Book: Башня одиночества



Башня одиночества

Валерио Массимо Манфреди

«Башня одиночества»

Посвящается Бонви

Гильгамеш ему вещает, человеку-скорпиону:

«…К Утнапишти, отцу моему, иду я поспешно,

К тому, кто, выжив, в собранье богов был принят

и жизнь обрел в нем!

Я спрошу у него о жизни и смерти!»

Человек-скорпион уста открыл и молвит,

вещает он Гильгамешу:

«Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги,

Не ходил никто еще ходом горным».

Эпос о Гильгамеше. Таблица 9[1]

ПРЕДЫСТОРИЯ

Колонна медленно двигалась вперед среди ослепительного блеска неба и песка; оазис Цидамус, с его прохладной водой и свежими финиками, остался всего лишь воспоминанием. Они в страхе покинули его уже много дней назад, а южный горизонт продолжал удаляться, призрачный, зыбкий и обманчивый, словно марево, колышущееся среди барханов.

Впереди на лошади ехал центурион Фульвий Макр с прямой спиной, расправленными плечами и в потускневшем на солнце шлеме, который он никогда не снимал, чтобы показать своим людям пример дисциплинированности.

Уроженец Ферентино, он происходил из семьи землевладельцев и долгие месяцы гнил вместе со своим отрядом в лагере на сиртском берегу, в горячечном бреду малярии, утоляя жажду прокисшим вином и тщетно грезя Александрией с ее наслаждениями, когда наместник провинции внезапно призвал его в Кирену и поручил пересечь пустыню вместе с тридцатью легионерами, греческим географом, этрусским предсказателем и двумя мавританскими проводниками.

Путешественник, несколькими годами раньше совершивший экспедицию вниз по течению Нила вместе с Корнелием Галлом, сообщил Цезарю, что, по словам торговцев слоновой костью, на границе огромного песчаного моря существует государство, которым правят черные царицы, потомки и наследницы тех, что когда-то воздвигли пирамиды Мероэ, уже многие века пустующие и полые, словно зубы старика.

Приказано было добраться до тех далеких земель, установить с верховной царицей торговые отношения и по возможности подготовить договор о союзничестве. Поначалу Фульвию Макру согрело душу то обстоятельство, что наместник вспомнил о нем и поручил эту экспедицию, но радость быстро улетучилась, когда ему показали на карте маршрут, который он должен пройти, — страшную дорогу, пересекавшую пустыню в центральной части, самой иссушенной и безлюдной. Однако то был единственно возможный путь, иных не существовало.

Рядом с центурионом ехали верхом мавританские проводники, неутомимые всадники, с кожей темной и сухой, словно рогожа. Позади следовал предсказатель Авл Випин, этруск из Тарквинии. Про него говорили, что он долгое время жил в Риме во дворце Цезаря, но потом император удалил его от себя, недовольный его пророчествами. Рассказывали, что, отсылая Випина, Цезарь цитировал слова Гомера из «Илиады»:

Бед предвещатель, приятного ты никогда не сказал мне![2]

Быть может, весь поход и был задуман исключительно ради того, чтобы зловещий прорицатель навсегда сгинул в море песка. По крайней мере, такие слухи ходили среди воинов, которые ехали позади, покачивая головами под палящим солнцем.

Випин и это предсказал: хотя они и двинулись в поход в начале зимы, зной будет все сильнее, словно в разгар лета.

Теперь они ехали по совсем уж пустынной местности с камнями, черными, словно угли; куда бы ни падал взгляд, повсюду виднелась лишь бесконечная выжженная земля, над которой дрожал очередной мираж.

Мавританские проводники обещали, что на исходе этого утомительного дня можно будет сделать привал у колодца, но прежде чем настала пора разбить лагерь, им пришлось остановиться по иной причине.

Прорицатель внезапно натянул поводья своей лошади, съехал с дороги и, спрыгнув на землю, подошел к скале. На выступе камня он увидел высеченную фигуру скорпиона. Випин протянул руку, чтобы прикоснуться к единственному творению человеческих рук в этой бесконечной пустыне, и в этот момент ему послышался плач. Он обернулся к людям, застывшим в неподвижности и молча глядевшим на него, затем осмотрелся — кругом была одна пустота, и у него прервалось дыхание, а по спине пробежала дрожь.

Он снова протянул руку, чтобы потрогать фигуру, и снова услышал плач, горький, безутешный, перешедший в хрип. Совершенно четкий звук, который ни с чем не спутать. Он обернулся и прямо перед собой увидел растерянного центуриона.

— Ты тоже слышал?

— Что?

— Плач… Этот звук… выражение безграничной боли.

Центурион взглянул на своих людей, ожидавших его на дороге: те спокойно переговаривались и пили из своих походных фляг. Только мавританские проводники беспокойно озирались, словно предчувствуя нависшую над ними угрозу.

Центурион покачал головой:

— Я ничего не слышал.

— А животные слышали, — сказал прорицатель. — Взгляни на них.

Лошади и впрямь проявляли странное беспокойство: рыли копытами землю, фыркали и грызли удила, позвякивая фаларами. Верблюды тоже крутили головами, капая на землю зеленоватой слюной и оглашая пространство отвратительными криками.

В глазах Авла Випина мелькнул ужас.

— Нужно возвращаться. В этом месте обитает демон.

Центурион расправил плечи.

— Цезарь отдал мне приказ, Випин, и я не могу ослушаться. Осталось уже немного, я уверен. Всего пять или шесть дней пути — и мы доберемся до земли черных цариц, земли сказочных сокровищ и огромных богатств. Я должен передать послание и обсудить с ними условия договора, а потом мы вернемся. Нас встретят с великими почестями. — Он помолчал. — Мы изнурены усталостью, нас мучит жара, этот засушливый климат — испытание и для животных тоже. Идем, продолжим наш путь.

Прорицатель стряхнул песок со своего белого плаща и снова сел на лошадь, но в его глазах таилась черная тень — тревожное предчувствие.

Они медленно ехали еще несколько часов. Географ-грек то и дело слезал со своего верблюда, втыкал в землю шест и измерял длину тени, наблюдал за положением солнца через диоптр, а потом делал пометки на листе папируса и географической карте.

Солнце зашло за унылый горизонт, и небо сразу начало темнеть. Воины собирались разбить лагерь и приготовить ужин, как вдруг поднялся ветер и в сумраке над пустыней блеснул далекий свет. Одно-единственное яркое пятно на всем пространстве, различимом взглядом.

Его заметил один из воинов и немедленно показал центуриону. Макр, внимательно изучив этот дрожащий огонь, похожий на звезду в глубине Вселенной, сделал знак проводникам и сказал прорицателю:

— Ступай и ты с нами, Випин, — вероятно, это огонь костра, и мы сумеем получить нужные сведения. Ты сам убедишься, что цель близка и твои страхи необоснованны.

Випин ничего не ответил, лишь пришпорил пятками коня и пустился галопом рядом с остальными тремя путешественниками.

Возможно, обманчивый закатный свет искажал расстояние, но огонь будто все отдалялся, хотя четверо всадников неслись по пустыне — земля здесь была плотной, и лишь легкую дымку песка встречный ветер поднимал под копытами лошадей.

Наконец они добрались до одинокого огня, и центурион вздохнул с облегчением, увидев, что это действительно костер, а вовсе не химера; однако, приблизившись, он пришел в недоумение и глубочайшее замешательство. У костра сидел одинокий человек, и рядом не было ни верхового животного, ни поклажи, ни воды, ни провизии. Казалось, его внезапно породила сама земля. На нем был плащ, лицо скрывал широкий капюшон. Он рисовал на песке какие-то знаки указательным пальцем, другой рукой опираясь на палку.

В тот самый миг как центурион коснулся ногой земли, человек перестал чертить на песке, поднял худую, как у скелета, руку и указал в ту сторону, откуда только что прибыли чужестранцы. Авл Випин опустил глаза на песок и вздрогнул, ясно различив перед собой изображение скорпиона.

Человек тем временем поднялся на ноги и, опираясь на свою изогнутую палку, молча пошел прочь. Изображение скорпиона осталось на земле, освещенное трепещущим, постепенно угасавшим пламенем.

Проводники с серыми от панического ужаса лицами вполголоса взволнованно переговаривались на танжерском диалекте. И тогда ветер усилился, окружая их плотным облаком пыли, словно непроницаемой стеной, за которой все было чисто в этот спокойный вечерний час.

Прорицатель пристально и тревожно посмотрел на центуриона:

— Теперь ты веришь?

Тот не ответил и бросился бежать за таинственным незнакомцем, который то пропадал, то снова появлялся из облака песка, поднятого перед ним ветром. Вдруг Макру показалось, что он разглядел его — темное пятно в эпицентре вихря.

Центурион протянул руку, чтобы схватить незнакомца за плечо, заглянуть в глаза и заставить заговорить на любом языке, но пальцы сжали лишь пустой плащ, висевший на палке, воткнутой в землю, оболочку, оставленную среди песка мистическим существом. Фульвий Макр в ужасе отшвырнул плащ, словно дотронулся до отвратительной твари, а свист ветра тем временем все больше походил на стоны боли. Центурион в смятении вернулся к своим товарищам. Он сел верхом на лошадь и, пришпорив ее, двинулся на запад, догоняя отряд, который вскоре показался впереди: люди стояли шеренгой на гребне бархана, четко вырисовываясь в сиянии красноватого света, и что-то разглядывали.

Макр спешился, поднялся на вершину холма, прошел сквозь ряды своих людей и понял, куда они смотрят. Перед ними высилось одинокое здание, нечто вроде цилиндрической башни с куполом. Стены таинственного строения были гладкими, словно из бронзы, — без изображений, орнамента и надписей, — только этот странный красноватый свет, пятнавший песок, словно кровь. У подножия башни виднелась арка, ведущая внутрь, где все тонуло во мраке.

Центурион разглядывал строение, ошеломленный и сбитый с толку.

— Сейчас уже ночь, — наконец сказал он. — Мы разобьем лагерь здесь. Никому не отлучаться без моего разрешения и ни под каким предлогом не подходить к этой… к этой штуке.


Лагерь погрузился во мрак, и даже странное сияние погасло. Загадочное строение казалось теперь всего лишь темной массой, утопающей в ночи. Единственный свет исходил от костра, который зажгли двое часовых, чтобы согреться: ведь к середине ночи холод только усилится.

Этрусский прорицатель тоже не спал и пристально смотрел на основание здания, где угадывался вход. Он покрыл себе голову, словно умирающий, и вполголоса мрачно и печально пел под звон систра. Мавританские проводники, убедившись, что все спят, а часовые сидят к ним спиной, пробрались к своим лошадям и неслышно растворились в темноте. Часовые переговаривались, разглядывая черную массу башни.

— Может, мы уже добрались до земли черных цариц, — сказал один.

— Очень может быть, — ответил другой.

— Ты когда-нибудь видел что-то подобное?

— Нет, никогда. А я многое повидал, служа в своем легионе.

— Что это такое, интересно?

— Не знаю.

— По-моему, это гробница, а что ж еще? Гробница, доверху набитая сокровищами, как это принято у варварских народов… Так оно и есть, говорю тебе. Вот почему центурион запрещает туда входить.

Его товарищ промолчал, хотя и понимал, что от него ждут одобрения. Ему была отвратительна сама мысль осквернять гробницу, к тому же он боялся, что та защищена каким-нибудь проклятием, которое потом будет преследовать его всю жизнь. Но первый настаивал:

— Чего ты боишься? Центурион спит и ничего не заметит. Возьмем немного драгоценных камней и золотых ожерелий — спрячем в складках плаща, а потом продадим на рынке в Лепсисе или Толемаиде… Или, может, боишься?.. Да, так и есть, ты боишься колдовства. Какие глупости! Зачем тогда мы взяли с собой этрусского прорицателя? Ему знакомо любое противоядие, слышишь? Ты слышишь этот звук? Это он своим колокольчиком отпугивает духов от лагеря.

— Ты меня уговорил, — согласился второй, — но если центурион прознает и велит наказать нас палками, я скажу, что это все твои затеи, а я ни при чем.

— Говори что хочешь, а сейчас шевелись. Мы быстренько управимся. Никто ничего не заметит.

Они взяли несколько головешек из костра вместо факелов и осторожно приблизились к башне. Но в тот момент, когда часовые намеревались перешагнуть порог, освещая себе путь, из башни донесся звериный рык, гулко отразился от огромного свода и вдруг перерос в душераздирающий громоподобный рев.

Авл Випин вздрогнул, когда тишину внезапно нарушили вопли двух легионеров, припал к земле и замер, охваченный леденящим ужасом.

Воины вскакивали, спросонок хватая оружие и мчась во тьме, как обезумевшие ночные тени. Макр вынырнул из своего шатра с мечом в руке, громко призывая своих людей, и вдруг остановился, объятый паникой.

— О боги… что это?.. — только и успел он пробормотать, оглушенный криками воинов. Но тут ужасный рев, наполнивший воздух до самого горизонта, сотряс землю, проник в его голову и опустошил мозг. Тело полководца разорвалось на куски, словно растерзанное когтями кровожадного зверя, и кровь ударила в песок тугой струей.

Авл Випин, застывший от ужаса во мраке, укреплял свой дух, пытаясь бороться с чудовищным звуком, с кровавым убийцей, со слепой яростью неведомого зверя, но то была неравная битва. Он лежал недвижно, выпучив глаза, и видел на своей белоснежной тунике пятна крови, а вокруг остатки растерзанных тел. Рев зверя становился все громче и постепенно приближался, пока прорицатель не ощутил на своем лице обжигающее дыхание. Он понял, что через мгновение зверь выпьет из него и жизнь, и кровь, — и тогда, собрав все силы, снова запел молитву, качнув коченеющей рукой священный систр.

И серебряный звон усмирил зверя. В одно мгновение чудовищная ярость угасла. Рев стих и перешел в тяжелое дыхание. Випин продолжал ритмично покачивать систром, неотрывно глядя перед собой остекленевшими от натуги глазами, его землистое лицо покрылось потом.

В лагере воцарилась мертвая тишина.

Тогда он поднялся и, пошатываясь, побрел среди растерзанных тел римских воинов. Никто не спасся. Мертвые люди валялись вперемешку с трупами лошадей и верблюдов, использовавшихся в этой злосчастной экспедиции. Випин подошел к огромной темной арке и замер пред ней, пытаясь осмыслить то живое и угрожающее, что ощущал перед собой. Он продолжал ритмично раскачивать систром и кричал:

— Кто ты? — И вопрошал в отчаянии: — Ты кто?

Но слышал только тяжелое, мучительное, словно предсмертное дыхание. Тогда прорицатель повернулся спиной к таинственному мавзолею и двинулся на север. Он шел всю ночь, а с первыми лучами утренней зари разглядел на вершине холма неподвижную фигуру — то был один из верблюдов их экспедиции, груженный бурдюком с водой и мешком фиников. Випин подошел, взял верблюда под уздцы и залез ему на спину. Звон систра еще долго раздавался в зачарованной тишине пустыни, пока не затерялся наконец в бледных лучах рассвета, в безграничном пространстве.



1

Филипп Гаррет добрался до кафе «Жюно» на рю Тронше, торопливо продравшись сквозь вечернюю толпу: в это время служащие роем вылетают из своих офисов, спеша к метро и трамваям. Накануне вечером ему позвонили в Музей антропологии, чтобы договориться о встрече с неким полковником Жобером, которого он прежде никогда не встречал и о котором ничего не слышал.

Остановившись перед кафе, он огляделся, пытаясь определить, кто из посетителей просил его о встрече, и почти сразу увидел за крайним столиком мужчину лет сорока пяти с аккуратными усиками и явно военной стрижкой — тот учтиво кивнул.

Он подошел, поставил портфель на стул.

— Полагаю, вы и есть полковник Жобер.

— Совершенно верно, а вы — доктор Гаррет из Музея антропологии. Очень приятно.

Они пожали друг другу руки.

— Итак, дорогой полковник, — сказал Гаррет, — чем обязан удовольствию познакомиться с вами? Признаться, я весьма любопытен, и прежде мне никогда не приходилось иметь дело с армией.

Офицер открыл кожаный портфель, достал оттуда книгу и положил на стол.

— Прежде всего позвольте сделать вам небольшой подарок.

Гаррет протянул руку и взял книгу.

— Боже правый, но ведь это же…

— «Исследования в юго-восточной части Сахары» Десмонда Гаррета, первое издание Бернара Грассе, его сейчас практически невозможно найти. Я считаю эту работу самой важной из всех, когда-либо написанных вашим отцом.

Филипп Гаррет кивнул:

— Верно… Но как мне отблагодарить вас за этот дар… Не знаю, как расплатиться с вами…

Жобер улыбнулся и заказал два кофе подошедшему официанту, а Филипп тем временем листал книгу, опубликованную его отцом в те далекие времена, когда он был еще мальчишкой. Жобер придвинул ему кофе и сделал глоток.

— Доктор Гаррет, — сказал он, — мы получили известие от своих людей в Иностранном легионе, что ваш отец…

Гаррет вскинул голову, тревожно вглядываясь в его лицо.

— Это всего лишь слух, дружище, но, похоже, ваш отец еще жив, и его видели в оазисе Эль-Куф, на границе с Чадом.

Филипп Гаррет какое-то время молча листал книгу, затем произнес:

— Полковник, я очень благодарен вам за подарок, но, видите ли, слухи о том, что мой отец все еще жив, возникают не впервые. Я уже трижды бросал свою работу, отправляясь на его поиски в самые разные места, но возвращался всегда ни с чем, а посему, думаю, вы мне простите, что я не прыгаю от радости, услышав от вас эту новость.

— Понимаю вашу досаду, — снова заговорил Жобер, — но, поверьте, на сей раз велика вероятность, что это правда. Так считают в командовании легиона, и именно поэтому я просил вас встретиться со мной. Я скоро уезжаю в Сахару.

— Искать моего отца?

Жобер заказал еще кофе и закурил сигару.

— Не только. Видите ли, Гаррет, вы не все знаете о своем отце и кое-каких событиях, с ним связанных. Я пришел рассказать вам, что произошло в самом сердце пустыни десять лет назад, когда ваш отец бесследно исчез в практически недоступной местности. А также просить вас о помощи.

— Не понимаю, чем могу вам помочь. Похоже, вы осведомлены гораздо лучше меня.

Жобер глотнул кофе и затянулся.

— Месяц назад вы опубликовали очень интересное исследование, где, в частности, говорится, что уже несколько экспедиций, отправившихся в юго-восточный квадрат Сахары, бесследно исчезли. Среди них были целые армии, состоявшие из миллионов людей…

— Да, но я только развил идею, которую много лет назад высказал, но не успел проработать мой отец.

— Именно. Я прочел ваше предисловие, но, к сожалению, несколько позже.

— Ну ладно, за пять веков до Рождества Христова огромная армия под управлением персидского царя Камбиса, направлявшаяся в Эфиопию, исчезла. Сам царь и еще несколько человек спаслись, но так и не открыли, что же произошло на самом деле. Известно, что выжившие погибали один за другим или сходили с ума и сам властитель вскоре умер, охваченный безумием. Похоже, что и армия фараона Шешонка за пятьсот лет до того была уничтожена в том же районе. Никто не выжил… Однако, видите ли, полковник, речь идет о совершенно недоступной местности, где нет воды, бушуют ураганные ветры, песчаные бури, так что нечего удивляться…

— Доктор Гаррет, — прервал его Жобер, — подобные события повторились совсем недавно при вполне приемлемых метеорологических условиях, пострадали современные экспедиции, хорошо организованные и экипированные. Например, британская группа, получившая от нас разрешение на пересечение этой области, бесследно исчезла, словно сквозь землю провалилась… Караван, шедший из Судана с проводниками ашанти, очень опытными, пропал, будто растворился в воздухе. И в то время не было никаких песчаных бурь. Так вот, мы просим вас провести углубленные исследования, воспользовавшись данными, которые мы вам предоставим, а также снова заняться поисками своего отца, начав с его последнего пребывания в Европе, а именно в Италии.

— Почему в Италии? Мой отец побывал везде: Алеппо, Танжер, Стамбул.

— Верно. Но послушайте, что я вам скажу: десять лет назад ваш отец вел исследования в оазисе Сива, а потом внезапно уехал в Италию и провел там какое-то время, прежде чем снова сесть на корабль и вернуться в Африку. Он пару недель прожил в Риме, а после переехал в Неаполь, откуда отправился в Орано. С этого момента мы можем многое рассказать вам из того, что с ним произошло, вплоть до исчезновения. Вы должны выяснить, чем он занимался в Риме и Неаполе, что искал, с какими людьми встречался. Возможно, в этой итальянской поездке таится ключ к его дальнейшим приключениям.

Филипп с сомнением покачал головой:

— Полковник, мне трудно поверить, что мой отец жив и не попытался каким-то образом связаться со мной за все эти годы.

— А если он не мог, потому что ему препятствовали? В тех ужасных местах многое случается, и вы это знаете, доктор Гаррет. Итак, я не сомневаюсь, что после нашего разговора вы постараетесь уладить свои дела и без промедления отправитесь в Италию, но сначала вы должны узнать о последних событиях из жизни вашего отца.

Филипп помрачнел:

— Полковник, полагаю, вам известно, сколько раз я пытался получить от легиона, от военных и Министерства колоний информацию о последних днях моего отца в Африке, и вы, должно быть, знаете, что все эти попытки неизменно терпели поражение. Вполне вероятно, мои поиски провалились из-за полного бездействия военных властей, а теперь вы вдруг назначаете мне встречу, заявляете, что готовы предоставить любую информацию, и просите немедленно приняться за работу. Как будто ничего этого не было и мы с вами тесно и плодотворно сотрудничали…

— Позвольте, я вас перебью, — сказал Жобер, — и буду с вами откровенен. Я отлично понимаю, что у вас на душе, но вы ведь не столь простодушны. Если мы до сих пор молчали, значит, у нас не было выбора. Мы не снабжали вас информацией, потому что в этом случае не смогли бы контролировать ваши дальнейшие действия.

— Понимаю, — кивнул Филипп. — А теперь у вас неприятности: вы не можете объяснить, что происходит в этом злосчастном юго-восточном квадрате. Полагаю также, что у нашего или же другого дружественного нам правительства появился некий интересный проект касательно этого района, а посему следует очистить территорию от всякого рода препятствий. Тут я оказался вам полезен, и вы предлагаете мне любую информацию в обмен на сотрудничество. Сожалею, Жобер: слишком поздно. Если мой отец действительно жив — и я вам искренне благодарен за эти сведения, — то, уверен, рано или поздно он свяжется со мной. Если он этого не сделает, значит, у него есть весьма серьезные причины вести себя таким образом, и мне останется только уважать его волю.

Он взял портфель и поднялся из-за стола. На лице Жобера появилась досада, он жестом остановил своего собеседника.

— Сядьте, пожалуйста, доктор Гаррет, и послушайте, что я вам скажу. Потом вы примете решение, и каким бы оно ни было, обещаю, я отнесусь к нему с уважением. Но сначала выслушайте меня, черт возьми. Ведь речь идет о вашем отце, разве нет?

— Ну хорошо. — Филипп снова сел. — Я вас выслушаю, но ничего не обещаю.

Жобер начал свой рассказ:

— Я познакомился с вашим отцом, когда служил в форте Сук-эль-Арба в чине капитана Иностранного легиона. Мой командир говорил мне об американском антропологе, который проводил свои исследования в юго-восточном квадрате и попросил нашего сотрудничества, но ваш отец не пожелал раскрыть нам цель своей экспедиции, или, лучше сказать, его объяснения не показались достаточно убедительными.

Меня попросили организовать все так, чтобы Гаррет постоянно был под присмотром, а мы незаметно, но внимательно следили за ним. Ответственность за территории Сахары всегда лежала на легионе, и исследования вашего отца, имеющего прочную репутацию в науке, затрагивали сферу наших интересов. В ту пору я командовал фортом Сук-эль-Арба, так что сам лично не мог выполнять поручение руководства. Поэтому приказал своему подчиненному, лейтенанту Сельзнику, тайно следить за вашим отцом и держать меня в курсе происходящего.

Вы, вероятно, знаете, что легион принимает любого, не спрашивая о прошлом, именно поэтому многие, скрываясь от сурового закона своей родины, предпочитают полную опасностей жизнь в легионе долгим годам заточения. Под нашими знаменами они обретают достоинство, учатся выдержке и дисциплине, взаимовыручке…

На лице Филиппа Гаррета отразилось нетерпение, и Жобер это заметил.

— Я хочу сказать, что мы не спрашиваем о прошлом наших солдат, но офицерами у нас могут быть только французы, и в их жизни, в их прошлом нет тайн для легиона. К сожалению, с Сельзником все было иначе. Мы считали его натурализовавшимся французом, родом из Восточной Европы, но ему удалось скрыть от нас свое подлинное имя. Теперь нам известно, что настоящий Сельзник был заколот ножом во время потасовки в таверне в Танжере и кто-то присвоил его документы. Разительное физическое сходство с покойным доделало остальное. Нам до сих пор не удалось выяснить, кем на самом деле был человек, выдававший себя за Сельзника, но есть все основания подозревать, что под этим именем, которым мы теперь вынуждены его называть, скрывается преступник с ярким умом и чудовищной жестокостью. Ему неведома жалость; во время войны он работал на разные правительства, исполняя миссии, требовавшие огромной храбрости, полного отсутствия щепетильности и готовности убить любого, ничем не брезгуя…

Жобер остановился и сглотнул, заметив внезапную бледность на лице своего собеседника.

— И на наше тоже? — спросил Филипп.

— Простите?

— Вы отлично меня поняли, Жобер. Этот человек работал и на наше правительство, ведь так?

Замешательство Жобера явилось достаточно красноречивым ответом.

— И теперь вы рассказываете мне, что в качестве ангела-хранителя приставили к моему отцу кровавое чудовище…

Жобер вновь перебил его:

— Позвольте мне закончить, прежде чем станете судить, доктор Гаррет, прошу вас. Вы, вероятно, знаете, в каком мире мы живем, какие силы задействованы в игре, какие пешки движутся по шахматной доске. Это очень серьезная партия, но мы должны в ней участвовать и, более того, должны ее выиграть. Какое-то время Сельзник прилежно докладывал мне о передвижениях вашего отца. Я узнал, что тот исследует древнюю дорогу, вдоль которой встречается один и тот же знак — высеченный на скале… скорпион. Но в какой-то момент он что-то обнаружил, к сожалению, я не знаю, что конкретно. Именно тогда он и исчез. Исчез и Сельзник, и еще несколько солдат из его отряда. Остальных нашли убитыми. Выжил только один человек, он и поведал нам все то, что я вам сейчас передал. Он сказал, что часть солдат отказалась идти за ним, последовала перестрелка, а также дуэль с вашим отцом, в ходе которой Сельзник был ранен в бок ударом сабли… Его разыскивают за дезертирство и убийство. И в случае поимки его ожидает расстрел… А сейчас мы предлагаем вам возможность найти отца, а взамен просим помощь в осуществлении очень важных для нас задач: во-первых, нам нужно заполучить Сельзника и задать ему ряд вопросов, во-вторых, узнать, что происходит в юго-восточном квадрате и связаны ли эти события с исследованиями вашего отца. Вы согласны?

Филипп тяжело вздохнул:

— Видите ли, Жобер, во всей этой истории что-то не сходится: есть некая диспропорция между вашими ожиданиями и моими реальными возможностями. А что касается отца — так ведь у вас гораздо больше средств, людей, информации, вы лучше знаете территорию, а значит, быстрее добьетесь успеха в этом деле.

Жобер указал ухоженной рукой на книгу Десмонда Гаррета, лежащую на столе:

— Доктор Гаррет, вам следует знать еще кое-что: мы считаем, что в этой книге содержится зашифрованное послание для вас. Мы перехватили ее некоторое время назад, когда она была вам отправлена, и внимательно изучали на протяжении нескольких месяцев, но безуспешно. Мы полагаем, что рукописные фразы перед началом некоторых глав могут иметь для вас какой-то тайный смысл, и только вы способны добиться результата, а посему ваша роль здесь определяющая. Я через два дня еду в Африку, в то самое место, откуда была отправлена эта книга. Мне нужен ответ. Сейчас.

Филипп Гаррет стал листать книгу гораздо более внимательно, задерживаясь взглядом на рукописных фразах — это, несомненно, был почерк отца, — хотя на данный момент они ему ничего не говорили… Потом он поднял глаза и пристально посмотрел на полковника Жобера:

— Хорошо, я поеду в Италию, как только смогу, и займусь своим расследованием, но это не значит, что наши дороги еще когда-нибудь пересекутся.


Жарким сентябрьским днем Филипп Гаррет отправился поездом в Рим. В вагоне он вытащил блокнот и книгу своего отца и в энный раз начал переписывать оттуда рукописные фразы. Первая была составлена по-латыни:

Romae sacerdos tibi petendus contubernalis meus ad templum Dianae.

Перебрав возможные варианты перевода, он решил, что самым разумным будет следующий: «Найди в Риме священника, который жил со мной возле храма Дианы». Он знал, что отец, приезжая в Рим, обычно останавливался в пансионе на Авентинском холме, в старой части города, возле древнего храма Дианы. Послание, непонятное другому человеку, для него было достаточно ясным, и, едва сойдя с поезда, он поехал в тот самый пансион, где его отец Десмонд жил в Риме десять лет назад. Даму, заправлявшую этой маленькой гостиницей, звали Рина Кастелли. Это была крепкая, жизнерадостная женщина, любившая поболтать, и, покуда она наводила порядок в его комнате, Филипп задал ей несколько вопросов об отце. Она хорошо его помнила: красивый мужчина за пятьдесят, изысканный, элегантный, но неразговорчивый, все время погруженный в свои книги.

— Вы не помните, встречался ли он с кем-то? Были у него знакомые?

Женщина положила на комод свежие полотенца и лавандовое мыло.

— Хотите кофе? — спросила она и, когда Филипп кивнул в знак согласия, крикнула горничной с порога и присела к столику, сложив руки на животе. — Встречался ли он с кем-нибудь? Ну… — Она пришла в некоторое замешательство. — Синьор, ваш отец был красивым мужчиной, как я уже говорила, очень элегантным, женщины за ним бегали… И потом, знаете, в те времена была такая нищета, я и передать не могу. Не то чтобы сейчас гораздо лучше, но, поверьте, тогда было очень тяжело. Война закончилась совсем недавно. Работы не было, хлеба тоже. Оставалось только мечтать о таком мужчине, как ваш отец. С ним женщина имела шанс неплохо устроиться, и потом он был вдовец…

Филипп поднял руку, останавливая ее:

— Синьора, синьора, я не о такого рода встречах спрашивал. Меня интересуют особые знакомства, ну, чье-то внимание, не знаю, как вам объяснить.

Вошла горничная с кофе, синьора Кастелли налила чашечку своему гостю, и тот сел рядом с ней.

— Особые знакомства, говорите. Ну, если хорошенько подумать, я видела, как он несколько раз встречался со священником, иезуитом. Кажется, его звали Антонини или Антонелли… да, так и есть. Его звали падре Антонелли.

— Он еще жив? — подскочил Филипп. — Вы не знаете, смогу я найти его в Риме?

Женщина глотнула кофе и с наслаждением облизнулась.

— Жив ли он еще? Думаю, да, он был не так уж стар, однако не скажу вам, где его сейчас можно найти. Вы ведь знаете, как живут священники: если начальство велит, нужно слушаться. Его могли перевести или даже направить куда-нибудь миссионером… тут наверняка не скажешь.

— А вы уверены, что он был иезуитом? Это уже стало бы для меня важной отправной точкой.

— Да, синьор, он точно был иезуитом, — подтвердила женщина.

— Почему вы в этом так уверены?

— Только иезуит в двадцатые годы в Риме мог позволить себе под сутаной носить брюки — у всех остальных священников были чулки, как у женщин, и короткие штаны, подвязанные под коленом. Поверьте мне, в брюках я хорошо разбираюсь.



Филипп не смог сдержать улыбку. Он тоже отпил кофе и спросил:

— Синьора, а вы, случайно, не помните имени этого отца Антонелли? С именем и фамилией в Генеральной Конгрегации мне, возможно, помогут его найти и разрешат встречу.

— Имя? Нет, не помню. Хотя, хотя… Ах да. Возможно, я сумею вам помочь. Я очень скрупулезный человек и все записываю. Однажды он ночевал здесь, в гостинице, потому что допоздна засиделся с вашим отцом за работой или разговором, каким — не знаю. Так вот, я наверняка попросила его расписаться в книге посетителей, это для полиции. У меня нет времени искать, но книги эти находятся в кабинете. Я сейчас отведу вас туда, и вы можете изучать подписи клиентов, пока хватит терпения. Это был тысяча девятьсот двадцатый или двадцать первый год, если не ошибаюсь, а месяц — либо сентябрь, либо октябрь. Запаситесь терпением и найдете то, что ищете.

Филипп поблагодарил хозяйку и последовал за ней вниз по лестнице на первый этаж. Женщина провела его в свой кабинет — маленькую комнатку со шторками на окнах и букетом ромашек на деревянном столике.

— Вот, — сказала она, открывая шкафчик. — Все здесь. Устраивайтесь поудобнее. Увидимся позже.

Филипп сел за стол и начал просматривать регистрационные книги — толстые тетради в твердой обложке с мраморным рисунком, перевязанные черной лентой. Он листал их одну за другой, пока в них не стала попадаться подпись его отца, несколько его взволновавшая.

Он вдруг представил себе тот нервный жест, каким отец расписывался, и словно воочию увидел его перед собой: Десмонд Гаррет сидит за рабочим столом, в кабинете, доверху набитом невероятным количеством бумаг, но книги стоят на полках в строгом порядке: латынь, древнегреческий, санскрит, арабский, иврит. Единственное, что он помнил о матери, — это трагические обстоятельства ее кончины и лицо на фотографии, всегда стоявшей у него на столе, где она запечатлена в длинном вечернем платье оперной певицы.

Он всегда считал отца энциклопедистом, способным исследовать глубины прошлого с безупречной логикой, оставаясь при этом открытым для любых гипотез, даже самых рискованных. Это отец наградил его любовью к учению и научным исследованиям, одновременно передав по наследству понимание безграничности непознанного.

Он был по-своему привязан к сыну, относясь к нему с той противоречивостью, что свойственна одиноким мужчинам с их приливами тоски и страданиями о потерянной любви, которые невозможно преодолеть, потому что она уже вне времени.

Когда отец исчез в глубине пустыни, Филипп достаточно прочно стоял на ногах. К тому времени он уже поступил в университет и пожинал первые плоды своей будущей блестящей карьеры, сознавая, что способен пуститься в плавание один, и отец однажды покинет его, не попрощавшись, не сообщив, когда вернется, и вернется ли вообще.

Он потрогал пальцем обозначенное выцветшими чернилами имя единственного человека, имевшего для него значение после смерти матери, и поклялся, что найдет его. У Гаррета был вопрос, ответить на который мог только отец.

Обнаружив его подпись, он стал изучать книги предельно внимательно, пока не увидел имя Антонелли. Джузеппе Антонелли, Общество Иисуса. Синьора Рина не ошиблась. Тот был иезуитом. Все совпадало: священник, который ночевал с отцом под одной крышей. Все просто. Даже слишком. Но он знал своего отца: проблемы возникнут потом.

На следующий день Филипп вышел из гостиницы рано, спустился в долину Цирка Максим и направился по переулку Югарио. Видно было, как наверху, справа, на склонах Палатинского холма, работают археологи, вскоре показались и другие, ведущие раскопки на Форуме, в месте проведения комиций. Новый режим дал мощный толчок раскопкам Древнего Рима, и по всему городу кипели работы по разрушению и реконструкции. Поговаривали об установке мавзолея Августа, о прокладке улицы, долженствующей соединить замок Сант-Анджело с площадью Святого Петра, разрушив древний район Борго, и еще одной, которая пройдет от площади Венеции до Колизея, погубив квартал эпох Средневековья и Возрождения на месте древнего форума Нервы. Филипп Гаррет не понимал, как итальянцы терпят власть, кичившуюся планами по восстановлению их великого тысячелетнего прошлого и разрушающую под весьма спорные проекты значительную часть исторического наследия.

На площади Венеции он сел в коляску и велел отвезти себя в Генеральную Конгрегацию ордена иезуитов, где ему был оказан учтивый, но короткий прием.

— Падре Антонелли? Да, конечно, он несколько лет жил у нас, но теперь его нет в Риме.

— Мне нужно срочно с ним поговорить.

— Могу ли я узнать причину вашей просьбы, синьор…

— Гаррет, Филипп Гаррет. Я француз американского происхождения, вот уже несколько лет живу в Париже и занимаюсь исследовательской работой в Музее антропологии.

— Гаррет? А вы, случайно…

— Да, падре, я сын Десмонда Гаррета, американского антрополога, который десять лет назад вел свои исследования здесь, в Риме, вместе с падре Антонелли. В то время падре был директором Библиотеки Ватикана, если я не ошибаюсь.

Иезуит помолчал, будто силился что-то вспомнить, а потом сказал:

— Вы действительно не ошибаетесь, доктор Гаррет. К сожалению, вы не можете встретиться с падре Антонелли. Наш брат очень болен и никого не принимает.

Филипп не смог скрыть досады.

— Падре, я хочу встретиться с вашим братом по очень важной причине. Дело в том, что мой отец десять лет назад бесследно исчез в пустыне Сахара, и я ищу его следы везде, где он останавливался в ходе своего путешествия. Возможно, падре Антонелли предоставит мне ценнейшие сведения, так что простите мою настойчивость. Мне хватит нескольких минут, чтобы узнать все необходимое…

Иезуит покачал головой:

— Мне очень жаль, доктор Гаррет, но состояние здоровья падре Антонелли не позволяет ему принимать посетителей.

— Вы даже не можете сказать мне, где он находится?

— К сожалению, нет. — Священник встал со своего кресла, обошел массивный ореховый стол и проводил гостя до дверей. — Мне в самом деле жаль, поверьте, — сказал он с подобающей случаю улыбкой. — Однако я желаю вам удачи.

Он закрыл за гостем дверь и снова сел за письменный стол.

2

Филипп быстрым шагом прошел по длинному коридору с вощеным полом, ведущему к выходу, и оказался на улице.

Дневной свет ослепил его и вернул к реальности, к осознанию своего поражения. Первая попытка зашла в тупик. Оставалось только снова взять в руки книгу отца и постараться понять другие послания, насколько это возможно.

Он дошел до Пьяцца дель Пополо, снова нанял там коляску, но, уже почти отъехав, вдруг передумал и отпустил извозчика. В глубине площади, у начала улицы Корсо, он увидел человека в светло-серой одежде, с портфелем под мышкой — старого друга, с которым они вместе пару лет жили в Париже во время учебы. Филипп догнал его, положил руку на плечо и окликнул:

— Джорджо!

— Черт бы меня побрал! — изумился тот. — Филипп Гаррет. Ты откуда взялся?

— Найдется у тебя полчасика, чтобы выпить кофе со старым другом?

— Я поклялся жене, что помогу ей выбрать праздничное платье для свадьбы ее сестры, но она подождет. Проклятие, Филипп Гаррет, поверить не могу!

Они сели за столиком в «Розати», и Филипп заказал два кофе. За десять минут они рассказали друг другу, что произошло с ними в последние несколько лет. Джорджо Ливерани женился, у него родились двое детей, мальчик и девочка, и он тут же показал другу их фотографии, лежавшие в бумажнике. Кроме того, он стал инспектором отдела классического искусства в Музее Ватикана.

— Я знал, что ты там работаешь. Мои поздравления. Давно тебя повысили?

— В прошлом году. А ты как?

— Взял отпуск в музее. Охочусь за своим отцом.

Джорджо Ливерани опустил глаза.

— Я слышал, что он…

— Умер?.. Может, и так, — ответил Филипп. — Но возможно, он жив. Есть некоторые знаки…

— Желаю тебе с этим справиться. Твой отец был великим человеком.

Филипп заглянул ему в глаза:

— Джорджо, ты ведь мог бы мне помочь.

— Я? Охотно, но…

— Десять лет назад мой отец довольно долго работал здесь, в Риме, с человеком, который в то время был директором Библиотеки Ватикана, иезуитом по имени Антонелли. Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Джузеппе Антонелли. Какое-то время назад подал в отставку. Кажется, по состоянию здоровья.

— Это мне известно. Я был в Конгрегации, но там не сказали, где его можно найти.

— Боюсь, я тоже этого не представляю.

— А кто стал его преемником?

— Если не ошибаюсь, преемника еще не назначили. Его обязанности временно исполняет директор Ватиканской обсерватории — падре Эрнесто Бони.

— Знаменитый математик. Ты знаком с ним лично? Можешь устроить мне встречу?

— Я несколько раз встречал его на заседаниях Папской академии. В общем, могу попытаться.

— Буду тебе очень признателен. Джорджо, для меня это вопрос жизни и смерти.

— Охотно верю. Ты был очень привязан к своему отцу. Конечно, то, что он вот так исчез… внезапно…

Филипп опустил голову.

— Прости, не хотел навевать тебе грустные воспоминания.

— Не извиняйся. Я считаю, что исчезновение моего отца десять лет назад было его сознательным выбором. Предложенная им гипотеза толкования Книги Бытия в антропологическом ключе вызвала бурную критику, его репутация ученого была поставлена под сомнение. Он оказался в осаде и отправился в пустыню, чтобы найти решающие доказательства, а может, хотел остаться наедине с собой. Пустыня как горнило: выжигает все наносное, оставляя только истинную сущность человека.

— А теперь твой отец посылает тебе знаки?

— Да.

— Может, он хочет сообщить о результатах своих исследований?

— Может быть. Или пытается передать мне свои знания и еще дальше углубиться в пустыню. Я его хорошо знаю, и такое предположение кажется мне наиболее вероятным.

— Где ты остановился?

— На Авентинском холме, в пансионе «Диана».

— Тихое, спокойное местечко, если я не ошибаюсь. Я позвоню тебе туда, как только договорюсь о встрече с падре Бони.

— Буду тебе очень признателен.

— Ну… — сказал Ливерани, — боюсь, мне нужно идти. Кто еще позаботится о моей жене?

— Джорджо?

— Да?

— Как ты думаешь, почему они не хотят, чтобы я встречался с падре Антонелли?

— Не знаю. Но не обязательно для этого есть какая-то причина. Говорят, в последнее время он вел себя очень странно… Но может, все дело в болезни. — Он взглянул на часы. — Мне, правда, пора идти, извини. Я хотел бы посидеть с тобой подольше. Если задержишься тут на несколько дней, надеюсь, мы еще увидимся. Можем сходить куда-нибудь поужинать вместе… Знаешь, я так рад тебя встретить… И еще… И еще мне стало немного грустно. Ты напомнил мне о наших юношеских мечтах, о наших смелых прожектах. И кем я стал? По восемь часов в сутки сижу за письменным столом. Каждый божий день. Рождество в горах, август на море. Каждый год. Каждый божий год.

— Но у тебя такая замечательная семья.

— Да, — сказал Джорджо Ливерани. — У меня замечательная семья.

Он встал и быстрым шагом направился к остановке трамвая.


Свинцовое небо с рваными, стремительно бегущими облаками нависало над великой площадью, сотворенной Бернини, над бледностью пустынной колоннады и одиноким шпилем, прямым и стойким, словно перст Божий. Яростные порывы ветра мешали дождевые потоки со струями фонтана, волновали пленку воды, покрывшую базальтовую мостовую, похожую на бурное адское море. При каждой вспышке молнии черное зеркало площади отражало этот внезапный огонь, очертания купола четко выделялись в ночи и оживали безмолвные статуи, венчавшие портик.

Черный автомобиль проехал через стену Льва IV и остановился у ворот Сан-Дамазо. Из караульной будки под проливной дождь вышел папский гвардеец, оглядел машину, обошел вокруг, мимо неустанно работавших дворников, мимо водителя, и остановился у пассажирской двери, чтобы рассмотреть человека на заднем сиденье — мужчину лет пятидесяти в надвинутой на глаза шляпе. Гвардеец сделал водителю знак, и большой черный автомобиль въехал во двор, где уже ждал встречающий в длинном плаще, укрывавшийся от дождя под зонтом.

Он подошел поближе, как только водитель отправился открывать заднюю дверь, и выставил руку с зонтом, чтобы гость не промок.

— Спасибо, что приехали, — сказал он. — Я падре Хоган. Прошу вас, я покажу дорогу.

Человек слегка кивнул, поднял повыше воротник пальто и последовал за своим провожатым по направлению к огромной бронзовой скульптуре в виде шишки, блестевшей, словно бриллиант. Войдя в Апостольский дворец, они повернули налево, потом снова вышли под открытое небо, в сад, и двинулись к зданию Ватиканской обсерватории, освещенный купол которой высился среди качавшихся от ветра деревьев.

Они поднялись по лестнице на верхний этаж обсерватории. В центре помещения, под самым сводом, стоял огромный телескоп, нацеленный в небо, хотя за плотной пеленой облаков не было видно ни единой звезды. На скамейке сидел пожилой священник и что-то писал в блокноте. Падре Хоган обратился к гостю:

— Разрешите представить вам падре Бони, моего непосредственного начальника.

Они пожали друг другу руки и направились к некому сложному устройству, из которого доносился отчетливый звук. Человек снял пальто, шляпу и прислушался.

— Оно, синьор Маркони, — кивнул падре Бони.

Гульельмо Маркони подошел к пустой скамейке, стоявшей перед аппаратом, и сел, потом надел наушники, воткнул штепсель и закрыл глаза. Пальцы обеих рук он прижимал к вискам, словно сберегая охватившую его лихорадочную сосредоточенность. Он долго сидел неподвижно и слушал, потом снял наушники. Падре Бони подошел к нему, глядя вопросительно и тревожно.

— Что это может быть или… кто?

Ученый поднес руку ко лбу, будто искал там подходящий ответ, потом тряхнул головой:

— Этот звук не может исходить ни из одного известного нам источника.

— Что вы имеете в виду?

— На Земле нет передатчика, способного отправить такой сигнал.

Падре Хоган в замешательстве перевел взгляд на телескоп.

— Вы ведь не хотите сказать, что звук может исходить… оттуда?

— Именно это он и говорит, — подтвердил падре Бони. — Разве не так?

Маркони слушал еще несколько часов, время от времени поглядывая на хронометр, стоявший на столе.

— Непонятно, — повторял он то и дело. Потом вдруг поднялся со скамейки, будто в голове его внезапно возникла идея, и подошел к священнику. — Падре Бони, вы один из самых блестящих математиков современности, и я прошу вас построить для меня график, на котором пересеклись бы две траектории, парабола и эллипс, и точка пересечения двух скоростей — трансляции по параболе и скорости вращения по эллипсу — была бы неизвестна…

— Это можно сделать, — сказал падре Бони, — если у нас будет хотя бы часть данных касательно параболы… Но объясните…

— Видите ли, сигнал носит прерывистый характер, но интервалы между передачами постепенно сокращаются, хотя и незначительно. Я спрашиваю себя, зависит ли это от «воли» отправителя или от внешних условий.

— От внешних условий?

— Именно. Мне кажется, существует вероятность, что источник сигнала, который я вроде бы обнаружил, в действительности является простым повторителем, которому нужен сигнал из другого источника, расположенного на громадном расстоянии, но приближающегося по параболе, это объяснило бы сокращение интервалов между сигналами. С другой стороны, каждый раз, как предполагаемый повторитель посылает нам сигнал, он делает это из разных точек, расположенных на эллипсе, по которому проходит гораздо медленнее, чем сигнал, перемещающийся со скоростью света. Решение этой математической системы позволило бы мне установить, действительно ли существует другой источник и на каком расстоянии он двигается.

— Можно попробовать, — ответил падре Бони.

— Хорошо, — кивнул Маркони. — Хорошо.

И снова стал слушать. Разбирая сигнал, ученый нервным почерком записывал на бумаге последовательность данных, которые отец Бони переносил на большой белый лист, лежавший на его столе рядом с радиоаппаратом. Время от времени оба отрывались от своих записей и пристально смотрели друг другу в глаза, словно ища непосредственного, более точного способа передачи мыслей. Они продолжали работать долгие часы, а гроза на улице тем временем стихала, среди всклокоченных туч открывались широкие просветы.

Главный колокол собора пробил пять раз, и тогда падре Бони встал и отправился к телескопу, приложил глаз к окуляру и увидел в пространстве яркую трепещущую точку, которой не было ни на одной космической карте.

— О Боже… — сказал он. — Боже мой, что это?

Маркони подошел к нему и тоже посмотрел в окуляр.

— Сигнал идет оттуда, — пробормотал он. — В этом нет сомнений. Возможно, это повторитель. — Потом он вздрогнул. — Погас. Посмотрите. Погас, но продолжает передавать.

Он снова сел к радиопередатчику и принялся лихорадочно записывать.

На рассвете в руках у них был лист бумаги, заполненный сложными расчетами, и начерченный карандашом график. Оторвав глаза от стола, они переглянулись, словно вдруг все поняли.

Заговорил Маркони:

— Этот объект находится примерно в полумиллионе километров над Северным полушарием и вращается со скоростью земного вращения, но, возможно, это только повторитель.

— Да, — согласился падре Бони, — настоящий источник сигнала, кажется, совпадает с одной из точек созвездия Скорпиона и приближается по параболе с угрожающей скоростью и постоянным ускорением.

К ним подошел падре Хоган.

— Вы считаете, что какой-то аппарат передает оттуда послание… разумное послание?

— Именно так я и думаю, — кивнул Маркони.

— Но что это за послание? И кто его передает?

Ученый покачал головой, струйка пота, стекавшая по его виску, и взъерошенная прядь волос на лбу были единственными свидетельствами бессонной ночи.

— Он выражен в двоичной системе, но мне не удается его расшифровать… Это код. Видите вон там символ, повторяющийся через каждые три последовательности знаков? Вероятно, это ключ… Ключ, которого у меня нет. — Он загадочно посмотрел на падре Бони. — Но быть может, вы сумеете отыскать этот ключ.

Падре Бони молча опустил глаза.


Дверь Ватиканской обсерватории открылась, и две фигуры быстрым шагом прошли через сад, мимо душистых вековых кедров, с которых капала дождевая вода. Ночное небо бледнело.

— Вы дадите знать папе? — спросил Маркони на пустынной площади.

— Да, конечно, — сказал падре Хоган. — Но прежде нужно завершить расчеты. На это понадобится время. И еще неизвестно, достигнем ли мы результата. Спасибо, синьор Маркони, вы оказали нам неоценимую помощь, но мы просим вас сохранять в строжайшей тайне то, что вы видели и слышали сегодня ночью.

Ученый кивнул и посмотрел на небо, по которому неслись грозовые тучи. Звезды гасли одна за другой. Его автомобиль выплыл из темноты, бесшумно, словно призрак, и остановился рядом. Шофер открыл дверцу, но в этот момент Хоган взял Маркони за плечо:

— Что вы имели в виду, когда сказали: «Быть может, вы сумеете отыскать этот ключ». И почему падре Бони не ответил?

Ученый посмотрел на него внимательно, с плохо скрытым удивлением.

— Вы попросили меня построить этот аппарат. Первый в мире радиопередатчик на ультракоротких волнах с такими параметрами. Единственный, способный принимать сигналы из космоса. Инструмент, на несколько лет оставленный в ваше тайное распоряжение, и больше никто в мире не имеет к нему доступа. — Он заметил изумление на лице падре Хогана. — Не говорите мне, что вы этого не знали… Не надо. Не может быть, чтобы не знали. А сейчас я скажу вам кое-что еще. — Маркони подошел к священнику и шепнул ему что-то на ухо. — Будьте осторожны, — добавил он и поспешно исчез в салоне автомобиля. Падре Хоган пошел обратно через площадь, все еще погруженную во мрак, и скрылся за огромными колоннами из травертина. И в это мгновение в апартаментах понтифика зажегся свет.


Падре Хоган нацепил очки, предварительно протерев их чистым платком, отложил в сторону толстую книгу записей, которую только что изучал, и достал следующий том из стоявшего перед ним большого шкафа. Он терпеливо листал его, страница за страницей, проводя пальцем по списку посетителей, пользовавшихся Библиотекой Ватикана в сентябре 1921 года. Закатные лучи отражались от покрытых фресками сводов, освещая пустой, погруженный в тишину зал. Вдруг его палец остановился — дата и подпись: «Десмонд Гаррет, доктор наук». Он нажал на кнопку интерфона.

— Вы что-нибудь нашли? — откликнулся голос на другом конце провода.

— Да, падре Бони: десять лет назад один человек, по всей видимости, видел Камень Созвездий и, вероятно, прочел текст. Его звали Десмонд Гаррет. Вам что-нибудь говорит это имя?

На том конце последовала пауза, затем снова зазвучал голос:

— Приходите ко мне, Хоган, немедленно.

Падре Хоган отложил книгу записей и вышел из зала библиотеки. Он сошел по лестнице на несколько пролетов, добрался до первого этажа, после чего сел в лифт и еще какое-то время спускался под землю. Пройдя тускло освещенными длинными коридорами, он оказался в небольшой комнате, значительную часть которой занимала огромная картина с изображением кардинала в пурпурной мантии и стихаре. Он дотронулся до выступа на раме, послышался сухой щелчок. Картина начала поворачиваться, и Хоган скрылся по ту сторону стены. Теперь перед ним лежал короткий коридор, освещаемый всего одной лампочкой, в свете которой виднелась едва заметная дверца.

Он постучал и услышал, как с той стороны кто-то дважды повернул в замке ключ, потом дверь распахнулась и в проеме нарисовалась фигура падре Бони.

— Входите, — пригласил он.

На большом деревянном столе лежало панно, кажется, пластмассовое, изображавшее часть земной поверхности, а дальняя стена, оклеенная белой бумагой, была целиком покрыта математическими расчетами. На пластмассовом панно стояла трехгранная пирамида из стекла. Падре Хоган внимательно осмотрел ее, потом взглянул на падре Бони:

— Это и есть модель?

— Да, думаю, да, — ответил пожилой священник. — Символ, которым перемежаются три последовательности сигналов, содержит топографические данные каждой из вершин основания. А центральная вершина пирамиды совпадает с источником сигнала или, лучше сказать, с повторителем.

— А приемник?

— Не знаю. Сигналы удаляются от нас, — кажется, они концентрируются в другой точке… возможно, на основном приемнике…

— А где он может находиться?

Бони покачал головой:

— Не знаю. Пока не знаю. Я сейчас рассматриваю две гипотезы: согласно первой, приемник находится в точке проекции вершины в центре основания, согласно второй, это одна из трех вершин основания.

Падре Хоган осмотрел светящуюся пирамиду, вершины ее основания: одна — на Азорских островах, другая — в Палестине, третья — в самом сердце пустыни Сахара. Он медленно поднес палец к вершине пирамиды, на которой мерцала маленькая лампочка.

— Она подключена к радиоприемнику, — пояснил падре Бони, — и мигает с той же частотой, что и сигнал.

— Сигнал, — повторил падре Хоган. — Послание в бутылке, вынесенное на наш берег из бесконечности Космического океана… О Боже мой!

Падре Бони поглядывал на него поверх очков. Свет в комнате еще сильнее заострял черты его худого лица.

— Вы в это верите? А если сигнал идет с Земли?

Падре Хоган покачал головой:

— Невозможно. И Маркони это подтвердил. Ни Америка, ни Германия, ни Япония, ни Италия не владеют столь передовыми технологиями… даже если бы они вдруг решили объединить свои усилия. Я абсолютно уверен, и вы также это хорошо знаете. Нечто подобное мы можем создать только в отдаленном будущем.

Падре Бони глубоко вздохнул и пристально посмотрел в лицо Хогану:

— Маркони — всего лишь гениальный техник, Хоган. Это «нечто» описано в самом древнем тексте всех известных цивилизаций. Документ попал к нам из гибнувшей Византийской империи, которая получила его из Библиотеки Птоломея в Александрии, а там, в свою очередь, его скопировали с текста, высеченного на храме Амона в оазисе Сива. Этот предмет пришел к нам из прошлого столь давнего, что оно, возможно, совпадает с нашим вероятным будущим. Время движется по кругу, Хоган… А Вселенная — искривленное пространство. — Взгляд его снова остановился на мерцающей лампочке, венчающей пирамиду, словно он был загипнотизирован ее светом.

— Вы меня разыгрываете. Все это лишь фантазия. Человек с вашей научной логикой, с вашими интеллектуальными способностями не может серьезно верить, что…

— Не спорьте со мной, Хоган, — раздраженно прервал пожилой священник. — Я знаю, о чем говорю, и тут не может быть никаких сомнений. И вы здесь, чтобы помочь мне в самом важном исследовании из всех, какие совершались на этой планете со времен Сотворения мира.

Падре Хоган молчал, смущенный и сбитый с толку. Атмосфера в комнате накалилась.

— Кто такой Десмонд Гаррет? — спросил он вдруг.

Падре Бонн покачал головой:

— Я мало о нем знаю. Лишь то, что ему удалось найти Камень Созвездий и «Таблицы Амона», хотя и то и другое было недоступно пять веков. Его подпись в книге посетителей — подтверждение тому.

— Совсем не обязательно, — задумчиво проговорил падре Хоган. — Его подпись указывает лишь на то, что ему был разрешен доступ.

— О нет. Узнав о существовании того сектора Библиотеки Ватикана, я нашел в сейфе заметки своего предшественника. Ему пришлось срочно лечь в больницу из-за внезапного нездоровья, и он, очевидно, не успел найти более надежного тайника.

— Но как возможно, чтобы иностранец получил доступ к такому документу?

— Не знаю и не могу объяснить. Этого не должно было случиться.

— Кто был вашим предшественником?

— Иезуит из Алатри. Некий падре Антонелли. Джузеппе Антонелли.

— А сейчас он где?

— Не знаю. Пока не знаю. Иезуиты встречают этот вопрос стеной молчания. Во всем этом есть что-то очень странное. Хоган, узнайте, что, черт возьми, прячут ваши братья по ордену. И выясните, где находится Антонелли. Мы должны непременно поговорить с ним, пока еще не слишком поздно.

— Сделаю все, что смогу, — сказал Хоган, — но ничего вам не гарантирую.

Он вышел из комнаты и через библиотеку вернулся в свой кабинет. Войдя, Хоган запер за собой дверь, будто боялся, что за ним следят. Он чувствовал себя так, словно вернулся из ада.


Филипп Гаррет и Джорджо Ливерани встретились в кафе в переулке Дивино Аморе, где итальянский ученый снимал маленькую квартирку. Гаррету пришлось принять приглашение на ужин у него дома, чтобы заручиться помощью друга.

— Вот что я тебе скажу, — начал Ливерани, заказав обоим мороженое. — Бонн, вообще человек чудаковатый, принял меня без особых церемоний. Напротив. Едва я рассказал ему, кто ты такой, на лице его изобразился нескрываемый интерес. Он примет тебя сегодня в восемнадцать часов в своем кабинете на улице Мура Леонине.

— Джорджо, не знаю, как…

— Да ладно тебе, я ничего такого не сделал. Боже правый, я так рад, что мы с тобой повстречались! Мне бы очень хотелось, чтобы ты остался. Ты и представить себе не можешь, как я скучал по прежним временам, по нашей жизни в Париже. Дашь мне знать, как все прошло с падре Бонн?

— Не сомневайся, — сказал Филипп, — завтра вечером я в любом случае приду к тебе на ужин и все расскажу.


Кабинет падре Бонн был весьма прост и аскетичен, стены скрывали шкафы, доверху набитые книгами, рукописями и вырезками из научных журналов. Позади письменного стола, в единственном свободном от шкафов месте висели портреты Галилео Галилея и Бонавентуры Кавальери.

Как ни странно, рабочий стол был пуст, и только справа высилась стопка аккуратно сложенных по размеру книг: снизу — самая большая, наверху — самая маленькая. Перед священником покоилась папка из марокканской кожи, на которой вместо ножа для разрезания бумаг лежал стилет семнадцатого века, очень тонкой работы, блестящий и острый, словно предназначенный совсем для иного употребления. Слева находились счетная машинка, новейшее техническое достижение, и логарифмическая линейка.

— Если бы я верил в телепатию, — заметил падре, предложив гостю сесть, — то сказал бы, что ждал вашего прихода, хотя и не имею удовольствия быть с вами знакомым.

— Вот как? — удивился Филипп. — Я рад, потому что вы — единственный человек, который может мне помочь.

— Охотно это сделаю, — пообещал падре Бонн. — Пожалуйста, скажите, чем могу быть полезен.

— Как вам, должно быть, известно, мой отец, антрополог Десмонд Гаррет, бесследно исчез в южной части пустыни Сахара примерно десять лет назад. Не так давно со мной связался офицер Иностранного легиона и передал мне книгу, которая, возможно, содержит шифрованное послание от моего отца. В прошлом мне уже случалось безуспешно следовать за знаками, якобы ведущими меня к нему, но теперь я убежден, что стою на верном пути. Итак, я пустился по его следам, дабы шаг за шагом повторить тот маршрут, что он проделал десять лет назад, прежде чем пропал окончательно.

В ходе поисков я выяснил, что здесь, в Риме, у него было одно очень важное знакомство — с директором Библиотеки Ватикана по имени Джузеппе Антонелли, иезуитом. Я обращался в Конгрегацию, пытаясь узнать что-нибудь об этом священнике, но мне был дан весьма уклончивый ответ. Поскольку вы — его преемник в качестве управляющего библиотекой, я надеюсь получить от вас какую-либо информацию об этом человеке и о том, где он может сейчас находиться. Речь идет о деле жизненной важности.

Падре Бони развел руками:

— Падре Антонелли покинул свой пост год назад по причине слабого здоровья, и мне не довелось встречаться с ним лично. — Филипп в отчаянии опустил голову, но его собеседник тут же продолжил, будто боялся, что человек, сидящий перед ним, утратит интерес к разговору. — Однако, — поднял он вверх указательный палец, — это не значит, что я не могу вам помочь. У меня тоже недавно возникла насущная необходимость встретиться с падре Антонелли по некоторым вопросам, касающимся фондов библиотеки, по поводу которых я должен отчитываться. Я собираюсь сегодня вечером позвонить в Конгрегацию его ордена и договориться о встрече. Если она состоится, я могу попросить падре Антонелли принять и вас.

— Вы оказали бы мне тем самым огромную услугу, — сказал Филипп, пытаясь скрыть неловкость.

Падре Бони кивнул.

— Падре Антонелли был очень нелюдимым и замкнутым человеком, даже когда находился в полном расцвете физических сил. Не исключено, что, услышав мою просьбу о встрече, он захочет узнать о причине, особенно теперь, когда его истощила серьезная болезнь. Вы понимаете…

— Понимаю, — согласился Филипп. Он не сомневался, что перед ним сидит ловкий игрок, умеющий переставлять слова, будто пешки на шахматной доске. — Скажите ему правду, — добавил он. — Сын Десмонда Гаррета просит его о встрече, чтобы узнать, о чем они разговаривали с его отцом десять лет назад, когда работали вместе пару недель. И какую именно цель преследовал мой отец.

— Простите меня, — заметил падре Бони, — но трудно поверить, что ваш отец ни о чем вам не рассказал… Мне бы не хотелось вызвать недоверие падре Антонелли: как я уже сказал, он человек нелюдимый, замкнутый…

Филипп выразил свое раздражение едва заметным жестом.

— Падре Бони, простите, но мне в новинку столь утонченные словесные построения. Если вас что-то интересует, спросите меня прямо, и я отвечу. Если же не смогу, то объясню почему.

Падре Бони, привыкший к дипломатической уклончивости, принятой в церковных кругах, от такой, почти грубой, прямоты сначала пришел в некоторое замешательство, а потом почти в ярость, но сдержался.

— Видите ли, Гаррет, мы говорим с вами о больном человеке, слабом, измученном страданиями, уже стоящем на грани смерти и вечности; силы его на исходе, наше любопытство может показаться ему далеким и… бессмысленным.

Ваш отец, насколько мне известно, обладал ключом к прочтению очень древнего языка, более древнего, нежели иероглифическое письмо, египетское и шумерское; полагаю, именно этот интерес и свел его с падре Антонелли, который, как вы знаете, был выдающимся эпиграфистом. Вы, вероятно, понимаете, что и нас крайне интересует ключ к расшифровке этого языка… Мы не хотим, чтобы многолетний труд падре Антонелли оборвался с его смертью, — к несчастью, ее приходится ожидать весьма скоро — и с исчезновением вашего отца, единственного человека на этой земле, разделявшего его тайну. Вот, я рассказал то, что знаю, и буду благодарен, если вы откроете мне, какого рода послание отправил вам ваш отец. Возможно, объединив наши усилия… Я постараюсь встретиться с падре Антонелли и уговорить его принять также и вас, но если отец рассказал вам еще кое-что, могущее быть нам полезным в наших поисках, а также способное убедить падре Антонелли принять вас, скажите мне. Это все. Как видите, единственная моя цель — помочь вам.

— Простите, я не хотел вести себя неучтиво, — ответил Филипп, — и слишком прямолинейно, но, видите ли, у меня создалось впечатление, что вы стремитесь увидеть мои карты, не открывая своих. Ваш рассказ интересен и многое объясняет. Возможно, знание этого языка каким-то образом помогало ему в исследовании Книги Бытия.

А что касается послания, тех следов, о которых я вам говорил, то тут мне, к сожалению, похвастаться нечем, клянусь честью. Речь идет о книге, научном труде, опубликованном моим отцом много лет назад, под названием «Исследования в юго-восточной части Сахары»; перед некоторыми главами он написал ручкой фразы, содержащие некие указания, я пока не расшифровал их. В любом случае я не знаю, зачем он встречался с падре Антонелли и о чем они говорили. Возможно, при встрече он сообщил бы мне какие-либо сведения, указал след, благодаря которому я смогу продолжить поиски своего отца и найти его в этом бесконечном море песка. Надеюсь, то, что я вам сказал, убедит падре Антонелли принять меня. Я очень на это надеюсь…

— Книга Бытия… — повторил падре Бони, будто эти слова захватили его воображение. — Такая древняя книга. На чем основывались исследования вашего отца в столь трудной области, учитывая, что у него не было образования библеиста?

— Это мне неизвестно. Знаю только одно: он пришел к заключению, что персонажи Книги Бытия — реальные исторические личности.

Падре Бони едва сдержал изумление.

— Вы сказали «исторические»?

— Именно.

— Но, простите, что вы подразумеваете под этим словом? Вы ведь наверняка знаете, что даже наиболее консервативные ученые больше уже не считают, что человечество произошло от одной-единственной пары, мужчины и женщины по имени Адам и Ева…

— Не в этом смысле, — остановил его Филипп, — не в этом смысле. Видите ли, насколько я помню и насколько понял из доставшихся мне записей, касавшихся его исследований, отец пришел к выводу, что события, изложенные в Книге Бытия, отражают не генезис человеческого рода, а переход от палеолита к неолиту. Рай земной в его понимании был всего лишь символом, аллегорией той эпохи, когда человек составлял с природой единое целое и питался плодами земли и теми продуктами, которые получал от животных, — то есть это лишь символ палеолитической эры. А потом человек отважился вкусить плод с дерева познания добра и зла, иными словами, превратился в сознательное существо, обладающее сложным и деятельным разумом, вследствие чего постиг природу зла и потерял первородную невинность.

Филипп все больше воодушевлялся, словно выводы отца были плодом его собственных длительных изысканий.

— «В поте лица добывайте хлеб свой», — продолжил он, цитируя библейский текст. — Таков был приговор.

— Или же «возделывайте землю». Это и есть неолит, когда человек становится пастухом и землепашцем, обретает понятие собственности, начинает ковать металлы, чтобы делать сельскохозяйственные орудия, но также и оружие. Особенно оружие.

Падре Бони поднял брови.

— Мне кажется, это упрощенная теория, все сказанное достаточно очевидно. Древние поэты языческого мира выразили это в мифах о золотом веке и веке железном.

— Вы так считаете? Тогда скажите, могло ли человечество избежать этой эволюции, уклониться от понятия о Добре и Зле? Или эволюция была неотвратима, обусловлена последовательностью случайных событий, таких как изменение климата и окружающей среды, а также в конечном счете результатом генетического наследия человека? Но если это так, то в чем же состоит первородный грех? В чем повинен человеческий род, вынужденный терпеть ужасы насилия, сознание неотвратимости упадка и смерти?

— Автор Книги Бытия всего лишь пытался объяснить тайну присутствия в мире зла. Это аллегорический рассказ, который нельзя воспринимать буквально.

Филипп иронически улыбнулся:

— Пару веков назад подобное утверждение привело бы вас на костер. Вы удивляете меня, падре Бони. Кроме того, — добавил он, — если эволюция — это результат не случайности, а Божественного Провидения, определившего правила существования Вселенной и развития любой формы жизни, тогда проблема оказывается еще более заковыристой…

— Вы слишком забегаете вперед, Гаррет, — перебил его падре Бони. — Прежде всего дарвиновская теория эволюции не всеми принята и не доказана, в частности, в отношении человеческого рода. И даже теории расширения Вселенной еще не доказаны. Разум Господа — бездонный лабиринт, Гаррет, и наша самонадеянность смешна, — добавил священник. — Но скажите, что такого ваш отец надеялся отыскать в пустыне, чтобы обосновать свои, простите, весьма сомнительные теории?

— Не знаю. Клянусь вам, не знаю. Но возможно, тот документ, который обнаружил мой отец… Может, именно эта находка привела его сначала в Рим, а потом на безбрежные просторы пустыни. Теперь вы понимаете, что только падре Антонелли способен ответить мне на мой вопрос?

Падре Бони кивнул:

— Я постараюсь помочь вам, Гаррет, устрою вашу встречу с падре Антонелли, но при одном условии: узнав что-нибудь о двуязычном тексте, который ваш отец обнаружил в пустыне, вы расскажете это мне.

— Обещаю, — сказал Филипп. — Но почему этот текст так вас интересует? Вы ведь, по сути, даже не эпиграфист. Вы математик.

— Вы правы, — ответил падре Бони. — Видите ли, этот текст, возможно, содержит революционную математическую формулу, тем более если вспомнить, что он восходит к очень древней эпохе, эпохе элементарных математических знаний, как принято считать.

Филиппу хотелось продолжить расспросы, но он понял, что других ответов не получит. Бони был не из тех, кто готов бесплатно делиться информацией.

Он попрощался и направился к двери, но, взявшись за ручку, обернулся:

— Есть еще кое-что. Похоже, в этом квадрате Сахары происходят необъяснимые вещи. И именно там исчез мой отец десять лет назад. — И вышел из комнаты.

Проходя по длинному сумрачному коридору, Филипп столкнулся с молодым священником, торопливо шагавшим ему навстречу. Инстинктивно обернувшись, он увидел, что священник обернулся тоже, их взгляды на мгновение пересеклись, но оба молча пошли своей дорогой.

Молодой священник остановился возле кабинета падре Бони, тихонько постучал и открыл дверь.

— Входите, Хоган, — пригласил падре. — Есть новости?

— Да, — ответил тот. — Его держат в санатории, в небольшом городке на границе Лацио и Абруццо.

— Очень хорошо. И… как он?

— Он умирает, — помрачнел Хоган.

Бони порывисто встал:

— Значит, мы должны ехать немедленно. Мне необходимо с ним поговорить, пока еще не поздно.

Некоторое время спустя из ворот Сан-Дамазо выехал черный автомобиль с номерным знаком Ватикана, повернул в сторону Борго и скрылся на набережной Тибра.

Филипп в тот вечер ужинал в доме Джорджо Ливерани, но разговор не клеился. Он не мог забыть о недавней встрече: слова падре Бони показались ему странными и двусмысленными, а история о математической формуле не заслуживала особого доверия. Что на самом деле искал этот человек? Он довольно рано вернулся в свой пансион и, несмотря на усталость, снова открыл книгу отца, переданную ему полковником Жобером.

Первый шаг оказался легким, но если не удастся встретиться с падре Антонелли, значит, все впустую. Он спрашивал себя, связаны ли последующие послания с первым, потому что, если нет, он окажется в тупике. Кроме того, ему казалось, что посвящение на форзаце написано теми же чернилами и ручкой, что и все последующие послания, но он не смог разгадать его смысла. Возможно, отец еще много лет назад намеревался подарить ему эту книгу, но по какой-то причине так и не сделал этого.

Усталость одолела его, пока он искал ответ в словах и между страницами, и он заснул, прямо в одежде, на том самом диване, где лежал, читая книгу-

3

Автомобиль въехал на горную дорогу в Апеннинах, когда упали первые капли дождя. Через несколько мгновений асфальт стал черным и блестящим, деревья, обрамлявшие шоссе, согнулись от порывов постепенно усиливающегося ветра. Падре Хоган включил дворники и сбросил скорость, но падре Бони, до сих пор молчавший, сказал:

— Не сбавляйте, мы не можем терять ни минуты.

Хоган снова нажал на газ, и большой автомобиль продолжил свой стремительный путь в ночи, освещаемый время от времени вспышками молнии.

Через несколько километров асфальт закончился и дорога превратилась в горную тропу, размытую потоками стекавшей со склонов воды. Падре Бони включил лампу в салоне и стал изучать карту.

— На ближайшем перекрестке сверните налево, — сказал он. — Мы почти приехали.

Хоган выполнил указание, и через несколько минут они выехали на узкую дорожку, мощенную крупным булыжником и оканчивающуюся площадкой, в глубине которой высилось здание, освещаемое лишь тусклым светом двух фонарей. Они выбрались из машины под шум дождя, натянули плащи, пересекли небольшое освещенное пространство и вошли внутрь через застекленную дверь.

В будке вахтера сидел старик и читал спортивную газету. Он поднял очки на лоб и с удивлением посмотрел на прибывших.

— Кто вы такие? — спросил он, оглядывая их с ног до головы.

Падре Бони показал свое ватиканское удостоверение.

— Мы из канцелярии Ватикана, — пояснил он, — и наш визит должен остаться в строжайшей тайне. Нам нужно видеть падре Антонелли, и как можно скорее.

— Падре Антонелли? — повторил мужчина. — Но… ему очень плохо. Не знаю, можно ли…

Падре Бони посмотрел на него пристально и сурово:

— Нам необходимо немедленно его увидеть. Вы меня поняли? Немедленно.

— Минутку, — сказал мужчина. — Я должен предупредить дежурного врача.

Он снял трубку, и вскоре появился сонный доктор, тоже очень пожилой, несомненно, уже давно находившийся на пенсии.

— Падре Антонелли пребывает в критическом положении, — заявил он. — Не знаю, в состоянии ли он вас понять и ответить. Это действительно необходимо?

— Это вопрос жизни и смерти, — заявил падре Бони. — Жизни и смерти, понимаете? Нас послала канцелярия Ватикана с приказом, наделяющим меня чрезвычайными полномочиями.

Было очевидно, что у врача нет ни малейшего желания пререкаться со столь уверенным в себе и властным человеком, у которого, вероятно, были достаточно веские причины явиться сюда в такой час и в такую погоду.

— Как хотите, — смиренно кивнул он и повел их по лестнице, а потом по длинному коридору, скудно освещенному парой ламп. — Это здесь, — сказал врач, остановившись перед застекленной дверью. — Прошу вас, как можно короче. Он смертельно устал. Целый день мучился ужасной болью.

— Не сомневайтесь, — ответил падре Бони, открывая дверь, за которой угадывался свет ночника.

Падре Антонелли покоился на своем смертном одре, бледный, вспотевший, с закрытыми глазами. Комната тонула в полумраке, но падре Хоган разглядел аскетическую мебель, распятие у изголовья кровати, лежащий на тумбочке молитвенник с четками, стакан воды и какие-то медицинские снадобья.

Падре Бони приблизился к больному, сел рядом, даже не сняв плаща, и сказал ему на ухо:

— Я падре Бони, Эрнесто Бони. Мне нужно с вами поговорить… Мне нужна ваша помощь. — Хоган прислонился к стене и застыл в неподвижности, глядя на них. Антонелли медленно открыл глаза, и падре Бони продолжил: — Падре Антонелли, мы знаем, что вы очень страдаете, и не осмелились бы беспокоить вас в такой момент, если б не насущная потребность… Падре Антонелли… вы понимаете, что я говорю вам?

Больной с трудом кивнул в знак согласия.

— Прошу вас, выслушайте меня. Десять лет назад, заведуя фондами криптографии Библиотеки Ватикана, вы принимали человека по имени Десмонд Гаррет?

Больной вздрогнул и тяжело вздохнул — видно было, что это причиняет ему боль — и, испустив негромкий стон, снова утвердительно кивнул.

— Я… я прочел ваш дневник, спрятанный в сейфе.

Больной сжал челюсти и повернул голову к собеседнику, изумленно глядя на него.

— Это получилось случайно, поверьте, — продолжал падре Бони. — Я искал документы. И ненароком наткнулся… Зачем? Зачем вы показали Десмонду Гаррету Камень Созвездий и текст «Таблиц Амона»? — Старый священник, казалось, вот-вот потеряет сознание, но падре Бони схватил его за плечи и встряхнул: — Зачем, падре Антонелли? Зачем? Мне необходимо это знать.

Падре Хоган застыл, словно парализованный. Он стоял, прислонившись к стене, и душа его полнилась глубокой тревогой и смятением при виде столь грубого пренебрежения к чужим страданиям, но падре Бони не обращал на него внимания, продолжая мучить больного с безжалостной настойчивостью. Умирающий с огромным усилием повернулся к человеку, допрашивающему его, и падре Бони приблизил ухо к его губам, чтобы не упустить ни слова.

— Гаррет сумел прочесть текст «Таблиц Амона».

Падре Бони недоверчиво покачал головой:

— Это невозможно, невозможно.

— Вы ошибаетесь, — прохрипел старик. — Гаррет нашел двуязычный фрагмент…

— Однако этот текст хранился в строжайшем секрете. Почему вы нарушили запрет и показали его иностранцу? Зачем вы это сделали?

Падре Антонелли закрыл глаза. Две слезинки покатились по его щекам.

— Жажда… жажда знания… нечестивая гордыня… Я тоже хотел прочитать этот текст, проникнуть в тайну запретных, сокровенных записей. Я согласился показать ему Камень Созвездий и «Таблицы Амона», если он даст мне ключ к шифру… Отпусти мне грехи. Прошу тебя, отпусти мне.

— Каких знаний? Гаррет прочел весь текст или только часть?

Худые щеки старика заливали слезы, глаза широко раскрылись. В них застыло безумие, будто он бредил, голос стал глухим, словно из бочки, когда он заговорил, задыхаясь, с невольным ужасом:

— Иная… Библия, навеянная чужой, свирепой цивилизацией, обезумевшей от гордости собственным разумом… Они пришли в оазис Амона из древнего города, погребенного в южной части пустыни… из… из…

— Из какого города? — беспощадно допытывался падре Бони.

— Из города Тувалкаина. Господом заклинаю тебя, отпусти мне грехи мои.

Он простер руку к допрашивающему его человеку, умоляя того сотворить крестное знамение, но не смог дотянуться. Последние силы оставили его, и голова старика упала на подушку.

Падре Бони придвинулся ближе.

— Город Тувалкаин… Что это значит? Что это значит?.. Перевод, где перевод? Скажите мне… Где он? Где он, Богом молю!

И тогда Хоган отделился от стены и подошел к нему.

— Вы не видите, что он умер? — гневно воскликнул он. — Оставьте его в покое. Он ничего вам больше не скажет.

Приблизившись к изголовью, Хоган осторожно, почти ласково, закрыл глаза старика и поднял руку, творя крестное знамение.

— Ego te absolve, — пробормотал он; глаза его блестели, и голос дрожал, — a peccatis tuis, in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti et ab omni vinculo excomunicationis et interdicti…

Они покинули здание под проливным дождем и неистовыми порывами ветра. Хоган завел машину и поехал прочь, с каждым поворотом и изгибом дороги углубляясь в темную мокрую зелень леса. Молчание камнем висело над ними. Падре Бони первым решился заговорить:

— Я… мне не хотелось бы, чтобы вы плохо обо мне думали, Хоган… Этот текст очень важен… Мы должны были выяснить… Я только…

— Вы ведь не все рассказали мне об этом тексте… Что вам еще известно? Я должен знать, если вы рассчитываете на мою помощь.

Падре Бони поднес руку ко лбу.

— Я нашел дневник падре Антонелли, когда приступил к исполнению его обязанностей. Как я вам уже говорил, он внезапно почувствовал недомогание и не успел найти подходящий тайник для своих сокровенных бумаг. В этом дневнике он упоминал о тексте под названием «Таблицы Амона» и писал о послании, явившемся с небес, указывая год, месяц и день знаменательного события. Я долго размышлял над этими словами и в конце концов решил найти истину, хотя шансы и казались ничтожными.

— Поэтому вы встретились с Маркони и бросили ему дерзкий вызов, предложив построить для Ватиканской обсерватории радиоприемник с особыми свойствами… радио на ультракоротких волнах… необыкновенный аппарат, невозможный на нынешнем уровне развития науки…

Навстречу им, постанывая и скрипя, выехал старый грузовик, груженный древесиной, и Хоган сбавил скорость, пропуская его. И в этот момент взглянул на своего спутника: фары грузовика на мгновение высветили лицо падре Бони и придали тревожный блеск глазам.

— Патент на этот аппарат мог бы принести его изобретателю огромные деньги. Что вы пообещали Маркони, чтобы заставить его пожертвовать всем этим, по крайней мере, года на три? В вашем распоряжении нет такой суммы… Или есть?

— Дело не в деньгах… Если наша попытка удастся, я позже все вам открою…

Хоган не настаивал на ответе и продолжил:

— Расскажите мне еще об этом тексте.

— К сожалению, я мало что могу вам рассказать, — покачал головой падре Бони. — Один греческий монах привез этот текст в Италию пятьсот лет назад, незадолго до падения Константинополя. Он был единственным существом на земле, способным понять тот язык. Монах прочел текст правившему тогда папе, понтифик не посмел уничтожить его, но навеки похоронил в подвалах библиотеки. Монах окончил свои дни на необитаемом острове, местоположение которого держалось в тайне. Есть веские основания считать, что его отравили…

Хоган долго молчал, казалось, наблюдая за равномерным движением дворников.

— Где находится город Тувалкаин? — спросил вдруг падре Бони. Машина выехала на асфальтированный участок дороги и помчалась сквозь завесу дождя, — похоже, он и не собирался стихать.

— Его никогда не существовало. Вы знаете, что говорится в Книге Бытия: Тувалкаин первым стал ковать железо и построил город, обнесенный стенами. Одним словом, он символизирует оседлые народы с их технологиями. В противовес кочевникам, в лице которых евреи представляли самую архаичную фазу своей цивилизации. Но вы ведь прекрасно знаете, что современные толкователи считают Тувалкаина и других персонажей Книги Бытия символическими фигурами.

Падре Бони надолго замолчал, машина тем временем ехала по улице Тибуртино в направлении Рима.

— Вам известна гипотеза Десмонда Гаррета, согласно которой персонажи Книги Бытия относятся к вполне определенному периоду первобытной эры, между концом палеолита и началом неолита?

— Я об этом слышал, но это мало что меняет. Уровень технического развития неолитического города или даже города бронзового века сопоставим с нынешним состоянием племен Амазонии, Центральной Африки или Юго-Восточной Азии.

— Да. Однако я знаю, что в пятистах тысячах километров над землей на геостационарной орбите висит радиопередатчик и посылает сигналы, совпадающие с информацией, заключенной в тех нескольких переведенных строках, которые падре Антонелли занес в свой дневник, и для окончательного понимания сигнала мы обязаны прочесть тот текст. То, что нам известно на данный момент, слишком тревожно, следовательно, нужно любыми средствами узнать остальное.

— Но падре Антонелли умер, а он очень долго работал над переводом этих нескольких строк.

Автомобиль ехал по пустынному в этот час городу. Дождь прекратился, по улицам носился влажный, холодный ветер. Хоган въехал на набережную Тибра и вскоре добрался до стен Ватикана, остановив машину во дворе Сан-Дамазо.

— Падре Антонелли знал ключ к дешифровке «Таблиц Амона» и перевел гораздо больше, нежели эти несколько строк. Иначе с какой стати он бредил бы о какой-то Библии… «иной» Библии? Антонелли не захотел открывать нам своей тайны, даже на смертном одре.

— Возможно, он ее уничтожил.

Падре Бони покачал головой:

— Ученый не уничтожает труд всей своей жизни, открытие, дарующее смысл его существованию. Поэт, может быть, литератор, но не ученый. Это сильнее его… Все, что нам нужно, — искать.

Он вышел из машины, побрел через пустынную площадь и пропал во мраке.


Филипп Гаррет проснулся рано после беспокойной ночи, принял ванну и спустился к завтраку. Ему принесли кофе с молоком и письмо в конверте с печатью Ватикана. То были несколько строк от падре Бони, извещавшие о кончине падре Антонелли. Священник просил прощения за то, что больше ничего не может для него сделать, и желал удачи в надежде, что однажды ему выпадет случай и удовольствие снова встретиться с Гарретом.

Тот в отчаянии схватился за голову. Его поиски провалились, еще не начавшись, обернулись очередной злой шуткой. Он подумал было о том, чтобы как можно скорее вернуться в Париж и забыть об отце до конца своих дней, если возможно. Но понимал, что это вряд ли удастся.

Он побрел пешком в сторону Цирка Максим, блестевшего под лучами осеннего солнца после дождливой ночи. От стен огромного сооружения, когда-то дрожавших от криков обезумевшей толпы, исходил запах земли и травы, напомнивший ему о детских прогулках вместе с матерью. Поблекший образ.

Странно, но каждый раз, думая о матери, он вспоминал не столько звук ее голоса, сколько странную, непонятную музыку, доносившуюся из музыкальной шкатулки из самшита. Ее подарил ему отец в день, когда Гаррету исполнилось четырнадцать лет. На крышке стоял на часах солдатик в черном кепи и с золотыми галунами.

Грустный день рождения: отец не приехал, был занят на очередных раскопках, а мать в первый раз почувствовала себя плохо.

Он подолгу слушал шкатулку и после смерти матери, пока однажды вдруг не обнаружил, что ее нет на комоде в спальне. Напрасно он спрашивал, кто ее забрал и куда она делась: ответа так и не последовало.

Однажды отец позвал его в свой кабинет и сказал:

— Я не смогу серьезно заниматься твоим образованием, ты будешь учиться в колледже.

Вскоре он уехал на войну и стал писать сыну письма из разных мест на линии фронта, где ему доводилось сражаться. Он никогда не рассказывал ни о том, что с ним происходит, ни о своих мыслях, зато всегда спрашивал об учебе и даже посылал ему математические задачи и всевозможные головоломки. Иной раз он писал по-гречески, по-латыни, и только в этих случаях в письме попадались ласковые выражения, как будто мертвые слова позволяли отцу абстрагироваться от чувств и эмоций, прорывавшихся в тексте. За это Гаррет его ненавидел.

И все же отец давал ему понять, что письма — это способ всегда быть рядом, заниматься и его воспитанием, и развитием.

Ему вдруг вспомнилось посвящение на книге, и он сообразил, что через три дня будет его день рождения. Дата посвящения словно стояла перед глазами: «Неаполь, 19 сентября 1915 года». Но это же очевидно! Вот он, знак! Как же он раньше не подумал? В 1915 году ему было четырнадцать лет, разве он мог прочесть эту книгу и понять ее? В тот год ему подарили музыкальную шкатулку.

Быть может, в ее нотах, в ее музыке и содержалось второе послание от отца? Он попытался вспомнить мелодию и не сумел. Это казалось невозможным, но короткая последовательность звуков, слышанная сотни раз, вдруг стерлась из его памяти, и не получалось ее восстановить.

Вернувшись в пансион, он начертил на листе бумаги нотный стан, чтобы восстановить мелодию из музыкальной шкатулки, но напрасно. Потом спустился во внутренний дворик, где у стены стояло старое пианино, и принялся перебирать клавиши, ища в звуках какую-нибудь зацепку, которая вернула бы ему утраченный мотив.

Ноты в беспорядке поднимались по лестничному проему, вылетали через слуховое окно и, безжизненные, бессмысленные, вновь проливались дождем на клавиатуру. В памяти ожил лишь образ солдатика в черном кепи и с золотыми галунами — он по-прежнему стоял на часах, охраняя его утраченные воспоминания. Филипп взял в руки книгу и перечитал фразу, предшествующую второй главе:

The brown friars can hear the sound by the volcano.

«Коричневые монахи могут услышать этот звук близ вулкана».

А потом фразу, которой открывалась третья глава, предположив, что номера отражают ход исследований отца в том порядке, в каком он их проводил:

The sound's beyond the gate of the dead.

«Звук доносится из-за ворот мертвых».

В начале четвертой главы стояла последняя фраза:

Find the entrance under the eye.

«Найди вход под глазом».

Ему подумалось, что «звук», упоминавшийся во второй фразе, может иметь нечто общее с мелодией из шкатулки, которую он тщетно пытался восстановить, но в последовательности этих фраз не увидел никакого смысла. Он был огорчен и раздражен, словно его втянули в дурацкую детскую игру, в смехотворную погоню за сокровищами — бессмысленное занятие для серьезного ученого. Но тут ему вспомнились слова падре Бони о «Таблицах Амона» и о двуязычной надписи и слова полковника Жобера, с которыми тот вручил Гаррету книгу. Значит, должна быть какая-то причина, объясняющая, почему отец предпочел направлять его именно таким способом, рискуя, что он не сможет расшифровать послания или встретиться с отцом Антонелли.

В тот же самый день он отправился в библиотеку Анджелика и в справочнике монашеских орденов Италии за текущий год разыскал францисканский монастырь близ церкви Мадонны в Помпеях.

«Коричневые монахи могут услышать этот звук близ вулкана».

Но какой звук? Он решил, что завтра же отправится в Неаполь.


Падре Бони открыл сейф и вытащил оттуда дневник падре Антонелли. В конце книжки, между последней страницей и обложкой, лежал запечатанный конверт с простой надписью, сделанной чернилами: «Его Святейшеству Папе в собственные руки». До сего момента он не осмелился ни послать его по указанному адресу, ни открыть. Теперь же все-таки открыл и прочел следующее:

Я прошу прощения у Господа Бога и у Вашего Святейшества за то, что сделал, за гордыню, толкнувшую меня на попытку познать зло: я забыл, что одного познания Бесконечного Добра достаточно. Я посвятил свою жизнь расшифровке «Таблиц Амона», чтобы найти там искушение, противиться которому был не в силах, искушение, которое, явись оно на свет Божий, большинство человеческих существ, я полагаю, не смогли бы побороть.

Неумолимый недуг спас меня от греха. По крайней мере, я надеюсь на это в те последние дни, что мне осталось прожить на земле. Я смиренно принимаю болезнь, подтачивающую мой организм, как справедливое наказание Всевышнего в надежде, что она послужит к отпущению моих грехов и к искуплению хотя бы части той кары, какой я заслуживаю. Единственный, не считая меня, человек, знающий секрет прочтения этого текста, много лет назад исчез в пустыне и больше уже не вернется.

Я же унесу с собой в могилу ту тайну, которую с такой гордыней желал познать. Умоляю Ваше Святейшество об отпущении моих грехов и о заступничестве перед Всевышним, ибо я вскоре перед Ним предстану.

Падре Хоган проснулся среди ночи от тихого, но настойчивого стука в дверь. Он встал, зажег свет и натянул халат, висевший на стуле. Потом открыл дверь и увидел падре Бонн в черном пальто и широкополой шляпе.

— Мне кажется, я знаю, где спрятан перевод «Таблиц Амона». Скорее одевайтесь.


Филипп Гаррет остановился в гостинице «Аузония», недалеко от францисканского монастыря, и на следующее утро отправился туда с просьбой осмотреть обитель, представившись ученым, занимающимся историей искусств. Его принял пожилой и очень болтливый монах, которому явно не слишком часто выпадала возможность принимать гостей. Он показал посетителю свои работы по истории монастыря, построенного на фундаменте другого, бенедиктинского, в свою очередь, возведенного на развалинах древнеримской виллы. Удивительные переплетения культурных пластов и исторических событий, которые можно обнаружить только в Италии, не переставляли изумлять Филиппа; он постарался доставить удовольствие монаху, похвалив его труды за тщательность и глубину.

Потом началась импровизированная экскурсия. Они увидели церковь с фресками, картины Понтормо и Бачиччи в боковых часовнях, заглянули в древний антиквариум с надгробными досками первых христиан и остатками мозаичного пола и, наконец, в крипту.[3] Она располагалась в пяти-шести метрах под землей — там покоился прах монахов, живших и умерших в этих стенах на протяжении последних четырех веков — это было волнующее зрелище, — и пока его спутник длинно рассказывал об истории монастыря и его обитателей, Филипп рассматривал груды черепов и костей, пожелтевших от времени, пустые глазницы, гротескные улыбки.

— Это должно напоминать нам, что все мы смертны, падре? — спросил он вдруг.

Болтовня монаха оборвалась на полуслове, будто этот вопрос необратимо нарушил ход ученой беседы, до того звучавшей под древними сводами.

— Монах живет не в этом мире, — ответил он. — Вы, обитающие в миру, ничего не видите, потому что вас чересчур многое отвлекает, но нам слишком хорошо известно, что жизнь всего лишь мгновение и нас ждет переход к бесконечному свету. Я понимаю, — продолжал он, оборачиваясь к стене, возле которой высилась гора черепов, — все это кажется гротескным, мрачным, но только для того, кто отказывается принимать истину. Видите ли, даже плод, лишаясь своей нежной мякоти, превращается в косточку, в сухое и твердое зернышко, но мы знаем, что из него появляется новая жизнь.

— Мы знаем, что внутри косточки есть семя, — возразил Филипп, — но здесь… — Он взял в руки череп, один из кучи, и повернул его так, чтобы просматривалась пустота внутри. — Здесь я ничего не вижу… только следы от вен и нервов, которые когда-то пульсировали под этим ссохшимся сводом, перенося мысли и эмоции, знания и надежды человеческого существа… Истина состоит в том, что мы окутаны тайной, и нам даже не указали способа проникнуть в нее, не считая нашего разума, постоянно пребывающего в ужасе от сознания неотвратимого бега времени.

Скажите мне, мой дорогой друг, как можно различить божественный рисунок в этом монотонном чередовании рождений и кончин, в копошении горячих тел, обреченных ради нескольких мгновений удовольствия продолжать в потомках проклятие боли, болезней, старости, свирепых войн, голода и эпидемий… А вы, монахи, отказывающиеся от соития с женщиной, не показываете ли вы нам, по сути, что совершенство жизни состоит в отказе от ее продления, в восстании против механизма, толкающего нас на собственное воспроизведение, прежде чем умереть? Мир, то, что вы называете мирской жизнью, падре, — это прежде всего пустыня, по которой скачут четыре всадника Апокалипсиса… Мир — это прежде всего страдания, и мы, живущие в нем, берем на себя полную ответственность за него.

— Мы тоже, — сказал монах, — хотя вам это может показаться странным. Если бы вы могли разделить с нами наш опыт, вы бы тоже так считали. Мы ставим все наше существование на единственный номер в рулетке жизни, мы приняли слово Сына Человеческого, который плакал, дрожал и кричал, истекая потом, при мысли о необходимости потерять ее. — Он опустил свою лысую голову, и борода коснулась потертой сутаны. — Но вы ведь не для этого сюда пришли, и тем более не для осмотра достопримечательностей нашего монастыря. У меня такое впечатление, словно я раньше уже видел вас, но очень давно.

Филипп вздрогнул.

— Продолжайте, прошу вас.

— Мне кажется, что я вас раньше видел, но если б это было так, вы бы выглядели старше…

Филипп не сумел скрыть волнения.

— Вероятно, вы видели моего отца, Десмонда Гаррета, десять лет назад. Это возможно?

Лицо монаха осветилось.

— Да, так и есть, но у него были черные глаза. Верно?

Филипп кивнул.

— Что искал мой отец? Я должен это знать. Он исчез десять лет назад в пустыне Сахара, и я ищу его, но все мои поиски висят на одной-единственной ниточке.

Монах немного помолчал, потом заговорил:

— Если я правильно помню, он попал сюда случайно. Когда собирался отправиться в Африку. В то время ходили слухи о какой-то находке, сделанной в этой местности в ходе тайных раскопок. Ваш отец старался узнать об этом как можно больше: он много раз спускался в подземную часть города, бродил по бесчисленным галереям, прорытым в туфе благодаря давним извержениям Везувия. Он кое-что мне рассказывал, но многое держал в тайне, я уверен. В конце концов он приехал сюда, к нам, и уговорил меня помочь. Я указал, в каком направлении он мог бы следовать. Какое-то время он оставался здесь. Потом ему пришлось внезапно уехать, кажется, его жена… ваша мать, доктор Гаррет, плохо себя почувствовала… или ее здоровье, уже и без того слабое, вдруг ухудшилось. Больше мы о нем не слышали.

Филипп опустил голову, и перед его мысленным взором всплыл образ матери, лежащей среди сотен белых цветов, и отца, стоящего перед ней на коленях, закрыв лицо руками.

— Благодарю вас за любезность, падре, — сказал он. — И сожалею о своих словах. На самом деле я восхищаюсь вашей верой, более того, в определенном смысле вам завидую. Послушайте, у меня есть… одна подсказка, одна фраза, написанная моим отцом. Вероятно, в ней нет никакого смысла, но вам, быть может, она о чем-нибудь скажет. Это место напомнило мне о ней.

— Говорите, не стесняйтесь, — ободрил его монах.

— Фраза такая: «Звук доносится из-за ворот мертвых». Вам что-нибудь приходит на ум? Быть может, за этими ящиками, полными костей, есть дверь?

Монах с улыбкой кивнул:

— Вы знаете легенду о колокольчиках землетрясения?

— Нет. Никогда ее не слышал.

— Ну так вот, рассказывают, что каждый раз перед землетрясением из подвалов этого монастыря доносится звон колокольчика, нежный, серебряный звук, состоящий из нескольких нот; говорят также, что этот звук навеки защитил здешние стены, и действительно, они ни разу не обрушились. Еще и потому, что построены на удивительном фундаменте римской виллы.

— А вы когда-нибудь слышали этот звук?

— Нет. А вот ваш отец сказал мне, что слышал его. Действительно, в здешних местах было небольшое землетрясение как раз в то время, когда он жил у нас. Но может статься, ему просто показалось. Ваш отец был очень эмоциональным человеком, или я ошибаюсь?

Филипп не ответил.

— Скажите, что именно говорил мой отец об этом звуке?

— Я уже точно не помню. Знаю только, что в тот момент он любой ценой хотел открыть его источник.

— А вы — какой путь вы указали моему отцу?

— Идемте, — позвал монах, направляясь к дальней стене крипты. — Вы ведь понимаете, что в таком древнем монастыре, как наш, не может не быть какого-нибудь тайного хода.

— Меня удивило бы его отсутствие, — ответил Филипп.

— По правде сказать, тут нет никакой особой тайны. Видите, вот здесь, — указал он на ящик у дальней стены, наполненный костями, — здесь есть проход вниз, под землю: там настоящий лабиринт галерей. Отчасти это катакомбы с колумбариями, относящимися, вероятно, к юго-восточным кварталам древних Помпеи, но обширные области совершенно не исследованы.

Он отодвинул засов, державший ящик, и тот покатился по рельсе в полу, открывая их взглядам железную дверцу, запертую на простую щеколду.

— Как видите, — снова заговорил монах, — никаких таинственных механизмов, наша тайна непритязательна, ведь мы бедные братья святого Франциска.

— «Звук доносится из-за ворот мертвых»… Потрясающе! А можно мне туда спуститься? — нерешительно спросил Филипп, указывая на дверцу.

Монах покачал лысой головой:

— Нет. И вашему отцу тоже было нельзя. Такова воля настоятеля. Не потому, что там находится что-то особенное, не считая нашего таинственного колокольчика, а просто это опасно, и мы не хотим неприятностей в случае несчастья. А по мне, вы можете начать, когда сочтете нужным, только прежде обзаведитесь ацетиленовым фонарем, шахтерской каской и рюкзаком. И… держите меня в курсе, если сочтете это удобным. Ваш отец так и делал, у меня где-то хранится его карта с маршрутами, которые он начертил после первой недели поисков. Я вам ее принесу. Официально вы будете посещать монастырь для изучения структуры римской виллы. Только не делайте глупостей — там может быть действительно опасно.

— Я буду осторожен, — заверил его Филипп. — Спасибо, падре.

— Ну хорошо. Вот увидите, — указал он на сваленные в кучу кости, — скоро эти мои братья уже не будут беспокоить вас так сильно. Вы почувствуете, как их бесхитростные души витают под этими сводами. Знаете что? Мне кажется, древние египтяне не так уж заблуждались, считая, что ка[4] остается возле места погребения человека. Мне кажется, что и после нашего ухода должен остаться какой-то след от наших мыслей и чувств… Быть может, и вы когда-нибудь откроете мне истинную причину своего цинизма?

И он ушел, поднявшись по лестнице, ведущей в главный алтарь церкви.


В городе Алатри наступал вечер, и мощные стены засияли металлическим блеском. Большие фиолетовые облака, словно колоссы, поднимались в небе над холмами, и стаи ворон парили в потоках северного ветра, оспаривая у ласточек их право обитать в этом небе, нависшем над колокольнями и куполами церквей. Падре Хоган выглянул в окно и скользнул взглядом по крышам древнего города, за которыми виднелся диск заходящего солнца.

— Через полчаса мы должны встретиться со священником. Путь неблизкий, нам лучше поторопиться, — раздался за спиной голос падре Бони.

Они вышли на улицу, оба в мирском платье, и двинулись пешком по городу, вдоль огромных стен.

— Согласно легенде, эти стены возвели титаны во времена бога Сатурна, — сказал падре Бони своему спутнику. — Но наверняка не известно, кто и как их построил… Сколько еще тайн осталось на этой земле…

Они выбрались на открытое пространство, и их глазам предстало небольшое кладбище.

— Хотел бы я знать, что вы задумали, — произнес падре Хоган.

— Эксгумировать прах Антонелли, — ответил падре Бони. — Разве вы не поняли?

Хоган в замешательстве обернулся.

— Не думаю, что у нас есть право…

— У нас есть долг, Хоган, долг, понимаете? — Он выдержал паузу. Долина вокруг постепенно окрасилась в золотистые тона. — Мне кажется, вы до сих пор не отдаете себе отчета, что именно мы пытаемся обнаружить. А если и отдаете, то неосознанно стараетесь пойти на попятный. Почему?

— Потому что наши поиски уже оказали на нас пагубное воздействие, и при этом нет никаких доказательств, что мы идем по следу какого-то конкретного предмета. Я больше не узнаю вас, падре Бони. Я видел, что вас не тронули мольбы умирающего человека об отпущении грехов, а теперь вы на моих глазах собираетесь осквернить его могилу. Что, черт возьми, происходит?

До кладбища оставалось шагов сто. Падре Бони остановился и пристально посмотрел в глаза своему спутнику:

— Если вас это не устраивает, уходите. Сейчас же.

— Именно это я и собираюсь сделать, — кивнул Хоган и повернулся, чтобы отправиться прочь.

— Но помните, — холодно произнес падре Бони, — если этот сигнал является гласом цивилизации, столь же свирепой, сколь и развитой, мы должны постараться понять его и по возможности погасить навсегда, любой ценой.

Хоган остановился.

— Так что? — спросил падре Бони.

— Все это слишком нелепо. Но я пойду с вами, — сказал Хоган.

— Очень хорошо. Отныне и впредь постарайтесь помогать мне, а не препятствовать. Я принимаю ваше решение как окончательное.

Они пошли дальше и через несколько минут добрались до ворот кладбища.

— Мы готовы, — позвал падре Бони.

Священник двинулся им навстречу.

— К сожалению, возникла проблема.

— Проблема? — переспросил падре Бони в явном замешательстве. — Какого рода?

— Бедный падре Антонелли покоится на другом кладбище.

— Я не понимаю.

— Видите ли, три часа назад нам должны были привезти гроб с его телом, чтобы мы его похоронили.

— И?..

— А вместо гроба приехал какой-то толстый падре-иезуит, мне кажется, это был секретарь Конгрегации ордена. Он явился, чтобы предупредить меня, что, как выяснилось, в своем завещании падре Антонелли просил, чтобы его кремировали…

Падре Бони побелел:

— Вы шутите! Священника нельзя кремировать.

— И, тем не менее, все бумаги были в порядке. Их показали также чиновнику нашей коммуны в моем присутствии. А тот священник, что говорил со мной, предъявил мне свои документы — все было подлинное. Я пытался связаться с вами, но к телефону никто не подходил. Вероятно, к тому моменту вы уже вышли. Так что я решил дождаться вас в условленный час.

— Куда увезли труп, они вам сказали?

— Полагаю, в Рим. Если вам интересно мое мнение, я не поверил ни единому слову насчет последней воли. Мне кажется, падре Антонелли заразился какой-то таинственной болезнью: этот человек много путешествовал по Африке, по Востоку… Поэтому его и решили сжечь. И наверно, испросили на то у папы римского специальное разрешение.

— Благодарю вас, — произнес падре Бони. — А теперь нам нужно идти. Никому не говорите о нашем посещении.

Они быстрым шагом направились в Алатри.

— Ваши братья разыграли вас, Хоган.

— Я не верю. Должно быть, сам падре Антонелли распорядился кремировать свое тело и сжечь гроб.

— У нас еще остается надежда. Скорее, нужно добраться до машины. Я знаю, как доехать до Рима за два часа, если вы разовьете большую скорость.

Они сразу же двинулись в путь, и через полчаса оказались на хорошо утрамбованной дороге, где строилось новое шоссе. Автомобиль резко набрал ход, подняв за собой облако пыли.

В девять с небольшим Хоган остановил машину перед кладбищем Верано. За всю дорогу падре Бони рта не раскрыл, если не считать нескольких указаний по поводу дальнейшего маршрута.

Он нервно жал кнопку звонка, пока не появился сторож.

— Кто вы такие? Кладбище закрыто.

— Мы это знаем, — сказал падре Бонн. — Но, видите ли, мы тут проездом из Рима и узнали, что один наш брат внезапно скончался и гроб перенесли сюда, в погребальную часовню, чтобы потом кремировать. Мы должны продолжить путь этой же ночью и хотим отдать ему последние почести. Мы были с ним очень близки…

Сторож покачал головой:

— Мне очень жаль, но в такое время это невозможно. У меня категорический приказ и…

Падре Бони сунул руку в кошелек, вынул оттуда банкноту и вложил ее в руку мужчине.

— Пожалуйста, — настаивал он, — для нас это очень важно. Прошу вас.

Человек незаметно рассмотрел банкноту, огляделся и, удостоверившись, что поблизости никого нет, впустил путников.

— Это в нарушение всех правил, — пробурчал он. — Я рискую своим местом. Но если ради благого дела… Давайте входите скорее. Как зовут вашего брата?

— Антонелли. Падре Джузеппе Антонелли.

— Подождите минутку, — остановился мужчина возле своего жилища. — Я должен взять журнал регистрации. — Вскоре он появился снова и пригласил их следовать за собой.

Они пошли по гравиевой дорожке, обнесенной двумя рядами кипарисов, мимо погребальных ниш и оказались перед низким серым зданием. Сторож повернул ключ в замке.

— Но это не погребальная часовня, — заметил падре Бони.

— Вы правы, — ответил сторож, открывая дверь и зажигая свет. — Это крематорий. Вашего брата уже кремировали.

Падре Бони обернулся к Хогану, лицо его было смертельно бледным, глаза вылезли из орбит.

— Вы можете отдать последние почести его праху, — продолжил сторож. — Если хотите…

Падре Бони, казалось, собрался уйти прочь, но Хоган, угадав это намерение, удержал его за руку и повлек за собой по большому грязному залу.

Вот, — указал сторож на ящичек, стоявший на оцинкованной полке. — Это урна с его пеплом. — Он подошел поближе и прочитал надпись, убеждаясь, что ошибки нет. — Да, это именно он. Джузеппе Антонелли, S.J. Что означает S.J.?

— Это означает Societatis Jesu, Общество Иисуса. Он был иезуитом, — ответил падре Хоган. Потом опустил голову и стал читать молитву. Пробормотав реквием, он поднял руку, дабы благословить урну, и сказал сторожу: — Спасибо. Для нас это хоть какое-то утешение. Сердечное вам спасибо.

— Не за что, — ответил мужчина.

— Ну, мы пойдем.

Падре Бони широко зашагал прочь, не дождавшись, пока сторож проводит их; падре Хоган последовал за ним. Они прошли, вероятно, метров десять, как вдруг послышался оклик сторожа:

— Синьоры!

— В чем дело? — остановился Хоган.

— Да, в сущности, ни в чем, но мне тут вспомнилось, что личные вещи кремированного обычно отдают родственникам. А этот человек был одинок в нашем мире, судя по записи в журнале. Если вы с ним были друзьями, быть может, вам бы хотелось забрать их?

Падре Бонн резко обернулся и почти побежал назад.

— Да-да, конечно! — воскликнул он. — Нам бы очень этого хотелось! Как я вам уже сказал, мы были очень привязаны друг к другу.

— Ну, у него не особо много вещей.

Сторож открыл боковую дверцу и провел их в некое подобие маленького кабинета. Подойдя к тумбе, он отпер ключом верхний ящик.

— Вот, — сказал он, — это его молитвенник.

— Вы уверены, что больше ничего не было? — расстроился падре Бони.

— Нет. Посмотрите сами. Здесь больше ничего нет.

На лице священника появилось выражение глубокой подавленности, и сторож озадаченно уставился на него. Падре Хоган взглянул на маленький томик в обложке из черной кожи, затертой от постоянного употребления, и в то же мгновение вспомнил землистый лоб больного, покрытый потом, и этот молитвенник, лежавший на ночном столике умирающего священника под тусклым светом ночника.

— Спасибо, — сказал он, — дайте мне. Мы сохраним его. — Взял молитвенник и направился к выходу.

Они снова сели в машину и молча поехали по пустынным в этот час улицам города. Падре Бони за всю дорогу рта не раскрыл. Руки его неподвижно лежали на коленях, он глядел перед собой не моргая. Когда машина, добравшись до нужного места, остановилась, он открыл дверцу и, по-прежнему не говоря ни слова, пошел через двор. Хоган окликнул его, прежде чем тот исчез под портиком. Падре Бони обернулся и увидел, что он стоит посреди двора с молитвенником в руке.

— Что это?

Хоган поднял вверх раскрытый молитвенник, зажатый между большим, указательным и средним пальцами, и показал его падре Бони.

— Это перевод, — сказал он. — Перевод «Таблиц Амона».

— Я так и полагал, — ответил падре Бони, — но у меня не хватило храбрости признаться себе в этом. Не потеряйте его. Спокойной ночи.

4

Филипп Гаррет находился в галерее на третьем уровне и раздумывал, стоит ли спускаться на глубину десяти метров под землей. Карты, составленные его отцом, оканчивались примерно в этом месте. Дальше шли только схематичные наброски и прекращались на первой же развилке, за которой следовало нечто напоминавшее лабиринт. Филипп осознал, что снова сбился с пути. Куда ни пойди — все равно потеряешься в путанице туннелей и галерей. Ему понадобятся месяцы, чтобы понять их расположение и исследовать пядь за пядью. На данный момент оставалось лишь подчиниться последней инструкции: Find the entrance under the eye.

Under the eye — что означает это выражение? Проделки отца, его загадки и головоломки — прячется ли за ними действительно что-то, ради чего стоит тратить столько сил? С каждым мгновением он все больше отчаивался, снова чувствуя ту неприязнь и досаду, что испытывал к отцу в детстве. Филипп уже давно понял, что неосознанно и безо всяких к тому оснований возлагал на него ответственность за смерть матери.

А если это выражение следует переводить буквально по-итальянски? В таком случае его можно интерпретировать как «sott’occhio», то есть «перед глазами», совсем близко, под носом. Он вспомнил, что отец любил загадывать ему загадки, основанные на игре слов, на параллелях между языками.

Он поставил на пол ацетиленовый фонарь и сел на квадратные плиты, выложенные в ряд. Воздух здесь был тяжелым, пахло плесенью, но время от времени откуда-то пробивался ветерок, пыльная струйка пробегала по галереям, погруженным во мрак. Филипп напряг слух — ему вдруг почудился какой-то шум — и взглянул на часы: поздно, почти полночь, а тот ломоть хлеба с сыром, что он съел час назад, запив глотком воды, нельзя назвать сытным ужином.

Он поднялся на ноги и понял, что выложенные в ряд плиты — это тротуар: перед ним была внешняя стена древнеримского дома, одновременно являвшаяся внутренней стеной галереи, выкопанной много лет спустя в вулканическом туфе.

В царившей кругом полной тишине снова раздался тот же шум, и по позвоночнику пробежала дрожь. Показалось, что звук идет из-за стены. Он встал и поднял фонарь: прямо перед ним был нарисован глаз — выцветшее, покрытое пылью, но еще вполне различимое изображение, по бокам от которого виднелись краб с раскрытыми клешнями и скорпион. Древний символ, охраняющий от сглаза, типичный для домов Помпеи. Несколько дней назад он видел такой же знак на мозаике одного из домов древнего города, вернувшегося на свет божий благодаря раскопкам.

Under the eye, «под глазом». Он начал ощупывать стену, пядь за пядью, но находил только плотный камень. Браться за кирку не хотелось, ведь он не знал, какова толщина стены, кроме того, нельзя же вот так, вслепую нарушать покой древнего строения, ведь по ту сторону могла находиться ценная живопись.

Филипп снова опустился на тротуар и начал обследовать плиты, из которых тот состоял. Пара из них свободно двигалась, потому что на месте некогда скреплявшей их мальты осталась лишь пыль. Кто-то соскреб мальту (может быть, отец?), в пыли все еще можно было разглядеть несколько комочков.

Он достал из рюкзака кирку и, используя ее в качестве рычага, начал со всех сторон приподнимать плиту, пока ему не удалось ее освободить. Он тут же почувствовал изнутри дуновение ветра и понял, что открыл ход в другое помещение, до того момента отделенное от галереи. А потом ему опять послышался приглушенный звон, который вскоре прекратился. Возможно ли это? Неужели действительно существуют колокольчики землетрясения? Филипп вздрогнул при мысли, что подземный толчок способен навсегда похоронить его в этих катакомбах, и вновь напряг слух, но различил только собственное дыхание. Больше он об этом не думал. Осторожно высвободив вторую плиту, Филипп выскреб из-под нее землю, открыв проход, вполне достаточный, чтобы пробраться внутрь.

Вскоре он очутился в небольшом квадратном помещении — несомненно, то был кубикулум.[5] Подняв фонарь чуть выше, он увидел частично сохранившийся остов деревянной кровати, а возле стены скамью на бронзовых ножках. Металл покрылся зеленой патиной, в то время как дерево, почти полностью окаменевшее, приобрело за долгие века серый оттенок.

Он оказался в доме древнего римлянина, несомненно, погребенного тем самым землетрясением, что последовало за извержением Везувия в 79 году до нашей эры. При свете фонаря Филипп осмотрел стены помещения и увидел, что оно отделено от остальной части дома грудой осыпавшегося камня, и, как он понял, обвал произошел совсем недавно. Видимо, его вызвал отец, пытаясь пробраться во внутреннюю часть древнего жилища. А потом у него не было времени или возможности вернуться и продолжить свои поиски.

Стало уже совсем поздно, и Филипп подумал, не вернуться ли сюда на следующий день, отдохнув, со свежей головой, но мысль, что, пробив эту последнюю преграду, он сможет пройти по безмолвным комнатам, оказаться единственным живым существом в этом доме спустя почти две тысячи лет, удержала его и придала сил. Он съел последний оставшийся у него кусок хлеба, глотнул воды и принялся перекладывать куски туфа и камни, осторожно, чтобы не вызвать еще один обвал, и через пару часов ему удалось открыть проход. Весь мокрый от пота, с белыми от пыли волосами, он проник в лазейку, стараясь не задеть балку, каким-то чудом сдержавшую дальнейшее обрушение. Перейдя на другую сторону, он потрогал ее пальцем и понял, что дерево словно окаменело — на него все время капала сверху вода с известняком, и это придало ему хотя и невеликую, но все же достаточную прочность.

Открывшейся перед ним картине позавидовало бы любое воображение: волею судеб большая часть помещений сохранилась нетронутой, и здесь вполне можно было пройти, только перистиль[6] почти доверху наполнился пеплом, однако перила, окружавшие сад, сдержали потоки лавы, создав своего рода преграду, и она легла достаточно компактно, позволяя двигаться, плотно прижимаясь к стене.

Подняв фонарь повыше, Филипп увидел, что фрески, украшавшие стену, чудесным образом сохранились, на них тоже был изображен сад, с потрясающим эффектом trompe l’oeil:[7] в дрожащем свете фонаря взору открывались пальмы, гранатовые и мастиковые деревья, яблони с красными, блестящими яблоками, мирты и сливы, тяжелые от плодов, а из листвы этого фантастического сада, созданного древним художником, силой искусства продлившим свою жизнь в вечности, во времени и пространстве, выглядывали певчие дрозды и зяблики, горлицы и сойки. Ему даже на миг показалось, что в этом неверном свете ветви и кроны колышет внезапное дуновение ветерка, а птицы вот-вот запоют и взлетят под пыльные своды.

Он двинулся дальше и добрался до внутреннего дворика, почти полностью засыпанного пеплом, однако пройти по нему все же было можно. Слева он различил нишу, испещренную изображениями божеств и демонов, под каждой фигурой стояло соответствующее ей этрусское имя. Среди них выделялся Харон, проводник в потусторонний мир. Странно было обнаружить знаки и такие изображения в помпейском доме первого века нашей эры. Однако, неторопливо рассматривая эти картины при свете фонаря, он вновь будто бы услышал негромкий шум и ощутил дуновение ветра. Неужели еще кто-то бродит по этому мертвому миру, по пространству, застывшему вне времени?

Филипп остановился и долго прислушивался, но различил лишь биение собственного сердца, а потом двинулся дальше, к порогу таблинума,[8] где застыл словно парализованный: перед ним сидел хозяин дома.

Верхняя часть скелета — голова, руки, часть ребер и позвоночника — покоилась на столе, тазовые кости лежали на стуле, в то время как ноги и ступни рассыпались по полу, украшенному превосходной геометрической черно-белой мозаикой. Белая льняная туника прекрасно сохранилась, на воротнике и рукавах можно было различить красную вышивку, хотя и выцветшую.

Он тихонько приблизился и, переступая порог, краем глаза заметил необычный предмет, висевший на канделябре, — то был черный металлический систр цвета окислившегося серебра, тоже отлично сохранившийся. В памяти его всплыли слова монаха — легенда о колокольчиках землетрясения — и навязчивое желание отца восстановить последовательность нот. Он рассматривал этот предмет, и ему показалось, будто серебристый звон эхом отдается от стен комнаты. И тогда он протянул вперед дрожащую руку и качнул систр. Колечки сдвинулись с места и ударились о внешнюю раму. Освобожденные этим толчком ноты, заключенные в маленьком инструменте, к которому вот уже двадцать веков не прикасалась рука человека, взметнулись в воздух и прозвучали в этом мире пепла краткой, нежнейшей элегией.

Филипп почувствовал, как на глазах у него выступили слезы: именно эту мелодию музыкальной шкатулки он тщетно пытался воскресить в памяти! Отец по неясной причине попросил искусного мастера повторить этот звук в музыкальном инструменте; это его благодаря странному акустическому эффекту, сложной игре эха, слышали во время землетрясения, он заставлял монахов дрожать от ужаса среди ночи — тихий голос, забытый в глубине тысячелетий.

Какие еще чудеса хранит это место?

Он снова перевел взгляд на останки сидевшего перед ним человека, и на его глазах рассыпались под действием звуковых волн кости руки, до сих пор державшиеся благодаря какому-то чудесному равновесию. И тогда он обратил внимание на правую руку мужчины, кости которой теперь покоились на листе папируса. Этот человек умер, делая некие записи.

На столе также стояла чернильница, а пальцами он сжимал тростниковое перо. Филипп поспешно достал из рюкзака «лейку» и запечатлел эту удивительную сцену в холодной вспышке магния, после чего обошел вокруг стола и, осторожно передвинув кости руки, потянулся, чтобы забрать папирус, как вдруг тот шум, который ему почудился несколько минут назад, стал громким и отчетливым: то был звук шагов и голосов. Он обернулся к источнику звука и в то же мгновение увидел деталь, ускользнувшую от него в тот момент, как он входил в комнату, поглощенный необыкновенным зрелищем, представшим его взору. На пыли, покрывавшей пол, отпечатались человеческие следы, оставленные гораздо позже случившейся здесь древней трагедии. Он попятился к порогу и автоматически схватил систр, сунув его в рюкзак. Едва успев погасить фонарь и спрятаться за одной из колонн внутреннего двора, он услышал скрип, похожий на звук открывающейся двери, и в помещение проникли свет другого фонаря и острый запах карбида.

В комнату вошли трое мужчин: двое были бедно одеты и походили на неаполитанцев; третьего он не разглядел, потому что тот повернулся к нему спиной. Видно было только, что это высокий, крепкий человек, одетый с исключительной элегантностью.

— Видишь? — сказал один из неаполитанцев. — Все именно так, как мы тебе рассказывали. Смотри, какое чудо: все тут целехонько.

Высокий мужчина оглядел комнату.

— Целехонько? — спросил он. — Посмотрите на кости этой руки: они смещены вправо, по крайней мере, сантиметров на тридцать. Вы уверяли, что сюда до вас никто не проникал.

— Эй, приятель, мы сказали тебе правду и ничего насчет руки не знаем. Ты что, ищешь предлог, чтобы нам не платить? Смотри, тебе это так не сойдет, мы…

— Я не дам вам ни единого чентезимо, если вы не скажете, кто еще сюда заходил… Несчастные, вы решили заработать дважды, ведь так? Так?

Он говорил по-итальянски правильно, но с ярко выраженным иностранным акцентом, похоже, среднеевропейским.

Один из неаполитанцев шагнул вперед, однако его не испугали слова иностранца.

— Мы привели тебя туда, куда ты хотел. А теперь заплати нам.

— Нет! Условия были вполне определенные. Или вы скажете мне, кто еще сюда входил, или не получите ни сольдо.

— Но мы не знаем, — ответил второй неаполитанец, до сих пор не раскрывавший рта. Потом обернулся к товарищу и произнес на диалекте: — В монастыре бывает тот американец и лазит под землей… Может, это он?

Иностранец немедленно уловил слово «американец», вполне понятное и на диалекте.

— Американец? Какой американец?

— Я иногда работаю во францисканском монастыре, — объяснил второй неаполитанец, — и уже несколько дней вижу там американца. Говорят, он изучает подземные галереи, катакомбы, расположенные под криптой.

Услышав это, Филипп Гаррет задержал дыхание и теснее прижался к колонне. Пыль, покрывавшая камень, была такой мелкой, что каждое движение поднимало ее в воздух, и Филипп боялся чихнуть, обнаружить перед этими людьми свое присутствие.

Иностранец, кажется, успокоился. Теперь его внимание привлек папирус, лежавший на столе. Он подошел ближе и долго молча рассматривал его, меняясь в лице: лоб покрылся крупными каплями пота, глаза вылезли из орбит. Потом он протянул руку, чтобы забрать папирус.

— Так как насчет наших денег? — спросил один из неаполитанцев.

Иностранец обернулся, и Филипп как следует разглядел его лицо: это был красивый мужчина с правильными чертами, чисто выбритый, с тщательно причесанными белокурыми волосами и холодными глазами. То был взгляд человека, способного на любую жестокость, и Филиппу стало страшно.

— Я заплачу вам ваши деньги, — произнес он, — но сначала должен проверить, не водили ли вы сюда кого-нибудь еще.

Он взял папирус, чтобы положить его в сумку, но неаполитанец, пытаясь помешать, схватил его за руку. Хрупкий листок разорвался надвое.

— Идиот, — зашипел иностранец. — Придурок, посмотри, что ты наделал!

— Мы сюда никого не водили! — сказал второй неаполитанец.

— Тогда нужно проверить, нет ли отсюда другого хода, — проговорил иностранец. — Если вы больше никого не водили, значит, этот кто-то мог проникнуть иным путем и, возможно, еще бродит тут, поблизости. Нужно его найти…

Филипп понял, что пропал, и решился в темноте вернуться к проделанному через оползень лазу. Но задел косяк, и серебряный систр, лежавший у него в рюкзаке, звякнул. Он выругался сквозь зубы, на ощупь пытаясь найти дорогу в перистиль.

— Туда! — закричал иностранец. — Там кто-то есть! Скорее, не дайте ему уйти!

Филипп, поняв, что обнаружен, бросился бежать, спотыкаясь и налетая в темноте на всевозможные препятствия, но все-таки добрался до выхода из кубикулума, слыша за спиной крик иностранца: «Я заплачу вам вдвое, если вы его схватите!» — и звук торопливых шагов.

Вдруг позади раздался рев, и Филипп невольно обернулся: иностранец наткнулся на колышек перил и теперь держался за правый бок, лицо его искажала гримаса боли. Свет карбидной лампы опасно приближался, поскольку неаполитанцы продолжали погоню. Он взобрался на кучу кирпичей и обломков, откуда открывался лаз под балкой, а когда начал спускаться, свет лампы залил пространство и на его фоне четко обрисовались фигуры преследователей.

— Стой, или я стреляю! — закричал иностранец, но Филипп попятился, с грохотом рухнув на пол по ту сторону обвала.

Поднявшись, он увидел, что свет приближается к началу прохода. Времени не оставалось, выбора тоже. Он сбоку забрался на вершину обвала и несколько раз ударил киркой по балке, как раз в тот момент, когда показался один из преследователей. Увидев, что балка поехала вниз, Филипп скатился к стене и нашел отверстие в тротуаре, ведущее наружу. Все содрогнулось от разрушительного оползня. Облако пыли проникло в легкие, и он почти задохнулся. Град щебня едва не раздробил ему ноги, но Филипп из последних сил прополз во внешнюю галерею и полной грудью вдохнул чистый воздух. Он долго кашлял, прежде чем смог нормально дышать, потом стал растирать истерзанные, кровоточащие ноги, сильно ушибленные, но, к счастью, не сломанные. Придя в себя, он приложил ухо к стене, но с той стороны все было тихо. Он решил, что убил их. Всех троих? Холод сковал его душу и тело.

Фонарь разбился, но ему удалось вернуться на то место, откуда он пришел, экономно используя сначала зажигалку, а потом спички, лежавшие в рюкзаке. В крипте он снова выбрался на поверхность, обессиленный от усталости, боли и волнения. Черепа, стоящие в нишах, встретили его своими зловещими улыбками — в это мгновение они показались ему радостными лицами старых друзей.

Он добрался до маленькой дверцы служебного выхода, ведущей в прачечную, а оттуда — в сад. Привел себя в порядок, насколько смог, и двинулся, прихрамывая, в сторону гостиницы. Была уже глубокая ночь, и улицы городка совершенно опустели. Филипп шел быстро, превозмогая боль, с нетерпением ожидая, когда попадет в свою комнату, примет ванну и упадет на кровать.

Но этот бесконечный день еще не завершился: за спиной послышались шаги, они замирали каждый раз, как он останавливался, чтобы оглянуться. Через некоторое время у входа в переулок, едва освещенный газовыми фонарями, дорогу спереди и сзади перегородили материализовавшиеся тени.

— Положи на землю рюкзак и уходи. Тебе ничего не будет, — произнес чей-то голос.

Этот голос! Филипп прижался к стене и закричал:

— На помощь, на помощь!

Но ни одно из окон, выходивших в переулок, не открылось, и никто не явился спасти его. Он пропал. Незнакомец спасся, раньше него добрался до выхода, а теперь пытался забрать то, ради чего он потратил столько труда, навсегда отнять у него единственную ниточку, ведущую по следам исчезнувшего отца, а может, лишить и жизни. Но кто этот человек? Он сжал руками кирку, решив сражаться из последних сил, какие у него только остались.

Тени по очереди вышли на открытое пространство, в светлое пятно, которое отбрасывал на мостовую фонарь: четверо громил с ножами в руках. Однако говоривший неподвижно стоял в начале переулка, прячась в темноте.

Нападавшие приблизились, один из них шагнул вперед, угрожая ножом, другой протянул руку к рюкзаку, висевшему на правом плече Гаррета. Филипп пнул громилу ногой, вскрикнул от боли, но успел увернуться от ножа, которым второй бандит пытался ранить его в левую руку. Он вращал киркой, отгоняя нападающих, но понимал, что все напрасно, и он проклял свою непредусмотрительность. Если бы он заранее вынул из фотоаппарата пленку, возможно, ему удалось бы сбежать, оставив им рюкзак, но теперь уже поздно о чем-либо сожалеть. Четверо мужчин находились в шаге от него, и лезвия их ножей готовились пробить его слабую оборону, как вдруг в темноте арочного проема за его спиной возникла фигура в черном одеянии и раздался гулкий, глубокий голос с характерным музыкальным выговором:

— Salam alekum sidi el Garrett!

Из-под плаща взметнулись две надежные руки: в одной была кривая турецкая сабля, в другой — ятаган. Одному из нападавших достался удар сразу с двух сторон, и он упал на землю, рыча и держась за обе щеки, рассеченные от виска до челюсти, у второго были перерезаны коленные сухожилия, прежде чем он успел пошевелиться, и бандит рухнул на мостовую, корчась от боли. Остальные двое сбежали. Храбрый воин убрал оружие в ножны и склонил голову, по очереди коснувшись правой рукой груди, рта и лба.

Филипп так и стоял, прислонившись к стене, с киркой в руке, оцепенев от изумления.

— Это безумие, эль-сиди,[9] тебя бы зарезали, как козленка, и твой отец никогда бы мне этого не простил, — произнес человек, открывая лицо. — К счастью, я решил охранять тебя во время твоих ночных передвижений, самых опасных.

Филипп посмотрел на квадратные челюсти, прямой нос, большие глаза, очень черные и блестящие.

— Эль-Кассем! Боже мой, не могу поверить.

— Лучше нам убраться отсюда, — сказал арабский воин. — Этот город опаснее, чем Медина в Танжере.

— Ты сказал «твой отец»? Значит, он действительно жив?

— Если Аллах сохранил его до сего дня, то да.

— Но где он сейчас? — Филипп торопливо шагал по улице, время от времени оглядываясь по сторонам.

— Не знаю. Он наверняка проделал долгий путь с тех пор, как мы расстались, и нужно его отыскать. Следуй за мной. Ты больше не можешь оставаться в своем сарае. Друг уже перенес твои вещи и ждет у себя дома.

Небо на востоке начинало светлеть, когда они добрались до старого дома с облупленными стенами, вошли в ворота и очутились в большом дворе, через который тянулись веревки с сушившимся на них бельем.

— Сюда, — позвал эль-Кассем, с завидной ловкостью пробираясь между этими препятствиями. Они дошли до лестницы и начали подниматься.

— Странные люди, эти неапо… — произнес эль-Кассем, причем дыхание его оставалось по-прежнему ровным.

— Неаполитанцы, — закончил Филипп, задыхаясь от быстрой ходьбы.

— Да. Разве можно выиграть сражение со столь маленькими ятаганами? В нашем оазисе такими играют дети.

— Мы здесь не в пустыне, эль-Кассем, и меня удивляет, как ты отправился в путешествие в подобной одежде, не привлекая к себе внимания. И это в стране, где все суют свой нос в чужие дела.

— О, это было нетрудно, — ответил эль-Кассем. — Если распустить завязки куфии, расправить ее на груди и идти с низко опущенной головой, то становишься похож на одну из ваших вдов.

Они остановились на лестничной площадке третьего этажа, и Филипп прислонился к стене, переводя дух.

— Чтобы выйти на след своего отца, ты должен укрепить мышцы, — сказал эль-Кассем. — Если три лестничных пролета приводят тебя в такое состояние…

Филипп не счел нужным отвечать: он знал эль-Кассема с тех пор, как мальчиком ездил вместе с отцом в Орано, прежде чем тот отправился в одну из своих многочисленных экспедиций в пустыню. Эль-Кассем был его проводником и телохранителем, связанным с ним узами верности, на какую способны только жители пустыни. Он был невероятно вынослив, мог несколько дней подряд ехать верхом, не проявляя признаков усталости, спать урывками, по нескольку минут, прямо в седле; он с исключительной ловкостью обращался с любым оружием и терпел любые лишения — жару и холод, голод и жажду.

Эль-Кассем постучал в дверь, и с той стороны послышалось медлительное шарканье, потом старческий голос спросил:

— Кто там?

— Это мы, — ответил воин на ломаном французском.

Дверь отворилась, и на пороге появился старик в дырявом халате, но с аккуратно причесанными седыми волосами. Филипп узнал его и распахнул объятия:

— Лино!

Старик минуту разглядывал его, потом окликнул:

— Это вы, синьорино Филипп? О Пресвятая Дева, это действительно вы! Входите, входите же! Но что у вас за вид? Что с вами случилось?

— Мой добрый старый друг, — проговорил Филипп, сжимая его в объятиях.

Старик вытер глаза рукавом халата, потом провел их внутрь, усадил и пошел варить кофе. Эль-Кассем расположился на ковре, скрестив ноги, Филипп же устроился в старом кресле с потертой обивкой. Все в этой маленькой квартирке казалось старым и ветхим, и Филипп растрогался, вспомнив о кратком периоде своей юности, проведенном в Неаполе, в прекрасном доме на улице Караччоло, с потрясающим видом на Везувий и залив. В те времена Наталино Сантини был их мажордомом и шофером отца. Он сопровождал его в книжные лавки на улицу Данте, где тот искал редкие книги и древние манускрипты, которые в городе непросто было найти. Для этого человека не существовало незнакомых переулков в испанском квартале. Когда они уехали из Неаполя, Лино нашел себе другую работу и жил весьма обеспеченно.

Кофейник забулькал, и Лино, выключив конфорку, разлил кофе по чашкам.

— Мне жаль, синьюри,[10] — сказал он, — что приходится принимать вас в столь неприглядной обстановке, но, к несчастью, пришлось потратить все свои скромные сбережения на лечение моей бедной жены, заболевшей редкой болезнью. — Он покачал головой. — Я потерял и ее, и все свои деньги, и теперь, в таком возрасте, никому не нужен. Кое-как перебиваюсь, выполняя простую работу… Да, хорошие времена прошли, синьюри.

Он подал им кофе в драгоценных фарфоровых чашках — напоминание о лучших временах, — и тоже стал потягивать черную горячую жидкость, прикрыв глаза. То была единственная роскошь, или одна из немногих, какие он еще мог себе позволить.

— Лино, что искал мой отец в катакомбах францисканцев? — спросил Филипп.

Старик сделал еще глоток, поставил чашку на блюдечко и тяжело вздохнул.

— Вам это может показаться странным, но он искал звук.

— Звук?

— Да. Слабый металлический звук, похожий на мелодию музыкальной шкатулки, — говорят, его слышали обитатели монастыря перед каждым землетрясением. Так рассказывали монахи, и горожане в это верили. Они искали убежища в стенах монастыря, потому что, по слухам, этот звук защищал стены от природных катаклизмов. И действительно, монастырь ни разу не пострадал. Разве приор вам этого не сказал?

Филипп провел рукой по лбу: все чудесным образом сходилось, хотя смысла не было никакого.

— Да, но…

— Ваш отец получил разрешение исследовать катакомбы, он слышал этот звук и был глубоко поражен. Я не знаю… быть может, это ему только показалось, но с того самого момента он все никак не мог успокоиться. Постоянно напевал этот мотив — этакая навязчивая идея. Он попросил меня найти ему мастера, который в точности воспроизвел бы мелодию в музыкальной шкатулке, а потом подарил ее вам, помните? Однажды он вручил ее мне, велев бережно хранить… Смотрите, я ничего не выдумываю… — Он встал с кресла и направился к небольшому шкафчику. Открыв дверцу, он показал Гаррету самшитовую шкатулку с оловянным солдатиком на крышке. — Вы помните? Он подарил вам ее на день рождения, но, когда ему пришлось уехать на войну, передал шкатулку мне, чтобы я ее сохранил, и просил никому ничего не говорить.

Он открыл крышку, повернул ключик, и короткая, нежная элегия разлилась по маленькой комнатке.

— Боже мой… — побледнел Филипп.

— Что такое?

— Я… я нашел источник этого звука. Смотрите.

Филипп встал, взял рюкзак и под удивленными взглядами старого слуги и арабского воина вытащил оттуда систр. Он повесил его в дверной проем и слегка толкнул указательным пальцем. Инструмент качнулся, бронзовые колечки покатились по перекладинам, один за другим ударяясь о металлическую рамку, издавшую короткий серебряный звон.

Старик подошел поближе со слезами на глазах.

— Вы правы, это и есть настоящий источник звука, мой мальчик.

— Да, — подтвердил Филипп, — именно этот звон веками раздавался в подземном лабиринте каждый раз, как дрожала земля. Именно его и искал мой отец, но почему, почему?

Старик покачал головой:

— Не знаю, да ваш отец и сам не знал. Даже он не мог себе этого объяснить. Есть в мире силы, которые иногда ведут нас, а мы не отдаем себе в этом отчета, пока не наступит нужный момент. Вы не верите?

— А ты, эль-Кассем, ты тоже не знаешь?

— Нет. Но должно быть, это очень важно. Был еще один человек, который хотел забрать его сегодня ночью. Помнишь?

— Да. И я видел его лицо.

Эль-Кассем порывисто вскочил:

— Ты видел его лицо? Почему же сразу мне не сказал? Там было так темно, что я и не думал…

— Это случилось не в переулке. В подземном лабиринте. Высокий мужчина, блондин с квадратной челюстью и голубыми, ледяными глазами.

Эль-Кассем побледнел:

— О Аллах милостивый и милосердный, это же Сельзник!

5

Полковник Жобер уже месяц жил в форте Эль-Азири в надежде получить известия от Филиппа Гаррета, которые могли бы помочь ему в его поисках. В конце концов, так ничего и не получив, он решил покинуть форт к концу октября с двумя отрядами легионеров и пересечь юго-восточный квадрат, когда для этого будет подходящая погода, но в тот год лето выдалось особенно знойное и жара не спала даже осенью, так что экспедиция с каждым днем представлялась все более тяжелой.

От бедуинов из оазиса он получил сведения о передвижениях двух иностранцев, в которых он по описаниям узнал Сельзника — высокого роста неверный со светлыми глазами, мучившийся от боли в правом боку, в апреле отправился на север, в сторону Феззана, и Десмонда Гаррета — набиль[11] с серебряными висками и темными глазами, уехавший от колодца Бир-Аккар на восток в начале сентября. Хотя он и не сомневался, что установил личности обоих, ему так не удалось понять, зачем Сельзник отправился на север, куда держит путь. Ясно, что поначалу, еще не утратив доверия, Гаррет многое ему рассказал, потому-то он, вероятно, в состоянии предпринять собственную экспедицию.

Выяснив, когда все это произошло, и решив, что не может разделить своих людей, Жобер с последнего аванпоста телеграфировал береговым гарнизонам, чтобы они следили за караванными путями и портами и арестовали Сельзника, если тот вознамерится сесть на корабль, но не питал особых иллюзий насчет успеха подобной операции. Если Сельзник действительно достиг Ливии и проследовал в Гадамес, а оттуда в Триполи, он без проблем переберется в Италию, Грецию или Турцию. Он даже не сомневался, что рано или поздно их пути снова пересекутся.

Себе он решил оставить более сложную задачу, а именно исследование юго-восточного квадрата, местности пустынной и практически непреодолимой ввиду высоких температур и недостаточного количества колодцев. Из описания начала XIX века, использованного Десмондом Гарретом в своей работе, следовало, что за пределами этого ада есть оазис, маленький рай с роскошными пальмами, фиговыми и гранатовыми деревьями, с прозрачной водой, прячущийся в ущелье Вади-Аддир и укрытый от песчаных бурь. Этим местом владел очень древний род, считавший своим прародителем египетского сына Иосифа Прекрасного. Его представители не подчинялись ничьей власти и резиденцией своей сделали неприступную крепость Калат-Халлаки.

Никто не знал, что лежит за пределами этого оазиса. Бедуины называли те земли «Песками джиннов» или «Песками призраков» — и именно в тех краях полковник Жобер рассчитывал рано или поздно обнаружить Десмонда Гаррета и, возможно, его сына Филиппа, именно туда он хотел отправиться с экспедицией, чтобы выяснить причину тамошних тревожных явлений.

Долгими днями они двигались по выжженной немилосердным солнцем местности, теряя по дороге лошадей и верблюдов, так и не встретив никаких следов человеческого присутствия.

Однажды вечером они разбили лагерь у колодца, наполовину засыпанного песком, и, с большим трудом очистив его, нацедили немного горьковатой воды, которой едва хватило, чтобы напоить людей и животных. Пока легионеры расставляли палатки, он послал капитана с патрульным отрядом обследовать окрестности, прежде чем стемнеет. Офицер некоторое время спустя вернулся галопом и один.

— Полковник! — крикнул он, не покидая седла. — Скорее! Вы должны на это посмотреть!

Жобер вскочил на лошадь и последовал за ним. Они проделали, вероятно, около двух миль и увидели патрульный отряд, застывший перед зазубренным скалистым гребнем, выступавшим из песка, словно спина дракона.

— Идите сюда, посмотрите, что мы нашли.

Жобер спрыгнул с лошади и последовал за ним к тому месту, где каменистый отрог представлял собой гладкую поверхность протяженностью в несколько метров, испещренную изображениями странных существ — людей без лица с какой-то ужасной маской на груди.

— Блемии… полковник. Посмотрите, это тот народ без головы с лицами на груди, о котором писали древние.

Жобер заметил, какое смятение произвели эти слова в рядах солдат, стоявших поблизости, и наградил своего подчиненного испепеляющим взглядом.

— Это всего лишь фигуры на камне, капитан Бонье, — сказал он. — Ничего особенного. За эти годы мы и не такое видали.

Они вернулись в лагерь, чтобы немного подкрепиться галетами и финиками, и прежде чем отойти ко сну, полковник Жобер вызвал капитана в свою палатку.

— Бонье, вы что, с ума сошли? Как можно говорить подобные глупости перед людьми? Они солдаты, но в таких условиях становятся уязвимыми. Проклятие, вы же знаете: отправь их сражаться с эскадроном конных разбойников в открытом поле — они и глазом не моргнут; расскажи странные легенды этой проклятой земли — и они задрожат от страха. Я должен вам это объяснять?

Бонье смущенно опустил голову:

— Прошу прощения, полковник. Но в этой наскальной живописи я увидел подтверждение словам Плиния Старшего, который рассказывает, что на границе южной пустыни жил народ блемиев, свирепых существ без головы и с лицами на груди.

— Удивляюсь вам, Бонье. Я тоже читал классиков — а как вы думали? — и могу сказать, что все окраинные территории, труднодоступные и неисследованные, древние населяли всякого рода чудовищами. Ваш Плиний описывает также народ Индии, одноногих людей, которые в полдень ложатся на землю и поднимают вверх свою огромную ступню, чтобы создать себе тень!

— Вы правы, полковник. Но здесь перед нами документ. А остальные истории ничем не подтверждены.

— В таком случае могу сказать вам, что тот, кто высек эти фигуры, читал Плиния. Вы ведь знаете, сколько подделок сфабриковано путешественниками XVIII века и прошлого столетия?

— Извините, полковник, но вероятность того, что какой-нибудь путешественник прошлого века добрался до этого места с намерением создать археологическую подделку, близка к нулю, — кроме того, хотел бы напомнить, я довольно серьезно изучал первобытное искусство, и эта живопись очень древняя. Не могу точно ее датировать, но, пожалуй, она относится как минимум к началу бронзового века, то есть ей больше пяти тысяч лет. Хочу, чтобы вы меня поняли, — никто, естественно, не поверит в существование подобных людей, но интересно было бы расшифровать, что за символ кроется в этих рисунках.

Настойчивость подчиненного раздражала Жобера, уже и так пребывавшего в большом напряжении из-за того, что переход через пустыню оказался тяжелым.

— Спор окончен, капитан Бонье! — резко оборвал он его. — В будущем держите при себе подобного рода соображения, Это приказ. Спокойной ночи.

Бонье щелкнул каблуками и ретировался.


Калат-Халлаки четко вырисовывалась на вершине холма, венчавшего оазис Вади-Аддир, на фоне неба, постепенно темневшего, по мере того как солнце опускалось в необозримое море песка. С деревьев, украшавших огороды и сады, слетались на опаленные солнцем уступы скал воробьи, высоко в небе широкими кругами торжественно парил ястреб. Вдруг тишину, предшествовавшую глубокому вечернему покою, нарушило пение женщины, раздавшееся с самой высокой башни, сначала тихое, потом все более и более громкое, высокое, мелодичное — сладостный, страстный гимн, серебряной струей поднимавшийся к ночной звезде. Затихли воробьи, перестали блеять ягнята, словно сама природа внимала элегии, которую пела закутанная в плащ женщина на бастионе огромной крепости. Но через несколько мгновений мелодия перешла в пронзительный крик, безумный, неистовый, утонувший, в свою очередь, в безутешном плаче.

Оазис внизу осветили лучи заката. Верхушки пальм покачивались под дуновением вечернего ветерка, стены крепости загорелись закатным светом, похожим на отблески пожара. Умирающее солнце отражалось в каналах, разделявших землю на множество зеленых квадратов, изумрудов в оправе из серебра воды и золота песков.

И в этот момент на фоне солнечного диска, опускавшегося за горизонт, появились всадники в облаке золотистой пыли. Они возвращались с поля жестокой битвы, обремененные ранами и, быть может, воспоминаниями о павших, похороненных ими среди Песков призраков.

Женщина тем временем исчезла. Зато появилась фигура в черном плаще — ее супруг, господин этих мест, Разаф-эль-Кебир. Он разглядывал всадников, пытаясь сосчитать их, как пастух считает овец в своем стаде, возвращающемся вечером домой. Во главе войска он различил предводителя, Амира, завернутого в голубой плащ из верблюжьей шерсти, с пурпурным знаменем в руке. Он увидел также серебряные щиты всадников с копьями, одетых в кольчуги, и стрелков из ружей на быстроногих мегари.[12] Потери если и были, то незначительные, однако по мере того как отряд приближался и стали видны отдельные лица, взгляд его, полный изумления, упал на человека, которого никто никогда не видел у стен Калат-Халлаки. Пленник! Он был привязан к седлу, руки скованы за спиной — первый раз на человеческой памяти сюда привезли пленника!

Он поспешил вниз по лестнице, спустился во двор, добрался до ворот, в этот момент распахнувшихся, чтобы впустить воинов. Амир первым спрыгнул на землю, передав знамя стремянному, и, покуда оказывали помощь раненым, побежал к нему навстречу и обнял. Сверху вновь донеслись рыдания женщины. Амир поднял голову.

— Где она?

Разаф указал на лестницу, ведущую на женскую половину.

— Они застали нас врасплох, проклятые! Опять. Они внезапно выскакивают из песка, сотнями, со всех сторон, кажется, их силам нет предела. Многие мои люди были ранены уже павшими врагами, которых мы считали мертвыми.

Разаф смотрел на него с тревогой.

— Мы должны найти коридор… мы должны его найти… Этот день вот-вот настанет. Я больше не сплю по ночам, и днем мне нет покоя.

— Мы захватили пленника, — указал Амир.

— Я видел его, — ответил Разаф, — хотя и не верю своим глазам.

Он говорил, глядя за спину Амира, туда, где стоял Враг, скорпион пустыни, житель Песков призраков, непобедимый и неуловимый. На голове его был тюрбан, края которого полностью скрывали лицо и завязывались на шее. В ткани были проделаны небольшие отверстия для рта и глаз; на голой груди красовалась татуировка в виде ужасной маски. С пояса свисали два кривых серпа, похожих на клешни скорпиона. Ноги скрывали длинные черные штаны из верблюжьей шкуры. Кожа выглядела сухой и очень плотной, морщинистой, словно у старика, однако он обладал невероятной физической силой. Каждый раз, когда он дергал свои путы, четыре могучих воина, державшие их концы с обеих сторон, вздрагивали.

— Как это получилось? — спросил Разаф. — Никому из наших людей еще ни разу не удалось совершить ничего подобного.

— Они уязвимы, — сказал Амир. — Твой предок, принц Абу Сарг, писал, что они боятся огня. Когда мы заметили, что он слишком отдалился от остальных, чтобы прикончить одного из наших, раненого, волочащегося за лошадью по полю битвы, всадники из моего отряда полили вокруг него нефтью, а потом подожгли ее, выстрелив из ружья. Ужас его был столь сильным, что он потерял сознание. Так его и схватили. Он твой, господин мой, можешь делать с ним все, что хочешь.

— Огонь… — пробормотал Разаф, — огонь может провести нас туда. Но как нам зажечь столько огня? Как это сделать? Даже если мы срубим все деревья в оазисе, даже если заберем с собой кедровые балки, на которые опирается замок, будет мало.

В глазах Амира блеснула молния.

— Быть может, есть способ. Если ты позволишь достать сокровища предков из гробницы коня.

Разаф опустил голову, сверху по-прежнему неслись крики его жены, изнемогавшей от ужаса. Казалось, она чувствует присутствие врага.

— Сокровища предков… — повторил Разаф. — Даже если я дам согласие, ты ведь хорошо знаешь — великое умение требуется, чтобы открыть гробницу…

Он повернулся к пленнику, которого тем временем с большим трудом привязали к столбу посреди двора, подошел к нему, поборов отвращение, внушаемое ему этим существом, и протянул руку к тюрбану, скрывающему его лицо.

— Нет! — закричал Амир. — Не делай этого! Никто не может видеть лица блемиев! Твоя жена, Разаф! Вспомни о жене, о ее разуме, искаженном, навсегда разрушенном безумием.

Разаф отдернул руку.

— Не навсегда, Амир. Мы откроем проход к долине Знания и отведем ее туда в назначенный день. А пока следует уничтожить этого скорпиона. Выведите его из оазиса и сожгите. А потом истолките кости в ступе и развейте пепел по пустыне.

Амир сделал знак группе воинов, те подошли к пленнику, который бился, издавая странные звуки, словно охваченное паникой животное, и увели его из замка.

Разаф повернулся и пошел вверх по лестнице, медленно, с поникшей головой. Он прошел подлинному коридору, из мавританских окон которого открывался вид на западную часть пустыни, и очутился перед дверью, открыл ее и тихонько вошел. На кровати лежала темнокожая женщина удивительной красоты, с отсутствующим взглядом, лишенным всякого выражения, неотрывно устремленным на украшенные арабесками балки потолка. Он нежно погладил ее лоб, потом сел на скамейку и некоторое время молча смотрел на нее. Увидев, что она закрыла глаза, словно уснула, он поднялся и вышел на балюстраду замка. В этот момент на востоке показалась луна, а на западе взметнулось пламя костра, на котором горела плоть пленника.


Увидев, что Амир снова садится на лошадь, чтобы вернуться в замок, Разаф спустился в свои комнаты и сел у большого окна, выходящего на пустыню, поджидая его при свете масляной лампы.

— Ты действительно веришь, что мы сможем открыть проход к Башне Одиночества? — спросил он, едва заслышав шаги своего военачальника.

— Я в это верю, — ответил Амир. — И сегодня получил тому доказательство: блемии приходят в ужас от огня.

— Ты абсолютно в этом уверен?

— Да. А причина в том, что они его никогда не видели. На их землях нет ничего способного дать огонь; никто, в сущности, не знает, чем они питаются в этом своем аду из песка и ветра. Дай мне возможность добраться до сокровищ в гробнице коня — я поеду в Хит, в Месопотамию, где бьет нефтяной источник, и договорюсь с племенем, обитающим в тех местах. Я закуплю ее в огромном количестве и привезу сюда в тысячах бурдюков на спинах верблюдов, и в назначенный день наши воины отправятся к Башне Одиночества под защитой двух огненных стен. Я знаю, что в наше время существуют гораздо более мощные и точные ружья, чем те, которыми обладаем мы, — я куплю и их, если ты позволишь мне добраться до сокровища.

— Я сделаю что угодно, лишь бы только моя жена снова обрела рассудок… что угодно. Тебе не понять моей муки, Амир… Видеть ее тело во всем его былом великолепии — и эти пустые глаза, устремленные в ничто… слышать душераздирающее пение каждый раз, как демон овладевает ее рассудком…

— Тогда позволь мне отправиться туда как можно скорее. Времени больше нет. И отпусти Арад. Мы встретимся с ней у гробницы коня в третий день новой луны нисана.

— Арад?

— Да, — ответил Амир, — мы с твоей дочерью тысячи раз подвергали себя этому испытанию. Нас не может постичь неудача.

— Значит, вы все приготовили. И уже давно…

— Да, мой господин, твоей дочери тоже невыносимо безумие ее матери.

— Но это очень опасно, Амир. Как я могу подвергать опасности жизнь дочери, чтобы спасти ее мать?

— Вся жизнь с первого мгновения полна опасностей, Разаф. Позволь нам отправиться туда, прошу тебя. Нет больше времени. Не случайно наш народ на протяжении стольких веков жил в этом чудесном и недоступном месте. Нам была поручена задача. Мы должны победить. Прошу тебя, дай мне ключ и позволь нам отправиться туда.

Разаф понурил голову.

— Арад знает, что ты хочешь ехать немедленно?

— Арад тоже этого хочет; она, как и я, готова двинуться в путь в любой момент. Но я поговорю с ней сегодня же вечером.

— Хорошо, — кивнул Разаф.

Он отпер кедровый ларец в железной оправе и достал оттуда маленькую шкатулку розового дерева. Открыв ее, он показал Амиру два наконечника стрелы, украшенные розовой кожей. Первый был обычной формы, другой имел сечение в виде звезды.

— Возьми свой наконечник, Амир. Арад возьмет второй.

Амир внимательно осмотрел два сверкающих наконечника из кованой стали и выбрал тот, что имел форму звезды.

— Тот, что ты выбрал, — самый сложный и самый смертоносный, — сказал Разаф. — Он причиняет губительную, неизлечимую рану. Не промахнись, Амир. Я этого не вынесу.

— Я не промахнусь, — ответил тот. — Прощай, Разаф. Я завтра же начну приготовления, чтобы отправиться в путь как можно скорее.

— Прощай, Амир. Пусть Бог защитит тебя.

Амир вышел из комнаты, спустился во двор и направился к фонтану, уверенный в том, что в этот час найдет там Арад. Он сразу увидел ее: ночной ветерок играл в лунном свете легким белым платьем. Под тонкой тканью угадывались ее идеальные формы, длинные, как у газели, ноги. Свет полной луны, отражавшийся в хрустальных водах источника, делал ее особенно привлекательной: казалось, будто она собирается искупаться в этих прозрачных лучах, рассеянных между небом и фонтаном, словно в струях безбрежного и бездонного озера. Она часами молча стояла, слушая голоса, доносившиеся из сада и пустыни, вдыхая запахи, принесенные ветром, ароматы, таившиеся в дальних засушливых долинах.

Амир был влюблен в нее глубокой, гордой, мрачной любовью, и хотя Арад никогда открыто не говорила ему о своих чувствах, не сомневался, что ни одна женщина под сенью Калат-Халлаки не предпочла бы ему другого: ведь никто из мужчин не мог соперничать с ним в храбрости и благородстве. Он не сомневался, что однажды покорит ее, что чувства поглотят ее сердце, как, по рассказам, огонь на исходе лета поглощает бесконечные луга по ту сторону песчаного моря.

— Арад.

Девушка обернулась к нему и улыбнулась.

— Арад. Твой отец согласился. Мы откроем гробницу коня и возьмем столько, сколько нужно, из сокровищ, собранных нашими предками. А когда настанет время, я проложу дорогу к Башне Одиночества, чтобы твоя мать снова обрела разум, покинувший ее в тот день, когда блемии похитили ее и пленили. Я отправляюсь завтра же. Ты тоже должна ехать как можно скорее, чтобы быть в назначенном месте в третий день новой луны нисана.

Он протянул руку и отдал ей наконечник стрелы.

— В эту игру мы играли с детства, но на сей раз стрелы будут из закаленной стали. Ни один из нас не должен промахнуться.

— Я не боюсь, — сказала Арад, беря из его руки наконечник.

— Ты полюбишь меня, если я проведу воинов через Пески призраков, чтобы вернуть разум твоей матери?

— Да. Я полюблю тебя.

Амир опустил голову, глядя на ее отражение в водах фонтана.

— А почему не сейчас? — спросил он, не смея взглянуть в ее глаза.

— Потому что так хочет мой отец, потому что так хочет наш народ, и моя душа наполняется тоской каждый раз, когда безумие моей матери несется с самой высокой башни Калат-Халлаки.

— Арад, рискуя жизнью в сражениях, я всякий раздумал, что погибну, так и не вкусив твоих губ, твоих персей, розы твоего живота, что умру прежде, чем смогу уснуть в твоей постели, наполненной ароматами гиацинтов, и от этой мысли меня охватывало отчаяние. Я умру, не жив. Ты понимаешь, что я хочу сказать, Арад?

Девушка взяла его лицо своими длинными пальцами и поцеловала.

— Проведи воинов через Пески призраков, Амир, и ты будешь спать в моей постели.

Она сняла с себя легкий муслиновый халат и на мгновение предстала перед ним нагой, а потом бросилась в источник, и тело ее пропало в его серебряных струях.


Арад двинулась в путь два дня спустя в сопровождении небольшого отряда воинов, она тоже была в мужской одежде и с воинским снаряжением, но везла с собой много платья и драгоценностей, потому что путешествие обещало быть долгим, и только она одна обладала властью пройти через преграды, защищавшие гробницу коня.

Амиру понадобилось шесть дней, чтобы собрать провизию и запасы воды, достать верблюдов, выбрать лошадей и снарядить отряд из лучших воинов Калат-Халлаки. Его ожидал иной путь, чрезвычайно трудный. Он должен пересечь самые засушливые части пустыни, чтобы достичь берегов великого Нила. Оттуда он двинется еще дальше, через негостеприимные, выжженные земли, к морю, где разыщет рыбацкие лодки в деревнях, стоящих под сенью таинственных руин Береники.

Оттуда он поплывет морем, чтобы потом пересечь пустынные области Хиджаза и добраться до гробницы коня в третий день новой луны нисана.

В день отъезда на сердце у него было тревожно, ведь он покидал оазис, уводя с собой лучших воинов, и понимал, что долгие месяцы проведет вдали от Калат-Халлаки, впервые в своей жизни. В этом заключалась самая тяжкая жертва.

Жители оазиса знали, что по ту сторону песков существуют города и деревни, озера, моря и реки, но считали свою укрытую среди пустыни долину самым прекрасным местом на земле. Знали, что именно они единственные люди, способные сдерживать ярость блемиев, единственные, кому суждено однажды проникнуть на территорию ужасного врага и уничтожить его.

Караван тронулся в путь на рассвете, и все воины, прежде чем подняться в седло, испили воды из источника, все еще холодной после ночи, чтобы унести с собой вкус этой живительной влаги и воспоминание о ее свежести, прежде чем встретить бесконечное царство жажды и пустоты.

Амир увозил с собой аромат последнего поцелуя Арад, перед глазами его стоял образ ее нагого тела, отражавшегося в сияющих водах, и сжигавшая его жажда обладания была сильнее палящих лучей солнца.

Он ни разу не обернулся, и когда ветер, горячий, словно дыхание дракона, внезапно окутал его облаком пыли, знал, что теперь золоченые стены Калат-Халлаки пропали из виду.

6

Филипп Гаррет зажег в темной комнате красный свет, извлек из фотоаппарата пленку, отснятую в подземельях францисканского монастыря, и опустил ее в ванночку для проявки, с тревогой наблюдая за ходом химической реакции. Прошло несколько секунд, и напряженное выражение на его лице начало рассеиваться, глаза заблестели: на пленке стали появляться изображения. Но больше всего ему не терпелось увидеть сфотографированный папирус на столе в таблинуме. Это был последний снимок. Он надел очки и разглядел на поверхности пленки строки, густо покрывавшие лист папируса. Греческий курсив, тот же тип письма, что и на некоторых настенных надписях Помпеи, а также на папирусах Геркуланума, которые итальянские ученые уже более века терпеливо изучали при помощи аппарата падре Пьяджо.

Как только негатив подсох, Филипп перешел к увеличителю и достал из него сильно увеличенный снимок, однако первоначальная радость тут же сменилась разочарованием: в ажиотаже, охватившем его при виде находки, он, думая, что завладеет оригиналом, сделал снимок под углом, недостаточно перпендикулярным относительно поверхности стола, на котором лежал папирус, и последние строчки, располагавшиеся внизу, сильно смазались.

Он чертыхнулся, стукнув кулаком по столу, но делать было нечего, оставалось только извлечь из этой картинки все возможное. Он попытается переписать размытые слова, насколько получится, а потом расшифровать текст, вплоть до последнего понятного символа.

Филипп целыми днями работал, запершись в своей комнате, переоборудованной под кабинет, прерываясь, только когда в помещение входил Лино с чашкой кофе или какой-нибудь едой. Время от времени он выходил из дома, чтобы отправиться в Национальную библиотеку или Институт папирусов, в такие дни эль-Кассем с оружием в руках охранял вход в кабинет: у него был приказ никого не впускать. Однажды, когда Лино не было дома, явился знакомый почтальон, часто сюда наведывавшийся, и хотел вручить хозяину заказное письмо, но, никого не обнаружив, заглянул в кабинет, вследствие чего чуть было не лишился головы благодаря кривой сабле эль-Кассема. Он пулей вылетел, бледный как полотно, и опрометью бросился вниз по лестнице, словно увидел самого дьявола.

Содержимое текста постепенно становилось понятным, и настроение Филиппа менялось: он сделался раздражительным и часто просыпался по ночам, мучимый кошмарами. Однажды в Национальной библиотеке Филипп изучал собрание старых этрусских надписей, чтобы сопоставить имевшиеся там примеры с этрусской фразой, фигурировавшей в его папирусе, — вероятно, речь шла о заклинании религиозного характера. Проходивший между столами молодой человек обратил внимание на фразу, записанную на листке бумаги, и застыл, словно перед ним явилось привидение.

— Боже, да ведь это оригинальная неизданная надпись, — промолвил он.

Филипп мгновенно обернулся, инстинктивно закрывая листок рукой. Перед ним стоял худой, невысокий юноша, его темные глаза блестели за стеклами очков, в руках он держал стопку тяжелых томов.

— Ты читаешь по-этрусски? — спросил Филипп.

— Да, синьор. Я изучаю этот язык.

— Понятно… Видишь ли, это всего лишь документ, переписанный эрудитом восемнадцатого века, почти наверняка подделка.

Юноша внимательно посмотрел на него.

— Не беспокойтесь, синьор, я не собираюсь вмешиваться в ваши исследования. Однако могу сказать, — добавил он с некоторой иронией, — что, с моей точки зрения, надпись подлинная. Это религиозное заклинание, вероятно, сопровождавшееся звуком инструмента…

— Быть может, систра? — взволнованно проговорил Филипп.

— Возможно, — ответил юноша. — Но трудно сказать.

— Я благодарен тебе за твое мнение; оно мне, несомненно, пригодится, — заметил Филипп. — А ты молодец для своего возраста. Как тебя зовут?

— Массимо, — ответил близорукий юноша. И пошел прочь, согнувшись под тяжестью фолиантов.

В тот вечер Филипп, запершись в своем кабинете, занялся окончательной перепиской документа.

Бессмертный, начало всякого зла и источник всякого человеческого знания, живет в своей гробнице. Я, Авл Випин, видел его после того, как он насытился кровью всех моих товарищей, и я мог читать в его сознании. Ему знакома всякая боль и все угрызения совести, он видел все зло мира. Он знает секрет бессмертия и вечной молодости.

Тысячу лет он покоится в этой гробнице, высящейся там, где впервые он обагрил руки кровью. Он позволил мне уйти, истребив всех моих товарищей, и я дошел до берега моря.

Я не хотел встречаться ни с кем из тех, кто послал нас навстречу такому удивительному врагу, я пошел к мудрым иудеям Александрии и нашел там Баруха бар-Лева из рода священников. Он рассказал мне о Человеке с семью могилами. О том, кого нельзя убить, кого может уничтожить лишь огонь Яхве, Бога Израиля, истребившего Содому.

Я, Авл Випин, прежде чем испустить последний вздох, хочу предать свои воспоминания бумаге на случай, если кто-нибудь однажды решит разрушить логово зверя. Его гробница имеет форму цилиндра, увенчанного Пегасом. Она носит имя Башни Одиночества и высится на южной границе песчаного моря, в тридцати семи днях пути от Цидамуса по направлению к земле…

Филипп долго сидел перед этим документом неподвижно, уставившись в пустоту глазами, полными слез. Он думал: «Так, значит, это ты, Авл Випин, позвал меня в свой дом, чтобы передать послание? Так, значит, это ты? Или мой отец подтолкнул меня к разгадке твоей тайны?

„Его гробница имеет форму цилиндра, увенчанного Пегасом…“ Пегас, фигура крылатого коня… Что это значит? Что это значит?»

Он еще несколько дней провел, запершись в своей комнате, ища в десятках книг изображение памятника, который хотя бы отчасти соответствовал описанию, обнаруженному в папирусе Авла Випина, но безрезультатно. Потом он понял, что ничто больше не удерживает его в этом городе. Оставалось только последовать за эль-Кассемом в поисках отца.

Перед отъездом он отправился попрощаться с приором францисканского монастыря.

— Я думал, вы уже не вернетесь, — сказал монах. — С нашей последней встречи прошло достаточно дней.

— Я провел много времени в библиотеках, пытаясь понять кое-что… — ответил Филипп.

— Ну и как? Нашли что искали?

— Не знаю, как вам ответить, — проговорил Филипп. — Я столкнулся с силами, неизвестными мне, и теперь не знаю, что думать… я заблудился, сбит с толку.

Монах улыбнулся:

— Не говорите мне, что открыли тайну колокольчиков землетрясения.

— А если я отвечу, что так оно и есть?

— В этом для меня нет ничего удивительного. Но в таком случае, что ужасного может быть в этой маленькой тайне? В Италии нет места, которое не хранило бы подобный секрет: тайные ходы, проклятые сокровища, пропавшие города, призраки, оборотни, золотые козочки, появляющиеся в грозовые ночи, ведьмы и бенанданти,[13] души Чистилища, плачущие или кровоточащие статуи… Тайна — это правило, а не исключение, друг мой, именно этого вы, ученые, и не понимаете.

— Возможно. Но в таком случае наше рациональное мышление дано нам только для понимания, что оно бесполезно и нет иного пути, кроме слепой веры. Вам это кажется хорошим применением?

Монах, не ответив на провокационный вопрос, несколько мгновений молчал, словно пытаясь установить иного рода контакт со своим собеседником. Потом посмотрел ему в лицо твердым и странно суровым взглядом:

— Что вы на самом деле там видели?

Филипп какое-то время колебался, потом сказал:

— Леденящее душу послание. Есть на этой земле место, где Зло присутствует с той же мистической силой, с какой Добро, должно быть, присутствует в дарохранительнице вашей церкви.

— И что вы намереваетесь делать?

— Я должен найти своего отца.

— А потом?

— А потом я найду это место.

— И уничтожите его? — спросил монах с неожиданной тревогой.

— Не раньше, чем пойму. Вы когда-нибудь думали о том, что Зло — это, может быть, темное лицо Бога? — С этими словами он развернулся и торопливо зашагал к выходу.

Монах смотрел, как он уходит прочь по коридору, и слезы текли по его морщинистым щекам.

— Да поможет тебе Бог, — шептал он. — Да поможет тебе Бог, сын мой.

Когда шаги Филиппа стихли в полумраке внутреннего двора, приор отправился в крипту, взял фонарь и спустился в подземелье. Он уверенно дошел до того места, где на стене галереи был изображен глаз. Там он опустился на камни тротуара, те самые, что Филипп положил на место, прежде чем выбраться на поверхность. После чего прислонился лысой головой к стене и предался молитве.

— Спустя столько лет ты передал свое послание. Твоя миссия наконец исполнена. Теперь покойся с миром, друг. Спи.

Он дотронулся рукой до стены, почти ласково, потом поднял фонарь, и его тень растворилась, как и звук шаркающих шагов в полной тишине.


Филипп добрался до своего жилища и вошел в кабинет, охраняемый эль-Кассемом: тот сидел на полу, скрестив ноги, прислонившись спиной к стене и положив на колени свою кривую саблю.

— Мы уезжаем, эль-Кассем. Чем скорее, тем лучше.

— Наконец-то. Я больше не могу жить в этой коробке. Мне нужно скакать верхом по пустыне.

— Похоже, я нашел то, что искал мой отец в этом городе. А теперь должен найти его, чтобы рассказать обо всем.

— Человек по имени Енос видел твоего отца тогда же, когда и я в последний раз. Он знает, какой дорогой нам следует двигаться, и ждет тебя.

— Где?

— В Алеппо.

— Это один из самых древних городов на земле, — заметил Филипп. — Хороший отправной пункт.

Он думал, что трудности, которые ему удалось преодолеть, глубочайшим образом изменили его, и теперь он способен разгадывать загадки, оставленные его отцом, словно наездник, одним махом преодолевающий препятствия на своем пути. Он чувствовал, что расстояние, отделявшее его от отца, с каждым днем уменьшается. Лишь одна тень маячила впереди — Сельзник.

Эль-Кассем тоже его боялся.

Они уехали три дня спустя на корабле, отправлявшемся в Латакию через Пирей и Лимассол. Лино, прощаясь с Филиппом, вытирал глаза платком; он дал им сундучок с провизией и другими вещами, которые могли пригодиться.

— Боюсь, что больше вас не увижу, — сказал он. — Я стар, а вас ожидает долгое путешествие.

— Не говори так, Лино, — ответил Филипп. — Люди, которые любят друг друга, всегда встречаются, рано или поздно.

— Если будет на то воля Божья, — заметил Лино.

— Иншалла, — произнес эль-Кассем.

Старый слуга-неаполитанец и могучий воин-араб безотчетно сказали одно и то же.


Отряд Иностранного легиона двигался колонной по ущелью, рассекающему горную цепь Аман между Баб-эль-Авой и женским монастырем — древними развалинами у подножия горы. Генерал Ласаль, новый командующий гарнизоном Алеппо, был все время начеку и разослал отряды разведчиков, поскольку эта местность еще недавно была подвержена набегам разбойников — друзов с горы Аман и бедуинов из долины.

День близился к концу, и командующий велел эскадрону сделать привал на развалинах монастыря. Этот огромный архитектурный ансамбль использовался в эпоху Аббасидов как караван-сарай для путешественников, прибывавших из Анатолии и двигавшихся на восток, а теперь находился в полнейшем запустении, но его толстые стены и массивные укрепления служили отличной защитой во время ночлега. С высокой башни, стоявшей над входом, шумно поднялась стая воронов, командир Ласаль удовлетворенно наблюдал за их полетом. То был знак, что только они — единственные люди в окрестностях — могли их спугнуть.

Солдаты спешились, расседлали лошадей и пустили их пастись среди пучков желтоватой травы, там и сям торчавшей в развалинах. На широком монастырском дворе лежала груда сучьев тамариска и можжевельника, и они разожгли костер, чтобы приготовить ужин.

Командующий отправил часовых на стены, после чего позволил и себе немного отдохнуть в ожидании еды. Он знал историю этого памятника и решил как следует рассмотреть его. Монумент восходил к византийской эпохе, но стены построили на остатках зданий, стоявших тут раньше, в гораздо более древние времена, а посему то тут, то там в качестве фрагментов кладки можно было увидеть капители эллинистического и римского периода, колонны, пьедесталы статуй и даже алтари с посвятительными надписями.

Он подумал, что кто-то когда-то приносил жертвы божеству на этих камнях, а надписи, стертые ветром и песком, нанесли однажды для того, чтобы слова, высеченные в них, поднимались в небо вместе с фимиамом. Он спрашивал себя, а не придет ли день, когда и христианский, и мусульманский боги тоже будут забыты, подобно Юпитеру Долихену и Гермесу Трисмегисту.

Смерть поразила его прежде, чем он сумел сформулировать ответ на свой вопрос: пуля попала в затылок, и он упал, захрипев в агонии, в шквале новых выстрелов. Стрелявшие прятались под землей.

Из крипт и галерей, переходивших в подземелья широкого двора, сотнями выскакивали разбойники, заставая людей врасплох, в момент перед раздачей ужина. Часовых, стоявших спиной, поразили первыми, потом настала очередь других солдат, по большей части сгрудившихся вокруг костра. Слабые попытки сопротивления тех, кто успел взять оружие, были вскоре подавлены, и сражение кончилось.

Разбойники рассеялись по лагерю, завладев лошадьми, оружием и амуницией, раздевая трупы.

Тем временем из-под земли вышел высокий мужчина с бледным лицом. Его сапоги из коричневой кожи были начищены до блеска, на ремне висела кобура с автоматическим пистолетом. Он прошел развалинами к умирающему генералу Ласалю. Тот из последних сил повернул к нему голову и узнал этот ледяной взгляд, увидел желтоватое пятно на рубашке на правом боку.

— Сельзник! У тебя все еще кровоточит бок… Я… я умираю, но помни, такие отметины Господа означают проклятие… — только и смог он сказать, прежде чем испустил дух.

Сельзник смотрел на него не моргая, потом сделал знак одному из своих людей, тот снял с трупа форму и отдал ее своему командиру. Размер был подходящий, и Сельзник отошел, чтобы переодеться. Он снял куртку и рубашку и бросил взгляд на повязку, скрывавшую рану на правом боку, неизлечимую рану. Когда он снова появился, подчиненные приветствовали его выстрелами в воздух, и Сельзник спустился во двор, чтобы есть на лошадь. Приказав одному из разбойников надеть форму легионера, он подошел к предводителю бедуинов.

— Теперь можете уходить, а мы продолжим свой путь. Я дам тебе знать, когда ты мне понадобишься.

Он смотрел, как они галопом удаляются в узкое ущелье, потом достал из маленькой серебряной коробочки, лежавшей у него в кармане, щепотку опия и начал жевать, наслаждаясь горьким вкусом и пронзительным, острым запахом.

Он подождал, пока наркотик подействует, немного успокоив боль в ране, и поднялся в седло. Они двинулись на юг и, достигнув долины, повернули налево, на восток. С первыми лучами зари на горизонте показался форт Айн-Валид. Они замедлили ход и к воротам подъехали шагом.

— Стой, кто идет! — закричал часовой. — Вы кто такие?

— Я генерал Ласаль! — ответил Сельзник. — Скорее, мы попали в засаду. Только вдвоем и выжили.

Часовой вгляделся: человек с трудом держался в седле и сжимал рукой правый бок. Он крикнул начальнику стражи, чтобы тот открыл ворота и вышел навстречу. Раненый всадник соскользнул с седла.

— Я генерал Ласаль, — повторил он измученным голосом. — Новый главнокомандующий гарнизоном Алеппо. На нас напали. Мы защищались… сражались, но безуспешно, их было десятеро против одного…

Офицер поддерживал его, ведя к воротам.

— Поберегите силы, генерал, расскажете нам позже. Вы ранены. Сейчас мы постараемся облегчить ваши муки.

Подбежали два легионера с носилками, начальник стражи распорядился подготовить лазарет. Сельзника уложили на постель, военный врач снял с него китель и рубашку.

— Меня пронзили ятаганом, — указал он на рваную рану в правом боку. — Сочли мертвым. Я прятался в куче трупов, пока меня не обнаружил солдат, тот, что приехал со мной.

Военный врач снял повязку и невольно поморщился при виде раны:

— Господи… Надо немедленно прижечь ее.

— Делайте, что должны, доктор, — сказал Сельзник. — Мне нужно ехать дальше как можно скорее.

— Хорошо, — ответил тот, — я усыплю вас эфиром.

— Нет, — возразил Сельзник, — дайте мне немного опия, этого достаточно. Я не хочу эфира: никогда в жизни не терял сознания. И не могу себе этого позволить.

Он посмотрел на него взглядом, не допускавшим возражений. Военный врач дал ему опия, велел добела раскалить лезвие на пламени горелки и приложил его к ране. Раскаленное железо зашипело, соприкоснувшись с живой плотью, и в маленькой комнате повис тошнотворный запах горелого мяса. Сельзник стиснул зубы, но не застонал от боли.

Военный врач сменил повязку и смочил ее спиртом.

— Теперь отдыхайте, генерал. Все кончено.

Сельзник откинулся на подушку и закрыл глаза. Он провел в форте три дня, почти все время спал, днем и ночью, а однажды утром военный врач обнаружил его на ногах, бледного и молчаливого. Он уехал на следующий день на рассвете.

— У вас потрясающая выдержка, генерал, — сказал ему командующий фортом при прощании, — но ехать в Алеппо верхом было бы очень неосторожно. Я велел прислать за вами транспорт. Отправитесь в путь с удобствами. Разумеется, мы сразу же сообщили в гарнизон Алеппо о судьбе, постигшей ваш отряд, и о ране, полученной вами. Все были потрясены: многих из ваших павших офицеров здесь хорошо знали, у них были давние друзья в гарнизоне. С вас, естественно, потребуют детальный отчет о происшедшем, чтобы передать его высшему командованию.

— Понимаю, — ответил Сельзник. — Я сам потрясен тем, что со мной случилось. С другой стороны, никто не стал бы ожидать нападения из-под земли, словно от самого дьявола.

— Да, — кивнул командующий. — Удачи, генерал Ласаль.

— Удачи, майор, — произнес ему Сельзник, обмениваясь с ним рукопожатием. — Надеюсь, мы еще увидимся.

Во дворе форта его ожидал военный фургончик с вензелями начальника гарнизона Алеппо. Сельзник сел рядом с шофером, и машина уехала в облаке пыли.

— Странный тип, — пробормотал командующий, из-за бруствера глядя вслед фургончику, быстро удаляющемуся по дороге.

— В самом деле, — ответил военный врач, стоявший рядом. — Никогда не видел, чтобы человек так быстро оправился от подобной раны.

— Это было серьезное ранение?

— Я бы сказал странное — никогда не наблюдал таких раньше. Как бы там ни было, клинок пробил ему мышцы на правом боку, но не задел жизненно важных органов. Ему повезло, к тому же он, видимо, крепкий парень.

— Так оно и есть. Генерал Ласаль — герой битвы при Сомме. Уверен, мы о нем еще услышим. А дни тех, кто уничтожил его отряд, уже сочтены, вне всяких сомнений.

Сельзник въехал в Алеппо к вечеру и вышел из фургончика у подножия холма, на котором стояла оттоманская гарнизонная крепость. По глинистым склонам кургана спускались глубокие борозды, а на вершине четко вырисовывались стены и башни, залитые закатным солнцем. Говорили, что именно здесь Авраам принес жертву Богу в земле Харран.

Мгновение он созерцал эту потрясающую картину, потом пошел к ступеням, ведущим к воротам, и начал медленно подниматься на глазах у пораженного начальника стражи, знавшего, что генерал был ранен в сражении всего четыре дня назад. На величественной лестнице он казался маленьким, похожим на оловянного солдатика, но его фигура выглядела все более внушительно по мере того, как он шагал вверх, мерно преодолевая крутые ступени. Когда он приблизился к воротам, начальник стражи выстроил свой отряд, отдал честь и, не поворачивая головы, краем глаза оглядел генерала, проходившего мимо: тот был бледен, на лбу и висках под кепи блестели капельки пота, но осанка оставалась прямой, а шаг твердым.

Гарнизон выстроился на плацдарме, чтобы генерал мог устроить им смотр, после того как ему покажут его апартаменты.


Филиппу Гаррету и эль-Кассему понадобилось почти две недели, чтобы добраться до Лимассола — из-за погодных условий, испортившихся вскоре после того, как они покинули Мессинский пролив. Корабль вынужден был сделать остановку в Патрах, а потом еще одну в Пирее — едва выйдя в открытое море. В Сароническом заливе волны бились об утесы Аттики, и Филипп был доволен, что капитан отказался от идеи продолжить плавание. Эль-Кассем едва выдерживал морскую болезнь.

Филипп воспользовался остановкой, чтобы осмотреть окрестности, и вместе со своим товарищем совершил конную поездку на гору Киферон. С вершины им открылась картина необыкновенной красоты, а грозовые тучи, пробегавшие над эллинским пейзажем, над землей, зеленой от дождя и скалами, блестящими, словно железо, делали ее еще более впечатляющей. Ему казалось, будто целое столетие протекло с тех пор, как полковник Жобер назначил ему встречу в кафе «Жюно» на рю Тронше.

Когда ветер усилился, угрожая бурей, они укрылись в таверне и сели в углу этого маленького заведения, где оказались единственными посетителями. Филипп заказал узо,[14] весьма похожую на его любимый «Перно»,[15] и чашку турецкого кофе для своего спутника. Хозяин, обслужив, не спускал с них глаз все то время, пока они пережидали дождь. Ему никогда прежде не доводилось встречать столь странную пару.

— Что привело к их соперничеству? — спросил Филипп. — Что толкнуло на дуэль?

— Не знаю, была ли это собственно дуэль, — ответил эль-Кассем. Филиппу показалось, будто воин-араб о чем-то умалчивает. — В ту пору твой отец доверял Сельзнику, — продолжил тот через какое-то время. — Он думал, что командование легиона просило Сельзника оказывать ему помощь и поддержку. Однажды Десмонд обнаружил вход в подземелье в оазисе Сива, что-то вроде лабиринта, где было довольно легко заблудиться. Я так и не понял, что он искал внизу. Там не было ни золота, ни других сокровищ — думаю, его завораживали камни с изображениями демонов и надписями, прочитать которые мог, возможно, лишь он один.

Десмонд был счастлив своим открытием. До такой степени, что послал меня на побережье отправить телеграмму его жене. Твоей матери. Он хотел, чтобы она присоединилась к нему.

— Я помню, — сказал Филипп. — Ты и представить себе не можешь, как я страдал, что отец позвал к себе не меня. Но я знал его: если он так поступил, значит, я ему не нужен… Я что угодно отдал бы, лишь бы присоединиться к нему в пустыне… Что угодно.

— Твоя мать была очень красива, — продолжил свой рассказ эль-Кассем, и зрачки его блеснули в полумраке таверны странным светом. — Сельзник положил на нее глаз.

Это выражение было знакомо Филиппу — точно так в Библии описывается взгляд Давида, устремленный на нагое тело Вирсавии.

— Это и была причина, — понял Филипп. Эль-Кассем опустил голову. — Скажи мне правду, пожалуйста, я хочу знать.

Эль-Кассем отвернулся к окну и стал рассматривать стекла, испещренные дождевыми струями.

— Однажды мы с твоим отцом вернулись в лагерь, — снова заговорил он, — неожиданно, и он увидел их рядом. Твоя мать стояла, прислонившись к стволу пальмы, а он был очень близко от нее. Твоему отцу показалось, что они обменялись взглядом… ты понимаешь, что я имею ввиду?

— Да, — кивнул Филипп, — продолжай.

Но голос его прервался от волнения.

— Твой отец был поражен этим зрелищем, тем, что, как он считал, увидел в их глазах.

— Считал?

— Да. Подобное впечатление создалось у него только от сознания, что он слишком часто и слишком надолго оставлял ее одну. Я знаю твоего отца. Знаю кошмары, обитающие в его разуме днем и ночью. Назавтра он поручил мне отправить ее обратно. Я собрал отряд из своих людей, взял к ней в услужение двух женщин, и мы двинулись на побережье. Она не говорила на моем языке, я не говорил на ее. Это было путешествие бесконечного молчания, но я все понимал и каждый раз, замечая на себе ее растерянный взгляд, чувствовал, как на мое сердце ложится вся тяжесть ее отчаяния.

По возвращении я много раз пытался убедить его, что он ошибается, но Десмонд никогда не слушал голос разума. Он также не захотел удалять от себя Сельзника. Был слишком горд, чтобы признать в нем своего соперника.

Однажды твой отец и Сельзник отправились в новый поход в подземелье, а я остался охранять снаружи.

Обратно вышел только твой отец, раненый, в лохмотьях, истекающий потом, с красными глазами. В руках у него был один из тех камней. Он прижимал его к груди, словно драгоценнейшее сокровище. В другой руке был окровавленный клинок невиданной формы из неизвестного металла.

«Что случилось? — спросил я. — Где Сельзник?»

«Сельзник мертв», — ответил он.

Я подумал, что произошел несчастный случай, обвал.

«Я убил его, — сказал твой отец. — Он пытался отнять у меня это и похоронить в подземелье. Но я нашел оружие…» — Он уронил на землю клинок, который держал в руке.

Но Сельзник не умер, и рана, полученная им, никогда не заживающая, с каждым днем делает его все более свирепым. Никто из нас не может быть спокоен, пока мы не найдем его и не убьем.

Филипп подумал о матери. Отец вернулся, сначала в Рим, потом в Неаполь, и даже не навестил ее до тех пор, пока она не заболела. До тех пор, пока болезнь не унесла ее.

Он закрыл лицо руками.


Падре Хоган поднимался по лестнице Ватиканской обсерватории со смешанным чувством любопытства и глубочайшего беспокойства, ведь падре Бони позвал его впервые после того, как получил перевод «Таблиц Амона». Войдя, он увидел его со спины, тот сидел за рабочим столом.

— Садитесь, Хоган, — сказал Бони не оборачиваясь. — Нам потребуется много времени.

На улице римские колокола звонили вечерний «Ангелус».

Падре Бони встал и, по-прежнему не глядя на Хогана, подошел к окну, из которого открывался вид на купол Микеланджело.

— Я закончил читать «Таблицы Амона», — обернулся он, и падре Хоган с трудом сдержал возглас удивления. Глаза падре Бони запали, весь его вид выдавал сильное внутреннее страдание.

Падре Хоган хотел было зажечь свет, но старик остановил его:

— Не надо, не включайте… еще не стемнело. Послушайте, Хоган, — продолжил он, — в этом тексте содержится ужасная история. Я подумал бы, что все это вымысел, если бы не неопровержимое доказательство, а именно тот радиосигнал, продолжающий до нас доходить и в последнее время трансформировавшийся в иную, более сложную последовательность. Вы сейчас спрашиваете себя, почему я не отдаю вам эту книгу, чтобы вы сами могли с ней ознакомиться. Дело в том, что ее прочтение — процесс трудный, долгий и сложный, в том числе из-за ужасного почерка падре Антонелли и из-за большого количества сокращений и палеографических символов, использованных им… Вы же, если намерены меня слушаться, должны отправляться в путь как можно скорее, потому что времени больше нет. Так вот, этой самой ночью я расскажу вам, что содержится в тексте… если, конечно, вы мне доверяете.

— Можете начинать, если готовы, — ответил падре Хоган, — я слушаю вас.

— «Таблицы Амона», — заговорил падре Бони, — это что-то вроде Священной Книги, своего рода черная Библия, составленная многими людьми в разные эпохи на очень древнем языке, не похожем ни на один из известных нам. Падре Антонелли в своих записях приводит его фонетическую транскрипцию и подстрочный перевод. Я не филолог, так что не могу дать вам более исчерпывающей информации, но в заметках моего предшественника то тут, то там, особенно в наиболее поздних фрагментах, прослеживаются следы эфиопского, а также хамитских языков, что наводит на мысль о своего рода очень древнем египетском наречии. Другими словами, самые последние фрагменты этого текста относятся к эпохе гораздо более далекого прошлого, нежели старейшие из известных нам культур.

Мифический основатель той цивилизации носит имя, которое можно отождествить с именем Тувалкаина. Если это правда, если транскрипция и перевод Антонелли верны, то речь идет о первом человеке, построившем город, первом, кто научился отливать и ковать металлы, и, следовательно, первом человеческом существе, создавшем оружие.

— Так вот в чем причина тревоги падре Антонелли, — заметил падре Хоган.

— Да. Но конечно же, дело не только в этом. Послушайте. Дети Тувалкаина обосновались в стране под названием Дельфуд — нам невозможно идентифицировать ее с каким-то реальным местом, но они утверждали, что нашли способ открыть ворота Эдема, охраняемые Ангелом с огненным мечом. Они утверждали, что изобрели оружие, более сильное и могущественное, чем его меч, вызвали на бой Ангела-Стража, победили его и низвергли, после чего нашли древо познания и стали подобны Богу, поняв и подчинив себе ход звезд и силы, движущие Вселенной.

Страна Дельфуд описывается как безбрежная земля, по которой текли пять бурных рек, где находились пять озер, каждое — размером с море, обитали многочисленные покрытые чешуей существа, от гигантских крокодилов и гиппопотамов до громадных варанов. На берега водоемов приходили утолить свою жажду многие стада животных: носороги и пантеры, львы, слоны и жирафы, зебры и бубалы, овцебыки; в небе летали огромные стаи птиц удивительных окрасок. По горам скакали безудержным галопом табуны лошадей вороной масти с длинными волнистыми гривами. Море травы колыхалось от дуновения ветра, словно поверхность изумрудного океана, повсюду, куда только достает глаз человеческий. На небе после грозы с юга на север простиралась радуга, когда заходящее солнце просвечивало своими закатными лучами последние капли летнего дождя; а в душистом мраке длинных весенних ночей на том совершенном своде блистали бесконечные неведомые звезды.

— Боже мой, — воскликнул падре Хоган, — но ведь это описание рая!

— Это была первородная, неоскверненная земля, Хоган, еще никем не нарушенная власть природы… — вздохнул падре Бонн. После чего продолжил свой рассказ: — В центре того бесконечного края высилась гора, на которой они и начали строить свой город. Они стали ковать сверхпрочный металл, с помощью которого резали камни и устанавливали их на склоны гор, возводя мощные крепостные стены, увенчанные высокими, неприступными башнями. От них произошло племя непобедимых воинов, которые стали охранять бескрайние границы со смертоносным оружием; внутри города они вырастили сады, богатые всевозможными фруктами, а за его пределами раскинулись неоглядные нивы, виноградники и оливковые рощи. Столы ломились от всевозможных видов мяса, от душистых хлебов, от ароматных плодов. Удовольствие было наградой за работу и за творения гения и техники; как мужчины, так и женщины преуспевали в самых изысканных искусствах, чтобы доставлять и получать радость независимо от пола.

Но было место на их границе, за которым на протяжении поколений они пристально и постоянно следили. Они поставили там гарнизон, в пустынном, засушливом краю, круглый год палимом солнечными лучами. Там, после того как прародителей изгнали из Эдема, нагих, плачущих и убитых горем, могущественные силы возвели преграду из базальта, высокую, как небесный свод, на фоне которой виднелись покрытые снегом вершины громадных вулканов. То была великая горная цепь, вечно окутанная грозовыми тучами, над ней блистали молнии и раздавались раскаты грома.

А когда Ангел грозно обнажал свой меч, ослепительный свет прорезал ночной мрак, грохот потрясал землю на все четыре стороны света, и рев, похожий на вопль мириадов воинов, собравшихся для сражения, разрывал покров туч до седьмого неба и падал на землю шквалом крупного града, словно лавина.

И вот сыновья Тувалкаина днем и ночью, поколение за поколением, несли службу в своем гарнизоне, в Башне Одиночества. Они выжидали момент, когда силы Ангела ослабнут, ведь только Божья сила бессонна. И вечна.

И наконец настала ночь Скорпиона.

Падре Бонн какое-то мгновение молчал, понурив голову. В комнате, утонувшей в сумерках, звучал, усиленный тишиной, непрекращающийся сигнал, исходящий от звезд. На большой доске, висевшей на стене, виднелись белые полосы мела, при помощи которых Эрнесто Бони и Гульельмо Маркони чертили графики своих звездных расчетов.

Хоган понял, что долгий рассказ обессилил старого ученого. Подобно моряку во время бури, он удерживал парус своего рассудка, разорванный ураганом. Видя, как рушатся силлогизмы, на которых всегда держалось его сознание математика, он с ужасом ощущал, что все более походит на охваченное бредом существо, чье одинокое угасание они застали в пансионе, спрятанном в лесах Апеннин.

В обсерватории было холодно, помещение лишь слабо освещалось луной, но падре Хогану не хватало мужества зажечь свет. Во мраке слова, услышанные им, звучали, словно приумноженные эхом.

Падре Бони встал и выглянул в окно, его гладкая лысина заблестела в лучах луны.

— Подойдите, Хоган, — позвал он. — Подойдите сюда, к окну. Как вы думаете, почему я до сих пор разговаривал с вами в темноте?

— Не знаю. Я решил, что вы в последнее время утомили глаза тяжелой работой и теперь хотите защитить зрение.

— Нет. Вы подумали, что от этого текста у меня помутился разум и я стал существом сумрака. Разве не так? Чем-то вроде летучей мыши, не выносящей света. Нет, не отвечайте, я знаю, что прав: вы ирландец, Хоган, мечтатель, как ваш Йитс, как ваш Джойс. Мы, латиняне, рациональны, почти циничны, не забывайте.

— Даже священники? — спросил падре Хоган.

— В определенном смысле. Именно итальянским священникам выпало управлять политической структурой Церкви, громоздкой, но необходимой. Они выполняли эту работу мужественно и с удивительной фантазией, но им также пришлось вооружиться некоторой дозой цинизма. Политика — дело нешуточное. А теперь подойдите сюда, посмотрите на небо, вон там. Именно поэтому мы до сих пор сидели в потемках. Что вы видите?

— Я вижу созвездия.

— Да. Вон то видите? Ту группу звезд низко над горизонтом? Это созвездие Скорпиона. Именно о нем говорится в «Таблицах Амона». Оно вот-вот совпадет с источником, передающим наш сигнал, и это ознаменует собой завершение цикла многих тысячелетий и свершение события невообразимого значения.

— Но то, о чем вы до сих пор говорили, — мифология. Увлекательная, впечатляющая, но, несомненно, мифическая история.

— Может быть. Однако все мифы прячут в себе историческую правду, а радиосигнал, который мы принимаем, — несомненно, продукт той цивилизации. Уверяю вас.

Он направился к выключателю, зажег свет и снова сел за стол.

— Приготовьте кофе, Хоган, — сказал он, надевая очки, — нам предстоит долгая ночь.

7

— Ворота Ветра, — промолвил эль-Кассем, указывая вдаль. — Если бы наши лошади не устали, мы могли бы прибыть в Алеппо до полуночи.

Филипп разглядел вдали римскую арку Баб-эль-Авы и блеск известняковых плит старой римской дороги, связывавшей Антиохию с Дамаском. Местность вокруг была засушливой, сильный ветер дул на этой выжженной равнине.

— Он никогда не прекращается. Дует постоянно, днем и ночью, летом и зимой. Поэтому место называется Воротами Ветра, — пояснил эль-Кассем, указывая на памятник, возвышавшийся перед ними. — Кому же еще, как не ветру, могут служить такие ворота… — продолжал он размышлять, покуда лошади проходили под аркой. — Без петель и створок… даже без стен… — Он еще раз оглянулся. — Ворота в ничто…

— Это арка, — попробовал объяснить ему Филипп, — римская арка. Она ознаменовала славу великой империи прошлого.

Эль-Кассем не ответил и больше не оборачивался, чтобы увидеть Баб-эль-Аву. Он ехал, погруженный в собственные мысли, словно прислушиваясь к конскому топоту по мостовой древней улицы.

— Все верно, — наконец произнес он. — Ведь человеческая слава — тот же ветер, дующий мимо.

Солнце садилось, и окружающий пейзаж все более очаровывал Филиппа — закатные лучи, почти параллельные дороге, словно жидким золотом, покрывали древние камни, отполированные многие тысячелетия ногами путешественников и копытами животных.

Вскоре они обогнали небольшой караван верблюдов в сопровождении группы всадников, одетых в незнакомое платье. На спине одного из животных стоял балдахин, покрытый муслином, и ткань на мгновение отодвинулась в сторону, когда мимо проезжал Филипп, чтобы тут же снова задернуться. Однако эль-Кассем, казалось, ничего не видел и настаивал на том, чтобы оставить опасную римскую дорогу с ее мостовой, слишком твердой для лошадиных копыт. Он указал Филиппу на вереницу низких холмов слева.

— Скоро стемнеет. Лучше забраться повыше: оттуда легче обозревать местность, чтобы нас не застигли врасплох, — там мы найдем пристанище на ночь.

Они пришпорили лошадей, добрались до невысокого хребта и продолжали свой путь, пока не опустились сумерки. Тогда эль-Кассем остановился и стал искать хворост, чтобы разжечь костер, покуда Филипп привязывал коня и откреплял сумку со своими пожитками.

— Мы так и не посмотрели, что подарил нам Наталино перед отъездом. — Он подошел к огню, чтобы лучше видеть, и открыл сундук, переплетенный двумя кожаными ремнями. Внутри оказался настоящий маленький базар: овечий сыр, пачка печенья, иголка с ниткой, пуговицы, складной нож, моток железной проволоки, кусочек мыла с ароматом жасмина, рогатка со стальными шариками, кулек черного пороха, сахар и поваренная соль, петарды и фейерверки. Филипп поспешно убрал сундук от огня.

— Что там? — спросил эль-Кассем.

— Штуки, которые могут взорваться. Называется фейерверк. Взлетают высоко в небо, оставляя за собой длинный светящийся хвост, а потом взрываются на миллионы разноцветных искр. В Неаполе делают лучшие в мире фейерверки.

Эль-Кассем смотрел на него удивленно.

— Это замечательная идея, друг мой. Мы можем разделиться или потеряем друг друга в пустыне. А с помощью этих штук всегда сумеем подать друг другу знак, даже с большого расстояния.

— Странный народ эти неапо… — покачал головой эль-Кассем.

— Неаполитанцы. Да, эль-Кассем, это необычные люди. Я бы даже сказал, единственные в своем роде.

Филипп попытался представить, о чем думал Лино, когда положил в сундук этот странный набор предметов, но пришел к выводу, что у того, вероятно, не было никакой определенной цели. Старик наверняка провел основательную ревизию в закромах, где хранил свои маленькие сокровища, и все их поместил в этот сундучок, в глазах Филиппа обладавший большей стоимостью, чем ларец с драгоценностями, чтобы принести в дар своим друзьям, отправлявшимся в долгое путешествие. Он закрыл сундук, обернулся к товарищу и с удивлением увидел, что тот засыпает костер землей, знаками приказывая ему пригнуться и не шуметь.

Внизу, едва различимый в сумерках, опускавшихся на долину, виднелся маленький караван, который они перегнали перед закатом на дороге из Баб-эль-Авы. Стояла такая тишина, что слышно было негромкое причмокивание верблюдов и фырканье лошадей. Но ухо эль-Кассема улавливало и другие звуки, его ноздри ощущали иные запахи, принесенные вечерним ветерком. Он пристально вглядывался в полумрак, поглотивший все предметы и цвета в этот час, предшествующий ночи. Внезапно схватив Филиппа за руку, он рухнул на землю рядом с ним.

— Вон там, — сказал он, — за тем выступом скалы.

Все свершилось в одно мгновение: от того места, на которое он указывал, отделился конный отряд бедуинов и двинулся вперед неистовым галопом; белое облако пыли полетело по долине к маленькому каравану.

Мужчины, сопровождавшие караван, отреагировали с удивительной быстротой. Они уложили на землю верблюдов и лошадей и открыли смертоносный заградительный огонь: очевидно, у них было оружие. Нападавшие рассеялись, чтобы не служить столь хорошей мишенью, и предприняли попытку окружить караван, разделившись на две группы. Несмотря на всю храбрость защищавшихся, им оставались считанные минуты.

Филипп посмотрел на верблюда с балдахином и увидел, как оттуда выскользнула закутанная фигура, несомненно, женская. Он понял, что мужчины пытаются всеми силами защитить ее, прикрывая своими телами, словно щитом.

— Им не спастись, — произнес эль-Кассем и направился к своему коню, чтобы помочь осажденным.

— Погоди, — остановил его Филипп, озаренный внезапной идеей. — Даже с нашей помощью им не спастись. Попробуем-ка применить артиллерию Наталино.

Он схватил один из фейерверков, воткнул его в землю, пытаясь рассчитать траекторию, и поджег фитиль. Темноту разрезали свист и огненный шлейф, потом раздался взрыв, вызвавший переполох среди нападавших. Филипп одну задругой запустил остальные ракеты, в то время как эль-Кассем открыл огонь из ружья. Лошади, испуганные взрывами и ослепительными вспышками, вставали на дыбы, сбрасывая всадников, и, обезумев, неслись галопом во все стороны, преследуемые плотным огнем оборонявшихся.

Эль-Кассем прыгнул в седло и кинулся в погоню за беглецами, проносившимися мимо, уложив одних из пистолета, а других ударами своей тяжелой кривой сабли из дамасской стали. Филипп какое-то мгновение колебался: положение, в котором он оказался, настолько отличалось от его мирных занятий в Сорбонне, что показалось ему сном, и как во сне, где все возможно и просыпаешься всегда целым и невредимым, он тоже вскочил в седло и бросился в долину вслед за эль-Кассемом.

Молодой человек чуть не расстался с жизнью. Один из бедуинов, заметив, что он держится на лошади не слишком уверенно, догнал его и ударил саблей в бок, разорвав куртку и срезав кожу с руки. Филипп ощутил липкое тепло крови и, охваченный ужасом, отчаянно пытаясь оторваться от бедуина, закричал:

— Эль-Кассем!

Воин услышал и резко развернул коня, бросаясь в погоню за его преследователем. Он выбил бедуина из седла, навис над всадником, пытавшимся подняться на колени, и обезглавил одним точным ударом своей кривой сабли. Филипп ощутил спазм в желудке при виде покатившейся головы, но взял себя в руки и, пришпорив коня, вновь направил его к каравану, попавшему в осаду: группа бедуинов вступила с защитниками в рукопашную. Эль-Кассем вырвался вперед и бросился в самую гущу, поразив двух противников саблей и еще одного кинжалом. Филипп выстрелил в четвертого из пистолета и смотрел, как тот хрипит со стекленеющим взглядом. Он впервые в жизни убил человека.

Нападение было отражено, эль-Кассем со своим раненым спутником стояли перед отрядом защитников, ружья которых все еще были на взводе. И тут Филипп увидел, как женщина, уже замеченная им прежде, поднялась и пошла к нему. В правой руке она сжимала саблю, лицо ее было покрыто; однако, приблизившись, она убрала саблю в ножны, сняла покрывало и стянула им руку Филиппа, чтобы остановить кровотечение. У нее было лицо необыкновенной красоты и темная кожа, гладкая, словно бронза.

Филипп непроизвольно попятился, пораженный этим зрелищем.

— Кто ты? — спросил он.

— Лучше тебе не знать моего имени, — ответила девушка по-арабски. — Однако скажи, чем я могу вознаградить тебя. Твои огненные стрелы и ваша храбрость спасли нас.

Филиппу никак не удавалось успокоить свое волнение. Боль в руке и это лицо перед глазами повергли его в странное оцепенение. Эль-Кассем убедил всех покинуть долину и как можно скорее добраться до укрытия, где до этого разводил костер. Здесь он спрыгнул с коня и начал раздувать почти потухшие угли, воскрешая пламя. Девушка занялась Филиппом — промыла рану, зашила ее шелковой ниткой и перевязала, предварительно еще раз промыв уксусом.

Филипп не мог оторвать от нее глаз.

— Единственная награда, о которой я могу просить, — наконец вымолвил он, — это разрешение снова увидеть тебя.

— Это невозможно, — ответила девушка кротко, но твердо. Она быстро взглянула на него, и Филиппу показалось, что в ее глазах мелькнула тень грусти. — Проси о чем-нибудь другом, — произнесла она тоном человека, привыкшего раздавать награды и оказывать милости.

Огонь разгорелся, затрещал, и мужчины сели в круг, выложив свои припасы: хлеб, финики и козий сыр. Филипп вспомнил про свой овечий сыр и печенье и добавил эту скромную лепту к их общему ужину. Но когда он подходил к костру, взгляд его упал на шею девушки, сидевшей в стороне с непокрытой головой, прислонившись спиной к камню: на золотой цепочке висел маленький крылатый конь, стоявший на цилиндрическом пьедестале, и в памяти тотчас же всплыли слова Авла Випина: «Его гробница имеет форму цилиндра, ее венчает Пегас». Однако ему показалось невероятным, что по столь непредвиденной случайности он нашел в ближневосточной пустыне намек на события, так сильно отдаленные в пространстве и времени.

— Вы не можете продолжать путь в такой темноте, — сказал он. — Эта местность таит слишком большие опасности.

Девушка заговорила со своими спутниками, и Филиппа поразила мелодия языка, на котором она к ним обращалась. Таких звуков он никогда прежде не слышал. Это наречие смутно напомнило ему коптский язык, но точнее он не мог сказать.

— На каком языке ты сейчас говорила? — спросил он ее.

Девушка улыбнулась:

— Этого я тоже не могу тебе открыть.

Она смотрела в лицо Филиппа. Ее глаза блестели янтарным светом в сполохах костра.

Мужчины улеглись спать, вместо одеял использовав покрывала с седел. Кроме одного, который притаился выше, за уступом скалы, и нес там дозор. Эль-Кассем тоже лег, отдельно от остальных, но Филипп хорошо знал, что сон его легок, как воздух, и достаточно запаха, принесенного ветром, или шума, чтобы он проснулся.

Филипп в одиночестве сидел у костра, шевеля угли. Девушка подошла и села рядом.

— Болит? — спросила она, легонько дотрагиваясь до его руки.

— Немного жжет.

— К счастью, рана поверхностная. Через несколько дней заживет. Открывай ее в пустыне и закрывай в городе. Так быстрее пройдет.

Филиппу казалось, что в ее лице и фигуре, угадывающейся под длинной льняной туникой, живет самая чистая, самая совершенная красота, какую ему когда-либо довелось созерцать. Гладкие, блестящие волосы обрамляли лик египетской царицы, падая на изящные плечи; пальцы, длинные и тонкие, двигались с удивительным проворством.

— Ты сегодня сражался впервые, не так ли? — спросила она через некоторое время.

— Да.

— И что испытал?

— Трудно сказать. Это словно наркотик. Убивать становится так же легко, как и быть убитым. Сердце сходит с ума, мысли сбиваются, как дыхание… Прошу тебя, скажи, смогу ли я когда-нибудь увидеть тебя снова… Не могу поверить, что этого никогда больше не произойдет. Сегодня я бы умер за тебя, если бы это понадобилось.

Взгляд девушки внезапно изменился — зажегся, словно небо на закате. Она смотрела на него пристально и сердечно, будто хотела вознаградить за вечное одиночество, за неизбежное расставание.

— Не мучь меня, — сказала она. — У меня нет выбора. Я должна идти своей дорогой, принять тяжелую, трудную судьбу… — Она умолкла, опустив голову, и у Филиппа не хватило духа нарушить ее молчание, коснуться руки, покоившейся на коленях. Девушка снова подняла на него лучистые глаза: — Но если однажды моя жизнь обретет дар свободы, тогда да… тогда я хотела бы снова увидеть тебя.

— Свободы? Быть может, кто-то держит тебя в плену? Скажи мне, скажи, и я освобожу тебя!

Девушка покачала головой и улыбнулась:

— Никто не держит меня в плену, только моя судьба. А теперь забудем об этих грустных мыслях и выпьем вместе.

Она достала из мешочка два серебряных кубка, высочайшие образцы древнейшего искусства, налила туда душистого пальмового вина с пряностями и протянула Филиппу, и он, сидя вместе с ней у костра, пил из этого чудесного кубка, пил свет ее глубоких, черных глаз, пил звездную, тихую ночь, и ему казалось, что до этого момента он и не жил вовсе. Девушка ласково коснулась его лица, и Филипп почувствовал, что щеки его вспыхнули, а на глаза навернулись слезы. Он встал и молча смотрел, как она уходит, легко, словно не касаясь ногами земли и растворяясь во мраке.


Когда он проснулся, в голове шумело, мысли путались, солнце высоко стояло в небе, а конь его беззаботно пощипывал траву между камнями. Над ним стоял эль-Кассем.

— Почему ты не разбудил меня? — удивился Филипп. — Почему не помешал ей уехать?

— Если она хочет тебя, ты ее найдешь, — ответил эль-Кассем. — Если не хочет, можешь искать по всему свету, но не найдешь никогда.

— Но я должен ее найти! — возразил Филипп, и в голосе его послышалась отчаянная решимость.

Он торопливо собрал пожитки и водрузил их на коня под задумчивым, но бесстрастным взглядом эль-Кассема. Поднимаясь в седло, Филипп заметил, что товарищ не тронулся с места.

— Ты со мной не едешь? — спросил он.

— Я явился сюда не для того, чтобы бегать за женщиной. Если хочешь продолжить поиски, ты знаешь, к кому обратиться. Я встречу тебя на нашей дороге, когда разум к тебе вернется.

Филипп хотел возразить, но слова эль-Кассема прозвучали как неотвратимый приговор.

— Мы встретимся на нашей дороге, эль-Кассем, не сомневайся. Но я должен ее найти.

Он пришпорил коня и галопом устремился вдаль по долине. Следы маленького каравана были еще хорошо различимы, и Филипп счел, что сумеет настичь его в короткий срок, однако весьма скоро разочаровался в своих ожиданиях: на дороге, ведущей в Алеппо, следов становилось все больше — неисчислимых отпечатков караванов и стад, направлявшихся в город. Увидев перед собой Алеппо, он проклял свою наивность: вокруг колыхалось море верблюдов, коз и овец, люди вели груженых ослов и тащили телеги со всякого рода товаром.

Филипп остановился и спешился, уверенный, что эль-Кассем нагонит его, чтобы вместе войти в город, но ошибся. Он несколько часов простоял перед воротами, вызывая любопытство прохожих, наконец смирился и вошел в город, держа лошадь под уздцы. Не зная, к кому обратиться, чтобы найти кров, он решил следовать за проводниками верблюдов и вскоре очутился в караван-сарае, где в обмен на французские франки получил стойло для коня и комнату для себя.

Его жилище выходило на балюстраду верхнего этажа и представляло собой комнату с облупленными стенами, когда-то, видимо, побеленными известкой, где на каменном возвышении, похожем на катафалк, лежал соломенный тюфяк. Слуга, проводивший его, взял в уплату кое-какую мелочь и оставил ему масляную лампу, при тусклом свете которой он разглядел клопов и жуков — не слишком приятная компания на ночь. Он встряхнул и взбил тюфяк, чтобы хоть как-то изгнать паразитов, потом обработал рану метиленовой синью, лежавшей у него в сумке, сменил повязку, придвинул к двери скамью, чтобы наверняка проснуться, если кто-то попытается войти, и рухнул на тюфяк, побежденный усталостью. В этом глухом месте, лишенный поддержки эль-Кассема, потеряв надежду вновь увидеть девушку, перевернувшую его душу и мысли, Филипп почувствовал себя безнадежно одиноким. Он уснул совершенно обессиленный — провалился в тяжелый сон.


Падре Хоган разлил по чашечкам дымящийся кофе и протянул одну из них падре Бони. Священник прикрыл глаза, потягивая горячую жидкость, потом отставил чашку и снова заговорил:

— Дети Тувалкаина процветали в своих бескрайних владениях, но больше не строили ни городов, кроме того, что возвели на горе, ни других зданий из камня, кроме Башни Одиночества. Оттуда исходила сила, сломившая оборону Ангела-Стража в ночь Скорпиона…

Текст в этом месте очень темен, Хоган… Можно понять только, что речь идет об астральном совпадении в сочетании с искусственным устройством, сотворенным ими, — эту комбинацию сил они вроде бы сумели преобразовать во взрыв несказанной мощности. Результатом явилась катастрофа: базальтовая стена треснула и пламя с резким свистом вырвалось из ущелья, разрушая земли Дельфуда. Вихрь поднял гигантское облако пыли и песка, и внутренняя часть страны постепенно начала высыхать. Течение рек замедлилось, огромные озера стали испаряться — год за годом сокращалась их площадь. Берега покрылись широкими полосами соли, усеянные тысячами скелетов, и кости белели под немилосердным солнцем.

Но катастрофа не усмирила детей Тувалкаина. Они не сдались — построили каналы и дамбы, чтобы распределять по земле воду, и цистерны, чтобы собирать туда редкие дожди. Они выращивали растения, наиболее устойчивые к засухе, и питались ими, приручали животных, способных выдерживать голод и жажду; впрочем, все это лишь продлило их агонию.

Хранители науки укрылись под землей, и прежде чем исчезнуть навсегда, объединили свои знания, и сила их умов ушла в глубины неба и исчезла в безднах небесного свода.

На земле осталась только Башня Одиночества, высящаяся в глубине бесконечной пустыни… Сад Бессмертия тоже был разрушен. Базальтовая стена развалилась, и пески поглотили ее. Говорят, остался лишь один источник чистой воды, столь прозрачный и прекрасный, что даже лески не смогли его победить, но видевший его не нашел пути назад, и пытавшийся до него добраться больше не вернулся. Поскольку охранять стало нечего, Ангел-Страж вложил свой меч в ножны и уснул. — Священник замолчал, слушая, как колокол в соборе Святого Петра медленно отбивает часы. Потом продолжил свой рассказ: — Мучимые лишениями и невыносимой жарой, уцелевшие мигрировали в поисках земли, где могли бы начать новую жизнь. Они несли с собой «Того, кто не должен умереть», чтобы не забыть о своем происхождении и не утратить Знания.

Но не все решились покинуть родные края. Оставшиеся обосновались вокруг башни — единственного напоминания о прошлом величии, однако Бог наказал их, забрав лицо и человеческий облик. Они стали «Народом без лица».

Мигранты же долгие месяцы шли под палящим солнцем, унося в душе воспоминание о своих бесконечных лугах, о величественном токе утраченных рек, о полете птиц и беге стад, о высохших ныне озерах, чистые воды которых когда-то отражали пробегающие по небу облака… Сначала они ели животных, павших от голода и жажды, и пили их кровь, потом питались теми из племени, кто, угасая от слабости и лишений, замертво падал по дороге.

И однажды их взору предстала долина, покоящаяся среди двух выжженных берегов, в глубине которой среди пальм и сикоморов, фиговых и гранатовых деревьев текла большая река. Они испили той воды и отведали тех плодов, восстановив утраченные силы, и племя их увеличилось и расселилось по долине. Они стали охотиться на диких животных и строить дома из речного тростника и береговой глины, а для «Того, кто не должен умереть» соорудили каменную гробницу.

Падре Бонн опустил голову и снова замолчал.

— Это легенда, — сказал падре Хоган, — ужасная и чарующая, но всего лишь легенда.

— Это эпический рассказ, — возразил падре Бони. — Тут совсем другое дело.

— Может быть, но даже если так, что это меняет? Нам никогда не узнать, где спрятан проблеск истины в этом переплетении фантазий. Ценность этого текста — исключительно литературная. Если он подлинный и если правда, что он древнее пирамид, древнее Шумера и Аккада, то в этом и есть его значение. Давайте предадим его огласке на большом конгрессе и отдадим на изучение филологам и лингвистам.

— Будьте так любезны, послушайте меня, Хоган, у меня ведь есть доказательства, понимаете? Доказательства того, что сигнал, который мы получаем, и есть последний зов цивилизации, чью историю я вам сейчас поведал. Мы предадим ее огласке только после того, как поймем послание, отправленное нам из космоса… И даже не тогда. Те сигналы, что мы получаем, всего лишь прелюдия. Вот-вот до нас дойдет нечто более грандиозное — послание, какого человечество не получало за все время своего существования…

— Более грандиозное, чем слово Евангелия, падре Бони? Более грандиозное, чем послание Христа?

Старик опустил голову, и когда снова поднял ее, падре Хогану показалось, что он в первый раз читает там тревогу и смятение.


Филипп Гаррет бродил по улицам базара Алеппо среди оглушительных криков, плотного гула тысяч голосов, в пыли, поднятой множеством ног, копытами мулов и ослов, груженных товаром. На каждом углу он оказывался перед новым суком[16] с десятками лавок, причем некоторые из них были столь крошечными, что походили на коробки. Все они ломились от товара, и воздух насыщали сильные до одури ароматы: в этой оргии запахов смешивались пронзительные оттенки пряностей и приправ, благоухание фимиама, кедровой смолы и смолы из сосны Алеппо, вонь экскрементов и мочи вьючных животных, тошнотворный дух дубильных мастерских. В каждом суке доминировал какой-то один запах, принадлежавший основному товару, выставленному на продажу, но огромное открытое, а чаще закрытое пространство было пропитано и всеми другими ароматами, доносящимися из прочих частей этого особенного места.

Внезапно он оказался на рынке специй и бродил среди множества лавок, пока не очутился перед крохотным безымянным магазинчиком, где среди разноцветных мешков и пиал сидел старик с длинной белой бородой.

Филипп внимательно взглянул на него и произнес:

— Мне нравится запах сандала, но среди этих ароматов его трудно различить.

— Если тебе нравится запах сандала, ты должен пойти туда, где он хранится отдельно от всех остальных ароматов. Меня зовут Енос.

Старик встал и, отвесив поклон, ушел внутрь лавки, скрывшись за занавеской. Филипп пробрался между открытыми мешками, доверху наполненными имбирем и кориандром, шафраном и карри, и последовал за ним. Пройдя по узкому коридору, он увидел дворик, окруженный мавританскими аркадами, в центре которого бил небольшой фонтан.

— Ты — сын Десмонда Гаррета? — обернулся к нему старик:

— Да, это я. Меня зовут Филипп. Ты знаешь, где мой отец?

Человек покачал головой и потемнел лицом.

— Твой отец ищет Человека с семью могилами… Ты знаешь, что это означает?

— Нет. Я родом из тех мест, где изучают лишь то, что можно объяснить, и ищут только то, что можно потрогать руками. Но я знаю, что мой отец давно прокладывает себе иные пути, хотя и не уверен, имеет ли смысл его расследование. А сейчас я ищу его, чтобы понять, если это возможно. Кто такой Человек с семью могилами?

— Никто не ведает. Это тайна, за которой мой народ охотится тысячелетиями. Многие за эти века умерли мучительной смертью, пытаясь найти разгадку. У него свирепые и безжалостные помощники, охраняющие место, где он прячется, но когда последняя из семи могил будет разрушена, его губительная власть окончится навсегда.

Он подошел к занавеске, отодвинул ее и, открыв стенной шкафчик, вытащил оттуда свиток и развернул его на подставке из розового дерева.

— Здесь написано, что зло, заключенное в крепости, просыпается, порождая горе, войну и голод, ужасные лишения. Как будто человечество охвачено жестокой лихорадкой, которая усиливается с течением лет, пока не достигнет своего апогея…

Золотистый свет, проникавший снаружи сквозь резные ставни, играл в седых волосах и бороде старика.

Филипп почувствовал нарастающий восторг. Так это он — тот Бессмертный, о котором писал Авл Випин, прежде чем умереть, задохнувшись в своем доме в Помпеях? Существо, заключенное в гробнице, увенчанной крылатым конем? За два дня, пролетевшие с тех пор, как он прошел через Ворота Ветра, он уже дважды столкнулся с силами, чье существование до сих пор игнорировал, считая достоянием предрассудков. Но эль-Кассем ошибся: Баб-эль-Ава — это не ворота в никуда, это дверь в бесконечность! Но тут у него засосало под ложечкой: все его убеждения разбивались вдребезги.

— Я знаю, — произнес старик, — ты думаешь, что это всего лишь древние легенды… Ты человек науки, не так ли?

Филипп колебался с ответом, уже не ведая больше, что такое наука, в которую всегда безоглядно верил.

— Я хочу найти своего отца, — сказал он, — и спасти его от нависших над ним опасностей, если смогу. Он исследует мир, давно уже чуждый мне, в лучшем случае являющийся частью моих юношеских грез. Ноя должен знать, что за чувство связывает нас, выяснить, действительно ли нужен ему и почему он позвал меня после того, как скрывался более десяти лет. А теперь расскажи мне, что ты знаешь о Человеке с семью могилами.

Старик опустил голову.

— С ночи времен его тело хранилось в разных местах, во владениях какой-нибудь великой цивилизации. И когда одна из них рушилась и не могла больше охранять его могилу в тайном месте, его перевозили в другой мавзолей, принадлежащий другой великой, только рождающейся культуре, и свирепые, темные силы сторожили его…

Лучи южного солнца, проникающие из окна, осветили струйку фонтана, в то время как все остальное вокруг оставалось в тени. Журчанье воды было единственным звуком на маленьком внутреннем дворике, а нестройный хор голосов, доносившихся с базара, казался лишь далеким и смутным гулом, подобным гудению пчел в улье.

— Кто это существо? Кто такой Человек с семью могилами? Быть может, великий царь? Жестокий тиран, проклятый своим народом? В этой легенде должен быть какой-то доступный смысл, — проговорил Филипп словно бы про себя и вдруг пристально посмотрел в глаза человеку, стоявшему перед ним: — Барух бар-Лев. Тебе говорит что-нибудь это имя?

Старик задрожал, словно пораженный мгновенным озарением.

— Откуда ты знаешь его имя? Где ты его нашел?

— В одном древнем документе, случайно обнаруженном в погребенном под землей городе.

Енос посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Ничто на свете не происходит случайно… Барух бар-Лев был одним из охотников за этим чудовищем… очень давно… — Он снова стал читать из своего свитка, который держал развернутым на коленях: — Первую могилу разрушил Симеон бен-Иешуа, великий жрец времен царя Соломона… а Барух бар-Лев, раввин Великой Александрийской синагоги, обнаружил и разрушил вторую и третью. Левий бен-Асер разрушил четвертую во времена Романа Диогена, императора Византии. Я, Енос бен-Гад, открыл пятую гробницу и показал ее твоему отцу, потому что у меня больше не осталось сил. А он позвал тебя следовать за собой, поскольку, если ему суждено пасть, ты закончишь его дело. Поэтому он и хотел, чтобы ты пустился по его следам — так я думаю.

— Пятая могила, — проговорил Филипп. — Где она?

— Здесь. В Алеппо.

— Где именно?

— Ты увидишь ее сегодня же ночью. Если хочешь.

— Я готов, — сказал Филипп.

— Тогда приходи в полночь во двор Большой Мечети. Я буду ждать тебя там.

Филипп кивнул. Старик провел его через дом до дверцы, выходившей на рынок медников. Молодой человек прошел по длинному проходу, где раздавался оглушительный стук десятков молотов, ритмично ударявших по блестящим пластинам, и пропал в ослепительном свете западных ворот.

8

Филипп Гаррет бродил по улицам города, освещенным полной луной и изрезанным длинными тенями минаретов, когда перед ним открылась просторная площадь, на которую выходил фасад Большой Мечети. Лунный свет проникал через арки во внутренний дворик, где находился источник для омовений. В безмолвном пространстве царил огромный купол, подчеркивая изящество минаретов, и его охватило чувство глубокого покоя. Белизна мрамора и неясный шепот источника ласкали душу, словно дивная музыка. Исполненное гармонии здание высилось в лунном свете, словно застывшая мелодия.

Тихие шаги напомнили ему о назначенной встрече. Он обернулся и различил фигуру Еноса.

— Шалом, — не останавливаясь поздоровался тот вполголоса. — Следуй за мной. Я отведу тебя в то место, о котором говорил.

Он повел Филиппа вдоль восточного портика до других ворот, а потом они снова побрели по узким, извилистым улочкам старого города.

— Но если ты потерпел неудачу после многолетних попыток, почему у меня должно получиться? — спросил Филипп, догоняя быстро шагавшего Еноса.

— Возможно, твои усилия не понадобятся, — ответил старик, — возможно, твой отец все уже сделал. Но если хочешь знать, каким путем он следует, ты должен пройти по его стопам. Я, к сожалению, больше ничего не могу тебе сказать.

— Хорошо, я все сделаю. Но если это место находится здесь, в Алеппо, почему туда так трудно проникнуть?

— Ты поймешь, когда увидишь…

Они молча двинулись вдоль портиков, где спали, закутавшись в лохмотья, нищие, днем взывающие к милосердию прохожих, и в начале узкой извилистой улицы очутились перед темной массой горы, увенчанной крепостью.

— Теперь ты понимаешь, почему за долгие годы я не сумел спуститься во чрево этого кургана? — проговорил Енос. — Когда я начал свои поиски, замок тщательно охраняли воины эмира Файсала. Слугами нанимали личных знакомых или близких родственников, так что внедриться в состав персонала было совершенно невозможно. — Он с восхищением посмотрел на этот мрачный бастион, словно видел его впервые. — Гробница из камня, над которой высится курган, огромный, как гора… — пробормотал Енос. — Ты понимаешь, что этот холм может быть искусственным? Ты понимаешь, каким могуществом обладали те, кто насыпал его для защиты гробницы?

Филипп почувствовал, как по спине пробежала дрожь.

— Боже, — сказал он, — как же моему отцу удалось проникнуть внутрь?

— При помощи этого… — Старик раскрыл сверток, где лежала идеально выглаженная военная форма. — Сейчас цитадель является штаб-квартирой Иностранного легиона в Сирии, а ты без акцента говоришь по-французски. — Он достал листок бумаги и развернул его. — Это карта крепости, здесь указано, в каком месте твой отец спустился под землю. Что случилось потом, я, к сожалению, не знаю. Будь осторожен: новый командующий крепостью — жестокий и безжалостный человек. Если тебя обнаружат, тебе несдобровать. Прощай, желаю удачи. Я буду с нетерпением ждать тебя и молиться.

Чуть позже Филипп прошел через караульный пост, мимо двух часовых, отдавших ему честь, пересек двор и пропал в тени балюстрады, венчавшей крепость изнутри. В этот час плацдарм был почти пуст — часовые стояли за зубцами крепостных стен, и даже дозорный покинул караульное помещение, чтобы подняться на балюстраду с обходом. Филипп спрятался за колонной и вынул карту, пытаясь рассмотреть ее при свете фонаря. Судя по указанному маршруту, ему следовало отправиться в мечеть времен Айюбидов,[17] расположенную в турецкой части крепости. Он оглянулся, удостоверившись, что никто его не видел, и вошел. Внутри помещение освещало лишь несколько масляных ламп, но и этого слабого света было достаточно, чтобы дойти до мизара,[18] местоположение которого на его карте обозначалось крестом.

Он испытывал неловкость, топча сапогами ковры, покрывавшие пол, зато бесшумно добрался до мраморной кафедры, на которой был искусно высечен геометрический орнамент, переплетавшийся с растительным рисунком. Филипп замер, прислушавшись, но различил лишь приглушенную перекличку часовых. Потом молодой человек внимательно осмотрел пол за мизаром и заметил мраморный квадрат, вмонтированный в плиту из черного камня с инкрустацией. Он зажег спичку и поднес ее к краю мраморной вставки — пламя задрожало от дуновения ветерка, проникавшего через невидимую щель. Поняв, что внизу пустота, Филипп вставил штык между квадратом и окантовывающей его частью плиты и, приложив некоторое усилие, приподнял его. Перед ним открылась узкая лестница, он зажег одну из трех захваченных свечей, но разглядел лишь первые ступени из песчаника.

Очень осторожно он спустился вниз, положив на место мраморную вставку. Архитектурное пространство, напоминавшее крипту византийского храма, было разделено на три небольших нефа двумя рядами колонн из белого мрамора, украшенных тонкой резьбой. В глубине открывалась небольшая абсида, а в центре ее — алтарь с двумя высеченными павлинами, утоляющими жажду из источника, бьющего у подножия креста, — то были символы души, ищущей истину. Стены украшали фрески с изображением ангелов и святых, лица которых были осквернены иконоборцами или мусульманами, ведь и те и другие являются противниками человеческих образов.

Теперь карта вела его прямиком к алтарю: не он ли — пятая из семи могил? Филипп простукал алтарь со всех сторон рукоятью штыка, но глыба песчаника издавала звук цельного камня, который ни с чем нельзя спутать. При свете свечи он осмотрел основание алтаря и увидел что-то вроде скола. Цвет камня здесь был более светлым — свидетельство того, что царапину нанесли недавно.

Отец! То было первое доказательство, что Десмонд Гаррет прошел здесь, с тех пор как покинул Неаполь. Но отец, очевидно, воспользовался рычагом, чтобы приподнять такую глыбу песчаника. Штык сразу сломается, здесь требовалось что-то более прочное. Он огляделся, осветив стены бледным пламенем свечи, но не увидел ничего, что помогло бы ему осуществить задачу. Выбора не оставалось: придется вернуться и найти подходящий предмет. Он вновь поднялся по лестнице, приподнял плечом мраморную плиту, скрывавшую вход, и тут же замер, услышав голос, который, как ему показалось, уже слышал прежде. Говоривший стоял к нему спиной, форма свидетельствовала, что это один из высокопоставленных офицеров легиона. Перед ним застыли два бедуинских вождя, вооруженные и одетые, как те люди, что накануне напали на караван между Баб-эль-Авой и Алеппо.

Офицер по-арабски сообщал им о военном грузе, направлявшемся в Алеппо из порта Тартус. С этим оружием бедуины могли без труда совершать набеги на обширные территории и делить между собой добычу от мародерства и грабежей. Бедуинские вожди молча кивнули, и человек снова заговорил. Теперь он велел им прочесать местность между Вади-Кувейком и Хабуром, чтобы отыскать неверного по имени Десмонд Гаррет. И в тот момент, когда человек произнес это имя, Филипп узнал его голос: то был Сельзник!

Он замер, затаив дыхание; бедуины попрощались с офицером легким кивком и вышли через боковую дверцу. Сельзник остался один, и Филипп инстинктивно потянулся к штыку. Он мог бы бесшумно подкрасться к нему и ударить в спину, но мысль о возможной неудаче удержала молодого человека: он подумал, что может оказаться во власти столь опасного злодея, начисто лишенного даже намека на нравственность и не знающего меры в своих злодеяниях.

Тем временем Сельзник направился к главному входу, но внезапно замедлил шаг, согнулся, словно его поразил клинок, схватился за бок, застонав от боли, упал на колени и в судорогах забился на полу. В какой-то момент Филипп увидел его лицо, бледное, как у трупа, зажмуренные глаза в темных орбитах и пот, стекающий по шее. Он опирался на руки, силясь подняться, пытаясь побороть непомерную силу, придавившую его к полу, будто таракана. Потом выгнул спину и замер, стоя на коленях, припав лбом к полу и до спазма напрягая мышцы, словно пытался совладать с раздирающей болью своей раненой плоти и до краев наполнить душу ненавистью, — стальная пружина, сжатая до предела.

— Проклятый, проклятый, ты заплатишь и за эту язву, не дающую мне покоя… Когда ты доведешь меня до конечной цели… тогда больше не останется путей к бегству, ни у тебя, ни у меня… — произнес он сквозь зубы и с невероятным усилием прочитал наизусть заклинание: — Ему знакома всякая боль и все угрызения совести… Он знает секрет бессмертия и вечной молодости…

То были слова Авла Випина.

— Он, как я… Он знает, что нет никого над человеческим разумом, способным понять Вселенную, создать все, даже Бога. Он залечит эту язву, и тогда я раздавлю тебя, Десмонд Гаррет, навсегда отброшу прочь с моего пути.

Он словно молился, стоя на коленях на коврах мечети, в тусклом свете ламп, в ночной тишине, а не проклинал, охваченный ненавистью. Наконец Сельзник с великим трудом поднялся и пошел к двери, за которой раздался мерный стук его шагов по каменным плитам коридора.

Филипп дождался, пока этот звук полностью стихнет, и тоже направился к выходу. Вряд ли стоило искать в крепости предмет, который позволил бы ему приподнять глыбу алтаря. Безопаснее покинуть это место, а потом снова вернуться. Караул уже сменился, а капитанские эполеты на кителе оберегли его от нескромных вопросов. Он вышел через главные ворота и неторопливо спустился по лестнице, стараясь совладать со страхом, державшим его в напряжении, потом пересек небольшую площадь и исчез в лабиринте старого города.

Филипп долго петлял, чтобы избавиться от возможной слежки, а поздно ночью пришел искать пристанища в доме Еноса. Старик осторожно открыл ему дверь и, предварительно оглядевшись по сторонам, впустил в свое жилище.

На следующий день, к вечеру, молодой человек снова отправился в крепость, дождался возвращавшегося туда отряда легионеров и вошел следом. Под плащом он прятал стальной лом, сделанный для него ремесленником на базаре.

Добравшись до мечети, он проник в крипту, спустившись по узкой лестнице за мизаром. Теперь ему оставалось только сдвинуть алтарный камень. Он поставил свечу на пол, закрепив ее несколькими каплями растопленного воска, и вложил рычаг между камнем и ступенькой. Алтарь поддался, вероятно, двинувшись по каменным полозьям, поскольку ход его был весьма ровным и медленным. Наконец камень остановился, словно его блокировал ограничитель, и Филипп, подобрав свечу, спустился в помещение под алтарем.

Он оказался в совершенно голой комнате, обмазанной обожженной глиной, и разглядел что-то вроде пандуса, уходящего в глубь холма. Прежде чем предаться своим исследованиям, Филипп обернулся, чтобы проверить алтарный камень, и заметил внизу глыбы какую-то надпись. В тот момент, когда он расшифровал ее, предупреждение еще могло его спасти: «Заблокируй камень». Алтарь вновь поехал по своим полозьям, возвращаясь в исходное положение. Филипп мгновенно нагнулся, подобрал рычаг, оставленный на полу, но в это время свеча упала и потухла. Он постарался на ощупь вставить рычаг, однако первая попытка оказалась неудачной. Когда же он во второй раз пустил в ход свое орудие, камень успел вернуться на прежнее место.

«Заблокируй камень» — гласила надпись на нижней поверхности алтаря, почти как издевательство. Он выругался сквозь зубы, чувствуя себя как в детстве, когда отец, исправляя домашнее задание, заставлял его ощущать себя полным идиотом, не сумевшим справиться с переводом текста или решением уравнения. Филипп вынул из кармана еще одну свечу и зажег ее, потом подобрал лом и попытался воткнуть его между камнем и полом, но промежуток оказался очень узким, и рычаг не входил. Он осмотрел пазы и понял, что они устроены таким образом, чтобы камень, продержавшись какое-то время в относительном равновесии, покатился обратно под собственным весом. Его утешила мысль, что отец, вероятно, тоже стал жертвой этой хитрости, иначе не оставил бы тут своего послания. Он поднял упавшую на пол свечу, забрал с собой лом и начал осторожно спускаться по пандусу, переходившему в едва угадывавшуюся лестницу. Преодолев длинную галерею, Филипп оказался в другом подземелье, украшенном арамейскими скульптурами и клинописной фразой на дальней стене. В центре стоял разрушенный на куски каменный саркофаг.

— Значит, тебе удалось уничтожить пятую могилу, — пробормотал он. — Остается еще две. Но где же ты сейчас, где ты? — Он огляделся, высоко поднимая свечу, чтобы по возможности осветить стены. — Ты наверняка оставил мне знак… где-нибудь ты оставил мне знак.

Свеча превратилась в маленький огарок, и Филипп зажег еще одну, окрасившую подземелье чуть ярче. Он снова, сантиметр за сантиметром, осмотрел стены, потом пол, но ничего не нашел. И все же его отец, несомненно, добрался сюда, а значит, каким-то образом вышел. Но как? И почему не дал ему никакого намека? Он в растерянности сел на пол, задыхаясь при мысли, что на него давит тяжесть целой горы и пути к спасению нет. Что будет, когда догорит свеча? Что ему делать в кромешной тьме? Филипп с тревогой наблюдал, как пламя пожирает воск, пока в руке не оказался лишь жалкий огарок. Выбора не было, надо возвращаться и попытаться докричаться до людей с верхней части пандуса. Лучше быть обнаруженным Сельзником, нежели сдохнуть, как крыса, в этом подземелье.

Он зажег четвертую свечу, повернулся, чтобы двинуться по пандусу в обратном направлении, и увидел над собой надпись:

Следуй за воздухом, когда начнется молитва.

Ошеломленный, он восстановил мысленно действия своего отца в мавзолее: тот оказался в ловушке под византийской криптой, не нашел выхода из подземелья с саркофагом и вернулся обратно, предвидя, каковы будут действия сына, куда он бросит свой взгляд.

Он пытался понять смысл надписи, и в этот момент ему послышался возглас, сначала далекий и смутный, потом более ясный и отчетливый «Аллах Акбар!». Но это невозможно! Согласно расчетам, он находился на глубине примерно двадцати метров, во чреве холма. И все же то была молитва, о которой говорил отец. Все еще продолжая сомневаться, он почувствовал сильное дуновение воздуха, потушившее свечу, а потом раздался отчетливый выкрик муэдзина: «Аллах Акбар!»

Филипп снова зажег свечу и начал подниматься по пандусу, оберегая пламя ладонью, стараясь следовать за потоком воздуха. Проделав примерно половину пути, он понял, что воздух идет от левой стены галереи, ведущей в византийскую крипту. Посмотрев в ту сторону, он увидел открытый люк, откуда голос муэдзина слышался громко и отчетливо. Воодушевленный Филипп быстро скользнул в отверстие, появившееся столь чудесным образом. Перед ним открылась галерея, столь узкая, что он едва мог ползти на локтях.

Он двигался так быстро, как только мог, в ужасе, что останется запертым в этой длинной кишке.

Молодой человек пытался восстановить в памяти стихи суры, читаемой муэдзином, чтобы определить, сколько времени ему остается до того момента, как закроется люк: из предупреждения отца следовало, что коридор неразрывно связан с молитвой, звучавшей в этом узком отверстии. Наконец он выбрался в небольшой колодец, выдолбленный в толстой округлой стене, а оттуда, через другой люк — на винтовую лестницу, ведущую в высокий минарет. Он с восхищением оценил систему противовесов, связанную с входной дверью, приводящую в действие поднимающиеся и опускающиеся люки: она использовала воздух туннелей, пронизывающих чрево холма, превращая все подземелье в огромные органные трубы. В это мгновение голос муэдзина, усиленный акустикой, витал над городом с волшебными переливами. Гениально!

Филипп торопливо спустился по ступеням, стараясь не шуметь, и спрятался под лестницей, намереваясь выбраться, когда муэдзин уйдет. В ожидании этого он увидел над дверью знак скорпиона, увенчанный куфическими письменами, достал из кармана записную книжку и начал переписывать символы, но в это мгновение муэдзин умолк и Филипп увидел, что механизм снова пришел в действие, закрывая железную дверь в конце лестницы. У муэдзина, вероятно, был другой выход. Молодой человек едва успел протиснуться между створкой и косяком и оказался на улице, но прежде чем сообразил, где именно находится, его окликнули по-французски; он обернулся — патруль легиона во главе с унтер-офицером, увидев офицера в столь странном положении, предложил ему назвать свое имя. Филипп оценил расстояние, отделявшее его от первых домов, и решил попытать удачи — бросился бежать, преследуемый криками и требованиями остановиться.

В это мгновение на балюстраду башни вышел Сельзник и обернулся в ту сторону, откуда доносился шум. Филипп бежал у основания холма, Сельзник приказал зажечь большой фонарь в караульном помещении. В эту секунду Филипп обернулся, Сельзник узнал его и крикнул:

— Задержать!

А сам бросился во двор, вскочил на коня и пустился вскачь по пандусу в сопровождении отряда своих людей. Патруль тоже бросился в погоню, и Филипп в отчаянии мчался по улицам, ища укрытия и чувствуя, как силы покидают его.

Он свернул в переулок возле Большой Мечети и понял, что находится недалеко от дома Еноса. Перед ним простиралась широкая улица, на которую выходили деревянные балконы с решетками в турецком стиле, он бросился туда, но через несколько шагов столкнулся лицом к лицу с часовым, бежавшим навстречу. Видимо, преследователи двинулись ему наперерез. Он повернулся и услышал крик Сельзника:

— Вперед, он наверняка здесь!

Филипп вжался в темную арку, надеясь, что его не заметят, но с одной стороны приближался патруль, с другой — отряд Сельзника. Шансы на спасение таяли с каждой секундой. Он огляделся, ища пути к отступлению, — бежать было некуда. Это ловушка, и эль-Кассем уже не мог спасти его. Он увидел возле дома напротив гранатовое дерево, простирающее свои ветви почти до самого балкона. Если забраться на него и убежать по крышам… Но в то мгновение, когда он готовился к прыжку, дверь за спиной открылась, две гигантские черные руки схватили его за плечи и моментально втащили внутрь.

Филипп увидел перед собой огромного нубийца, знаками призывавшего его к молчанию. С улицы доносились голоса солдат и крики Сельзника. Они не могли понять, каким образом добыча, уже находившаяся у них в руках, исчезла, не оставив следов.

Нубиец сделал Филиппу знак следовать за собой, и тот подчинился. Они пересекли вестибюль, едва освещенный парой фонарей, прошли по короткому коридору и попали в изящный крытый внутренний дворик, роскошно украшенный на восточный манер. Пол был покрыт чудесными анатолийскими и кавказскими коврами. Вдоль стен лежали марокканские подушки из синего бархата. В центре стоял огромный поднос из кованой меди, полный изысканных фруктов — здесь были фанаты и фиги, виноград и финики, персики из Бурсы и яблоки из Нусайбина. На полу стояли серебряный кувшин и кубок, тоже из чистого серебра, изящно украшенный гравировкой в трапезундском стиле.

Он очень устал, проголодался и испытывал сильную жажду, поэтому потянулся, чтобы взять какой-нибудь плод, но увидел, что нубиец смотрит в сторону лестницы в глубине внутреннего дворика, поднимавшейся на верхний этаж, и тоже обернулся. То была она.

Девушка спускалась по ступенькам летящими шагами в простом легком белом платье с вышитым воротником и низким вырезом, едва скрывавшим грудь. На смуглой шее блестело украшение с Пегасом — единственное дополнение к ее красоте. Она спускалась по лестнице, словно танцевала под тайную музыку. Филипп пошел навстречу, охваченный восторгом.

— Вот видишь, — сказал он, — судьбе угодно, чтобы мы снова встретились, хотя ты и покинула меня.

Девушка опустила взор:

— Я не могла позволить им схватить тебя, ведь ты попал бы в руки плохого человека.

— И только поэтому ты впустила меня в свой дом?

Девушка не ответила.

— Откуда ты знаешь Сельзника?

— Я — женщина пустыни, а у пустыни нет границ. Этот человек тоже из пустыни — что он хочет от тебя?

— Мой отец пропал десять лет назад, его считали мертвым, но совсем недавно он отправил мне послание, и я начал его поиски. Этот человек думает, что, преследуя меня, найдет моего отца. Чтобы убить его.

— А что ищет твой отец?

— Истину. Как все.

— Какую истину?

Девушка изменилась: она ждала его ответов с тревожным интересом. Филипп ловил ее взгляд, в глубине души понимая, что и вторая их встреча будет мимолетной, и не мог с этим смириться. Он опустил глаза, чувствуя, что она далеко от него.

— Его истина — это могила в пустыне.

Девушка слегка вздрогнула и, казалось, погрузилась в размышления. Потом ее тон изменился — голос стал напевным, взгляд будто устремился к дальним горизонтам, в безграничное пространство.

— Мое племя перемещается от пиков Атласа до каменистых степей Хиджаза, из Халдеи в Персию. Ему известна гробница Кира Великого, одиноко стоящая на взгорье, и могила великого фараона Джосера в Саккаре… или, может быть, твой отец ищет гробницу христианской царицы, огромную, как крепость, величественно возвышающуюся на берегу моря, окруженную грандиозной колоннадой… или погребение братьев Филенов, принесших себя в жертву ради своего города и заживо похороненных в песках Сирта… В пустыне множество могил, и большая часть их безымянна.

— Мой отец ищет захоронение ужасного и таинственного существа, умершего многие тысячелетия назад, но по-прежнему живого. В том безымянном мавзолее мой отец ищет мрачное воплощение человеческого сознания… и, кажется, питает иллюзию, что сможет его разрушить…

Девушка опустила глаза, скрывая интерес, не ускользнувший от Филиппа.

— Ты знаешь, о чем я говорю? Поможешь мне найти его, прежде чем он погибнет в неравной борьбе? — Он внимательно посмотрел на Пегаса, висевшего у нее на груди. — Я знаю, что эта гробница имеет цилиндрическую форму и увенчана Пегасом, крылатым конем… таким, как этот. — Он указал пальцем на ее украшение. — Я долгие годы изучал остатки древних цивилизаций, но сейчас моя наука не в силах помочь мне… Я не знаю ни одного подобного памятника… Но если он существует в глубине пустыни, возможно, никто его не видел, кроме жителей тех одиноких мест…

Девушка внимательно взглянула на него.

— Нет в мире зла, не содержавшего хотя бы немного добра, и не существует добра, которое не могло бы вызвать самое ужасное из зол… Боюсь, я не смогу тебе помочь.

— Скажи, по крайней мере, кто ты. Я никогда не видел в пустыне народа, чьи женщины одевались бы столь горделиво, не пряча силы своего взгляда и волшебных чар тела. Назови хотя бы свое имя… И увижу ли я тебя еще? Я не вынесу мысли, что навсегда потеряю тебя после того, как обрел в минуту отчаяния, считая, что уже никогда не найду. И печаль станет моим уделом.

Глаза его наполнились влагой, и это тронуло девушку. Она коснулась его щеки, и взгляд ее потеплел, но Филипп чувствовал непреодолимую прочность препятствия, стоявшего между ними.

— А теперь ешь и пей, — сказала она, — если хочешь порадовать меня. Восстанавливай силы. Они тебе понадобятся.

И она ушла прочь, снова поднявшись по лестнице. Филипп хотел было последовать за ней, но огромный нубиец преградил ему дорогу. Тогда он сел за стол, лелея надежду, что девушка еще спустится к нему, возможно, в еще более прекрасном платье, сверкая, как фиванская царица, но вскоре по лестнице сошла служанка с каким-то свертком в руках.

— Мой госпожа хочет выразить свою признательность за то, что ты для нее сделал, и вознаградить тебя за спасение от смертельной опасности.

— Где она? — воскликнул Филипп. — Где она? Я должен видеть ее, мне необходимо ее видеть!

Голос его дрожал от отчаяния. Он бросился вверх по ступенькам, но раб-нубиец схватил его за плечи и без малейшего усилия остановил. Филипп сражался изо всех сил и кричал, уверенный, что она его слышит.

Глаза, блестящие от слез, наблюдали за ним через решетку, пока он умолял:

— Скажи мне свое имя, прошу тебя! Прошу тебя!

— Бесполезно, — слегка тряхнул его нубиец. — Она уехала.

— Куда уехала?! Скажи мне, скажи! Я должен ее найти!

— Это невозможно, — ответил страж. — Но если она действительно занимает твои мысли, уважай ее волю.

Девушка принесла ему восточные одежды:

— В этой форме ты не можешь идти.

Нубиец добавил:

— Надев это платье, ты покинешь дом незамеченным.

Он ушел, девушка тоже исчезла, Филипп стоял один посреди внутреннего дворика, и сердце его полнилось горечью. Оставалось только переодеться, покрыть голову и лицо куфией и уйти.

Ворота базара были заперты, и он долго искал вход в дом Еноса с улицы, пока не узнал его по ставням внутреннего дворика над крышей арочной галереи, через которые проникал слабый свет, но и основная дверь, и черный ход были заперты. На улице было пусто, если не считать пары нищих, валявшихся на тротуаре, — два тощих, как скелеты, тела, завернутые в грязные лохмотья, погруженные в сон, а возможно, уже покоящиеся в объятиях смерти. Однако он услышал, как под арками топчутся лошади, привязанные к железным кольцам, вмонтированным во внутреннюю стену. Их сторожил мужчина в форме. Филипп, стараясь, чтобы его не заметили, полез вверх по колонне, добрался до водосточной трубы, вскарабкался по ней на крышу, а оттуда, стараясь не шуметь, добрался до одного из окон внутреннего дворика и заглянул внутрь, но тут же отпрянул в ужасе. Увы, предчувствие, появившееся у него при виде лошадей, подтвердилось — из задней двери, выходившей на улицу, показался Сельзник в сопровождении своих людей. Филипп распластался на крыше, как только услышал стук сапог Сельзника и его спутников по брусчатке. Наконец топот копыт, голоса и сухие приказы стихли и всадники галопом умчались в направлении цитадели.

Тогда он перебрался к центральной части дома, острием кинжала поддел слуховое окошко и спрыгнул внутрь. Торопливо спустившись по лестнице, молодой человек добежал до коридора, по которому два дня назад вслед за Еносом шел из лавки на базаре. Помещение утопало в полумраке, лишь вдалеке тихо журчал фонтан. Он набрался храбрости и позвал: «Енос! Енос!» — направляясь во дворик, откуда проникало слабое мерцание, словно там угасали огоньки пламени. В этот момент ему послышались стоны, и он бросился на этот звук. Енос неподвижно лежал на полу с разбитым лицом и закрытыми глазами. Филипп поспешил к нему, приподнял и протер губы, намочив платок в фонтане.

— Что они с тобой сделали?! Проклятый Сельзник! Это ведь был он, не так ли?

Енос с трудом открыл глаза.

— Твой отец… ищи его…

— Где? Где?

— Абу-эль-Абд… в Тадморе… он знает, — только и мог прохрипеть старик, после чего запрокинул голову и застыл.

Филипп потряс его, охваченный безудержной паникой.

— Енос, ответь мне, ответь! Не оставляй меня, ты мне нужен, нужен! — И рухнул на пол, сжимая в объятиях тело старика, в его огромном, погруженном в тишину и мрак доме.

Снаружи, над крышами города снова раздался голос муэдзина, читавшего предрассветную молитву, и звук его походил на плач: «Аллах Акбар!»

Филипп очнулся. Он подсунул старику под голову подушку, скрестил ему руки на груди и тихо прочитал заупокойную молитву для сынов Израилевых. Это были единственные почести, выпавшие на долю храброму человеку, всю жизнь сражавшемуся с могущественными и свирепыми силами. Его тщедушное, изнуренное тело было сильнее, чем тела победителей, неукротимых воинов. Впервые в жизни Филиппу хотелось верить в могущество Бога, чтобы этот человек не умер поверженным, и его смерть не оказалась напрасной и бессмысленной.

Оставаться в доме было слишком опасно. Выйдя в город, управляемый войсками Сельзника, он затерялся в тени дремлющих кварталов, размышляя, как уехать отсюда незамеченным. Он горячо надеялся, что вот-вот, словно deus ex machina,[19] появится эль-Кассем и выручит его из безнадежного положения, но казалось, что и тот исчез навсегда. Араб, вероятно, хотел преподать ему урок, показать молодому человеку, что не потерпит отклонений от заранее намеченной цели, но теперь Филипп даже не был уверен, получит ли второй шанс. У него осталась единственная зацепка — человек по имени Абу-эль-Абд в Тадморе, древней метрополии в пустыне, сказочной Пальмире, стране великой царицы Зейнаб, которую римляне называли Зеновией. Но как туда добраться?

Он брел по городу в первых рассветных лучах и вдруг заметил нищего, который, проснувшись, потирал затекшие конечности. Он подошел к бродяге и, удостоверившись, что никто его не видит, попросил продать ему грязный плащ, чтобы скрыть под ним свою прекрасную одежду из узорчатого хлопка. Старик с радостью согласился, и Филипп, забрав в придачу его чашку и палку, двинулся дальше, прихрамывая и опираясь на нее. Вот так, покрыв лицо, он прошел через Багдадские ворота — часовые даже не взглянули на него — и потащился на восток. Солнце, показавшееся над горизонтом, отбрасывало на пыльную дорогу его длинную тень.

Когда солнце поднялось немного выше, а город пропал вдали, Филипп бросил чашку и палку, откинул плащ и зашагал гораздо быстрее. Много часов прошло, прежде чем он позволил себе остановиться и передохнуть. Увидев постоялый двор, он какое-то время наблюдал за ним издали и заметил людей в форме легиона, и только когда солдаты уехали, вошел. Сев за стол, он заказал тарелку плова с вареной курицей и задобрил слугу кое-какой мелочью. Филипп сказал, что у него украли коня, и он не может предстать в таком виде перед своим хозяином, ибо будет подвергнут суровому наказанию, после чего спросил, нельзя ли в этих местах купить лошадь. Ему не нужен был скакун, достойный Саладина, тут же с готовностью предложенный слугой; достаточно приличного коня, который не рухнет после первого же шага и не обойдется в целое состояние.

Через пару часов ему удалось провернуть это дело, после утомительного торга с продавцом, и к вечеру он снова тронулся в путь.

Оседлав коня, Филипп пустился галопом. Огромная красная луна вставала над волнистыми вершинами меловых холмов, лежавших вдоль его дороги на восток.

Справа лениво текли под луной воды Нахр-Кувейка, конь стрелой летел вперед. Позади остались воспоминания и желания, детство и юность, мирная научная работа — все скрылось за стеной белой пыли; впереди его ждали только химеры, обманчивые ночные тени и кошмары. Он все сильнее пришпоривал коня, пока ритм галопа не слился с лихорадочным биением его сердца, и летел вдаль, подгоняемый этими тяжелыми ударами. Туча скрыла луну, и внезапная темнота успокоила его ярость. Филипп натянул поводья и перешел на шаг — животное истекало потом, на губах его выступила пена. Он спрыгнул на землю и в изнеможении лег на теплый песок.

Влажная спина коня блестела, словно он был ожившей бронзовой статуей, а бесконечная равнина вокруг тянулась, насколько хватало взгляда. Он еще четырежды делал привал, покуда слева, словно из-под земли, не возникли в ночи башни и разрушенные стены Дура-Европос.

Филипп взял коня под уздцы и побрел к древней крепости. Он прошел через ворота, испещренные многочисленными надписями, и эти слова, высеченные на камне на забытом языке римлян, казалось, зазвучали в мертвой тишине хором нестройных голосов, взмыли ввысь во мраке, словно стая испуганных сов. Он шел среди осыпающихся стен, остатков колонн, разоренных атриумов до самых восточных ворот. Перед ним, поблескивая во мраке, лежала величественная лента Евфрата.

Он сел на берегу великой реки у громадных развалин римской крепости, вспоминая Сельзника, корчившегося на полу, и девушку, с которой познакомился на дороге из Баб-эль-Авы и снова встретился на краткий миг в том волшебном, пропитанном ароматами месте… Призрак, исчезнувший без следа. Он не мог забыть ее, и эти мысли ранили душу, оставляя острую тоску, глубокую скорбь. Ночные птицы слетали с башен Дура, тысячи летучих мышей выбирались из руин, растворяясь во мраке пустыни.

Филипп собрал хворост и развел костер, чтобы немного согреться и осветить этот одинокий край. Поджарив на огне черствый хлеб, лежавший в его сумке, он положил сверху козий сыр. Среди тоскливой пустыни эта скудная трапеза придала ему сил и снова вдохнула мужество, необходимое, чтобы продолжить путь. Молодой человек подбросил немного веток и лег возле костра под защитой стены. Он не беспокоился, невидимый со стороны пустыни, однако некто на том берегу реки заметил одинокий костер и дождался рассвета, чтобы рассмотреть спавшего рядом человека. В тот же день Сельзнику сообщили, что молодой иностранец прячется среди развалин Дура-Европос.


Падре Хоган пересек в темноте ватиканские сады, прислушиваясь к звуку своих шагов по гравию и поглядывая вверх, на свет, горевший в окне обсерватории, — широко распахнутое око, смотрящее в бесконечность. Там, наверху, старый священник ждал его, чтобы рассказать последнюю часть проклятой истории, заключительный акт трагедии о дерзком и наглом вызове, брошенном людьми Богу. Он поднялся по лестнице и по мере приближения к верхнему этажу все отчетливее слышал настойчивый, словно зимний дождь, сигнал, доносящийся из бездны космоса.

Падре Бонн сидел за своим рабочим столом. Как всегда, спиной к вошедшему.

— Я знаю, что будет, — сказал он. — Знаю, что означает этот сигнал.

Хоган молча сел.

— Цивилизации Дельфуда удалось внедрить свой разум в глубины космоса, прежде чем катастрофа уничтожила высочайший уровень их знаний.

— Что значит «свой разум»?

— Не знаю. Я лишь цитирую перевод падре Антонелли. Возможно… речь идет о машине.

— Способной мыслить?

— А что еще это может быть?

Падре Хоган покачал головой:

— Не существует на свете машины, способной вырабатывать мысли.

— Но ведь мы действительно получаем разумный сигнал. Этот предмет забросили в космическую бездну с вполне определенной целью. Это миссия, которая… — Старик осекся, словно не мог выразить словами свои догадки.

— Продолжайте, падре Бони, — попросил Хоган.

— Они пытались исследовать сознание Бога в момент творения… — Старик замолчал и опустил глаза, словно стыдился только что произнесенных слов.

— Вы не можете верить в подобные вещи.

— Нет? Тогда идите сюда, Хоган. Я хочу кое-что показать вам. Посмотрите сюда… Сигналы, что мы получаем, сообщают нам небесные координаты всех двадцати звезд созвездия Скорпиона и еще одной… далекой и черной звезды невероятной силы, в миллионы раз превосходящей по мощности наше солнце… Она изображена на Камне Созвездий, описывается в «Таблицах Амона» и называется «Сердце Скорпиона». Ее положение соответствует астральным координатам, сообщаемым нашим радиопередатчиком. Я думаю, что… речь идет о черном теле.[20] Цивилизация Дельфуда использовало его чудовищную силу притяжения как усилитель, что-то вроде гигантской катапульты, забросившей их устройство на немыслимой скорости в самые глубины Вселенной.

Прошли десятки тысяч лет, и теперь… теперь эта штука возвращается. Хоган, через тридцать пять дней, семнадцать часов и семь минут на Землю падет все то, что витало в неведомых безднах космоса. У нас в распоряжении остается мало времени. Вы должны ехать как можно скорее.

Падре Хоган покачал головой:

— Маркони сказал, что источник радиосигнала совпадает с точкой, находящейся на геостационарной орбите в пятистах тысячах километрах от Земли.

— Это всего лишь повторитель, устройство, которое должно доставить сигнал к цели.

— А где находится цель?

Падре Бони развернул огромную карту Сахары и указал на ней точку в юго-восточном квадрате:

— Здесь. В месте, днем раскаленном, словно печь, а ночью леденеющем от холода, где дуют ураганные ветры и свирепствуют песчаные бури, этот ад называется «Башня Одиночества».

9

Десмонд Гаррет ехал под палящим солнцем пустыни. За долгие годы черты его лица заострились от ветра и песка, кожа загрубела. Долгая привычка к верховой езде придала ему особую стать, гармонию в движениях, будто тело его являлось продолжением тела лошади. Он одевался, как бедуины Сирта, прикрывая куфией голову и рот, но при этом носил сапоги из блестящей коричневой кожи поверх турецких панталон. На седле его крепилось американское ружье, с пояса свисала кривая турецкая сабля с дамасской рукоятью.

Время от времени он останавливался, чтобы свериться с компасом и сделать пометы на карте. Вечернее солнце садилось за горизонт, и он пришпорил арабского скакуна, чтобы добраться до оазиса в тот час, когда небо над колоннадами Пальмиры окрасится в фиолетовый цвет.

Жемчужина пустыни предстала перед ним внезапно, словно видение, когда он преодолел небольшой холм. Темная зелень оазиса Тадмор блестела на фоне окружавшего ее холмистого пейзажа, тысячи пальм раскачивали кронами под дуновением вечернего ветерка, словно пшеница в поле. Поверхность большого блестящего пруда полыхала отблесками закатного огня, и медленно садящееся солнце, подобно божеству, стояло над порталом из известняка, зажигая одну за другой, словно гигантские факелы, колонны величественного римского портика.

Но в чудесное мгновение, когда солнце опустилось за горизонт и руины Пальмиры погрузились во мрак, небо озарилось внезапным светом — фиолетовое сияние окрасило холмы и пустыню за городом волшебным заревом, словно под действием магической силы.

Десмонд Гаррет спешился и замер, наблюдая за этим чудом. Впервые он видел его двадцать лет назад, и с тех пор по ночам в пустыне ему снилось фиолетовое небо Пальмиры — обитель духа, образ райского наслаждения.

Пурпурный свет перешел в розовую дымку, последний трепещущий отблеск заката, и начал меркнуть, растворяясь в густой вечерней сини.

Десмонд Гаррет взял лошадь под уздцы и медленно побрел к берегу пруда. Невдалеке, возле рощицы высоких пальм, он увидел огромный шатер, который охраняли два воина. Он привязал коня к одному из опорных столбов и подождал, пока его заметят. Стражи смотрели в другую сторону, но его обнаружил раб, и вскоре из шатра выглянул сам шейх Абу-эль-Абд.

Он пошел навстречу Гаррету, обнял его и отвел в шатер, где усадил на бархатные подушки из Феса и налил горячего чая в стеклянные стаканчики в серебряных подставках.

— Енос сообщил мне, что ты приедешь, и сердце мое наполнилось радостью. Я счастлив вновь, как много лет назад, оказать тебе гостеприимство.

— Я тоже счастлив видеть тебя, Абу-эль-Абд. Сколько лет прошло…

— Почему Енос не приехал? Тадмор не так далеко от Алеппо.

— Не знаю. Вести, что мы отправляем друг другу, долго идут через пустыню. Енос уже очень стар, возможно, причина в этом. Именно здесь, в Тадморе, вы познакомились с ним много лет назад.

— Верно, это случилось у моего шатра.

— И что же ему в тот день понадобилось от Абу-эль-Абда?

— Он попросил меня свести его с Фатех из Калат-эль-Ама… Это очень трудно… Лишь немногие в своей жизни могут говорить с ней.

— И Фатех согласилась принять его?

— Да.

— А что она ему сказала?

— Не знаю. Но когда Енос вернулся, в его глазах была тень… смерти.

— Я тоже хочу видеть Фатех.

Шейх пристально посмотрел в глаза Десмонда Гаррета:

— Это очень трудно, почти невозможно. А если она согласится принять тебя, ты знаешь, что это будет означать, саиб Десмонд, не так ли? Фатех может заставить тебя заглянуть в лицо собственной смерти.

— Я охочусь за тайной, более великой, чем сама смерть. Я… я ищу Человека с семью могилами.

Шейх побледнел, его высохшее лицо стало каменным. Он неподвижно глядел в глаза своему собеседнику, словно хотел испытать его силу, которую не могли выразить ни слова, ни внешность. Потом произнес спокойно:

— У меня такое чувство, словно Аллах отнял у нас нашего друга Еноса бен-Гада.

— Почему ты так говоришь? — спросил Десмонд Гаррет. — Быть может, ты получил известие, которое не пожелал мне открыть?

— Нет. Я не получал никаких известий. Я это чувствую. И чувствую также, что произошло это из-за твоих поисков. Ты не говорил мне, что ищешь.

Десмонд Гаррет опустил голову и ничего не ответил, но видно было, что и душой его, и мыслями овладело это скорбное известие.

— Возможно, ты и прав, — произнес он. И больше ничего не сумел добавить, внезапно почувствовав себя пугающе одиноким в своей неравной битве до последней капли крови.

Они вышли из шатра и посмотрели в сторону Калат-эль-Ама. Суровая крепость с разрушенными стенами высилась над равниной в последних лучах уходящего дня.

— Ты не рассказал мне о причинах своего приезда… Я не мог себе даже представить… Но если все обстоит так, как ты говоришь, если ты действительно охотишься за Человеком с семью могилами, то поднимись к ней, — сказал шейх. — Она наверняка уже знает, что ты здесь. И конечно, в это мгновение читает твои мысли.

Десмонд Гаррет попрощался с ним, сел на лошадь и двинулся в сторону гор. Он галопом проскакал через внушительные развалины, мимо величественной колоннады, сиявшей во мраке так, словно впитала последние лучи заката и теперь источала собственный свет вместе с остатками дневного тепла.

Он проехал среди могил некрополя, утопающих в песке, и поднялся к основанию замка. Спешившись, Гаррет поднялся по склону и, переступив порог, продолжил свой путь среди мощных глыб разрушенной крепости, чувствуя, что внимательный и грозный взгляд следит за каждым его движением.

Послышался звук осыпающихся камней, и в проеме стены показалась собака с черной косматой шерстью, скалившая клыки.

Но он даже не взглянул на нее и продолжил путь, хотя животное яростно лаяло у самых его колен. Возможно, это и была Фатех.

Потом он услышал шипение песчаной гадюки, но даже не обернулся, и рептилия скрылась среди камней и кустов, стремясь найти себе добычу, прежде чем ее тело онемеет от ночного холода. Затем за стенами он увидел рыжий отблеск пламени и пошел туда. У костра сидела старуха с морщинистым лицом и длинными седыми волосами, ее закрытые глаза утопали в темных глазницах. Именно так он представлял себе колдунью, вызвавшую для Саула тень Самуила с того света.

Женщина открыла глаза, помутневшие от катаракты.

— Я ждала тебя, Гаррет. Енос сказал мне, что ты придешь.

— Енос действительно умер?

— Не для меня, я еще могу слышать его голос, — безучастно сказала старуха. — Что ты хочешь?

Десмонд Гаррет с тяжелым сердцем ответил столь же бесстрастно:

— Отведи меня к шестой могиле, чтобы я мог уничтожить ее, а потом отправиться к конечной цели своего путешествия.

— Никому не под силу эта задача. Кто ты такой, что смеешь желать столь многого?

— Я нашел ключ к Камню Созвездий и «Таблицам Амона» и прочел их. Я найду и седьмую могилу и разрушу ее.

— Но знаешь ли ты, кто спит в той могиле?

При этих словах костер загудел, и пламя его стало выше и ярче.

Десмонд Гаррет покачал головой:

— Нет, Енос не сказал мне этого. Быть может, он не знал.

— Енос не знал. Теперь он знает.

— Так скажи мне.

— Нет. Ты должен все понять сам, а когда поймешь, примешь решение. Я лишь могу отвести тебя к шестой могиле.

— Что я должен сделать?

— Ты спустишься в долину Содома и Гоморры, вдоль берега мертвой воды, потом пройдешь соляные горы, долину Арава и пустыню Паран и доберешься до Вади-Музы. Поднимешься по вади,[21] следуя за знаком Скорпиона. Он приведет тебя в город могил. Там ты исполнишь то, что должен исполнить.

— Город могил? Но как я узнаю могилу того, кто не может умереть, среди множества других?

Фатех широко раскрыла белые глаза и протянула морщинистые руки к потрескивающему костру, пытаясь впитать тепло своим холодным, дряхлым телом.

— Тебя поведет страх перед тем ужасным, что прячется в твоей душе. Зверь, сидящий в тебе, почует дорогу… Прощай. Я должна уснуть… теперь я должна уснуть…

Она испустила глубокий вздох, похожий на хрип, закрыла глаза и натянула на голову темное покрывало, полностью спрятав под ним лицо. Фатех казалась теперь нелепым истуканом, оживляемым только всполохами костра. Огонь тоже вскоре утих, словно уж, извиваясь среди переливчатых углей. Десмонд Гаррет повернулся и пошел прочь, и пока он спускался по склону холма, поскуливание собаки, не прекращавшееся во время его беседы с Фатех, превратилось в протяжный вой, поднимавшийся в усыпанное звездами небо, укрывавшее Пальмиру, словно королевский плащ, украшенный драгоценными камнями.

Он вернулся в шатер Абу-эль-Абда. Шейх ждал его, сидя на полу, скрестив ноги и положив ладони на колени. Его тело под галабией из тонкого льна напряглось, свидетельствуя о предельной концентрации духовных сил.

— Я еду немедленно, — сказал Десмонд Гаррет. — Возможно, я последний из охотников, оставшийся в живых… если твое предчувствие верно.

— Нет, — возразил Абу-эль-Абд, — часом больше, часом меньше — не от этого зависит твоя победа. Уже довольно холодно, а посему не стоит отправляться в дорогу ночью. Поешь, попей, отдохни — я велю приготовить тебе ложе и обильный ужин. Двинешься в путь завтра с первыми лучами солнца. Это станет добрым предзнаменованием, и твое сердце возрадуется.

Десмонд Гаррет поблагодарил его, искупался в чистых водах пруда и, надев на чистое тело свежую галабию, сел к столу. Абу-эль-Абд разломил хлеб, макнул его в соль и отдал гостю; двое слуг внесли большие блюда жаркого и кускуса. Десмонд Гаррет ел и пил, в душе продолжая надеяться, что Енос жив, а шейх эль-Абд и Фатех почувствовали страдание, иное, нежели агония смерти, иные муки, не отнимающие жизнь. Но когда они закончили трапезу, снаружи послышался конский топот и слуги объявили о прибытии гонца. Вскоре тот появился и, поклонившись, подошел к шейху, прошептал ему что-то на ухо и покинул шатер. Эль-Абд поднял глаза, и по его трагически торжественному лицу Гаррет понял, что гонец принес печальные вести.

— Теперь ты последний охотник, — произнес шейх. — Енос бен-Гад мертв. Его убил Сельзник.

Десмонд Гаррет выбежал из шатра и закричал от ярости и бессильного гнева:

— Проклятый волк! Злобный пес! Пусть твое мертвое тело останется непогребенным, и его пожрут грифы! Умри, стеная от боли!

Он упал на колени, прижался лбом к песку и замер, дрожа в безмолвии холодной ночи. Прикосновение руки эль-Абда вернуло его к действительности.

— Енос бен-Гад пал как воин на поле битвы с превосходящим по силе противником, он сражался, словно лев, окруженный стаей псов, натравленных на него охотниками. Воздадим ему почести, памятуя о том, что Бог велик!

Десмонд Гаррет встал и поднял глаза к звездному небосводу — колонны Пальмиры, казалось, поддерживали его от края до края.

— Бог велик! — Он повернулся к шейху эль-Абду, и глаза его были сухими, но в них таилось скорбное страдание, для которого нет ни слов и ни слез.


Десмонд Гаррет долгими днями скакал в Босру, а оттуда — в Джераш и к горе Нево, он пересек бескрайнюю долину, где, как говорят, похоронен Моисей, думая о костях предводителя народа Израилева, покоящихся в безымянных песках в неведомой могиле в ожидании Судного дня.

Оттуда он спустился в долину Мертвого моря и долго смотрел на темную ширь его неподвижных вод, разлившихся на том самом месте, где стояли некогда пять нечестивых городов, постигнутых грозным судом Божиим.

Какой из огромного множества соляных столбов, молчаливых охранников небытия, держит пленницей тревожную душу жены Лота и ее отчаянную тоску по проклятой и утраченной родине?

Он двинулся дальше, к подножию соляных гор, к долине Арава, черной от булыжников и пустынной, насколько хватало глаз. Словно огненный вихрь прошел по ней и покрыл потухшими углями.

Осень близилась к концу, но жара в этой выжженной местности была столь нестерпимой, что он в разгар дня берег силы и шел пешком, держа коня под уздцы, время от времени протирая его морду тканью, смоченной в воде из своего бурдюка. Только с наступлением вечера Гаррет снова садился в седло, стремясь добраться до колодца, чтобы расположиться там на ночной отдых. Время от времени он останавливался, привлеченный каким-нибудь знаком человеческого присутствия или творением его рук — наскальной живописью, могилами с надписями, полустертыми от ветра и песка. Иногда он замирал, глядя на фигуру скорпиона, высеченную на поверхности камня, — этот образ среди безмолвных просторов долины казался наполненным тревожной силой.

Однажды с наступлением утра он достиг очередной раскинувшейся перед ним вади. Долина постепенно суживалась, пока не превратилась в тесное ущелье, разрезавшее горный массив от вершины до подножия. Поток воды обнажил за прошедшие века все слои, из которых состояла гора, и всадник с изумлением разглядывал бесконечные красные, зеленые, охряные и желтые слои. Ветер, проникая в расселину, извлекал из глубины скалистого коридора причудливые звуки, словно из гигантских органных труб.

И вдруг перед Десмондом Гарретом открылся раскинувшийся амфитеатром город могил, легендарная Петра. Веками она пряталась в сердце горы, и добраться туда можно было только по узкому ущелью, запыленному обломками скал, обрушившимися с гор. Сто лет назад ее обнаружил Людвиг Борхардт, приведя в изумление и восторг ученых всего мира, но лишь немногим удалось увидеть ее.

Гаррет сбросил на землю свой мешок, пришпорил коня и галопом поскакал по огромной котловине, минуя выбитые в горе могилы, внушительные фасады, колонны и тимпаны, высеченные из камня тысяч оттенков, состоящие из разноцветных слоев, мягко переходящих один в другой, словно догоняющие друг друга морские волны. И пока его конь летел по песку, покрывавшему дно этого огромного кратера, он вглядывался в пустые мавзолеи, стремясь различить какой-нибудь знак, уловить шепот безмолвно развернутых каменных губ; но слуха его достигало лишь дыхание скакуна, топот его копыт по камню и песку и эхо, летящее от скалы к скале, от камня к камню.

Он натянул поводья и, остановив коня, спрыгнул с седла, но лишь голос ветра звучал в тысячелетнем безмолвии, и высокий полет орла был единственным признаком жизни в пустом, ослепительном небе. Он поднялся на один из отрогов, выступающий из песка, словно утес над морем, и неторопливо огляделся, конь его спокойно пасся среди редких пучков растительности.

— Здесь ты спал в последний раз, Человек с семью могилами, в этой тайной усыпальнице. И отсюда тебя унесли прочь, прежде чем долину обнаружили, прежде чем человеческие голоса снова эхом отдались среди здешних скал. Но я найду печать твоего присутствия, разыщу твои следы. Енос бен-Гад умер не напрасно.

Он расседлал коня и устроился внутри одной из могил, выдолбленных в камне, расстелив на полу свое покрывало и поставив в нишу серебряные приборы, которые всегда возил с собой, и походный стакан, тоже серебряный, раздвигающийся, словно подзорная труба. Он позаботился, чтобы галеты в кожаном мешочке не достали мыши, выложил сухое мясо, финики и бурдюк с водой. Проверил кирку, мастерок, используемый для раскопок, и кельму с буковой рукоятью, изготовленную для него умельцами Британского музея. Десмонд Гаррет укрылся внутри скалы, полностью экипированный и готовый начать свое наступление.

В ту ночь огонь его костра горел в центре огромной котловины, под блеклой полосой Млечного Пути, пересекавшей широкое жерло кратера. Мысль о зловещем существе, столько веков покоившемся в этом месте, держала его в напряжении, но мирный дух чудесной долины взял верх, и Десмонд Гаррет не стал возвращаться в свое убежище и заснул, окутанный покоем Вселенной, под покровом звездной ночи.


Филипп покинул Дура-Европос на рассвете, нагрузив своего коня поклажей и наполнив бурдюк водой, которую зачерпнул в Евфрате, и вскипятил на костре в походном котелке. Он выехал через западные ворота, ворота Пальмиры, и отправился в оазис Тадмор, расположенный в четырех днях пути. Местность, которую ему предстояло пересечь, была совершенно плоской и голой — желтоватая и плотная равнина, тут и там поросшая тощим высохшим кустарником. Он отказался от идеи отправиться по дороге на Дейр-эз-Зор, где чаще встречались путешественники и караваны, — опасался бедуинских племен и намеревался держать свой маршрут в тайне, насколько это возможно.

Всякий раз, различив в отдалении контуры шатра или палатки, Филипп отклонялся в сторону, делая широкий крюк, пока не убеждался, что палатка скрылась за горизонтом, и только после этого возвращался на тропу, двигаясь по прямой, покуда солнечные лучи позволяли ему видеть дорогу.

Осень близилась к концу, и дни стали короче, но Филипп старался полностью использовать последние отсветы сумерек и первые проблески рассвета. Иногда лунный свет позволял ему продолжать путь, отражаясь от меловой поверхности земли, белесой от соли.

Ночи были столь же безмолвными, как и дни, и огромное плоское пространство, окружавшее его, казалось полностью вымершим; лишь вой шакала время от времени разрывал тишину, осенние облака ненадолго закрывали луну. Он ориентировался по своему походному компасу, подаренному отцом много лет назад, красивой вещице из блестящей латуни, в коричневой кожаной оправе. И каждый раз, глядя на прибор, думал, что и теперь отец ведет его.

Филипп пытался представить себе отца среди этих одиноких просторов. Каким он стал за столько лет, проведенных вдали от человеческого общества, после долгих и мучительных поисков, беспощадной погони. Он пытался также представить, какой будет их встреча, если только удастся добраться до отца. Что он скажет ему и как отец объяснит свое внезапное исчезновение.

Он спал там, где его застигала ночь, и старался не разжигать огня, чтобы не привлекать внимания, хотя хорошо знал, что у пустыни повсюду глаза и уши, несмотря на кажущуюся безлюдность. Вечером четвертого дня он достиг Тадмора и обрадовался счастливому окончанию своего одинокого путешествия в этом чудесном месте.

Филипп миновал огромную колоннаду и свернул к пальмовой роще, окружавшей источник и пруд. Мальчик в длинной красной тунике неотступно следовал за ним с того самого момента, как он въехал в оазис. Наконец Филипп остановился и спросил у него:

— Что тебе нужно?

— А тебе? — ответил ребенок. — Что нужно тебе?

— Я ищу шейха Ахмеда Абу-эль-Абда, да хранит его Бог.

— Тогда ступай за мной, — кивнул мальчик и направился к огромному храму Ваала, высившемуся на западных границах оазиса.

Шейх сидел в храме на скамье и вершил правосудие над своим племенем, и Филипп устроился на капители одной из разрушенных колонн. Дождавшись конца заседания, он подошел ближе и поздоровался:

— Салям алейкум, аль-шейх, меня зовут Филипп Гаррет. Енос бен-Гад сказал мне, что ты можешь сообщить известия о моем отце.

Шейх пошел ему навстречу и внимательно оглядел его.

— Ты сын набиля Десмонда, — произнес он.

— Это так, — подтвердил Филипп.

— Когда ты разговаривал с Еносом бен-Гадом?

— Пять дней назад.

— Ты был с ним в его последний час?

— Да. Откуда ты знаешь, что он умер?

— Я это знаю.

— Енос сказал мне, что ты можешь сообщить, где искать отца.

— Твой отец не говорил мне о тебе. Зачем мне рассказывать тебе, где он?

Филипп опустил голову. «Это невозможно, — подумал он. — Отец не может прятаться так долго».

— Возможно, мой отец и не говорил тебе обо мне, однако Енос бен-Гад говорил мне о тебе, иначе как бы я сюда добрался? Испуская последний вздох, он сказал: «Абу-эль-Абд… поезжай в Тадмор, он знает». Но если ты не хочешь разговаривать со мной, я все равно пойду дальше, и пусть мне придется перевернуть все камни в этой проклятой пустыне, я найду его. Он замолчал, ожидая ответа.

— Если ты говорил с Еносом бен-Гадом, скажи, за каким товаром приходят люди в его лавку на большой базар?

— За сандаловым деревом. Его нужно спросить о сандаловом дереве.

— А где он хранит этот товар?

— Не в лавке. Он хранит его в своем доме, во внутреннем дворе, в шкафчике в углу.

— Следуй за мной.

Шейх направился в шатер возле пруда и пригласил юношу войти.

— Я никому не доверяю, — проговорил он, садясь и знаком приглашая Филиппа располагаться поудобнее. — Наши враги повсюду. Ты ли хочешь найти своего отца, или это он позвал тебя?

— Думаю, это он позвал меня. Но иногда сомневаюсь. Я не видел его более десяти лет и иду по следам, которые он оставил. Но отец не помогает мне. Мой путь труден и полон препятствий, которые кажутся мне непреодолимыми.

— Ты знаешь, что ищет твой отец?

— Знаю.

— И ты не боишься?

— Боюсь.

— Тогда почему не возвращаешься назад?

— Потому что недостаточно сильно боюсь.

— Твой отец был здесь, когда умирал Енос бен-Гад. Мы слышали, как его дух смешался с ветром.

— А где сейчас мой отец?

— Если он не встретил на своем пути непреодолимых препятствий, то должен сейчас находиться в городе могил.

— В Петре, — промолвил Филипп. — Я найду его.


Отряд полковника Жобера продвигался в сердце пустыни, оставив надежду добраться до колодца до наступления ночи. Пейзаж кругом переменился и стал весьма странным. То тут, то там из песка торчали кости больших животных, земля была усыпана огромным количеством булыжников, черных и блестящих, раскаленных от жары.

— Полковник! — позвал его капитан Бонье.

— В чем дело?

— Посмотрите. На этом камне.

Жобер увидел рисунок, изображавший человека без лица, с Горгоной на груди.

— Блемии, полковник.

Жобер не ответил и, пришпорив коня, поскакал в голову отряда; капитан последовал за ним.

— Сколько еще вы намерены двигаться в этом направлении, полковник? Колодец Бир-Аккар — последний, где мы можем пополнить запасы воды. Мы подвергнемся серьезной опасности, если углубимся в ту сторону еще на тридцать километров.

— Вы когда-нибудь слышали о Калат-Халлаки, капитан Бонье?

— Да, — растерялся Бонье, — слышал, но многие считают его мифом.

— Это не миф. Я вам докажу, Бонье. Нужно только набраться храбрости и пройти еще километров на пятьдесят дальше колодца Бир-Аккар.

— То есть сто, если придется возвращаться, не найдя ни оазиса, ни воды. Отряду угрожает гибель, полковник.

— У нас нет выбора, если мы хотим добраться до местности, которую нам приказано исследовать. Мы должны выяснить, что происходит с отрядами, которые исчезают, попадая в те края.

— Все зависит от того, получим ли мы достаточно воды в Бир-Аккаре, — сказал Бонье.

— Да. Если мы пополним свои запасы в количестве, достаточном для перехода до Калат-Халлаки.

— А если Калат-Халлаки не существует?

— Он существует, Бонье. Я в этом уверен. Только надежно спрятан в каком-нибудь ущелье Вади-Аддира.

Они достигли колодца после полудня, и Жобер немедленно велел замерить уровень воды. Ее было не слишком много, но хватало. Он приказал зажечь карбидные горелки и вскипятить на них всю воду, какую удастся вычерпать. На следующее утро были проведены расчеты, показавшие, что каждый солдат получит по двадцать литров воды на четыре дня. Это было на грани необходимого, но достаточно, если они найдут Калат-Халлаки. В противном случае судьба их окажется в руках Божьих.

Они двинулись в путь и шли два дня, на протяжении которых не произошло ничего примечательного. Жобер приказал максимально экономить воду и собирать мочу, как человеческую, так и животных. В случае нужды ее можно будет переработать.

Вечером третьего дня показалась долина с чахлой растительностью среди камней и булыжников, но кое-где виднелись деревца вполне достойного размера, особенно ближе к горам.

— Вы видели, Бонье? — спросил полковник Жобер. — Знаете, что это значит? Если мы пойдем в ту сторону, то получим воду в количестве более чем достаточном.

Они продолжили путь, но через несколько километров растительность снова поредела, а потом и вовсе исчезла. Жобер понурил голову, чувствуя затылком взгляды людей, боявшихся за свою жизнь.

— Нет смысла двигаться дальше всем вместе, — сказал он. — Это напрасная трата воды и сил, которую мы больше не можем себе позволить. Мы втроем пойдем на разведку, а остальные останутся здесь, по возможности укрываясь от солнца и не предпринимая никаких действий, влекущих за собой повышенное потребление воды и пищи. Не падайте духом. Я уверен, что еще до заката мы найдем Калат-Халлаки. Но если до завтрашнего вечера не вернемся, идите назад, и да хранит вас Бог.

Он взял с собой сержанта и солдата, а также воду и припасы на сутки и отправился на юго-восток, покинув долину, которая сильно сбивала его с истинного пути. Изучение местности привело его к выводу, что русло высохшего Аддира, видимо, огибало большую известняковую платформу, лишь местами торчавшую из песка, но, вероятно, тянувшуюся на многие километры. Та же самая платформа, судя по всему, служила подножием группы холмов, видневшихся на горизонте с юго-запада. Жобер намеревался пройти ее с края до края. Огромная масса известняка позволяла грунтовым водам стекать с холма и скапливаться там, где платформа снова уходила в песок. Здесь мог находиться Калат-Халлаки.

Жобер и два его товарища скакали под палящим солнцем долгие часы, но когда добрались до середины известняковой платформы, обжигающий западный ветер заградил им дорогу непроницаемой стеной пыли и песка. Жобер повернулся к своим людям:

— Это явление тоже описано в исследовании, которое я читал, поверьте мне, мы не должны сдаваться. Компас проведет нас сквозь песчаную бурю. Прикройте лица, защитите глаза — и в путь.

Легионеры обвязали головы платками, предварительно смочив их небольшим количеством воды, и последовали за своим командиром, который, пришпорив норовистого коня, направил его на непроглядную стену, воздвигнутую непрекращающимся ветром и почти затмившую небо. Они медленно продвигались вперед около трех часов, и погода ничуть не изменилась. Пыль, тонкая, как тальк, высушивала ноздри и горло, проникала в легкие, вызывая продолжительный спазматический кашель. Жобер обернулся и увидел, что лошадь одного из легионеров вот-вот упадет, изнуренная тяжелой дорогой и жаждой.

— Вперед! — закричал он. — Мы не должны терять присутствие духа! Вперед!

Но ветер отнес его слова далеко в сторону. Он чувствовал себя потерянным и думал о людях, ожидавших его и обреченных умереть в напрасной попытке вернуться в Бир-Аккар. Он упрямо продолжал путь в единственном направлении, позволявшем ему надеяться, и не поверил своим глазам: как по волшебству пыль улеглась, ветер стих и перед ним открылась спрятанная среди пустыни зеленая долина с плодородными полями и пышными пальмами, с виноградниками, гранатовыми и фиговыми деревьями, с сетью каналов вокруг источника, синего, как небо, и чистого, как хрусталь, а на гранитной скале стояла огромная крепость — то был Калат-Халлаки!

— Господи, — взволнованно прошептал он, — нам удалось!

Они медленно спустились в долину, и казалось, свежий, влажный ветерок утолил их жажду и спас от недавнего ада. Теперь они проезжали по зеленеющим лугам, где паслись стада овец и лошади с длинными гривами. Маленький отряд остановился у скалистого обрыва, из которого бил фонтан в базальтовой чаше. На сухом стволе пальмы сидел старик, казалось, вовсе не замечавший их присутствия.

— Мы пересекли пустыню, нас мучит жажда, — обратился к нему полковник Жобер. — Мы пришли с миром и хотели бы напиться.

Старик ответил по-арабски, но со странным акцентом, словно ему был привычен совершенно иной язык:

— Можете взять воды, если пришли с миром.

— Мы пришли с миром, — повторил полковник. — Спасибо, от всей души, спасибо!

Они спешились и стали черпать воду руками, жадно поднося ее ко рту, смывая с лица и волос пыль, потом напоили измученных лошадей. Все это походило на сон.

— По ту сторону стены, возведенной ветром, меня ждут другие товарищи, тоже измученные жаждой и голодом, — продолжил полковник. — Могу ли я привести их сюда? Их жизни угрожает опасность в пустынном и засушливом месте.

— Приводи их, — ответил старик, — если они придут с миром.

Легионеры пустили лошадей пастись, еще раз напоили их, и прежде чем отправиться в путь, наполнили бурдюки прохладной водой.

— Мы будем здесь завтра на рассвете, — сказали они.

— Удачи, — напутствовал их полковник Жобер. — Я буду ждать вас.

— Кто вы такие? — спросил старик.

— Мы — французские солдаты, — ответил полковник Жобер.

— Что такое «французские»? — поинтересовался старик.

Жобер промолчал, понимая, что в этом месте он всего лишь человек.

Когда солнце начало клониться к закату, старик произнес:

— Ты можешь отведать моего хлеба, выпить моего вина и переночевать в моем доме, если хочешь.

— Я с удовольствием воспользуюсь твоим гостеприимством, — поблагодарил Жобер. — Я очень устал, я чужестранец в этой долине. И не знаю, куда мне идти.

Но в этот момент он заметил какое-то движение на башне Калат-Халлаки. На фоне постепенно темневшего неба показалась женская фигура, одежда, скрывавшая ее тело, развевалась на теплом вечернем ветерке. Жобер, завороженный этой картиной, шагнул за скалистый выступ, чтобы наблюдать происходящее.

Женщина медленно двигалась по стене замка, пока не дошла до южной оконечности огромного зубчатого бастиона. Там она остановилась, и в небо полилась ее песня. Голос поднимался все выше и снова падал в долину, чистый и звонкий, словно весенний дождь, переплетался с вечерним ветром, гулявшим среди пальм и золотистых виноградников, следовал за горделивым полетом сокола, кружившего над башнями замка. Потом пение оборвалось, подобно камню, встревожившему поверхность пруда, и из последней ноты вырос леденящий нечеловеческий вопль, крик ужаса, полный невообразимой муки, нарушивший бесконечный покой этого часа и этого чудесного места…

Жобер слушал, застыв от страха, а когда обернулся, за спиной его стоял старик.

— Боже мой, что это?

Старик молчал, опустив голову.

— Прошу тебя, скажи мне, кто может перейти от мелодичной песни к такому душераздирающему крику.

— Это песнь Альтаир, супруги Разафа. Когда она ехала из оазиса своих родителей, ее похитили люди без лица…

Жобер вздрогнул: в памяти, словно кошмар, возникли фигуры, высеченные на скале, — люди без лица, с Горгоной на груди.

— Разафу удалось освободить ее ценой огромных потерь и ужасных ран, но привез он ее сюда вот в таком состоянии. Альтаир больше никого не узнает и не знает, кто она такая. Время от времени, к вечеру, она выходит на стену замка и затягивает свою песню… завершая ее отчаянным криком… Разаф безумно влюблен и не может смириться с ее положением. Он ждет дня, когда из пустыни засверкает свет Знания, чтобы отвезти ее туда и исцелить.

— Я не понимаю, — удивился Жобер. — Что это за свет?

— Куда вы идете?

— На юг.

— Тогда, быть может, ты его увидишь, но тебе придется отправиться в Пески призраков… Если вы на это отважитесь, берегитесь людей песка.

— Ты хочешь сказать… блемиев?

Старик серьезно кивнул.

— Они прячутся среди песка, подобно скорпионам, и нападают внезапно. Если поймаете одного из них, не пытайтесь снять покрывало, прячущее его лицо… Ни в коем случае не делайте этого… — Он замолчал и перевел взгляд на крепость, потом снова повернулся к полковнику Жоберу, дожидаясь, пока крик женщины перейдет в безутешный плач. — Возвращайтесь обратно, если можете, — произнес он. — И забудьте о Калат-Халлаки.

10

Разаф сидел возле жены, пока служанки готовили ее ко сну. Они раздели ее, усадили в большую бронзовую ванну, поливая душистой водой прекрасное смуглое тело. Вымыв и вытерев, они уложили ее в постель, подали настой из лекарственных трав и вышли из комнаты.

Разаф еще долго сидел, глядя на нее пылающим взором, и глаза его были полны слез; он ласкал ее лицо и тело, но женщина оставалось холодной и неподвижной, словно статуя.

— День близится… — прошептал он ей на ухо. — Когда настанет час, я отведу тебя к свету, дарующему Знание, и ты снова станешь прежней… прежней, любовь моя.

Он ждал, сидя на постели, и гладил ей руку, пока она не закрыла глаза, спокойно и ровно задышав во сне. Тогда он покинул комнату, прошел по длинному коридору и поднялся на стену. Небо было усыпано звездами, Млечный Путь парил над оазисом, легкий, как вздох. Прямо перед ним сверкало, словно алмазный венец, созвездие Скорпиона над Песками призраков.

В это мгновение он увидел приближающееся к оазису с севера белое облако: три человека в военной форме скакали галопом, пришпоривая лошадей.

Разаф обернулся к начальнику стражи, несущему службу на галерее, и спросил:

— Кто это?

— Солдаты пустыни. Они попросили воды и пищи, чтобы пройти через Пески призраков.

— Они знают, что их ждет?

— Знают…

Разаф вглядывался в сумерки, пытаясь понять, насколько велик отряд, догонявший всадников.

— Дайте им то, в чем они нуждаются, — проговорил он и ушел.

На следующий день полковник Жобер произвел смотр своей колонны, удостоверился, что все сосуды полны водой, а припасы как следует закреплены на спинах лошадей и укрыты тканью от пыли, и отдал приказ к отбытию.

Старик сидел у источника и смотрел им вслед. Они не послушали его, должно быть, были очень упрямы.

Колонна покинула оазис, и Жобер увидел, как зеленые поля превращаются в выжженные степи, по мере того как они двигались на юг. Наконец растительность полностью исчезла, уступив место бесконечному морю раскаленного песка. Скакавший рядом с ним топограф вытащил из седельной сумки карту, на которой намеревался начертить план этих неизведанных земель и нанести заметные географические объекты, способные служить ориентирами, но равнина становилась все более пустынной и плоской, ее оживляли лишь волны барханов.

В конце второго дня пути воздух начал темнеть и на горизонте появились пыльные вихри, огромными грибами кружившие на фоне неба. Вначале их было немного, но они все увеличивались, пока не превратились в причудливый лес изменчивых очертаний, придавший пейзажу тревожный вид.

— Пески призраков, — произнес капитан Бонье, он был бледен и явно встревожен.

— Природный феномен, капитан, к тому же довольно распространенный. Он прекрасно оправдывает название, данное обитателями оазиса этой местности. Вихри действительно похожи на призраков, мечущихся вдоль линии горизонта… — Жобер немного помолчал, потом снова заговорил, пытаясь разрядить атмосферу, становящуюся все более давящей: — Я бы даже сказал, чрезвычайно впечатляющий феномен, метеорологические причины которого стоило бы изучить. — Он обернулся к топографу: — Что скажете, Патен?

Тот нахмурился, не зная, что ответить, но полковник ждал, и он произнес:

— Э-э… господин полковник, с моей точки зрения, речь идет о восходящих потоках, которые возникают в большом количестве благодаря солнечному излучению в местности, лишенной естественных препятствий…

— Какие глупости вы говорите, Патен! — оборвал его капитан Бонье. — Мы тысячу раз пересекали пустыню при любых погодных условиях, какие только можно себе представить, и никогда не видели ничего подобного. Думаю, нам следует вернуться: у нас нет шансов выжить в подобном месте, если мы будем двигаться в том направлении.

Жобер в гневе повернулся к нему:

— Я не спрашивал вашего мнения, Бонье, а цель нашей экспедиции состоит именно в том, чтобы проникнуть в тот район и выяснить наконец, что там происходит… В сущности, эти пыльные вихри могут быть одной из причин. Мы осторожно подойдем поближе, постараемся не рисковать, но нужно выяснить, в чем там дело.

Капитан Бонье больше не раскрывал рта, так что поход продолжился в полной тишине, однако офицер беспокойно оглядывался по сторонам, словно чувствовал постепенно сгущавшуюся над ними опасность.

Они добрались до совершенно пустынной территории, и Жобер понял, что больше нельзя идти днем из-за нестерпимой жары. Солнце, едва показавшись над горизонтом, заливало барханы потоками огня, и через час воздух превращался в раскаленную плазму, обжигавшую горло и ноздри, прерывая дыхание. А пыльные вихри продолжали кружиться на горизонте, словно колонна не продвинулась вперед ни на метр.

— Вы все еще уверены в своей метеорологической теории, Патен? — спросил капитан Бонье.

Топограф не ответил, полковник Жобер тоже не произнес ни слова. Солдаты продолжали свой путь в молчании, чтобы не опалить горло, да и движение отнимало все силы.

На третий день Жобер приказал сделать привал сразу же после заката и лично расставил часовых вокруг лагеря, покуда легионеры расстилали на песке свои подстилки и готовили ужин из постепенно скудевших припасов. Капитан Бонье, предельно внимательный ко всем подробностям окружавшего их ландшафта, не заметил во мраке, почти мгновенно накрывшем лагерь, торчащий из земли камень с высеченным на нем изображением скорпиона и едва различимые в темноте скелеты и оружие древних воинов, полуразрушенные ветром и песком.

Около двух часов ночи капитан Бонье проснулся: ему почудились какие-то подозрительные звуки, и тут он заметил вдали странный свет, красноватый отблеск, словно за барханами, видневшимися на горизонте с южной стороны, горел костер. Часовые тоже это заметили и собирались разбудить командира. Он знаком велел им оставаться на местах и пошел к Жоберу.

— Полковник, взгляните вон туда.

Тот встал и поднялся на небольшое возвышение, чтобы получше разглядеть странное явление.

— Что это может быть?

— Не знаю, — сказал капитан Бонье. — Вероятно, какой-то феномен, связанный с преломлением света. Больше мне ничего в голову не приходит.

— Пожалуй, вы правы, Бонье, наверняка так и есть. Успокойте часовых и давайте спать. Подъем назначен за час до рассвета, с завтрашнего дня мы будем идти по три часа утром и вечером, а днем разбивать лагерь и пережидать в тени, чтобы не расходовать понапрасну воду и силы. Норма воды — три литра на человека. Если в течение трех дней не найдем колодца, вернемся обратно.

Бонье постарался объяснить часовым странное свечение и успокоить их своим хладнокровием, потом снова лег, но не сомкнул глаз, готовый уловить малейший сигнал тревоги в ускользающей бесконечности этой коварной земли. До рассвета оставалось совсем немного, когда ему почудились странные звуки, похожие на крики неизвестных животных, но ничего нельзя было различить в плотной темноте, сгущавшейся за границами лагеря.

Красноватое сияние на горизонте тем временем почти исчезло. Он убедил себя, что это и в самом деле всего лишь результат преломления света, и задремал, сломленный усталостью.

Бонье проснулся внезапно, разбуженный душераздирающими воплями часовых, разрубаемых на куски напавшими врасплох полчищами врагов: они выскакивали из песка со всех сторон и наносили убийственные удары чем-то вроде серпов, прикрепленных к рукам.

— Блемии! — закричал Бонье, разглядев закрытые лица, отвратительные татуировки на груди и невиданное оружие.

Жобер стоял посреди лагеря, обнажив саблю, и кричал что было сил:

— Стройтесь в квадрат, в квадрат! Образуйте квадрат, скорее! Скорее!

Но людям не удавалось сбиться вместе, поскольку враги были повсюду, атакуя со всех сторон. Многие, сражаясь с одним противником, получали в спину удар от второго, мгновенно выросшего из песка.

Кто-то пытался вскочить в седло, но лошади, привыкшие к огнестрельному оружию, обезумели при виде этих существ, словно перед ними были свирепые хищники, и с испуганным ржанием разбегались, брыкаясь и вставая на дыбы.

Лишь тридцати легионерам удалось встать квадратом вокруг Жобера, среди них был и капитан Бонье. Плечом к плечу, в два ряда, первый из которых стоял, преклонив колено, второй — в полный рост, они стреляли без остановки, попадая в тела врагов со смертоносной точностью, но энергия и жизненная сила блемиев, казалось, были неистощимы. Многие из них, дважды раненные, снова поднимались и падали под выстрелами, только лишившись последней капли крови. На легионеров, оказавшихся вне квадрата, они бросались стаями, словно дикие звери на добычу, и крики жертв были столь душераздирающими, что Жобер, решив, будто эти чудовища живьем раздирают солдат на куски, приказал стрелять по товарищам, попавшим в окружение.

Борьба оказалась неравной, и хотя земля вокруг была усеяна телами блемиев, Жобер понимал, что жить им осталось лишь несколько минут. Он перезаряжал пистолет каждый раз, когда в магазине оставался последний патрон, не желая сдаваться живым. Ему пришлось воспользоваться и саблей, но нужно было несколько раз проткнуть ею врага, прежде чем тот падал замертво.

Они не кричали, даже получая ужасные раны, — испускали дикий вой, гораздо более страшный, нежели самый душераздирающий крик.

Он видел, как пал Бонье с отрубленной рукой и вспоротым животом, а за ним Патен, которому враг одним взмахом жуткого серпа снес голову. Душа его полнилась ужасом, голова трещала, сердце билось так сильно, что он почти задыхался. Такого с ним никогда прежде не случалось, даже во время самых яростных сражений.

Он подумал: «Вот сейчас!» — увидев, как один за другим погибли последние из его солдат, но в это мгновение воздух прорезали ружейные выстрелы, потом еще и еще, и пустыня огласилась громкими криками и топотом сотен лошадей. Он медленно, словно во сне, обернулся и увидел эскадрон всадников с пурпурным знаменем впереди, показавшийся из-за голубоватого бархана, — то были воины Калат-Халлаки!

Они атаковали блемиев сплошной стеной, так что между конями не оставалось промежутков, а интенсивный огонь накрыл смертоносной волной каждую пядь пустыни. Жобер понял, что каким-то чудом остался невредим, когда эскадрон, обтекая его, погнал врага прочь. Истощив запас пуль, воины схватили алебарды и нанизывали на них блемиев, словно рыб, а потом многие метры тащили их за собой по песку и выдергивали древко, только увидев, что те испустили дух. Они убили всех, потому что ни один не обратился в бегство, не сдался и не бросил оружие, потом собрались вокруг своего предводителя, огласив воздух торжествующими криками. Затем по его знаку поскакали назад, пропав там, откуда появились.

Полковник Жобер решил немедленно двинуться в обратный путь и, бросив последний взгляд на поле боя, не заметил, что один из тысячи барханов, протянувшихся до самого горизонта, имеет слишком правильную форму. Когда он исчез из виду, поднялся ветер и вдали четко обозначилось полусферическое строение, гладкая базальтовая поверхность которого блестела на солнце.

Ему понадобилось почти четыре дня, чтобы вернуться в Калат-Халлаки; узрев наконец чудесный оазис, сверкавший на солнце, словно драгоценный камень, с серебристыми каналами и источниками, с пальмами, тяжелыми от плодов, покачивающимися на ветру и тянущимися к самому небу, с детьми, играющими на берегу пруда, он не мог сдержать слез.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил старик, увидав его, измученного, истекающего кровью, с обгоревшим лицом и губами, растрескавшимися от зноя. — Как вернешься домой без своих людей? Как расскажешь об их гибели?

— Я выполнил свою миссию, хотя и чудовищной ценой, — ответил Жобер. — Теперь я знаю, что скрывается в тех краях пустыни… а не хотел верить…

— Верить во что?

— В легенду. В легенду о блемиях. Как такое может быть, Господи, как такое возможно?

— Ты ничего не знаешь, — возразил старик, — а значит, твоя миссия провалена. Ты потерял всех своих людей, и тебе не о чем доложить по возвращении.

— Не о чем? — удивился Жобер. — Я видел чудищ без лица, способных прятаться в песке, словно скорпионы, наносящих смертельные удары после того, как пули дважды, трижды пронзали их тела… И ты говоришь, что я не выполнил свою миссию?

— Нет, — промолвил старик, — потому что ты не знаешь, кто эти существа на самом деле и как они живут в том ужасающем месте, где нет ни воды, ни растений, ни животных. Ты не знаешь, кто они такие, о чем думают, способны ли испытывать боль и отчаяние.

— Они чудовища. Чудовища, и больше ничего.

— Все мы чудовища. Мы, живущие в Калат-Халлаки, воспитываем в себе благородные чувства, потому что ни в чем не знаем недостатка: силу солнца умеряет здесь тень деревьев и прохлада вод, пища разнообразна, свежа и изобильна, небо чистое и прозрачное, у нас красивые женщины и дети, наша земля дает по три урожая в год. Ты пробыл в том аду всего лишь неделю, а в твоих глазах столько ненависти, сколько ты не испытал за всю свою жизнь. Блемии же выпекаются в той печи испокон веков…

— Мне знакома подобная философия, мой добрый друг. Я предпочел оставить пустые споры и сутолоку большого города, чтобы жить в суровом безбрежии пустыни. Я — человек, достойный твоего уважения.

— Так и есть, — согласился старик, — поэтому и я говорю тебе, что ты пока еще далеко от истины. Ты когда-нибудь слышал о Башне Одиночества?

Жобер покачал головой.

— Там ты найдешь ответ, если когда-нибудь доберешься до нее. Башня находится за Песками призраков, на границе песчаного моря, но если хочешь моего совета — забудь все, в том числе и Калат-Халлаки. Это слишком жестокая война даже для самого закаленного из солдат.

Жобер промолчал, охваченный слишком сильными чувствами.

— А сейчас спи, — проговорил старик. — Отдыхай. Завтра я дам тебе пищи и еды в достаточном количестве, чтобы пересечь стену песка и засушливый край, отделяющий тебя от твоей земли. Забудь все, что ты видел. Скажи своему начальству, что твои люди умерли от голода и жажды. Веди битвы с противниками одного с тобой оружия и рода, забудь Калат-Халлаки и Пески призраков навсегда.


Десмонд Гаррет спал глубоким сном в центре огромной котловины под звездным небом. Потухающие угли отбрасывали на его лицо и кусты, росшие вокруг костра, слабые отблески. Конь пасся невдалеке, время от времени резко поднимая голову и поводя ушами, услышав шорох веток или крик ночной птицы.

Внезапно он фыркнул, несколько раз ударил копытом о камень и тревожно заржал.

Десмонд Гаррет сел, откинув одеяло, и огляделся. Все было спокойно и тихо, даже птицы спали, устроившись между камней и внутри просторных гробниц, выдолбленных в скале. Его взгляд задержался на одной из них — величественном мавзолее с монументальным изукрашенным фронтоном, который поддерживал ряд коринфских колонн из коричнево-охряного камня; внутри, в пустоте, с каждым мгновением все ярче разгорался свет, будто кто-то развел там костер.

Вероятно, какой-нибудь пастух забрел в долину в поисках ночлега, но было уже поздно, и странно, что именно в этот момент он решил разжечь огонь; пламя между тем становилось все ярче, постепенно освещая колонны и стены внутри гробницы, казавшейся устьем печи. Или вратами ада.

Гаррет поднялся на ноги и двинулся в ту сторону. Он хотел выяснить, чем вызвано столь странное явление, и вдруг увидел в нише, окрашенной в красные тона невидимым пламенем, фигуру, завернутую в плащ. Потом плащ упал на пол, к ногам таинственного незнакомца, и в руке его сверкнула сабля.

Гаррет тоже выхватил из ножен свою кривую турецкую саблю и продолжил путь к гробнице. В этот момент человек внезапно повернулся, и Десмонд Гаррет узнал его: то был Сельзник!

— Это ты, проклятый! — закричал он, бросаясь вперед и пытаясь поразить его своим клинком. Но тот увернулся и ответным выпадом едва не пронзил ему грудь — Гаррет в последнее мгновение отпрыгнул в сторону. Однако лезвие задело его под мышкой, и кровь обильно полилась вдоль бока. Он чувствовал ее тепло и сладковатый запах. Рана придала ему сил, ведь он не знал, серьезна ли она и сколько времени у него остается, чтобы отомстить за этот удар и по возможности убить ненавистного врага.

Он снова перешел в наступление и вынудил противника отступать, но, примериваясь для нового удара, почувствовал, что силы оставляют его. Тогда он вложил в этот удар всю свою ненависть, вонзил лезвие в бок Сельзнику, увидел на его лице гримасу боли и стал наносить все новые и новые удары.

Звон яростно скрещивающихся клинков оглашал долину эхом, отражаясь от стен гробницы. Но его движения становились все медленнее. Казалось, будто два человека, захваченные сражением, парят в воздухе как невесомые: бороться было все труднее, они слабели.

— Увидимся в аду, Гаррет, увидимся в аду! — все громче выкрикивал Сельзник.

Он ускользал, пятясь в глубь огромного мавзолея, из открывшейся старой раны лилась кровь, и Гаррету не удавалось настичь его, покончить, нанеся последний удар. Тело становилось ватным, деревенело, отказывалось подчиняться. Даже ненависти недоставало, чтобы вдохнуть в него новую энергию. Он из последних сил побрел дальше и попал в длинный коридор, открывавшийся в дальнем конце гробницы. Теперь он двигался под сводом, выдолбленным в скале, из многочисленных трещин которого капала вода. В первое мгновение он ощутил облегчение и свежесть, но потом с ужасом обнаружил, что это были капли крови. Гора над ним истекала кровью.

Настойчивое ржание коня разбудило Десмонда Гаррета, он поднялся со своей постели, все еще находясь между сном и явью, и поднес руки к лицу, мокрому от дождя. Над долиной разразилась гроза, вызванная сильным западным ветром, и отвесные стены огромной котловины освещались теперь отблесками молний. Он поспешил спрятаться в одной из гробниц. Той самой, что видел во сне.

Там было темно и тихо.

Он зажег фонарь, огляделся, и его охватило сильное, отчетливое ощущение. Он вспомнил слова Фатех: «Зверь, сидящий в тебе, почует дорогу…»

— Стало быть, это здесь. Здесь ты спал в своей шестой гробнице, — пробормотал он.

Десмонд Гаррет взял фонарь, прошел мимо величественного фасада с наскальной живописью и увидел, что помещение в глубине, прежде служившее погребальной камерой, в христианскую эпоху использовали в качестве часовни. Как и под холмом в Алеппо. Быть может, верующие древних времен почувствовали необходимость нейтрализовать присутствие врага?

На дальней стене среди языческих рисунков он увидел изображение распятия: рана на боку Спасителя рельефно выделялась, словно была настоящей.

— Зверь, сидящий в тебе, почует дорогу, — пробормотал он снова.

Рука сама собой потянулась к поясу и вытащила длинный кинжал. То, что он намеревался сделать, вызывало у него глубочайший протест, лицо покрылось потом в неподвижном воздухе помещения. Он приблизился к фреске: на ней был изображен Христос, побежденный смертью, с лицом, исполненным глубокого покоя, последовавшего за длительными мучениями. Вдали слышны были раскаты грома: над Петрой шел дождь, и над зимней пустыней шел бесплодный дождь, неспособный пробудить новую жизнь.

Когда лезвие пронзило открытый бок распятого, черты лица Гаррета стали жестче и он почувствовал, будто внутри у него что-то разбилось, словно оборвался канат от якоря, все еще державшего его в рамках прежней, человеческой природы.

Сухой треск пробудил его от этого болезненного оцепенения, Гаррет подумал, что угадал все правильно, однако ничего не произошло. Он начал постукивать рукоятью кинжала по стене, выясняя, нет ли там пустот, но удары глухо отдавались от свода, словно он бил по плотному камню. Быть может, он ошибся, напрасно поверил сну? Он не знал, что делать дальше, и, вернувшись к входу, спрятался под гигантскими колоннами, наблюдая за дождем, падавшим над долиной, слушая, как тот шумит на скалах и в развалинах исчезнувшего города.

И в этом месте вне времени и пространства ему почудилось, будто он видит в середине долины, под серебряными струями дождя, фигуру своей жены — она шла к нему, не касаясь земли, в легких одеждах, облегающих тело, словно богиня, высеченная из камня Фидием.

Вот уже много лет, с тех пор как покинул мир, он привык жить во сне, вызывать призраков силой воображения, смотреть, как они возникают из ничего, словно цветы в пустыне после грозы. Его задумчивость была нарушена шумом, напоминающим трение вращающихся жерновов. Звук доносился из-за спины.

Он обернулся и с изумлением увидел, что штукатурка, на которой было изображено распятие, трескалась и отваливалась сверху и по бокам, а потом целый сектор стены начал клониться внутрь, словно висячий мост, открывая проход в темное жерло горы.

Десмонд Гаррет поднял свой фонарь и осветил галерею в стене, а под ней что-то вроде глубокого рва. Чтобы преодолеть его, нужно было пройти по телу распятого.

Плита, на которой он был изображен, протянулась теперь, словно мост над пучиной.

«Подобные препятствия не остановят меня», — подумал Гаррет, решив, что они были придуманы для тех, кто в древние времена не считал религию предрассудком. Но он помнил, как остался пленником в Алеппо, в крипте под мечетью, и прежде чем двинуться дальше, поставил два больших камня между основанием расписанной фресками плиты и проемом, чтобы дверь никоим образом не закрылась за его спиной, потом повязал вокруг пояса веревку и взял кирку. После этого он продолжил свой путь, высоко поднятым фонарем освещая себе дорогу.

Он прошел по телу и лицу святого изображения, едва удержавшись на краю плиты, нависавшей над пропастью, и оказался у входа в галерею, под небольшим наклоном идущую вниз. Гаррет медленно двинулся по ней дальше, стараясь осветить все до мельчайших подробностей на потолке, стенах и впереди. В какой-то момент слева он заметил несколько ниш с высеченными на камне изображениями набатейских божеств в римском стиле.

Запах жженого керосина, исходивший от фонаря, становился в неподвижном воздухе все более тяжелым, Гаррет начал задыхаться. За поворотом галереи показалось внушительных размеров строение очень странного вида — подобных он в жизни не видел.

В центре зала, выдолбленного в скале, высилась конструкция кубической формы высотой до потолка, круглый вход в которую был закрыт камнем, похожим на жернов, углубленным в самую толщу фронтальной стены. Больше не было ни ниш, ни других коридоров, ведущих прочь из центрального зала, — только голые, шероховатые стены из прочного камня. Он внимательно изучил систему, при помощи которой закрывался вход, и вспомнил слова Евангелия: «…и положил Его во гробе, который был высечен в скале; и привалил камень к двери гроба».[22] Такой он всегда представлял себе гробницу Христа.

Он подошел ближе и понял, что камень, закрывавший вход, не слишком велик, а угол наклона не слишком крут. Он ломом ткнул камень и, подобрав с пола несколько обломков породы, положил их в проем, блокируя дверь, чтобы она не вернулась в исходное положение под действием собственного веса.

После этого Гаррет вошел внутрь и оказался в комнате с боковой стеной метра в четыре, в центре которой стоял набатейский саркофаг в египетском стиле из раскрашенного дерева. Фигуры, изображенные на нем, представляли собой картины полевых работ: одни крестьяне толкали плуг, другие сеяли. Третьи сжимали в руках кривые серпы, намереваясь жать пшеницу и вязать ее в снопы. С другой стороны виднелись пастушеские сцены-стада на пастбище, стрижка овец и женщины, ткавшие материи и ковры на своих станках.

Он вскрыл крышку острием кинжала и высоко поднял фонарь, чтобы осветить внутренность. Ящик был пуст, но на дне его кишели скорпионы.

То были преимущественно самки с детенышами, еще прозрачными, гроздьями висевшими на спинах своих матерей. Они обосновались в этом удобном и укромном месте, чтобы производить на свет потомство. Но как они туда проникли?

Десмонд Гаррет налил внутрь немного керосина из лампы, зажег спичку и бросил ее. Высохшее дерево мгновенно вспыхнуло ярким пламенем, поднявшимся высоко вверх, и в погребальной камере стало светло, как днем. Сквозь гудение огня он слышал треск разрывающихся телец и вспомнил, что, по преданию, скорпион, заключенный в огненный круг, поражает себя собственным ядом.

Гаррет смотрел на пламя, словно загипнотизированный этим празднеством огня: он уничтожил шестую могилу! Теперь оставалась седьмая и последняя, самая удаленная, спрятанная лучше других, самая неприступная крепость, охраняемая ужасными воинами.

Башня Одиночества!

Он повернулся, чтобы вернуться туда, откуда пришел, и картина, представшая взору, ввергла его в самое мрачное отчаяние.

Песок.

Галерея, по которой он сюда проник, была заполнена песком, медленно сыпавшимся в подземный зал, веером ложась на пол. Он бросился вперед, чтобы найти проход, по пояс утонул в песке, изо всех сил карабкаясь, чтобы пробраться вверх по пандусу, но песок затапливал каждую щель, мешая движению. На сей раз он действительно оказался в ловушке.

Гаррет посмотрел на веревку, на кирку и железный лом — он взял все эти предметы, наученный горьким опытом, пережитым в Алеппо. Теперь они оказались совершенно бесполезными. Глупец! Вот что сыграло с ним дурную шутку. Он решил, что обойдется теми орудиями, что могли бы выручить его из беды в первый раз, но здесь были прочный камень и сыпучий песок — материалы совершенно иные. Ему не подвластные. Создавший защитные механизмы шестой могилы заранее предвидел, чего будет ожидать человек, победивший пятую. Но откуда проникает песок, если свод галереи и стены высечены в плотном камне?

Плита с распятием! Смещение плиты, вероятно, запустило механизм замедленного действия, вбрасывающий песок в галерею из резервуара, расположенного выше. И он, Десмонд Гаррет, последний охотник, оказался пленником в нижнем сосуде клепсидры.[23] Когда этот сосуд заполнится, пробьет час его смерти.

Он осмотрел галерею: она еще была свободна под потолком, и воздух оттуда проникал в достаточном количестве, но там не было опор, способных обеспечить ему путь к спасению. Он снова стал бить киркой в стены, ища скрытых пустот или более тонкого места, но тщетно.

Время от времени он делал перерыв и садился в углу, наиболее удаленном от входа, чтобы немного восстановить силы и дыхание, и предавался последней надежде: быть может, камень, глиняный блок или другое препятствие преградят путь песку и остановят его поток. Насколько велика вероятность, что верхний резервуар остался гладким и отполированным, словно стекло, по прошествии стольких веков? Возможно ли, что там не произошло обвалов и оползней? В глубине скалы Петры состояли большей частью из углеродных соединений, растворимых в воде. А вода за двадцать веков в изобилии изливалась на эти земли, подверженные разрушению. Вот и сейчас идет дождь…

Он подумал о Филиппе.


В кромешном мраке ночи он заметил странный трепещущий свет, на мгновение показавшийся в долине, будто внизу горел костер, но откуда взяться костру в этом месте, где дождь льет уже более трех часов? Он направил коня в ту сторону рысцой, чтобы животное не споткнулось о выступ скалы, и успел увидеть, как последние отблески пламени угасли в какой-то яме.

Гроза утихала, и Филипп, укрывшись под навесом ближайшей скалы, принялся вытирать своего коня губкой, которую всегда держал в седельной сумке.

И вдруг ему послышался глухой, но довольно отчетливый звук, некий стук, идущий из ямы, и он зажег фонарь, чтобы осмотреть ее дно. Действительно, ритмичный звук шел именно из провала в камне. Он достал веревку, привязал ее к высохшему стволу акации, нависшему над провалом, и осторожно спустился на дно. Звук усилился, но Филипп не мог понять, чем он вызван. Время от времени он прерывался на несколько минут, а потом раздавался снова.

Решив выяснить, в чем дело, Филипп заглянул в отверстие и, дождавшись тишины, прокричал на арабском:

— Кто там?

Десмонд Гаррет замер, опустив руку, сжимавшую кирку, и напряг слух: возможно ли?

— Кто там? — вновь прозвучал знакомый голос.

— Филипп? — проговорил он вне себя от удивления и заорал изо всех сил: — Филипп, Филипп!

— Папа! — Голос, проникавший сквозь толщу земли, был глухим и искаженным, но узнаваемым.

Десмонд Гаррет закричал, пытаясь произносить слова внятно, чтобы наверняка быть услышанным:

— Филипп, это я, твой отец! Я закрыт в подземелье, которое заполняет песок. Тебе видно, что здесь происходит?

— Подожди! — Филипп медленно спустился в провал, нашел надежную точку опоры и зажег фонарь. Яма, в которой он находился, представляла собой естественную воронку, отчасти усовершенствованную человеком так, чтобы по гладкой поверхности ползла огромная масса песка. В отверстии, через которое сочился песок, оставалось пространство сантиметров в пятьдесят, оттуда проник отблеск костра, привлекший его внимание во мраке ночи, и раздавался голос отца.

— Песок поступает из большого резервуара! — закричал Филипп. — Я не в силах измерить его глубину, но я мог бы спуститься при помощи веревки через отверстие, откуда он течет.

— Какая длина у твоей веревки? — спросил отец.

— Около пятнадцати метров.

— Этого недостаточно. Один только коридор, ведущий в камеру, где я нахожусь, имеет в длину восемь метров.

— Я все-таки попытаюсь спуститься!

— Не делай этого, ради всего святого! Ты утонешь в песке.

— А как ты туда попал?

— Через долину Петры. Через большую гробницу в скале с коринфским портиком.

— Я смогу добраться до тебя оттуда?

— Нет, не получится. Придется одолеть целую реку песка, да потом ты и не сможешь двигаться: галерея заполнена на две трети!

— Проклятие! — воскликнул Филипп. — Должен же быть какой-то выход. Что у тебя есть с собой?

— Кирка, стальной лом и веревка. В моем положении все это бесполезно.

— А вот и нет, — возразил Филипп. — Послушай, мне пришла в голову одна мысль. Какая длина у твоей веревки?

— Примерно десять метров.

— Тогда привяжи к ней что-нибудь тяжелое. Например, лом. Кажется, я нашел способ спуститься.

— Будь осторожен! Если ты упадешь в песок, мы оба погибли.

— Не волнуйся, — ответил Филипп, — мы справимся.

Мысль вызволить отца из ловушки, в которую тот попался, как мышь в мышеловку, весьма взволновала его. Это будет реванш за все те загадки, которые ему пришлось разгадывать, за все испытания, выпавшие на его долю в поисках отца.

Он поднялся к жерлу провала, где привязал веревку к акации. Как он и думал, ствол ее оказался длиннее, чем ширина отверстия в основании ямы. Он выбрался наружу, к своей лошади, достал топор и начал рубить корни дерева. Филипп знал, что древесина акации — одна из самых прочных, но и представить себе не мог, насколько она прочна. Казалось, он рубит камень.

Он трудился изо всех сил, понимая, что жизнь отца зависит от нескольких минут промедления. Наконец последний корень был побежден и ствол диаметром сантиметров в двадцать упал на землю. Филипп двойной петлей закрепил на нем конец веревки, вторым концом обвязался вокруг пояса и, оттащив дерево вниз, положил его поперек отверстия в дне ямы. Обвязав рот платком и вставив в уши затычки, он начал спускаться вниз. Ощутив под ногами песок, Филипп пополз дальше на четвереньках, упираясь ладонями, чтобы не провалиться, и соскользнул вниз. Через нижнее отверстие он попал в галерею, ведущую в погребальную камеру; закрыл глаза и задержал дыхание, словно собирался нырнуть.

На него обрушился поток песка, и Филипп, задохнувшись, испытал острое чувство паники, но не выпустил веревки и выбрался на поверхность, сделав над собой огромное усилие. Песок забился в каждую щель, сердце в груди разрывалось, но, едва лишь вынырнув на поверхность и вдохнув воздух, он понял, что теперь все получится. Молодой человек спускался вниз, регулируя свое движение при помощи веревки, и через некоторое время почувствовал, что скорость песчаного потока уменьшилась. Он добрался почти до того места, где галерея переходила в подземную камеру, как вдруг почувствовал, что веревка натянулась и удерживает его. Филипп очистил лицо от песка, прежде чем открыть глаза, и увидел отца. Десмонд Гаррет стоял перед ним в четырех или пяти метрах. Песок уже затопил весь пол и доходил ему до пояса.

— Бросай! — закричал молодой человек.

Десмонд Гаррет метнул железный лом, к которому была привязана его веревка, и после двух бесплодных попыток Филиппу удалось скрепить оба конца.

— А теперь отправляемся наверх, — сказал он. — Завяжи рот платком, закрой глаза и заткни уши. Теперь начинается самое трудное: нужно пройти сквозь поток песка. Другого способа нет!

— Я следую за тобой, — ответил Десмонд Гаррет. — Вперед!

Филипп начал подниматься по веревке и без особых проблем добрался до песчаной реки. Задержав дыхание, он бросился в струю песка, падавшую на него всей своей тяжестью. Ему показалось, что сейчас у него сердце вот-вот разорвется от натуги и невозможности дышать, но он помнил, насколько долог был его путь, помнил о тысячах препятствий, которые ему пришлось преодолеть, и о человеке, с трудом карабкавшемся по веревке вслед за ним. Он чувствовал, что держит в руках собственную жизнь, и сжимал веревку из последних сил. Песок царапал голые руки, проникал под одежду, увеличивая вес, и мешал двигаться вперед. Но он точно высчитал высоту потока и каждый раз, перехватывая руки, знал, что преодолел еще двадцать сантиметров на пути к цели.

Вынырнув из песка в широкий верхний резервуар, он чуть не потерял сознание, сорвал платок с лица и несколько раз судорожно вдохнул. Кислород вернул жизненные силы и ясность рассудка. Филипп обернулся, продолжая карабкаться наверх, и закричал:

— Остановись перед потоком, отец! Слышишь меня? Не ныряй в поток!

— Я слышу тебя, — ответил тот.

— Хорошо! Подожди, пока я доберусь до поверхности, а потом прыгай, когда натяну веревку. Тогда я тоже смогу помочь тебе.

— Ладно, я подожду.

Филипп продолжил подъем и заметил, что верхняя часть резервуара теперь свободна от песка. На последнем участке он уперся ногами в голую стену, подпрыгнул и дотянулся до ствола акации, превосходно выполнившего свою задачу в качестве крепежа. Теперь он был на поверхности, и последние капли грозового дождя доставили ему огромное облегчение, а при виде звезд, блиставших в разрывах облаков, Филипп вспомнил прекраснейший стих, которым Данте завершил свой «Ад». Он обернулся к отверстию и дернул за веревку.

— Я поднимаюсь! — крикнул отец. И Филипп начал тащить изо всех сил, упираясь ногами в ствол акации. Вскоре он почувствовал, что отец преодолел опасное место, но продолжал тащить, помогая тому выбраться на поверхность. Увидев голову Десмонда Гаррета, показавшуюся в отверстии, он протянул ему руку, схватившись за которую отец выбрался наружу, на свежий ночной воздух, и встал перед сыном.

— Привет, отец! — спокойно сказал Филипп.

Десмонд Гаррет стряхнул песок с лица.

— Я рад тебя видеть, сын.

Филипп тысячу раз представлял себе их встречу и размышлял, что скажет отцу. Упрекнет за нелепое поведение? Обзовет мерзавцем за то, что вынужден был заниматься этой дурацкой игрой в прятки? Или же они пойдут врукопашную, а потом обнимутся, подобно Улиссу и Телемаху?

— Привет, отец! — Вот и все, что он смог выдавить из себя.

— Давай спустимся в долину, — предложил Десмонд Гаррет. — У меня в сумке есть галеты, соль и оливковое масло. Быть может, осталось даже немного виски.

— Но, отец, — возразил Филипп, — сейчас три часа ночи, не время ужинать.

— Как раз самое время. Я уничтожил шестую могилу, и теперь мы вместе. Ты ведь знаешь, о чем я, не так ли?

— Знаю, — произнес Филипп.

Дождь кончился, от земли поднимался душистый запах растений и влажной пыли, звезды ярко блестели в разрывах облаков.

— Собери немного хвороста, — попросил Десмонд, когда они спустились в долину. — Этот дождь смочил только поверхность земли. И разведи костер, если получится: поджарим хлеб.

— У меня тоже кое-что есть, — проговорил Филипп. И пошел за сумкой с одеждой, данной ему девушкой в Алеппо, чтобы переодеться. Он развел костер под скалистым навесом, и сучья, поначалу дымившиеся от сырости, наконец загорелись, затрещали, испуская легкий горьковатый аромат. Потом Филипп разложил на платке свои сокровища: мед, финики, печенье, фруктовый мармелад и орехи. Но на самом дне сумки пальцы его внезапно наткнулись на предмет, который он никак не ожидал там обнаружить.

Ошеломленный, Филипп вытащил его и повертел перед огнем, охватившим кучу хвороста.

— Боже, какое чудо! Но что это? — изумленно спросил отец.

— Пегас, венчающий башню.

Десмонд Гаррет восхищенно рассматривал изысканное украшение, изготовленное, вероятно, в эпоху позднего эллинизма или Римской империи. Крылатый конь с удивительными сапфировыми глазами стоял, подняв передние ноги, а маленькая башня под ним была изображена весьма реалистично, с сохранением рельефа кладки.

— А что он символизирует?

Филипп положил украшение на камень перед огнем и молча смотрел на него, словно зачарованный игрой отблесков на сверкающей поверхности, на анатомически точно отлитых мышцах маленького скакуна.

— Так что это? — снова спросил Десмонд.

— Это седьмая могила, отец. Последняя.

11

Свет маленькой лампы ритмично мерцал на вершине стеклянной пирамиды, в потайном кабинете падре Бони. Перед старым священником лежал молитвенник падре Антонелли, на стене за спиной висела большая звездная карта Северного полушария. Большой рабочий стол был завален бумагами, испещренными расчетами. Труд, потраченный на эту огромную работу, оставил отпечаток на лице ученого, бледном и изрезанном глубокими морщинами. Он оторвался от бумаг, которые читал, услышав осторожный стук в дверь.

— Это вы, Хоган? Входите, садитесь.

— Вы больны, падре Бони, — сказал Хоган. — Вам нужно отдохнуть, уехать на несколько недель подальше от этого проклятого текста, или вы окончите свои дни так же, как Антонелли.

— Вы странный человек, Хоган, — устало улыбнулся ученый. — На наших глазах вот-вот произойдет исключительное событие, неповторимое в истории Вселенной, а вы говорите, что я должен уехать на несколько недель.

— Я вовсе не странный. Я — священник и верующий. А посему убежден, что моя душа переживет мою биологическую смерть, и узрит лик Господа, и познает его разум со всеми содержащимися в нем секретами и тайнами. Я уверен, что время, отделяющее меня от этого события, пусть даже несколько десятилетий, — ничто по сравнению с вечностью и даже с историей нашей планеты и человечества.

— Да. А значит, о чем беспокоиться? Значит, прав был Беллармино, заткнувший рот Галилею.

— Я сказал, что я верующий человек, а не идиот, — возразил падре Хоган, — и вы хорошо меня знаете. Меня, так же как и вас, волнует завершение этой авантюры, но я считаю преступной ошибкой то, что мы все это скрыли. Нам нужна помощь. Участие в исследовании других ученых, огромный опыт и знания Церкви. Наших мизерных сил не хватает. Мы рискуем потерпеть неудачу, только и всего. У меня все время стоит перед глазами растерянное лицо падре Антонелли, тревога в его взгляде, лихорадочная дрожь его рук.

— Мы привлекли Гульельмо Маркони, вам этого мало?

— Мало. К нам в руки попала Священная Книга надменной цивилизации, нарушившей все законы природы и попытавшейся достичь высшего знания, пренебрегая путем, начертанным для человечества Богом.

— Да. Безумный полет. И именно этот титанический вызов зачаровывает меня. Вы знаете стих об Улиссе из «Божественной комедии», не так ли?

— Знаю. Это одни из высочайших строк в мировой литературе. Именно этого я и боюсь: вы зачарованы историей цивилизации, пожелавшей подчинить себе природу и бросить вызов Богу.

Лоб и виски падре Бони покрылись обильным потом, веки задергались.

Хоган продолжал настаивать:

— Скажите мне, чего вы ждете от этого открытия! Скажите! Мне нужно это знать.

Падре Бони стремительным движением вытер лоб, словно пытаясь скрыть следы своей слабости.

— Хоган, — произнес он, — в том-то все и дело. Подумайте, ведь, согласно нашей вере, человек каждую минуту бросает вызов Богу: когда убивает, творит насилие или произносит ругательства. Но Бог не отвечает на эти оскорбления. Он записывает все в вечную книгу своей бессмертной памяти, и однажды каждый предстанет пред его судом за то добро и то зло, какое совершил. Свобода, дарованная человеку, объясняет все. Иными словами, он свободен даже оскорбить Бога, свободен навечно приговорить себя.

— Это так, — согласился падре Хоган.

— Именно поэтому Бог не отвечает, когда ему бросают вызов. Как говорят в Италии, Бог платит не по субботам.

— Верно.

— Но тут другой случай. Перед нами цивилизация, бросившая ему открытый вызов. Она оскорбила его в лицо, попыталась выманить на просторы космоса и вернулась назад во времени, чтобы застать его в момент Творения. Вы понимаете? Понимаете? — Ученый преобразился, в глазах его горел фанатичный огонь. — Хоган, вы помните, как я читал вам «Таблицы Амона»? Вы сказали, что это миф, не так ли? Вы помните?

— Конечно. И могу еще раз подтвердить это.

— А я вам возразил, что мы имеем дело не просто с мифом, а с эпическим сказанием или же литературной обработкой реального события…

— Но источник столь древнего эпического сказания для нас недосягаем…

— Нет. Я могу объяснить вам, что означает тот фрагмент, где рассказывается, как жители Дельфуда возвели бастион и дежурили днем и ночью на протяжении многих поколений, ожидая, пока Ангел-Страж задремлет, чтобы взломать ворота Сада Бессмертия и снова добраться до древа познания Добра и Зла. Этот рассказ таит в себе удивительнейшее начинание, когда-либо предпринятое в истории человечества, — путешествие к истокам Вселенной с намерением понять замысел Божий в момент Творения или даже нарушить его, изменить… и перепрограммировать на Земле, там, где будет принято это послание, в самом сердце палимой солнцем пустыни, где высится Башня Одиночества.

Лицо священника изменилось, на щеки вернулся румянец, глаза возбужденно блестели, словно в бреду.

Падре Хоган посмотрел на него мрачно. Но не осмелился противоречить.

— Продолжайте, — сказал он.

— Хоган, никто из нас не защищен от сомнений. Даже папа римский.

— И что?

— Я не хочу ждать смерти, чтобы узнать. Я хочу знать раньше. Сейчас. Видите ли, я считаю, что, если Бог существует, он не может не ответить на столь ужасное оскорбление. А значит, когда передатчик соединится с абсолютно черным телом, находящимся в центре созвездия Скорпиона, то есть через двадцать три дня, семнадцать часов и тринадцать минут, мы получим ответ на все вопросы, какими задается человек с того момента, когда начинает осознавать свое существование, или же ответ Бога на оскорбление Дельфуда. В таком случае мы услышим Его голос и получим Его послание, пусть даже то будет рык гнева… Больше никаких книг с неясным толкованием, никаких знаков и символов, Он уже не станет прятаться за неуловимой игрой случая. Мы услышим и навсегда запечатлеем Его живой голос…

— А если не будет никакого послания? Никакого ответа? Вы должны учитывать и такую вероятность.

Падре Бонн долго молчал, и мерцающая лампочка на вершине пирамиды отражалась в его расширенных зрачках.

— Посмотрите. — Он повернулся к маленькой лампочке. — Интервалы между сигналами за несколько дней стали гораздо короче, сократились почти до одного процента; знаете, что это значит? — Он указал на кучу бумаг, испещренных расчетами. — Если вы взглянете на эти цифры, то поймете, что мне удалось доказать свою гипотезу: передатчик приближается к нам по параболе с невероятной скоростью, превышающей скорость света. Он движется в космосе, искривляя перед собой пространство-время, перепрыгивая с одного гребня искривления на другой, словно камень, брошенный над поверхностью озера с огромной силой…

Падре Хоган задержал взгляд на бесконечных строках уравнений, затем снова посмотрел в глаза священнику и повторил все тот же вопрос:

— А если не последует никакого послания? Никакого ответа?

— Тогда это будет значить, что…

Что Бога нет? — перебил его падре Хоган.

Старик опустил голову.

— Хуже, — ответил он, — гораздо хуже.

Падре Хоган закрыл лицо руками, скрывая слезы, навернувшиеся ему на глаза.

— О Боже! — только и вымолвил он.

Но падре Бони уже успокоился и продолжил свою речь:

— А теперь забудем об этих рассуждениях. Я позвал вас не беседовать о философии, а сообщить новость: мне удалось высчитать точное место и время этого события. Маркони продолжал работать на нас, создав удивительную машину — приемник на ультракоротких волнах, подсоединяемый к другому прибору с революционными свойствами. Вы окажетесь в том месте в момент прибытия сигнала, наш приемник поймает послание из самых отдаленных областей Вселенной и запишет на носитель, который позволит сохранить его на долгие годы и расшифровать… Я все подготовил, до мельчайших деталей, Хоган. Мы воспользовались важными связями и получили поддержку, необходимую в вашем путешествии в это пустынное и труднодоступное место, находящееся вдали от последних бастионов цивилизации. Но мы должны будем дать им кое-что взамен. Другого способа не было.

— Что именно?

— Они попросили посвятить их в результаты нашего эксперимента.

— И как вы…

Падре Бонн сделал красноречивый жест:

— Это весьма общее исследование — таким и будет наш им ответ.

— Больше ничего?

— Есть еще одна вещь, на которой они особенно настаивают.

— И что это за вещь?

— Они охотятся за одним типом, который весьма их интересует. Так случилось, что у нас есть об этом человеке очень важная информация, в суть которой я вас сейчас посвящу. После этого вы отправитесь в дорогу. Как можно раньше.

— Что значит «как можно раньше»?

— Самое позднее — послезавтра.

— Я не могу. Я не успею… собраться.

— Не нужно ничего собирать. Все уже готово, даже ваш багаж. Все детали путешествия устроены. Сегодня же вечером ваш секретарь принесет вам билет и деньги, которые могут вам понадобиться.

Падре Хоган на минуту задумался.

— Ну хорошо, я поеду. На который час назначен отъезд?

— На десять вечера. А теперь будьте добры, выслушайте меня: человек, о котором я вам только что сказал, — это офицер, дезертировавший из Иностранного легиона, известный под именем Сельзник. Десять лет назад он тесно сотрудничал с Десмондом Гарретом в его исследованиях юго-восточного квадрата Сахары, но через какое-то время эти двое стали заклятыми врагами и даже устроили беспощадную дуэль на саблях, после которой у Сельзника осталась незаживающая рана на правом боку, усугубляющая его ненависть. Дело в том, что истинная личность Сельзника никому не известна. Кроме нас. В этом запечатанном конверте, который я вам даю, написано все, что мы о нем знаем. Вы сможете по необходимости частями сообщать им эти сведения, но только получив нужную нам поддержку. Сегодня же вечером личный врач папы сделает вам прививки от основных тропических болезней, однако, надеюсь, в этом нет необходимости: пустыня — одно из самых чистых мест на земле. Я приду попрощаться с вами перед отъездом.

Падре Хоган вернулся в свой кабинет и набрал секретный номер.

— Это падре Хоган, я звоню из Ватикана и хотел бы поговорить с синьором маркизом.

— Мне жаль, падре, — ответил мужской голос, — но синьор маркиз в данный момент занят.

— Передайте ему, что я звонил и мне совершенно необходимо переговорить с ним завтра лично и строго секретно. Я подожду его ответа у телефона.

Прошло несколько минут, и тот же голос произнес:

— Синьор маркиз примет вас завтра в семь часов вечера.


Следующим вечером падре Хоган, переодевшись в мирское платье, взял напрокат машину, отправился в один из самых изысканных кварталов города и вышел у особняка восемнадцатого века, возле которого стоял швейцар в форме. Он поднялся на третий этаж и остановился у двери из темного ореха без какой-либо надписи. Позвонив, он услышал звук приближающихся шагов, и мажордом в черном фраке и белых перчатках знаком попросил его следовать за собой.

— Синьор маркиз ждет вас, ваше преосвященство, пойдемте, я покажу вам дорогу.

Он усадил его в большом кабинете с паркетным полом и ореховыми шкафами до самого потолка, полными древних и современных книг. Возле окна находился письменный стол, тоже ореховый, массивный, с лампой в стиле модерн в виде полуобнаженной нимфы, поддерживающей абажур из матового зеленого стекла. В этой большой комнате пахло пчелиным воском и не было даже намека на сложные технические устройства, прославившие на весь мир великого хозяина этого жилища. Возле стола стоял античный глобус, а на стене за спинкой кресла висела планисфера фра Мауро.

Гульельмо Маркони появился через несколько минут, войдя через боковую дверь.

— Я рад вас видеть, — сказал он. — Я был уверен, что вы позвоните. В противном случае я сам позвонил бы вам.

— Синьор Маркони, — начал падре Хоган, — я скоро уеду в пустыню Сахара с построенным вами прибором.

— Я знаю, — ответил Маркони. — Когда вы отправляетесь?

— Завтра. Но прежде я должен найти ответы на кое-какие вопросы, не дающие мне покоя. Некоторые из них напрямую касаются вас.

Маркони кивнул. Лицо его не выдавало ни тени волнения.

— Слушаю вас.

— Год назад падре Бони обратился ко мне за помощью в исследовании, представлявшем, по его словам, огромный интерес и исключительное значение. Я с воодушевлением принял его предложение, оставив преподавание в Университете Корка. А теперь я стал пленником кошмара, участником эксперимента, ни результатов, ни последствий которого не могу предвидеть.

— Думаю, мне понятны ваши чувства, — проговорил Маркони.

— Когда мы попрощались с вами той ночью, возле Ватиканской обсерватории, вы посоветовали мне быть осторожным, помните?

— Да, отлично помню.

— А почему?

— Потому что падре Бони так и не рассказал мне, каким образом предвидел появление этого сигнала, и не сообщил, что собирается делать потом.

— И тем не менее вы работали на падре Бони в строжайшей тайне и создали свой аппарат будущего. Чего вы ждете взамен своего молчания?

— Ничего. Иногда для ученого нет иного вознаграждения, кроме результатов его работы.

— Но вы знаете, что хочет получить падре Бони от этого предприятия? Вы в курсе, как мы используем ваши изобретения?

— Это не составляет для меня проблемы. Падре Бони — священник, и вы тоже.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я знаю, что мы получаем сигнал из космоса и в этом сигнале содержится разумное послание от стремительно приближающегося к нам источника. Мы с падре Бони заключили договор.

— Вы можете открыть мне его суть?

— У меня нет причин скрывать ее от вас. Падре Бони обещал мне поделиться содержанием этого послания, когда получит его.

— Техника в обмен на знание.

— По сути, да.

— А теперь я должен уехать, чтобы через двадцать восемь дней оказаться в определенном месте… в месте, где передатчик сосредоточит окончательный поток информации.

— Я так и думал, что эта задача выпадет вам. И поэтому тоже советовал вам быть осторожным.

— А что может случиться?

— Этого никто не знает…

— Падре Бони сказал мне, что аппарат, который я увезу с собой в то место в пустыне, способен записать послание на носитель, способный сохранить его… Это верно?

Ученый молча кивнул, и падре Хоган заметил, что по виску его стекает маленькая капля пота, как и в ту ночь в обсерватории, когда он слушал проникающий из космоса сигнал.

— Можете рассчитывать на меня, Хоган, — проговорил он наконец. — Делайте то, что от вас требуется, а потом приходите. Понимаете? Приходите ко мне. Прежде чем вернуться в Ватикан.

— Я так и сделаю.

Они направились к выходу, и перед тем как открыть дверь, Маркони протянул ему руку.

— Удачи, — сказал он и долго смотрел вслед, пока тот пускался по лестнице, исчезнув в темноте вестибюля.


Филипп смертельно устал, но продолжал рассказывать, восстанавливая во всех подробностях свое путешествие из Рима в Неаполь — как он нашел дом Авла Випина, о своей встрече за воротами Баб-эль-Авы и происшествиях в Алеппо и Пальмире.

— А это седьмая могила, отец. В папирусе памятник описывается как цилиндр, увенчанный Пегасом. Увидев ту девушку и рассмотрев украшение у нее на шее, я подумал, что, возможно, это изображение седьмой могилы… Я знаю, невероятное совпадение. Но как иначе истолковать подобную вещицу? Посмотри, мне кажется, сомнений быть не может: цилиндр, увенчанный Пегасом.

— Но мы не знаем, где она находится.

Филипп показал отцу надпись, вырезанную у основания кулона древними арабскими символами.

— Ты ошибаешься. Этот кулон сделан в Джебель-Гафаре.

— Джебель-Гафар… — повторил Десмонд Гаррет. — Это по ту сторону аравийской границы. Я почти уверен. Труднодоступное и пустынное место… Вряд ли там может находиться подобный памятник. И карта Баруха бар-Лева не поможет мне. Седьмая могила там не указана, однако, если я правильно помню, он говорит, что искать нужно ее в южной пустыне. Но что-то тут кажется мне недостаточно убедительным. В тексте Авла Випина написано, что римская экспедиция отправилась в путь из Цидамуса, разве не так? А Цидамус — это Гадамес, в Ливии.

— Но есть также Цидама в Сирии, и это снова приводит нас в Джебель-Гафар.

— А почему эта девушка преподнесла тебе подобный подарок?

— У меня есть надежда, — проговорил Филипп.

— Ты влюблен в нее?

— Ее образ все время стоит у меня перед глазами. С тех пор как я увидел ее — не могу забыть. К несчастью, это лишило меня поддержки эль-Кассема. Он осудил мое решение следовать за ней любой ценой и уехал. Уговорить его было невозможно. Поэтому мне пришлось действовать в одиночку, без чьей-либо помощи. Несколько раз я был на грани провала. Единственная моя боль — это гибель Еноса бен-Гада. Если бы эль-Кассем был рядом, возможно, ее удалось бы избежать. Но я все равно убежден, что действовал наилучшим образом, и на моем месте ты поступил бы так же.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Десмонд Гаррет. — И доказательство тому — сейчас ты со мной и спас мне жизнь.

Филипп перевел взгляд на горизонт и заметил, что небо на востоке слегка побледнело.

— Но зачем ты усеял мой путь нелепыми препятствиями? Зачем обращался со мной как с ребенком?

— А ты не понимаешь? Филипп, я гораздо старше тебя, хотя пустыня и сохранила мое тело стройным, крепким и выносливым. Я мог погибнуть на своем пути и искал человека, который подхватит мое знамя и доведет до конца задачу — уничтожит седьмую могилу. Ты, Филипп! Я хотел, чтобы ты стал последним охотником, но ты был далеко. Далеко во времени, в пространстве, в чувствах — как я мог приобщить тебя к этой миссии? Как мог подготовить к ней твой разум и твое тело? Преподать тебе эту тяжкую науку? И я решил начертить для тебя трудный маршрут на случай, если ты решишь последовать за мной. Раз тебе удалось, значит, дело моей жизни не напрасно.

— Но я тоже мог погибнуть. Это ты учел?

— Да, — кивнул Десмонд Гаррет. — И все же принял такое решение: я думал, что большинство людей умирает, прожив пустую жизнь. Я был уверен, что, когда ты поймешь, какой путь я начертил для тебя, пусть непростой и тернистый, ты пойдешь по нему, рискуя жизнью, полюбишь его, он пленит и покорит тебя. Я сделал так, потому что уважал тебя, сын, потому что верил в тебя больше, чем в кого бы то ни было. — Он положил руку ему на плечо, и Филипп накрыл ее своей ладонью и сжал, впервые в жизни. — Ты сказал, что у тебя есть надежда, — снова заговорил отец. — Полагаешь, что та женщина намеренно оставила свое украшение на дне твоей сумки, назначив таким образом встречу в Джебель-Гафаре? На это ты и надеешься, ведь так?

Филипп кивнул.

— Такое возможно и напомнило мне другую историю — об Иосифе Прекрасном, спрятавшем серебряную чашу в мешках с пшеницей, купленных его братьями в Египте, чтобы потом обвинить их в краже и удержать у себя пленником Вениамина. Есть множество других причин, по которым она хочет завлечь тебя в те места. Будь осторожен.

— А ты недоверчив. — В голосе Филиппа прозвучала досада. Он вспомнил о матери. Десмонд Гаррет в это мгновение тоже вспомнил о своей утраченной супруге, и между отцом и сыном выросла стена молчания.

— Кто был тот человек в помпейском доме? — спросил через какое-то время Десмонд Гаррет.

— Этрусский прорицатель, единственный выживший после ужасного происшествия, столь ужасного, что я не могу подобрать слов для его описания.

— Он стал свидетелем сверхъестественного явления…

— Да. И знаешь, что его спасло? Звук систра. Инструмент находился там же, в его доме под землей, и висел над дверью таблинума.

— Боже мой, — сказал Десмонд Гаррет, — но тогда…

— Да, это так. «Колокольчики землетрясения» оказались не чем иным, как звуком этого систра. Тем самым звуком, что ты пытался воспроизвести в музыкальной шкатулке… почему?

— Не знаю. Я услышал этот звук однажды ночью во францисканском монастыре и с тех пор не знал покоя. Понял, что непременно должен найти источник этой мелодии. Я спускался в подземелье во время землетрясения и следовал за ней из одной галереи в другую, пока не осознал, очутившись перед той стеной, что с другой стороны — пустота и звон исходит оттуда. Но я не мог продолжить своих поисков. Поднявшись на поверхность за подходящим инструментом, я получил известие, что твоя мать больна… Где сейчас этот систр?

— У меня, — ответил Филипп, сунув руку во внутренний карман куртки, но в тот же миг на лице его появилась досада. — Боже мой, — произнес он, — форменный китель!

— Не говори мне, что… — начал отец, но не успел закончить фразу.

— Десмонд Гаррет! — раздался откуда-то сверху пронзительный голос, эхом отражаясь от скал Петры.

— Сельзник! — воскликнул Филипп. — Как это возможно?

— Проклятие! Должно быть, он следовал за тобой. Скорее в укрытие!

Филипп подобрал мешок и побежал за отцом, который уже бросился в провал.

— Десмонд Гаррет! — снова раздался голос; на этот раз он звучал с другой стороны. Гаррет трижды выстрелил в том направлении из пистолета, и стены кратера повторяли этот звук до бесконечности, пустые камеры гробниц в скалах превращали его в раскаты грома, а он бежал дальше, к руинам, высившимся над долиной шагах в пятидесяти и казавшимся наилучшим убежищем; Филипп не отставал.

Небо только начинало белеть, и на фоне светлеющего горизонта можно было теперь различить отряд конных бедуинов — они рассеивались в разные стороны, словно подчиняясь точным приказам.

— Боже мой, посмотри! Они пытаются отрезать нам все пути к отступлению.

— Да, — подтвердил отец. — И придут сюда, чтобы схватить нас. Ты вооружен?

— У меня есть табельный пистолет, который я получил, когда проник в цитадель Алеппо, но патронов мало.

— Попробуем это исправить. — Десмонд Гаррет обернулся к своему жеребцу, проскакавшему невдалеке, и свистом подозвал его. Им вдвоем удалось увести его за кирпичную стену, сберегая от пуль бедуинов.

Десмонд Гаррет достал притороченные к седлу ружье и патроны и начал отстреливаться от нападающих, пытавшихся подойти ближе; Филипп тем временем закапывал свою сумку в песок.

— Встань мне за спину и стреляй туда! — приказал отец. — Старайся не промахнуться. Мы не можем терять патроны.

Бедуины приближались, прикрывая друг друга, а Сельзник кричал:

— Они нужны мне живыми!

Десмонд и Филипп отбивались до последнего патрона, потом вступили в бой, вынув из ножен сабли. Сельзник понял, что происходит, и велел бедуинам окружить их, а потом сам подошел на расстояние голоса.

— Если не умерли — значит, снова увидимся, — проговорил он, оставаясь в тени. И Десмонд Гаррет не заметил, как лицо его тут же исказилось гримасой боли и он схватился за раненый бок.

— Не знаю, какой демон спас тебе жизнь, Сельзник! Но не питай напрасных иллюзий. Я знаю, что смерть оставила тебе свой залог; рано или поздно она придет за расплатой, будь уверен.

— Ты отправишься к ней первым, — возразил Сельзник, — а я выживу и излечусь… Когда войду в святилище того, кто знает секрет бессмертия и вечной молодости. А сейчас Филипп расскажет мне, что написано на второй половине того папируса!

— О чем он говорит? — обернулся Десмонд Гаррет к сыну.

— В ту ночь между Сельзником и людьми, приведшими его в подвал, возникла ссора, в ходе которой папирус порвался. Фотография, сделанная мной несколькими минутами раньше, является единственной целой копией текста. — И он кивнул на участок земли, где только что зарыл свою сумку.

Сельзник тем временем подошел ближе, по бокам от него ступали два бедуина с оружием наготове.

— Я не успел прочесть его, Сельзник. Только начал читать, и тут явились вы. Нужно время, чтобы разобрать эти записи. Нескольких минут недостаточно, хотя бы пара дней.

Небо на востоке начинало светлеть, и долина медленно выплывала из мрака. Сельзник вынул саблю из ножен и приставил ее к горлу старого врага.

— Не пытайся обмануть меня, юноша. — Он по-прежнему обращался к Филиппу. — Я знаю, что у тебя есть копия текста. Тебя видели в библиотеке, где ты работал над переводом. Обыскать его! — приказал он бедуинам, но те ничего не нашли ни в карманах, ни в пожитках, лежавших у костра.

— Я же сказал тебе, — промолвил Филипп, — у меня его нет. Он остался в Алеппо… в кармане формы.

Сельзник выругался.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я перерезал глотку твоему отцу после того, как ты с таким трудом отыскал его, не так ли?

— Не говори ему ничего, Филипп, — подал голос Десмонд Гаррет, — у этого человека нет чести. Он все равно убьет нас.

— Но не по моей вине, — возразил Филипп. — Ты никогда не заставишь меня опуститься до твоего уровня, Сельзник… Мне нет нужды в фотографии… Этот текст я знаю на память: то, что ты ищешь, — цилиндрическая конструкция, увенчанная крылатым конем, и находится она в Джебель-Гафаре, за границей Аравии.

Сельзник убрал саблю в ножны.

— Я был уверен в благородстве чувств, связывающих тебя с твоим отцом. А теперь вы останетесь здесь в хорошей компании, а я поеду туда и проверю, правду ли ты сказал.

Сельзник повернулся к своим людям, чтобы распорядиться касательно пленников, но в это мгновение два бедуина, сопровождавших его, рухнули под ружейными выстрелами, а третий выстрел прожег ему китель в тот момент, когда он бросился на землю, пытаясь укрыться за стеной. Одновременно с этим со стены спрыгнула черная фигура, и снова раздались выстрелы из двух револьверов.

— Эль-Кассем! — воскликнул Филипп.

— Старый разбойник, я знал, что ты жив-здоров! — проговорил Десмонд Гаррет.

Эль-Кассем бросил ему обойму и прокричал Филиппу:

— Беги! Беги прочь! В конце долины тебя ждет конь, я убил часовых. Беги, пока путь свободен. Счет идет на секунды.

— Беги! — согласился отец. — Беги! Или все, чего мы достигли, пропало. Беги, пока мы еще можем прикрыть тебя!

Филипп схватил свою сумку, но в последнее мгновение достал фотографию с текстом Випина и отдал ее отцу.

— У меня все хранится тут, — указал он на свой лоб, — а тебе может пригодиться. Удачи, отец!

Он побежал к границе Вади-Музы под защитой заградительного огня своего отца и эль-Кассема и вскоре увидел коня, привязанного поводьями к скале: тот бил копытом и пытался освободиться, напуганный выстрелами. Филипп прыгнул в седло, и последнее, что увидел в лучах рассвета, прежде чем пустить коня галопом по ущелью, были эль-Кассем и отец, осаждаемые со всех сторон полчищами врагов.

Сельзник двинулся вперед, бледный от гнева.

— Я высоко ценю твою верность хозяину, эль-Кассем, приличествующую псу, каковым ты и являешься.

Эль-Кассем плюнул ему в лицо.

— Ты заплатишь и за это, можешь не сомневаться, — проговорил Сельзник, ничуть не смутившись. — Легко рисковать жизнью в перестрелке или скрестив клинки. Посмотрим, способен ли ты на другое.

Он велел своим людям затащить их в одну из гробниц, в погребальной камере которой стоял каменный саркофаг, еще не тронутый разрушением.

Приказав бедуинам снять крышку и положить туда один из трупов, лежавших на земле, он обернулся к тем, кто удерживал эль-Кассема.

— Бросьте его туда же и закройте крышку.

Воин-араб отчаянно пытался освободиться, чтобы пасть менее ужасной смертью. Но силы были неравны, и крышка захлопнулась.

В темноте своего чудовищного ложа, уже пропитавшегося запахом лежавшего в нем трупа, эль-Кассем услышал голос Сельзника:

— Ты можешь дышать, крышка негерметична, но если попытаешься ее приподнять, сработает курок ружья, нацеленного в грудь твоему хозяину. Сумеете уцелеть до моего возвращения — я отпущу вас на свободу. Свое обещание не нарушу. У меня, как и у всех людей, есть определенные моральные принципы.

Послышались удаляющиеся шаги, а потом приказ, уже с далекого расстояния:

— Вы, двое, останетесь у входа, чтобы никто не мог застать вас врасплох.

Но и в кромешной темноте своей могилы эль-Кассем не утратил ясности мысли. Он ощупал пальцами каждый миллиметр огромного саркофага, а потом принялся обыскивать труп. Араб хорошо знал привычки бедуинов Ближнего Востока и, нащупав в толстом поясе острый клинок, облегченно вздохнул: в худшем случае он сможет вскрыть себе вены.

Снаружи послышался тихий голос Десмонда Гаррета, говорившего по-французски:

— У тебя нет выбора, эль-Кассем. Мы дождемся ночи, а потом ты поднимешь крышку и выберешься. Все произойдет мгновенно, я не почувствую боли, а ты сумеешь бежать в темноте и в случае неудачи погибнешь от пули. Если же сумеешь спастись, доберешься до Филиппа и поможешь ему довести до конца нашу миссию. Сделай, как я тебе говорю: нельзя выдержать этот кошмар, сохранив рассудок.

Голос эль-Кассема звучал глухо:

— Не беспокойся, эль-сиди. Я нашел кинжал, а этот саркофаг сделан из песчаника. Через пару дней я выберусь, а ты старайся побороть голод и жажду. Предупреди меня, если кто-нибудь появится, и я прекращу свою работу.

Через некоторое время Десмонд Гаррет услышал, как кинжал скребет стенку саркофага.

— Но это нелепо, — проговорил он. — Ты не справишься. У тебя вскоре иссякнут силы. Подожди до вечера, а потом, когда я тебе скажу, подними крышку, и покончим с этим.

— Нет, — упрямо ответил эль-Кассем, — я справлюсь. А если у меня иссякнут силы… тут есть мясо.

Гаррет умолк: он знал его достаточно хорошо и понял, что араб не шутит. Какое-то время он слушал скрежет ножа, а потом снова заговорил:

— Если ты действительно так решил, следуй моим указаниям, и тогда дотянешься того места, где привязана веревка. Доберись до правого нижнего угла — получилось? Теперь поднимись на пядь выше, а потом перемести лезвие на пядь назад вдоль правой стенки и долби там. Веревка крепится в рогатине, воткнутой в землю как раз на этой высоте. Тебе достаточно чуть-чуть высунуться, чтобы перерезать ее.

— Я понял, эль-сиди. Борись, и мы выберемся.

Вскоре Гаррет снова услышал скрежет ножа по камню — монотонный, настойчивый звук. Время от времени эль-Кассем позволял себе короткий отдых и снова принимался за работу.

Так прошли первый день и первая ночь. Гаррет, без пищи и воды, привязанный к скале за запястья и щиколотки, обессилел, измученный жаждой. Но непрекращающийся звук ножа, скребущего стенку гроба, хоть и ставший слабее, придавал ему энергии.

Он не представлял, как этот человек, двадцать четыре часа пролежавший взаперти с трупом в столь тесном пространстве, еще не умер от клаустрофобии и ужаса. Где он берет силы, чтобы продолжать свою работу? Периоды напряженного труда постепенно уменьшались, и росли промежутки тишины, тревожные, поскольку из саркофага не доносилось ни единого звука, а Гаррет не осмеливался заговорить. Быть может, эль-Кассем спал в эти бесконечные минуты молчания? Какие кошмары блуждали в его сознании? Какие муки он испытывал?

Снаружи слышался смех их тюремщиков, в ожидании хозяина игравших в нарды.

Он поклялся, что найдет Сельзника и заставит его заплатить за столь ужасные страдания.

На рассвете третьего дня после долгого безмолвия Десмонд Гаррет, уже почти в бреду от голода и усталости, услышал едва различимый стук камешка, упавшего на землю с высоты в несколько сантиметров. В предрассветной тишине этот слабый, сухой звук показался ему раскатом грома. Он невольно посмотрел в сторону шума, и сердце подпрыгнуло у него в груди. Стенка саркофага начала крошиться как раз в том месте, которое он указал эль-Кассему.

— Ты справился, — сказал он. — Слышишь, эль-Кассем? Ты справился!

— Я знаю, — донесся голос. — Я вижу свет. Сколько сейчас времени?

— Утро третьего дня.

— Третьего? Проклятие! Я рассчитывал, что это вечер второго.

— Не падай духом, увеличь отверстие, чтобы просунуть туда кулак.

Потребовалось еще четыре часа терпеливой работы, прежде чем эль-Кассем мог просунуть кулак в дыру, проделанную им в стенке саркофага. И Гаррет начал направлять его движения в сторону веревки. Но нож почти стерся от длительного трения о песчаник, лезвие превратилось в жалкий обломок. Нажимая слабо, эль-Кассем не мог перерезать веревку, если же надавливал сильнее, создавалась опасность привести в движение курок и спровоцировать выстрел.

Тогда эль-Кассем решил заточить остаток лезвия и еще полчаса водил им по стенке саркофага. Наконец он снова начал терпеливо перерезать веревку, останавливаясь, когда Гаррет предупреждал, что ружье вот-вот выстрелит.

Но после каждого перерыва он терял то место, где уже перепилил волокна, и работу приходилось начинать снова. Наконец сверхчеловеческое упорство победило коварство Сельзника и веревка разорвалась на две части.

Эль-Кассем еще какое-то время неподвижно и молча лежал в своей могиле, чтобы собраться с силами. Потом сказал:

— Приготовься, эль-сиди. Я сейчас выберусь.

Он встал на колени, уперся спиной в крышку и толкал ее изо всех сил, пока плита не поддалась и не сместилась в сторону. Эль-Кассем толкнул снова, со всей энергией отчаяния, и крышка соскользнула на землю.

Привлеченный шумом, один из бедуинов вбежал внутрь, но эль-Кассем бросил в него нож, попав в основание шеи. Тот упал, зажимая руками разорванную сонную артерию, из которой била кровь, а арабский воин молниеносно подобрал ружье, предназначенное для убийства Гаррета, и выстрелил во второго стражника, в этот момент вбежавшего в гробницу. Забрав оружие, он отдал его Гаррету, предварительно обрезав веревки, привязывавшие его к стене.

Он двинулся к выходу, прижимаясь к скале, и увидел снаружи еще четырех вооруженных людей; все они бросились в укрытие, встревоженные выстрелами и тем, что их товарищи не вернулись. Эль-Кассем отступил в глубь пещеры и еще дважды выстрелил в воздух.

— Зачем? — спросил Гаррет.

— А теперь делай, как я! Скорей. — Эль-Кассем надел куфию и черный плащ одного из убитых.

Когда Гаррет тоже переоделся, они подошли к выходу и эль-Кассем прокричал:

— Все в порядке! Мы их успокоили.

Потом вышел наружу и сделал знак остальным, чтобы те покинули свои убежища. Четверо бедуинов встали, готовые последовать в погребальную пещеру за теми, кого считали своими товарищами, но когда подошли достаточно близко, Гаррет и эль-Кассем молниеносно обернулись и уничтожили врагов ружейными выстрелами. Путь был открыт.

Они подошли к костру бедуинов и жадно напились воды из бурдюков. Потом Гаррет нашел в сумке пищу и предложил ее своему товарищу.

— Нет, спасибо, эль-сиди, — отказался эль-Кассем, — я не голоден.

Гаррет так никогда и не узнал, сказал ли его товарищ правду или произнес эти слова, чтобы заставить его поверить в свои уникальные способности. Это было как раз в его духе.

Они слишком устали и, найдя укрытие, заснули глубоким сном на несколько часов.

Проснувшись, Десмонд Гаррет увидел, что среди скал горит костер, а эль-Кассем снимает кожу со змеи, собираясь ее поджарить.

— В это время они выползают из нор, чтобы охотиться на песчаных мышей, но любой ловец, в свою очередь, может стать добычей. Она вкусная, и… мясо у нее свежее.

— Я знаю, эль-Кассем, — ответил Гаррет. — Я не в первый раз буду есть змею.

Воин устроился поудобнее у костра, разрезал рептилию на кусочки, насадил их на свою саблю и начал поджаривать над углями. Гаррет тем временем собрал в кучу свои пожитки и достал текст Авла Випина, который оставил ему Филипп, прежде чем пуститься в бегство.

— Джебель-Гафар, — повторял он, — что-то тут не так… что-то не так… — Взгляд его упал на строку, где древний прорицатель описывал таинственный памятник. — В моей седельной сумке лежит лупа, — обратился он к эль-Кассему. — Принеси ее, пожалуйста.

Эль-Кассем положил импровизированный шампур на два камня, чтобы змея продолжала поджариваться, и отправился к коню Гаррета, чтобы достать из сумки большую лупу, которую тот всегда возил с собой для изучения надписей и наскальной живописи. Он протянул ее Гаррету, и тот взял, не отрывая глаз от документа. Увеличенные лупой строки открылись в мельчайших подробностях, и Гаррет остановился на словах, описывавших памятник, где таилась опустошительная, яростная сила.

— Цилиндр, увенчанный Пегасом… Пегасом. О Боже!

— Что случилось? — спросил эль-Кассем. — Что ты там увидел?

— Одна буква нечетко написана… ну конечно… знак продолжался вниз, налево… он несколько стерся от плесени… невероятно! Итак, «тау» стала «гаммой». Значит, речь идет не о Пегасе, а о петасе!

— О Аллах, милостивый и милосердный, моя змея! — воскликнул эль-Кассем, почуяв запах гари. Он снял мясо с огня и присел рядом с товарищем. — Так что там такое?

— Все просто, — ответил Гаррет. — В древнегреческом буква «тау» писалась так… — Он начертил ножом соответствующий знак на земле. — И читалась «т», как арабское «та», но если плесень уничтожит эту часть рисунка, — он стер указательным пальцем часть знака, — то «тау» станет «гаммой» и будет читаться «г», как «гаф», понимаешь? А значит, то, что мы считали Пегасом, в действительности является петасом.

— И что это меняет? — спросил эль-Кассем.

— Все, мой друг. В древнегреческом Пегас — это крылатый конь, сказочное создание. А петас — род круглой шляпы с горизонтальными полями, какой носили в древности. Значит, наш памятник — это цилиндр, увенчанный полукруглым куполом… вот так, — нарисовал он кончиком ножа маленькое изображение.

Эль-Кассем вздрогнул, и это движение не ускользнуло от Гаррета.

— Ты что-то знаешь?

Лицо воина потемнело.

— Я слышал об этой башне однажды… когда был еще мал. Один человек, пришедший из южной пустыни, рассказывал ужасные вещи, но его сочли безумным… Ты когда-нибудь слышал о блемиях, эль-сиди?

Гаррет пристально посмотрел ему в глаза и впервые в жизни прочел там страх.

— Дай-ка мне кусочек этой змеи, — сказал он, меняя тему, — что-то я проголодался.

Они молча поели, сидя у костра. Воин-араб размышлял о ночных кошмарах, мучивших его в детстве, после леденящего рассказа незнакомца, а Десмонд Гаррет пытался представить себе этот ужасный памятник, одинокий, словно маяк посреди песчаного моря.

Эль-Кассем первым нарушил тишину:

— Что ты решил?

Десмонд Гаррет поднял глаза к небу, где сияло над долиной Петры созвездие Скорпиона, остановив взгляд на Антаресе, красном и трепещущем на черном пространстве за ним.

— Филипп в большой опасности, один против Сельзника, — произнес он. — Но я не могу отправиться в Джебель-Гафар, у меня больше нет времени. Я должен завтра же с первыми лучами двинуться в путь. Поезжай к нему ты, эль-Кассем, прошу тебя. И позаботься, чтобы с ним ничего не случилось. Я буду благодарен тебе за это до конца своих дней. Он мой единственный сын, эль-Кассем, я не могу потерять его.

— С ним ничего не случится, покуда я рядом. Но куда отправишься ты?

Гаррет разложил на земле географическую карту.

— Я постараюсь понять, каким путем двигался человек, написавший эту записку две тысячи лет назад. Думаю, он со своими товарищами искал Калат-Халлаки и оказался в Песках призраков. Башня Одиночества находится там, я это чувствую.

Поужинав, они похоронили мертвецов, чтобы трупы не привлекали ночью диких животных, а потом Гаррет долго изучал свои карты, читал и перечитывал слова Авла Випина, сопоставляя их со всеми тайнами, вырванными у пустыни за много лет странствий и поисков. Среди его бумаг был рисунок, сделанный им десять лет назад, с изображением Камня Созвездий — реликвия, показанная ему падре Антонелли в самых потайных хранилищах Ватикана. Он долго рассматривал его при свете фонаря, затем достал из сумки секстант, обратил его к небу и направил на созвездие Скорпиона, блиставшее ледяным светом в прозрачном небе. Эль-Кассем слышал, как он пробормотал:

— Времени больше нет, времени больше нет…


Падре Хоган высадился в Тунисе, где его ждал папский нунций на машине, но прежде чем сесть в нее, пожелал лично проследить, как его вещи сгружают с судна и размещают в багажнике автомобиля.

— Я был бы счастлив принять вас в нашей резиденции, — сказал нунций, — но мы получили распоряжение отвезти вас в Эль-Кеф, в гостиницу «Оазис», притом безо всяких объяснений. Это достаточно необычно, если не сказать хуже, буду с вами откровенен. Должность, которую я смиренно исполняю, предполагает, что меня должны посвящать во все детали операций, проводимых святой Церковью на этих территориях. Но быть может, вам поручено лично сообщить мне подробности столь деликатной миссии, и я бы понял…

— Мне жаль, монсеньор, — ответил падре Хоган, — но я ничего не могу вам рассказать. Я сам не знаю, что ждет меня в Эль-Кефе.

Прелат замолчал, автомобиль тем временем свернул на дорогу, ведущую к Марсе, и въехал в город. Когда последние дома окраины остались позади, он предпринял еще одну попытку разговорить своего скрытного спутника:

— Я видел, что вы привезли с собой объемный багаж; возможно, там находится оборудование для какой-нибудь нашей миссии? Конечно, времена меняются, наука движется вперед, и мы тоже должны идти в ногу со своей эпохой, во славу Божью, разумеется…

Падре Хоган, раскрывший было молитвенник, захлопнул его и повернулся к нунцию.

— Монсеньор, — сказал он, — ваше любопытство, нет, скажем иначе: ваш интерес более чем законен, и я отлично его понимаю, но имею категорический приказ от моего и вашего начальства не разглашать ни цели этого путешествия, ни содержимого моего багажа. — И продолжил под недовольным взглядом нунция: — Видите ли, ваше преосвященство, если вас интересует мое мнение, сугубо по секрету, конечно, то эта мания таинственности в последнее время стала очень модной во всех канцеляриях, в том числе и в папской, при всем моем уважении. Быть может, все это обусловлено исключительно таможенными причинами, вы меня понимаете. Иной раз ради блага и во славу Божью, как вы совершенно справедливо выразились, приходится преодолевать бюрократические и административные препятствия не слишком традиционными методами…

Нунций замолчал и больше ни о чем не спрашивал, успокоенный тем, что этот молодой ирландец говорит на привычном, замысловатом языке курии, хотя, если хорошенько рассудить, не менее загадочно, чем само молчание. Машина тем временем медленно ехала сначала по асфальту, а потом по грунтовой дороге.

Время от времени они останавливались, пропуская стадо овец или караван верблюдов, а потом снова трогались, оставив позади облако пыли.

Они добрались до Эль-Кефа вечером, и падре Хоган, проследив, чтобы носильщики доставили багаж в его номер с максимальной осторожностью, поблагодарил нунция и велел принести себе чего-нибудь поесть перед сном. Он смертельно устал, его веснушчатая кожа северянина покраснела от африканского солнца.

На следующий день на рассвете его разбудил негромкий стук в дверь; надев халат, он пошел открывать и обнаружил перед собой офицера Иностранного легиона.

— Я — лейтенант Дюкро, а вы — падре Хоган, верно? Буду ждать вас в вестибюле. Отправляемся в путь через четверть часа. Я пришлю вам своих людей, чтобы погрузить багаж. А вы тем временем можете перекусить в баре. Они тут пекут отличные блины, и лучше этим воспользоваться, ведь неизвестно, когда еще представится возможность их попробовать.

Падре Хоган умылся и спустился в бар, где его уже ожидал лейтенант Дюкро. Тем временем багаж Хогана погрузили в фургончик, поместив в запечатанный ящик. Машина тронулась в путь и выехала на дорогу, идущую на юго-восток, в направлении алжирской границы. Вскоре офицер указал на военный самолет с включенными двигателями, ожидавший их на грунтовой площадке, ограниченной по периметру пустыми канистрами из-под топлива, выкрашенными белой и красной краской. Почти семь часов они летели над пустыней, покрыв тысячи километров на юго-восток, после чего самолет начал снижаться и сел на поле, точно такое же, как и то, откуда взлетел, расположенное возле жалкой рощицы из пальм, растущих вокруг колодца и покрытых пылью.

Их ожидал еще один офицер легиона, майор Леруа.

— Добро пожаловать в Бир-Аккар… падре Хоган. Следуйте за мной, пожалуйста. Я познакомлю вас с человеком, который доставит вас в нужное место. Это один из наших лучших людей, но судьба послала ему жестокое испытание: он потерял весь свой отряд в ходе операции исключительной сложности, проводившейся на совершенно неизведанной территории. Так что не удивляйтесь, если он поведет себя необычно или странно.

Они вошли в низкое здание, обмазанное глиной и побеленное известью. Майор Леруа провел Хогана в комнату, где еще один офицер ожидал его, стоя спиной к двери. В грязном и довольно убогом помещении находился лишь письменный стол с двумя стульями; на стене висели большая карта Сахары и старинная гравюра с изображением бытовых сценок. Офицер обернулся, как только услышал их шаги. Он был высок и худ, с коротко стрижеными волосами и тонкими, ухоженными усиками, но глаза его лихорадочно блестели от бессонницы, а на лице застыло выражение человека, давно одолеваемого кошмарами.

— Мое имя Жобер, — сказал он, — полковник Шарль Жобер.

12

— Садитесь, падре, вы совершили изнурительное путешествие и наверняка устали. Арабский чай вас устроит?

— Да, пожалуйста, с большим удовольствием, — ответил падре Хоган.

Жобер открыл окно, позвал мальчика, проходившего по дороге, и сел напротив своего гостя.

— Мы получили инструкции от нашего военного командования и от разведслужбы, согласно которым должны сотрудничать с вами в важной совместной миссии, но, признаюсь, мне, как человеку военному, впервые приходится работать со святой Церковью. С настоящего момента я в вашем распоряжении; однако, полагаю, вы хотели бы отдохнуть с дороги.

Вскоре в дверь постучали, и вошел мальчик с чаем. Жобер разлил дымящуюся жидкость красивого янтарного цвета по стаканам и протянул один из них падре Хогану. Тот выпил с большим удовольствием, хотя чай кардинально отличался от его любимого «Твайнингса», который он выписывал в Ватикан из Лондона.

— Я не так уж и устал, — сказал падре Хоган, — а времени у нас немного. Если не имеете ничего против, я бы предпочел немедленно обсудить условия нашего сотрудничества.

— Отлично, — кивнул полковник Жобер. — Итак, если я правильно понял, вы хотите проникнуть в наиболее труднодоступный район северо-восточного квадрата. Это так?

— Именно. А вы единственный человек в мире, который может меня туда доставить. Верно?

— Не совсем. Есть еще один человек, которому удалось проникнуть в самый центр этого пекла и вернуться обратно, — Десмонд Гаррет. Но до настоящего времени нам не удалось установить с ним контакт, хотя и остается надежда…

— Вы ведь в любом случае вернулись бы туда?

— Могу поклясться вам в этом: мои солдаты, все, до последнего, убиты в тех краях, и я хочу свести счеты.

— А кто убил их, простите?

— Вы не поверите, если я вам расскажу.

— Все же попробуйте. Я ведь священник и привык иметь дело с невероятным.

Жобер несколько раз быстро моргнул.

— Вы когда-нибудь слышали о блемиях?

— О блемиях? Но… речь идет о мифическом народе, если я правильно помню. Мне кажется, Плиний в своей «Естественной истории»…

— Они действительно существуют, падре. Я с ними столкнулся и видел, как они рвали на куски моих людей и продолжали бежать, размахивая серпами, после того как были ранены из огнестрельного оружия один раз, дважды, трижды. Я слышал их чудовищный вой, леденящий душу больше, чем рев дикого зверя… Верите вы мне или нет, но они существуют, и именно на их территорию мы должны проникнуть: это ад, где температура достигает пятидесяти градусов по Цельсию, а жажда огненным когтем раздирает горло, где ни травинки, ни кустика, а ветер поднимает на горизонте десятки вихрей, танцующих, словно призраки. Именно туда вы отправитесь вслед за мной, если действительно этого хотите.

Я поведу за собой отряд из пятидесяти всадников с обозами и амуницией, с ружьями и тяжелыми пулеметами, а также десяток верблюдов с припасами и водой. Я выяснил, что можно сделать остановку в оазисе удивительной красоты, богатом водой, плодами и всевозможной пищей. Он называется Калат-Халлаки. Его тоже считали сказкой, и все же он существует, и это самое пленительное место из всех, какие только можно себе вообразить.

— Я готов отправиться в путь, полковник. Готов следовать за вами куда угодно, хоть завтра.

Жобер заметил, что падре Хоган все время отгоняет мух, то и дело садившихся на край его чашки.

— Мухи. Да, в Бир-Аккаре полно мух. Они попали в эту грязную дыру, следуя за первым караваном, добравшимся сюда, и здесь размножились… Мы тоже похожи на этих мух: завоевали Бир-Аккар и прочно удерживаем его под своей властью… но не можем размножаться.

Падре Хоган заметил, что в глазах полковника застыло потерянное выражение, а на лице блуждает сардоническая улыбка. Порой казалось, что он уже не здесь и взгляд его следит за образами сна или кошмара.

— Хорошо, — заговорил он снова, — но между нами есть договор. Мы обеспечиваем вам свою полную поддержку в пути и защиту, а вы в обмен на это обязуетесь сообщить нам о результатах вашего эксперимента.

Падре Хоган кивнул.

— Если будут результаты.

— Само собой разумеется. И есть еще кое-что…

— Сельзник, — произнес падре Хоган.

— Именно.

— Вы знаете, где он сейчас находится?

— У нас есть подозрения на этот счет. Нам сообщили, что один из наших офицеров, командующий гарнизоном Алеппо, полковник Ласаль, внезапно и бесследно исчез. Это очень странно. Кроме того, Ласаль прибыл в Алеппо с колотой раной на правом боку, потеряв весь свой отряд, за исключением одного человека. Это тоже очень странно.

— Но с вами произошло то же самое, судя по вашему рассказу. Почему вы находите это странным?

Жобер едва заметно вздрогнул, глаза его сузились, словно их ослепило солнце пустыни.

— Потому что я знаю Ласаля. Он не оставил бы командования вот так, без причины, и не выжил после гибели своих людей.

— Но вы же выжили, — настаивал Хоган.

— Вопреки самому себе и по чистой случайности. Кроме того, я был обязан спастись — вернуться, чтобы сообщить результаты вверенной мне миссии… И эта рана на боку, которую может нанести только левша… Такой, как Десмонд Гаррет. Странное совпадение, вы не находите?

— Да. И все же это лишь предположения.

— Так и есть. Но вернемся к нашему делу, падре Хоган. Нам сообщили, что вы владеете ценной информацией касательно Сельзника, которая имеет для нас жизненно важное значение.

— Это так. У нас будет масса времени, чтобы поговорить об этом во время нашего долгого путешествия. Пока же могу только сказать, что Сельзник не настоящее его имя, а настоящего, по сути, нет, или же их множество… Он был зачат в результате изнасилования. Его отец является венгерским предателем и стал офицером в правление султана Хамида… Но личность отца, хотя она нам и известна, не имеет большого значения. А вот личность матери вас удивит.

Полковник Жобер поудобнее устроился на стуле, скрестив ноги, и закурил сигару.

— Я слушаю вас, — сказал он.

Снаружи доносились крики погонщиков верблюдов добравшегося до этого потерянного места каравана, которые черпали воду для себя и своих изнуренных животных. Самолет, доставивший падре Хогана в Бир-Аккар, поднялся в воздух в лучах солнца, садившегося за горизонт, и, описав большой круг, отправился на север. Молодой священник следил за ним глазами и, увидев, как он исчез в пламени заката, почувствовал, что у него сжалось сердце.

— Я… предпочел бы поговорить об этом в другой раз.


Колонна Сельзника продвигалась в глубь арабской пустыни по широкой и однообразной равнине, воздух над которой застыл в неподвижности, жаркое солнце слепило. На протяжении всей дороги до Джебель-Гафара не было ни одного колодца, но люди и животные экономно расходовали воду, взятую в источнике Петры.

Один из бедуинов принадлежал к южному племени и сражался против турок во время последнего военного конфликта. Он знал дорогу в Джебель-Гафар, но сам никогда не забирался так далеко. Оттуда не шли караваны из-за отсутствия воды на всех возможных маршрутах.

Когда показались первые горы, Сельзник собрал бедуинов и разделил на множество маленьких групп, чтобы они меньше бросались в глаза, если поблизости окажутся люди, и могли разными дорогами отправиться на поиски башни, увенчанной крылатым конем, которую он подробно им описал.

Сам же укрылся в ущелье между двумя холмами, где из-за эрозии образовались глубокие трещины, дающие тень и преграждающие путь косым лучам закатного солнца. Отряды один за другим возвращались, не обнаружив ничего соответствующего описанию. А это были люди с превосходным зрением, способные различить малейшую деталь пустынного пейзажа, и не было повода в них сомневаться. Если Десмонд Гаррет останется жив по его возвращении, он заплатит за свою дурацкую шутку.

Как бы там ни было, Сельзник решил переночевать здесь, чтобы утром совершить еще одну попытку. Выдалась удивительно ясная ночь, и полная луна, поднимаясь над западным горизонтом, заливала долину хрустальным светом, подчеркивая каждый камень и обломок скалы на однообразном фоне безбрежной пыльной поверхности. Он ушел подальше от людей, сидевших у костра, и, пришпорив коня, поскакал к холмам Джебель-Гафара, чтобы с высоты полюбоваться пейзажем, залитым луной, и чтобы люди видели издалека его одинокую фигуру и боялись.

И тут он заметил странную особенность: перед ним на расстоянии примерно километра виднелось что-то вроде амфитеатра, созданного эрозией на склоне холма. Обвал поверхностных слоев породы охряного цвета обнажил нижние пласты мелового оттенка, днем, под прямыми лучами солнца, сиявшие мутной, слепящей белизной. Но при свете луны, проникавшем сбоку, стали видны отроги, сформированные ветром и редкими зимними дождями и некая конструкция, имевшая слишком правильную форму, чтобы сойти за творение природы. Он подъехал ближе, держась в тени скалистого гребня, косо разрезавшего пространство, скрывая заинтересовавшее его строение, и, решив, что находится уже достаточно близко, спрыгнул с коня и пешком пошел дальше, стараясь быть незаметным в своей форме цвета хаки, полностью сливавшейся с песком.

Перебравшись через последний отрог, затруднявший обзор, он увидел цилиндрической формы конструкцию, состоящую из каменных блоков, вырезанных из гор, высившихся позади, и потому неразличимую под прямыми лучами солнца, ведь цвет ее совпадал со скалами. Башня была частично разрушена в верхней части, что еще больше маскировало ее контуры на фоне окружающего пейзажа, но в центре отчетливо виднелись остатки искалеченной временем и погодой фигуры, однако вполне узнаваемой: то был крылатый конь, поднявшийся на дыбы, основу, на которую он опирался, древний мастер изготовил в виде скалы.

Сельзник едва удержался, чтобы не огласить пустыню криком победы и торжества: наконец-то он достиг цели, к которой шел долгие годы. Он явился сюда первым, страдая больше других, сражаясь отчаяннее, мучаясь от жажды и голода в обществе грубых, тупых и свирепых людей. Он лег на землю и раскрыл подзорную трубу, рассматривая вершину башни, но увиденное повергло его в изумление и ярость: на отрогах гор стояли вооруженные люди, и среди них ему почудилась женская фигура. Он озадаченно тряхнул головой и мысленно сосчитал своих людей: слишком мало, чтобы атаковать. В это мгновение сбоку от башни появились другие всадники, подняв вокруг себя облако пыли. Их было человек тридцать: хорошо вооруженный отряд патрулировал окрестные территории.

Сельзник вернулся в свой лагерь, приказал немедленно потушить костер, разожженный его людьми из хвороста, найденного в долине, и где-нибудь укрыться. Потом отыскал место, откуда можно было по-прежнему наблюдать за башней, и снова заметил женскую фигуру, которая бродила среди отрогов, а потом пропала.

Она спустилась по лестнице на внутреннюю балюстраду, идущую по периметру двора, откуда можно было попасть в глубь здания, и оказалась в своей комнате, голом, аскетическом помещении с массивными каменными стенами. В одном углу пол покрывали ковры и одеяла, в другом вокруг плетеного блюда с бедуинским хлебом и кувшином с водой из обожженной глины размещались подушки. Возле двери стоял ящик с ружьями, саблями и пиками и круглый щит из дамасской стали. Комната освещалась лишь отблесками лунного света, плясавшими на белых известняковых плитах.

Вдруг ее внимание привлек сухой звук, едва различимый, проникавший снаружи. Она выглянула из окна и вздрогнула: какой-то мужчина карабкался по веревке по внешней стене с тенистой стороны. Она метнулась к ящику с оружием, схватила ружье и прицелилась в человека, подбиравшегося все ближе к парапету, но что-то остановило ее палец, уверенно лежавший на курке, что-то похожее на предчувствие. В это мгновение непрошеный гость вынырнул из тени, чтобы оттолкнуться от стены, и повернул голову: Филипп!

Девушка опустила ружье и, выбежав из комнаты к лестнице и верхней балюстраде, едва успела подозвать охранника.

— Я слышала подозрительный шум вон там, — указала она в противоположном направлении. — Ступай проверь.

Часовой удалился, и девушка беспрепятственно добралась до участка стены, где в щель между двумя плитами был вставлен крюк с прикрепленной к нему веревкой, появившись там в тот момент, когда Филипп перебирался через парапет, чтобы спрыгнуть внутрь. Он застыл, ошеломленно уставившись на нее:

— Боже мой, это ты?!

Она потащила его за собой туда, где их не мог заметить часовой.

— Безумец! Зачем ты это сделал? Ты мог погибнуть… Ты все еще можешь погибнуть.

И Филипп прочел на ее лице глубокую тревогу.

— Следуй за мной! — Она повела его к лестнице в конце нижней балюстрады, а оттуда — в свою комнату и, запыхавшись, закрыла за собой тяжелую дверь.

Филипп сжал ее в страстных объятиях, словно боясь, что она снова исчезнет из его жизни.

— Что ты здесь делаешь? Что это за место?

Девушка покачала головой.

— Это и есть то место, которое я ищу, которое ищет мой отец, не так ли? Скажи мне, прошу тебя. Ты не можешь отказать мне в ответе. Ведь это ты помогла мне сюда явиться.

— Нет, — произнесла она, — это неправда. Я не хотела больше видеться с тобой.

Но Филипп чувствовал, как она дрожит в его объятиях.

— Неправда, — сказал он и вытащил из сумки кулон с крылатым конем. — Это твоя вещь, ты положила ее сюда в тот вечер, в Алеппо, и надпись помогла мне найти это место. Это ты привела меня сюда.

— Все должно было случиться не так, — проговорила девушка. — К твоему приходу это место должно было пустовать. К сожалению, все пошло иначе. Мне пришлось остановиться здесь и ждать… Вот почему ты меня нашел. — Она произнесла эти слова решительным тоном и смотрела ему в глаза так твердо, что Филипп снова растерялся.

— Но тогда… зачем? Зачем ты хотела заманить меня в это уединенное место? Только для того, чтобы я, рискуя жизнью… мог продолжать свои поиски?

Девушка кивнула.

— Это невозможно, я тебе не верю. И ты действительно уехала бы, не дождавшись меня, чтобы больше никогда не увидеться?

Она подняла на него глаза, полные столь безутешных слез, что у Филиппа закружилась голова.

— Я не распоряжаюсь своей жизнью, Филипп, — сказала она.

— Но ты располагаешь этим мгновением. Располагаешь своей красотой, и я прошу, не отталкивай меня, потому что иначе я выйду на балюстраду, не скрываясь и не защищаясь. Ты впервые произнесла мое имя, — добавил он, — так позволь мне произнести твое, прошу тебя.

— Арад.

— Арад, — повторил он, словно магическое слово, способное открыть для них дверь, слишком долго остававшуюся запертой.

Она отняла ладони от груди и положила их на плечи молодому человеку, потом обняла его за шею, и Филипп почувствовал, как кровь забурлила в его жилах, словно огненная река, и поцеловал ее в губы, горячие и сладкие, словно фрукты на солнце. И пока она отвечала на его поцелуй и прижималась к его груди, Филипп дрожал от бесконечного волнения, от бесконечного счастья, лаская ее восхитительную грудь, а потом уложил ее на ковры и раздел, любуясь наготой в лунном свете, а она раскрыла ему свои объятия. Он разделся и обнял ее, почти стыдясь белизны своей кожи рядом с ее смуглой красотой.

Она села на него верхом и на мгновение замерла, словно черный идол, словно богиня, высеченная из базальта, потом взяла его руки и положила себе на бедра, чтобы он направлял волнующий танец ее тела, долгий и обессиливающий в лунной тишине… И он последовал за ней, искал ее в каждом вздохе, в каждом стоне, вкушая каждый дюйм ее кожи, пока медленное, величавое движение ее живота не перешло в безудержную дрожь, в дикий спазм, и он ответил ей резким и сильным движением, опьянев от запаха этой первородной женщины, черной Евы, пришедшей к нему из тайны. Он опрокинул ее, накрыв своим телом, сжал в страстных объятиях и проник в ее жаркую плоть, убегая прочь от мира, из пустыни, от покрытых известью стен этой затерянной в пространстве башни, освобождаясь в лунном свете, словно бродячий дух, охваченный дрожью Пегас, летящий над дюнами и горами, над пустыми, безмолвными долинами к седым волнам далекого моря… Потом он упал, рухнул в горячем поту, чувствуя ее неровное дыхание, изнуренный телом, и разум его терялся в пропасти ее больших, черных и блестящих глаз. Они заснули.


Топот копыт пробудил Арад от глубокого сна. Она вскочила, напряженная, словно львица в засаде, подбежала к окну и увидела длинную полосу пыли, блеск наконечников копий и ружейных стволов. Она увидела, как развевается в воздухе огромное пурпурное знамя над длинными голубыми плащами воинов. Поспешно вернувшись к постели, на которой лежал Филипп, охваченный сном, она поспешно разбудила его.

— Скорее, ты должен немедленно уходить! Они убьют тебя, если найдут!

— Но кто? Кто может желать моей смерти? Сельзник, как и я, разыскивающий это место? Ты знаешь человека, гнавшегося за мной в Алеппо? Я не боюсь его и не уйду.

Арад подтащила его к окну.

— Видишь их? Они убьют тебя, если ты не уйдешь. Я ничего не могу тебе объяснить, но если ты останешься, они убьют тебя без малейших колебаний.

— Я не хочу снова потерять тебя. Я останусь.

— Они и меня убьют… Ты этого хочешь? Ты должен уходить, Филипп… Послушай, если моей судьбе суждено перемениться, я сама найду тебя, где бы ты ни был, потому что ты прав: я солгала тебе, я подбросила ту вещицу, чтобы ты нашел меня здесь, я надеялась встретиться с тобой наедине, но судьба распорядилась иначе. А теперь уходи, уходи, прошу тебя!

— Еще одно, — сказал Филипп. — Ты помнишь, там, в Алеппо?.. Я оставил один предмет, маленький серебряный колокольчик в кармане формы. Это… это талисман. Я не могу без него обходиться.

— Твоя форма, — пробормотала девушка. — Я сохранила ее, чтобы вспоминать о тебе и вдыхать твой запах… — Она опустила руку в кожаный мешочек, и Филипп услышал мелодичный звон. Через мгновение в ее пальцах блестел серебряный систр.

— Спасибо! — поблагодарил он. — Спасибо, что сохранила его для меня.

Конский топот звучал теперь совсем близко, слышалось ржание, крики людей.

— Ступай за мной, — проговорила Арад и повела его к лестнице, спускавшейся по спирали вдоль внутренней стены огромного строения в тайную келью, куда можно было попасть через люк. И когда Филипп спустился туда, неожиданно захлопнула крышку над его головой и заперла на задвижку.

— Прости меня, — сказала она, — но это единственный способ тебя спасти. Через два дня кто-нибудь откроет люк, и ты окажешься на свободе. Прощай!

Филипп яростно колотил кулаками, но тщетно. Арад была уже далеко: она поднялась на верхнюю балюстраду в тот момент, когда распахивались ворота и многочисленный отряд воинов въезжал внутрь. Их вел Амир.

— Я слишком долго не видел твое лицо, Арад, — приветствовал он ее. — И не мог больше обходиться без тебя. Надеюсь, все хорошо.

— Все хорошо, Амир. И я рада тебя видеть.

Она спустилась во двор, где мужчины черпали воду из колодца, чтобы напоить животных.

— Момент близится, моя госпожа. — Амир подошел к ней. — Через пять недель, начиная с сегодняшнего дня, завершится цикл созвездий и свет Знания засияет во всем своем великолепии над Песками призраков, над Башней Одиночества. Царица излечится.

Но сейчас мы должны взять сокровище. Я уже договорился с халдейскими торговцами, и они везут в сторону моря огромное количество нефти. Оружие, самое современное, самое мощное, уже покинуло Тартус, непобедимые клинки куются в Дамаске. А теперь мы должны достать золото, чтобы за все это заплатить. Возьми из сокровищницы скипетр Черных Цариц. Мы тысячу раз упражнялись в этом испытании и не можем промахнуться. Если у тебя получится, если твой ключ поразит цель в тот самый момент, когда мой поразит вторую, дверь распахнется и ты получишь скипетр. Ты продлишь свою династию, а я буду умолять у твоих ног, чтобы ты удостоила меня взглядом.

— Благодарю тебя, Амир. Я тоже с нетерпением ждала твоего приезда. А теперь поднимусь в свою комнату и дождусь там рассвета, когда ты позовешь меня на испытание. Отдохни и ты, восстанови свои силы и дай покой своим людям. Я буду бодрствовать в одиночестве, чтобы сосредоточить энергию разума и тела. Я всю жизнь ждала этого момента.

Амир поклонился и вернулся к своим людям, отдал им распоряжения на грядущий день и удалился в комнату, находившуюся рядом с комнатой Арад, чтобы ждать рассвета.

Войдя к себе, Амир запер дверь, разложил на полу маленький ковер и сел на него, касаясь ягодицами пяток. Он открыла кожаный футляр и достал свой ключ — наконечник стрелы из вороненой стали в форме звезды. Он выбрал для себя более сложный ключ, потому что не сомневался в успехе, столь велико было его желание оказаться избранником будущей королевы Калат-Халлаки.

Молодые люди заперлись в своих комнатах и сидели на полу, пристально глядя на наконечники стрел, лежащие на ковре перед ними, и ждали, пока свет нового дня не зажжет их, словно алмаз, сообщая, что настал час испытания.

Лучи восходящего солнца осветили голову крылатого коня на вершине башни, затем стекли по его груди и растрескавшимся крыльям на каменную стену, медленно заливая ее чистейшим светом, проникли в комнату Амира, обращенную на восток, и лишь потом — в комнату Арад.

Оба вскочили, сняли со стены луки и надели свои наконечники на древко стрелы. Аккуратно закрепив их, спустились вниз.

Они встретились в центре пустынного двора, все еще погруженного в тень, и долго смотрели в глаза друг другу. И Амир ощутил что-то новое в ее взгляде — мерцающий огонек, словно душа девушки была неспокойна. Он оглядел стены башни, где несли свою службу часовые, обращенные ко всем сторонам света, и дождался, пока один из его людей шагнул вперед, сжимая ружье. То был условный знак, увидев который он обернулся к девушке и сказал:

— Идем, Арад, пора.

Они отправились вниз по лестнице, спускавшейся в подвал, и пошли по коридору, ведущему в самое сердце башни, молча ступая бок о бок, сжимая в руках луки и глядя перед собой, но в ушах Арад все еще звучали слова Филиппа, а кожа помнила его прикосновения.

Наконец они попали в большую круглую комнату, тоже выложенную из глыб белого известняка, освещаемую сверху солнечным лучом, проникавшим через слуховое окно. Посредине стоял круглый серый камень, выделявшийся на фоне пола из желтого песчаника только цветом. Ни один из них не взглянул вверх, чтобы не слепить глаза белизной неба. Естественный свет, рассеянный и будто размытый благодаря голым стенам, был идеален для этого места, колеблясь на грани, за которой становятся четкими очертания всех предметов. Именно поэтому на стенах, на высоте человеческого роста, явственно обозначились две серебряные звезды, одна напротив другой. Арад и Амир понимающе переглянулись и медленно попятились, шаг за шагом, так что в конце концов звезда оказалась у каждого на уровне правого уха.

— Через несколько мгновений поступит сигнал, — сказал Амир. — Клади стрелу и натягивай тетиву.

Теперь они стояли друг против друга под прицелом наконечников стрел, словно каждый намеревался убить другого, глядя ему прямо в лицо. Ни единой капли пота не выступило на лбах молодых людей, руки не дрогнули: они стояли неподвижно, словно статуи, в этот момент наивысшего напряжения. Но Амир чувствовал, что любимая женщина находится от него дальше, чем звезда на небосводе, а Арад угадывала его мучения, и душа ее полнилась печалью. Они пристально смотрели друг другу в глаза, не выпуская из поля зрения звезду, и чудесным образом с болью читали мысли другого.

Где-то высоко прогремел ружейный выстрел, вспугнувший предрассветные тени, и две стрелы, молниеносно слетев с тетивы, попали в углубления в форме звезды на противоположных стенах.

Послышался щелчок, глухой гул, и большой круглый камень в полу поднялся и сдвинулся, открывая взору блеск несметных сокровищ. Амир спустился в подземелье и вышел оттуда с бронзовым флагштоком, увенчанным изображением газели в прыжке, потом встал на колени и вручил его Арад:

— Ты — последняя царица Халлаки, последняя из рода Мероэ. Ты — тридцатая черная жемчужина Куша.

Солнце, сиявшее теперь в высоте, освещало золото и серебро, бронзу и стекло, слоновую кость, черное дерево, алмазы, мрамор, монеты и ожерелья. В этом подземелье хранились статуи и идолы Древнего Египта, нагрудные латы воинов и завоевателей Междуречья, браслеты и амулеты жрецов и магов Анатолии и Персии, жаровни и кадила, где курился аравийский фимиам в честь всех божеств, какие только создал человек по своему образу и подобию, от Инда до Геркулесовых Столпов. Тут были монеты с символами городов Эллады, с изображениями царей Македонии и Сирии, Ливии и Бактрии, с профилями римских и византийских императоров, с монограммами Аббасидов, Айюбидов и Альморавидов и султанов Блистательной Порты.

В этой крипте лежали символы власти и могущества всех цивилизаций, потому что все платили дань знамени Черных Цариц, ведь цари и полководцы пытались преодолеть последнюю границу, покинуть пределы знакомого мира и бросить вызов неизвестности, а маленькое царство Калат-Халлаки пережило все остальные.

— Мы добились цели, — сказала Арад. — Бери то, что нам нужно, Амир, и уедем отсюда как можно скорее. Нас ожидает долгий путь.

— Нам удалось, — проговорил Амир, — и это означает, что мы созданы друг для друга.

Он посмотрел на нее, залитую дневным светом, проникавшим сверху; он отдал бы все сокровища этой крипты за возможность сжать ее в объятиях, за один ее поцелуй, но в глубине души чувствовал, что Арад сейчас дальше от него, чем в тот день, когда, нагая и сияющая, купалась в фонтане Халлаки.

Арад искала случая спуститься к келье Филиппа, чтобы поговорить с ним, подарить надежду, но это оказалось невозможным. Все время заняли приготовления к отъезду, и даже с наступлением ночи ничего нельзя было поделать. Многочисленные воины вокруг башни исключали любые передвижения, могущие показаться подозрительными.

На рассвете следующего дня они тронулись в путь.

Воины Амира спустились во двор, готовясь к отъезду: одни снаряжали вьючных животных, нагружая их мешками с пшеницей и ячменем, среди которых были спрятаны драгоценные предметы, другие черпали из колодца воду и наполняли ею бурдюки, а также большие глиняные сосуды — их они крепили на спинах верблюдов веревками. Арад явилась в одежде воина — в голубом плаще, вооруженная дамасским щитом, кривой саблей и кинжалом. В левой руке она сжимала скипетр с газелью. Старик слуга подвел к ней коня — чистокровного арабского скакуна с большими влажными глазами. Арад взяла поводья и, незаметно вложив в руку старика ключ от люка, ведущего в подвал, шепнула ему на ухо:

— Завтра утром, на рассвете, откроешь эту дверь, Али, и выпустишь пленника. Дай ему коня, а также воды и пищи на пять дней.

Амир тем временем велел открыть ворота и ждал девушку, гарцуя на коне во главе своих воинов. Арад пришпорила лошадь и, оказавшись рядом с ним, пустила коня шагом. Воины разделились на две колонны, одна из которых следовала справа от каравана, другая — слева, и на два больших отряда, возглавлявших и замыкавших шествие. Старик неторопливо поднялся на балюстраду и смотрел, как маленькая голубая армия движется на запад, навстречу невиданной битве.

Колонна превратилась теперь в полоску пыли вдалеке, но топот копыт почему-то не стихал, а, наоборот, становился все громче, и ржание слышалось где-то рядом. Старик, не понимая, что происходит, спустился по лестнице во двор, чтобы выяснить, чем вызвано столь странное явление.

Открыв северные ворота, он увидел перед собой всадника с каменным лицом в окружении кучки бедуинов, которые галопом поскакали внутрь, спешились и столпились вокруг колодца, чтобы напиться.

Сельзник даже не сошел с коня — медленно объехал двор и, казалось, был разочарован, будто ожидал увидеть что-то совсем иное. Статуя крылатого коня, освещенная первыми лучами солнца, вблизи еще больше напоминала бесформенный обрубок, искалеченный временем и многочисленными песчаными бурями.

Он остановился перед стариком, растерянно и испуганно разглядывавшим его:

— Кто ты?

— Я сторож здешних мест.

— Хочешь, чтобы я поверил, что ты живешь тут один?

— Так оно и есть. Здесь останавливаются караваны, направляющиеся в Мекку, и оставляют мне еду в обмен на воду и пристанище.

— Что это за место?

— Могила святого, которого все уважают и почитают, и вы тоже должны его почитать.

— Ты лжешь! — воскликнул Сельзник. — Как может святой быть похоронен под языческим образом? — Он указал на мраморную статую, венчавшую башню. — А колонна воинов, выехавшая отсюда на рассвете, уж никак не похожа на караван паломников! — Он обернулся к своим людям: — Обыщите это место сверху донизу!

Он спешился и поднялся на внутреннюю балюстраду, откуда вошел в большие комнаты с голыми стенами, еще хранившие следы людей, живших здесь всего несколько часов назад. Потом спустился в подземелье, где внимание его привлекла драка. Он бросился по коридору, а затем вниз по каменной лестнице и обнаружил трех своих бедуинов, яростно бившихся из-за какого-то предмета, вероятно, найденного на полу.

— Прекратите! — крикнул он, и при звуке его голоса все трое замерли, тяжело дыша. На полу блестела серебряная монета, и Сельзник нагнулся, чтобы подобрать ее: на одной стороне был изображен человек с массивной челюстью, выступающими надбровными дугами и венцом на голове, на другой — орел, удерживающий в когтях змею.

— Где вы нашли ее? — спросил он.

Один из бедуинов глазами указал на своего товарища, стоявшего навытяжку, и Сельзник приказал тому разжать кулак и обнаружил две золотые монеты.

— Они валялись на ступеньках этой лестницы, — пояснил бедуин.

— Значит, там должны быть еще, — сказал Сельзник. — Приведите сюда старика.

Филипп, запертый в своей тюрьме, слышал крики и голоса, ржание и топот лошадей и сначала кричал во всю мочь, надеясь, что его обнаружат, но потом умолк, понимая всю бессмысленность своих усилий — даже проникая наружу, его вопли лишь смешивались с другими звуками. В какой-то момент до него донеслись стоны и крик, все более пронзительный и отчаянный, и он подумал, что Сельзник, вероятно, захватил это место.

Крики постепенно ослабевали, а потом и вовсе умолкли. Тогда Филипп ужаснулся, что никто уже не явится освободить его и он умрет в этом темном подвале от голода и жажды. Можно было докричаться до людей Сельзника, дождавшись ночи, когда его голос будет отчетливо слышен в тишине. Но такой вариант он приберег на крайний случай.

Он уже много раз исследовал свою тюрьму вдоль и поперек и не нашел пути к спасению. С одной стороны проходила система вентиляции, соединявшая его келью с вершиной памятника, но выход из туннеля перекрывался тяжелой железной решеткой, через которую виднелось постепенно темневшее небо.

Филипп немного утолил голод галетами, которые нашел на дне своей сумки, но жажда становилась невыносимой. Он еще раз осмотрел содержимое мешка, надеясь найти там что-нибудь способное выручить его из отчаянного положения, и обнаружил последний фейерверк из тех, что Лино Сантини подарил ему в момент расставания. Он хотел было с помощью пороха выбить люк, но понял, что дверца слишком тяжела и сделана из массивного куска железа, а значит, ее не взорвать. А вот колонна Арад за день не могла пройти больше пятнадцати — двадцати миль, и в ночном мраке она заметит ракету, если ему удастся запустить ее в сторону дороги через решетку. Арад видела подобные взрывы на дороге в Баб-эль-Аву. Она немедленно поймет, чей это сигнал. Последний шанс, после которого оставалось только обнаружить свое присутствие перед захватившими башню.

Он соорудил опору для картонного цилиндра, наполненного пиротехническим порохом, которая поддерживала его строго горизонтально, и направил на одно из центральных отверстий решетки. Даже если петарда взорвется, ударившись о перекладину, грохот привлечет внимание людей на дороге, и ему, вероятно, тоже удастся выбраться, а уж потом он придумает, что делать дальше.

Филипп дождался, пока небо совсем потемнеет, зажег спичку и поднес ее к фитилю. Ракета взлетела, оставляя за собой шлейф пламени, с резким свистом вырвалась через решетку и устремилась в небо, взорвавшись там сказочным фонтаном огней и красок. Бедуины, сидевшие на страже, подскочили, услышав пронзительное шипение, и завороженно уставились на чудесный водопад огней, низвергающихся с неба, а потом бросились к комнате Сельзника, но их описание было слишком эмоциональным и сбивчивым, и тот, тоже слышавший взрыв, так и не понял, что именно они видели. Тем не менее Сельзник приказал снова обыскать башню изнутри и снаружи. Больше всего он боялся, что его люди, суеверные и напуганные, неадекватно отреагируют на произошедшее.

Он с факелом в руке осмотрел все уголки древнего здания, поскольку явление, принятое бедуинами за чудо, вызвало у него ряд вопросов. Он прошел мимо истерзанного пытками старика, который умер, так и не рассказав, хранились ли в подземелье сокровища и что за всадники выехали из крепости.

Старик лежал на полу, раскинув руки и закатив глаза, и ничто больше не могло его разбудить. Сельзника всегда поражала бессмысленная неподвижность взгляда убитых им людей. В этой окаменелости он стремился прочесть следы бесконечного, и иногда это ему удавалось. Глядя в холодные зрачки, он мог — или по крайней мере так ему казалось — заглянуть в пропасть, не испытав ужаса перед ней, понимая, что она не более глубока, черна и холодна, чем пустота в его собственной душе.

Сумятица криков и торопливых шагов в подвалах и на лестнице достигла слуха Филиппа, но он решил дождаться следующего утра, прежде чем себя обнаружить.

Колонна Арад давно перешла хребет Джебель-Гафара, и ни она, ни сопровождавшие ее люди не видели маленького светящегося шлейфа, пробороздившего небо, но его заметил всадник, скакавший по пустыне вслед за Филиппом, — эль-Кассем. Он отправился по дороге на Джебель-Гафар один, ведя на поводу второго коня с водой и пищей, надеясь, что ему удастся обогнать Сельзника, но следы, оставленные на песке многочисленным отрядом всадников, лишали его этой надежды.

Он сразу вспомнил об огнях Баб-эль-Авы и, пришпорив коня, поскакал в ту сторону, где среди неба брызнул фонтан разноцветных искр. Оказавшись перед башней из белого камня, он оставил коней пастись в укромном месте и ползком подобрался к крепости. Разглядев в темноте часовых на верхней балюстраде, эль-Кассем тут же узнал в них людей Сельзника и двинулся по периметру башни, прижимаясь к стене, в поисках какого-нибудь прохода, помимо охраняемых ворот. Заметив свисавшую со стены веревку, он понял, что, вероятно, так пробрался в башню Филипп, и начал подниматься по ней, упираясь ногами в стену, утопавшую во мраке. Он лез все выше, все более обширное пространство открывалось его взору, вызывая головокружение, единственное чувство, способное выбить его из колеи. Эль-Кассем с рождения привык к бескрайним просторам пустыни и теперь, поднимаясь в небо в полной пустоте, начал задыхаться, ощущая тошноту, какой не испытывал никогда в жизни, даже оказавшись в гробу вместе с трупом в усыпальнице Петры.

Схватившись за край парапета в нескольких шагах от часового, целившегося в него из-за памятника, он вновь обрел силы, молниеносно метнул нож, и крик тревоги застрял у бедуина в горле. Эль-Кассем надел черный плащ мертвеца, подобрал его ружье и продолжил обход, таким образом, вернув себе контроль над ситуацией. Во дворе он увидел других людей Сельзника и еще одного дозорного — на балюстраде, с противоположной стороны. Сообразив, что тот во время обхода обнаружит тело своего мертвого товарища, он двинулся ему навстречу, будто намереваясь о чем-то сообщить. Когда бедуин понял, кто на самом деле стоит перед ним, было уже слишком поздно, и дозорный беззвучно рухнул с перерезанным горлом.

Эль-Кассем тщательно осмотрел верхнюю террасу и заметил железную решетку, перекрывавшую систему вентиляции, — пожалуй, единственный возможный путь в здание, захваченное людьми Сельзника.

Он снял с парапета веревку, но прежде чем пробраться внутрь, решил исследовать дно туннеля, чтобы убедиться, нет ли там каких-нибудь опасностей. Оторвав край плаща, эль-Кассем поджег его при помощи ружейного кремня и бросил в трубу. Горящая ткань озарила ровный каменный пол, и он уже собрался проникнуть внутрь, когда заметил в отверстии человека, тревожно смотрящего вверх.

— Филипп!

— Кто там?

— Это я, эль-Кассем. Я брошу тебе веревку, вылезай как можно скорее, иначе они обнаружат, что я убил часовых.

Филипп, изнуренный двухдневным голодом, с трудом поднимался вверх. Добравшись до середины, он испугался, что не справится и сорвется. Руки ныли, мышцы болезненно сокращались каждый раз, как он напрягал их, чтобы подтянуться.

— Я не справлюсь, эль-Кассем… Не хватит сил.

Арабский воин не видел его, но слышал в голосе чудовищную усталость, готовую подавить волю.

— Нет! — закричал он, забыв об осторожности. — Не сдавайся, я сам тебя вытащу. Обвяжись веревкой. Готово? Готово? Проклятие, я ничего не вижу в этой тьме!

— Готово, — сказал Филипп. — Я обвязался.

Эль-Кассем уперся ногами в решетку, перекинул веревку через плечо и начал тянуть изо всех сил, время от времени переводя дух и вновь принимаясь за работу. Филипп вспомнил о зажигалке, лежавшей у него в кармане, и несколько раз чиркнул ею, прежде чем его осветило пламя.

— Видишь меня? — спросил он.

— Вижу! — ответил эль-Кассем. — Осталось немного.

Но в это мгновение во дворе раздался голос:

— Ахмед! — А потом громче и тревожнее: — Ахмед! — Звали явно одного из часовых.

— Скорее! — крикнул эль-Кассем. — Помогай мне, или через несколько секунд нас обоих убьют!

Филипп продолжил подъем, а его товарищ тянул веревку. Как только молодой человек схватился за решетку, эль-Кассем закрепил веревку на парапете и повернулся, чтобы помочь ему выбраться. В этот момент бедуин, звавший часового, заглянул с верхней балюстрады и увидел двух чужаков и безжизненные тела своих товарищей. Он не успел оправиться от изумления, как эль-Кассем выстрелил из револьвера.

— Идем, идем! — поторопил он Филиппа. — Через несколько мгновений будет поздно!

Араб подобрал веревку и, зацепив крюк за парапет, сбросил ее вниз, но, собираясь начать спуск, увидел, что Филипп неподвижно лежит у основания памятника.

— Ты сошел с ума? — закричал эль-Кассем. — Не слышишь, что они уже поднимаются?

Филипп очнулся и догнал его, а люди Сельзника ворвались на балюстраду и заметались туда-сюда, пока не обнаружили веревку, а внизу — двух беглецов, спешащих к лошадям. Они открыли стрельбу, но Сельзник остановил их.

— Пусть уходят, — сказал он. — Они знают, где находится сокровище, которое мы ищем. А здесь… ничего нет.

Эль-Кассем и Филипп долго скакали при лунном свете вдоль хребта Джебель-Гафара, пока не обнаружили пещеру, где можно было спрятаться и провести остаток ночи.

Филипп обессилел от голода, волнения и усталости и буквально рухнул на землю. Эль-Кассем протянул ему бурдюк с водой, и молодой человек стал медленно пить маленькими глотками — этому он научился в пустыне, — а потом без сил откинулся на спину.

— Еще немного, и нас бы убили, — укорил эль-Кассем. — Почему ты задержался на балюстраде, вместо того чтобы сразу спуститься вслед за мной?

— На статуе коня была надпись. Вся эта постройка — монумент в честь древнего императора по имени Траян. Он возвел его, одержав победу над набатеями — арабским племенем, обитавшем в этой местности. Значит, это не то, что мы ищем.

— Я просто не успел сообщить тебе об этом. Твой отец узнал, где находится седьмая могила и как она выглядит. Это цилиндр, увенчанный полусферой, а не конем… Так он сказал… Ты неправильно прочел текст — плесень съела часть буквы… И вот что он нарисовал… — Араб острием кинжала начертил на земле то, что начертил ему Десмонд Гаррет на песке Петры.

— Полусферой… Боже мой, петасом… Он так сказал? Петасом?

— Да, это то самое слово. Но если нам хватит часа на сон и мы снова тронемся в путь, он сам расскажет тебе об этом. Через четыре дня в Ал-Мумвайлихе на Красном море твоего отца будет ждать фелюга, которая переправит его на египетский берег. Если Аллах поможет нам, мы прибудем туда в то же время.

На следующий день Филипп и эль-Кассем обнаружили следы всадников Арад — путь колонны пролегал на юг, в то время как сами они спешили на запад. Филипп посмотрел на эль-Кассема и не посмел даже намеком выдать то, что творилось у него в мыслях. Он молча последовал за арабским воином под палящим солнцем по тропе, идущей к морю.

— Ты нашел ее? — спросил эль-Кассем.

— Да, — ответил Филипп, — и снова потерял. На этот раз навсегда.

13

Полковник Жобер встал до рассвета, чтобы проверить, все ли готово к походу, и лично снарядить своего коня. С начала службы в легионе ему нравилось просыпаться рано и смотреть, как восходит солнце и разливается из-за горизонта свет, как постепенно белеет черное небо пустыни и тени растворяются, словно испаряясь под яркими лучами, а барханы будто оживают, подобно волнам окаменелого моря, пробужденного от долгого оцепенения, и рассеиваются ночные кошмары.

Несколько минут все было замечательно: ни холодно, ни жарко, не слышно мух с их оглушительным жужжанием, животные спокойно отдыхают. И мир, осиянный волшебным светом, безмолвно встречает чудесное возвращение нового дня.

В то утро он оказался не первым и не единственным. Вдали Жобер заметил падре Хогана, стоявшего на бархане в глубокой сосредоточенности. Какое-то время полковник наблюдал за ним, потом подошел ближе.

— Помолитесь и за меня, — попросил он. — Я уже много лет на это не способен.

— Что вы пытаетесь найти, полковник Жобер? — спросил падре Хоган не оборачиваясь.

— Путь.

— Путь куда?

— Не знаю. Пустыня — пограничное пространство бесконечности, бескрайняя земля, разделяющая населенный мир и первородный хаос. Быть может, в этом уединенном месте, охраняемом утратившими человеческий облик созданиями, стоят Геркулесовы Столпы застывшего и в то же время изменчивого океана, рождающего призраков и обманчивые миражи… А вы? О чем вы просите, когда молитесь, падре Хоган?

— Ни о чем. Я зову: «Авва, Отче!»

— И что он отвечает?

Падре Хоган мгновение колебался, потом обернулся и проговорил:

— Глас Божий — это как…

Но Жобер уже уходил, так же тихо, как и пришел.


Он вошел в свою комнату, чтобы забрать личные вещи, а когда садился в седло, офицер штаба принес ему депешу:

— Ее доставили несколько минут назад, полковник, из египетского порта на Красном море.

Жобер кивнул и взял у него депешу. Она гласила:

«Я нашел своего отца, и теперь мы направляемся в Калат-Халлаки. Сельзник на свободе и, вероятно, преследует нас.

Филипп Гаррет»

Наконец-то! Все окончится там же, где и началось. Старый охотник возник из небытия и следовал по дороге, ведущей в Вади-Аддир и дальше, к Пескам призраков. А где он, там и Сельзник.

Они двинулись в путь вскоре после восхода солнца и взяли курс на юго-восток. Жобер скакал во главе колонны, падре Хоган — рядом с ним. Он никогда прежде не ездил верхом, и командующий выбрал для него спокойную лошадь, прежде использовавшуюся в обозе.

Позади шли два верблюда, груженные оборудованием падре Хогана, тщательно завернутым в двойной вощеный холст и запечатанным.

Жобер оглянулся, проверяя, все ли в порядке.

— Вы сказали, что внутри радио.

— Так и есть.

— А как вы собираетесь заряжать батареи?

— Система питания подключена к небольшому роторному мотору, который можно запустить силой ветра или вручную. В энергии не будет недостатка.

— Вероятно, когда мы доберемся до тех мест, нам предстоит кровавая схватка, вы подумали об этом? Вы тоже примете участие в битве, если придется, или будете просто смотреть, как другие убивают за вас?

— Я пришел не убивать, Жобер, а услышать послание и знаю, что это сопряжено с определенным риском. Я не трус и тем более не лицемер, если это вас интересует. Я понимаю, что человек, сделавший такой выбор, как вы, имеет длинную и мучительную историю за плечами, но не забывайте, что избравший такой путь, как я, тоже идет нелегкой дорогой, полной препятствий. Не пытайтесь испытать меня, полковник: я могу вас удивить.

Они шли целый день и весь следующий той самой дорогой, по которой возвращался Жобер. Зимняя жара была невыносима. Вечером третьего дня, пока солдаты разбивали лагерь, Жобер подошел к падре Хогану с топографической картой.

— Ваше радио может нам пригодиться, если, конечно, вы готовы помочь. Прежде чем двинуться в путь, я отправил телеграммы нашим информаторам и в гарнизоны, находящиеся у нас на пути. Филипп и Десмонд Гарреты идут в Калат-Халлаки, а Сельзник наверняка преследует их по пятам. Если нам удастся сообщить о его продвижении по одной из трех дорог, ведущих в ту сторону от Красного моря, возможно, мы загоним его в ловушку.

— Радио в вашем распоряжении, — сказал падре Хоган, — дайте мне только время открыть футляр. Я лично занимался упаковкой и должен вскрыть ее своими руками.

Вскоре радиоприемник был освобожден от своей оболочки и приведен в действие с помощью антенны, но полковник Жобер рассматривал ящик побольше, стоявший рядом, тщательно запечатанный и закрытый на стальные замки.

— А там что, преподобный? — спросил он с иронией. — Секретное оружие Святой Римской церкви?

— Там — мощный магнитный носитель, полковник, с определенной долей смелости его можно назвать памятью массы.

— Боюсь, я не понял.

— Теперь, когда мы уже приступили к выполнению нашей миссии, я могу открыть вам: мы давно засекли таинственный передатчик, который через двадцать пять дней, семнадцать часов и семь минут сосредоточит гигантский поток информации в строго определенной точке юго-восточной пустыни. Поскольку мы не знаем, какова будет скорость и доступность сигнала, то подготовили носитель, который теоретически должен запечатлеть его, чтобы позже позволить расшифровать.

— Теоретически?

— Да. Речь идет об эксперименте, до сих пор никогда не ставившемся.

— Но откуда вы знаете, что этот… ящик обладает достаточной вместимостью? Если нам предстоит иметь дело с водопадом, то какая разница, что у нас в распоряжении для сбора воды — стакан или цистерна? Огромная часть потока все равно будет потеряна.

Падре Хоган ощутил вечерний ветерок и поднял вверх ротор, лопасти которого начали вращаться, приводя в действие источник питания. Потом включил передатчик.

— Назовите мне частоту вашей станции… — Настроив радио, он продолжил: — Вы считаете, мы об этом не подумали? Хочу рассказать вам одну историю: однажды я находился в миссии в Центральной Африке, в одной деревне, много дней остававшейся в изоляции в результате гражданской войны. Люди были обессилены, дети и старики гибли от голода и усталости. Наконец мы получили известие, что грузовику с мукой удалось прорваться, и он прибудет на следующее утро. Еще до рассвета все, кто мог подняться на ноги, ждали, выстроившись вдоль дороги со всевозможными емкостями в руках. Как только показался грузовик, люди бросились ему навстречу, но, оказавшись достаточно близко, машина подорвалась на мине. Раздался ужасный грохот, и белое облако поднялось к небу. После нескольких мгновений ступора люди вновь побежали, сжимая свои посудины. Эта мука в тот момент была столь драгоценна, что собрать пусть даже ничтожную малость было лучше, нежели потерять ее всю.

Жобер не ответил и ушел, чтобы провести проверку в лагере.

Падре Хоган оставался рядом с передатчиком весь вечер, попросив принести себе полагавшуюся ему порцию пищи и воды, но аппарат молчал. Уже собираясь ко сну, он услышал голос из некой точки на побережье: там получили телеграмму, в которой сообщалось, что какой-то офицер легиона продвигается с отрядом конных бедуинов к юго-восточному квадрату по дороге на Себху. Описание офицера соответствовало внешности Сельзника. Он велел позвать полковника Жобера, тот немедленно явился и разложил на столике карту.

— Он пытается пробраться с севера через Египет и Феззан самой надежной дорогой, где никто не может его обнаружить. Кроме нас.

— Что вы намерены делать? — спросил падре Хоган.

Жобер провел пальцем по карте вдоль маршрута, который мысленно начертил для себя.

— Если Сельзник, как я считаю, спускается отсюда, то у него нет выбора. Он волей-неволей должен будет пройти через единственный колодец, находящийся над ороге, прежде чем добраться до Вади-Аддира, где намерен перехватить своего врага. И мы будем ждать его здесь, — ткнул он пальцем туда, где на карте был обозначен колодец Бир-эль-Валид.

Падре Хоган покачал головой:

— Но как найти человека в море песка, на бескрайних просторах?

— Пустыня не прощает, — объяснил Жобер. — Здесь нельзя идти куда вздумается. Здесь идешь только туда, куда можно, то есть к колодцам. Кроме того, возможные маршруты легко вычислить в зависимости от цели пути и времени года. Сельзник прибудет в Бир-эль-Валид максимум через две недели, а мы уже будем ждать его там. Если я сделал правильные выводы, Сельзник в Сирии захватил врасплох отряд Ласаля, двигавшийся в гарнизон, и наверняка истребил его, выдав себя за командира. Я должен схватить его и передать спецкоманде, приводящей в действие смертные приговоры.

— Две недели, — проговорил падре Хоган. — Значит, потом у нас останется еще меньше времени, чтобы добраться до Песков призраков. Слишком большой риск.

— Сельзник, остающийся на свободе и преследующий нас по пятам, — это больший риск.

Падре Хоган встал.

— Этот поход уже сам по себе крайне рискован, полковник, и полон неожиданностей. Ваш обходной маневр не оправдан. Сельзник не может быть столь опасен, чтобы представлять угрозу для отряда легиона в полном боевом снаряжении, экипированного тяжелым вооружением. Или есть еще что-то, чего я не знаю?

— Больше ничего, — сказал Жобер. — Мне кажется, вполне достаточно истребления целого гарнизона, не считая дезертирства и других преступлений.

— Я не согласен, — возразил падре Хоган. — Эта экспедиция основана на договоре, а отклонение от намеченного маршрута ставит его выполнение под угрозу. Если миссия провалится, вы будете отвечать за последствия.

Жобер усмехнулся:

— Вы же не хотите вызвать дипломатический конфликт между нашими двумя странами, между Святой Римской церковью и ее первородной дочерью.

— Все обстоит гораздо хуже, — ответил падре Хоган; упрямство офицера казалось ему подозрительным.

Жобер стал серьезным, и падре Хоган понял, что попал в точку.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

— Я хочу сказать, что мы способны снабдить вас информацией о личности Сельзника…

— Недостаточной, судя по тому, что вы сообщили мне на данный момент.

— Я расскажу вам, что мы знаем, как и обещал, но могу также намекнуть, что, возможно, мы знаем больше.

Жобера явно задели эти слова, и падре Хоган, хотя и блефовал, подумал, что наверняка существует некая тайна, вероятно, постыдная и тягостная, и именно ее полковник хочет похоронить как можно скорее, расстреляв Сельзника.

— Расскажите мне, что знаете, — произнес он. — Это тоже входило в условия.

— Как я уже говорил, — начал Хоган, — интерес для нас представляет не столько отец Сельзника, сколько его мать. У них с Десмондом Гарретом одна мать — Эвелин Браун Гаррет.

Жобер вскинул брови:

— Вы уверены?

— Абсолютно. Все это случилось более пятидесяти лет назад: Джейсон Гаррет был американским инженером и работал в Восточной Анатолии на строительстве дороги, которая должна была пересечь Понтийские горы, соединив Эрзерум с Трапезондом. В районе возникли беспорядки, вооруженные выступления курдов, и султан отправил свои войска усмирить повстанцев. Гаррет, охваченный беспокойством, отправил жену с ребенком в Европу, но во время остановки в деревне Байбурт ее карету задержал для досмотра патруль — вполне обычная проверка. Но командир, едва увидев, был настолько поражен ее красотой, что велел привести женщину в свою комнату, предварительно убрав охрану. Он пытался соблазнить ее, а потом запугать, но так и не преуспел в этом. Тогда он прибегнул к насилию: надругался над ней, а потом удерживал рядом с собой до конца военной операции. После этого забрал ее в Стамбул и велел довезти до границы.

Потрясенная Эвелин Гаррет не осмелилась рассказать мужу о случившемся. Сообщила лишь, что заболела по дороге и ее приютили в монастыре Смирны. Но ее беды на этом не кончились: прибыв в Салоники, она поняла, что беременна. Женщина продолжила свой путь, добравшись до Белграда, а потом до Вены, где отправила в колледж своего сына Десмонда, который в силу юного возраста не осознал произошедшей трагедии, тем более что она сочинила для него жалостную историю.

Она сказала ему, что должна на какое-то время уехать, чтобы поправить здоровье, после чего отправилась в клинику, где родила мальчика и отдала его в сиротский приют пассионистов.[24]

Мужу она так и не открыла своего несчастья, но в душе затаила гнев и унижение от перенесенного насилия и в то же время страдала за невинного сына, брошенного на произвол судьбы. Эвелин Гаррет была женщиной воспитанной и чувствительной, родом из известной в Новой Англии семьи. Она дорого заплатила за свое решение сопровождать мужа в край, полный трудностей и опасностей, бросив вызов своей семье, резко противившейся сначала браку с юношей трудолюбивым и смышленым, но занимавшим скромное положение в обществе, а потом намерению следовать за ним в дикую местность, населенную едва ли не варварами.

Полковник Жобер затянулся сигарой и покачал головой.

— Могущество Церкви… — сказал он. — У вас глаза и уши повсюду, вы подслушиваете на исповеди самые постыдные тайны. У вас нет оружия, но вы способны манипулировать королями и государствами. У вас нет своей территории, но вы повсюду. Земли возрождаются после изнурительных войн, а вы ведете свою битву везде, непрерывно и беспощадно.

— Мы не можем остановиться, — проговорил падре Хоган. — Нужно донести до людей послание, прежде чем истечет время.

— Откуда вы знаете, что именно Сельзник — тот ребенок, отданный в венский сиротский приют?

— Наши организации стараются отслеживать жизнь тех, кто был доверен им в младенчестве, особенно если они отличаются в хорошую или плохую сторону.

— Да уж, — усмехнулся полковник Жобер. — Особенно если они чем-нибудь отличаются. Это все, что вы намеревались рассказать мне о Сельзнике?

— Пока да, — ответил падре Хоган, — остальное зависит от успеха моей миссии.

— Не беспокойтесь. Я беру всю ответственность на себя. Сначала захвачу Сельзника, а потом проведу вас в Калат-Халлаки и Пески призраков. Я тоже не хочу провала: если уж священник доходит до того, что угрожает международным скандалом, лишь бы только не опоздать, значит, речь идет о совершенно особой миссии… Разве не так, преподобный?

Падре Хоган не ответил. Жобер поднялся и затушил сигару о каблук.

— Нам лучше лечь спать, — сказал он. — Спасибо за помощь, падре. Без этого аппарата не удалось бы получить информацию, которая позволит поймать крайне опасного человека. Кто бы мог подумать еще несколько лет назад, что голос в мгновение ока способен пересечь бесконечные пространства пустыни и достичь затерянного в песках отряда, скрытого под покровом ночи? Подобная сила приписывалась лишь гласу Божьему.

Падре Хоган поднял глаза на созвездие Скорпиона.

— Глас Божий… — повторил он словно бы про себя. — Ребенком я слышал его в дуновении ветра и раскатах грома, в грохоте волн, разбивавшихся о скалы…

— А здесь только тишина, — подхватил Жобер. — Тишина, которая царила до нашего появления и будет безраздельно властвовать на этой планете после нас до скончания времен. Пустыня — это застывшее в камне пророчество. Спокойной ночи, падре Хоган.

Он ушел и растворился в темноте.

Отряд двинулся в путь перед рассветом и целый день шел по этой каменистой земле, покрытой тончайшей пылью, похожей на тальк. На следующий день вдали показался караван, идущий в противоположном направлении, и Жобер долго рассматривал его в подзорную трубу, прежде чем тот затерялся в барханах. Больше за все время пути они никого не встретили и продолжали ехать, сверяясь с компасом, поскольку дорога порой полностью пропадала.

Падре Хоган, в первые дни жестоко страдавший и почти задыхавшийся в этом климате, постепенно ощутил чары царивших здесь ярких огней, насыщенных красок, кристальной чистоты воздуха и неба, на котором день и ночь сменяли друг друга, поражая контрастами света и тьмы.

Дорога, представлявшаяся ему сначала олицетворением выхолощенной адскими муками природы, на каждом шагу являла свою скрытую жизнь, сотканную из сильных запахов далеких земель и морей, приносимых свободным, чистым ветром из ослепительного света и тающих теней, из тайного присутствия неведомых существ, ощущаемого лишь в глубокой тишине рассвета и в зареве заката.

Он сознавал, что движется по древним равнинам плодородного Дельфуда, когда-то изобиловавшего дикими животными, реками и озерами. Он путешествовал по стране, непознанной и таинственной земле, когда-то граничившей с Садом Бессмертия.

Добравшись до окрестностей Бир-эль-Валида, Жобер с небольшим отрядом отправился на разведку и, только убедившись, что в радиусе мили от колодца больше никого нет, разрешил людям и животным напиться и пополнить запасы воды.

На ночь он велел расположиться лагерем вблизи колодца, но потом приказал отойти в низину, находившуюся в паре километров, и замести следы. Он поставил разведчиков с обеих сторон дороги, тянувшейся с востока, чтобы его вовремя предупредили, если кто-то появится. До сих пор стояла хорошая погода, и поход не представлял особых трудностей. Казалось, события развиваются наилучшим образом — Жобер рассчитал, что Сельзник прибудет сюда через три-четыре дня, но время шло, и ничего не менялось, так что падре Хоган с каждым днем беспокоился все больше, считая дни, остававшиеся до того момента, когда он должен был услышать голос, приближавшийся к Земле, рассекая бесконечные пространства. Сравнивая головокружительную скорость послания, стремительно преодолевавшего межзвездные расстояния, с медленным шагом мулов и верблюдов, он чувствовал, как его охватывает бессильная тоска. Иногда он включал радио, искал нужную частоту на ультракоротких волнах и направлял антенну на созвездие Скорпиона, а потом часами слушал настойчивый сигнал, тревожный, становившийся все более частым.

Вечером пятого дня полковник Жобер, какое-то время наблюдавший за ним, подошел ближе:

— Это он?

— Да.

— Откуда он поступает?

Падре Хоган поднял взгляд на звезды, низко висевшие над тропическим горизонтом.

— Оттуда, из темной точки в созвездии Скорпиона, расположенной чуть выше Антареса.

— Вы меня разыгрываете?

— Нет. Мы знаем это наверняка.

— Так, значит, вы ждете… Боже мой, послание из другого мира…

— Теперь вы понимаете? Позвольте мне уехать, пожалуйста. Мне достаточно небольшого отряда сопровождения и минимального количества припасов. Я больше не могу ждать.

— Понимаю, но вы допускаете большую ошибку, предаваясь панике. Так вы гораздо больше рискуете опоздать, чем подождать еще день или два. Ожидание не затянется дольше. Если через два дня они так и не появятся, значит, с ними что-то случилось, и я сам дам приказ к отправлению. Я уже распорядился начинать сбор.

Падре Хоган кивнул, смирившись, и собрался было уйти, но Жобер остановил его:

— Подождите, там что-то есть!

Священник резко обернулся и увидел, что Жобер пристально смотрит на небольшой холмик, расположенный примерно в километре на восток.

— Я ничего не вижу…

— Разведчики подают какой-то знак, смотрите.

Действительно, теперь он заметил на холме мерцающий сигнал.

— Сомнений нет, — промолвил Жобер, — кто-то сюда едет. Вероятно, он. Оставайтесь здесь и никуда не уходите. С этим делом я должен разобраться лично.

Он собрал людей, разделил их на группы и созвал на совет офицеров.

— Господа, — сказал полковник, — вполне возможно, что световой сигнал сообщает о прибытии Сельзника, как вам известно, дезертира и преступника, который должен непременно предстать перед военным судом. Сейчас все мы окружим колодец так, чтобы не оставалось пути к бегству. Подождем, пока они расположатся лагерем, а потом по моему знаку выйдем из укрытия, оставаясь при этом вне досягаемости выстрелов. Сельзник прибудет не один, в случае сопротивления стреляйте без колебаний, но только в сопровождающих. Его нужно взять живым.

Офицеры вернулись к своим отрядам и, оседлав коней, бесшумно отправились на обозначенные им позиции. Падре Хоган подошел к полковнику Жоберу:

— Я не помешаю, если поеду с вами?

— Нет, если дадите мне слово, что никоим образом не станете вмешиваться.

Падре Хоган кивнул и вслед за Жобером вскочил на коня, последовав за ним на короткой дистанции. У колодца Жобер приказал своим людям лечь на землю и не высовываться, он сам ползком подобрался к колодцу на несколько десятков метров и застыл, глядя в подзорную трубу: с востока приближалась группа всадников в сопровождении небольшого каравана верблюдов. Во главе отряда скакали два вооруженных бедуина, которые рысью направились к колодцу и разведали местность, прежде чем черпать воду. Тогда и другие пришпорили своих коней и, присоединившись к товарищам, стали наполнять глиняные сосуды, передавая их друг другу по цепочке, потом собрали хворост и разожгли костер. Последним спустился с коня человек, судя по всему, бывший их предводителем. На нем красовались форма полковника легиона и кожаные сапоги, голову и лицо скрывала куфия. Когда ему поднесли воды, он открыл лицо, спрыгнул с коня и сел у костра. Это был Сельзник.

Жобера бросило в дрожь, когда он удостоверился, что это именно тот человек, который так долго ускользал от него, но теперь уже не сможет скрыться. Он взглянул на часы, рассудил, что остальные отряды уже, вероятно, заняли свои позиции, подождал еще немного и выстрелил в воздух. Послышался топот копыт, и вскоре три эскадрона легионеров, приблизившись, выстроились широким полукольцом вокруг колодца.

Люди Сельзника, увидев, что полностью окружены превосходящими силами противника, и пути к бегству не остается, бросили оружие и сдались. Сельзник тоже не оказал сопротивления и сдал оружие арестовывавшему его офицеру. Десяток сопровождавших его бедуинов были полностью разоружены, после чего им позволили пополнить запасы воды и отпустили, пригрозив, что, если они появятся снова, их немедленно убьют.

На Сельзника надели наручники, отвели к Жоберу, и они долго и пристально смотрели друг на друга. Солдаты и другие офицеры, почувствовав напряженность момента, один за другим покинули помещение, падре Хоган последовал их примеру.

— Невероятный поворот судьбы, — заговорил наконец Сельзник. — У двух песчинок на разных концах пустыни было больше шансов встретиться, чем у нас.

— Это не так, Сельзник. Я арестовал вас, потому что знал о вашем продвижении по дороге на Себху, у меня есть мощный радиопередатчик.

— Радиопередатчик? — повторил Сельзник и ухмыльнулся: — Но тогда… это была нечестная охота, Жобер. Вы осквернили последнюю территорию, где человек еще мог быть свободен, как рыба в воде и птица в небе.

— Свободен убивать, красть, предавать.

— Свободен — и точка, — отрезал Сельзник.

Они двинулись в путь в тот же день, без промедления, и полковник Жобер вернулся на свое место во главе колонны. Падре Хоган подъехал к нему:

— Что вы намерены делать с Сельзником?

— Вы, вероятно, ожидали увидеть расстрел без суда и следствия? Я офицер, а не палач. В пяти днях пути отсюда находится редут, до которого мы сможем добраться, немного отклонившись от курса. Его используют как хранилище припасов и воды для наших войск, проходящих по этой территории. Обычно там расквартирован небольшой отряд. Я сдам им Сельзника, и мы сможем продолжить свой путь спокойнее и быстрее. Через две недели будем в Песках призраков, а он предстанет перед военно-полевым судом… И еще неизвестно, не окажется ли его участь лучше нашей.

Они двинулись дальше, на юг, перевалили через скалистый хребет, поднимающийся из песка, и поехали по бескрайней хамаде,[25] плоской и выжженной, поросшей чахлым кустарником. На четвертый день они наткнулись на вади, и Жобер велел идти по его руслу.

Во время перехода он всегда приказывал снимать с Сельзника наручники, чтобы тот мог отмахиваться от мух и оводов, следовавших за их отрядом и мучивших людей, лошадей и верблюдов.

Вечером пятого дня на горизонте показался редут. Низкая каменная стена и знамя, неподвижно висевшее на древке из акации. Он был очень маленьким, и лишь один из трех отрядов смог там разместиться. Остальные разбили лагерь снаружи.

Странный сумрачный свет, словно колпак, висел над этим совершенно пустынным местом. Сельзника привязали к шесту и дали ему одеяло, чтобы он мог укрыться от холода наступающей ночи. Полковник Жобер вошел в домик, служивший командным постом, — лачугу без окон и дверей: повсюду лежала пыль, посредине стоял стол с пожелтевшими бумагами, в шкафу лежали две книги с обложками, сморщившимися от жары, — царство насекомых и крупных жужелиц, спешивших в укрытие при внезапном вторжении чужака. Он вышел из этого мрачного помещения и побрел по пустыне, чтобы развеять напряжение и беспокойство, а когда вернулся, его люди уже поели и легли спать, побежденные усталостью, но Сельзник еще бодрствовал.

— Трудно найти сон, коллега? — насмешливо спросил он.

— Не называйте меня так, Сельзник. Вы — дезертир и убийца. У нас нет ничего общего, кроме формы, которую вы обесчестили и которую я собственноручно сорвал бы с вас, если б мог.

Сельзник усмехнулся:

— Хорошенькая неожиданность, правда? Здесь нет ни единой живой души. Что вы намерены со мной делать? Именно эта дилемма и не дает вам заснуть, верно, Жобер? Но если дело только в этом, решение найти просто: расстрел без суда и следствия, вот и все. И тогда вы сможете беспрепятственно продолжить свой путь…

— Прекратите, Сельзник. С кем, по-вашему, вы разговариваете? Я не такой, как вы, и уважаю этические нормы и нравственные принципы.

— И поэтому считаете, что вы лучше меня? Скажите, во имя чего вы стреляете и убиваете?.. Ради чего вы сражаетесь, Жобер? Ради чего носите эту форму?

— Я… я сражаюсь ради ценностей цивилизации, в которую верю.

Сельзник покачал головой:

— Христианский запад… Его не было бы без Иуды… Скажите, Жобер, вы когда-нибудь испытывали на своей шкуре, что это такое, когда вас ненавидят и презирают, что значит быть волком, изгнанным из стаи? Вот мы проявляем истинный героизм… такие люди, как я. Только нам хватает храбрости бросить решающий вызов…

Жобер отпрянул, скрывая растерянность.

— Это не спасет вас от спецкоманды, Сельзник. Клянусь вам.

— Никому не дано предвидеть, кого и когда настигнет смерть, Жобер. Вы солдат и должны это знать. — Он помолчал и перевел взгляд на флаг, висевший на углу крепостной стены. — Вы обратили внимание на это знамя? Никто его не спустил. Возможно ли такое? — Легкий ветерок едва колыхал потрепанную ткань, свисавшую с флагштока. — Вы спрашивали себя, почему никто не спустил это знамя, полковник Жобер?

По телу полковника пробежала дрожь при мысли о том, что имел в виду Сельзник; он почти бегом вернулся в редут, зажег огарок свечи и поставил его в фонарь, потом вышел за стены, чтобы прочесать пустыню с востока и юга, там, где никто еще не осматривал местность, и оказался перед чредой холмиков, которые ветер почти сровнял с землей. Сбоку лежали непогребенные останки офицера. Форма капитана Иностранного легиона еще покрывала окоченелый труп.

Он почувствовал панику. Что за эпидемия истребила небольшой гарнизон? Не было никаких признаков сражения ни в крепости, ни снаружи. Лишь следы запустения, медленной, неумолимой агонии.

Он вернулся в редут и неторопливо прошел среди своих людей, погруженных в сон, высоко поднимая фонарь, чтобы осветить их лица: быть может, они уже заразились беспощадной болезнью. Быть может, он и сам заразился. Жобер прошел мимо шеста с привязанным Сельзником, который, казалось, спал, но тот вдруг открыл глаза и усмехнулся:

— Это была эпидемия, вы не отвертитесь.

Жобер собрал все свое хладнокровие.

— Быть может, — проговорил он, — но вам не удастся порадоваться этому обстоятельству, Сельзник. Вы вернетесь назад с ними, и я прикажу командиру расстрелять вас, если по какой-то причине не удастся добраться до Бир-Аккара.

— Вам придется убить меня сейчас, — возразил Сельзник, — иначе я скажу им, что вы бросили их на произвол судьбы, и они умрут по дороге от болезни, истребившей здешний гарнизон. Я скажу, что вы не ели и не пили, потому что обо всем знали и не хотели подцепить заразу. Они линчуют вас, Жобер. Не забывайте, кем были эти люди, прежде чем записаться в легион. При данных обстоятельствах им нечего терять. Если только…

— Если только что?

— Если только вы не возьмете меня с собой.

— Куда?

— В Калат-Халлаки и в Пески призраков.

— Вы сошли с ума, Сельзник. Я не…

— Увольте меня от вашей лжи, полковник. Поход долог и скучен, люди переговариваются, а я не глухой и не идиот. Отсюда есть только две дороги: одна ведет назад, в Бир-Аккар, другая уходит в сердце юго-восточного квадрата, по направлению к Вади-Аддиру и Калат-Халлаки. Если вы отправляете этот отряд в Бир-Аккар, значит, сами намерены двинуться на юг.

— Калат-Халлаки не существует, это сказка, одна из многих, бытующих в пустыне.

— Вы забыли, что я работал с Десмондом Гарретом. Калат-Халлаки существует, и вы идете туда, к чему отрицать? И к чему нам мериться силами?

Жобер понял, что у него нет выбора: либо поддаться на шантаж и взять с собой этого исключительно опасного человека в экспедицию, которая уже сама по себе крайне рискованна, либо убрать его, немедленно. По сути, последнее означало лишь ускорить действие правосудия, в любом случае неотвратимого. Он мог бы отвязать Сельзника и убить, а людям сказать, что тому удалось освободиться и он пытался бежать. Жобер шагнул за шест, снял с него наручники и поднес руку к кобуре. Сельзник немедленно понял, что происходит.

— Да, — сказал он, — возможно, это наиболее мудрое решение. Но вы уверены, что это не хладнокровное убийство? Уверены, что не совершаете чудовищную несправедливость?

— Я предпочел бы отдать вас в руки правосудия, но вы не оставляете мне выбора, Сельзник, — ответил Жобер, целясь в него из револьвера.

Сельзник пристально смотрел ему в глаза, без трепета, без тени сомнения.

— Смерть не может быть хуже жизни, но прежде чем спустить курок, ответьте на мой последний вопрос, полковник. Вы ведь знаете истинную причину, по которой ваше командование столь ожесточенно преследует меня, верно? И поэтому намерены убить.

— Дезертирство, смерть генерала Ласаля и его людей…

— Не прикидывайтесь дурачком, Жобер. Если вы подарите мне еще пять минут жизни, я назову вам настоящую причину, и ваша душа или останется спокойной, если вы достаточно циничны, или будет мучиться остаток дней от угрызений совести и стыда, если в вас есть искра той чести, которой вы так кичитесь.

Палец Жобера, застывший на курке, готов был спустить его, но что-то удержало полковника. Он знал, что Сельзник во время войны исполнял тайные поручения, соответствующие его свирепой и не знающей моральных сомнений натуре, в том числе работая и на его страну, но не хотел вникать глубже, предпочитая безоговорочно подчиняться. Сельзник понял, что творится у него в душе, и продолжил:

— Ваше правительство вверило мне во время войны командование отрядами, в чьи обязанности входило расстреливать солдат, обвиненных в трусости перед врагом. Тысячи молодых людей, Жобер, чьим единственным преступлением было нежелание участвовать в бессмысленной резне, подобно сотням тысяч ваших товарищей, уничтоженных пулеметными очередями, вынужденных идти в самоубийственную атаку по приказу тупых и бездарных генералов. Вот настоящая причина, по которой они хотят расстрелять меня после моего бегства в легион. Вот настоящая причина, по которой вы сейчас спустите курок.

Жобер опустил оружие и молча выдержал взгляд Сельзника, полный безумного блеска.

— Вы отправитесь со мной, — сказал он. — При данных обстоятельствах нужно идти до конца.

Он вернулся на маленькое кладбище, обнаруженное им по ту сторону редута, и похоронил тело, остававшееся непогребенным, а потом уничтожил, насколько смог, следы курганов, высившихся над останками других солдат, чтобы его люди не увидели их на рассвете. Закончив свой труд, он сел, прислонившись к стене, обдумывая, что делать, когда встанет солнце. Он не мог отправить людей обратно в Бир-Аккар, потому что не находил объяснения такому приказу, и не мог взять с собой — если болезнь поселилась в ком-либо из них, заразится весь отряд. Он прикажет им остаться в крепости, чтобы привести ее в порядок и нести караул до его возвращения. Если инфекция ушла, они выживут и он заберет их с собой на обратном пути. Если же они приговорены, по крайней мере, у них есть укрытие, где можно спокойно дождаться смерти.

Он заснул перед зарей, ища хотя бы короткого отдыха для своего потрясенного разума и измученной совести.

14

Огонь маленького костра был единственным светом в огромном пустом пространстве; вой шакала — единственным звуком в абсолютной тишине.

Филипп встал и подошел к отцу, рассматривавшему при помощи секстанта точку в ясном зимнем небе.

— Что ты ищешь в этом созвездии? — спросил он.

— Время, оставшееся у нас.

— Ты можешь предвидеть наш конец?

— Нет. Я пытаюсь высчитать, сколько у нас времени до конца путешествия. Я видел Камень Созвездий в самом потаенном месте Рима и знаком с завещанием Баруха бар-Лева. Я — последний охотник за Человеком с семью могилами. Седьмую могилу можно уничтожить, когда алый свет звезды Антарес отразится в источнике Калат-Халлаки, когда темная точка созвездия Скорпиона окажется в центре тверди над Башней Одиночества.

В темноте заржал конь, и Филипп обернулся, чтобы взглянуть на эль-Кассема, который в этот момент поскакал на небольшой холм, возвышавшийся на севере, и осматривал горизонт: он ждал Сельзника, чтобы вызвать его на последнюю битву. Неподвижная фигура воина четко вырисовывалась на базальтовом холме, а арабский скакун казался сказочным Пегасом, готовым взмыть в небо.

Филипп снова повернулся к отцу:

— Ты знаешь, где находится источник Халлаки, верно? Именно туда мы идем.

Десмонд Гаррет отложил в сторону секстант.

— Найти Халлаки было моей юношеской мечтой, моей тайной утопией. Я представлял его себе долгие годы, днями и ночами изучая книги, и отказывался считать легендой. Он представлялся мне последним островком исчезнувшей природы, последней крупицей древнего счастья. В ходе своих экспедиций я месяцами странствовал по пустыне, на границе юго-восточного квадрата, и путь мне преграждала песчаная буря…

— И как тебе удалось найти его?

— Я понял, что буря — нечто вроде ограды — щит, которым природа защищает этот последний рай. Эль-Кассем спрятал на моем пути запасы воды, ими мы сейчас и пользуемся, и я наконец осуществил свой великий бросок, однако, несмотря на все предосторожности, оказался на грани смерти. Я, словно в бреду, преодолел эту адскую стену и, даже потеряв коня, продолжал пробиваться вперед, песок до крови царапал мне лицо и руки, ветер рвал одежду. В какой-то момент силы покинули меня, и я упал. Накрыл лицо краем плаща и, теряя сознание, представил себе лицо твоей матери, единственной женщины, которую любил, и подумал о тебе, Филипп, о том, что больше никогда тебя не увижу.

Он надолго замолчал, вслушиваясь в тишину и словно пытаясь учуять запах врага в легком ночном ветерке. Эль-Кассем на мгновение пропал из виду, чтобы снова появиться во мраке, уже в другом месте.

— Когда я вновь открыл глаза, то понял, что очутился в сказочном месте: вокруг разливался золотистый закат, я лежал на траве, блеяли овечки, пели птицы — разноцветные создания, порхавшие у меня над головой в фиолетовом небе.

Увидев это место, я подумал, что никогда не уйду оттуда. Твоя мать умерла, ты стал мужчиной, а я, возможно, нашел мифическую страну лотофагов, где спутники Одиссея искали забвения, отдыха после бесконечного путешествия. Я подумал, что стану жить в этом недоступном и скрытом от всех краю, спокойно дожидаясь своего последнего часа, теша себя иллюзией, что человек может сбежать от своей истории, от своих привязанностей и своей ненависти; иллюзией, что есть в мире место, где можно забыть самого себя.

А потом я выяснил, что это чудесное место — боевая крепость, а над садами и рощами нависла чудовищная опасность. Этот зачарованный оазис оказался последним бастионом, за которым простирается безраздельное царство тайны, более ужасной, чем любой кошмар, — тайны, от которой я столько раз напрасно пытался сбежать. Халлаки — метафора человеческой судьбы, сын мой: мы пытаемся отыскать на земле утраченный рай, но каждый раз, думая, что обрели его, видим перед собой океан мрака. Не бывает дня без ночи, жары без холода, царства любви, которое не граничило бы с империей ненависти.

— Но тогда зачем сражаться? — удивился Филипп. — Зачем рисковать, тратить силы и терпеть боль, если проклятие неотвратимо? Быть может, уничтожив седьмую могилу, если, конечно, тебе это удастся, ты обманешь судьбу? Остановишь кулак Божий, готовый раздавить нас? Ведь ты всего лишь исполняешь магический ритуал, который утоляет твою жажду приключений, твое любопытство перед тайной.

— Быть может. Но мне не избежать этой войны: борьба беспощадна, поле битвы повсюду, и дезертирам негде скрыться. Единственный возможный выбор — принять сражение. И если ты здесь, рядом со мной, значит, на моей стороне. А на остальные твои вопросы ответа нет.

Филипп поднял глаза к небу, и на миг ему показалось, будто звезды устремились вниз, затягиваемые водоворотом.

— А если все это лишь результат странного самообмана? В Париже такого бы не произошло…

— Нет. Есть вещи, проявляющиеся лишь там, где ничто не нарушает замысла Творца. Ты когда-нибудь шел один ночным лесом? Можешь призвать на помощь всю свою рациональность, но все равно ощутишь себя лишь напуганным созданием, загнанным животным. В древности считалось, что бесконечные просторы пустыни, леса, и болота, и вечные льды — это царство богов. Они были правы. Авл Випин действительно видел то, о чем писал, он не мог лгать, стоя на пороге смерти. Он взял в руки перо, когда дыхание уже пресекалось в его груди, а сердце бешено билось от тревоги…

— И какова же твоя последняя цель, где мы будем вести эту битву?

— Я прочел воспоминания этрусского прорицателя и теперь убежден: то, что жители Калат-Халлаки называют Башней Одиночества, и есть последнее пристанище Человека с семью могилами… Если ход моих мыслей верен, мы должны искать строение цилиндрической формы, увенчанное полусферическим куполом, петасом, о котором говорил Авл Випин.

Филипп сел на все еще теплый песок и стал смотреть на пламя костра, полыхавшее совсем близко, — маленький островок света в царстве ночи. Он искал глазами фигуру эль-Кассема среди неверных очертаний окружающего пейзажа.

— Что означают эти слова? — спросил он вдруг. — «Когда свет звезды Антарес отразится в источнике Калат-Халлаки, когда темная точка созвездия Скорпиона окажется в центре тверди над Башней Одиночества»?

— Думаю, имеется в виду особое положение звезд: башню можно уничтожить, когда Антарес будет в зените над Калат-Халлаки…

— Но вторая часть фразы не имеет смысла: если Антарес будет в зените над Халлаки, как может черная точка, расположенная совсем близко от него, оказаться в центре небосвода?

Десмонд Гаррет покачал головой:

— Я много размышлял над этим, но так и не нашел приемлемого ответа. Возможно, тут закралась какая-то ошибка или мы имеем дело с неверным переводом. В таком виде эта фраза не имеет смысла. Значит, остается лишь отправиться в Калат-Халлаки и искать ответ на небе.

Огненное сияние в центре маленькой долины постепенно убывало, пока не превратилось в светящуюся точку, и в это мгновение небо, усыпанное миллионами сверкающих звезд, стало еще огромнее и глубже, и одиночество человека, казалось, не имело пределов, головокружительное, словно у края бездны.

Сон представлялся единственным спасением.

Филипп лег у костра, и прежде чем сомкнуть глаза, услышал вдалеке глухой стук копыт: то эль-Кассем, словно призрак, нес в темноте стражу у границ бесконечности.


Длинный караван, извиваясь змеей, спускался с холма в долину, повторяя причудливые изгибы поверхности. Впереди всадников ехали Амир с пурпурным знаменем, и Арад, державшая в руке скипетр с газелью — символ цариц Мероэ. За ними двигалась длинная вереница верблюдов, груженных огромными сосудами и глиняными кувшинами, привязанными к спинам животных крепкими веревками. Шествие замыкал отряд конных воинов. Еще две колонны охраняли караван с боков на некотором расстоянии.

— Никто никогда не пересекал стену песка со столь многочисленным караваном, — сказала Арад. — Животные могут разбежаться, и все наши усилия окажутся напрасными.

— Я подумал об этих трудностях, когда мы отправлялись в путь, — ответил ей Амир. — Есть одно место в стене песка, где ветер по ночам стихает, — там мы можем безопасно пройти по дну вади. Через некоторое время сделаем остановку, чтобы дать отдых людям и животным, а потом отыщем проход, располагающийся несколько восточнее нашего пути. Там мы подождем наступления ночи, а когда стихнет ветер, спустимся в вади. И прежде чем наступит день, увидим блеск башен Калат-Халлаки. Ты снова обнимешь свою мать и отца, войдешь туда под сенью скипетра Куша. — Глаза его блестели, он неотрывно смотрел на нее, лишь изредка взглядывая на горизонт. Они преодолели еще одну небольшую горную цепь, отшлифованную ветром, и спустились в лежащую за ней долину. В этот момент перед ними, на расстоянии примерно часа пути, появилось что-то вроде полосы тумана, пылевая завеса, пересекавшая значительную часть долины.

— Стена песка, — пояснил Амир. — С другой стороны нас ждут трава и вода, фрукты на деревьях и птицы в небе.

— С другой стороны нас ждет безумие Альтаир, моей матери, — проговорила Арад, глядя на плотную пылевую дымку.

— Осталось недолго, — возразил Амир. — Прежде чем полная луна взойдет на небе, твоя мать снова обретет разум. Клянусь тебе.

Они сделали остановку, когда солнце начинало садиться, окуная последние лучи в густую пыль, разносимую ветром. Амир приказал напоить животных остатками воды и отдыхать, пока есть возможность. По его распоряжению люди должны были завязать глаза лошадям и верблюдам, соединить их друг с другом, чтобы они не отстали от каравана, и только потом отправиться в путь. Он дождался, когда на небе появится первая вечерняя звезда, блиставшая на фоне темной сини, словно алмаз на дамасском бархате. Час настал. Ветер постепенно стих.

Он повернулся к Арад, сидевшей в стороне прямо и неподвижно:

— Я чувствую холод в костях, когда смотрю тебе в глаза, Арад. Почему ты избегаешь моего взгляда?

Девушка не ответила.

— Однажды ты обещала, что примешь меня на своем ложе, если я проведу воинов через Пески призраков.

— Я выполню свое обещание, — промолвила Арад. — Уничтожь блемиев, пролей их больную кровь на песок, и я останусь верна своему слову.

Амир посмотрел на нее с глубокой грустью.

— Мне не нужно твое слово, Арад. Мне нужна твоя любовь. — Он вскочил на коня, пришпорил его и галопом пустился вдаль.

Вскоре он поднялся на холм, закрыл лицо плащом и поднял руку, подавая сигнал своим людям. Воины вскочили в седла, погонщики двинули вперед верблюдов, и те тронулись в путь, покачиваясь и оглашая воздух жалобными криками. Колонна нырнула в туман, поглотивший фигуры и звуки, голоса людей и животных, — и все исчезло в плотной пелене, в молочной мгле.

Но длинная колонна, словно змея, извиваясь передвигавшаяся по пустыне, поднимая за собой белый шлейф пыли, не прошла незамеченной. Полковник Жобер, сидя на лошади и выпрямив спину, наблюдал в подзорную трубу за вереницей всадников и верблюдов, медленно исчезавшей в пелене песка.

— Эти люди знают проход через песчаную бурю, — проговорил он. — Нам остается только следовать за ними. Они проведут нас в Калат-Халлаки. — И обернулся к падре Хогану: — Я обещал вам прибыть вовремя, и вот неожиданная удача, способная сократить наш путь. Приготовьтесь. Мы начнем переход, как только последний всадник пропадет в облаке песка.

Амир тем временем двигался вперед с поникшей головой, подгоняя коня пятками и часто поглаживая его по шее, чтобы подбодрить. В другой руке у него горел факел, пропитанный битумом, чтобы люди, видя его, следовали за ним. Он искал на земле каменистое дно вади. В какой-то момент Амир почувствовал, что ветер слабеет, а конь обходит крупные камни, торчавшие из земли, — он нашел тропу.

Вади, миновав равнину, уходил в ущелье между скал, достаточно высоких, чтобы укрыть от ветра, дувшего сбоку, и длинный караван мог двигаться дальше, не рискуя потеряться в темноте. Амир почувствовал, как жизненные силы возвращаются к нему: теперь он не сомневался в успехе предприятия, которое любому показалось бы неосуществимым. Он долгие часы ехал в темноте, не видя лица Арад, следовавшей за ним совсем близко, все время держа факел высоко над головой, так что рука болела от постоянного напряжения, и вдруг почувствовал, что ветер стал еще слабее, а потом внезапно стих; в воздухе, неожиданно спокойном, пахло теперь травой и цветами, слышались перекличка часовых, дежуривших на башнях замка, погруженного во мрак, и пение ночных птиц. Амир задумчиво созерцал безмолвную долину: Халлаки спал, распростертый в темноте, словно прекрасная женщина на своем напитанном ароматами ложе. Он обернулся и увидел Арад, выезжавшую из тумана и освещенную лунным светом, словно привидение.

— Мы дома, Арад, госпожа моя, моя возлюбленная, мы дома.

Караван добрался до границы оазиса, когда звезды начали бледнеть и небо постепенно белело над башнями крепости. В этот момент со стороны скал донесся звук трубы, потом второй, третий, и вся долина огласилась эхом. Открылись огромные ворота, и оттуда выехал отряд всадников, чтобы встретить возвращавшихся Амира и принцессу Арад.

Они проводили их в замок, а на башнях тем временем зажгли десятки факелов, другие светильники озаряли красноватым отблеском стены двора и проем огромного, украшенного росписями и резьбой портала. Мост загремел от топота копыт, воины поскакали внутрь и выстроились на широком четырехугольнике.

Разаф-эль-Кебир, с непокрытой головой, в длинном синем плаще, ниспадавшем с плеч, с саблей на боку в серебряных ножнах, раскрыл объятия и прижал их к груди — свою дочь и молодого военачальника.

— С возвращением, — сказал он, — с возвращением! Калат-Халлаки без вас опустел, я уже начал отчаиваться.

— Наша миссия полностью удалась, — произнес Амир. — Мы преодолели все испытания. Перед воротами стоит караван из семидесяти верблюдов, груженных глиняными сосудами, которые я наполнил нефтью, бьющей ключом из источника в Хите. Я поведу твоих воинов меж двух огненных стен к Башне Одиночества. И твоя супруга Альтаир снова обретет свет разума в день, когда Знание засияет над башней. Я возвращаю тебе ключ от гробницы коня, стальную звезду, пролетевшую мимо щеки твоей дочери, словно ласковое прикосновение, не причинив ей никакого вреда.

— Я тоже возвращаю тебе ключ, — сказала Арад, — пролетевший мимо щеки Амира, словно ласковое прикосновение, не причинив ему никакого вреда.

Амир смотрел на нее и чувствовал в сердце глубокую тоску, понимая, что она сейчас дальше от него, чем звезды, которыми он каждую ночь любовался в пустыне, прежде чем погрузиться в сон.

— День близится, — промолвил Разаф, — и если мы победим, я надеюсь испытать величайшее счастье, какое только может меня ожидать, после того как я снова обрету жену: увидеть, как вы соединитесь, дабы продолжить род цариц Мероэ. — Он пристально посмотрел в глаза дочери, но та потупила взор, словно хотела утаить от отца свои мысли. — А теперь отдыхайте после трудного путешествия. Женщины приготовили для вас ароматную ванну и мягкое ложе. Сегодня вечером вы поужинаете в большом зале замка вместе со всеми, кто мне дорог. Мы проведем счастливые часы в ожидании и надежде, что наши мольбы исполнятся.

В назначенный час Амир и Арад, каждый из своей комнаты, поднялись в большой зал, где был накрыт ужин. Разаф встретил их возле дверей.

— Проходите, — произнес он, — садитесь рядом со мной, чтобы вместе отпраздновать ваше возвращение. Мы будем есть и пить, готовя наш дух к последней битве.

— Моя мать, — сказала Арад, — где она? Как себя чувствует?

— Твоя мать отдыхает, — ответил Разаф. — Она выпила настоя, от которого будет спать до самого выступления. Но сейчас не думай о ней: ты сделала все, что могла, терпела трудности и лишения, дважды пересекла пустыню. Подари немного радости своему сердцу и человеку, сидящему напротив тебя, самому благородному из сынов этой земли.

— Да, отец, — молвила Арад и улыбнулась Амиру. Но мыслями все время возвращалась в ту комнату с голыми стенами, где отдала свою любовь незнакомцу, бледному юноше с большими голубыми глазами. Тогда ей на мгновение показалось, что она может жить, как любая женщина, рождающаяся и умирающая под этим небом, рожающая детей, чтобы увидеть, как они растут, работают в поле и пасут стада. Она поддалась чувству, никогда прежде не испытанному, силе, превосходящей силу ветра, пламеннее солнечных лучей и нежнее вечернего ветерка.

Ей показалось, что она может сбежать вместе с ним и прожить жизнь в укромном месте, где судьба не сумеет ее найти. Она обманулась и теперь понимала это: ее ждет битва с блемиями — ее ждут Пески призраков, бесконечность тайны, по ночам источающей на горизонте кровавое сияние. Она вновь улыбнулась, когда Амир протянул ей кубок с пальмовым вином, и выпила его, надеясь, что однажды обо всем забудет.

Когда пир подходил к концу, вошел гвардеец и приблизился к Разафу.

— Господин, — сказал он, — солдаты пустыни пересекли стену песка, их полководец явился к нам, безоружный, и просит позволения видеть тебя. Однажды мы уже спасли его в Песках призраков. Он говорит, что пришел с миром, предлагает тебе свое союзничество и готов предоставить в твое распоряжение мощное оружие, которое привез с собой.

— Проведи его ко мне, когда все покинут зал. Поставь дозор у входа в оазис и часовых на башни: мы должны контролировать все их передвижения.

Воин склонил голову и вышел. Разаф обратился к Амиру и Арад:

— Я хочу, чтоб вы остались. Чужестранец, солдат пустыни, просит разрешения говорить с нами, тот человек, которого ты однажды уже спас от смерти, Амир. Выслушаем, что он нам скажет.

Участники пира удалились один за другим, и зал опустел. Когда все вышли, дверь открылась и на пороге появился полковник Жобер. Он был весь в пыли, усталые глаза покраснели.

— Мне сказали, что ты — Разаф-эль-Кебир, господин этой земли.

— Госпожа этой земли не может присутствовать здесь, потому что ее разум давно погружен во мрак. Я ее муж.

— Я знаю, — ответил Жобер, — слышал ее сладчайшее пение на башнях Калат-Халлаки и крик ее ужаса. Я пришел предложить тебе союзничество против общего врага, против чудовищных созданий, помутивших разум твоей супруги и истребивших моих людей у меня на глазах.

— Ты пожелал отправиться в Пески призраков, не зная, что тебя ожидает, и жестоко заплатил за свою дерзость, — заметил Разаф.

— Я знаю, — кивнул Жобер, — но солдаты пустыни обязаны исполнять распоряжения своего командования. Мне приказали исследовать территорию, которую вы называете Песками призраков, и у меня не было выбора. Я обязан тебе жизнью и вернулся, чтобы предложить свое союзничество; я хочу отомстить за своих павших и похоронить их с почестями. У меня есть мощнейшее оружие, способное убить сотни людей за несколько мгновений, со мной отряд верных и храбрых солдат. Мы выступим в поход вместе и уничтожим блемиев. Я обещаю тебе, даю слово чести, что потом навсегда уйду и никто из солдат пустыни больше не пересечет стену песка. Калат-Халлаки снова станет мифом.

Разаф молча смотрел на него: пришелец был обессилен и с трудом держался на ногах, но в глазах его читалась отчаянная решимость и несгибаемая воля. И Разаф понял, что честь для этого человека не просто слово, но чувствовал при этом — столь великая жертва, столь ужасные усилия и огромный риск объясняются не только жаждой мести и желанием похоронить кости, высохшие на солнце. Он обернулся к Амиру и увидел, что и полководец думает так же.

— Ты хочешь не только мести, и погребение останков — не единственная твоя задача. Что еще ты ищешь? Я не позволю тебе пройти, если ты не будешь со мной откровенен.

Жобер опустил голову.

— Мудрецы нашего народа говорят, что через пять дней, семнадцать часов и семь минут от звезд придет послание. Один из них явился со мной, чтобы выслушать его. Но место, куда оно придет, находится в Песках призраков, на земле блемиев.

Арад вздрогнула, Разаф тоже не смог скрыть удивления.

— Мудрецы твоего народа сказали тебе правду, — промолвил он. — Мы тоже хотим услышать этот голос.

— Зачем нам чужестранец? — перебил Амир. — У нас тоже есть мощное оружие, которое я привез с собой через пустыню. Однажды мы уже спасли его, а значит, мы сильнее. Нам не известно, кто он такой и каковы его истинные намерения.

Арад подошла к нему, положила руку на плечо.

— Битва будет очень трудной и, возможно, окажется последней, Амир, так пусть эти союзники сражаются с нами. Это ничуть не умалит твою отвагу, и я все равно сдержу обещание, данное тебе, потому что ты будешь командовать ими, распределять силы и перемещать их на поле боя. — Она поцеловала его в голову и вышла.

Спустившись по лестнице, Арад пересекла двор, все еще освещенный факелами, и отправилась в безмолвную долину через сады и пальмовые рощи, погруженные во мрак, вдыхая запахи полей. Облака покрывали небосвод, оставляя лишь узкий просвет на западе, там, где тонкий серп луны висел над кронами деревьев. Совсем близко послышалось журчание источника, которому она так часто внимала, когда была ребенком, словно сладкой музыке, нежному пению. Она подошла к берегу и бросила в воду камень, вспомнив детскую игру. Маленькие концентрические волны побежали в стороны, облака разошлись, в источнике отразился кусочек неба, и Арад увидела красный свет Антареса, блестевший, словно рубин в черном, отполированном зеркале:


Три всадника молча смотрели на плотное облако песка, скрывавшее от них горизонт на юге. Они ждали, пока последний луч солнца исчезнет во мраке, чтобы прочесть по звездам свою судьбу. Но когда все отблески погасли, темное небо над песчаным облаком озарилось новым светом — мутное, кровавое сияние словно бы пульсировало, то расширяясь, то сужаясь.

— Боже, что это? — спросил Филипп.

— Это он, — ответил Десмонд Гаррет. — Он просыпается. Звезда Антарес отразилась в источнике Халлаки. Мы должны ехать туда! — И он пришпорил коня. Но лошади в тревоге рыли копытами землю, упирались, отказываясь двигаться к этому зловещему сиянию, пятнавшему небо, словно воспаленная рана.

— Лошади боятся, — заметил эль-Кассем. — Нам не удастся пересечь это облако.

— Значит, спешимся, если это понадобится, — отрезал Гаррет. — Мы пойдем на красное сияние. Оно поведет нас даже внутри облака. — Он еще раз пришпорил коня, Филипп и эль-Кассем последовали за ним, однако вскоре Десмонд остановился. — Смотрите! Облако рассеивается…

И действительно, прямо перед ними, там, где пульсирующий свет горел ярче всего, облако начало редеть, словно утренняя дымка, растворяющаяся в солнечных лучах. Через некоторое время ветер утих и на западе показался лунный серп.

— Вперед! Путь открыт! — Он обернулся к Филиппу и усмехнулся: — В Париже этого бы не произошло, верно?

Филипп в ответ пришпорил коня, первым устремляясь к цели, и все трое галопом поскакали по высохшему руслу Вади-Аддира.

Они остановились, когда перед ними открылась потаенная долина и чудеса Халлаки: замок, одинокий великан, бодрствовал во мраке, дрожали огни в его окнах, гасли, чтобы зажечься вновь в другом месте, эхом отдавались от башенных стен приглушенные расстоянием оклики. Долина, напротив, казалась пустынной, оглашаемая лишь голосами ночных птиц. Среди темной зелени деревьев кое-где блестела вода, отражая серебряный свет луны.

— Теперь ты понимаешь, что я ощутил, увидев перед собой все это? — спросил Десмонд Гаррет.

Филипп молча кивнул, не в силах выразить охватившее его волнение, потом взглянул на череду низких холмов, протянувшихся справа от них, — красное сияние уменьшилось, почти погасло.

— Он по-прежнему там, — сказал отец, — просто мы отклонились в сторону Вади-Аддира, единственного возможного пути.

Они спустились в долину, чтобы пополнить запасы воды из источника, бьющего у входа в оазис.

— Именно здесь я и очнулся в первый раз, — снова заговорил Гаррет, указывая на луг, где паслись лошади. — Вокруг стояли дети и молча разглядывали меня. Они никогда не видели подобного человека. Сейчас они, вероятно, стали воинами… и, может быть, кто-то из них скачет сейчас верхом при свете луны в Песках призраков. Мы должны двигаться дальше! Смотрите, Антарес светит прямо над нашими головами.

Филипп подошел к нему, покуда эль-Кассем поил лошадей.

— Отец, — произнес он, — мы не знаем, что ждет нас завтра в пустыне и останемся ли живы к наступлению вечера. Я давно хочу задать тебе один вопрос.

Десмонд Гаррет взглянул на него:

— Ты хочешь спросить о своей матери, я знаю… Но тот же самый вопрос я задавал себе все эти годы и не находил ответа… только долгую муку. Я любил вас, Филипп, как только мог любить, но не уберег от страданий ни тебя, ни твою мать… Это как зимой у костра: груди тепло от пламени, а спина охвачена зимним холодом.

— И ты думаешь, эта битва развеет твою боль и мою тоску?

— Нет, но она станет самым высоким моментом нашей земной жизни. Мы вынесли из круговерти железа и огня то, что более всего соответствует нашей истинной природе. А если суждено пасть, мы по крайней мере галопом проскачем через границу ночи.

Они сели на коней, пересекли оазис и вскоре очутились на пустынной земле. Через три мили дорога разделилась надвое: одна шла на юг, другая — на юго-запад, туда, где уже почти погасла странная кровавая заря. Десмонд Гаррет, оставаясь в седле, развернул карту, на которую нанес данные с древнего чертежа Птоломея, и огнивом осветил сектор, пересекаемый дорогой, находившейся справа от него. На пустом пространстве протянулась надпись курсивом: «Блемии».

— Вперед, — сказал он и пришпорил коня.


Полковник Жобер остановился на вершине бархана, залитого красным светом заката, потом спустился с коня, достал из седельной сумки компас и отметил точку на военной карте.

— Мы прибыли, Хоган, — сказал он. — В прошлый раз нас атаковали вон в той низине, а место, которое вы ищете, находится в нескольких милях за ней, примерно там, где прошлой ночью мы видели красное сияние.

Амир и принцесса Арад прибудут с той стороны с минуты на минуту, и если появятся блемии, они атакуют их оттуда. Мы окружим их и разорвем на куски. Как вам такая перспектива?

Падре Хоган раскрыл в указанном направлении подзорную трубу и вгляделся в извилистую линию барханов, с которых ветер поднимал вихри пыли. Вдруг он замер:

— Боже мой! Что это?

— Вы о чем?

— Там что-то есть, в ложбине между барханами. Какое-то строение, смотрите! Именно оттуда и шло сияние… а сигнал прекратился, когда оно погасло…

Жобер схватил подзорную трубу и там, куда показывал падре Хоган, увидел цилиндрическую конструкцию, вероятно, каменную, похожую на гигантский монолит. Ее вершину венчал полусферический купол из того же материала, окаймленный по всей окружности коротким выступом.

— Это невозможно… Кто мог вырезать из камня подобный колосс? Кто мог привезти его сюда и установить посреди пустыни?

— Это он… — проговорил падре Хоган. — Это и есть приемник, вне всяких сомнений.

— Башня Одиночества… — прозвучал голос у них за спиной. — Наконец-то…

Они обернулись и увидели Сельзника, пристально смотревшего на огромный монолит со странной улыбкой на губах, с безумным восторгом в покрасневших глазах. Он похудел, лицо потемнело и осунулось. На правом боку, на форменном кителе, виднелось пятно — метина его проклятия.

— Снимите с меня наручники! — попросил он. — Куда мне бежать? И верните хотя бы саблю. Эти чудовища могут напасть, и мне нужен клинок, чтобы покончить с жизнью, если они меня схватят.

Жобер колебался.

— Ну же, Жобер, где ваша гуманность, где ваши принципы?

— Ладно, — согласился полковник, снял с него наручники, отцепил от седла саблю и отдал ее Сельзнику. Затем обернулся к следовавшим за ним солдатам: — А теперь вперед! В два ряда, зарядить ружья и держать сабли наготове. Двое пеших на каждый пулемет во главе отряда. При малейшем признаке опасности ставьте их на землю и открывайте огонь. Помните, что в этом песке лежат кости ваших павших товарищей. — Он повернулся к падре Хогану, надевавшему на себя что-то вроде рюкзака с радиоприемником внутри: — Что вы намерены делать?

— Я соединил кабелем радио и магнитный носитель, который везут верблюды, и собираюсь как можно ближе подобраться к приемнику. Как бы там ни было, носитель может оставаться позади, на некотором расстоянии: кабель длинный, намотан на бобину, — ответил священник.

— Значит, вы пойдете между двумя рядами, чтобы быть под защитой… Вам нужно оружие?

— Нет, оно мне ни к чему.

— Возьмите, — настаивал офицер. — Вы не видели того, что видел я… Это свирепые создания, превосходящие всякое воображение.

— Все равно я буду слишком занят этим… — покачал головой Хоган, указывая на аппарат. — У меня не останется возможности воспользоваться оружием.

И не успел он договорить, как сигнал, чистый и мощный, донесся из аппарата. Одновременно от гигантского монолита, стоявшего перед ними, хлынул поток ярчайшего света, а купол, казалось, засиял, посылая в сумрачное небо алое пламя.

— Это сигнал! — закричал падре Хоган. — Вперед, скорее вперед!

Но в этот момент его голос заглушил леденящий душу звук, похожий на глубокий, глухой хрип. Солдаты побелели и остановились, парализованные страхом.

— Вперед! — закричал Жобер, обнажая саблю и пришпоривая коня.

Но в то же самое мгновение он услышал за спиной животные крики, наполнившие его ужасом, выдававшие присутствие врагов, людей-скорпионов, населявших пески. Полковник обернулся, и лицо его исказилось от страха.

— Блемии! — заорал он изо всех сил. — Блемии! Они сзади! Огонь! Огонь! Где люди Амира? Проклятие, проклятие!

Падре Хоган оглянулся и увидел кошмарные создания, столько раз описанные ему Жобером у костра в пустыне. Кровь застыла у него в жилах, но он снова повернулся к башне и потащил за собой верблюдов. Пулеметчики развернулись, но не могли стрелять, чтобы не попасть в своих товарищей, уже сражавшихся с врагами врукопашную.

— Смотрите! Воины Амира! — воскликнул один из офицеров.

— Стройтесь квадратом! — закричал Жобер. — Пулеметы! Освободите пространство для пулеметов!

Он установил их по бокам, один, чтобы отбиваться от наступавших блемиев, другой, в противоположном направлении, чтобы прикрывать падре Хогана, бесстрашно пробиравшегося к башне.

Слева от них, примерно в полумиле, появилась колонна воинов Калат-Халлаки. Эхом раздался громкий клич, и два эскадрона понеслись вниз по склону бархана, пустив животных безудержным галопом. Купол монолита стал вибрировать сильнее, кровавый свет засиял ярче, и падре Хоган понял, что проблески идут в том же мощном ритме, что и сигнал, становившийся все более частым. Лицо его покрылось потом, глаза болели от постоянного мерцания — теперь настолько интенсивного, что рассеялся мрак, опустившийся на пустыню.

В эту минуту он увидел, как песок перед воинами в голубых плащах пришел в движение, словно на поверхности его шевелились тысячи чудовищных насекомых, — блемии появились со всех сторон и бросились на них, размахивая серпами из черного блестящего металла. Но воины Амира продолжали свой безумный бег, бросая на землю кувшины, свисавшие с седел. И новые всадники неслись вперед, сменяя павших, пока отряд не добрался почти до самой башни, из которой раздавался все более сильный звериный рык.

Другие два эскадрона бросились на блемиев, стреляя из ружей, бороздя песок пулями, иные спрыгивали с коней и устремлялись в дикую рукопашную схватку.

И тогда на вершине холма показались Амир и Арад, сжимая в руках зажженные факелы. Обменявшись знаками, они пустились галопом в сторону башни. И, стремительно преодолев расстояние, бросили на землю факелы, и тут же взметнулись две огненные стены, поглотившие многих блемиев и воинов Халлаки, схватившихся в свирепой битве. Пламя открыло проход до самой башни. Туда-то и бросился во весь опор Разаф, державший перед собой в седле охваченную ужасом женщину — свою жену Альтаир.

Падре Хоган продолжал идти, несмотря на чудовищную бойню, почти не веря, что он еще жив, как вдруг увидел Сельзника: тот бежал к черному проему у основания монолита, разрывая на себе одежду, обнажая кровоточащую рану, и кричал:

— Исцели меня, Господин Одиночества!

Он переступил границу красного сияния, исходившего от башни, и со стоном упал на колени, сжимая рукой рану, зашипевшую так, словно к ней приложили раскаленное железо.

Хоган обернулся и увидел, что погонщики едва справляются с напуганными верблюдами, и его обуяла сильнейшая тревога: если кабель порвется, все пропало. Он поднял с земли ружье и расстрелял всех животных. Увидев, как они рухнули на землю один за другими, священник снова двинулся к черной окружности, открывавшейся в башне.

Справа от него сквозь грохот сражения раздался крик:

— Сельзник! — И три всадника галопом понеслись вниз по склону холма, сжимая в руках сабли.

Сельзник обернулся.

— Гаррет! — воскликнул тот. — На этот раз мы будем биться до конца! — И вытащил саблю из ножен.

Звук, доносившийся из башни, превратился в громовой рык и, казалось, наполнял новыми силами тела блемиев, продолжавших возникать из песка. В это мгновение Гаррет проскакал мимо него, спрыгнул на землю, сжимая в руке саблю, и вступил в ожесточенный поединок с Сельзником: тот уже поднялся с колен и отвечал на выпады своего противника с неожиданной дикой энергией. Вся местность вокруг башни превратилась в ад из дыма, огня и криков, к которым примешивался зловещий вой блемиев. Четверо из них окружили Филиппа, неожиданно выскочив из песка, тот выхватил саблю из ножен и стал изо всех сил отбиваться. Эль-Кассем примчался к нему на помощь, уложил одного, двоих и закричал:

— Огонь! Прячься за огнем, они не осмеливаются приблизиться к нему!

Филипп пришпорил коня, осаждаемого со всех сторон, и животное галопом пустилось прочь, пока эль-Кассем, словно лев среди стаи шакалов, размахивал своей саблей, выбивая искры из черных серпов блемиев и восклицая при каждом ударе:

— Аллах Акбар! Бог велик!

Филипп направил коня на стену огня, но тот испуганно уперся и сбросил всадника. Филипп перекатился через пламя и оказался внутри прохода, вскочил и увидел перед собой Арад, вместе с Разафом поддерживавшую свою мать: та была без сознания, а они пытались завести ее внутрь сияния, окружавшего башню, чтобы этот чудесный свет изгнал сумрак из ее разума.

— Арад! — закричал он. — Арад!

Она взглянула на него ошеломленно, но не остановилась. В этот момент рев, доносившийся из башни, прорезал воздух с новой силой, словно вопль бесконечной боли, и внезапно поднялся сильнейший ветер, взметая облако густой пыли. Огонь погас, и блемии снова пошли в атаку. Филипп увидел, как сражается Амир, окруженный со всех сторон, услышал треск пулеметных очередей, но продолжал безуспешно искать Арад в густом дыму.

— Арад! — кричал он в отчаянии. — Арад!

Вдруг он разглядел ее, различил голубой плащ, развевавшийся в тумане перед какой-то тенью, лишенной очертаний, которая медленно приближалась, издавая глухой мощный рык. Он попытался приблизиться к девушке, с огромным трудом преодолевая все возраставшую силу ветра. Добравшись до нее, он словно щитом закрыл ее своим телом от звериного рева, звучавшего все ближе. И, увидев, как темная фигура угрожающе нависла над ним, выстрелил, еще и еще раз, и бросил бесполезный пистолет на землю. В ужасе Филипп отступал, по-прежнему защищая телом Арад, — теперь он ощущал на своем лице горячее дыхание зверя, — и, пятясь, споткнулся; металлический звук, раздавшийся при этом, напомнил ему о систре. Он лихорадочно шарил в кармане куртки, пока не нащупал его, и, достав, качнул перед собой. Серебряный звук полетел над выжженной землей, прорезая туман и ветер, и рев прекратился, ослабел, превратившись в хриплое, тяжелое дыхание, в жалобный стон, а потом и вовсе утих. Еще слышны были отдельные выстрелы, задыхающиеся крики, ржание обезумевших лошадей вдалеке, но и они пропали.

И только изнутри башни доносилось яростное лязганье клинков: дуэль продолжалась. Сельзник дрался все отчаяннее, нападал на своего врага, осаждая его непрерывной чередой выпадов. Они сражались, обливаясь потом, подхлестываемые кипучей ненавистью. Сельзник бился словно одержимый, и Гаррет почувствовал, что силы его слабеют и он не сможет выдержать свирепой атаки врага. Обширное внутреннее пространство тоже было наполнено красноватым сиянием, проникавшим через свод и освещавшим большой каменный саркофаг, черный, без украшений, возвышавшийся в центре помещения.

Гаррет хотел спрятаться за ним, чтобы перевести дух, но, увидев слабое место в защите противника, сделал выпад, как в тот раз, когда впервые ранил его, но Сельзник уклонился, и он покатился по полу в пыли. Враг уже нависал над ним, пытаясь поразить, но Гаррет, извернувшись, изо всех сил ударил саблей по клинку Сельзника — лезвие вонзилось в пол и сломалось. Десмонд вскочил и приставил саблю к горлу Сельзника, тот попятился и упал спиной на саркофаг. «Это будет жертвенный камень», — подумал Гаррет. К нему он навсегда пригвоздит своего врага, оборвав его порочную жизнь. Он взмахнул саблей и услышал за спиной голос Хогана:

— Нет! Не оскверняй себя этим преступлением! Он твой…

И в ту же секунду вихрь охватил башню, ослепляя противников. Гаррет попятился, закрывая лицо от обжигающей пыли и выставив вперед саблю, а когда снова открыл глаза, Сельзник исчез. Перед ним стоял только пустой саркофаг, ветер смел толстый слой пыли, покрывавший его, обнажая семь строк; он лихорадочно пробежал их глазами. Все они на древних, утраченных языках гласили одну и ту же ужасную истину:

Никто не убьет Каина!

Сабля выпала у него из рук, он обратил взор к небу и прокричал сквозь слезы:

— Почему? Почему?!

И в тот же самый момент увидел в куполе отверстия, соответствующие звездам в созвездии Скорпиона; ледяной свет лился сквозь центральное из них, и он вспомнил слова: «Когда темная точка в созвездии Скорпиона окажется в центре тверди над Башней Одиночества». «Твердь». Это слово на древнееврейском означало также «купол»! Он закричал:

— Бегите! Бегите все!

Снаружи, перед входом, падре Хоган, стоявший на коленях в потоке ветра, услышал, что сигнал усиливается, превосходя все возможные представления о частоте и интенсивности, превращаясь в стремительную вибрацию, разрывавшую барабанные перепонки, заставлявшую тело дрожать в раздирающем спазме.

— Прочь! — закричал Гаррет, выбегая из башни. — Спасайтесь!

Но падре Хоган не двигался; лоб его покрылся потом, челюсти плотно сжались.

— Я должен остаться, — бормотал он. — Я должен принять послание!

Гаррет увидел, как среди вихря галопом мчится всадник — эль-Кассем.

— Прочь! — закричал он. — Увези его! Немедленно!

Эль-Кассем сорвал рюкзак с плеч Хогана, бросил аппарат на землю и, схватив священника за руку, утащил за собой сквозь пыль, пришпорив коня. Гаррет бежал сзади, задыхаясь, борясь с силой ветра. Сигнал превратился в резкий, пронзительный свист, купол башни раскалился докрасна, излучая ослепительный свет, а потом взорвался с оглушительным грохотом, огненным шаром озарив небо до самого горизонта.

Сигнал умолк на глухой, глубокой ноте, мрак и безмолвие опустились на пустынную долину.


И тогда откуда-то возник полковник Жобер: его фигура медленно выплывала из тумана, по мере того как ветер рассеивал пыль. Он стоял на коленях, рядом с трупом одного из блемиев, убитого из пулемета, и когда поднялся и пошел к холму, глаза его были пусты, как будто он оставил душу на поле боя. Он оглянулся: от башни не осталось ничего, кроме большого каменного саркофага, который ветер пустыни медленно засыпал песком.

— Я ничего не видел, — обратился он к своим товарищам. — Выживших переведут в дальние гарнизоны. Пустыня поглощает все, даже память. Прощайте.

Он проводил взглядом воинов Калат-Халлаки, уносивших истерзанные тела Амира, Разафа и Альтаир, потом пришпорил коня и двинулся в путь, нагоняя остатки своего отряда. Падре Хоган взял под уздцы мулов, груженных аппаратурой.

— Я отправлюсь вместе с полковником Жобером, — промолвил он. — Да благословит вас Господь.

— Прощай, отец, — проговорил Филипп. — Я останусь в Калат-Халлаки. Быть может, мне удастся то, что не удалось тебе. У меня есть любимый человек, и этот человек страдает от огромной боли…

Они обнялись, и Десмонд Гаррет вскочил в седло.

— Мы еще увидимся? — прокричал Филипп им вслед; глаза его наполнились слезами.

Эль-Кассем обернулся.

— Иншалла! — воскликнул он. — Прощай, эль-сиди!

Он пришпорил чистокровного жеребца и пропал в облаке пыли вместе со своим спутником.

15

Сельзника схватили на следующий день, когда он без сил брел по пустыне. Полковник Жобер взял его с собой через Вади-Аддир в редут, где оставил один из своих отрядов.

Когда он въезжал внутрь, его сопровождал только падре Хоган; солдаты молча смотрели на них, неподвижно сидя в седле. Никто не ждал Жобера, ибо все умерли: тела покоились там, где их застала смерть, и знамя по-прежнему недвижно свисало с древка; оно еще больше поблекло: никто так и не опустил его.

Жобер не рискнул хоронить их, боясь заразиться и смутить еще больше разум выживших, и так уже подвергнувшихся жестокому испытанию во время перенесенных ими событий. Падре Хоган прочитал молитву и осенил тела погибших крестом.

— Я оставлю его здесь, — сказал вдруг полковник.

— Это все равно что приговорить к смерти, — заметил падре Хоган. — Лучше отдать его под трибунал.

— Нет, — возразил Жобер. — Причина, по которой мое командование хочет расстрелять Сельзника, еще более постыдна, чем его собственные прегрешения. Справедливо, чтобы кошмар продолжал существовать. Этой ночью я отпущу его и скажу, что он сбежал. Так у него все же будет какой-то шанс. Никому нельзя отказывать в таком шансе, даже самым жестоким убийцам.

Они добрались до Бир-Аккара в день зимнего солнцестояния, падре Хоган два дня ждал, пока за ним прилетит самолет. Когда ему сообщили, что можно отправляться, он пошел попрощаться с полковником Жобером. Офицер стоял у окна и смотрел на улицу, как и в тот раз, когда они познакомились.

— Миссия выполнена, падре Хоган, — сказал он. — Вы записали послание на свой аппарат и теперь везете его домой. Могу поклясться, больше о нем никто никогда не узнает, хотя теоретически вы должны держать нас в курсе… Это ведь входило в условия договора, не так ли?

— Да, — ответил падре Хоган, — это входило в условия договора. Но даже я не знаю, что сохранилось в этой памяти. Потребуется время, полагаю, много времени. А вы действительно хотите знать?

Жобер покачал головой:

— Я ничего не хочу знать. Хочу только забыть.

Священник подошел к нему, протягивая руку, и, когда Жобер обернулся, произнес:

— Вы тоже не все мне рассказали, полковник. Я видел, как вы подняли ткань, скрывавшую лицо одного из погибших… одного из блемиев. Но ничего не произошло. По крайней мере, внешне.

Лицо Жобера исказилось, взгляд потемнел.

— Что вы видели, полковник? — не унимался Хоган.

— Вы действительно хотите знать?

— Да.

— Себя самого, — произнес он с тревожным блеском в зрачках. — Бесформенная, отвратительная масса на моих глазах превратилась в мое собственное лицо, но… иное. Я видел свирепую маску, и все же это была моя маска, темная сторона, но так хорошо знакомая, то, что мы ото всех скрываем в глубинах души, — злобу, пороки, невысказанную и подавленную подлость, постыдные желания, животную жестокость, бесчестье. В этой ужасной маске было все… Они — это мы, — проговорил он, — это мы… А теперь постарайтесь представить, что бы вы увидели, оказавшись на моем месте. Напрягите свою фантазию, Хоган, попробуйте вообразить…

Падре Хоган молча смотрел на него: этот глухой голос, мрачный взгляд свидетельствовали о том, что полковник говорил правду.

— Зло всегда кажется нам непобедимым, — промолвил он, — особенно то, что сидит у нас внутри, но это не так. Поднимитесь завтра перед рассветом и посмотрите на свет, занимающийся над миром, на солнечный диск, встающий над горизонтом, — там вы тоже найдете свое лицо, Жобер, то, которому суждено жить. Вечно.

Он сел на самолет, прилетевший, чтобы отвезти его в Эль-Кеф. Жобер не пошел его провожать, но Хоган различил его темную неподвижную фигуру со скрещенными на груди руками, у окна кабинета, пока лопасти поднимали вихри пыли на взлетном поле.

Он прибыл в Рим дождливой ночью, накануне рождественского сочельника, и из-за ливня, бьющего по мокрому асфальту, из-за черных огромных туч на небе и влажного ветра у него создалось впечатление, будто он попал на другую планету.

Он остановился на аэродроме и ждал, пока выгрузят большой черный ящик, завернутый в вощеную бумагу, а потом пошел, словно за гробом, за большой телегой, перевозившей багаж в зал. Его сопровождали два частных агента, охранявших груз.

Выбравшись на улицу, он увидел человека в плаще и шляпе, надвинутой на глаза.

— Вы опередили меня, — подошел к нему Хоган. — Я бы в любом случае зашел к вам.

— Я знаю, — ответил Маркони, — но не мог ждать. Пойдемте, я на машине.

Падре Хоган проследил, чтобы камеру хранения закрыли и оставили под охраной, и направился к ожидавшему его автомобилю с открытой дверцей, блестевшему под дождем.

Они ужинали вдвоем в большой библиотеке, падре Хоган рассказывал обо всем, что случилось с ним с момента приземления в Бир-Аккаре, ученый внимательно слушал, стараясь не упустить ни слова, не перебивая.

— Что стало с вашими друзьями? — спросил он под конец.

— Десмонд Гаррет исчез в пустыне вместе с эль-Кассемом, не думаю, что мы о нем еще когда-нибудь услышим. Он живет теперь на земле, где время и пространство перетекают в бесконечность.

— А Филипп?

— Его жизнь — в Калат-Халлаки… Нас спас серебристый звук его систра. Боже мой… Это невероятно…

Когда мы уходили из этого чудовищного места, я спросил его, как он может объяснить подобное чудо. Он ответил: «Не знаю. Он спас нас, точно так же, как две тысячи лет назад спас этрусского прорицателя, единственного, кто выжил из целого римского отряда, отправившегося с экспедицией в пустыню. Но когда во власти паники я стал раскачивать этим маленьким инструментом, ярость вдруг как по волшебству утихла, исчезли ужасные крики, раздававшиеся вокруг, и эта местность, охваченная пламенем, превратилась в мирную землю, в поле, в пастбище. Я услышал плач ребенка, отчаянный плач, и увидел прекрасную женщину с длинными волосами: она нагнулась над колыбелью и пела, встряхивая погремушкой с маленькими костяными и деревянными колечками. И ребенок перестал плакать… Звук погремушки был звуком этого систра».

Так он сказал мне, прежде чем отправиться к любимой женщине, с которой отныне связал свою жизнь. Так он сказал мне, прежде чем исчезнуть в тени этого чудесного и забытого места, и, быть может, его видение, пригрезившиеся события далеких дней, и есть ключ к пониманию нашей жизни и нашей смерти.

Что до меня, то я, рискуя жизнью, спас аппарат, принявший сигнал, дошедший до нас из пропастей космоса. В успехе этой операции есть и ваша заслуга, синьор Маркони, и я намерен соблюсти договор, заключенный с вами падре Бони. Носитель с записью находится не в ящике, который я оставил под охраной в камере хранения, а в другой коробке: ее сейчас выгружают вместе с партией восточных ковров. Вы ведь этого хотели, разве не так? Поэтому попросили меня сначала зайти к вам?

Ученый долго молча смотрел ему в глаза.

— Нет, — произнес он наконец, — не поэтому. Я хотел помешать падре Бони получить доступ к этой памяти. На земле есть только один человек, который может решить судьбу послания, и он сейчас ждет вас. Идите, Хоган, идите к нему и расскажите о том, что видели: как в затерянном уголке пустыни кулак Божий опустился на Башню Одиночества.

— А что будет с падре Бони?

— Не знаю. Я слышал, что он тяжело заболел и его поместили в уединенное, тихое место, где он сможет восстановить здоровье и в особенности спокойствие духа. Если это возможно.

С улицы доносились высокие ноты пасторали, исполняемой на волынке; падре Хоган почувствовал, как к горлу его подкатил ком, и вспомнил маленькую грязную комнату и старого священника, который умирал в ней, дрожа от страха и боли. Он попрощался и спустился на улицу, где ждал автомобиль, чтобы отвезти его в Ватикан. Он решил выйти у начала площади, чтобы пешком пройти по огромному пространству, обнесенному колоннами; взглянул на композицию в честь Рождества, стоявшую в уголке, с младенцем, звездой и царями-волхвами, и остановился ненадолго, чтобы послушать журчание фонтанов. Он закрыл глаза, и ему показалось, что он снова видит чистые воды Халлаки. Прежде чем продолжить свой путь, священник поднял голову, и в то же самое мгновение зажглось окно на последнем этаже Апостольского дворца, словно око, смотрящее во мрак бессонной ночи.

Примечания

1

Перевод И. Дьяконова.

2

Гомер, «Илиада», Песнь 1 (перевод Н. Гнедича).

3

Часовня под храмом, служившая для погребения.

4

В древнеегипетских верованиях одна из ипостасей души, остающаяся в месте захоронения покойника.

5

Спальня (лат.).

6

Прямоугольный двор, с четырех сторон окруженный колоннадой.

7

Обман зрения (фр.).

8

Помещение за атриумом в римском доме, выполнявшее функции кабинета.

9

Господин (араб.).

10

Господа (ит.), имитация неаполитанского акцента.

11

Благородный, знатный человек (араб.).

12

Порода верблюдов, способных очень быстро передвигаться.

13

Представители земледельческого культа в Северной Италии, якобы способные исцелять одержимых демонами и превращаться в животных в отличие от оборотней вполне безобидных: зайцев, бабочек и т. п.

14

Греческая анисовая водка.

15

Французский ликер с ароматом аниса.

16

Рынок (араб.).

17

Мусульманская династия, правившая на Ближнем Востоке в XII–XIII вв.

18

Мусульманское захоронение.

19

Бог из машины (о неожиданном разрешении трудной ситуации) (лат.).

20

Термин термодинамики — тело, поглощающее все падающее на него электромагнитное излучение.

21

Сухие долины в пустынях Аравии (араб.).

22

Евангелие от Марка 15:46.

23

Водяные часы в древних Индии, Китае, Египте. Греции и Риме.

24

Название монашеского ордена.

25

Каменистая пустыня в Сахаре.


home | my bookshelf | | Башня одиночества |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу