядя на то, как счастливые члены клуба ожидают своей очереди, чтобы получить вино и облатки. Она опускала голову и шевелила губами, притворяясь, будто на этой неделе не исповедовалась и потому не достойна принять Святые Дары.

Когда Грета размышляла о том, что это такое — быть еврейкой, она представляла темную комнату и старушку в кресле-качалке в углу. Почему — она сама не знала. Как-то раз они с Кейт лакомились сырым сдобным тестом в оранжевой кухне Донованов, и Грета услышала, как в соседней комнате мистер Донован сказал что-то про «проклятых евреев». А его жена тихонько проговорила: «Норман!» Грета густо покраснела, ей стало стыдно. Это был единственный момент в ее жизни, когда она почувствовала себя еврейкой, что называется, с головы до пят.


Первые два года ее замужества были настоящим блаженством. Они с Ли щедро украсили свою квартирку рождественскими гирляндами с маленькими белыми лампочками, обтянули потрепанные диваны плотной белой тканью. Они отдраили полы наждачной бумагой и развесили по стенам картины, нарисованные их друзьями. Грета устроилась литературным редактором в издательство «Уоррен и Хоу». Через некоторое время мистер Гелб спросил у нее, известно ли ей что-нибудь о кулинарии. Грета кое-что знала — Марушка научила ее готовить. Так она получила повышение. На самом деле ей было все равно, но лишние деньги не могли не радовать. Грета с облегчением почувствовала, как амбиции выходят из нее, будто гной из вскрытого нарыва. Она перестала желать других мужчин. Ей захотелось родить ребенка. Она собиралась вести простую, пристойную жизнь. Замужество подействовало на нее, словно волшебное заклинание.


Книга Тави Матолы о его бегстве из Лаоса была наполнена болью и написана превосходно, но в ней попадались лишние слова и невнятные куски. Тави уговорил Грету не стесняться и делать радикальные предложения по переработке рукописи. Они встречались пару раз в неделю.

Красные стены квартиры Тави создавали у Греты такое ощущение, будто она хирург, проникший внутрь тела пациента. Предложения, написанные Тави, опутывали ее, словно кровеносные сосуды. Она рассекала вены, и они кровоточили словами.

По вечерам, когда она смотрела на Ли после нескольких часов работы над рукописью, ей было трудно сосредоточить взгляд. Казалось, и голос Ли стал звучать тише. Грета часто ловила себя на том, что просит мужа повторить сказанное, в итоге они оба стали беспокоиться насчет ее слуха.

Как-то вечером, когда они молча ужинали, Ли спросил:

— Сколько времени понадобится Матоле, чтобы закончить книгу?

— Понятия не имею, — ответила Грета.

— Но ведь на это может уйти несколько лет, верно?

— Не все пишут так медленно, как ты, — сказала Грета, но тут же сжала его руку и улыбнулась. Однако было поздно. Она его обидела.

В ту ночь Грета пролежала без сна несколько часов. Ли спал, забросив за белокурую голову длинные гибкие руки. Его лицо было совсем молодым. Даже во сне он выглядел невинным, как младенец. Грета покрылась испариной, она почувствовала во рту привкус помета и ощутила себя маленьким липким гремлином, пристроившимся рядом с Аполлоном. Она встала и пошла в гостиную, чтобы приготовить себе чай. На письменном столе в углу комнаты лежала диссертация Ли. Грета подошла, включила лампу. Как ни странно, ее потянуло к тексту. За время замужества она не раз читала фрагменты, но между ней и Ли существовало нечто вроде негласного договора: она не будет читать его диссертацию, пока он ее не закончит. Теперь же она с трудом удерживала себя от того, чтобы не начать вычеркивать целые абзацы. Текст так разбух от излишеств, что, казалось, вот-вот лопнет. Язык Ли представлялся Грете одновременно и наивным, и напыщенным, грешащим старомодными академическими красивостями. Она гадала, что удерживает Ли от того, чтобы наконец сократить диссертацию до приемлемого объема. Как только он станет доктором философии, ему придется искать работу преподавателя и он будет вынужден стать более подвижным. «Если бы только он позволил мне поработать над текстом хотя бы неделю, — подумала Грета, — к Рождеству он бы уже защитился». Но Ли ни за что не подпустит ее к своей работе и будет прав. Она слишком плохо разбиралась в теме его диссертации. Она разбиралась только в языке. Это было своего рода проклятие. «Почему он не может писать так, как говорит?» — подумала Грета. Чайник закипел. Она отошла от стола.


Через несколько дней Тави сидел на полу у себя дома и читал пометки Греты. Вдруг он спросил:

— А как твой муж относится к тому, что мы так работаем?



— Я думаю, нормально, — ответила Грета, сидевшая на диване.

— Почему он не ревнует? — спросил Тави с притворной обидой.

— Я ему сказала, что ты гей, — с издевкой произнесла Грета.

— Ты так думаешь?

— Точно не знаю.

— Я тоже, — сказал Тави и любовно погладил босую ступню Греты.

Она соскользнула с дивана и села рядом с ним на ковре. Они стали целоваться, исступленно гладя друг друга. Грета ограничивалась спиной Тави. Почему-то ей было стыдно прикасаться к нему ниже пояса. Через некоторое время они замерли и, тяжело дыша, уставились друг на друга.

— Хочешь сока? — спросил Тави.

Он налил ей сока, и они вернулись к работе.

Шли недели, и время от времени они начинали целоваться. Они никогда не говорили об этом — просто бросались друг другу в объятия, а потом вдруг останавливались, будто машина, у которой заглох мотор.

Дома, занимаясь любовью с Ли, Грета чувствовала странные приступы жестокости. Ей хотелось бить его, царапать и тем самым вызвать ответную жестокость. Она мечтала, чтобы Ли прижал ее к матрасу и зубами порвал кокон, которым она себя оплела. Но ее мечты были тщетны. Он ни за что не стал бы так себя вести, не ударил бы ее, не оцарапал в ответ. Он бы обнял ее нежно и прошептал: «Что случилось, детка?» В эти мгновения Грете хотелось кричать от отчаяния. Она сжимала зубы, чтобы не закричать.

Однажды вечером Грета пришла домой от Тави в половине одиннадцатого вечера. Ли сидел в гостиной со своим другом Дариусом. Дариус редактировал сценарии для киностудии «Мирамакс» и всегда приносил забавные сплетни из мира кино. У него были серые зубы, и Грете он всегда казался жалким. Она поздоровалась с Дариусом и Ли, прошла в ванную, сняла с вешалки полотенце и бросила его на пол. Потом улеглась на полотенце, сняла колготки, трусики и занялась мастурбацией. Она не могла позволить себе думать о Тави, поэтому стала думать о незнакомом безликом мужчине, который трахает ее, прижав к стене. Она испытала восхитительный оргазм. Выйдя из ванной, Грета налила себе стакан апельсинового сока и села на диван.


Роман Тави Матолы назвали шедевром. Книга успешно продавалась. Тави тепло упомянул Грету среди тех, кому выражал признательность. Через неделю после того, как роман был обсужден в прессе, Грета получила предложение от другого издательства. Они приглашали ее на должность ответственного редактора за грандиозную зарплату. Грета дала Гелбу возможность предложить ей такой же оклад. Гелб отказался, и Грета с легким сердцем ушла на новую работу; Тави ушел вместе с ней.

Узнав об этом, отец Греты настоял на том, чтобы устроить вечеринку. Его квартира находилась на пересечении Пятой авеню и Девяносто шестой улицы — гигантский дюплекс с огромными картинами восемнадцатого века. Стройненькая жена отца подала Грете и Ли по бокалу шампанского. Трехлетняя Аня прижималась к ноге матери. Аврам вышел из кабинета, раскинув руки. Крепко зажмурившись, он обнял дочь. Грета много лет не позволяла отцу подходить к ней так близко. Жесткие черные волосы больно царапнули ее щеку.

Первыми прибыли супруги Марвин и Дот Грин, которых Грета знала всю жизнь. Марвин, невысокий, тихий и очень влиятельный человек, был одним из самых успешных банкиров-инвесторов последнего десятилетия. Дот, дерзкая блондинка из Майами, обладательница великолепных ног (на досуге она писала завораживающие рассказы о жизни высшего общества во Флориде в пятидесятых годах) резво подбежала к Грете и поздоровалась с ней так, словно встретила человека, пропавшего без вести во время кораблекрушения. Грета поняла, что на уме у Дот. С тех пор как она, дочь Аврама Гершковича и Марушки, бросила университет, ее, что называется, списали со счетов. Такое бывает с детьми, которые не настолько одарены или амбициозны, как их блистательные родители. Про Грету поговаривали, что она опустилась на самое дно — и вдруг такой невероятный успех, поднявший ее из мрачных глубин. Грета, всплыла на поверхность, словно пузырь, извергнутый из кишечника громадного электрического ската, и… оказалась среди акул.

Гости прибывали и прибывали, и вскоре стало ясно, что главный на этой вечеринке — Аврам. Это были его старые друзья, элита Нью-Йорка, блестящие адвокаты, политики и бизнесмены, и все до одного богачи. Грета выросла с их детьми. По-своему это было трогательно: Аврам демонстрировал друзьям, что его старшая дочь добилась успеха, что она вернулась к нему, что она его любит. В какой-то момент, во время ужина, кто-то пошутил, что все эти годы Грета притворялась мертвенькой, а теперь — поглядите на нее!

— Что ж, — сказал Аврам, — обняв Грету за плечи, — у каждого своя личная скорость.

Грета вдруг подумала, что в этой комнате она могла бы найти достаточно инвесторов, чтобы в один прекрасный день открыть свое собственное издательство. Ее взгляд упал на Ли. Склонив голову, он с умным видом слушал, что ему говорит элегантная пожилая женщина. Когда настало время уходить, Грета нигде не могла найти мужа. Наконец она обнаружила его в кухне, где он разговаривал с барменом. Оказалось, они вместе учились в колледже.

В такси, по дороге домой, Грета взяла Ли за руку.

— Мой отец поступил очень мило, устроив для меня эту вечеринку, — сказала она, ощущая в груди странную, чужеродную тяжесть. Было такое чувство, что кто-то уселся на нее верхом.

— Да, — кивнул Ли.

— Все гости — его друзья. Ты хорошо провел время?

— Да, хорошо, — снова кивнул Ли. — Теперь, когда ты закончила работу, может быть, мы выкроем время куда-нибудь ненадолго уехать?

— М-м-м… — пробормотала Грета, гадая, как он может до сих пор любить ее. Если и любит, то потому, что не знает ее. Она насквозь прогнила от амбиций, она — похотливый маленький тролль, демон, которого можно встретить на нижнем этаже ада, тот самый демон, который вырывает ногти у ростовщиков…

Когда Грета легла в постель, Ли медленно повернулся, притянул ее к себе и поцеловал. Он вдруг сильно возбудился. Грете было непросто ответить ему взаимностью. Перед глазами мелькали картины прошедшего вечера: лошадиные зубы Дот Грин, крепкие объятия отца, улыбка его жены, стоящей в дальнем конце комнаты… Потом, лежа на согнутой в локте руке мужа, она чувствовала себя защищенной — почти так же, как было, когда у них только-только начался роман. Это чувство быстро таяло, и Грета пыталась удержать его. Оно было дорого ей.

Утром, собираясь на новую работу, она приняла душ и оделась. Когда она вышла из ванной, Ли читал газету. Он успел сварить кофе. На столе лежал коричневый бумажный пакет со свежими кексами. Грета поцеловала Ли в макушку, взяла кекс, налила себе кофе, добавила молока и с удовольствием окинула взглядом кухонный стол из светлого дерева, белый фарфор, белую рубашку Ли, его золотистые волосы, освещенные ярким солнцем. Потом она опустила глаза и увидела его туфли. И вдруг ей в голову пришла пугающая мысль — ясная и жестокая. Слезы стыда наполнили ее глаза. Она собиралась выбросить своего прекрасного мужа, словно лишний абзац. Она импульсивно потянулась к Ли — так, будто споткнулась, — и схватила его за руку.

— Что случилось? — спросил он.

Но было слишком поздно. Грета почувствовала, как ее уносит прочь с громадной скоростью. Ее волосы откинулись за спину, кожа на лице натянулась и завибрировала. Она ничего не могла поделать.

Делия

Делии Шант было двадцать девять лет. У нее были густые светло-русые волосы и крепкие, тяжелые ягодицы. В синих джинсах она выглядела просто идеально. Грудь у нее была мягкая и слишком большая для ее небольшого роста. Прикус чуточку неправильный — верхние зубы немного выдавались вперед. Глаза зеленые, с прищуром. Она ходила очень прямо, расправив и немного откинув назад плечи, как мужчина. Курила она, держа сигарету большим и указательным пальцами. Через пять лет она бы выглядела на сорок, но пока смотрелась отлично и знала об этом. А еще Делия была грубая. Как-то раз она поколотила одного мужика в баре за то, что тот схватил ее за задницу. Заехала ему по физиономии. Он ударил ее в ответ, и она разбила стул о его башку.

У Делии было трое детей. Двое мальчиков и малютка Мэй. Мэй была грубиянкой, как Делия, и старший мальчик, Джон, тоже. А Уинслоу, средний ребенок, был мечтателем, и Делия волновалась за его будущее. Ее муж Курт работал стрелочником на железной дороге, змеившейся по городу. Работал, пока его не застали в рабочее время пьяным, и тогда он нанялся охранником в супермаркет «Сейфвей». Бывало, Курт поколачивал Делию, и она терпела это восемь лет — до тех пор, пока однажды вечером, за ужином, он не схватил ее за волосы и не начал бить головой по кухонному столу. В тот вечер на ужин была курица. Курт выбил Делии два зуба и запер ее в подвале. Потом он начал плакать у двери, как ребенок, испуганный тем, что натворил. Делия два часа лежала на бетонном полу и твердым, вразумительным голосом говорила мужу, что все в порядке, что она понимает, он этого не хотел, что все будет хорошо, как раньше, если только он откроет дверь. Напуганные дети рыдали. Их боль и страх наконец прорвали ее заторможенность. Слушать, как они кричат и зовут мать, и не иметь возможности их утешить — это было подобно тому, что тебя медленно убивают. Делия села, сжала голову руками и стала раскачиваться вперед и назад. Через два часа для нее перестало иметь значение, что она любит мужа и что ей некуда податься. Она твердо решила уйти и увести детей.

В конце концов Курт отпер дверь и молча ушел в гостиную со стаканом виски. Делия направилась в ванную, прополоскала рот, смыла кровь с лица, обработала ранки антисептиком. Потом уложила детей, пошла в кухню и стала складывать чистое белье. Руки у нее дрожали. Она слышала, как в гостиной всхлипывает ее муж. Курт ждал, что Делия придет и простит его, как обычно, но она не позволила себе сделать это. Через некоторое время Курт заснул. Делия подошла и несколько раз осторожно толкнула его, желая убедиться, что он действительно спит. Потом быстро сунула в чемодан кое-что из вещей и пошла в детскую. Мэй и Джон спали в своих кроватях, а Уинслоу не спал. Он смотрел в окно, на старый дуб. Ему нравилось слушать, как шуршит листва.

— Милый, — прошептала Делия, — нам нужно идти.

Уинслоу ничего не сказал, он просто встал с кровати и взял мать за руку. Распухшие глаза щипало от слез, но Делия старалась держаться.

— Умница. У нас мало времени.

Она взяла с кровати малютку Мэй, горячую и потную. Джон спросонья тер глаза.

— Папа пойдет с нами? — шепотом спросил он.

— Нет. Пока нет.

— Мы убегаем?

Джон обожал отца.

— Нам просто нужно уйти, Джон. Не выводи меня.

Делия тихо вывела детей из дома и усадила в машину. Она решила поехать в Таксон, где находился приют для женщин. Мимо этого приюта она проезжала не один раз. Бетонный барак без окон — более унылого здания ей и видеть не приходилось. На двери ни вывески, ни номера — ничего.

Нажав кнопку звонка, Делия услышала шаги за дверью. Было три часа утра. Щелкнули три засова. Дверь открыла крупная женщина с короткой стрижкой, в спортивных штанах и черной футболке с логотипом «Старбакс»[2]. Торопливо поманив Делию с детьми, она обвела взглядом улицу, потом закрыла дверь и задвинула засовы.

— Как думаете, за вами гнались? — спросила она.

— Нет, — ответила Делия. — Муш шпал.

Обнаружив, что говорит шепеляво, Делия вспомнила, что у нее выбиты зубы. Один глаз заплыл и почти ничего не видел.

Женщина смотрела на нее спокойно, но с болью в глазах.

— Утром вас осмотрят, — сказала она.

Дети Делии молчали, вглядываясь в глубь дома. Здесь пахло, как в школе.

Утром социальная работница сказала, что не может понять, как такая сильная женщина, как Делия, могла позволить, чтобы муж столько лет бил ее. Делия на минуту задумалась.

— Знаете, просто я очень терпеливая, — сказала она.

Социальная работница Делии не очень понравилась. Ее звали Пэм. Она была худая, с мелкими чертами лица и жидкими светлыми волосами. Она все время улыбалась, и из-за этого трудно было понять, что она говорит.

Как-то раз Делия курила, сидя на ярко-синем диване в вестибюле. Пришла Пэм. Держа в руках клипборд, она села на пластиковый стул напротив Делии. Делия не пошевелилась, сидела и смотрела на Пэм. Пэм, как всегда, улыбалась, не разжимая губ. За застекленной стеной по коридору туда-сюда ходили женщины в шлепанцах, похожие на депрессивных монахинь. Мимо пробежали Мэй и Джон, за ними — трое худеньких детишек в грязной одежде. Делия ощутила легкое раздражение — такое часто вызывал Курт, и ей захотелось ляпнуть какую-нибудь грубость.

— Наверное, это приятно — делать добро двадцать четыре часа в сутки, — сказала она.

— О, не знаю, — отозвалась Пэм. — Иногда я ничего такого не чувствую. — Улыбка с ее губ ненадолго исчезла.

— Это тебя огорчает, Пэм? — спросила Делия.

— Иногда, — кивнула Пэм. — Иногда.

— А посмотришь на тебя — и кажется, что ты никогда не огорчаешься. Ты будто всегда счастлива.

— У всех есть проблемы, Делия.

Последовала пауза. Делия гадала, какие у Пэм могут быть проблемы. Небось вещи в химчистке вовремя не готовы, а у нее грандиозное свидание.

— Ты никогда не любила мужчину, который тебя бьет? — спросила Делия.

— Нет. — Пэм покраснела.

— А дети у тебя есть?

— Нет.

— Тогда оставь меня в покое. Сил уже нет видеть, как ты каждый день улыбаешься так, будто только что проглотила большущий кусок дерьма.

Щеки и лоб Пэм покрылись лихорадочно-красными пятнами.

«Господи, какая же я сучка», — подумала Делия.

Пэм поерзала на стуле и уставилась в пол:

— Вы не подумали, где бы могли поселиться, когда уйдете?

В тоне Пэм появилась резкость. Делия чуть было не улыбнулась от облегчения. Да, она задела Пэм, но та все-таки постаралась этого не показать.

— Наверное, я могла бы пожить у отца…

На самом деле у отца она пожить не могла, но нужно же было хоть что-то сказать.

— Вы не думаете, что ваш муж может явиться сюда и устроить… Словом, не будет ли с ним проблем?

Делия фыркнула. Каждый день, с тех пор как она поселилась в приюте, Курт звонил в дверь и пытался уговорить сотрудниц впустить его, чтобы он мог хотя бы повидаться с детьми. Делия точно знала: как только Курт увидит детей, он сразу заберет их с собой, а если увидит ее, размозжит ей голову. Прошлое ушло безвозвратно, она отреклась от него одним поворотом ключа зажигания. Теперь проблема была в том, куда уехать. Делия голову сломала, пытаясь придумать, кто бы мог приютить ее с детьми. Кто-нибудь, кто живет далеко-далеко… Друзей у Делии было мало. За две недели в приюте ее навестил только один человек — ее мать Марджори. Она пришла, чтобы повидать детей и сказать Делии, что она всегда знала: Курт — мерзавец. Марджори неизменно носила бежевые костюмы.

Делия затянулась сигаретой:

— Да, с ним будут проблемы.

— Вы можете оставаться здесь, сколько потребуется.

— Блеск, — буркнула Делия. — Просто жуть, как мне здесь нравится.

Когда она увидела Пэм в столовой во время ланча, она похлопала по сиденью соседнего стула и дружелюбно протянула Пэм сэндвич.


Той ночью Делия долго не могла заснуть. Она перебирала в уме всех знакомых, которые уехали из ее родного городка Уинслоу. Был один парень, он перебрался в Альбукерк, но она не могла вспомнить, как его зовут. Отличницы, сестры Гэвел, переехали в Техас, но они с ней и в школе-то не больно знались, а тогда у нее все зубы были на месте.

Наконец в дальних уголках памяти Делия разыскала толстушку Фэй МакДоэрти. Фэй была жутко жирная. Она была изгоем, как и Делия, но по другой причине. Пожалуй, Делия была единственной в школе, кто хорошо относился к Фэй — не потому, что та ей нравилась, а потому, что все остальные ее ненавидели. Однажды Делия спасла Фэй, когда мальчишки из их школы стащили с толстухи эластичные трусы и, визжа от удовольствия, стали осыпать ее непристойностями. Несколько девочек стояли в сторонке и качали головой с таким видом, будто парни издевались над щенком. Делия подошла и ударила одного мальчишку в живот. Его звали Конрой. Он был хулиганом. Вывернутые внутрь коленки, короткая стрижка. Здоровенные ручищи торчали в стороны, при ходьбе он размахивал ими. Через пять лет Конрой сядет за убийство на семь лет, а тогда он валялся на земле, схватившись за живот. Остальные мальчишки разбежались, и Фэй торопливо натянула трусы. Она даже не взглянула на Делию. Просто подняла с травы учебники и пошла домой. Ее жирные ягодицы терлись одна о другую. «Утром позвоню ей, — решила Делия. — Если сумею разыскать».


Фамилия Шант рифмуется со словом cunt[3]. Делия, конечно, не поэтому стала школьной шлюхой, но что с того? Ее отец, Пит Шант, был единственным хиппи в городке Уинслоу, штат Аризона. В тысяча девятьсот семьдесят первом, когда ему было тридцать четыре, он отрастил длиннющие бакенбарды, завел овец и стал курить травку, которую выращивал собственноручно. Он всегда был неудачником, бедолагой, у него даже борода толком не росла. Ни на одной работе он не мог удержаться. Пит Шант очень много курил — слабое доказательство его принадлежности к мужскому полу — и однажды прочитал половину книжки Халиля Джебрана[4], отчего у него поехала крыша.

Это, а также созерцание на экране телевизора тысяч юнцов, которым явно все было по фигу, но они устраивали марши против войны во Вьетнаме, обратило его в хиппи. Питу хотелось вечного детства. Он даже стал общаться с адвентистами седьмого дня — исключительно для того, чтобы вести с ними философские беседы. С парой сектантов он так подружился, что в один прекрасный день они привезли своих жен и детишек. Компания подъехала к дому Шантов — обшарпанному дощатому двухэтажному бараку с покосившимся крыльцом — и высыпала из своих «универсалов», все, как один, в джинсах с отутюженными стрелками. Пит угостил их лимонадом и попытался поучить кого-то из мальчиков играть на банджо. Женщины сидели, улыбаясь и негромко окликая своих аккуратно стриженных отпрысков. Делия смотрела на них через застекленную дверь. Она не хотела показываться им на глаза, потому что у нее недавно выросла грудь. Ни у кого из девочек в ее классе таких больших сисек пока не было. Делия выглядела смешно, как маленькая девочка, нацепившая мамин лифчик и набившая его ватой. Когда она смотрелась в зеркало, ей казалось, что у нее на груди выросли дыньки и растянули кожу. Еще она заметила, что на нее стали странно посматривать мужчины и почти все мальчишки в школе пытались остаться с ней наедине, чтобы облапить. Делия пока не привыкла к своей груди, она казалась ей чем-то инородным. Правда, порой она испытывала к ней почтение. Груди были какими-то волшебными предметами, и уж конечно, адвентистам седьмого дня их показывать не стоило. Вот почему она пряталась за дверью и наблюдала за гостями украдкой. Через пару часов, ближе к полудню, мужчины стали давать Питу советы — как привести свою жизнь в порядок. Один сказал: «Знаете, я понял, что, если регулярно стричь лужайку, краска на доме выглядит ярче». Другой: «Я, как побреюсь утром, так в меня словно пружинку вставили». Пит Шант для них был грешником, над которым стоило поработать. Беседа достигла апогея, когда главный адвентист, мужчина по фамилии Браун (он был в очках в роговой оправе, в рубашке с коротким рукавом и при галстуке) объявил, что Пит сгорит в аду, если не перестанет курить марихуану и вести неправедную жизнь. Пит вдруг заехал мистеру Брауну по физиономии и сбросил его с крыльца. Адвентисты поспешно уселись в свои «универсалы» и уехали. Потом Пит несколько дней переживал, поскольку уже давал себе обещание никогда больше так не злиться. Раньше он поколачивал жену, но уже давно этого не делал. Делия была особенно добра к нему в тот вечер, потому что видела, как он огорчен тем, что натворил. Вскоре после этого ее мать ушла. У нее на то были свои причины — большей частью, из области финансов и моды. Ей надоела нищета, надоело носить юбки из марлевки и повязывать голову банданой. Она пошла, купила себе бежевую юбку, блузку с воротником-хомутиком и устроилась на работу в страховую компанию. Делия решила остаться с отцом. Решила, что он без нее пропадет.

Уинслоу — маленький городок, и, хотя хиппи в Аризоне хватало, в ближайшей округе их не было — кроме Пита. Поэтому Делии пришлось здорово постараться, чтобы найти свое место в школе, не стать отверженной. Имея такую грудь, ей была прямая дорога в шлюхи, вот она и пошла по ней. Плюс к тому, ей нравилось целоваться. Остальное большого значения не имело — она пока не разобралась в механике. К двенадцати годам Делия лишилась невинности и научилась вести себя грубо — так, будто ей плевать, что о ней думают. Потрясающее это было чувство — переступить стыд и стать грубой. Делии это отлично удавалось. Остальные девочки ее боялись, хотя и презирали. Она казалась им загадочной и опасной, словно темная пещера. Мальчики ее тоже побаивались, но их к ней тянуло, как птиц к хлебным крошкам. Бывало, они останавливали ее в школьных коридорах, прижимали спиной к шкафчикам, заводили глупые разговоры, а она чувствовала их возбуждение. Делия стала наслаждаться своей властью над мальчишками. За спортзалом была комнатка, маленькая и темная, там горой лежали маты. В этой комнатке Делия и занималась своим делом. Мальчишки приходили туда во время уроков, и она их ублажала. Ей нравилось смотреть на их лица, когда они раскачивались вперед и назад, лежа на ней. Они были беспомощными, они находились у нее в плену. Делия не брала денег, это было ее хобби. Когда она приходила домой, в пустую кухню, делала сэндвичи с арахисовым маслом и желе себе и отцу, который обычно спал, обкуренный, в темной гостиной перед включенным телевизором, она вспоминала свои приключения, и это ее возбуждало. К ней как-то раз подошел даже учитель английского, мистер Кларк, и сказал, что хочет помочь ей с сочинением по прочитанной книге. Он пригласил ее прокатиться на машине. Машина остановилась у озера неподалеку от города. Делия, не говоря ни слова, положила руку между ног учителя. Трогая ее грудь, он тихо стонал, и Делия поняла, что мистер Кларк давно мечтал об этом. Потом он поставил ей отметку ниже той, что она заслуживала. Делия смирилась с этим, это было естественно.


У Курта были большие руки и припухшие глаза. Делия вышла за него в семнадцать, потому что он сделал ей предложение. А предложение он сделал потому, что ему была нестерпима мысль, что, кроме него, еще кто-то будет к ней прикасаться. Он все время хотел Делию и все время думал о ней. Особенно о ее заднице, красивой и пухлой. С такой задницей Делия вполне могла стать причиной дорожной пробки. Вот Курт, можно сказать, на этой заднице и женился. Фамилия Курта для Делии звучала, как пощечина: Вюртцл. «Да уж, — сказал отец Делии. — Еще хуже, чем Шант». Но мужнина фамилия к Делии не приклеилась. Она так и осталась Делией Шант, хоть и подписала сотни счетов как Вюртцл. Зато у нее появились оргазмы. В замужестве секс приобрел для Делии совсем другое значение. Теперь она просто упивалась властью над Куртом. Поначалу они действительно занимались любовью. Это и обмануло ее. Как говорится, она подняла забрало и влюбилась в мужа. А как только Курт это почувствовал, в их занятия любовью прокралась жестокость. Первое время звериная ярость мужа забавляла Делию, но вскоре она стала зябнуть от его холодности и поняла, что он ее презирает. Но было уже слишком поздно. Она его полюбила.


Джона Делия родила примерно через год после свадьбы. Все ее жалели. Думали, как ей худо с малышом на руках и мужем, который ее поколачивает. Девушки, с которыми она училась в школе, при встрече в продуктовом магазине обходили ее стороной, будто она была заразная. Они и не догадывались о ее тайном счастье. Посреди ночи она слышала тихий плач Джона, подходила к своему малютке, брала его на руки и подносила крошечный голодный ротик к своей разбухшей от молока груди. Она смотрела на Джона, а он смотрел ей в глаза и постепенно успокаивался, закатывал глазки от удовольствия. Делия знала, что в эти мгновения ее малышу хорошо, что он в полной безопасности. И она себя тоже чувствовала в безопасности.


В приюте тоскливее всего Делии становилось ближе к десяти, когда женщины, уложив детей спать, курили и негромко разговаривали. Немногие из них все еще любили своих мужей. Большинству предстояло вернуться домой, потому что идти было некуда или потому что они верили: жизнь наладится. В столовой Делия садилась за стол не с другими женщинами, а отдельно, со своими детьми. Она не хотела говорить о своих проблемах. Своим молчанием она унижала женщин. Но ничего такого у нее на уме не было. Она просто проявляла осторожность. К тому же ей не хотелось распускать сопли. Она твердо решила уехать, а боль этих женщин, их неуверенность в себе затягивала ее обратно, в омут глухой тоски.

Ей удалось разыскать толстуху Фэй МакДоэрти, только теперь она была не МакДоэрти, а Лундгрен. Мать Делии продала Фэй какую-то автомобильную страховку, и они поддерживали связь. Оказалось, Фэй переехала в городок Уай в Аризоне. Ее муж работал там в пожарной бригаде.

Делия набрала номер телефона, руки у нее дрожали. Ответила женщина с певучим, приятным голосом:

— Алло!

— Фэй? — спросила Делия.

— Да! — сказала Фэй.

— Фэй, это Делия Шант.

На другом конце линии долго молчали. Делия подумала, что Фэй решила повесить трубку. Но тут послышалось нерешительное, даже подозрительное:

— Да-а?

— Понимаю, как это дико, что я тебе звоню, но… Возникли кое-какие неприятности, а у меня нет никого, кто бы мог мне помочь. Дело в том, что мне нужно уехать из города и… Даже не знаю, как объяснить. Меня не разыскивает полиция, ничего такого…

— Понимаю, — сказала Фэй.

Наверное, Марджори ей все рассказала.

— Если нельзя, ты мне так и скажи, но я подумала, может быть… может быть… У меня трое детей. Я подумала, может быть, мы могли бы пожить у тебя в подвале или еще где-то пару недель, пока я не найду работу и не смогу снять жилье.

Последовала еще одна долгая пауза. «Наверное, я сошла с ума», — подумала Делия.

— Забудь об этом, — сказала она. — Извини, что побеспокоила.

— Вы могли бы пожить в гараже…

— Правда?

— Я должна спросить у мужа. Там не слишком уютно.

— Была бы крыша, большего не надо.

— В гараже есть душ. Грег в прошлом году поставил.

— Отлично.

Фэй не забыла тот случай с трусами, Делия поняла это по ее голосу. Ей было ужасно неудобно, что она невольно напомнила ей об этом.


Мать дала Делии сто пятьдесят долларов и столько продуктов, что им с детьми хватило бы на дорогу до Уая и еще осталось бы, что отдать Фэй. Выехать нужно было в четыре утра, чтобы не встретиться с Куртом. Доехали отлично. Ели картофельные чипсы и сэндвичи с ветчиной, выпили большую бутылку колы. На дорогу ушло четыре часа. Около семи утра Делия остановилась на автозаправке. Она вышла из машины, сунула штуцер шланга в отверстие бензобака и огляделась по сторонам. Небо было голубым с розовыми полосками. Оно походило на внутреннюю сторону морской раковины. В гараже на подъемнике висела машина. Под ней стоял мужчина с гаечным ключом в руке. Он бросил взгляд на задницу Делии и запел:

— Господи помилуй, просто таю я, в синих джинсах нынче девочка моя[5].

Делия обернулась и удивленно посмотрела на мужчину. Это была ее любимая песня до того, как они с Куртом поженились. Ей казалось, что она написана про нее.

— Светофор зеленым лихо подмигнет, и по переходу девочка пойдет. Каждый, кто посмотрит, глаз не отведет…

Делия успела забыть, каково это — нравиться мужчинам. Оказалось — приятно. Но она поджала губы, вытащила штуцер из бензобака и больше не стала оборачиваться.


В городке Уай, штат Аризона, не было ничего, кроме пыльной автозаправочной станции, банка и магазина, где из продуктов можно было купить только чипсы, содовую и молоко. В сравнении с Уаем Уинслоу выглядел мегаполисом. Дом Фэй стоял вблизи от железной дороги. Он был коричневый, маленький и аккуратный — точно такой же, как другие маленькие аккуратные домики. Когда Делия остановила машину, Фэй вышла. На ней была отглаженная красная блузка и черные брюки стрейч. Волосы у нее были жидкие, и она взбивала их с помощью начеса, а лицо миловидное, кукольное. Круглые голубые глаза и мелкие зубы. Вообще она выглядела так, будто ее надули велосипедным насосом. Фэй явно нервничала, и Делия тоже. Дети притихли. Последние двадцать минут Делия только тем и занималась, что предупреждала их, чтобы они вели себя хорошо.

Делия не знала, должна ли она обнять Фэй, не знала, что сказать. Она просто вышла из машины и сказала:

— Привет.

— Входите, входите, — мурлыкнула Фэй.

Внутри все тоже было миниатюрное. Потолок очень низкий. У стены — маленький диванчик, обитый коричневым плюшем. Над ним — постер в рамке, с изображением одухотворенного бородатого мужчины. Поперек груди слова «Иисус слушает». На диване сидел Грег, муж Фэй. Его ступни чуть-чуть не доставали до пола. Грег был в зеленых шортах. Он смотрел трансляцию футбольного мачта по телевизору. Рядом с ним стояла большая миска с чипсами. Он был усатый. Его взгляд на миг задержался на пышном бюсте Делии, после чего он встал и обнял за талию Фэй. Делия чуть расхохоталась, даже закашляться пришлось. Для смеха была причина: Фэй была вчетверо толще мужа, хотя и одного роста с ним. Делия ничего не могла с собой поделать: она невольно представила их обнаженными.

— А где ваша пожарная машина? — спросил Джон.

— В пожарном депо, — ответил Грег. — Я потом покажу ее тебе, если захочешь.

— Он волонтер, — сказала Фэй. — На самом деле он…

— Я…

— Киса! — хрипло выкрикнула Мэй, села на корточки и нахмурилась.

— Ее зовут Ириска, — сказала Фэй и пошла к кухне.

— Эй! Кис-кис! — прошептала Мэй. — А ну, вылезай, долбаная кошка!

Делия легонько пнула дочку ногой. Но Фэй, похоже, ничего не услышала. Она крикнула Делии из кухни:

— У отца Грега банк в Уае. Грег — один из служащих.

Большая шишка, подумала Делия, взглянув на тощие ноги Грега.

— Любите футбол? — спросил Грег у Джона и Уинслоу.

— Да, сэр, — ответил Джон.

— Нет, сэр, — ответил Уинслоу.

Джон сел рядом с Грегом на диван, а Уинслоу прижался к матери. Мэй ухватила кошку за задние лапы и потянула к себе. Отцепив от себя Уинслоу, Делия пошла к Фэй, в стерильно чистую кухню. На столе стояла тарелка с печеньем. Фэй и Делия сели за стол.

— Очень милые детки, — сказала Фэй, налив из стеклянного кувшина холодного чая в стакан. Ее ногти были накрашены розовым лаком.

— Спасибо, — кивнула Делия.

Фэй радостно улыбнулась и стала барабанить накрашенными ногтями по столу.

— Я так расстроилась, когда твоя мать сказала, что у тебя беда.

Делия потупилась.

— А как твой отец? — спросила Фэй.

— Нормально. Как всегда.

— Он по-прежнему держит… коз? Кажется, он держал коз, да?

Слово «коз» Фэй произнесла, с трудом сдерживая смех. Наверное, она решила, что они должны посмеяться вместе. Делия отвела взгляд к окну. От возмущения у нее на щеках выступили красные пятна.

— Он на пенсии, — сказала она и подумала: «Ну и глупость же я сморозила. Как может уйти на пенсию тот, кто никогда ничего не делал?»

Фэй наклонилась и потянулась за печеньем. Ее движение было странным. Наверное, так берут лакомство для собак. Верхняя губа стеснительно прикрыла зубы, брови взметнулись вверх. Делия завороженно смотрела на нее. Это было что-то вроде пародии на благовоспитанность.

— Как думаешь, где бы я могла найти работу? — спросила она.

Фэй медленно жевала, не открывая рот. Было заметно, как она водит языком, чтобы поймать крошки за щеками. Наконец, проглотив печенье, она спросила:

— А какая работа тебя интересует?

— Любая.

— Я видела объявление в кафе, — сказала Фэй, стряхнув невидимую крошку с могучей груди.


Кафе «Некст» размещалось в приземистом здании на окраине городка. Туда ходили некоторые местные да изредка — попить или пописать — заглядывали те, кто держал путь в Калифорнию. В Уае никто никогда не задерживался.

Делия решила не идти пешком, как какая-нибудь бродяжка, а поехала на машине, потому что так чувствовала себя увереннее. На тротуаре, прямо рядом со входом в кафе, был столбик с таксофоном. Таксофон висел низко, и около него на коленях стоял мужчина с трубкой в руке. Мужчина был худой и грязный, с курчавыми черными волосами, в повернутой козырьком назад бейсболке, заляпанных жирными пятнами джинсах и оранжевой футболке. Он напомнил Делии отца. Она прошла мимо него и вошла в кафе. Зал был узкий и длинный. Пять кабинок, обтянутых серым дерматином, три круглых стола. Около входа — странная конструкция, что-то вроде трибуны высотой до пояса. По бокам — розовые кафельные плитки, а сверху — серый дерматин, под цвет кабинок. То ли там должен был сидеть охранник, то ли администратор. Делия прошла в одну из кабинок и села. В кафе находились несколько посетителей: водители грузовиков, а еще старушка-индианка с очень длинными волосами. Она пыталась встать и уйти подальше от своего тихого мужа, с ее лица не сходила улыбка. Муж то и дело бережно возвращал жену на место. Ни одной официантки в зале не было видно. Минут через пять из кухни выскочила, тяжело дыша и поправляя темно-русые волосы, симпатичная дама лет пятидесяти. Ее голубые хлопковые брюки были подвернуты на талии, открывая голые лодыжки; на ногах — кроссовки без шнурков. Она с улыбкой подошла к столику, за которым сидела Делия.

— Как дела? — осведомилась она.

— В порядке, — ответила Делия.

— А… О! — воскликнула дама, слегка вздрогнула и поспешила к покрытой кафелем стойке. Наклонившись, она достала меню, вернулась и протянула его Делии.

Делия на полсекунды раскрыла меню и тут же решительно захлопнула.

— Салат с курицей нормальный? — спросила она.

— С виду неплохой, — ответила дама. — Я сегодня первый день работаю. Временно. Просто нужно немного денег скопить.

— Салат с курицей, — сказала Делия.

— А пить сегодня что будем? — спросила официантка таким тоном, словно была у себя в гостиной.

— Колу. Сегодня, — сказала Делия, вытащила из пачки сигарету и закурила.

Дама поспешила выполнять заказ. В это время из кухни вышла очень высокая дородная женщина, одетая почти как медсестра: в белом халате, белой бумажной шапочке и бумажных бахилах. Казалось, что она только что вышла из операционной. Походка у нее была странная, пружинистая. Посередине зала она встретилась с парнем, который только что говорил по таксофону.

— Не забудь, — сказала она ему, — в девять ты должен подъехать за мной в больницу.

— Хорошо, ма, — кивнул парень. — Стало быть, подъеду в десять — пол-одиннадцатого, да?

Он рассмеялся — пискляво, нервно. Его мать сделала большие глаза. Они вместе вышли.


Делия была хорошей официанткой. Она работала быстро, все запоминала и стращала посетителей ровно настолько, чтобы они вели себя пристойно. При этом у мужчин она вызывала похоть, а у женщин — опасения. Если кто-то вел себя с ней грубо, она плевала в еду. Ей казалось, что это справедливо. Но она никогда так не поступала, если была простужена. Детям, похоже, нравилось в Уае. Пару раз Делию вызывали в детский сад, куда ходила Мэй. Она там подралась кое с кем из детей, но все дети, тем не менее, ходили за ней хвостиком. Уинслоу пошел в первый класс и получил золотую звездочку за чтение. Каждый день на уроке рисования он рисовал для Делии открытку. Джону в Уае исполнилось одиннадцать. Он охрип от того, что все время орал. В первый же день, как только он пришел в школу, он заявил тренеру, что хочет стать капитаном бейсбольной команды без всяких там выборов, потому что он — самый лучший. Тренер сказал, что это несправедливо. Две недели спустя Джона выбрали капитаном бейсбольной команды. Он больше не говорил об отце. Время от времени Делия сама упоминала о Курте. Она говорила о нем по-доброму; в конце концов, он был их отцом. Джон при этом поджимал губы и делал вид, что оглох. В гараже у Фэй было довольно удобно; каждый из детей спал на отдельной кушетке, но к утру они все забирались под бок к Делии, спавшей на раздвижном диване. Прижимались к ней, как щенята. Дети считали свою мать несокрушимой, как скала. Так оно и было. Их радовало то, что многие ее боятся.

По воскресеньям после церкви к Фэй заходили ее подруги с мужьями попить холодного чая. Они сидели в полутемной гостиной, болтали ни о чем и прислушивались к воплям детишек или к тому, как Делия орет на них. Из окна им было видно, как Делия подбегает к детям, кого-то берет на руки, кого-то хватает за шиворот, призывает к порядку и велит не выходить из гаража. Ей хотелось дать Фэй покой в воскресенье. Гости смотрели на Делию, а Фэй смотрела на гостей. В такие моменты она улыбалась, не разжимая губ, и качала головой, а кто-нибудь из ее друзей говорил:

— Фэй Лундгрен, ты святая.

Как-то раз Делия вошла в гараж после работы и увидела Фэй, которая мыла суповую тарелку губкой. Пол был влажный, у стены молчаливым упреком стояла швабра.

— Что ты делаешь? — спросила Делия.

— А ты как думаешь, что я делаю? — весело спросила Фэй.

— Я всегда прибираю по вечерам, — сказала Делия.

— Я просто подумала, что могла бы тебе помочь. Тут давно надо было основательно прибраться!

В это мгновение Делия поняла, что Фэй ненавидит ее за тот случай в школе, когда мальчишки стащили с нее трусы. Ей хотелось сказать: «Не стоит показывать, что ты лучше меня. Да, ты лучше, и успокойся. Черт, да посмотри на меня!» Но она ничего не сказала. Вышла из гаража и курила, пока не услышала, как Фэй хлопнула дверью, через которую из гаража можно было пройти в дом.

Той ночью Делия долго смотрела на спящих детей. Наконец из ее глаз полились слезы. Она плакала не из-за детей. Теперь она понимала, что они справятся, переживут ее уход от Курта. Повод для слез был совсем другой — она лишилась могущества. Делия всегда сознавала собственную силу — даже, когда жила с Куртом. А теперь ей приходилось жить с постоянным чувством неуверенности. У нее все время сосало под ложечкой и потели ладони. Ей казалось, что она все делает, как человек, который ничего собой не представляет. Годы, прожитые с Куртом, изменили ее, а она этого не успела заметить. Просто не обращала на это внимания. Она считала себя сильной, способной вынести все на свете. Теперь Курта рядом не было, сражаться стало не с кем, и ей пришлось лицом к лицу столкнуться с правдой о себе, увидеть, во что она превратилась. В рваную тряпку. И что самое паршивое — она тосковала по мужу. Ей не хватало воскресного утра, когда они нежились под одеялом, смотрели телевизор и тихонько разговаривали. Лоскутки спокойствия, благодаря которым держался их брак, соединились в сознании Делии в полотно без швов. Ей до боли не хватало Курта. Но стоило притронуться кончиком языка к жевательной резинке, которой она залепляла дырку между зубами, и она вспоминала, как в восемь лет Джон замахнулся кулаком на Мэй.


Неряшливый сын поварихи каждый день приходил в кафе и обедал бесплатно. Его звали Майлерт. Через пару недель Делия стала подавать ему горячий сэндвич с сыром и кока-колу, не спрашивая, чего он хочет. У Майлерта было худое длинное лицо, темные брови и торчащий кадык. Мышцы лежали у него под кожей, словно стальные стержни. У него не было ни грамма лишнего веса. Под ногтями у него вечно чернела грязь, даже когда руки были чистые. Он работал в городе, в гараже. Как-то раз, когда Делия поставила перед ним тарелку и стакан, он посмотрел на нее, прищурившись. Его глаза зловеще сверкали.

— Слушай, Делия, — сказал Майлерт, — давай я тебя как-нибудь прокачу, а?

Делия едва заметно улыбнулась.

— Я отличный водитель, — добавил Майлерт и пискляво, нервно рассмеялся.

— И куда же ты меня прокатишь, псих? — спросила Делия, подбоченясь. На миг она задумалась, не заехать ли Майлерту хорошенько. «Кулаком бы врезать ему в кадык», — мелькнула мысль.

— Ну, я не знаю. Хе-хе. Куда-нибудь. В кино сходить можно. Но это получится вроде свидания. Хе-хе.

— Заезжай за мной после работы. Я заканчиваю в шесть.

Майлерт был сражен. Он несколько секунд молчал.

— Ну, тогда я подскочу в восемь — полдевятого, да? — Снова захихикал он, как тринадцатилетний маньяк.

«Черт, что же я делаю?» — подумала Делия.

Когда она вышла из кафе, он ее ждал. Она забралась в кабину грузовика.

— Куда хочешь проехаться? — спросил Майлерт.

— Не знаю. Все равно.

Майлерт вывел грузовик из города и повел по дороге, которая несколько миль подряд была абсолютно прямой. Во все стороны, насколько хватало глаз, простиралась красная пустыня.

— Стоп, — сказала Делия.

Майлерт нажал педаль тормоза и остановил машину на обочине. Делия повернула голову и посмотрела на него. От него пахло потом, жиром и сигаретами. Делия расстегнула молнию на его джинсах. Стоило ей прикоснуться к нему, на его физиономии появилось блаженство. Как раз в то мгновение, когда Майлерт был близок к оргазму, мимо с ревом промчался тяжелый грузовик. Потом Делия стала рыться в сумочке. Она искала бумажные платочки, чтобы вытереть руки.

— Отвези меня к моей машине, — сказала она. — Мне детей пора ужином кормить.

Майлерт высадил Делию около кафе, где стояла ее машина.

— Моя мать на этой неделе по ночам работает в больнице, — сообщил Майлерт. Он стал спокойнее, чем обычно.

— Слушай, Майлерт, — сказала Делия. — Ты мне не бойфренд, понял?

— Да понял, понял, черт.

— Так что мне совсем не важно, какое там у твой мамочки расписание.

Она стояла около грузовика, щурясь от яркого света фар.

— Угу, — кивнул Майлерт. — Просто я подумал…

— А ты не думай, — сказала она и захлопнула дверцу.

Майлерт завел мотор. Делия похлопала ладонью по капоту грузовика, села в свою раскаленную «тойоту» и включила зажигание. По радио звучала песня. «В синих джинсах нынче, в синих джинсах нынче, в синих джинсах нынче девочка моя». Делия немного посидела и послушала песню. Пел Нед МакДэниел.

Возле остановки люди стали в ряд,

Каждый из прохожих устремляет взгляд.

Господи помилуй, пропадаю я…

В синих джинсах нынче девочка моя…

Делию словно током ударило. Она сидела за рулем и смотрела, как солнце садится над городишком Уай, штат Аризона.

— Я вернулась, — проговорила она, надавив педаль газа. — Я вернулась, черт побери.

Луиза

I

Луиза Карло стояла у окошка на захламленном чердаке дома ее родителей и смотрела вниз, на отца. Дерк Карло поджаривал гамбургеры на решетке для барбекю. Он стоял неподвижно и смотрел прямо перед собой. Мать Луизы, Пенни, вышла из дома с тарелкой, на которой лежали нарезанные лук, помидоры и булочки. Поставив тарелку на скамью, она замерла рядом с мужем. Некоторое время она смотрела на барбекю, потом легонько толкнула Дерка в бок и, прищурившись, перевела взгляд на чердачное окно. Луиза чуточку попятилась, чтобы мать ее не увидела.

— Ты с ней поговорил? — спросила Пенни.

— Она не слишком разговорчива, — ответил Дерк.

— Со мной она говорить не станет.

— Она вообще не разговаривает.

— С тобой могла бы поговорить.

— Ничего она мне не сказала.

— Как думаешь, почему она вернулась домой?

— Из-за Самуила этого, наверное.

— О… — Пенни плюхнулась на скамью. — Надеюсь, с ней все в порядке.

— Все с ней будет нормально. Луиза у нас молодец.

— Есть вещи, которые человеку трудно принять, — сказала Пенни.

— Знаю, — сказал Дерк и осторожно приподнял гамбургер, чтобы посмотреть, хорошо ли он поджарился снизу. В эту минуту он думал о том, что все женщины в его семействе слегка больные на голову.


По утрам Дерк Карло всегда съедал яичницу из трех яиц. Одним из самых ярких детских воспоминаний Луизы было такое: Пенни жарит отцу яичницу с пятью ломтиками бекона. Дерк сидит за столом, читает газету, и его большая рука лежит на красной клетчатой скатерти, как спящий зверь. В восемь пятнадцать он уходил в свой мясной магазин. Когда Луиза была маленькая, она упрашивала отца, чтобы он взял ее с собой. В магазине она завороженно наблюдала за тем, как отец режет телятину или говяжью вырезку, готовит фарш и протягивает покупательницам мясо, завернутое в мягкую вощеную бумагу. Еще в то время Луиза чувствовала, что все эти дамочки неровно дышат к ее отцу. Женщины из округа Датчесс слетались в мясной магазин Карло, будто осы. Разодетые в пух и прах — и все только для того, чтобы перемолвиться словечком с этим здоровенным, как бык, мясником. Дерк был ростом шесть футов, пять дюймов, и белый фартук с трудом охватывал его могучую грудь. Как бы то ни было, он словно бы не замечал отчаянных любовных сигналов, которые подавали ему все эти женщины. За все свои старания они могли получить от него только лишнюю отбивную в вощеной бумаге. «Не начинай того, чего не сумеешь закончить» — так звучало одно из излюбленных высказываний Дерка. Просто он любил жену, вот и все.

Пенни была натуральной блондинкой. У нее были широкие бедра, тонкая талия и оспинки на лице. Она слегка шепелявила. Ее щеки покрывал легкий пушок, как у персика, и от этого ее лицо казалось слегка затуманенным. Ей было непросто жить на свете. Она всегда переживала, не сделала ли что-нибудь не так, и могла несколько недель ругать себя, если у испеченного для гостей пирога получалась слишком жесткая корочка. Ее отец был вышибалой, большим человеком в городе, и он постоянно эксплуатировал дочь, пользуясь ее добротой. Она уже несколько лет была замужем, а он все еще требовал, чтобы Пенни готовила обед для него и ее брата, чтобы подвозила его домой после игры в гольф и делала для него покупки. Пенни была ковриком, о который вытирают ноги. Она была прекрасной, хлопотливой матерью и всегда посещала детские спортивные мероприятия, хотя у Луизы совершенно не было способностей ни к одному из видов спорта. Как-то раз, во время игры в софтбол, Пенни нигде не могла увидеть дочку. Ее не было даже на обычном месте — на скамейке запасных, и Пенни пошла ее искать. Наконец она обнаружила свою светловолосую хрупкую дочурку за оградой поля. Луиза лепила пирожки из глины и напевала себе под нос.

Когда Луизе исполнилось двенадцать, Пенни начала меняться. Она то и дело погружалась в раздумья и часто вздыхала. Дождливыми вечерами Луиза, бывало, неловко топталась на пороге полутемной гостиной, где ее мать сидела и слушала песню Пегги Ли «И это все?»[6]. Луиза догадывалась, что печаль матери как-то связана с умершим ребенком. У Луизы был брат-двойняшка, Сет. Он прожил всего два дня. Даже глазки не открыл. Когда Луиза смотрела на мать, ее щеки начинали пылать от стыда. Порой по ночам ей снилось, что она убила своего братика в тесной утробе Пенни. На двоих им не хватало крови и костей, вот она и сунула ручонку в грудь Сета, чтобы вытащить его сердце. А он просто смотрел на нее, немой и беспомощный, не способный сопротивляться. Луиза понимала, что они разные — хороший ребенок и плохой ребенок. Ее вина была написана кровью на ее крепком блестящем тельце, когда медсестры поспешно уносили новорожденную от матери. Луиза знала, каким бы стал Сет. Он был бы смешным и ласковым. Он давал бы ей прекрасные советы. Он бы никому не позволил обижать Пенни — а особенно Луизе. Когда Луиза была маленькая, она то и дело играла с Сетом. Она ему все-все рассказывала, она даже командовала им. В тот день, когда Пенни нашла ее за забором спортивной площадки, Луиза играла с Сетом. Он посыпал ее глиняные пирожки песком, как коричневым сахаром.

Луиза понимала, что Сет до сих пор жив в памяти матери, хотя никто в доме никогда о нем не упоминал. Неделя шла за неделей, а Пенни все тосковала. Когда Дерк возвращался домой с работы, на ужин разогревалась замороженная пицца, лазанья или гамбургеры.

В один прекрасный день Пенни начала заниматься керамикой на курсах миссис Тэлбот при Делтонской ассоциации искусств. Первые ее изделия были бесформенными, грубыми. Просто жалкими. По утрам, когда Луиза ела кашу, она смотрела на мамины шедевры, выстроившиеся на подоконнике, и они ее пугали. Она стала сторониться Пенни. Но однажды у Пенни случился прорыв. Свидетельство этого прорыва она принесла домой в коробке для торта. Коробка зловеще простояла на кухонном столе несколько часов. Пенни не открывала ее, дожидаясь возвращения Дерка с работы. Наконец Дерк и Луиза подошли к столу и замерли, ожидая, что увидят очередное уродство.


Это была пепельница. Нечто невообразимое. По краям сидели русалки — маленькие блондинки средних лет с длинными, похожими на огурцы грудями, радужно-розовыми хвостами и двойными подбородками. Изнутри пепельница была покрыта небесно-голубой глазурью, контрастирующей с розовыми рыбьими хвостами. По углам разместились экзотические цветы с зазывно раскрытыми лепестками. Луизу больше всего зачаровали четыре маленьких розовых языка, предназначенные для тушения сигарет. На них даже были видны вкусовые сосочки. Луиза и Дерк очень долго стояли и молча смотрели на пепельницу. Пенни тоже не отрывала от нее глаз. На ее маленьком пушистом личике застыло мечтательное выражение.

Пенни продолжала производить керамические изделия, и все они были восхитительно ужасны. Луиза ожидала новых творений матери со страхом и волнением. Порой ей казалось, что мать исчезла, а ее место заняла актриса, исполняющая ее роль. Доказательством этого служила керамика. Ее мать просто не могла делать такие жуткие вещицы.

Через год Пенни предложили принять участие в выставке в Делтонской ассоциации искусств. Она ужасно нервничала, но ее ожидал настоящий триумф: все изделия были проданы. Делтон был старинным фермерским городком, среди жителей которого встречались люди, жившие на Манхэттене, а сюда приезжавшие на лето. Женщины просто с ума сходили от произведений Пенни. Ее вещицы были такими смешными. И хотя покупательницы относились к ним с иронией, эта ирония была искренней — дамочки чувствовали, что нашли талантливую идиотку. Пении и Дерка вдруг начали приглашать в дома, где они раньше никогда не бывали. Богатая богема смотрела на них, как на циркачей.


Когда Луизу впервые пригласили на одно из таких сборищ, это был дом Фелисии Френч. Миссис Френч была сочинительницей исторических романов. Ей было за сорок. Острые черты лица, светлые локоны. Когда Карло подъехали к старинному фермерскому дому, по подъездной дорожке прошествовал павлин и принялся что-то клевать около шин хозяйского «мерседеса».

Стены в доме были увешаны абстрактными картинами, на полу лежали восточные ковры. Мебель была старинная, коричневая, низкая. Фелисия Френч отличалась очень высоким ростом, у нее были острые локти и коленки. Она уселась на подлокотник кресла, в котором устроился Дерк, — тощая, будто кондор-дистрофик, и начала короткими, незавершенными фразами рассказывать о том, что в данный момент она трудится над романом об одном жестокосердном герцоге из восемнадцатого века, который прикалывал девственниц к стене шляпными булавками. По крайней мере, Луиза так поняла из объяснений Фелисии. Слушая скороговорку миссис Френч, Дерк тупо смотрел в окно и прихлебывал виски. Когда Фелисия наконец умолкла, чтобы перевести дух, Дерк пару минут молчал. Наконец он сказал:

— Похоже, та еще у вас работенка.

Миссис Френч рассмеялась — звонко, как девочка, а потом принялась расспрашивать Дерка о тонкостях качества мяса.

Муж миссис Френч, Билл, был тихий мужчина невысокого роста с блестящими каштановыми усами. Он писал новеллы. Пока его жена рассказывала Дерку о своем романе, он слушал Герберта Брима, знаменитого художника, и его приятное, доброе лицо отражало усиленный интерес. Мистер Брим, крепкий мужчина лет пятидесяти с небольшим, полный, с очень маленькими ногами, говорил очень громко.

— О да, — произнес он. — У меня сейчас выставка в Лондоне. А в Нью-Йорке на прошлой неделе закончилась. Отзывы потрясающие. Вы видели рецензию в «Тайме»?

— Нет, — извиняющимся тоном ответил мистер Френч. — Мы летом газеты просто глазами пробегаем. Исключительно для того, чтобы убедиться, что мы не начали где-нибудь очередную войну.

— Ну так я вам вот что скажу: на выставку приходил Эпштейн. О, это просто фантастика! Сам Эпштейн! — покачал головой мистер Френч.

— Он написал восхитительный отзыв, — сказала мрачноватая супруга Брима, Марта, сунув в рот кусочек копченой семги. Голос у нее был скрежещущий, с легким среднезападным акцентом. — Эпштейн сказал, что Герб становится иконой абстракционизма.

— О! — воскликнул мистер Френч. — Наверное, утомительно ждать такой рецензии? Это ведь как в очереди к стиральной машине, да?

Саркастичное высказывание мистера Френча пролетело мимо ушей Брима и шлепнулось, если можно так выразиться, к ногам Мелоди Симмс, молодой феминистки, чей провокационный роман под названием «Ты» в одно мгновение стал классикой и пятую неделю возглавлял список бестселлеров в «Таймс». Миссис Симмс сидела на обшарпанном кожаном диване. На ней был аккуратный черный бархатный брючный костюм. Потягивая мартини, она улыбнулась шутке мистера Френча. Ее не слишком густые каштановые волосы обрамляли маленькую головку, будто пух одуванчика. Она алчно посматривала по сторонам чуть выпученными серыми глазами. Луиза узнала миссис Симмс, она видела ее фотографию на обложке книги. Роман «Ты» ходил по рукам среди девочек в школе, где училась Луиза. Совсем как номер «Хастлера»[7]. Луиза сумела прочесть только несколько абзацев, заглядывая в книжку через плечо Бетси Лейп (а Бетси стащила книгу у своей старшей сестры Амелии). Насколько поняла Луиза, роман был о женщине, которая путешествует по свету в поисках анонимной любви. Ей нужны только незнакомцы. Она видит мужчину в поезде и расстегивает молнию у него на джинсах, даже не спрашивая, как его зовут. Луиза не могла поверить, что перед ней сидит сама Мелоди Симмс. От смущения она покраснела.

Мистер Брим продолжал:

— А в ноябре у меня выставка в Мюнхене, а в январе…

Он вопросительно взглянул на супругу.

— В Граце, — подсказала Марта с набитым ртом.

— Точно.

Одна из картин Брима висела прямо у него над головой. Он выгнул шею и на миг задержал на ней взгляд. Он смотрел так, словно впервые увидел ее. Это был большой холст, почти целиком бордовый, не считая нескольких мелких мазков цвета фуксии. Мазки были похожи на гуппи, плавающих в пустом бассейне для акул.

Почетным гостем в этот вечер был знаменитый русский писатель, который, как говорили, несколько лет просидел в тюрьме, но при этом выглядел так, словно его там совсем неплохо кормили. У него была очень длинная борода, к которой прилипли крошки паштета из куриной печенки. Его жена была поэтессой. Загадочные, черные, как угольки, глаза, сверкавшие из-под густой челки… Зубы, желтые от табака… Вид у нее был такой, словно она собиралась весь вечер проплакать, но это ей никак не удается.

Луиза время от времени поглядывала на мать — волновалась, хорошо ли ей в таком обществе. На матери был ярко-розовый костюм. К нему она собиралась надеть шляпку в тон, и Луиза была рада тому, что Пенни забыла шляпку в машине. Она понимала, что Пенни отчаянно волнуется, но при этом еще более отчаянно ждет похвалы. Пенни пискляво, с трудом выговаривала отрывочные слова и постоянно улыбалась. К ней направилась миссис Френч в бедуинском свадебном балахоне — длинная и костлявая. Похоже, оделась так, чтобы соответствовать своим восточным коврам. Луиза безотчетно приблизилась к матери, чувствуя ее волнение.

— Ваша керамика, — сказала миссис Френч, — такая забавная, такая невероятно эротичная! Знаете, мне хочется иметь как можно больше ваших произведений!

Пенни ахнула и издала сдавленный визгливый смешок. Луиза заметила, как миссис Френч бросила насмешливый взгляд в сторону Марты Брим. К Пенни и миссис Френч с бокалом белого вина на подносе подошла Брайна Дойл, соседка Пенни (ее муж учился в старших классах с Дерком). Пенни торопливо схватила бокал, смущенная тем, что за ней ухаживает подруга. Она просто не знала, куда деваться.

— Здравствуйте, миссис Дойл, — сказала Луиза.

— Привет, Луиза, — ответила ей миссис Дойл.

Пенни хлебнула вина и немного пролила на пиджак.

— Спасибо, спасибо, — выдохнула она.

Луиза удивленно уставилась на мать — обычно за ужином та пила только молоко. После нескольких глотков вина щеки Пенни слегка порозовели, плечи расслабились. Брайна Дойл, высокая рыхлотелая женщина, зашаркала прочь в лодочках без каблуков. Она бросила взгляд на конфетницу (один из шедевров Пенни), стоявшую на рояле. Конфетница была сделана в форме рта с маленькими жемчужными зубами. Луиза заметила, что Брайна округлила глаза.

Было восемь часов вечера. Выглянув в окно, Луиза увидела, что на лужайке собрались несколько обнаженных мужчин. Первым ее порывом было закрыть ладонью глаза матери.

— О, вот и они! — воскликнул Билл Френч.

Все гости собрались у большого окна, чтобы посмотреть, что происходит на лужайке. Голые мужчины взяли друг друга за руки и закружились в золотистом свете фонарей. Их лиловые тени плясали на траве. Один, оттолкнувшись от согнутой спины другого, взлетел в воздух и кувыркнулся. Казалось, он умеет летать. Мимо танцоров царственно прошагал павлин. Все рассмеялись.

— Боже, Фелисия, ты и с птицей все отрепетировала? — спросил кто-то.

— Конечно. Божественное проявляется в мелочах! — со смехом ответила миссис Френч и искоса глянула на Дерка.

Неожиданно среди мужчин возникла обнаженная женщина с черными волосами до пояса и маленькой грудью. Мужчины принялись бросать ее, словно куклу, набитую опилками.

— Она великолепна, — сказал мистер Брим.

Пенни и Луиза во время представления неподвижно сидели на диване, но все происходящее за окном им было отлично видно в просвет между льняным пиджаком мистера Брима и свадебным бедуинским нарядом миссис Френч. Мимо Луизы и Пенни снова прошла миссис Дойл с подносом, и Пенни взяла себе еще бокал. Послышались разрозненные аплодисменты, и вдруг ни с того ни с сего Пенни истерически расхохоталась, прикрыв рот ладонью. Все обернулись и посмотрели на нее. Ее глаза остекленели, она побледнела. Смущенно улыбнувшись, она чуть шепеляво выговорила:

— Я раньше никогда не видела голых мужчин. Кроме Дерка.

Воцарившееся безмолвие наполнило сердце Луизы страхом. Мелоди Симмс заинтригованно наклонилась вперед.

— Черт, — покачал головой Дерк. — Теперь она знает, как это выглядит.

Все автоматически рассмеялись. Что бы ни сказал Дерк, его шутки сразу до всех доходили. Дерк был настоящий, и его незамутненная образованностью естественность оправдывала любые поступки, любые слова Пенни. Фелисия Френч от удовольствия даже захлопала в ладоши. Она была счастлива тем, что откопала семейку Карло.


Богемное общество зачаровало Луизу. Эти люди, похоже, никогда не смущались, не чувствовали себя неловко. Для себя она окрестила их «людьми в дождевиках», потому что всё словно бы стекало с их плеч, не задерживаясь.

Когда подошло время ужина, к гостям присоединились танцоры. Один из мужчин сидел за столом напротив Луизы и все время смотрел на нее. Около двадцати лет, русоволосый, с пухлыми губами. Его звали Питер. Он немного стеснялся, но все же спросил, как ее зовут. Луиза представила, что он — ее брат, что они уходят в потайную комнату, чтобы там посекретничать. Потом она представила, что он — не ее брат и что они уходят в потайную комнату и целуются.

Пенни продолжала пить вино. Ее внешность начала меняться. Черты лица стали грубыми, бледные щеки покрылись красными пятнами. Отбросив скромность, словно капюшон, она кокетливо хихикала в ответ на шутки мистера Брима, который то и дело ее подкалывал. Она превратилась в другого человека. Луиза бросала взгляды на Дерка в поисках помощи, но он словно бы ничего не замечал.

В какой-то момент Мелоди Симмс перегнулась через Билла Френча и спросила у Луизы:

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать с половиной, — ответила Луиза.

Мелоди устремила взгляд на Фелисию Френч и громко расхохоталась. Луиза вздрогнула.

— Обожаю, когда добавляют полгода, чтобы казаться старше! — воскликнула Мелоди и повернула голову к Луизе. — Детка. Если бы ты только знала все то, что знаем мы, ты бы пожалела, что тебе не двенадцать.

Все рассмеялись, включая Пенни. Ее губы стали красными от вина.

Перед десертом писатель-диссидент достал увесистую рукопись и начал мелодично читать по-русски. Все слушали, широко раскрыв глаза. Луиза извинилась и ушла в пустую гостиную. Теперь картина мистера Брима показалась ей другой. Это было пульсирующее красное поле, одинокое, как морское дно. Луиза долго смотрела на картину, пока ей не стало страшно. Казалось, из глубины может выскочить чудовище и сожрать ее.

Когда вечеринка закончилась, Луиза была так сердита на мать, что не могла смотреть ей в глаза. Стоило матери прикоснуться к ней, и у Луизы кожа словно вспыхивала. Пенни неровной походкой пошла с Дерком к машине. Луизе казалось, что мать исчезла, а под ее кожу забрался жуткий призрак. Луиза ненавидела это подобие своей матери так же сильно, как любила мать. Ей оставалось одно: ждать утра, когда в ее комнату с улыбкой войдет настоящая Пенни, и, если будет выходной, они пойдут прогуляться по лесу, а если день выдастся дождливый, они усядутся рядышком на диване напротив окна и будут читать. Луизе нравилось, как пахнет от матери.


Успех Пенни достиг апогея, когда ее пригласили участвовать в выставке «Искусство аутсайдеров» на Манхэттене. Ее четырехфутовое керамическое пресс-папье разместили между картиной с изображением пуделей-близняшек (работа мужчины-шизофреника) и скульптурой, изображавшей отоларингологический шпатель (ее изготовила домохозяйка из Дубука). Пресс-папье было продано коллекционеру из Женевы, который владел коллекций фарфоровых статуэток, изготовленных в восемнадцатом веке лилипутами. Коллекционер заявил, что украшенное фигурами ангелочков и маленьких коричневых мышей пресс-папье — лучшее из того, что представлено на выставке. Луиза была зачарована искусством притворства. Мало было понимать, что вещь ужасна, но при этом притворяться, будто она тебе нравится. Нет, эта вещь действительно должна была нравиться. Главное было не забывать тайно посмеиваться над ней. Иначе можно превратиться в идиота, который обожает всякое дерьмо. Пенни так нервничала во время открытия выставки, что едва держалась на ногах. Луиза почти весь вечер держала ее под руку.

В тот вечер Пенни не напилась, потому что Луиза все время приносила ей кока-колу. Напилась Пенни, когда они вернулись домой. Теперь она пила дома. Пила, чтобы расслабиться. Пила, чтобы отпраздновать. Пила, чтобы успокоиться. Мало-помалу Луиза отстранялась от матери. Когда Пенни обращалась к ней, она отвечала односложно и грубо. Дерк говорил, что это типичное поведение подростка.

Но Луиза не была похожа на подростка. В шестнадцать она выглядела на тринадцать. У нее еще не начались месячные, и врач говорил, что ей желательно принимать гормоны. Она подолгу стояла перед зеркалом и рассматривала свое тело в поисках каких-нибудь изменений.


В марте следующего года у Пенни состоялась очередная персональная выставка в Делтонской ассоциации искусств. На открытии люди разговаривали шепотом — так, будто в соседней комнате лежал покойник. Пенни ударилась в религиозные сюжеты. Над мутными озерами стояли тоскливые коричневые Девы и смотрели на свои унылые отражения. Терьеры, вставшие на задние лапы, держали в зубах Книгу Откровения. Луиза стояла у двери и слушала, что говорят выходящие из зала люди. Фелисия Френч сказала Марте Брим:

— Тоскливые пепельницы мне совсем не хочется покупать.

К концу дня Пенни осталась одна в углу. Она еще улыбалась, но в ее глазах стояли слезы. Ни одной вещи не продалось. Дерк подошел к ней и погладил по голове, вместо того чтобы обнять.

Богачи перестали приглашать Карло в гости. Пенни названивала хозяйкам богемных домов и приглашала их поужинать. Она была уверена, что произошла какая-то ошибка. Но никакой ошибки не произошло. По городу ходили шутки о Пенни и ее керамических творениях. По вечерам Пенни пьяно, заторможенно моргала, глядя в окно на темнеющее небо.

Дерк, сопя носом, жевал отбивную. Луиза сидела за столом неподвижно, уставившись в тарелку.

II

В семнадцать лет Луиза поступила в художественный колледж — исключительно со злости. Ей хотелось отомстить за мать. Через неделю после отъезда из дому по ее ногам ручейками потекла кровь. Капельки крови упали на пол — алые, как рубины.

Она познакомилась с Сэмом на первом курсе, на занятиях по рисованию обнаженной натуры. Моделью был жутко толстый мужчина. Луиза обожала эти занятия — ей нравилось рисовать человеческое тело. Сэм сидел позади нее. Он был зачарован тем, как она рисовала — почти не глядя на бумагу. Казалось, она знает, где в данный момент находится ее уголь.

Когда занятия закончились, она оставила рисунок на мольберте и пошла по коридору к лифту.

— Послушайте, извините, пожалуйста…

Луиза обернулась. Стройный молодой человек в мешковатых холщовых брюках и круглых очках махал ей рукой, стоя у входа в аудиторию.

— Вы забыли свой рисунок, — сказал он.

— О, — выдохнула Луиза и поспешила обратно. — Господи, — проговорила она, покраснев. — Спасибо.

Ей неприятна была мысль о том, что ее рисунок кто-то рассматривал. Проходя мимо Сэма, она посмотрела на него. У него было круглое, доброе и серьезное лицо. Карие глаза, темные брови, курчавые русые волосы… Он стоял у двери и смотрел на Луизу. Она сорвала рисунок с мольберта и торопливо вышла из аудитории.

После этого Сэм наблюдал за ней. На его глазах прошли три ее первых романа. Все трое были студентами, осмелившимися подойти к ней, а она их скорее принимала, чем выбирала сама. На то, чтобы с кем-то порвать, требовались усилия, а Луиза жила, чтобы рисовать. Очень часто, когда Сэм приходил на первый урок, Луиза уже сидела в аудитории. Не потому, что пришла раньше, а потому, что просидела там всю ночь. Иногда он приносил ей пончики.


Сэм влюбился в Луизу, наблюдая за ее жизнью. Желание пришло потом.

Она была очень небольшого роста — всего пять футов. Легкие светлые волосы ниспадали спутанной вуалью ниже пояса. Руки и ступни у нее были маленькие, как у ребенка. Черты лица мелкие, между бровями — крошечная родинка, глаза цвета мутного пруда. Груди маленькие и крепкие, с большими пигментными кругами и вдавленными сосками. Живот мягкий, спина немного сутулая. Ноги коротковатые, но прямые. Сэм не мог решить, красивая она или уродливая.

Наконец решив, что красивая, он приколол к ее мольберту записку:

О, красотка неземная,

Ты, наверное, из рая!

До чего же хороша…

Подскажите, кто она?[8]

Луиза прочитала записку и обвела аудиторию взглядом. На нее смотрел Сэм. Она покраснела.


Им было по двадцать лет, они жили в Нью-Йорке и стали отличной парой. Они часто танцевали, подшучивали друг над другом и вели себя, как похотливые подростки. Их любовные игры продолжались бесконечно. В какой-то момент Луиза с восторгом поняла, что Сэм угадывает ее мысли и продолжает их, а потом сама подхватывала его мысли и развивала их.

Картины Сэма были абстрактными, тонкими, просто роскошными. Он прекрасно чувствовал цвет. Сэм знал, как нарисовать красный квадрат так, чтобы в нем виделись дождевые тучи, радость, секс… Луиза любила наблюдать за тем, как он проводит кистью, обмакнутой в серую краску, вдоль красно-оранжевого пятна. Место, где краски сходились, начинало напряженно вибрировать. Если же он окружал пятно такого же цвета фиолетовой краской, цвета начинали излучать безмятежность. Через Сэма Луиза вошла в новый мир. Она стала постигать свое ремесло более глубоко и… скромно. Она ожидала от себя большего. А еще Сэм всегда мог ее развеселить.


Прошло три года, и они закончили художественный колледж. Сэм сразу поступил в магистратуру. Они перебрались в итальянский район Квинса, поближе к институту. Около домов в шезлонгах сидели старушки и смотрели на прохожих. Бывало, Луиза и Сэм выносили свои шезлонги и садились рядом со старушками. Их квартира была просторной и дешевой, со старым розовым кухонным гарнитуром и потолком из штампованной жести. У обоих были комнаты, которые они использовали как мастерские. Луиза обычно рисовала по утрам, а Сэм приходил домой пообедать. Она готовила еду, создавая необычные комбинации: резаные зеленые бананы в листьях шпината, к примеру. Пища получалась не слишком калорийная, но забавная. Потом они оба рисовали. По вечерам, в те дни, когда Луиза не подрабатывала официанткой в баре по соседству, к ним заходили поужинать друзья-художники. Освещения в квартире почти не было, и когда Сэм с Луизой готовили еду, им приходилось зажигать свечи. К тому времени, когда паста была готова, гости уже успевали напиться дешевым венгерским вином.

С некоторых пор Луизе снился один и тот же сон: она нянчит ребенка своего брата Сета. Она купала младенца. Младенец протягивал к ней ручки, которые почему-то были пластмассовыми. Луиза впадала в отчаяние, она пыталась сделать ребенка нормальным, но у нее ничего не получалось. Он растворялся в воде. В итоге она начала рисовать картины по мотивам своего сна.


В один прекрасный день Луиза вдруг осознала, что они с Сэмом уже целый месяц не занимаются любовью. Прошел еще месяц, а все осталось по-прежнему. Потом — еще один месяц. Они словно бы забывали об этом. Больше всего на свете Луизе нравилось быть ребенком рядом с Сэмом, играть по-детски, по-детски разговаривать. Она перестала ощущать желание. Как-то раз ей приснилось, что в Сэма, когда он спал, змеей прокрался Сет. Выполз из ее уха и вполз Сэму в рот.


Кое-какие мелочи в Луизе, которые раньше так забавляли Сэма, начали его раздражать. Он обнаруживал в холодильнике ее блокноты, на батареях центрального отопления — сэндвичи, на лестнице — комья слежавшейся пыли размером с крысу. Ее рассеянность все чаще вызывала у него злость. А Луиза никак не могла понять, в чем проблема. Она терпеть не могла, когда ее отчитывали. Прошел год, и за этот год они всего раз занимались любовью. Луиза решила, что ей пора жить отдельно и забеспокоилась: уж не лесбиянка ли она.


У Оливии Блэксмит был орлиный нос и волосы на лобке размером с ежа. Она работала официанткой в кафе, где пекли оладьи, рядом с новой студией Луизы в Чайна-тауне. Луизе нравилось класть голову между внушительными грудями Оливии, но она всеми силами старалась избегать орального секса. Луиза то и дело предлагала Оливии новые развлечения — кино, театр, шарады. В конце концов ей стало ясно, что она не лесбиянка, и она начала есть оладьи в другом кафе.


Бруно был художником. Прямые черные волосы ниже плеч и потрясающая фигура. Он обожал ходить с голым животом. Ее новый друг снимал квартиру вместе с другими художниками в Нижнем Ист-Сайде, в доме, битком набитом крэком. Компания жила, насмехаясь абсолютно над всем. Они иронично слушали «Ганз эн Роузез»[9], иронично играли сложнейшие гитарные композиции. Даже еда у них была ироничная: например, эклеры с сосисками. Они подолгу обсуждали поп-культуру своего детства: «США проигрывают войну во Вьетнаме; Грег Брэйди делает завивку»[10]. Они издевались над всем: над другими художниками, богачами, сумасшедшими, ведущими выпусков новостей, рекламой тампонов, поп-звездами, аквариумистами. Над всеми, кроме Уорхола[11]. Картины Бруно представляли собой искусную помесь техники Отто Дикса[12] и граффити.

Ирония давала Луизе силу. Это было удовольствие, которое возвращало ее в детство, к «людям в дождевиках», к искусству притворства. Теперь она точно знала, как притворяться, будто ей что-то нравится. Она стала в этом деле настоящим экспертом и запросто смогла бы положить на лопатки коллекционера из Женевы, собиравшего фарфоровые статуэтки, изготовленные лилипутами в восемнадцатом веке. И все же Луиза чувствовала себя чужой в компании Бруно; лицемерие было ей не свойственно, и порой она готова была расплакаться от отчаяния рядом с новыми друзьями. Однако ей нравилась громкая музыка, сигареты без фильтра и пиво. И секс. Луиза и Бруно занимались любовью постоянно — в его мастерской, в ее мастерской, в мастерских других художников, в ванных комнатах. В метро, в аптеках. Если у них не было секса три дня подряд, Луиза начинала нервничать и плакать. Бруно влюбился в нее и стал удивительно сентиментален. Луиза чувствовала, что в один прекрасный день она тоже может влюбиться в него.


Пару раз в месяц за это время она встречалась с Сэмом — либо в их старой квартире, либо в ресторане. Они разговаривали и смеялись, но их встречи всякий раз заканчивались тем, что Сэм усаживал плачущую Луизу в такси. Наполненная чувством потери, она смотрела на него через окно, и машина увозила ее. А он стоял и смотрел вслед, пока такси не скрывалось из виду.


Однажды Луиза отправилась с Бруно в магазин подержанных книг на Восемнадцатой улице. Они часто бродили по городу в поисках мест, где можно было подурачиться, и к тому же Луизе нечего было читать.

Они медленно ходили вдоль полок с книгами, делая вид, будто не замечают друг друга, и чувствуя, как их мало-помалу охватывает эротическая аура. Через некоторое время, странствуя по лабиринту стеллажей, они зашли в тупик — в маленькую комнатку, где двухметровой горой лежали книжки с такими названиями, как «Еврейские кулинарные рецепты и их связь с Талмудом» или «Дайна Шор[13]: женщина с голосом». Это было книжное кладбище. Луиза посмотрела на Бруно. Он листал книгу в твердой обложке. Наконец он оторвал взгляд от страниц и подошел к ней. На ней был длинный старый плащ. Бруно обвил руками ее талию и поцеловал в губы. Ее рука скользнула за пояс его джинсов. Положив голову на плечо Бруно, Луиза огляделась по сторонам. Ей стало жаль сваленные в кучу книжки. Глупые названия смотрели на нее, будто грустные глаза собак в приюте. Она зажмурилась и вообразила, что пришла в приют, чтобы забрать бездомную собаку, а Бруно — молодой работник этого заведения и его жутко к ней тянет. Потом она выбрала две книжки — «Как сохранить брак посредством очищения дыхания» издания тысяча девятьсот семьдесят четвертого года и руководство по разведению биглей.

Очередь к кассе была длинной. Луиза стояла одна, а Бруно обшаривал раздел книг по искусству. Когда очередь подошла, она подняла голову и увидела за кассой знакомого. Это был Майлз Коберн! С ним она потеряла девственность в семнадцать лет, когда они учились в художественном училище. Через три недели Майлз бросил ее ради пышногрудой Филлис, занимавшейся реалистической фотографией.

— Луиза? — проговорил Майлз.

Они обменялись парой неловких фраз, и Луиза ушла с Бруно. Но ей стало любопытно, как поживает Майлз, и когда Бруно отправился домой, она вернулась в магазин.

Было около шести вечера, Майлз как раз заканчивал работу. Они пошли в бар. Снова видеть Майлза было странно и волнующе. Луизе казалось, что она говорит с призраком. Их роман случился так давно — еще до Сэма. Выяснилось, что с Филлис, той самой реалисткой, они прожили пять долгих лет, после чего Майлз ушел к одной ипохондричной японке по имени Йоши. Йоши пыталась убедить его, что у нее что-то не в порядке с кишечником, а на самом деле она просто кололась крэком. Обо всем этом Майлз рассказывал Луизе торопливо, не слишком четко произнося слова, — в манере Джеймса Дина[14]. У Майлза был крючковатый нос и светло-русые волосы, а походка такая, будто он слегка выпил. Он сидел в баре под покрытым лаком чучелом рыбы-меч, и перед ним стояла наполовину опустошенная кружка имбирного эля. Он замолчал и, повернув голову к окну, стал смотреть на прохожих.

— Ты рисуешь? — спросила Луиза.

— Когда получается.

Луиза вспомнила его унылые, слабые рисунки обнаженной натуры, но прогнала от себя эту мысль. У нее было странное чувство. Она казалась себе собакой, выкопавшей забытую кость из-под земли. Она ничего не могла с собой поделать; она должна была его соблазнить. Они проговорили весь вечер и всю ночь.

— Просто представить не могу, что я тебя бросил, — сказал Майлз.

Неделю спустя Луиза ушла от Бруно, обуреваемая неофитским пылом. Следующие три недели они с Майлзом всюду ходили вместе или часами болтали по телефону. Они спали в объятиях друг друга. От его кожи пахло ее невинностью. Их близость казалась ей судьбой.

Майлз жил довольно далеко от центра, поэтому они всегда встречались в мастерской Луизы. Ей очень хотелось увидеть его работы, но прошел месяц, а она так и не побывала у него. Наконец они договорились, что она приедет к нему.

Луиза сидела в битком набитом вагоне метро, и ей было тяжело дышать от волнения. Она сама не понимала, почему так нервничает. Только через несколько минут она заметила мужчину, который стоял перед ней, держась за кожаную петлю, и не отрывал от нее глаз. Почувствовав его взгляд, Луиза подняла голову, и на долю секунды мужчина показался ей грубовато-привлекательным. Он был крепко скроен. Тяжелый подбородок, густые каштановые волосы. Черные очки, рваная серая рубашка. На потной шее болтались наушники.

Внезапно он отвел взгляд от Луизы и стал водить рукой между ног. Луиза испугалась. Рядом с ней сидел ортодоксальный еврей лет тридцати с небольшим — бледный, с тонко вырезанными ноздрями. Его пейсы были убраны за уши. Он встретился взглядом с Луизой и прошептал:

— Этот человек очень болен.

— Ага, — кивнула Луиза, пытаясь сохранять спокойствие.

А что ей было делать? Взять этого еврея под руку? Попросить, чтобы проводил до дома ее любовника?

— Я так думаю, — сказал еврей, — вам лучше выйти.

Луиза скованно улыбнулась ему. Он был такой заботливый. Казалось, что он никого не может обидеть, что он добр к своей жене. Наверное, у него было семеро детей. Он жил по правилам. У него были правила! Луизе вдруг страстно захотелось правильной жизни. Поезд остановился. Она встала и бросилась к дверям. Пятнадцать кварталов до дома Майлза она пробежала. Когда Майлз открыл дверь, она бросилась ему на шею. Он гладил ее по голове. Ей хотелось, чтобы они были женаты уже много лет, чтобы во дворе фермерского дома играли их дети. Ей хотелось сидеть перед телевизором с миской спагетти.

Оторвавшись от Майлза, Луиза обвела взглядом его квартиру.

Квартира была маленькая, солнечная. На окне стоял горшок с хлорофитумом. Комнаты были обставлены мягкой, удобной мебелью. На стенах висело несколько картин. Классические композиции: обнаженная женщина на диване, обнаженная женщина на стуле, обнаженная женщина, читающая газету. Луиза узнала манеру Майлза, которая проявилась еще в колледже, — умелое, но скупое использование красок. Искусное пятно охры — кошка. Смешение сине-голубой, ультрамариновой и ализариновой красной в равных пропорциях, ловкий мазок кистью пятого номера — и под диваном появляется густая тень, небольшое оранжево-розовое пятно становится лицом. Картины были профессиональные и скучные. Луиза была готова расплакаться. Майлз предложил ей травяного чая. Она села под хлорофитумом. Майлз встревоженно взял ее за руку.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Луиза бодро улыбнулась. Но она перестала узнавать Майлза. Он вдруг стал таким же предсказуемым и честным, как его картины.

— Я просто… где у тебя ванная?

Майлз показал. Луиза вошла в ванную, закрылась на защелку, села на край ванны и разрыдалась.


У нее не хватало храбрости порвать с Майлзом. Она просто носила свое погибшее чувство, как мертвое тело, пока наконец эта ноша не отяготила ее окончательно. Она слегла и объявила Майлзу, что некоторое время они не смогут видеться, потому что ей надо поправить здоровье. Через пару недель у Луизы завязался оживленный разговор с соседом по лестничной клетке, женатым молодым человеком по имени Эд. Эд писал роман и работал в строительной фирме. Он был среднего возраста и средней комплекции. Густые волосы, короткая стрижка, пенис в форме болотной кочки — правда, в то время Луиза этого еще не знала. Он понравился ей, большей частью, потому, что на его рабочих ботинках всегда белела пыль. Ей не хотелось читать его роман. Три дня спустя Эд позвонил в дверь Луизы в час ночи.

— Кто там? — спросила она хриплым и недовольным спросонья голосом.

— Эд. Эд Шрайвер. Если я не вовре…

Луиза открыла дверь и, не говоря ни слова, отправилась к постели. Не зная, как быть, Эд последовал за ней. Луиза улеглась на лежащий на полу матрас и, забравшись под одеяло, повернулась спиной к Эду. Миновало несколько неловких секунд. Эд пожал плечами, снял брюки и лег рядом с ней. Штор на окнах не было. Ночные огни города освещали почти пустую комнату. Посередине комнаты стояло деревянное кресло, повернутое к большой картине, закрытой куском ткани. Под окнами громко разговаривал пьяный. Так громко, что казалось, будто он находится у Луизы в ванной. Ужасный зануда. Луиза таких знала. Она терпеть не могла спать одна и была рада тому, что зашел Эд. Она позволила ему повернуть ее к себе и поцеловать.

Примерно в восемь утра, когда в окна пустой комнаты хлынул слепяще-белый свет, а вместе с ним и шум, доносящийся с Кэнэл-стрит, Луиза встала, не глядя на мужчину, лежащего в ее постели, и пошла варить кофе. Эд подпер голову локтем и огляделся по сторонам. На стенах висели картины, другие картины стояли по углам. На некоторых были изображены пожилые русалки. На других — близнецы. На полу в окружении мятых банок от колы стоял телефон.

Луиза надела рваное желтое шелковое кимоно, явно детское. С ее узких плеч оно свисало, как балахон. Отбросив за спину спутанные светлые волосы, она открыла холодильник. В нем не было ничего, кроме засохшего кочана брокколи и маленького пакетика концентрированных сливок. Она взяла пакетик и поставила на стул. Потом обернулась и уставилась на постель.

— Ты проснулся, — сказала она.

— Ммгммм, — пробормотал Эд.

Кофе закипел и начал выливаться из кофеварки.

— А ты вообще почему здесь? — спросила Луиза.

— Никак не мог заснуть. Подумал, что мы могли бы поговорить.

— О! — смеясь, воскликнула Луиза. — Что ж, теперь, пожалуй, можно и поговорить. А что с твоей женой, кстати?

— Не знаю. Что-то. Она от меня ушла.

— Наверное, вернется.

— Я так не думаю.

Вид у Эда был жалкий.

— Слушай, мне очень жаль твою следующую подружку, — сказала Луиза, — которая у тебя появится после жены.

Она принесла Эду кофе и села на матрас рядом с ним.

— Тебе не тоскливо так жить? — спросил Эд.

— Ты о чем? О мебели? Я как раз собираюсь купить стулья.

— Нет. Я вообще — обо всем.

— Честно говоря, мне все равно.

— Что ты сегодня делаешь?

Луиза пожала плечами.

— Работаю.

После этого они иногда спали вместе, если случайно встречались на лестничной клетке или если Эд звонил в дверь; но в один прекрасный день Луиза ему не открыла. К этому времени она уже встречалась с биржевым аналитиком по имени Бернард.


Тимоти был драматургом. Адам был художником. Саймон тоже был художником. Джесс — бизнесменом. Она знакомилась с ними у кого-то дома, в галереях, кафе. Иногда она просто уходила из дому, чтобы с кем-то познакомиться. Но как только эти мужчины выходили из разряда незнакомцев, чары сразу развеивались. С каждым разом процесс разочарования ускорялся.

Луизу всегда озадачивало собственное отчуждение. Она словно бы шла по жизни с потрепанной сумкой подержанных влюбленностей. Она начала думать, что с ней что-то не так, и обратилась к психотерапевту, коротышке-юнгианцу по фамилии Цвик. Он носил такие тесные льняные брюки, что Луизе было жалко его бедные гениталии. Во время сеансов психотерапии она то и дело подсознательно думала о том, как бы дать его гениталиям свободу, и в конце концов перестала к нему ходить.


Прошло пять лет с тех пор, как Луиза переехала из квартиры в Квинсе. Ей исполнилось двадцать восемь. Как-то утром они с Сэмом завтракали в кафе неподалеку от ее студии. Оба были усталые. Сэм встречался с девушкой, работавшей в редакции журнала «Немедленно под венец». Луиза прижалась затылком к стене и посмотрела на Сэма. Он посмотрел на нее и печально улыбнулся. Луиза впервые заметила во взгляде Сэма тень разочарования. Она потянулась к нему, и он взял ее за руку.

— Ты меня любишь? — спросила Луиза.

— Да.

— Больше всех?

— Да.

— Давай снова жить вместе. Поживем, пока не поймем, действительно ли любим друг друга.

Сэм колебался, но ему тоже нужно было это понять. Они подыскали для своего эксперимента квартиру, сдававшуюся на три месяца. В ней было полно чужих вещей. Пару недель они весело играли в семейную жизнь, как в прежние времена, а потом как-то раз легли рядом — обнаженные, при свечах — и долго смотрели друг другу в глаза, пока не расхохотались при мысли о сексе. Ни о каком сексе не могло быть и речи. Луиза ощутила странное облегчение. Трансформация завершилась. Они стали родственниками.

III

Однажды вечером Луиза пошла в гости к подруге. Лица одних гостей были залиты безжалостным белым светом, другие прятались в темноте. Звучала джазовая музыка. Проходя по гостиной, чтобы положить пальто на кровать, Луиза заметила незнакомого мужчину. Он стоял в кухне, облокотившись о стойку, и с кем-то говорил. Незнакомец был высоким, сутулым, немного полноватым и неловким. Густые немытые волосы упали ему на лицо, и он отбросил их бледной рукой. Брюки мужчины были заляпаны краской.

— Кто это такой? — спросила Луиза у своей подруги Сьюзен, которая подошла к ней со стаканом пива.

Сьюзен обернулась и посмотрела в сторону кухни.

— Самуил Шапиро. Художник. Очень хороший.


На следующей неделе они вместе пили кофе. Самуил Шапиро держался странно — официально. Он не мог найти галерею, хотя все, кто знал его работы, считали его гением. В разговоре он несколько раз упомянул о том, что его отец работает мусорщиком. Луизе не терпелось поскорее уйти. Она решила, что они вряд ли еще увидятся. Но он позвонил ей, и они пошли в его мастерскую. Ей было любопытно посмотреть на его работы.

Самуил жил на углу Четырнадцатой и Десятой улиц. Луиза спустилась по сырой лестнице в подвал. Он отпер дверь и приветствовал ее легким поклоном. Луизу это в первый момент рассмешило, но она сразу поняла, что смеяться не стоит.

Следом за Самуилом она прошла по короткому, тускло освещенному коридору. Лампы дневного света жужжали, будто насекомые. Чем-то пахло. Луиза не могла понять чем. Запах был отталкивающий и соблазнительный одновременно. Сильный, знакомый…

Луиза вошла в комнату. Картины Самуила были огромными, они заполняли собой каждый дюйм поверхности стен. Пытаясь сориентироваться, она стала медленно поворачиваться. Ей хотелось рассмотреть все полотна, одно за другим. Скорее, это была графика, нежели живопись: скупые красные мазки на белых холстах. Каждая работа представляла собой главу некой истории. На одной картине была изображена молодая женщина со свадебной фатой. На следующей ей перерезали горло. Весь холст был забрызган красной краской, похожей на настоящую кровь. Изображение было простым и пугающим. Самуил действительно был отличным художником.

— Это история жертвоприношения Ифигении. Ты знаешь эту легенду?

— Смутно помню. Отец принес ее в жертву…

— Ее отец Агамемнон принес ее в жертву, чтобы подул попутный ветер и корабли смогли доплыть до Трои. Так началась Троянская война.

— Елена Троянская, — кивнула Луиза. — Какой идиотизм.

Самуил рассмеялся — коротко, неохотно. Луиза стала переходить от одной картины к другой. Они были великолепны. Самуил предложил ей пива. Она согласилась. Вместе они подошли к холодильнику. Он открыл дверцу, и Луиза увидела несколько пластиковых контейнеров, наполненных какой-то жидкостью. Самуил поймал ее взгляд, достал один контейнер и снял с него крышку. Это была кровь.

— Я покупаю ее на бойне на Сорок восьмой улице, — сказал он.

Луиза заглянула в контейнер и скривилась. Потом обернулась и посмотрела на заляпанные кровью холсты. Господи Иисусе…


Грудь Самуила была жирная и волосатая, а руки тонкие и нежные, как у девушки. От его волос пахло дымом и мускусом. Его глаза были полны страдания. Он сжал ее руки за спиной и прошептал на ухо грязные слова, и они проникли в мозг, словно яд; этот яд потек между ее ног и выдал желание.

Луиза наконец узнала правду о себе. Самуил мог попросить у нее стакан воды, а когда она вставала, чтобы исполнить его просьбу, он мог щелкнуть пальцами и сказать: «Рабыня!» Конечно, он шутил, но она была готова снова и снова выполнять все его приказания. Она ужасно злилась, но бросить Самуила не могла. Впервые со времени расставания с Сэмом она чувствовала, что принадлежит кому-то, что она с кем-то связана. Сэм/Самуил: что-то идеальное, совершенное было в том, что они тезки. Луизе хотелось замуж за Самуила. А он жестоко критиковал ее работы.

— Ты владеешь техникой рисунка. Но… все это — невинная дрянь. Я смотрю на твои картины и не верю тебе. Ты к себе слишком нетребовательна. Все тебя хвалят и тем самым обманывают тебя. Это детские рисуночки.

Луиза вяло сопротивлялась в ответ на его обвинения, но в глубине души верила, что бесталанна.

Когда выяснилось, что Ульрих Веммер, восходящая берлинская звезда, рисует кровью уже лет десять, Самуил был безутешен. Его исключительность оказалась под большим вопросом. И тем не менее, когда к нему в мастерскую являлись галеристы, он их отшивал. Он вел себя очень вежливо, но холодно. Галеристы чувствовали его злобу и презрение. Самуила считали психом. Всякий раз после общения с владельцами галерей он впадал в депрессию, и разочарование делало его еще более язвительным.


Однажды в мастерскую Луизы пришла галерист Анита Гудмэн. Луиза очень постаралась, развешивая свои работы. Она даже стены побелила, чтобы закрыть грязные пятна. Ей хотелось, чтобы Анита увидела не мастерскую, а выставку.

Анита была ростом шесть футов и два дюйма, у нее были темные волосы с проседью. В туфлях на платформе она казалась великаншей. Макушка Луизы находилась на уровне ее груди.

Семь картин, висевших на стенах, выглядели очень сильными и идиосинкразичными. Анита долго разглядывала каждую. Наконец она сказала:

— Я хочу устроить вашу выставку. Вам придется написать еще пять картин.

Радость Луизы сменилась тревогой. Речь шла о сентябре, а был май. Значит, у Самуила еще оставалось время.

Когда Анита собралась уходить, Луиза небрежно спросила:

— Вы интересуетесь новыми художниками?

— Всегда интересуюсь, — ответила Анита, подкрашивая пухлые губы помадой бронзового цвета.

— Просто я знаю одного художника — он необычайно талантлив.

— Как его зовут?

— Самуил Шапиро.

Анита усмехнулась.

— Я знаю Шапиро. Он очень хорош. Но его работы… не для меня.

Луиза рассказала Самуилу о предстоящей выставке через два дня, когда они шли по улице. Он молча развернулся и скрылся в толпе. Потом она не видела его целую неделю.


Луизе приснился сон. Двое мужчин вели быка в подземный грот. Бык был огромный, под шкурой дрожали мышцы. Луизе стало жалко быка, и она попыталась оттащить мужчин от него. Бык жалобно мычал, бодался и бил копытами землю. Его пенис был крепко привязан к брюху толстой веревкой. Веревка терла живот, и бык возбудился. Излившаяся сперма забрызгала пол и стенки грота, Луиза почувствовала ее запах: пахло холодными сливками. Один из мужчин запрокинул голову быка назад, схватил его за рог и вытащил из брючного кармана мясницкий нож. Луиза вскрикнула. Мужчина перерезал быку глотку. Из раны хлынула кровь. Бык упал на колени, попытался подняться. Жизнь медленно вытекала из него. Через несколько мгновений он уже лежал на земле мертвый.

Этот сон снился Луизе вновь и вновь, и она начала рисовать то, что ей снилось.


Она нарисовала пять больших картин. Каждая их них представляла отдельную сцену принесения быка в жертву. На одном полотне быка тащили к гроту, на втором было изображено его сопротивление, на третьем — момент семяизвержения, на четвертом быку перерезали глотку, на пятом он умирал. Во время работы Луиза порой ловила себя на том, что задерживает дыхание. Когда к ней в мастерскую зашел Самуил, чтобы впервые взглянуть на ее новые работы, Луиза чуть с ума не сошла от волнения.

Самуил вошел и стал молча рассматривать картины по очереди. Потом он сел на стул. Вид у него был такой, будто он сейчас упадет в обморок.

— Как ты могла? — спросил он.

— Как я могла — что?

— Как ты могла украсть у меня?

— Ты о чем?

— О быке.

— Этого быка я увидела во сне. Он мне снился, этот бык.

— Это жертвоприношение митраистов[15]. Я тебе рассказывал о них? Они заводили быка в пещеру и там перерезали ему глотку. Я их рисовал. Ты украла все это с моих картин.

Бык… Бык на картинах Самуила… Да, там убивали быка среди других животных. На дальнем плане, на нескольких холстах. И Ифигению убивали.

— Я вовсе не думала о твоем быке.

— Как ты можешь так говорить?

Луиза посмотрела на своего быка, на его массивные бока, на маленькую голову и острые рога. Нет, она ничего не крала. Это были ее сны.

— Самуил, ты ошибаешься.

— Тебе пару раз приснился бык, и поэтому ты сочла возможным воровать мои идеи? Жертвоприношение — моя тема, моя идея. У меня ничего нет, Луиза, кроме идей и работы, а ты крадешь у меня иде…

— Я… Мне очень жаль.

— Почему ты не…

— Я не хотела… Я ничего не…

— Ты меня не предупредила. Ничего не сказала.

— Да у меня и в мыслях не было красть твоего быка!

— Как ты мо…

— Прекрати! Если я о чем-то и думала, так только о том, как это удивительно, что в наших работах есть что-то общее, такая глубокая связь… И я почувствовала, что стала ближе к тебе.

Самуил презрительно фыркнул.

— Ты насквозь порочна, — сказал он, развернулся и пошел к двери. Он был бледен.

Луиза стояла в мастерской и смотрела на свои картины. Они принадлежали ей. Их написала она, они родились в ее сознании.

Самуил позвонил ей в два часа ночи. Он звонил каждый час до семи утра. Он хотел, чтобы она уничтожила картины. Луиза плакала, умоляла его не требовать от нее этого, бросала трубку. Ее сопротивление слабело. Она становилась все менее и менее уверенной в себе. Действительно, она много раз думала о том, как бы некоторые художественные задачи решил Самуил, и время от времени перед ее мысленным взором появлялся его бык, но она не чувствовала себя виноватой, не считала, что поступила неправильно. И стиль ее работ, и форма — все было совершенно иным. Но все-таки эти работы представляли собой цикл, а Самуил всегда создавал циклы. И эти циклы были посвящены жертвоприношениям…

Самуил был прав, и это чувство прожигало разум Луизы, когда она слышала его голос из телефонной трубки. Голос был подобен карающему ангелу. Луиза вдруг стала чувствовать себя одной из тех, кто издевался над Самуилом, рвал его на куски. Она была воплощением зла.

У Луизы возникло такое чувство, будто она кого-то убила в своем сне.


В восемь часов утра Луиза взяла перочинный нож и вонзила в горло своего первого быка — в то самое место, откуда хлестала кровь. Она провела лезвием вниз по холсту, а потом резанула собственное запястье.


Из приемного покоя больницы Луиза позвонила Сэму. Крупные сосуды она не повредила, но крови потеряла немало. Сэм сразу приехал. Он сидел рядом с ней в грустной очереди людей, нуждающихся в помощи врачей. Лицо Луизы покраснело и сморщилось от слез, волосы спутались.

— Он говорит, что ему принадлежит образ быка? — с усмешкой переспросил Сэм. — А как же тогда быть с образом Христа? Его нет ни на одной из его картин? Если есть, ему придется много кому звонить. Какая чушь, Луиза!

— Ты не понимаешь, — всхлипнула она. — Я думаю, что сознательно, а может быть, даже подсознательно я позаимствовала его… его чувственность или еще что-то такое…

— Но ты же не убила курицу и не написала «Суд Париса» ее кровью. Это было бы подозрительно. Стиль твоих работ совершенно другой. К тому же у тебя всегда была склонность к мифологическим сюжетам. Знаешь, я тебе кое-что скажу. Мне работы Самуила не нравятся.

Она кивнула, соглашаясь.

— Да, не нравятся. А знаешь почему? Они вульгарны. Они тяжеловесны. Они неискренни. Это сразу бросается в глаза. Они перегружены славянским влиянием. В них нет легкости, нет правды.

Луиза не удержалась от улыбки. Тряпка, обмотанная вокруг ее запястья, насквозь пропиталась кровью. Она была десятой в очереди в приемном отделении больницы Сент-Винсент. Но рядом с ней был Сэм, а потому все было хорошо. Она посмотрела на него. Брат.

— Он сумасшедший, Луиза. Все это видят, кроме тебя.


О выставке Луизы неплохо отозвался Алан Эпштейн в «Нью-Йорк таймс». Он был в полном восторге от работ с изображением пожилых русалок. Луиза продала семь картин. Теперь у нее появился реальный шанс сделать карьеру.

На открытии выставки яблоку негде было упасть, даже Бруно с компанией явился. Большинство из присутствующих были восходящими звездами в мире искусства. Луиза улыбалась, разговаривала со знакомыми, но чувство вины, как кислота, разъедало ее радость. Она знала, почему вонзила нож себе в запястье. Она сделала это для того, чтобы не уничтожить остальные картины. Этот порыв родился во тьме ее амбиций, как Посейдон в морской пучине, и вынес ее из волн. В этом был какой-то расчет. У нее возникли нехорошие подозрения насчет себя.


На следующее утро после открытия выставки ей позвонил Самуил Шапиро. Ночью была метель, и город странно притих. Луиза шла по белым улицам на встречу с ним, и под ее сапожками поскрипывал свежевыпавший снег. Мимо нее промчался мужчина на лыжах.

Самуил ждал ее в уголке тускло освещенного кафе. Когда она подошла к столику, он встал и помог снять пальто. Она заказала горячий шоколад. Глаза Самуила были красными от слез.

— Я ошибался, — сказал он.

— Насчет чего?

— Я не должен был просить тебя уничтожить картины. Прости. Мне так жаль. — По его щеке побежала слеза. — Я просто… Все это не имеет значения, — пробормотал он, опустив глаза.

— Ты хочешь сказать, что по-прежнему считаешь, что я украла у тебя сюжет, но ты меня прощаешь.

— Я хочу сказать, что люблю тебя.

Луиза никогда раньше не видела, чтобы Самуил плакал, и расплакалась сама. На миг его глаза вспыхнули.

— Почему ты плачешь?

— Потому что все это чертовски грустно.

— Давай просто… забудем обо всем, — сказал Самуил. — И посмотрим, что будет. Думаю, я смогу измениться, Луиза.

Она была готова ему поверить. Он накрыл ее руку своей рукой, и ей стало горячо.

— Я должна уйти, — сказала она и выбежала из кафе. Она бежала всю дорогу до Кэнэл-стрит, а потом позвонила по таксофону Сэму.

До конца дня она просидела в мастерской, глядя на меняющийся свет. Пришла ночь. Луиза погрузилась в тревожный сон. Проснулась она в четыре часа утра. Перед ее мысленным взором пронеслись уродливые обрывки снов: человек, прячущийся за дверью, кричащие дети…


Прошел месяц. Она не могла рисовать. Она ни с кем не виделась. Наступил и прошел ее тридцатый день рождения. Как-то раз она пошла на автостанцию и купила билет. Она не стала предупреждать родителей. Решила, что позвонит им с автобусной остановки.

Глядя на Гарлем из окошка автобуса, Луиза думала о том, какой становится ее жизнь. Ей казалось, что она играет какую-то роль, управлять которой не в силах. Она знала, что все переживет. Будут новые работы, новые романы, которые она разрушит. Она будет уходить от мужчин до тех пор, пока никто не захочет заводить с ней отношения. У нее никогда не будет настоящего дома, она никогда и нигде не сможет обосноваться. Она не находила покоя. Она металась во сне в ожидании принца, но принца не было, были только открытки с изображением принцев. Настоящим был только Сэм, остальные были углеродными копиями. Но даже на Сэме лежала тень Сета. А оригинал был призраком — младенец, с которым она делила утробу Пенни.


Луиза выпрямилась во весь рост. Потолок на чердаке родительского дома был такой низкий, что она задевала его макушкой. Приближалось время ужина. Луиза чувствовала себя опустошенной и странно умиротворенной.

Она села за стол с родителями. Дерк поставил перед ней блюдо. Она разрезала булочку, вложила в нее гамбургер и откусила кусочек. Мясной сок растекся по ее языку — солоноватый, потрясающе вкусный. На тарелке лежал пирожок — зажаренный, горячий. Луиза непроизвольно скосила глаза и посмотрела на пустой стул рядом с ней. Это было место Сета. Он был здесь. Он всегда был здесь. Пенни заговорила о том, что собирается купить дельфиниумы. Она пила уже третий бокал кьянти, и ее голос звучал, словно его смазали вазелином. Луиза почувствовала, как знакомая злость сжимает грудь. Она посмотрела на Дерка. Тот жевал гамбургер и смотрел в одну точку — далекий, как зверь посреди бескрайнего поля. Луиза перевела взгляд на Пенни. Ее мать смотрела на них обоих с такой любовью, что ее взгляд был почти нестерпим. Это было все равно что смотреть на солнце. Ей хотелось отвернуться, но она не стала отворачиваться. Солнце ушло за верхушки деревьев, и последний сумеречный свет угас на лице Пенни. Луиза едва различала черты ее лица. Но Пенни никуда не делась.

Джулианна

Джулианна Штейн стояла обнаженная перед большим зеркалом в ванной. В мягком свете, лившемся в открытое окно, она выглядела великолепно для женщины, которой исполнился сорок один год. Розовые соски грушевидных грудей, подтянутый живот, крепкие, округлые бедра. Она повернулась и осмотрела себя со спины. Тут все было не так хорошо, как спереди. Ягодицы слишком большие и жирные, будто отдельное существо. Обычно они нравились Джулианне, но сегодня ей показалось, что полукружия немного обвисли.

Она подошла к зеркалу ближе, включила свет и осмотрела свое тело дюйм за дюймом.

Вблизи все выглядело иначе. Медленно, едва заметно тело Джулианны морщилось, будто персик, слишком долго пролежавший в холодильнике. Плоть начала истончаться. На краешках пигментных кружков у сосков появились складочки, сами груди выглядели более плоскими, нежная кожа на сгибах рук стала мятой, как рисовая бумага. Она представила, что настанет день, когда ее мышцы превратятся в маленькую фрикадельку где-то в самой середине тела, и тогда по миру будет бродить жалкая сморщенная шкурка.

Изменения собственного тела вызывали у Джулианны такое чувство, будто она отделяется от себя. Она гадала, что почувствует, когда женщина в зеркале покажется ей незнакомкой. Может быть, тогда она подстрижется и начнет носить юбки для гольфа.

Джулианна встала в мраморную ванну, включила душ и задумалась об ужине. К четырем часам ей нужно было запечь лосося и достать приготовленный соус из холодильника. Джордж и Мэгз принесут пирог. «Надо испечь хлеб», — подумала она, вытираясь полотенцем. И еще ей нужно было срезать цветы.

Надев пушистый халат из синели и укутав волосы толстым махровым полотенцем, Джулианна ощутила тепло и приятную тяжесть во всем теле. Она вошла в полутемную спальню, где пахло нарциссами, и легла на мягкую кровать. Стены были увешаны фотографиями. Джулианна и Джо в день свадьбы. Джулианна невероятно юная, соблазнительная и счастливая, Джо выглядит, как шахтер-здоровяк в выходной. Джо с крошечной Дейзи на руках в тот день, когда она родилась. Джулианна и Дейзи на рыбалке. Строгие родители Джо около шахты, где работал его отец, — единственный шахтер-еврей в Миксе, штат Пенсильвания. Полная, изнеженная мать Джулианны с ее братом Майклом на руках. «Все, все здесь», — подумала Джулианна, погружаясь в сон.


Ей приснилось, что она находится в приморской гостинице. Она была одна в номере. Она чувствовала, как теплы и мягки ее губы. Встав, она подошла к зеркалу, разжала губы… и не увидела зубов. Они исчезли. Остался только один осколок на покрытой кровавой слюной десне.


Джулианна проснулась, охваченная страхом, и провела кончиком языка по крепким зубам. Ей стало холодно. Она натянула брюки и свитер.

До нее донеслись торопливые шаги. Это была Дейзи, ее дочь. Дейзи всегда либо сидела неподвижно, либо бегала.

Девочка вбежала в комнату матери, обхватила руками ее ногу и прижалась к ней крепко, словно мидия.

— Мама, мне скучно, — сказала она.

— Поиграла бы со щенком.

— А он… он спит.

— Может быть, тебе стоит поспать?

— Я не хочу спать. Мне скучно.

— Глупышка. Пойдем-ка посмотрим, что делает папа.

Вот чего ей хотелось. Увидеть Джо.

— А можно?

— Скоро четыре. Значит, можно.

Дейзи с сомнением посмотрела на мать. Рабочий распорядок отца она чтила, как священное правило, а к матери всегда могла прибежать, чтобы показать сломанный ноготь.

Джулианна с Дейзи спустились с холма к мастерской Джо — небольшому однокомнатному домику с тремя окнами в одной стене. Противоположная стена была глухая. Пятна солнечного света под деревьями сияли, словно светящиеся листья. Дейзи бежала впереди, и Джулианна видела, как черные волосы ее дочери отсвечивают синевой. Дейзи не терпелось повидаться с отцом. Джулианна чувствовала, что она нужна Дейзи, но не была уверена в том, что дочь любит ее. Малышка бежала к матери, когда у нее болело ухо или живот, когда ей приснился плохой сон, но когда все было хорошо, она тянулась только к Джо, большому милому папочке. Она обожала его.

Когда Джулианна постучала в дверь мастерской, Джо был занят работой.

— Прошу, дамы. Все в порядке?

— Мы соскучились по тебе, — сказала Джулианна.

Дейзи забралась к отцу на колени.

Джо посмотрел на часы.

— Закончу через пятнадцать минут, — произнес он, не слишком весело улыбнувшись. Конечно, он был сердит из-за того, что его работу прервали, но появление дочери его всегда радовало.

— В журнале «Андромеда» опубликуют «Зимний сон», — сообщила Джулианна.

— Это просто великолепно, милая! — воскликнул Джо. — Замечательно.

— Это всего-навсего женский поэтический журнал. Ну, знаешь — объявления насчет кармической терапии, лесбийские статьи…

— Кажется, я что-то слышал об этом журнале. — На самом деле он понятия не имел, о чем говорит жена. — А когда ты узнала?

— Утром. Питер позвонил.

— Почему ты мне не сказала?

Джулианна чувствовала, что Джо не терпится вернуться к работе. Она пожала плечами и потупилась.

— Чаще всего мне не нравятся стихи, которые публикуются в этом журнале.

— Но твое стихотворение тебе нравится.

— Теперь уже и не знаю.

Стихи Джулианны были перезрелыми, отягощенными образами тычинок, пестиков и беременных коров. Она была подобна путешественнице, которая то и дело перепаковывает свой багаж, чтобы потом ругать себя на чем свет стоит, когда приходит время проходить таможенный досмотр. Однако из-за слезливости ее творения пользовались успехом в женских журналах. У нее даже вышел сборник. Это случилось в основном благодаря влиянию Джо. Для серьезных литературных журналов поэзия Джулианны была пышнотелой. Она постоянно пыталась написать аскетичное, настоящее стихотворение — что называется, кожа да кости. Но все стихи получались пухлыми и бесформенными.

— В чем дело, Джулианна? — спросил Джо со вздохом, повернувшись на вертящемся кресле, стоявшем напротив стола с пишущей машинкой. Дейзи прижалась к его груди.

— Мне приснился дурной сон.

— Расскажи какой.

Джо всегда был готов выслушать рассказы Джулианны о ее снах. Любопытство мужа начало вызывать у нее подозрения. Не раз образы, выплывавшие из ее подсознания, появились в стихах Джо. Взглянув на Дейзи, которая задумчиво накручивала прядку волос на палец, она покачала головой.

— Пойди поиграй, Мышка, — сказал Джо.

Дейзи спрыгнула с его колен и выбежала за дверь. Джулианна расплакалась.

— Мне приснилось, что у меня выпали все зубы, — сказала она. — Это было так ужасно.

— Сны про зубы? — сказал Джо. — Паршиво.

— Ты будешь меня любить, когда у меня выпадут все зубы? — спросила Джулианна сквозь слезы.

— Конечно, милая, но я почти уверен, что протезы тебе придется вставлять уже без меня.

— Тс-с-с, — проговорила Джулианна, садясь на колени к мужу. Она терпеть не могла, когда он говорил о смерти. Ему было шестьдесят девять лет. Когда они познакомились, ему было пятьдесят три. Ей только что исполнилось двадцать пять, она заканчивала учебу на факультете английской филологии, где Джо вел семинары по поэзии Китса. Великий Человек только что развелся со своей третьей женой, страдавшей гемофилией и маниакально-депрессивным психозом. Джо через многое прошел, многое пережил: алкоголизм, абстиненцию, рак, выздоровление от рака, провозглашение гением, безвестность, воскрешение из небытия и новые восхваления. Его лицо представляло собой массу глубоких, безумных линий, как будто кто-то сорвал с него кожу, скомкал, как бумагу, а потом снова приклеил на место. Трудно было представить, что у кого-то может быть столько морщин. Когда они познакомились, Джо хотелось спокойной жизни, домашних тапочек и ребенка. Джулианне на тот момент не хотелось ни первого, ни второго, ни третьего, но какая-то сила влекла ее тело и разум к Джо, и она сочла это притяжение судьбой. В двадцать Джулианна была просто картинкой. Когда они впервые разговаривали с Джо, он сказал: «Ты похожа на стакан молока». Она была полна сил, вся светилась, у нее были белоснежные зубы, пышная грудь и густые волосы — загляденье, словом. Джо говорил, что заниматься с ней любовью подобно падению в заросли гардений и приземлению на милую толстую сонную свинку. Она сочла это комплиментом. Их свадьба состоялась на поле. Он попросил ее о единственном: чтобы она никогда не употребляла в стихах слово «сочный».

Джо пошевелил коленями и вздохнул. Джулианна встала.

— Мне нужно запечь лосося, — сказала она.

Джо похлопал ее по бедру, повернул кресло к столу и устремил взгляд на страницу, над которой работал. Джулианна тоже взглянула и прочла:

«Острые черные глаза на лице загорелом, / чистые руки, как голуби белые, / лежат, утомленные, на столе».

На глаза Джулианны набежали слезы зависти. Она поняла, что стихотворение будет резким, грубоватым, оно будет честным.

В кухне она завернула тушку лосося целиком в марлю и аккуратно уложила в неглубокий керамический противень. Затем замесила тесто для хлеба, вкладывая в ладони весь вес своего тела. Ее шея покрылась испариной. Краешком глаза она словно бы увидела свою другую жизнь — жизнь, которая у нее была бы без Джо. Другая Джулианна сидела перед пишущей машинкой у окна в своей старой квартирке в Нью-Йорке, вглядывалась в сумерки за окном, зажав между пальцев сигарету. Нет, никаких сигарет. Только кофе! В машинке, изогнувшись, лежал лист бумаги с двумя напечатанными строфами. Две резкие, чистые, совершенные строфы, вколоченные в плоть бумаги… Джулианна перестала месить тесто, выпрямилась и несколько секунд стояла неподвижно. Не слишком ли глубоко она погрузилась в настоящую жизнь? Она никогда не напишет великого стихотворения. Она вышла замуж за Великого Человека. Она стала месительницей теста, запекательницей лосося. Она загнала себя в западню. Ничего из нее не получится, потому что у нее нет на это времени.


За ужином все шло своим чередом. Первое блюдо было почти доедено, и Джо рассказывал одну из своих любимых историй. Обычно эта история казалась Джулианне ужасно смешной. Насчет художника из Флориды, рисовавшего вывески. Его звали Ал Когалик, и он, естественно, был жутким пьяницей. Но сегодня Джулианна слушала голос мужа, не слыша его слов. Она наблюдала за дочерью. Дейзи сидела на руках у отца в ночной сорочке с рисунком в виде маленьких кроликов. Ее разбудил громкий хохот гостей, а как только она забиралась на руки к отцу — считай, прощай, вечер.

Джулианна разглядывала серьезное, бледное лицо дочери. Казалось, Дейзи никогда никого не слушает, но Джулианна знала: девочка впитывает каждое слово и копит эти слова внутри себя до того дня, когда из нее хлынет поэзия. Дейзи не станет красавицей, и хотя Джулианне было жаль ее из-за этого, она все равно завидовала дочери. Сама она была слишком хороша собой, и это все портило. Теперь, когда она начала стариться, даже ее прежние стихи словно стали хуже. Казалось, слова в них поддерживались ее былой красотой, вставали на цыпочках, устремлялись к лучшей судьбе — судьбе красивой женщины. А теперь эти слова будто бы начали увядать и морщиться, как грудь Джулианны. Она посмотрела на Джо, который был центром всеобщего внимания, поскольку подошел к кульминации своей истории. Джо оживился и немного покраснел от выпитого вина.

«Он женился на мне, как старики женятся на сиделках, — подумала Джулианна. — Мои стихи его всегда немного обескураживали. Он никогда не станет их ругать, но как на поэте он давно поставил на мне крест. Эти люди… — Она обвела взглядом компанию интеллектуалов — постаревших, близоруких, язвительных, блестяще талантливых. — Эти люди даже не замечают меня. Они видят красивую жену Джо, которая теперь уже не так хороша собой и которая пишет паршивые стишки».

Джулианна допила вино и, раздраженная, пошла в кухню, чтобы взбить крем для торта.

Она выпила несколько бокалов вина (вообще она выпивала редко) и, когда стала искать в выдвижном ящике насадку для миксера, почувствовала, что руки у нее как резиновые.

Начав смешивать крем, Джулианна услышала жуткий, животный визг. Сначала она решила, что собака попала под машину и каким-то образом, раненная, пробралась в кухню. Она резко обернулась и увидела домработницу, которую иногда нанимала на вечер. Домработница стояла в трех футах позади, схватившись за кухонную стойку, и кричала.

— Миссис Дойл? — проговорила Джулианна. — Миссис Дойл!

Миссис Дойл, очень высокая женщина с острыми коленками и торчащими рыжими волосами, была чем-то напугана. Она с такой силой вцепилась в стойку, будто ураганный ветер мог унести ее. Она смотрела в одну точку выпученными глазами. Джулианна обняла ее за плечи. Она не понимала, что еще может сделать. На пороге кухни появился Джо, готовый прийти на помощь. Джулианна знаком велела ему уйти. Она почувствовала, как мышцы миссис Дойл расслабляются. Женщина дала оторвать себя от стойки и усадить на стул.

— Миссис Дойл, — прошептала Джулианна ей на ухо. — Брайна… С вами рядом друзья, Брайна.

Миссис Дойл обмякла, она была обессилена случившимся с ней припадком. Она в упор посмотрела на Джулианну испуганными голубыми глазами. Ее кожа была очень бледной и мягкой, губы накрашены оранжевой помадой. Джулианна погладила ее по руке. Миссис Дойл работала у Штейнов семь лет, но Джулианна очень мало знала о ней. Брайна Дойл и ее молчаливый супруг трудились на маленькой молочной ферме поблизости. У них было двое взрослых детей. Брайна всегда была приветливой и веселой.

Неожиданно миссис Дойл разрыдалась и судорожно сжала руку Джулианны с такой силой, что той стало больно. Джулианна поморщилась, но руку освобождать не стала.

— Простите… Мне так стыдно, — всхлипывая, выговорила домработница.

— Вам нужно вернуться домой, — сказала Джулианна.


Джулианна повезла миссис Дойл домой на стареньком «ягуаре». Они молчали во время недолгой поездки по подъездной дорожке, затем вверх по склону холма и наконец по ровной долине, где стоял маленький дом фермеров — напротив покосившегося амбара. Когда они подъехали к дому, миссис Дойл не пошевелилась, не подумала выйти из машины. Сидела и смотрела в одну точку. Джулианна подумала, не позвать ли мистера Дойла, чтобы он помог жене выйти. Но это показалось ей предательством. В молчании миссис Дойл Джулианна чувствовала доверие. На верхнем этаже зажегся свет.

— У вас такой симпатичный амбар, — сказала Джулианна. — Я всегда сбавляю скорость, когда проезжаю мимо, чтобы посмотреть на него.

Эти слова ей самой показались абсолютно идиотскими. Наступила долгая пауза. Наконец миссис Дойл пошевелилась. Она качнулась вперед и стала искать рукой ручку двери.

— Если вам когда-нибудь захочется поговорить, — негромко произнесла Джулианна, — я… Ну, вы можете поговорить со мной.

— Спасибо, — отозвалась миссис Дойл, открыла дверцу, вышла из машины и скованной походкой направилась к дому.

Джулианна проводила ее взглядом. Миссис Дойл теперь стала для нее загадкой. Кто она такая, Брайна Дойл? Джулианна устремила взгляд на другую сторону дороги, на маленькую ферму Дойлов. В стогу, освещенном яркой луной, слегка шелестела старая солома. За амбаром начинался пологий склон, далее чернел лес.

Джулианна поймала себя на том, что смотрит на покосившийся амбар, окруженный бурой умирающей травой, с неожиданной нежностью. Уже месяц не было дождей. «Сколько еще продержатся Дойлы? — подумала она. — Долго ли ждать, пока в их маленьком доме поселятся новые жильцы, снимут двускатную крышу, заменят ее плоской, стеклянной, а амбар превратят в звукозаписывающую студию или в антикварный магазин?» А может, весь склон застроят коттеджами в колониальном стиле? Все меняется, все уходит… но почему все не может оставаться таким, как было? Сколько еще ей предстоит слушать историю про Ал Когалика? Может, сегодня эта история звучала для нее в последний раз, а она даже не слушала. А Дейзи… Дейзи… Ее теплые, нежные ручонки, ищущие в темноте лицо Джулианны, чтобы погладить щеки и лоб матери… Дейзи делала так, когда была совсем малюткой… Она, Джулианна, до сих пор нужна Дейзи. Но… Сколько еще раз Дейзи будет вбегать в комнату и обнимать ее ноги? Двадцать? Шестьдесят? Сто? Хрупкое изящество собственной жизни в это мгновение наполнило Джулианну изумлением и стыдом. Она увидела силуэт миссис Дойл в окне, а потом свет погас.

«Чудачка», — подумала Джулианна.

Развернув машину, она поспешно поехала домой.

Брайна

Протянув руку за тарелкой, оставленной после завтрака мужем, Брайна Дойл взглянула в окно. Милтон стоял около амбара, держа в руке ведро, и смотрел, как ест лошадь. А лошадь посматривала на Милтона.

Брайна взяла тарелку и искоса посмотрела на старуху, сидевшую в красном плюшевом кресле. Упершись локтями в костлявые колени, та неподвижно и внимательно глядела в окно. От яркого утреннего солнца старуха жмурилась. Ее рот был немного приоткрыт, словно она видела не своего сына, стоявшего около лошади, а наблюдала за представлением цирка «Барнум и Бейли».

Мать Милтона садилась в это красное плюшевое кресло уже двадцать семь лет, с тех пор как умер ее муж и у нее наконец появилась такая возможность. До того каждый вечер своей взрослой жизни в кресле восседал Поп Дойл.

Пребывая в дурном расположении духа, он ворчал на детей, а когда был весел, подбрасывал их в воздух. Однажды он голыми руками убил домашнюю собаку. Взял и сломал ей шею, чтобы та перестала лаять. Нечего было дивиться тому, что Милт вырос почти немым. Он был самым младшим, единственным мальчиком после череды дочерей, и мать решила держать его при себе. До двух лет она носила Милта на руках, а когда старик умер, уселась в красное плюшевое кресло и стала вести хозяйство со своим тридцатипятилетним сыном. Пять лет они прожили тихо и мирно, почти как супружеская пара. А потом, в один прекрасный день, Милту пришлось поехать в Олбени, чтобы запломбировать зуб.

Брайна работала секретаршей в стоматологической клинике. Она жила с теткой в городе, покупала себе чулки и журналы о кино, а еще она часто ходила в кино с подружками и мечтала о красивой жизни с Полом Ньюменом или с каким-нибудь рекламным менеджером, а может быть, даже с дантистом, доктором Бергом, — кто знает? И тут вдруг в приемную заявился этот деревенщина в грязных ботинках и, как только глянул на нее, покраснел от смущения.

Брайна была с ним очень любезна. Просто жалко было на него глядеть — так он стеснялся.

Через неделю после первого визита к врачу он снова пришел и сразу направился к столу Брайны. Его руки висели так беспомощно… Шел дождь, он весь промок. Брайна посмотрела на него подбадривающе.

— Здравствуйте, мистер Дойл, — сказала она, слыша, как он сопит носом. — Вы что-нибудь забыли?

Милт наклонился, прикоснулся мокрыми толстыми красными пальцами к пресс-папье, отделанному зеленым фетром, и пристально, не мигая уставился на Брайну. Она видела, как он борется со своей стеснительностью. У нее засосало под ложечкой — так ей стало его жалко. Капелька воды упала с кончика его носа и растеклась по пресс-папье.

— Хотите как-нибудь выпить чашечку кофе? — выдавил Милт.

— Хорошо, — услышала собственный голос Брайна. — Только чашечку кофе. Да.

Они пошли в кафе, где подавали сэндвичи, и официантка спросила у Брайны, положить ли сыр в сэндвич с ветчиной. Брайна сказала «не нужно».

Примерно через пять минут Милт спросил:

— Вы не любите сыр?

— Не то чтобы… — проговорила Брайна.

— Я тоже не люблю.

Вот такое получилось свидание. В Милте было что-то, из-за чего рядом с ним Брайне было спокойно. Он казался ей чем-то таким, на что можно положиться раз и навсегда, как на лодку, поставленную на бетонный постамент на заднем дворе. Такая лодка никогда не поплывет по морю.

Свадьба была скромной. Родственники Брайны жили в Торонто. Мать Милта Брайну сразу невзлюбила. Ей не нравилась ее чистоплотность, не нравились ее глянцевые журналы. К тому же она подозревала невестку в сокрытии тайны. Старухе казалось, что за неказистой внешностью Брайны прячется незаурядный ум. А подозрения эти возникли тогда, когда оба ребенка Брайны начали учиться в школе — просто сказочно хорошо, и укрепились, когда оба были приняты в престижные университеты на полную стипендию. Старуха всегда говорила: «Женский ум — это как подземная река. Не знаешь, когда она выплеснется из-под камней и утопит тебя».


Намыленная щетка плавно скользила по потрескавшейся голубой тарелке. В тонком слое пузырящегося моющего средства растворялись остатки яичницы. Надев розовые резиновые перчатки, Брайна безмятежно мыла посуду в раковине. Ее губы тронула едва заметная, чуть хитроватая усмешка, а брови чуточку приподнялись. Она словно бы кого-то слушала.

— Что ж, — проговорила она еле слышно, почти беззвучно, — я никогда не спешу, когда мою посуду. Я люблю это делать медленно и в это время собираюсь с мыслями на весь день. Что?.. О, обычно я иду гулять, но иногда навещаю друзей.

Брайна не могла вспомнить, когда начались эти интервью. Так давно, что теперь они стали для нее столь же естественными, как дыхание. Несколько раз в день у нее происходили непродолжительные беседы с интервьюерами — как правило, с журналистами из «Редбука», ежедневника «Женская одежда» или «Телегида», которым она рассказывала, как готовит запеканку из тунца, чем приправляет овсянку для мистера Дойла, как выбирает губную помаду…

Домыв посуду, Брайна налила чай в чашку и отнесла старухе. Та дремала.

— Еще увидимся, мама, — сказала Брайна.

— Ха-ра-шо, — насмешливо отозвалась старуха и протянула к чашке тощую руку с набухшими венами.

Брайна перешла узкую дорогу. В ее руке звякали ключи от грузовичка. Она была очень высокого роста, с большими ногами и руками. Волосы у нее были рыжеватые и тонкие. Они торчали облачком на голове и не желали слушаться, как она ни старалась усмирить их с помощью бигуди. Сегодня на Брайне была нежно-голубая хлопковая блузка с коротким рукавом, синтетические коричневые брюки, коротковатые на полтора дюйма, белые носки и дешевые кроссовки. Ни в одном из зеркал в доме Дойлов Брайна не могла увидеть себя ниже талии, поэтому нижняя часть ее одежды всегда выглядела, скажем так, не идеально.

Милт был в амбаре, откуда доносились звуки радио. Брайна подошла к деревянному забору и крикнула:

— Милт!

Ответа не последовало.

— Милт!

Она немного подождала. Было жарко. Брайна чувствовала на себе взгляд старухи, глядящей в окно.

— МИЛТ!!!

Милт не вышел, и Брайна немного рассерженно толкнула калитку. Калитка, прошуршав по сухой траве, неохотно открылась. Брайна подошла к амбару и робко заглянула внутрь. Изогнулась всем телом, но порог не переступила. Милт чистил стойло серого жеребца. Он скреб вилами по земле позади могучего крупа. Музыка звучала оглушительно громко. «Персики, персики, хватит вам расти. Пора уж это дерево давно мне отрясти…» Он даже внимания не обращал на то, что слушал.

— Милт!

Не слыша голоса жены, Милтон продолжал трудиться. Брайна не собиралась заходить в амбар. Ни за что. Только не в амбар! Сначала она боялась, что конь ее лягнет, а потом стала бояться самого амбара.

— МИЛТОН!

На этот раз муж ее услышал и выключил радио.

— Мне нужно к Штейнам. Я почти опаздываю.

Милт вытер руки о синий комбинезон, запер стойло и молча взял у жены ключи. Они перешли дорогу и сели в кабину грузовичка.

Дождя не было уже шесть недель. Трава стала сухой, как кукурузные хлопья. Коровам негде было пастись, корм для них приходилось покупать. Вода в колодце опустилась на сорок футов, а у соседей колодцы совсем пересохли. Брайна кожей чувствовала тревогу мужа. Они уже приютили у себя соседских лошадей. Долго ли они продержатся? Она взглянула на большие руки мужа, лежавшие на руле. Кожа на руках высохла и потрескалась. Его глаза были голубые — бледно-голубые, как застиранные джинсы. А ресницы светлые.

Брайна отвела взгляд, посмотрела в окно. На небе ни облачка. Еще один жестокий день.


Они свернули к подъездной дорожке у дома Штейнов. Милт остановил машину у ворот. Выходить не стал. Ему не хотелось разговаривать с этими людьми, а они вечно пытались затащить его к себе. Местный, так сказать, колорит.

— Вернусь к обеду, — сказала Брайна.

— Пока, — сказал Милт.

Брайна пошла по дорожке. Дом прятался за небрежно подстриженной живой изгородью. Обойдя чудесное дерево магнолии, Брайна увидела Джо Штейна, знаменитого поэта и романиста. Он стоял спиной к Брайне, перед кустом у крыльца, и что-то громко читал вслух, как бы обращаясь к этому кусту.

— Доктор, доктор, доктор, — рокочущим голосом произнес мистер Штейн. — Возьми дитя обратно.

Брайна шла вперед, опустив голову и гадая, поздороваться или просто войти в дом, словно мистера Штейна тут нет. Но тут она услышала ровный, громкий шелест струи, бьющей в землю. Брайна замерла, затаив дыхание. Не могла же она пройти мимо мистера Штейна в то время, как тот мочится… И назад попятиться нельзя, ведь под ее ногой мог хрустнуть сучок. Она была совсем рядом, он мог ощутить ее дыхание на затылке. Ей оставалось только надеяться, что он не обернется. А мистер Штейн продолжал мочиться.

— Я хочу к дистрофикам, в общую палату.

Мистер Штейн был высоким и сутулым, кожа сморщенная, как у носорога. Он был почти лысый и при этом четырежды был женат на красотках. Что же ей сказать, если он обернется? Еще подумает, что она за ним подглядывает.

Брайна почувствовала, как над верхней губой выступили капельки испарины.

— Я через страданья снова стану сильным…

Наконец шелест струи утих.

— Только не хочу быть белым и стерильным.

Мистер Штейн застегнул молнию, сделал два шага к дому и вдруг, резко обернувшись, налетел на Брайну.

— Миссис Дойл!

Она его напугала.

— Ой, здрасте, мистер Штейн. А я к вам иду, — проговорила Брайна сдавленным голосом (вообще-то голос у нее был зычный).

— Хорошо, что вы не подошли минуту назад. Я тут… помочился в кустиках… мы все так делаем… Знаете, воду экономим, — криво улыбаясь, сообщил мистер Штейн.

Брайна шагнула в сторону. Ей хотелось поскорее войти в дом.

— Как Милт думает, дождь скоро будет? — спросил мистер Штейн.

— Да… да, он говорит, что скоро будет.

— Ну, будем надеяться, что ваш муж не ошибается! — сказал мистер Штейн и скрылся за кустами.

Брайна знала, что он направляется в мастерскую — неказистый маленький домик в лесу. Слава богу, он никогда не просил ее там прибраться. Брайна почему-то думала, что там полно пауков. И вообще, мистер Штейн заставлял ее нервничать.

Войдя в кухню, Брайна сразу принялась мыть посуду. Малышка Дейзи оставила в раковине несколько грязных тарелок. (Миссис Штейн всегда успевала вымыть посуду до прихода Брайны, чтобы та могла заняться уборкой.) На кухонной стойке ее, как всегда, ждал маленький яблочный пирожок, накрытый бумажной салфеткой, а рядом лежал конверт персикового цвета с жалованьем за неделю.

В кухню босиком вбежала Дейзи, восьмилетняя дочка Штейнов.

— Здравствуйте, миссис Дойл, — пробормотала она, открыла холодильник и довольно долго смотрела внутрь. Казалось, она ждет, что то, чего ей хочется, вдруг само материализуется на полочке. Потом девочка захлопнула дверцу и выбежала из кухни.

Брайна пылесосила дорожку на лестнице, когда из спальни вышла миссис Штейн в красивом длинном китайском халате.

— Добрый день, миссис Дойл, — сказала она. — Как поживаете?

У Брайны ком к горлу подкатил — почему, она сама не знала. Опустив глаза, она уставилась на пылесос.

— Хорошо…

— Вы сможете зайти сегодня вечером, помочь мне принять гостей? Ничего не изменилось?

— Смогу, приду, — коротко ответила Брайна.

Миссис Штейн спустилась вниз, оставив Брайну в облаке аромата чайной розы. Брайна ни за что бы не угадала, сколько лет миссис Штейн, если бы не видела ее водительские права. Ей сорок один — они с Брайной почти ровесницы! Но миссис Штейн выглядела так молодо… У нее были волнистые каштановые волосы и светло-карие глаза. Всегда казалось, что она только что вышла из бассейна. Днем она занималась какой-то работой, запираясь в маленьком кабинете рядом с хозяйской спальней. Брайне нравилось выбрасывать мусор из ведерка для бумаг, стоявшего в этом кабинете. В ведерке всегда лежали обрывки листков бумаги с напечатанными буквами, поперек которых сиреневыми чернилами от руки были написаны слова вроде «дрянь» или «гадость». Брайна никогда не пыталась соединить обрывки друг с другом — это было бы вторжением в частную жизнь. Но ей нравилось читать слова, написанные чернилами. В них была интимная, тайная, сладкая жизнь. Когда Брайна читала романы, она почти всегда представляла героинь в образе миссис Штейн.

— Дом Штейнов. У телефона миссис Дойл.

Брайна всегда так отвечала на звонки. Она считала, что это гораздо лучше, чем «алло», ведь она здесь не жила, а «дом Штейнов» — в этом не было ничего личного.

— Нельзя ли позвать к телефону Джулианну Коэн? — с акцентом спросил мужчина.

Брайна, помолчав несколько секунд, ответила:

— Миссис Штейн не может подойти.

Она только что видела, как ее работодательница с полотенцем на плече направилась к бассейну.

— Не могли бы вы передать ей, что звонит Питер Штонштрем? Это очень важно.

— Хорошо, — холодно проговорила Брайна. — Пожалуйста, подождите.

Она вышла из дома и спустилась с холма к бассейну. Миссис Штейн плыла на спине голышом. Ее руки рассекали воду резкими и ровными движениями, груди то появлялись над водой, то исчезали.

— Миссис Штейн! — окликнула ее Брайна, стараясь держаться как можно дальше от воды.

Миссис Штейн ее не услышала.

— Миссис Штейн!

Никакого толка.

— Миссис Штейн! Миссис Штейн! Миссис Штейн!

Брайна побежала вдоль бассейна, размахивая руками. Она была похожа на громадную толстую птицу, пытающуюся взлететь.

Миссис Штейн наконец заметила ее и остановилась.

— Что случилось? — спросила она.

— Вас к телефону. Мистер… Стоунмэн. Говорит, что-то срочное.

Миссис Штейн, улыбаясь, подплыла к бортику бассейна, подтянулась и вылезла из воды. Тело у нее было красивое, крепкое и блестящее. Она была похожа на скульптуру из отполированного мрамора. Брайна взяла со скамейки желтое махровое полотенце и, потупившись, протянула ей. Миссис Штейн словно бы не замечала собственной наготы.

— Спасибо огромное, миссис Дойл, — сказала она, завернулась в полотенце и трусцой побежала к дому.

Брайна проводила ее взглядом. Она с трудом верила, что кто-то может быть настолько красив.


Когда Брайна подошла к грузовичку, Милт ждал ее уже пятнадцать минут. А когда она вошла в свою кухню, старуха одарила ее таким взглядом, словно невестка только что подожгла ковер. Часы показывали без четверти час. Обедали обычно в двенадцать тридцать. Брайна не сказала ни слова. Она вытащила из холодильника ветчину и сделала сэндвич для матери Милта. Старуха жадно набросилась на сэндвич. Все трое какое-то время молча жевали.

— Что это за ветчина? — спросил Милт.

— Копченая.

— Вкусная.

Дожевав сэндвич, Милт отправился в амбар. Старуха допила яблочный сок, встала и, как обычно после ланча, отправилась в туалет. Когда она проходила мимо, Брайна почувствовала запах мускуса. Этот запах словно прилип к старухе, хотя она вроде бы регулярно мылась. По крайней мере, полотенце в ванной после того, как она там бывала, всегда было влажное. Провожая взглядом старуху, поднимавшуюся по лестнице, Брайна почему-то ощутила неприязнь. Ее взгляд упал на красное плюшевое кресло. Она никогда не сидела в этом кресле. И дети ее в нем не сидели. Даже Милт ни разу не садился в это кресло. Кресло выглядело так надменно… Оно стояло на самом лучшем месте в кухне. Именно туда падали самые яркие солнечные лучи. Что-то в этом кресле было осуждающее. Оно словно было обязано не одобрять все, что делает Брайна, пока старуха справляет нужду. Кто-то же должен был не одобрять Брайну в отсутствие старухи.


В половине шестого Брайна начала собираться к Штейнам. Она подошла к гардеробу в своей тесной спальне. Если она работала у Штейнов по вечерам, то всегда одевалась в черное и белое. Миссис Штейн никогда об этом не просила, но Брайна считала, что так нужно. Ей захотелось надеть белую блузку, которую ее дочь Шейла привезла из Парижа, где училась. Правда, Брайна боялась запачкать блузку.

Она бережно достала блузку из ящика. Шелк заскользил по ее пальцам. Казалось, это вовсе не ткань, а прохладная жидкость. Наверное, таким было бы на ощупь облако, если к нему прикоснуться.

Брайна вспомнила, как смотрела на облака из окошка в самолете. Облака казались прочными, пушистыми и шелковистыми. Брайна летала на самолете два раза — в Париж, в гости к Шейле, и обратно. Она упаковала все вещи за две недели до отъезда. Они с Милтом даже заранее съездили в аэропорт, чтобы убедиться, что знают дорогу. Но, когда они прилетели в Париж, Милт три дня молчал. Только сидел, глядя на кофе и круассаны или в окно. А на четвертый день он сказал: «Я хочу домой». Они планировали пробыть в Париже две недели.

Шейла была одного роста с Брайной, но кости у нее были тонкие, как у птички. Глаза зеленые, а пальцы длинные, как у брата. Натаниэль был темноволосым и серьезным. Он работал репортером в «Бостон Глоуб». Когда дети Дойлов приезжали домой, они выглядели инопланетянами. Брайна стояла в крошечной кухоньке и улыбалась им, а они улыбались ей, и все поражались тому, какое огромное, просто космическое расстояние отделяет эти мгновения неловкой доброты от тех, не таких уж давних дней, когда они были одной семьей: у детей были обязанности по дому, их наказывали и хвалили… Натаниэль был похож на отца, а Шейла — на мать. Потом, в один прекрасный день, они уехали, и домой приезжали инопланетяне, одетые в шелка и твид.

Брайна надела блузку. Шелк прохладно коснулся кожи.


В девять часов вечера Брайна стояла у стола в кухне Штейнов, вытирая губкой пятнышко от салата с авокадо и посматривая на гостей через дверь, ведущую в столовую. Казалось, гости плавают в свете свечей. Мистер Штейн, держа на коленях маленькую Дейзи, хрипловатым рокочущим голосом рассказывал какую-то историю, а все остальные завороженно слушали. Потом он умолк, и все весело рассмеялись. Брайна мечтательно склонила голову к плечу.

— Что ж… — прошептала она. — Когда я принимаю гостей… Да-да, я понимаю, это звучит немного странно… прежде всего я забочусь о том, чтобы всем было хорошо. Потом, улучив момент, я ухожу в кухню и немного там прибираю. Вымою пару тарелок, протру столешницу — и сразу все выглядит лучше. Терпеть не могу все сваливать на домработницу.

Неожиданно миссис Штейн встала и поспешно вошла в кухню, бормоча:

— Нужно взбить крем…

Брайна смотрела, как миссис Штейн роется в ящике стола. Она нашла насадку и вставила ее в электрический миксер. Миссис Штейн была в длинном красном платье с вышивкой из крошечных черных бусинок. Ее каштановые волосы с тонкими золотистыми прядками были скручены в пучок на затылке. Насадка быстро завертелась, и на гладкий лоб миссис Штейн попали маленькие белые капельки крема. Миссис Штейн была совершенством. Тоска, изумление и отчаяние охватили Брайну. Она навсегда останется Брайной, Брайной Дойл — на веки вечные.

Вдруг у нее похолодело под ложечкой, стены кухни потемнели. Звуки в столовой смолкли. Она слышала только странный гул в ушах. Казалось, жужжит какое-то насекомое. Ладони Брайны стали влажными, струйки пота побежали по спине, ноги налились свинцом. Она не могла сдвинуться с места. Она видела только белизну крема, светящегося в потемневшей кухне. Шум в ушах налетал волнами. Теперь он звучал криком раненого зверя. Брайне удалось сделать шаг назад. «Если сяду, — подумала она, — может, мне полегчает. Нужно сесть». Она заметила лицо мистера Штейна в дверном проеме. Он испуганно и сочувственно смотрел на нее. Дейзи уткнулась лицом ему в грудь. И тут Брайна поняла, что этот жуткий звук производит она сама. Миссис Штейн стояла рядом с ней. Она ее обнимала. Она что-то говорила, но ее губы шевелились беззвучно.

Брайна перестала кричать. Она доплелась до стола и села. К ней вернулся слух. Ее дыхание было неровным, больше похожим на рыдания. Миссис Штейн придвинула стул, села рядом с ней и стала гладить ее руку. Брайна почувствовала себя обнаженной, очищенной и дико счастливой. Она сидела рядом с миссис Штейн. Ей так хотелось сидеть рядом с миссис Штейн.

— Что случилось, Брайна? — спросила миссис Штейн.

Раньше она никогда не называла Брайну по имени. Брайна расплакалась. Ей стало так стыдно, так стыдно, будто ее вытошнило на улице.

— Простите, — пробормотала она.

— Вам бы надо домой.

— Я позвоню Милту, — пролепетала Брайна.

— Нет. Я сама вас отвезу, — сказала миссис Штейн.

Подъехав к дорожке у дома Дойлов, они долго сидели молча. В машине Штейнов пахло кожей, сигаретами и розовыми духами. Миссис Штейн что-то сказала очень тихо, но Брайна не расслышала. Снаружи оглушительно стрекотали сверчки. Брайне казалось, что это мгновение никогда не закончится.

«Выходи, Брайна, — сказала она себе. — Ты должна выйти. У миссис Штейн гости».

Далеко не сразу мышцы повиновались велению разума. Наконец она смогла пошевелиться. Ее движения были скованными, неловкими, как у лунатика. Ей хотелось что-то сказать. Ей нестерпимо хотелось что-то сказать.

— Спасибо, миссис Штейн, — выдавила она.


Милт ждал ее у двери кухни.

— Что случилось? — спросил он.

— Я себя неважно почувствовала.

— Хочешь чаю?

— Ложись-ка ты спать, — сказала Брайна. — Ты, наверное, устал.

— Ты тоже.

— Я сейчас приду.

Брайна проводила взглядом Милта, поднимающегося по лестнице. Открыв дверь ванной, он обернулся и тут же закрыл дверь за собой. Белая шелковая блузка пропиталась холодным потом. Брайна плотнее запахнула куртку и устремила взгляд на красное плюшевое кресло. Рядом с ним горела лампа, и казалось, что кресло освещено театральным прожектором — совсем как на сцене во время спектакля. Однажды Брайна была в театре и видела спектакль с участием дочери. Брайна смотрела и смотрела на кресло, не моргая, и вдруг оно чуточку сдвинулось с места.

Прошел час. «В конце концов, это всего-навсего кресло», — подумала Брайна. Она попыталась встать со стула, но не смогла пошевелиться. Попробовала снова. Ничего не получалось. Красный плюш на сиденье и спинке кресла протерся. Брайна чувствовала себя такой усталой. Ей даже моргать было больно. От слез ее глаза высохли. Она все же заставила себя встать. Резко поднявшись, она сделала три шага и опустилась в кресло старухи.

Оно оказалось таким удобным. Просто идеально удобным. Сидя в нем, Брайна обвела взглядом кухню. И кухня показалась ей очень уютной и совсем не тесной. Бело-голубые обои выглядели свежее, ярко-желтая краска на дверцах шкафчиков не резала глаз. Брайна словно бы оказалась в совсем другом доме.

— Что ж… — тихо проговорила Брайна, положив ногу на ногу и слегка поджав губы, — это был настоящий деревенский дом, поэтому у меня сразу возникло такое чувство, будто я должна тут поселиться. Ведь всякие мелочи очень важны, когда речь идет о покупке дома. Гм? — Она немного наклонилась вперед, как бы прислушиваясь к вопросу интервьюера. — О, нет! Нет, я так не думаю, — сказала она и снова умолкла на несколько секунд. Затем, откинувшись на спинку кресла, она усмехнулась. — Ну, спасибо. Благодарю вас. Нам здесь нравится.

И тут она услышала шаги в коридоре наверху. Это была старуха. Брайна напряглась. Она была готова вскочить, но не сделала этого. Она услышала, как скрипнула дверь ванной. Брайна поняла, что старуха смотрит на нее сверху. Она за ней подглядывала! Брайна слышала испуганный стук собственного сердца. Наконец дверь закрылась. Брайна встала. У нее замерзли ноги. Ей хотелось лечь в постель. А старуха все не выходила из ванной. «Она нарочно там торчит, чтобы меня позлить», — подумала Брайна. У нее все тело ныло. Наконец, минут через пятнадцать, она услышала, как старуха медленно прошла по коридору в свою комнату.


Открыв дверь ванной, Брайна не сразу осознала, что произошло. Сначала она подумала, что засорился унитаз. Стены были заляпаны экскрементами. В раковине лежала большая какашка. На бежевом коврике около ванны чернел блестящий овал, похожий на вскрывшийся нарыв. А на крышке стульчака старуха оставила коричневый отпечаток своей ладони — словно подпись.

Брайна стояла на пороге и перебирала в уме подходящие чистящие средства. «Мистер Клин», «Аякс», «Ванна и кафель»… Коврик придется выбросить, но это ничего, в гараже есть новый.

Когда в ванную вошел Милт, был час ночи. Брайна стояла на четвереньках и отмывала пол. Пол в ванне был дубовый, а Брайна этого и не знала. Стены и раковина были уже отдраены, но запах стоял кошмарный.

— Она увидела, что я сижу в ее кресле, — сказала Брайна.

— Когда? — спросил Милт.

— Два часа назад.

— Зачем же ты это сделала? — спросила Милт.

— Просто захотелось. Я решила, что мне можно посидеть в кресле в собственном доме в одиннадцать часов вечера. Раньше не доводилось.

— О господи, — сказал Милт.

Он помог Брайне поднять коврик, сунул его в мешок для мусора и вынес из дома.

Примерно около трех часов утра они с Милтом выпили сладкого чая с печеньем в кухне. Потом Брайна приняла горячую ванну. Она чувствовала сытость и безразличие. Милт ждал ее в постели. Погасив свет, он потянулся к ней в темноте и поцеловал. Это было неожиданно и приятно. Губы Милта были шершавыми и прохладными, а язык — мягким и теплым. Брайна зажмурилась и представила, что Милт повез ее на пикник на далекую лесную полянку. Он гладил ее руки, грудь, волосы… Она начала распаковывать сэндвичи, когда кончики пальцев Милта прикоснулись к ее сомкнутым векам.

— Брайна, — прошептал он.

Брайна открыла глаза, посмотрела на него и ощутила его дыхание на своем лице. Милт лежал неподвижно, его рука гладила ее щеку. Он был теплый. Брайна почувствовала собственную наготу. А потом она сжимала грубую руку мужа и смотрела в окно. Яркая полная луна стояла за оконной рамой. Казалось, луна так близко, что до нее можно дотронуться.


Они проспали до девяти утра. Брайну разбудил громкий стук капель дождя по стеклу.

Вместе они спустились по лестнице, смеясь. Старуха сидела в своем кресле. Она встретила их свирепым взглядом. Она странно уменьшилась — словно бы сморщилась за ночь. Брайна посмотрела в черные глаза старухи и поняла, что та безумна, совершенно безумна.

— Как ты себя чувствуешь, мама? — спросил Милт.

— Прекрасно, дорогой, — ответила старуха.

— Может быть, тебе стоит показаться врачу?

— Это зачем же?

Брайна подала старухе английский кекс. За окном ветер раскачивал деревья.

Нэнси

Я жду. Я слышу: он идет. Я жду. Жду…

Девочка, затаившись, словно кошка, смотрит, как полный мужчина проходит по китайскому ковру, тяжело опускается в кресло и кладет на колени раскрытую газету. Девочке нравится замерять, сколько времени она сможет пробыть в комнате, прежде чем отец заметит ее. Она довела свой рекорд до одного часа, семнадцати минут и тридцати четырех секунд. Нэнси обожает соревноваться сама с собой.

Прошлым летом в бассейне в Саутгемптоне она увеличивала время пребывания под водой минуту за минутой, и в один прекрасный день, нырнув, не всплывала так долго, что за ней в воду бросился спасатель. Почувствовав, как он схватил ее под мышки, она обмякла и прижалась к нему. А когда они всплыли на поверхность, Нэнси развернулась и расхохоталась спасателю в лицо. Парень вытаращил глаза. Затем, в сердцах хлопнув руками по воде, отплыл от нее. На его шее вздыбились вены, похожие на жирных синих червяков. Кто-то на краю бассейна захихикал.

— Маленькая сучка, — процедил спасатель сквозь зубы, Нэнси слышала это. Двумя мощными гребками парень подплыл к бортику, подтянулся, вылез из воды и забрался на вышку, словно большая обезьяна.

Девочка не спускала с него глаз. Он уселся на брезентовый стульчик, тяжело дыша и расставив ноги. Нэнси подумала, что он похож на папашу-гориллу, которого она видела в зоопарке. Самец сидел чуть поодаль от своего семейства и медленно жевал банан. За своими детишками, резвившимися на солнышке, он наблюдал исподволь, полуприкрыв глаза.

Нэнси не могла не видеть, что спасатель расстроился. Она заметила в его глазах обиду. Это разволновало ее, и она почувствовала себя виноватой. Каждый день до конца лета она приносила спасателю фрукты и конфеты, аккуратно выкладывая свои подношения около вышки.

В комнату прокрались предвечерние сумерки. Они поедали свет, и наконец на полу осталась только тонкая светлая полоска. Отец Нэнси читал газету. Через его плечо в газетный лист заглядывала хромированная настольная лампа. Лампочка в ней была холодная и тусклая, как свинец.

Из динамиков, вмонтированных в стены и занавешенных белой тканью, лилась музыка:

Каждый день проходит мимо

Та девушка из Ипанемы,

И глаз от нее не отвести…[16]

Музыка обтекала мебель, словно вода, плескалась вокруг неподвижных Нэнси и ее отца.

В квартире было тихо, как в саду камней. Матери Нэнси не было, кухарка отправилась в магазин за продуктами, горничная ушла домой, а нянька, приходящая на выходные, опаздывала.

Нэнси захотелось писать. Оторвав взгляд от отца, она посмотрела на серебряные часы, которые привезла ее мать, встретив Новый год на площади Согласия. Четыре часа сорок семь минут. Если она просидит еще шесть минут и отец ее не заметит, она побьет собственный рекорд.

Мочевой пузырь заныл. Четыре часа сорок восемь минут… Четыре сорок девять… Четыре пятьдесят…

Чтобы отвлечься, Нэнси пыталась сосчитать гвоздики на половицах, крутила шнурок на толстовке, щипала себя за ногу. Дверь ванной комнаты совсем близко. Десять шагов… Она решила рискнуть. Встала, едва дыша. Не спуская глаз с отца, сделала шаг и… случайно наступила на цветной карандаш. Карандаш подпрыгнул и покатился по полу. Отец вздрогнул и обернулся.

— Зачем ты все время крадешься? — спросил он чуточку гнусаво.

— Мне надо в туалет! — Нэнси побежала в ванную и захлопнула дверь. Когда она вышла, отец смотрел на нее, сдвинув брови.

— Не надо шпионить, — сказал он. — Поди-ка сюда.

Нэнси бежит к нему и кладет ему на колени маленькие руки, еще загорелые после поездки в Санта-Лючию на День благодарения.

— На свете есть два вида людей, — говорит отец. — Львы и мыши. Ты не мышь. И не веди себя, как мышь. — Потом он чуть дрожащими пальцами отбрасывает назад пряди густых светлых волос, закрывшие лицо дочери, и спрашивает: — Как поживает твое домашнее задание?

— Сделала, — лжет Нэнси.

— А где Сара?

— Еще не пришла.

— Можешь посмотреть телевизор.

— Сейчас нет моих любимых программ.

Отец вздыхает и смотрит на нее. У Нэнси идеальное лицо американки, как у матери: маленький носик, широкие, пухлые губы. А глаза другие.

Глаза у Нэнси голубые. Взгляд пронзительный, как у ребенка первопоселенцев из девятнадцатого века. Ее вполне можно представить сидящей верхом на лошади и глядящей в бескрайнее небо Вайоминга. А она смотрит на витрины магазинов на Мэдисон-авеню и на экран большущего телевизора. Ей девять лет, но она порой ведет себя совсем как взрослая женщина, и тогда ее отец изумленно улыбается.


Нянька поднимается на лифте. Ее зовут Сара Грин — худощавая, сутулая амбициозная молодая женщина с голодными зелеными глазами и мимолетной улыбкой. Джон Джо, лифтер, искоса поглядывает на нее. Она ему не нравится. Сара всегда смотрит на людей в кабине лифта в упор. Она всех презирает. От нее не исходит тепла. Джон Джо резко останавливает кабину и открывает двери и решетку. Сара выходит из кабины и улыбается.

— Спасибо, — говорит она.

— Ладно уж, — отвечает Джон Джо.

Двери лифта закрываются, и Сара поворачивается к квартире Даннов. Но она не нажимает на кнопку звонка. Она собирается с мыслями.

Саре остался год до получения степени магистра детской психологии в Колумбийском университете. Мать Нэнси наняла ее, поскольку решила, что с девочкой что-то не так. Все началось годом раньше, когда Нэнси заперла маленькую Джемму Стивенсон в кладовке. Мать Нэнси услышала крики девочки из динамика интеркома. После отчаянных поисков в лабиринте комнат она обнаружила Джемму в тесной кладовке посреди веников и швабр.

Нэнси лежала на кровати в комнате горничной и как ни в чем не бывало листала журнал.

— Как ты могла запереть малышку в кладовке? — воскликнула Николь.

Нэнси устремила на мать невинный взгляд.

— Даже не знаю, про что ты говоришь, мамочка, — ответила она.

Нэнси действительно не поняла, что произошло. Она играла с Джеммой в кухне и вдруг почувствовала необходимость втолкнуть ее в кладовку. Она защелкнула шпингалет, а Джемма начала кричать и барабанить в дверь. Нэнси стояла рядом, тупо глядя на дверь. С каждой секундой выпустить Джемму становилось все невозможнее. Нэнси отвернулась и пошла в комнату горничной. На тумбочке рядом с кроватью лежала стопка старых журналов «Базар». Нэнси уселась на розовое покрывало и открыла один. Ее сердце часто билось, к горлу подкатил ком. Она слышала, как рядом отчаянно вопит Джемма. На открытой странице была фотография смеющейся женщины, прыгающей в воду с трамплина. Нэнси услышала, как в кухню вбежала мать. Послышался приглушенный шум, а потом рыдания Джеммы, которую успокаивала Николь. Нэнси не отрывала глаз от фотографии смеющейся женщины и приказывала своему разуму молчать.

Были и другие знаки беды: кража денег из кошелька матери, беспричинное вранье, внезапные приступы истерики.

Последней каплей стало похищение карточки «Америкэн экспресс» на чужом дне рождения. Вечером того дня матери Нэнси позвонила Лидия Петерс, мать девочки, у которой был день рождения. Нервно хихикая, Лидия сообщила, что Нэнси долго пробыла одна в хозяйской спальне. А когда она ушла с праздника, карточка, лежавшая на тумбочке у кровати, пропала. Ей совсем не хотелось спрашивать, но… Мать Нэнси нашла карточку, порвала ее, перезвонила Лидии и холодно сказала, что Нэнси ни при чем.

Сару Грин Николь нашла через подругу, у которой та работала нянькой и (по совместительству) психологом. Сара наблюдала за развитием дочери подруги, которая не хотела посылать дочь к настоящему психотерапевту. Сама Нэнси ничего не имела против психиатрии. Просто она боялась, что информация может просочиться в прессу.

Журнал «Город и деревня», сентябрь 20… года:

«Николь Данн — не тихоня, не домоседка. Супруга Стивена Данна, всемирно известного антрепренера, человека, который сделал себя сам (отметим также его увлечение верховой ездой), знаменита своим остроумием и необычными блестящими вечеринками, которые она устраивает как в Саутгемптоне, так и на Манхэттене.

„Я никогда не допускаю, чтобы список гостей превышал двести человек, — говорит она, отбрасывая со лба светлые волосы, когда мы гуляем по саду во французском стиле в ее саутгемптонском поместье. — Мне хочется чего-то особенного, я не горю желанием выступать в роли какой-нибудь сборщицы денег для очередного благотворительного фонда“.

Она смеется. Смех у нее звонкий, девичий, заразительный. Он еще больше подчеркивает привлекательность Николь Данн.

„Я люблю тематические вечеринки — марокканские, с французским оттенком, dolce vita… Однажды я устроила немецкую вечеринку. Представляете, я даже купила себе платье альпийской крестьянки!“ — смеется Николь и делает глоток чая со льдом, который ей подает дворецкий Джерри.

За что бы ни взялась Николь Данн, у нее все получается. Она принимала под одной крышей Брук Астор[17] и Салмана Рушди[18]. Ее приемы — одни из самых престижных для нью-йоркского высшего общества.

Стоило только подумать, что должно же существовать хоть одно облако на золотом горизонте очаровательной, харизматичной супруги Стивена Данна, как в дверях появляется мистер Данн, собственной персоной, и целует жену в губы. Я мысленно поднимаю руки и думаю: „Везет же некоторым!“ Стивен Данн грубовато красив. У него густые, блестящие волосы, как у выходца из семейства Кеннеди. Он немногословен, сдержан и явно без ума от своей жены…»


Николь Данн обнажена. Ее глаза закрыты. В комнате прохладно, но она все еще разгорячена. По шее текут струйки пота. Она проводит ногой по обивке раздвижного дивана, прикасается к мягкой коже, потом — к твердой ступне. Николь гладит ее кончиками пальцев. Затем проводит по жестким, проволочным волосам Бруно. Бруно курит ее сигарету.

— С каких пор ты куришь? — спрашивает Николь. Ее голос нежен и хрипловат.

— Я всегда курю зимой.

— Господи, — говорит Николь. — Уже зима. Мы знакомы уже два времени года.

— Три, — говорит Бруно. — Мы встретились в июне.

— Сейчас декабрь, значит… — Николь загибает пальцы на руке.

Бруно делает долгую затяжку.

— Какие крепкие, — говорит он. — Как только ты их можешь курить?

Пот на спине Николь стал холодным. Она ежится.

— Черт, наверное, придется принять треклятый душ, — ворчит Николь и встает.

— Надо бы поставить для тебя хорошую душевую кабину. Будь я при деньгах, давно бы поставил.

Бруно улыбается. Он замечает, что руки Николь стали немного полноваты, и думает о тонких руках тех девушек, с которыми обычно спит. Какого черта все это? Ведь он не просто так трахается с этой дамочкой из высшего света, разодетой в тряпки от «Шанель», избрав местом встреч промозглую мастерскую… Хотя… Нет, нет и нет! Причин для этого масса, и эти причины спутались в его голове, будто комок липкой ленты. Внезапно он чувствует себя ужасно одиноким.


Николь вздрагивает под струями еле теплой воды и быстро трет подмышки и между ног потрескавшимся обмылком. Она выдерживает под душем всего несколько секунд, затем встает на грязный коврик и хватает сырое полотенце, висящее на гвозде. Тусклые лучи зимнего солнца просачиваются сквозь узкое пыльное окошко, освещают стопки картин, аккуратно разделенных кусками фанеры. У Николь есть три картины Бруно Сайкса. С тех пор как она приобрела их, цена картин выросла вдвое.

Они познакомились на благотворительном вернисаже в маленьком музее на окраине Нью-Йорка. Николь нервничала, она чувствовала себя не на месте в этой хипповой тусовке. Она громко разговаривала, выпила слишком много вина и ужасно переживала, что ляпнет что-нибудь скучное. Бруно решительно подошел к ней. Длинные черные волосы ниже плеч, горящие темные глаза. Взгляд бесстыдный. Он сразу уставился на ее грудь. Николь попыталась угадать, сколько ему лет. Двадцать восемь, двадцать девять?

— Я Бруно Сайкс, — представился он.

— Знаю, — сказала Николь. — Вон та женщина только что сообщила мне, что вы скоро станете знаменитостью.

— Она зануда.

Николь рассмеялась и увидела своего мужа. Он стоял у противоположной стены зала, разговаривая с каким-то мужчиной. Поза, обычная для него: ноги расставлены, руки сложены на груди. Вид у Стивена был хмурый.

— Мне бы хотелось посмотреть ваши работы, — сказала Николь Бруно. — Они так противоречивы.

Николь сама не знала, как это у нее получается, но что бы она ни говорила, получалось немножко грязно.

— Все мои модели похожи на вас — такую, какой вы были пятнадцать лет назад, — усмехнулся Бруно.

— Это следует воспринимать как оскорбление?

— Увидите.

Неделю спустя она отправилась с визитом в его мастерскую и выбрала три картины, на которых были изображены блондинки с огромными голубыми глазами и пухлыми грудями. Она позвонила своему дилеру и велела оформить покупку. Когда она положила трубку, рука Бруно лежала на ее талии.


Завернувшись в полотенце, Николь шла по коридору. Стены были сложены из неотшлифованного бруса. Она задела стену рукой и недовольно поморщилась. В мастерской ее взгляд упал на несколько цветных ксерокопий, разложенных на столе. На них была изображена хрупкая девочка, ровесница Нэнси. Светлые, льняные волосы, темные глаза, тонкие руки и ноги. Девочка стояла под деревом.

— Кто это? — спросила Николь, взяв со стола листок с ксерокопией и помахав им.

— Моя бывшая подружка.

Николь, прищурившись, рассмотрела рисунок.

— Как ее звали?

— Луиза.

— Надеюсь, она была чуточку старше, когда…

— Положи на место, пожалуйста, — довольно резко оборвал ее Бруно.

Николь положила рисунок на стол, вернулась в спальню и стала одеваться, стоя спиной к Бруно. Она натянула удобную розовую юбку, застегнула жакет. Почувствовав холодный взгляд Бруно, она повернулась к нему, застегивая замочек сережки.

— Не знаю, когда смогу снова прийти, — сказала она.


Моросил мелкий дождь. Николь стояла, глядя на запад, в сторону Восточной Хьюстон-стрит. Рука ее была поднята. Золотой браслет соскользнул на манжет шелковой блузки. Как назло, ни одного такси. Мимо нее решительным шагом прошел высокий широкоплечий мужчина с косматой бородой и остановился перед уличным пожарным краном. Не опуская руку, Николь обернулась и посмотрела на него. Мужчина о чем-то задумался. Николь занервничала. Ей стало трудно дышать.

— Господи, как же мне выбраться с этой треклятой окраины!

Мимо проехал грузовик. Она представила, как одно колесо срывается с оси и на бешеной скорости катится на середину улицы. Белый автомобиль отчаянно лавирует, пытаясь отъехать в сторону, и врезается в бортик тротуара. Яркая вспышка света, и она ощущает удар.

Николь лежит на тротуаре, истекая кровью. Бородач бежит к ней, падает на колени, сжимает ее руку грязными пальцами. Она смотрит в его безумное лицо. У него тоже когда-то была жизнь.

…Свободное такси пересекает Бауэри-стрит и медленно подъезжает к Николь. Сквозь пелену дождя светит желтый маячок. Она протягивает руку к свету.

«Пожалуйста, — молится она. — Прошу тебя, Господи…»


Машина рывками ехала вверх по Мэдисон-авеню. На Шестидесятой улице Николь достала из сумочки бумажник. Он раскрылся и упал ей на колени. Под прозрачным пластиком — фотография Нэнси. На фотографии Нэнси чуть заметно улыбается. Ее загадочные голубые глаза смотрят на мать. Николь провела кончиками пальцев по фотографии, и у нее возникла знакомая запретная мысль: Нэнси никого не любит; она расчетлива, капризна, лжива, холодна.

Вытащив из бумажника хрустящую двадцатку, Николь щелкнула кнопкой. Боже… Как она может так думать… Что она за мать… Откинувшись на спинку сиденья, она вспомнила запах тоненькой шейки Нэнси, когда та была совсем крошкой и нянька приносила ее вниз после купания. От шейки пахло детской присыпкой и корицей.


Такси проехало мимо отеля «Лоуэлл». Николь представила, что просит таксиста остановиться, выходит и снимает номер в гостинице. Посылает за своими вещами… Отсекает от себя мужа и дочь, словно опухоль… Сорокатрехлетняя блондинка с тугими бедрами живет в гостинице… Лучше не придумаешь… Ей придется выпрашивать у мужа каждый пенни. Она могла бы потерять Нэнси, дом в Саутгемптоне, может быть, даже квартиру. Она видела такое. Теперь у жен нет никаких гарантий. Остается только ждать своего часа.


Стивен Данн смотрелся в зеркало в ванной. Он начинает походить на собственную восковую копию. Но он еще помнит давний день, когда полчаса любовался своим лицом. Когда он впервые увидел свою жену, та смеялась. Теперь же он старается держать себя в руках, чтобы не убить ее. А ведь ему почти ничего не стоило бы убить всех, с кем он знаком.

Позади него на стене висела черно-белая фотография, на которой запечатлен мальчик, укрощающий коня. Конь встает на дыбы. Его задние ноги связаны. Мальчик тонкими, но сильными руками тянет к себе веревку, щурясь от яркого солнца. Стивен Данн помнил радостное волнение, овладевшее им в тот день. К вечеру его ладони были стерты в кровь.

Он вдавил большой палец в кожу над сердцем. Пусть будет море крови, когда это случится. Он хочет, чтобы она вытирала эту кровь.


Нэнси раздевается перед купанием и отдает одежду Саре Грин. Николь стучит в дверь один раз и входит в ванную. Ее светлые волосы блестят.

У мамочки вот-вот начнется вечеринка.

Нэнси слышит шуршание тафты. Мать подходит к ней и целует в лоб.

— Можешь час посмотреть телевизор, но потом ты должна прочесть две главы из книги. Одну главу тебе может прочитать Сара. В девять часов свет должен быть выключен. Сегодня ты не будешь танцевать до рассвета, детка.

Сара Грин смеется. Николь одобрительно подмигивает ей.

— А можно мне мороженое после ванны? — спрашивает Нэнси.

— Ты ведь уже съела пирожное?

— Да, но оно было такое маленькое.

— Ладно. Будь умницей, милая, — говорит Николь.

— Спокойной ночи, мамочка, — отвечает Нэнси.

В дверь заглядывает отец, он в смокинге.

У него что-то не то с лицом.

Нэнси вдруг становится страшно. Она бежит к отцу, прижимается к его шелковому жилету и всхлипывает:

— Не уходи, не уходи…

Стивен смотрит на ее руки, обвивающие его талию, на ее голую спину. Он сжимает запястья дочери, и у него возникает странное ощущение: он словно прикасается к собственным онемевшим рукам. Ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы обратить внимание на дочь. Он осторожно отстраняет ее от себя и бормочет:

— Ну не надо, не надо…

Сара Грин наблюдает за ними. Она встречается взглядом с Николь. Николь смотрит на Нэнси. Ее охватывает чувство вины, смешанное с раздражением.

— Нэнси, — говорит Николь, — нам нужно идти.

По щекам Нэнси текут слезы. Ее сердце сжимается от боли.

— Нет, — произносит она и вцепляется в смокинг отца.

Мать и нянька подходят ближе. Нэнси знает: сейчас они схватят ее за руки и ноги, уложат на кровать. Она будет кричать, а родители все равно уйдут. Она уже пробовала раньше так задержать их. Они всегда уходят. Она опускает руки.

— Вот умница, — говорит отец. Он делает шаг назад и осматривает смокинг. Мокрые пятнышки уже подсыхают. Скоро не будут заметны.


Спасателя звали Грег. С того дня, как он попытался ее спасти, Нэнси ощущала его присутствие, когда плавала в бассейне. Порой, взглянув на него, она ловила на себе его взгляд.

Как-то раз туманным утром Нэнси пришла на урок плавания. Выйдя из раздевалки, она машинально взглянула на вышку спасателя. Грег был на посту. Его едва было видно за пеленой тумана. Нэнси села на бортик бассейна, медленно вытянула ноги, опустила в воду и стала смотреть на свои ступни. Ей казалось, что они окованы льдом.

Я слышу в небе треск. Я могу не смотреть. Я знаю, что он спускается. Он садится рядом со мной.

«Ты хорошо плаваешь, Нэнси. Сколько тебе лет?»

«Восемь».

У меня горят щеки. Он встает. Я не смотрю на него.


Несколько недель спустя, ближе к концу лета, Нэнси снова оказалась наедине со спасателем. Она шла по пляжу от дома на берегу, где ее родители устроили пикник. К ним в гости пришли две супружеские пары. Еще там был фотограф из журнала «Дом и сад». Его звали Чико. Нэнси разрешили побыть на пикнике минут пятнадцать. Теперь она должна была играть с няней в доме. Нэнси пятилась назад, не спуская глаз с родителей, и так миновала калитку. Они ничего не заметили. Она шла и шла до тех пор, пока родители стали совсем маленькими, а потом развернулась и побежала.

Я прихожу в укромное место, скрытое дюной, поросшей травой. Здесь я буду играть. Я обойду дюну. Он здесь. Он спит. Лежит на животе, как тюлень. Я подхожу и сажусь рядом с ним. Капельки воды сверкают на его загорелой коже, как бриллианты. Я набираю пригоршню песка, заношу руку над его спиной и разжимаю пальцы. Песок развеивается по ветру дымкой, падает ему на плечо.

Он открывает глаза.

«Нэнси?»

«Привет».

«Что ты делаешь?»

«Ничего. Хотела поиграть, а потом увидела тебя».

Он садится и смотрит на море. Небо голубое, но вдалеке темнеет большое облако, похожее на диван. Из него вуалью падают струи дождя.

«В море нужно плавать осторожно».

«Знаю».

«А где твои родители?»

Он ложится и подпирает голову кулаком.

«Они там. Едят устриц».

Я корчу рожицу. Он смотрит на меня. У него тяжелый взгляд. Я начинаю рыть ямку в песке и вдруг замечаю, что у него в плавках что-то шевелится. Я знаю, что там, но понятия не имела, что это может шевелиться.

«Хочешь потрогать?»

«Ладно».

Я протягиваю руку к его плавкам с лиловыми цветочками. То, до чего я дотрагиваюсь, подпрыгивает, как резиновая игрушка. Я отдергиваю руку.

«Вот так».

Он берет мою руку и водит ей вверх и вниз. Затем убирает свою руку, а я продолжаю делать это, потому что мне забавно смотреть на его лицо. Он краснеет и раскрывает рот так, словно очень удивлен.

Вдруг он резко поворачивается на бок. Я слышу, как меня зовет отец. Я бегу к морю. Оно потемнело. Поднимается ветер, отбрасывает волосы с моего лба. Отец идет по берегу и выкрикивает мое имя. Я бегу ему навстречу.

«Где ты была?»

«Строила замок из песка».

«Ты должна была пойти в дом с няней».

Большие капли дождя падают на воду, колют мою кожу, будто иголки. Я смотрю на отца. На миг мне кажется, что это он наслал на меня дождь.

«Пойдем!»

Он берет меня за руку. Мы бежим к дому. Моя мама и гости тоже бегут к дому, схватив корзинки и полотенца. Они смеются. Чико фотографирует.


Потом Нэнси сидела в кресле, поджав под себя ноги, и пила горячий шоколад. Ее волосы были завернуты в полотенце. Она смотрела на грозу, бушующую за окнами. Она вспоминала о том, что случилось на берегу, и ей было неприятно. Она пыталась забыть об этом, но картинка упорно возвращалась. Тогда она решила притвориться, будто все это выдумала. Так она и думала с тех пор.

Прошло несколько месяцев, а потом как-то раз она вспомнила об этом в спортзале и не смогла понять, было это или нет.


Как только родители Нэнси уходят, Сара Грин начинает задавать ей вопросы.

— В школе сегодня что-нибудь интересное произошло?

— Мне купят юбку, какую я хочу, — говорит Нэнси.

— Правда?

— Она стоит триста долларов, кажется.

— Куча денег, — говорит Сара.

— Мама вчера сказала, что мы должны думать о деньгах, — говорит Нэнси и вынимает из клетки маленькую белую мышку Генриетту.

— Почему вы должны думать о деньгах? — спрашивает Сара, наклонившись вперед.

Нэнси думает, гладит мышку.

— Потому что скоро мы будем такие бедные… Нищие, как ты, — говорит она. — У нас ничего не будет, нам даже на еду не будет хватать, и маме придется продать всю свою одежду.

— Почему ты так думаешь?

Нэнси отворачивается и сажает мышь в клетку.

Сара записывает все, что Нэнси делает и говорит, в маленькую красную записную книжку. Она пишет, когда девочка засыпает, а потом, приезжая домой по понедельникам, переносит записи в компьютер. Сара считает, что Нэнси — интересная пациентка.

Нэнси заглядывала в красную записную книжку. Она разобрала там не все слова, но поняла, что написано про нее. Ей нравится, что Сара за ней наблюдает. Ей бы хотелось, чтобы Сара разгадала все ее секреты.

— Почему бы тебе не нарисовать картинку? — спрашивает Сара.

Нэнси забирается к Саре на колени и рисует элегантно одетую женщину без головы, ведущую на поводке таксу. Сара просит ее сохранять только самые страшные картинки, поэтому Нэнси старается рисовать для нее что-нибудь очень-очень отвратительное. Из отрубленной шеи фонтаном хлещет кровь. На земле целая лужа крови. Такса лакает эту кровь.

Когда Нэнси заканчивает рисунок, Сара взволнованно спрашивает:

— Можно мне взять этот рисунок?

— Конечно, — отвечает Нэнси и, гордо улыбаясь, прижимается к костлявой груди Сары.

Сара опускает голову, зарывается носом в густые волосы девочки и целует ее макушку.


Я просыпаюсь среди ночи и слушаю. Пытаюсь различить разные звуки. Я слышу шипение воды в батареях, негромкое жужжание холодильника в кухне, приглушенные гудки машин за окнами. Но есть еще какой-то звук. Я встаю с кровати. Затаив дыхание, поворачиваю дверную ручку. Моя дверь всегда должна быть закрыта — так считают родители. Я очень осторожно приоткрываю дверь. Она задевает ковер, ковер шуршит. В коридоре темно, но в самом конце виден свет из гостиной. Я снова слышу звуки. Кто-то плачет. Мне страшно. Я иду по коридору. В гостиной пусто. Я поворачиваю за угол. Папа стоит на коленях около камина. Он сгорбился, его голова опущена. Он словно пытается протиснуться в камин. Он плачет. Я слышу, как звякают льдинки в стакане. Я пячусь назад. В комнату входит мама. Она в черном шелковом вечернем платье.

Папа всхлипывает. Мама ставит стакан на журнальный столик и садится на диван.

«Стив…»

Мама вздыхает и отводит взгляд. Кажется, что она смотрит на меня, но это не так, она меня не видит. Мама смеется, но это какой-то не настоящий смех.

«Видел бы кто-то нас сейчас…»

Папа на коленях ползет к маме. Мама кладет руку ему на голову. Он садится на диван, а потом падает на маму. Темно, плохо видно. Они похожи на зверя, который пытается вырваться из западни и стонет.


Нэнси отворачивается и идет по коридору в свою комнату. Она тихо закрывает дверь и включает свет. Стены в ее комнате сиреневые. Дверцы пластмассового деревенского домика распахнуты, оттуда вывалились куклы. Одни голые, у других оторваны руки, у третьих растрепаны волосы. Домик как будто стошнило этими куклами. Нэнси садится на кровать и смотрит на фотографии лошадей, развешанные по стенам, на красные и синие ленты — ее награды.

Белая мышка вылезает из горки стружек, встает на задние лапки, пьет из маленькой металлической миски, хватается крошечными розовыми лапками за прутья клетки. Нэнси смотрит на мышку. У нее звенит в ушах.

Она наклоняется, открывает клетку, просовывает руку в узкую дверцу. Мышка взбегает по ее пальцам, ползет по тонкому запястью. Нэнси вынимает руку из клетки, сажает мышку на подушку и осторожно освобождает руку. Она смотрит, как мышь нервно снует по подушке, обнюхивая наволочку, а потом вдруг замирает и поднимает носик.

Внезапным резким движением Нэнси складывает подушку пополам, как книжку с закладкой. Ее руки деревенеют, ладони слипаются, как намагниченные. Ее сознание неподвижно, оно застыло, в ушах звенит все громче. Она чувствует, как перепуганная мышь мечется под слоями пуха.

Мало-помалу мышь затихает.

Нэнси очень медленно разжимает руки. Мышь дергается. Ее глазки открыты. Нэнси в страхе хватает ее за хвостик и бросает в клетку. Затем быстро отдергивает руку и запирает дверцу.

Маленькое белое тельце лежит неподвижно. Так неподвижно. Что она теперь скажет?

Пожалуйста.

В комнате словно потемнело. Собственная рука, лежащая на клетке, кажется Нэнси чужой. Слезы стекают по краешкам носа, по губам, затекают в рот. Ей хочется, чтобы темнота поглотила ее без следа.


Что-то скребется по полу клетки. Нэнси наклоняет голову и прижимается лицом к прутьям. Крошечная белая головка поднимается, опускается, поднимается вновь. Мышка вяло шевелит носом.

Нэнси вскакивает и бежит через ванную в комнату Сары Грин. Она робко поворачивает дверную ручку. Не заперто. Она открывает дверь. Сара спит, повернувшись лицом к стене. Ее красная записная книжка лежит рядом с кроватью, одежда свалена грудой на стуле. Нэнси бежит к кровати. Окно открыто. В комнату влетает поток воздуха. Нэнси зябко ежится.

Она осторожно приподнимает одеяло и чувствует тепло, исходящее от тела Сары. Нэнси забирается под одеяло, обнимает талию Сары, прижимается лицом к ее спине. Сара что-то сонно бормочет и гладит руку Нэнси. Нэнси закрывает глаза. Она кажется себе ужасно тяжелой.

Я в маленькой лодочке на вершине красной волны. Волна все выше, выше… У меня кружится голова. Я приближаюсь к небу.

Пола

Дождь барабанил по ветровому стеклу. Дворники метались из стороны в сторону, их стук походил на отчаянное сердцебиение. Час назад она съехала с шоссе, чтобы купить пончик и кофе. Теперь сидела и смотрела вперед.

На заднем сиденье завозился мальчик. Пола обернулась и посмотрела на него. На миг его присутствие ее удивило. Четырнадцать? Пятнадцать? Может, бродяжка, а может, из дома убежал. Стоял у шоссе под проливным дождем. На его щеке краснел рубец.

— Ты первый, кого я подвожу.

— А раньше никого не подвозили?

— Нет!

— А чего ж меня взяли?


Мальчик стоял на обочине скоростного шоссе за Паукипси, съежившийся, как замерзающая собака. Брови сдвинуты, грязные штанины хлопают на ветру, прилипая к худым ногам. Тонкая курточка на пару размеров мала. Он даже руку не поднял, чтобы остановить машину. Она бы проехала мимо, но поняла, что этот мальчишка — знак.

— Пойду куплю еще пончиков, — сказала Пола. — Не выходи из машины, ладно?

В поисках бумажника она стала рыться в сумке. Листки шершавой бумаги для рисования, выпавшие из пачки сигареты, две растрепанные книжки в мягкой обложке, лифчик. На дне — крошки. Наконец она нащупала бумажник, открыла дверцу, побежала вверх по бетонным ступенькам, но остановилась, вспомнив, что оставила ключи в зажигании. Пола обернулась и бросила взгляд на мальчика. Он сидел на заднем сиденье и смотрел на дождь. Пола представила, как он заводит ее старую обшарпанную машину и уезжает, бросив ее у кафе.


Воздух в кафе был теплый, густой и сладкий. Продавщица протянула женщине с маленькой девочкой на руках благоухающий пакет из вощеной бумаги. Женщина разжала кулак и высыпала на ладонь продавщицы горстку монет. Без сдачи. Девочка уставилась на Полу припухшими спросонья глазами. Мать понесла ее к выходу.


Светловолосая кассирша разложила монеты по секциям поддона. Теперь перед ней стояла девушка с коротко стриженными, осветленными пергидролем волосами и огромными карими глазами, вокруг которых чернела размазанная тушь.

— Коробку глазированных пончиков и два больших кофе, пожалуйста, — попросила девушка.

— Вы ведь только что тут были, — с улыбкой проговорила продавщица.

— А я беременна, — с каменным лицом ответила девушка.

Вспомнив про мальчика, Пола обернулась и посмотрела на свою машину. Мальчик сидел на месте.

В машине она открыла промокшую под дождем картонную коробку. Мальчик нетерпеливо протянул левую руку и взял пончик, отвернулся от Полы и стал жевать.

— Где тебя высадить?

— А вы куда едете?

— На север штата.

— На север — годится.

Дождь стеной падал на ветровое стекло — будто они стояли в автомойке. Пола вела машину медленно, наклонившись к рулю, глядя сквозь тонкую стеклянную перепонку, отделявшую ее от ливня. Она представила, что стекло разбивается, на нее льются потоки воды, и она захлебывается.

Сделав глубокий вдох, она посмотрела на часы. Семь утра. Винсент, наверное, позвонил в полицию.


Они ехали час, не произнося ни слова. Остановившись на автозаправке, Пола посмотрела на мальчика. Тот уставился в окно, покусывая заусенец на указательном пальце левой руки. Поймав на себе ее взгляд, он положил руку на колено. Кожа вокруг ногтей была обкусана почти до мяса. Пола увидела две выступившие крошечные капельки крови. «Если выступит третья, — подумала она, — поеду к матери».


На выезде с автозаправки она свернула с автострады и полчаса ехала по шоссе к дому. В зеркале заднего вида она поймала на себе взгляд мальчика.

— Я собираюсь остановиться. Можешь остаться в машине, можешь войти в дом. Потом отвезу тебя к шоссе.

Небо начало проясняться.

К дому через густой лес вела подъездная дорожка.

— Хочешь зайти?

— Пожалуй, нет, — сказал мальчик. Он сидел неподвижно, словно примерз к сиденью.

В кухне работал телевизор, звук был негромкий. Шел выпуск новостей. Пола провела взглядом по тяжелым кастрюлям и сковородкам, висевшим на стенах, обратила внимание на пустое место, где раньше висела фотография отца. Она хорошо помнила этот снимок: отец стоял перед домом с двумя удочками. В тот день Пола впервые пошла с ним на рыбалку. Отец долго смотрел на воду, не говоря ни слова. Пола сжимала удочку обеими руками, поглядывая на высокие тростники у берега. Метелки тростника качались на ветру вразнобой, они были похожи на зевак, выгибающих шею, пытаясь лучше рассмотреть место происшествия. Леска резко натянулась.

— Папочка…

Отец взял у Полы удочку и стал быстро вертеть катушку. Пола неотрывно смотрела на неподвижную черную воду. Ее сердце часто билось. Рыба вылетела на поверхность, как ракета, и повисла над головой Полы и ее отца, размахивая хвостом. Отец схватил леску, вытащил крючок изо рта рыбы и бросил добычу на дно лодки.

— Одному пообедать хватит, — сказал он.

Рыба изогнулась, ее жабры раскрылись, она начала биться головой о шершавые доски на дне лодки.

— Ой, ужас! Отпусти ее, папочка! Выброси ее в воду! Папочка, пожалуйста, пожалуйста!

Отец схватил бьющуюся рыбу, сжал большой рукой, поднял вверх и усмехнулся. Пола смотрела, как розовый рот безмолвно открывается и закрывается, и по ее щекам потекли слезы. Вдруг отец изменился в лице, помрачнел. Его рука взметнулась. Пола вздрогнула, втянула голову в плечи и увидела, как рыба летит по воздуху, как ее чешуя поблескивает серебром. Рыба упала в воду с негромким всплеском. Пола перевела взгляд на отца. Его глаза сверкали. Через неделю он уехал в Нью-Мексико с лучшей подругой матери.

— Мам! Мама!

Пола услышала торопливые шаги на лестнице. Мать вошла в кухню в пижаме, поверх которой был наброшен серый жилет. Ее волосы были заплетены в длинную косу.

— О господи, это ты! А я уж подумала, что у меня галлюцинации! — Она обняла Полу и прижала к себе. — Вот это сюрприз! У тебя все в порядке?

Кожаная куртка Полы была забрызгана грязью. Джинсы на коленях испачкались и порвались.

— Все отлично.

— Кофе хочешь? Питер сейчас спустится.

Это было предупреждение.

— Он разве в это время не на работе?

— Знаешь, если бы ты позвонила заранее, все было бы проще.

— Я просто заехала ненадолго. Ничего?

— Конечно.

В кухню вошел любовник матери. Лысоватый, с длинными волосами, собранными в хвостик.

— Пола? Ты снова перекрасилась.

— Ага.

— Что это тебя к нам занесло?

— Заехала навестить маму.

— Сколько тебе нужно?

Он налил себе кофе и встал, широко расставив ноги. Выглядел он уверенно, властно. Пола опустила глаза.

— Пойду, соберусь, — сказал Питер, поцеловал мать Полы и вышел, насвистывая.

— Что случилось, детка? — спросила мать, сев рядом с Полой.

Пола закатала рукав куртки и посмотрела на свою руку. От запястья до локтя темнел синяк. Мать ахнула.

— Что произошло?

— Несчастный случай.

— Авария?

— Я шла рядом с одним парнем, и на него налетела машина.

— О боже…

— Мы просто поменялись местами. Минутой раньше на его месте была бы я.

— Давай-ка с самого начала, Пола.

Пола посмотрела в окно. На ветру беззвучно раскачивалось дерево. Его листья сильно блестели. Дерево словно бы предупреждало ее о чем-то.

— Мы с Винсентом поссорились.


Поссорились они из-за стирки. Пола взвилась. Винсент, на ее взгляд, не досушил белье в прачечной-автомате. Сырое белье, развешанное по батареям, вызвало у нее панику. Она ничего не сказала Винсенту про ребенка. Она понимала: скажет — и все будет взаправду. Ей не хотелось взаправду. Ей был всего двадцать один год.


Они познакомились два года назад. Пола дремала на скамейке в парке на Томпкинс-сквер, подложив под голову старую сумку. Лежала, закрыв глаза, скрестив руки на животе. Вдруг она почувствовала, как к ее руке прикоснулось что-то холодное. Она открыла глаза и села. На ее ладони лежала красивая зеленая груша. Подняв глаза, Пола увидела, что рядом стоит мужчина. Его кожа была орехового цвета.

— У тебя был такой вид, будто ты чего-то ждешь…

Пола поднесла грушу к губам, впилась зубами в нежную, зернистую мякоть. Потом встала и пошла рядом с ним. Весь вечер они спали в его постели, обнимая друг друга и поворачиваясь под одеялом, словно пловцы-синхронисты. Ей казалось, что он спустился с неба, специально прилетел с Гаити, чтобы найти ее.

Прошел год. Постепенно, незаметно на сознание Полы словно опустился невидимый покров. Она стала спать на краешке кровати, свесив ногу. Она начала тосковать по своему одиночеству. В тот вечер, когда они с Винсентом сцепились, она ушла из дому в десять часов, поехала на Манхэттен и позвонила своей подруге Фионе с угла Спринг-стрит и Бродвея.

— Я ходила в клуб с Фионой и Джеки, — сказала Пола матери. — В общем, мы туда пришли, и я разговорилась с одним парнем. Только не осуждай, ладно? А то я ничего тебе не расскажу.

— Я ни слова не сказала.


Когда она вошла в клуб, музыка играла так громко, что вибрация басов отдавалась у нее в ключицах. Она начала танцевать с Фионой, а потом заметила высокого мужчину с растрепанными светлыми волосами. Он стоял под красным прожектором, а все остальные вокруг него были озарены синим светом. Когда Пола подошла к стойке, он сделал шаг в сторону, в синеву. Она взглянула на свою руку, ставшую красной. Высокий мужчина предложил ей выпить. Он слушал музыку и крикливо подпевал. Пола покачала головой и сама заказала виски. Спиртное обожгло желудок. Она ничего не ела и попросила у бармена орешки. Высокий мужчина показал на пиалу, до которой она не могла дотянуться. Он говорил с акцентом. Пола посмотрела на него внимательнее.

— Вы откуда? — спросила она.

— Из Норвегии.

На нем был темный костюм. Он был похож на элегантно одетого викинга. Скулы у него были такие широкие, что лицо могло показаться почти уродливым. Кожу усеивали оспинки, а руки были невероятно большие.

Они завели разговор. Он сказал, что режиссирует музыкальные клипы в Лос-Анджелесе. Уточнил, какие именно снял. Эти клипы Поле нравились.

— А вы чем занимаетесь? — спросил он.

— Работаю официанткой. Немного пишу. Когда-то рисовала, — ответила Пола. — Знаете, я, наверное, из тех людей, у которых огромный потенциал, но в итоге из них ничего не получается.

Он рассмеялся:

— Эти люди всегда самые лучшие.

Глаза у него были чистые-чистые, голубые.

Они говорили о музыке, о порно, об ушной сере, браке и мебели. Между ними возникло узнавание и напряжение. Полу не покидала мысль, что она пришла сюда из-за него.

— Он сказал, что проводит меня до моей машины. Я ее оставила на Кэнэл-стрит, — сказала Пола матери.

По пути они продолжали говорить и смеяться, но Полу охватила тоска. Она не должна была так поступать с Винсентом. Ей захотелось домой, захотелось забыть этого человека.

— Мы просто шли и разговаривали, а мимо проехала машина. Меня окатило водой из лужи с ног до головы. А он сказал, что по краю должен идти мужчина, чтобы женщина не испачкалась. Это было что-то вроде шутки.

Он взял ее за руку и потянул к себе. Они поменялись местами.

— В общем, он пошел с краю. И тут я услышала странный звук, похожий на выстрел, и спросила у него: «Это был выстрел?» Он сказал — нет. И мы еще немного поговорили. А потом меня как что-то ударит по руке… А этот парень — он испарился. Грохот был жуткий. Я упала лицом на тротуар. Потом села и огляделась по сторонам. Посередине улицы валялась туфля. Машина врезалась в дом чуть дальше. А потом я увидела своего спутника. Он висел на парковочном счетчике, как пальто на вешалке.

— О, Пола…

Ее мать прижала руку к губам.

— Это должна была быть я, мама. Или не должна. Просто не могу понять.

Пола нервно расхохоталась. Мать не сводила с нее глаз.

— Набежали копы, приехала «скорая», этого парня пытались снять с парковочного счетчика, а один полисмен начал меня расспрашивать, кто нам подавал выпивку в баре — мужчина или женщина. А я едва дышала. В какой-то момент коп отвернулся, и я бросилась наутек. Всю дорогу до своей машины бежала, потом села в машину и поехала. Не знаю, зачем я сюда приехала. Только знаю, что домой мне нельзя.

— Что ты такое говоришь? Как это — тебе нельзя домой?

— Я хочу купить подводную камеру, — серьезно проговорила Пола. — И куплю.

Наступила пауза. Зазвонил телефон. Мать Полы немного подождала, встала и пошла в соседнюю комнату.

— Винсент! — Он ей нравился. — Она здесь.

Она вошла в кухню, держа в руке трубку радиотелефона.

— Это Винсент, — сказала она.

Пола взяла трубку:

— Привет.

— Пола, я звонил в полицию! Я с ума сходил!

— Я собиралась тебе позвонить, — сказала она.

— Отлично. Спасибо большое. Фиона сказала, что ты осталась в клубе и болтала с каким-то парнем.

— Да, — сказала она.

— Что случилось?

— Ничего, — сказала она.

— Когда ты вернешься?

— Не знаю.

Собственный голос был словно отделен от нее, звучал, как чужой. Мать вышла из кухни, чтобы оставить ее одну, но вернулась и встала в дверях.

— Не могу поверить.

— Ладно, — проговорила Пола в трубку.

— Что — ладно?

— Я тоже, — сказала она. — Увидимся.

Она поспешно нажала на кнопку прерывания связи.

Вошел Питер, выглянул в окно, застегивая пояс с инструментами.

— Что это за мальчишка у тебя в машине?

— Его нужно было подвезти.

— Ты пустила в машину незнакомого мальчишку? — Питер сердито подбоченился.

— Да, — ответила Пола, глядя ему в глаза.

— Наверное, он замерз.

— У меня мотор включен, — сказала Пола.

Питер шумно выдохнул.

— В машине сидит какой-то мальчишка, удравший невесть откуда, а она оставляет ключи в зажигании! — воскликнул он, вздернув брови и глядя на мать Полы.

— Это небезопасно, детка, — негромко проговорила мать.

Питер надел куртку.

— Ухожу на работу, — сказал он, взял со стола телефонную трубку, сердито поставил ее на базу в соседней комнате, вернулся и встал на пороге. — Пола, скорее всего, когда я вернусь, тебя уже тут не будет, поэтому я с тобой прощаюсь.

Пола села и уставилась на скатерть на кухонном столе. Когда Питер вышел, она перевела взгляд на мать.

— Он совсем как отец, только отец был покрасивее.

— Ты просто вынуждаешь его обороняться.

Пола хохотнула. Ее сердце часто билось. Разум был переполнен образами и идеями. Ей хотелось писать, рисовать. Она была наэлектризована. Ее колени подпрыгивали. Она взяла со стола мясной нож и занесла кончик над ладонью.

Она что-то чувствовала внутри себя. Боль без боли. Она представляла, как существо, живущее внутри нее, высасывает секунды ее жизни, строя себя, наращивая клетку за клеткой — неумолимо, жадно. Рот. Легкие. Позвоночник… Существо было связано с ней тонкой нитью, перепоночкой вроде той, какую можно увидеть в оплодотворенном яйце. Она представила, что идет по улице и катит коляску. Весь день катает туда-сюда. Матери всегда казались ей рабынями. Счастливыми, измученными рабынями.

— Я беременна, но рожать не буду.

Она выронила нож. Острие ударило по основанию большого пальца и отскочило. Мать ахнула. Пола прикоснулась к небольшой вмятинке на ладони и протянула руку матери.

— Видишь? — спросила она. — Ничего.

— Что я должна увидеть?

— Не знаю. Сама пока не поняла.

— Сколько месяцев беременности?

— На самом деле мне пора начать записывать свои идеи, — невпопад сказала Пола.

Снова зазвонил телефон. Мать Полы пошла в соседнюю комнату, чтобы взять трубку. Пола встала и вышла из дома.

Она села в машину. Мальчик дрожал от холода.

— Надо было обогрев включить, — сказала Пола и повела машину задним ходом по дорожке.

Мать выбежала, размахивая телефонной трубкой над головой. Пола помахала ей рукой, развернула машину и нажала педаль газа.


Они помчались по извилистым дорогам к скоростному шоссе. Пола остановилась у обочины и почувствовала восходящую изнутри волну энергии — волнение и страх, как в тот момент, когда вагончик «американских горок» одолевает вершину и, падая вниз, набирает скорость. Она решила: если сейчас на шоссе появится желтый, красный или синий автомобиль, мальчик останется у нее в машине, а если автомобиль будет любого другого цвета, она его высадит. Несколько минут они простояли на обочине. Ни одной машины. И вдруг на горизонте появился белый грузовик.

— Ладно, — сказала Пола. — Тебе пора выходить.

У мальчишки вспотел лоб. Глаза у него были ясные, зеленые. Зрачки крошечные. Пола заглянула в бумажник. Вечером она сняла в банкомате сто долларов. У нее осталось восемьдесят. Она достала двадцатидолларовую купюру, потом добавила десятку и протянула мальчишке.

— Вот, возьми, — сказала она. — Удачи тебе.

— Спасибо, — поблагодарил мальчик и взял деньги грязными, обкусанными пальцами.

— Тебе есть к кому поехать? — спросила Пола.

— К дяде можно… — проговорил мальчик очень тихо.

— Ты был хорошим спутником, — сказала Пола и протянула мальчику руку.

В ответ он протянул свою правую руку, и рукав куртки, которая была ему мала, поднялся почти до локтя. Вся кожа у него была в жутких синяках. Он хотел отдернуть руку, но Пола удержала и подняла край рукава выше. Снизу рука была изранена — так, будто ее царапали рыболовным крючком. Мальчик вырвался.

— Что еще? — спросила Пола. — Что еще с тобой сделали?

Он уставился на свои колени.

— Расстегни куртку, — распорядилась Пола. — Расстегни. Я должна посмотреть.

Мальчик сидел неподвижно. Пола потянулась к бегунку молнии. Он ее оттолкнул, но она успела отогнуть воротник и увидела край ссадины и синяки.

— Я отвезу тебя в больницу, — объявила она.

Мальчик торопливо открыл дверцу и чуть не выпал из машины. Пола схватила его за куртку. Он вырвался и побежал вдоль шоссе. Пола выскочила за ним. Он едва передвигал ноги. Она без труда догнала его, обхватила руками. Он закричал от боли.

— Хорошо, — сказала Пола. — В больницу не поедем. Не поедем в больницу, слышишь? Купим что-нибудь, чтобы продезинфицировать ранки, и я тебя отпущу. Ты, главное, успокойся.

Мальчик вернулся с ней к машине. Она крепко держала его за рукав куртки.


Фасад аптеки в Кэтскилле не изменился с пятидесятых годов. Маленький колокольчик на двери звякнул, когда Пола с мальчиком вошли. Из комнаты за прилавком выплыла пожилая женщина, фармацевт. Ее щеки были припорошены желтой пыльцой.

— Пола Фридрих! — воскликнула она.

— Здравствуйте, миссис Торон, — сказала Пола.

Она всю жизнь ходила в эту аптеку, пока у ее матери не появился новый любовник.

— Ты ведь теперь на Манхэттене живешь, да?

— В Бруклине.

— А, ну да. Я-то думала, что ты все это время в колледже училась, а потом мне твоя мама сказала, что ты в Нью-Йорке. А Весли на предпоследнем курсе в Сиракузах.

Мальчик переминался с ноги на ногу. Миссис Торон перевела взгляд на него. Грязный. Явно бездомный. Аптекарша перестала улыбаться.

— Я немного спешу, миссис Торон.

— Чем могу помочь?

— Мне нужны бинты, пластырь, перекись водорода и гель с арникой, если есть. И ватные шарики.

Голос у нее дрожал. Миссис Торон смотрела на нее с любопытством. Пола почувствовала, что у нее вот-вот потекут слезы. Она поспешно отошла в сторону и стала разглядывать зубные щетки. Миссис Торон пошла за тем, что попросила Пола.


Комната в мотеле была мрачная, тусклая. Рифленые стены, фотография с изображением морского залива над кроватью. Мальчик опасливо оглядывался по сторонам. Он стоял, повернувшись спиной к открытой двери.

— Я просто хочу очистить твои ранки, — успокоила его Пола. — Садись.

Мальчик скованно сел на кровать, опустил руки на покрывало и уставился на блестящее стекло экрана телевизора. Пола заперла дверь, расстегнула куртку и осторожно сняла ее с мальчика. Рубашки на нем не было. Грудь и спину покрывали лилово-зеленые кровоподтеки, похожие на грозовые тучи, из которых вот-вот польется кровавый дождь. На плечах и худеньких лопатках блестели длинные резаные раны. Его кто-то хлестал.

— Бог мой, — прошептала Пола. — Господи Иисусе…

Мальчик смотрел на невключенный телевизор, чуть приоткрыв рот. Его щеки побагровели от смущения.

— Сними штаны, — распорядилась Пола.

Мальчик спустил штаны и сел на кровать в трусах. Его лодыжки и икры были покрыты мелкими ранками.

Пола вдруг отчетливо представила того парня из кафе, того красивого блондина, висевшего на парковочном счетчике, словно порванная кукла. А ведь она убежала и бросила его там…

Она отвела мальчика в ванную, омыла его раны водой, полила перекисью водорода, подождала, пока перекись перестанет шипеть и пузыриться. На открытые ранки она нанесла дезинфицирующую мазь, синяки смазала гелем с арникой, крупные раны забинтовала. Мальчик покорно терпел ее прикосновения, только морщился, когда она дотрагивалась до ран. Пола чувствовала на себе его взгляд и краснела. Когда она сама смотрела на него, он отводил взгляд.

После перевязки мальчик ушел в комнату, включил телевизор и лег на кровать. Через несколько секунд он уснул.

Пола укрыла его одеялом. Он свернулся калачиком и сунул палец в рот. Глядя на него, Пола прижала ладонь к губам и беззвучно заплакала. Горячие слезы потекли по ее пальцам. Она подошла к телефону и набрала свой домашний номер. Винсент взял трубку после первого же гудка.

— Где ты?

— В мотеле.

— Какого черта? Что происходит? Ты что, спишь там с этим парнем из клуба?

— Винсент, нет. Послушай. Этот парнишка… Он совсем ребенок… ему пятнадцать, может, меньше. Ну, я говорю про того парнишку, которого я подобрала на шоссе. Его избили. Он весь изранен.

— Что значит избили? Кто его избил?

— Кто-то его пытал, не иначе. Винсент… Он… Это просто кровавое месиво.

— Значит… ты в мотеле с этим мальчишкой?

— Я должна была ему помочь.

— Я приеду за тобой.

— Ему некуда было идти. Если он вернется туда, откуда ушел, его там убьют.

— Надо позвонить социальным работникам, и о нем позаботятся. Но ты поступила правильно. Только скажи мне, где ты.

— Если мы кому-нибудь позвоним, он убежит. Я это точно знаю. Я не могу его бросить, не могу. Можно, я привезу его домой? Пусть он поживет у нас немного, ладно?

— Ты с ума сошла? У нас нет места. Ты его совершенно не знаешь.

— Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Не могу я его бросить, не могу!

Пола вытерла нос рукавом. Она была вся мокрая от слез.

— Пола, господи…

— Кое-что случилось, малыш. Понимаешь, мы шли по улице с тем парнем и поменялись местами, а на него наехала машина…

— О чем ты? Ничего не понимаю.

— Я говорю про того парня, с которым познакомилась в кафе. Его сбила машина. На его месте должна была оказаться я. Минуту назад это была бы я. Мы просто поменялись местами.

Она представила тяжелые капли дождя, капающие на сухую красную землю. Земля намокала, превращалась в жижу…

— Это ведь не просто так, как ты не понимаешь? Если бы он не встретил меня, он бы не погиб. В этом есть какой-то… смысл. Это знак.

Винсент молчал. Пола представила, как дождь смывает грязь. Под грязью оказалось что-то белое, чистое, похожее на кость.

— Что тут скажешь… Из-за тебя кто-то погиб, а кого-то ты спасла. Сравняла счет.

— Типа того.

— Ты все пытаешься понять, да? Всё хочешь наделить смыслом, всю эту долбаную Вселенную? — Голос у Винсента был добрый и печальный. — Привози этого мальчишку. Договорились. Привози его. Будет спать на диване. Мы о нем позаботимся. Только приезжай домой. Пожалуйста, приезжай. Как ты можешь вести машину в таком состоянии? Поезжай на поезде. До вокзала возьми такси. А машину я потом заберу. Пола? Пола, ты меня слышишь?

— Спасибо, — сказала она и повесила трубку.

Когда мальчик проснулся, она оплатила счет, и они сели в машину. Доехали до Паукипси и остановились у того самого кафе, где продавались пончики. Было уже три часа дня. Пола припарковала машину, обернулась и посмотрела на мальчика. Он сидел, откинув голову на спинку сиденья. Вид у него был не такой измученный, как раньше. Он, пожалуй, даже был симпатичным.

— Как тебя зовут? — спросила Пола.

— Кевин.

— Я поговорила с моим другом. Он сказал, что ты можешь пожить у нас в Бруклине какое-то время, пока не поправишься, а потом мы решим, что делать. Я не могу тебя отпустить одного. Мы поедем на поезде. Я слишком устала и больше не могу вести машину. Что скажешь?

— Я буду жить с вами?

Поле показалось, что мальчик едва заметно улыбнулся, но может быть, ей просто показалось.

— Какое-то время. Со мной и моим другом. Пока не разберемся, как быть.

Мальчик не смотрел на нее. Его взгляд скользил по приборной доске. Пола только теперь поняла, что он ни разу не взглянул ей в глаза.

— Что хочешь на завтрак? — спросила она. — Могу купить горячий сэндвич с сыром.

— Мне пока есть не хочется, — ответил мальчик.

— Ну ладно, тогда я тебе потом что-нибудь куплю.

Она вынула из сумочки бумажник и отправилась в кафе. Там стояла большая очередь. Пола едва на ногах держалась. У нее закрывались глаза.

Вдруг она услышала визг колес. Она обернулась. Ее машина ехала задним ходом. Пола выбежала из кафе и увидела, как мальчик разворачивается и выезжает на улицу. За Полой из кафе выбежал лысый мужчина — один из покупателей. Машина проехала на красный свет и исчезла.

— Маленькая дрянь, — изумленно произнесла Пола.

— Позвонить в полицию? — спросил лысый.

— Не надо, — ответила Пола. — Я его знаю.

Лысый покачал головой и вернулся в кафе. Пола стояла на бетонных ступенях. Она чувствовала себя сорванной с якоря, брошенной и обманутой. Она не знала, как ей теперь быть, не понимала, как распознавать знаки. Они стали для нее чем-то вроде шрифта Брайля. Она надеялась, что с мальчиком все будет в порядке. Но ей вдруг стало страшно.

Она почувствовала, что над ней, над ее жизнью нависла огромная тень. Бескрайняя, как ночной океан. Жестокость, катастрофы затаились в этой тьме. Вот откуда явился этот мальчик. Вот куда ушел парень из кафе. Однажды и она пересечет границу этой тени. Но сейчас она была жива, и был жив тот, кто поселился внутри нее! Она чувствовала, что это она увеличивается, наращивает клетку за клеткой. Это было взаправду. Только это и было взаправду. Ей было о ком заботиться, кого защищать.

Пола отвернулась, толкнула стеклянную дверь и вдохнула теплый воздух. Двое сидели за столиками. Продавщица стояла за кассой, сложив руки на груди, и рассеянно смотрела за окно. Пола пошла к ней. Ей показалось, что она шла очень долго. Продавщица начала пятиться к стене. Наконец Пола поравнялась с оранжевым кассовым аппаратом. Прикоснувшись ладонями к прохладному металлу, она вдруг ощутила острое, почти болезненное счастье.

— Простите, — проговорила она негромко, взволнованно.

Девушка настороженно посмотрела на нее, наклонилась и облокотилась о стойку.

— Да?

Пола заглянула в большие, пытливые, голубые глаза продавщицы.

— Не подскажете, как добраться до вокзала?

Примечания

1

Премия, учрежденная в 1980 году международным ПЕН-клубом, традиционно вручается молодым литераторам. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Американская сеть кофеен, крупнейшая в мире.

3

Сучка, дрянь (англ.)

4

Джебран Халиль Джебран (1883–1931) — американский поэт, художник, философ, ливанец по происхождению. Наиболее известен его сборник духовных поэм «Пророк».

5

Здесь и ниже — строчки из песни Неда МакДэниела «Baby's got her blue jeans on».

6

Песня Джерри Либера и Майка Столлера — последний хит американской певицы Пегги Ли (1920–2002).

7

Порнографический журнал, издателем которого был Ларри Флинт.

8

Немного измененные строчки из песни Шинед О'Коннор «I'll Tell Me Ma».

9

«Guns N' Roses» — американская рок-группа.

10

Грег Брэйди — персонаж юмористического сериала «Семейка Брейди».

11

Энди Уорхол (1928–1987) — культовый американский художник и кинорежиссер; его принято считать «отцом поп-арта».

12

Отто Дикс (1891–1969) — немецкий живописец и график. Для ряда его работ характерна гротесковая фантастичность.

13

Дайна Шор (1917–1994) — американская певица и киноактриса.

14

Джеймс Байрон Дин (1931–1955) — культовый американский киноактер.

15

Последователи митраизма. Бог Митра, убивающий быка, — одно из главных культовых изображений этой религии.

16

Строчки из знаменитой босановы бразильского композитора Антонио Карлоса Джобима (1927–1994).

17

Астор Брук (1902–2007) — известная американская благотворительница.

18

Ахмед Салман Рушди (род. 1947) — индийский поэт, с 1964 г. — гражданин Великобритании. За роман «Сатанинские стихи» в Иране приговорен к смертной казни. Лауреат Букеровской премии.


Купить книгу "Семь женщин" Миллер Ребекка

home | my bookshelf | | Семь женщин |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 10
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу