Книга: Катынь. Ложь, ставшая историей



Катынь. Ложь, ставшая историей

Прудникова Елена, Чигирин Иван

КАТЫНЬ. ЛОЖЬ, СТАВШАЯ ИСТОРИЕЙ

Купить книгу "Катынь. Ложь, ставшая историей" у автора Прудникова Елена + Чигирин Иван

Авторы благодарят за помощь петербургского журналиста Юрия Нерсесова, начальника пресс-службы петербургского Управления УФСБ Дмитрия Кочеткова, интернет-сообщество «На берегах Шантары», ВИФ2, форум интернет-портала диакона Андрея Кураева и всех тех многочисленных людей, которые помогали в работе над этой книгой.


Десятилетиями циничной ложью пытались замарать правду о катынских расстрелах.

Владимир Путин

Не барское это дело, горшки за соседями выносить. В том смысле, что это заинтересованные поляки должны доказывать, кто и к чему причастен. А до тех пор можно считать, что офицеров Речи Посполитой расстрелял взвод марсиан.

Из обсуждения катынской темы в Интернете

Эта книга, дамы и господа, наверное, преизрядно вас удивит. Но не очередным покушением на мифы или разоблачением исторической правды. Катынь давно уже есть «старый спор славян между собою», по поводу которого существуют две точки зрения: «убили немцы» и «убили наши». Что нового можно тут сказать? Или — или…

Удивить она может другим. А именно: самим фактом возникновения этого спора и тем, что длится он уже без малого семьдесят лет. Для этого, правда, многим людям пришлось очень постараться, но всё равно — удивительно.

Во-первых, то, что эти несколько тысяч человек вообще были замечены в кровавом месиве той войны. Только в Смоленске гитлеровцы уничтожили 135 тысяч мирных жителей и военнопленных — о них кто-нибудь кричит?

Впрочем, с какой стати это делать? В современной западной истории войны этих людей как бы и нет вовсе. Единственные её зверства — изнасилованные советскими солдатами немки да уничтоженные гитлеровцами евреи. Ну, и ещё поляки в катынских могилах…

«Польша теперь принадлежала немцам целиком, — пишет французский историк Ален Деко. — То, что происходило там в это время, относится к самым чудовищным страницам истории последней войны. Наверное, ни одна оккупированная страна не страдала от оккупантов так, как Польша».

Что, в самом деле? Или г-н Деко, как многие западные историки, бессознательно ограничивает театр Второй мировой войны советской границей? А что за ней? Ну… как в известном анекдоте: «дальше — тундра». Вот ещё из Деко:

«Гитлеровские войска дошли почти до Москвы, и там… их парализовала суровая русская зима».

Воистину: «по тундре, по широкой дороге» шла немецкая армия, пока не упёрлась в сугроб, да так и осталась.

Да уж, редко когда европейская цивилизация[1] так откровенно являла свою расистскую сущность.

Во-вторых, есть ещё и этическая составляющая. Давайте вспомним: а кто избавил поляков от Гитлера? Сколько успели истребить немцы в Польше — четверть населения?

Но господа поляки ведут себя так, как будто именно мы должны были спасать их от Гитлера, получили за это полновесным золотом, обязательств своих не выполнили, да ещё и офицеров перестреляли. Откроем вам страшную тайну: ни на что Советский Союз не подряжался. Не было этого! Имелся лишь пакт о ненападении, который, кстати, даже и не был нарушен. Тем не менее русским позволено только покаянно головами кивать, ибо поляки хоть худые, да европейцы, а эти, за восточной границей — Азия, звери…

Впрочем, существует ещё и принятый в мировой науке так называемый объективный подход — но, положенный на европейскую психологию, он тоже даёт любопытные плоды…

Википедия гласит:

«Объективность — один из основных принципов журналистского ремесла. Подразумевается не столько научная точность, сколько такое освещение фактов, которое исключает эмоции и отделяет факты от мнений».

В общем-то правильно. Кстати, именно так и поступали советские исследователи, начиная с комиссии Бурденко и по сей день. Это Геббельс и его последователи стонут и завывают, стараясь скрыть за шумом катастрофический недостаток улик.

Но есть и ещё один вид объективности — когда факты отделяют от фактов. Ближние — от «фактов вообще».

Уже упомянутый нами Ален Деко, автор книги «Великие тайны XX века», куда входит глава «Катынь: Сталин или Гитлер?» — человек вполне приличный, доброжелательный, объективно пытающийся понять, что же произошло в Катыни. Предельно объективно. Абстрагируясь от всего внешнего. Факты, только факты и ничего, кроме фактов…

В чём же заключается то внешнее, от которого абстрагируется Ален Деко? В первую очередь — в том, что Гитлер ещё с 1939 года декларировал и проводил политику геноцида. Занимался он истреблением людей на землях, лежащих к востоку от Германии, но и в современной Деко Европе об этом было прекрасно известно. Нюрнбергский процесс и весь сопутствующий ему поток информации не заметить технически невозможно. И получается у нас, что в той исторической реальности, в которой существует «катынское дело», политики геноцида не было вовсе. Ибо если она была, если бесноватый фюрер уничтожил шесть миллионов поляков, то чтобы даже предположить, что в Катыни стреляли наши, немецкие доказательства должны быть в 1000 раз весомее, чем советские. Ну ладно, хотя бы в десять… Так ли это или нет — мы скоро увидим…

Тем не менее для объективных западных исследователей наличие шести миллионов убитых гитлеровцами поляков не означало ничего. Рассказывая об одной из западных комиссий, которые приезжали в тот роковой лес в 1944 году, Деко пишет, ссылаясь на американского журналиста Александра Уэрса:

«Разумеется, всех членов экспедиции мучил один и тот же вопрос: немцы или русские, осенью 1941-го или весной 1940 года, расстреляли поляков».

Надо же, какие вопросы их мучили. Странно, что они не терзались великой загадкой — кто начал Вторую мировую войну. А то вдруг это СССР напал на Польшу, а Гитлер просто сбоку стоял…

«Позиция русских по этому вопросу выяснилась сразу. Возможность участия России в этом преступлении абсолютно исключена. „Сама мысль об этом была оскорбительна, — замечает А. Уэрс, — и они даже не рассматривали те вещи, которые могли бы истолковать в свою пользу. Главным было — обвинить немцев, обелить русских не входило в задачи расследования“…

Типичная позиция оскорблённой невинности. Вряд ли это был ловкий ход».

О том, что такое подозрение могло на самом деле быть оскорбительным для советского правительства, ни американец, ни француз почему-то не догадываются.

Знаете, что напоминает подобная объективность? Тяжёлые размышления мужика, обнаружившего у себя сифилис и пытающегося понять, кому он обязан этим прискорбным фактом. В последний месяц он имел дело с двумя женщинами: собственной супругой и, по пьяни, с вокзальной проституткой. Вроде бы вопрос «откуда» ясен, но объективность требует разбирательства — бывает ведь, что и замужние женщины имеют любовников, вон мужики за пивом только такие анекдоты и рассказывают! Получив от обиженной супруги, которой он высказал своё предположение, по морде и заявление о разводе, он теперь чешет репу и тяжело размышляет: «Позиция оскорблённой невинности… Что-то тут не то…»

Действительно, ловким ходом действия жены не назовёшь. Обиженный муж теперь и вправду решит, что получил сифилис в семейной постели. Тем более, какой уважающий себя мужчина признается в «опасном» сексе с вокзальной проституткой? А там, глядишь, сам подаст на развод, да ещё и отсудит половину имущества, при том, что у супруги зарплата вдвое больше. И пусть скажет спасибо, что не посадил её в тюрьму за намеренное заражение сифилисом!

С Катынью именно так и вышло. Геббельс делал возмущённое лицо, как Манька Облигация: «Да что же это такое — я с мальчиком на музыку иду! И не было этого, а тот мужик сам меня изнасиловал, да ещё и сифилисом заразил, теперь вот лечусь!» Если бы Катынь находилась, скажем, на территории Франции, и в злодейском умерщвлении поляков министр пропаганды Третьего Рейха обвинял французское правительство, тут не то что невинность бы не оскорбилась — его бы просто слушать не стали! Но ведь обвиняли русских, которые с точки зрения «европейского бессознательного» не совсем люди[2], а уж большевики — и вовсе звери.

Правда, к 1943 году нацисты успели доказать политику геноцида по отношению к полякам не только в теории, но и на практике. В такой ситуации отнестись всерьёз к заявлениям Геббельса может либо клинический идиот, либо безнадёжный интеллигент. Впрочем, есть ещё один вариант — супруг, который хочет развода.

К тому времени антигитлеровская коалиция уже получила от СССР всё, что хотела. Русские сломали хребет Гитлеру, а для освобождения Европы они были нежелательны, да и о новом «санитарном кордоне» следовало задуматься. И тогда на свет появилась пресловутая объективность, которая по мере развития «холодной войны» превратилась в непреложный факт. Куда-то незаметно слился Гитлер вместе с геноцидом, зато всё больше росли и ширились «зверства НКВД».

XX съезд дал теме «большевистских зверств» новую пищу, «перестройка» же окончательно перекосила мозги населению. Но это не главное. Главное в другом: при новом правительстве Советский Союз, а потом Россию стало можно доить.

Подобные акции никогда не проводятся бескорыстно — хотя бы потому, что сами по себе стоят немалых денег. Массовые убийства — отменные козыри в международной политической игре, но козыри пускают в ход не просто так, а когда того требует развитие партии. Призы же могут быть разные — земли, деньги, союзники — но это всегда некие ценности. Посмотрите для интереса западные фильмы о Второй мировой войне. В каждом из них вы услышите многое об уничтожении евреев (приз — выплаты за Холокост), реже — о геноциде поляков (приз — перетягивание Польши в западноевропейский лагерь), и практически никогда — об уничтожении советских людей (нет приза, а стало быть, нет и интереса). Пусть эти фильмы — только мышка в команде по вытягиванию репки, но и от мышки польза бывает, а, значит, и эта хвостатая мелочь должна прилагать усилия в определённом направлении.

А теперь о «бабках». Едва переменился восточный ветер, и уже в 1988 году поляки предъявили Горбачёву претензии по Катыни с требованием компенсаций. Из Германии уже много не выжмешь, а русский медведь в то время казался готовым ко всем услугам.

Вы скажете, что о деньгах речи нет? Это в данный конкретный момент нет. Тогда, в 80-е, как раз с них и началось, и по ходу разборок куда-то испарился польский национальный долг Советскому Союзу (5,4 млрд. рублей или 8,4 млрд. долларов). Потом утихло, когда Москва признала убийство поляков, но не факт геноцида, и свалила всё на Сталина. Но вот увидите, как только Россия окончательно признается не только в расстреле, но и в геноциде польского народа, о «бабках» тут же заговорят. Без «бабок» вся эта свистопляска и вполовину не была бы так темпераментна.

Да, впрочем, и говорят уже. Родственники погибших в Катыни, по примеру американской еврейской диаспоры, массово предъявившей Германии индивидуальные иски за Холокост, уже начали направлять в Европейский Суд по правам человека в Страсбурге индивидуальные иски к России. Польское издание Gazeta Wyborcza обнародовало возможную сумму выплат — 660 миллионов евро[3]. Но это пока. Аппетит приходит во время еды — теперь поляки считают, что НКВД расстрелял не четыре и не десять, а 22 тысячи их сограждан. Ну и, как всегда бывает в таких случаях, у каждого из погибших образовалось множество близких и дальних родственников, так что, по оценкам экспертов, сумма исков может превысить 100 миллиардов долларов. А вы говорите — патриотизм…

Нормальная, в общем-то, международная любовь — если бы по ходу этого танца из-под сапог пляшущих не раздавался хруст костей тех мертвецов, которым вот уже скоро семьдесят лет не дают покоя: выкапывают, закапывают, торгуют их смертью на всех углах. А ведь они-то знают своих убийц. И Господь Бог тоже их знает.

Бывший польский президент Лех Валенса уж на что антисоветчик, и то по горячим следам катастрофы самолёта под Смоленском сказанул, что Бог им, мол, пальцем погрозил. По этому поводу некто в интернете усмехнулся: если это называется «погрозить пальчиком» — то что же будет, когда Он кулаком двинет?



Часть 1

Гробокопатели от доктора Геббельса

Убийцы ловят себя сами. Бегают постепенно сужающимися кругами. Никогда из них не вырываются.

Роберт ван Гулик. Поэты и убийство

Как и положено раскрученной, распиаренной истории, катынское дело имеет вид как бы расширяющейся воронки, состоящей из нескольких кругов. Первый, самый узкий — это собственно расстрел в местности под названием «Козьи Горы» и сопутствующее ему первичное расследование. Затем идут расходящиеся круги всемирного резонанса, какие-то там правительственные признания или непризнания, книги и фильмы, гонимые ветром обрывки цитат — и документов — в общем, чисто пиаровская информационная возня, под которой давно уже не видно первоначальных фактов. Она если и будет нас в какой-то мере интересовать, то только в смысле исследования грязных политических технологий, поскольку основной вопрос, который в связи с «катынским делом» мучает сейчас российскую аудиторию, — это не в каких словах президент России выразил соболезнование полякам, а кто же всё-таки убил польских офицеров. А стало быть, этим и займёмся.

Сейчас мы начнём долго и вдумчиво читать архивы. Кому неинтересно — извиняйте! Это детектив разворачивается как тугая пружина, а реальное следствие состоит из мелочей, в которых следователь кропотливо ищет увязки и неувязки, чтобы в конце сего упорного труда кусочки рассыпанной мозаики сошлись единственно возможным образом. Что, где и когда произошло, мотив преступления, возможность его совершить — всё это должно быть выяснено и лишено разночтений.

Итак, мы имеем две версии одного и того же преступления. Кто, когда и при каких обстоятельствах уничтожил неустановленное число польских офицеров (называют цифры от 3 до 22 тысяч человек)? Первая — это сделали немцы осенью 1941 года. Вторая — НКВД весной 1940-го. И та, и другая версии подкрепляются какими-то вещественными доказательствами, уликами, документами, свидетельскими показаниями.

Обе следственные бригады, как советская, так и немецкая, работали около шести месяцев. То есть время у них было. Давайте посмотрим, как они этим временем распорядились и что в итоге смогли предъявить…

Глава 1

Чёрные начинают, и…

Гамильтон Бергер поднялся и начал говорить лицемерно умильным голосом, демонстративно приняв безучастный вид, что обычно производило большое впечатление на присяжных.

Эрл Стенли Гарднер. Кокетка в разводе

13 апреля 1943 года, в 9 часов 15 минут берлинское радио передало следующий текст:

«Из Смоленска сообщают, что местное население указало немецким властям место тайных массовых экзекуций, проведённых большевиками, где ГПУ уничтожило 10 000 польских офицеров. Немецкие власти отправились в Косогоры — советскую здравницу, расположенную в 16 км на запад от Смоленска, где и произошло страшное открытие. Ими обнаружена яма длиной 28 метров и шириной 16 метров, в которой находились уложенные в 12 слоёв трупы польских офицеров в количестве 3000. На трупах была полная военная форма, часть из них связаны и у всех раны от револьверных выстрелов в затылок. Не составит труда идентифицировать трупы, так как они находятся в состоянии мумификации из-за особенностей грунта и поскольку большевики оставили при телах личные документы. В настоящее время уже установлено, что среди убитых обнаружено, в частности, тело генерала Сморавинского из Люблина. Офицеры сначала находились в Козельске под Орлом, откуда в феврале и марте 1940 г. были переправлены в вагонах для скота в Смоленск, а оттуда на грузовиках перевезены в Косогоры, где большевики всех их уничтожили. Продолжаются поиски и открытие новых ям. Под уже открытыми слоями обнаружены новые слои. Общее число убитых офицеров оценивается в 10 000, что соответствует примерно полному польскому офицерскому корпусу, взятому большевиками в плен. Корреспонденты норвежских изданий, которые присутствовали на месте и могли лично воочию убедиться в истинности этого преступления, сообщили о нём в свои издания в Осло».

С самого начала всему, что делали немцы, присуще слегка небрежное художническое эстетство. Вот, например, почему первыми пригласили именно норвежцев, а не датчан, голландцев, финнов, французов?

«А почему бы и не норвежцев? — ответит художник, нанося на холст очередной мазок. — Есть в них эдакое очарование викингов».

А может, и просто бумажки из шляпы тянули…

Гитлер потребовал придать катынской находке общемировую огласку, используя все доступные пропагандистские средства, так что возня с сенсацией естественным образом легла на плечи доктора Геббельса. Тот предложил МИДу обратиться к Международному Красному Кресту, чтобы он провёл идентификацию трупов.

15 апреля 1943 года, в ответ на сообщение берлинского радио, последовало заявление Совинформбюро под заголовком «Гнусные измышления немецко-фашистских палачей».

«Геббельсовские клеветники в течение последних двух-трёх дней распространяют гнусные клеветнические измышления о якобы имевших место весной 1940 г. в районе Смоленска массовом расстреле советскими органами польских офицеров. Немецко-фашистские мерзавцы в этой своей новой чудовищной выдумке не останавливаются перед самой беззастенчивой и подлой ложью, которой они пытаются прикрыть неслыханные преступления, совершённые, как это теперь очевидно, ими самими.

Немецко-фашистские сообщения по этому поводу не оставляют никакого сомнения в трагической судьбе бывших польских военнопленных, находившихся в 1941 году в районах западнее Смоленска на строительных работах и попавших вместе с многими советскими людьми, жителями Смоленской области, в руки немецко-фашистских палачей летом 1941 года, после отхода советских войск из района Смоленска.

Не подлежит никакому сомнению, что геббельсовские клеветники ложью и клеветой пытаются теперь замазать кровавые преступления гитлеровских разбойников. В своей неуклюже состряпанной брехне о многочисленных могилах, якобы открытых немцами около Смоленска, геббельсовские лжецы упоминают деревню Гнездовую, но они жульнически умалчивают о том, что именно близ деревни Гнездовой находятся археологические раскопки исторического „Гнездовского могильника“. Гитлеровские сих дел мастера пускаются на самую грубую подделку и подтасовку фактов, распространяя клеветнические вымыслы о каких-то советских зверствах весной 1940 г. И стараясь, таким образом, отвести от себя ответственность за совершённые гитлеровцами зверские преступления.

Патентованным немецко-фашистским убийцам, обагрившим свои руки в крови сотен тысяч невинных жертв, систематически истребляющим население оккупированных ими стран, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков, истребившим в самой Польше многие сотни тысяч граждан, никого не удастся обмануть своей подлой ложью и клеветой. Гитлеровские убийцы не уйдут от справедливого и неминуемого возмездия за свои кровавые преступления».

Не совсем понятно, при чём тут археологические раскопки, но в целом написано вполне разумно — может быть, за исключением лексики. Лучше бы, конечно, поспокойней, пообъективней… Впрочем, если посмотреть на сообщение ТАСС объективно — то разве в эпитетах, которыми советская печать награждала немцев, есть хоть малейшее несоответствие исторической правде? Или фашисты не убийцы и не мерзавцы? Или Геббельс не неуклюжий брехун? А может, гитлеровцы не истребляли сотнями тысяч «расово неполноценное» население оккупированных стран?

В общем, стороны обменялись взаимными обвинениями, и теперь дело было за доказательствами. До освобождения Смоленска оставалось чуть больше пяти месяцев, так что время, чтобы провести расследование, у немцев было. Равно как и преимущество во времени: ведь до сентября 1943 года наши могли только гадать, что произошло в катынском лесу, а немцы творили там что хотели.

Противопоставить доктору Геббельсу что-либо, кроме заверений в том, что это провокация, советская сторона не могла. Заверения же плохо убеждали «мировое сообщество», которому маленький рейхсминистр собирался скормить приготовленное им блюдо — не русских же он намеревался убеждать, в самом-то деле! «Великие кампании» Геббельса, будь то статья «Крит как образец» или катынские могилы, была рассчитана на западные средства массовой информации, а мировое журналистское сообщество не очень-то склонно верить на слово. До войны они практически не видели разницы между большевизмом и фашизмом, и то, что два крокодила сцепились между собой, не означало, что один из них лучше другого. Западная отстранённая объективность требовала доказательств. Доказательств у наших не было.

Зато немцы быстро выложили свои улики на стол. В 1943 году в Берлине был издан «Официальный материал о массовом катынском убийстве». Как значится на обложке, издание «по заданию Министерства иностранных дел на основании документального доказательного материала составлено, доработано и издано Германской Информационной службой».

Так родился параллельный «катынский» мир.

Слово и дело в параллельном мире

Я сказку про слёзы хочу рассказать:

Собачка щенят повела погулять.

Нильский большой крокодил,

Подкравшись, собачку схватил

И, пообедав отлично,

Ударился в слёзы привычно.

Щенята заметили слёзы злодея

И пискнули разом: «Он маму жалеет!»

Джанни Родари. Почему? Отчего? Зачем?

И вот он перед нами, основной документ, излагающий немецкую версию того, что имело место в неустановленный промежуток от марта 1940-го до сентября 1941 года, в 15 километрах от Смоленска, в лесу с забавным названием Козьи Горы. Говорят, что это имя произошло от банального «Косогоры», поскольку местность там холмистая. Возможны, впрочем, и другие топонимические варианты.

Итак, начнём со вступления немецкой книги. Оно не менее эмоционально, чем сообщение ТАСС, но на свой лад…

«Катынь обозначает не только место, где нашёл свой страшный конец путь страданий попавших в советские руки офицеров… Вернее, Катынь служит предостережением для Европы в настоящем и будущем: бесспорно доказанная варварская ликвидация тысяч польских офицеров советскими палачами ясно показывает, что московские власть имущие в своём большевистском государстве не находят ни применения, ни места для всего того, что обладает достоинством и чином.

Массовые могилы бесчисленных людей из других территорий, занятых Советской Россией, например Балтийских стран или Бессарабии, могут быть лучше замаскированы; судя по трагедии польских офицеров в Катынском лесу, нельзя сомневаться в том, что для этих несчастных выстрел в затылок обозначает конец их страданиям».

Ну, кто как, а мы уже плачем. Потому что аж за сердце берёт, когда ныряешь в параллельный мир.

А теперь вынырнем в реальный. Допустим, немцы правы в данном конкретном вопросе, и эти десять тысяч поляков действительно на счету НКВД. Но это не значит, что парни из ведомства рейхспропаганды имеют право изображать себя совестью человечества и оценивать эту историю с точки зрения морали. Их корова на этом поле должна помалкивать. Почему?

Из акта судебно-медицинской экспертизы. Орловская область. 19 августа 1943 г.

«Из показания ряда граждан, проживающих на территории хутора „Малая гать“… устанавливается, что немецкие палачи на двух грузовых автомашинах привезли в лес — урочище Курган около 70 человек мирных жителей, среди которых были дети, женщины и старики. Привезённых партиями подводили к старым окопам, оставшимся ещё от частей Красной Армии, и расстреливали из автоматов. При этом были слышны плач детей и крики о пощаде. 25 или 27 августа 1942 года на автомашине были доставлены 28 человек мужчин, которые также были расстреляны и зарыты в старых окопах. Массовые расстрелы продолжались в течение ноября и декабря 1942 года и производились одинаковым способом: жертвы партиями подводились или сталкивались в старые окопы и расстреливались из автоматов. Дети иногда закапывались живыми, так же как и оставшиеся недобитыми взрослые… Это… подтверждается показаниями некоторых колхозников… Они видели в окопах трупы расстрелянных в таком положении, которое свидетельствует, что отдельные жертвы, оставаясь некоторое время живыми после расстрела, сумели частично выбраться из-под насыпанной на них земли…

…В кустарнике, в 500 метрах от хутора „Малая гать“ что в 5 километрах южнее города Орёл, в 8 траншеях были откопаны трупы расстрелянных фашистами советских граждан… Трупы были навалены бесформенной грудой и в разных положениях: полусидячем, вниз головой, на боку и т. п. Около женщин были дети; одна из женщин была обнаружена с прижатым к груди двухгодовалым ребёнком…

Из 8 траншей всего было извлечено 185 трупов; из них мужских — 68, женских 81, подростков — 15 и детских — 21 144 трупа были одеты, притом характер одежды указывал на принадлежность расстрелянных к гражданскому, городскому населению… В 41 случае трупы оказались совершенно раздетыми. На некоторых наиболее сохранившихся трупах отмечается наличие характерных черт еврейского лица…»

Ладно, это штатские, тем более евреи, которые, как записал в своём дневнике один образцовый немецкий юноша в военной форме, «свиньи, и уничтожать их — проявление культуры». А как там у наших морализаторов с «достоинством и чином»? Как они относились к солдатам той армии, с которой воевали?

Из Справки о результатах расследования злодеяний, совершённых немецко-фашистскими захватчиками в так называемом «гросс-лазарете» для советских военнопленных в г. Славуты Каменец-Подольской области.

«После освобождения Красной Армией 18 января 1944 года города Славуты от немецких оккупантов Чрезвычайная Государственная комиссия в период с 27 января по 15 мая 1944 года произвела расследование фактов преднамеренного истребления гитлеровцами раненых и больных военнопленных…

…Осенью 1941 года немецко-фашистские захватчики оккупировали город Славуту и создали в нём для раненых и больных советских военнопленных лазарет… В „гросс-лазарете“ Славута постоянно содержались 15–18 тысяч раненых и больных советских военнопленных. Для них в „лазарете“ искусственно создавалась невероятная скученность. Люди были вынуждены стоять, тесно прижавшись друг к другу; и, изнемогая от усталости, а также от истощения, падали и умирали…

Гитлеровцы принуждали раненых советских военнопленных к непосильному труду. На пленных, впряжённых в телеги, перевозились тяжести, вывозились трупы умерщвленных. Изнемогающих и падающих людей конвоиры убивали на месте.

Путь на работу и с работы был устлан трупами погибших советских людей. За малейшие провинности военнопленных жестоко избивали, применяя самые изощрённые пытки и истязания. Больных и слабых людей гитлеровские палачи, с целью истощения, заставляли бегать вокруг здания казармы, и тех, кто не мог бегать, пороли до полусмерти.

Охрана „лазарета“ убивала советских военнопленных ради потехи. Например, гитлеровцы бросали на проволочные заграждения внутренности павших животных и когда обезумевшие от голода военнопленные подбегали к заграждениям, охрана открывала по ним стрельбу из автоматов.

Больные и раненые офицеры и бойцы Красной Армии, находившиеся в „лазарете“, не получали никакой медицинской помощи… Больные за всё время пребывания в „лазарете“ оставались в том же белье, в котором попадали в плен. В зимнее время, несмотря на отсутствие стёкол в рамах, помещения не отапливались, примитивные печи, сделанные самими военнопленными, — разрушались. Санитарная обработка советских военнопленных не производилась. Воды для умывания и питья не было…

…Расследованием установлено, что немецкое военное командование для истребления советских военнопленных организовало в Славуте так называемый „гросс-лазарет“. В этом „лазарете“ немецкие врачи истребили до 150 тысяч раненых и больных бойцов и офицеров Красной Армии».

Сомнений в том, что приведённые нами примеры подлинные, надеемся, ни у кого не возникло? Можно обвинить советское правительство в убийстве 12 тысяч польских офицеров[4], но взвалить на него все 20 миллионов погубленных Гитлером советских людей едва ли удастся даже нашим «демократам».

К чему мы об этом заговорили? А к тому, что обе стороны кроме убийства обвиняются в крайне циничной, беспардонной и фантастической лжи. И то, что немецкая сторона способна на цинизм такого размаха, мы только что продемонстрировали — разговор о чести и доблести на фоне миллионов людей, убитых в попрание всех и всяческих конвенций. Если проводить художественные аналогии — ничего лучше той же Маньки Облигации на допросе у Жеглова всё равно не придумаешь. Правда, там собеседники прекрасно друг друга понимали, и Жеглов по ходу действия разъяснял новичку Шарапову особенности разговора. Ну а если бы Жеглова там не оказалось, а вместо Шарапова сидел современный правозащитник? Мамаши, прячьте сыновей — Маня выходит на свободу со свидетельством о честности и целомудрии…




…Впрочем, это лишь один из возможных подходов к теме. Существуют и другие. Это ведь с нашей точки зрения действия доктора Геббельса циничны и лживы — потому что мы стоим на позициях христианской морали, объявляющей всех людей равными перед Богом. Но разве Маня считала целомудрие достоинством? И разве Геббельс придерживался христианской морали? Исповедуя учение, разделяющее людей на категории, он имел все основания, вслед за своим фюрером, ставить убийство русских на одну доску с уничтожением расплодившихся насекомых[5].

Поляки же, к которым по сравнению с прочими европейцами немцы относились не слишком хорошо, по этой логике, должны были считать себя польщёнными: германское министерство пропаганды во всеуслышание объявило их людьми! И даже применительно к их офицерам заговорило о достоинстве. Ликуйте, панове!

Ликуют панове не очень, однако доктора Геббельса понимают хорошо, поскольку и сами не без того же греха. Но другие, не польские современные историки, ратующие за права человека до полной политкорректности и вместе с тем принимающие созданный Геббельсом «катынский» мир, — осознают ли они, что в этом мире убийство миллионов людей приравнено к дезинсекции? Иначе вообще непонятно, на каком основании предполагать, что в Смоленской области, где немцы истребили почти полмиллиона человек[6], существует массовая могила, лежащих в которой уничтожил кто-то ещё. С какой стати? Ах, об этом Геббельс заявил? Да-да, конечно, это великий авторитет и символ незамутнённой объективности!

Если составить простую пропорцию, из неё следует: чтобы предположить, что убийцами были не гитлеровцы, доказательства немецкой стороны должны быть в 11–13 раз весомее, чем советские. Так это или нет, мы скоро увидим.

Тем не менее в параллельном «катынском» мире немецкие доказательства не обсуждаются вовсе, а факта уничтожения десятков тысяч неполяков не существует вообще — так, словно бы это и вправду не люди.

Преступление: место и обстоятельства

«Если идти по шоссе от Смоленска к Витебску; то на расстоянии 14 км от Смоленска расположена деревня и железнодорожная станция Гнездово… Не доходя 2 км до населённого пункта Катынь, слева, между дорогой и Днепром, расположен сосновый лесок с деревьями 10–20 см толщиной, через который проходит немного зигзагообразная дорога длиной приблизительно 300 м, заканчивающаяся на конце леска, у дачи над Днепром. У дачи стоит гараж и один жилой дом.

В удалении приблизительно 100 м от шоссе, с правой стороны от указанной дороги, было отрыто 7 общих могил, расположенных близко одна от другой, и 4 могилы с левой стороны. В 7 могилах с правой стороны были трупы польских офицеров, в 3 могилах с левой стороны были трупы гражданских лиц и в последней — тоже польские офицеры»[7].

Это общее описание места преступления дал привезённый немцами в Катынь чешский судмедэксперт Франтишек Гаек. Теперь об обстоятельствах.

В 114-й описи фонда Р-7021 — под этим номером в ГАРФе значится «катынское дело» — есть и подлинные первичные немецкие документы, но, к сожалению, на языке оригинала. Впрочем, в «официальном материале» достаточно сведений для анализа.

Из «Официального материала о массовом катынском убийстве».

«Летом 1942 года до некоторых польских рабочих дошли слухи, что их соотечественники привезены русскими в район Катыни и там убиты (см. докум. 8) (непременно посмотрим! — Авт.). Они на свой страх и риск произвели раскопки и действительно нашли трупы, отметили место находки деревянным крестом, но не уделили найденному дальнейшего внимания. Во всяком случае, они не сделали немедленно сообщения. Только в феврале 1943 года тайной полевой полиции стало известно, что в Катынском лесу находится массовая могила. Немедленно произведённым расследованием подозрение подтвердилось».

Имена таинственных поляков и их организационная принадлежность не названы — то ли их привезли в Смоленск на работы, то ли они на свой страх и риск приехали на заработки откуда-нибудь из Варшавы или Лодзи, неведомо как перемещаясь по оккупированной стране. Самих их тоже не разыскали, хотя препятствий к тому никаких не имелось. Ай-ай-ай, какая небрежность! Ведь любой недоброжелательный читатель теперь имеет полное право спросить: а не являются ли «некоторые поляки» родными братьями «старых большевиков», которые кочуют неназванными по российским историческим книжкам, разбрасываясь умопомрачительными сенсациями?

«Но только в начале апреля, насколько позволяла погода, можно было приступить к большим раскопкам, обнаружившим преступление, равное которому можно найти только у монгольских завоевателей мира[8]. До июля месяца, когда наступил перерыв в производстве раскопок в связи с летней жарой (надо же, какие трепетные! Наши патологоанатомы, разрывавшие оставленные немцами по всей стране могильные рвы, работали круглый год! — Авт.), можно было извлечь и похоронить 4143 жертвы. Из них бесспорно идентифицированы 2805… Для определения общего количества жертв надо выждать окончательных результатов этого ужасного исследования и подсчёта: осторожный подсчёт позволяет определить по крайней мере 10–12 тысяч жертв большевистской жадности к убийству. Дело идёт о целом ряде массовых могил, большего и меньшего размера, частью русских, преимущественно поляков и до 90 % польских офицеров».

Исходя из этих данных, в Козьих Горах похоронено 9–10 тысяч польских офицеров. Правда, остальных так и не нашли — но когда доктора Геббельса смущали такие пустяки?

«В самой большой польской могиле, длиной 28 м и шириной 16 м, в верхнем слое было найдено 250 трупов, ниже — 11 слоёв трупов, стало быть, только одна эта могила содержит приблизительно 3000 жертв…

Трупы лежали лицом вниз и, по имеющимся до сих пор данным, все они обнаруживали признаки выстрела в затылок. У одной части офицеров, найденных в могиле на расстоянии нескольких метров, руки были связаны на спине; у некоторых на голове был завязан мешок или мундир…

Итак, речь идёт о массовом убийстве польских офицеров всех рангов, от лейтенанта до генерала, причём у поразительно большой части их — традиционные петлицы полка Пилсудского[9]. Среди остальных жертв — целый ряд лиц духовного звания».

Дальше идёт длинный рассказ о советско-польских отношениях, о том, как офицеры попали в плен — в своё время мы к нему обратимся, но пока пропустим, поскольку всему своё время. Нам нужна конкретика: что, где и когда произошло, какие есть доказательства и улики?


Итак, после вводной части перед нами первый документ — рапорт секретаря полевой полиции (ГФП) Фосса, 31 года, служащего группы тайной полиции 570.

Из рапорта Фосса, группа ГФП 570, 26 апреля 1943 г.

«В начале февраля 1943 г. впервые были получены сведения из окружающих местностей о том, что в Катынском лесу (дорога Смоленск — Витебск, между Гнездово и Катынью) находятся массовые могилы убитых польских офицеров от 1940 года. Следствие установило правильность заявлений.

В лесистой местности к северо-востоку от Катыни было несколько насыпанных холмов, протяжением от 15 до 30 м. По растительности было видно, что холмы насыпаны человеческой рукой и засажены молодыми соснами. Пробные раскопки одного из холмов во время мороза в феврале 1943 г. подтвердили наличие массовой могилы. На глубине 2 метров были найдены трупы, тесно прилегавшие друг к другу. Состояние гниения этих изолированных трупов доказывало, что к тому моменту они уже лежали под холмом в течение нескольких лет. Странное положение трупов позволило заключить, что они не были похоронены обычным образом, а зарыты как трупы животных. По одежде было видно, что это поляки; так, например, была найдена пуговица с изображением польского орла.

Из-за промерзания почвы нельзя было тут же предпринять раскопки большого масштаба, так что судить о количестве лежащих здесь трупов не представлялось возможным».

Раскопки начались чуть позже.

«По приказу главного командования, 29 марта 1943 г. была начата изоляция холма, первого из известных к тому времени, размерами 8 х 28 м. На глубине 2 м были заметны первые трупы. Все они без исключения лежали лицом вниз. Погребение было беспорядочным, напротив, с первого взгляда можно было определить, что эти жертвы были брошены в массовую могилу без разбора.

По одежде и бывшим в карманах документам были точно установлены национальность трупов и бывшая должность…

Так, на сегодняшний день изолировано около 600 трупов, большая часть их идентифицированы.

Все трупы обнаруживают в качестве причины смерти выстрел в затылок: входное отверстие расположено под затылочным бугром, выходное — под носом или левым глазом.

В одной из массовых могил, позднее обнаруженной и сегодня частью изолированной, были исключительно связанные трупы. Руки у них связаны шнурком за спиной, в отдельных случаях над головой был завязан собственный мундир».

И наконец, о месте преступления:

Из рапорта Фосса, группа ГФП 570, 26 апреля 1943 г.

«Для выяснения деталей были допрошены жители соседних мест. Так, русский, 72 лет, показал, что в этой лесистой местности примерно лет десять как был санаторий для высших должностных лиц НВКД. Доступ без разрешения был запрещён, лес был окружён колючей проволокой и охранялся часовыми».

Возможно, в 1943 году в Европе это и катило, ибо представление европейцев об СССР было сформировано бульварной прессой, а ей чем страшнее, тем выше тираж. Но в реальном Советском Союзе так не охранялась даже сталинская дача, а не то что какой-то там санаторий областного управления НКВД. Максимум, могли обнести дом отдыха забором и не пускать никого на территорию, отдавая дань секретности, окружавшей данную контору. И то не факт — отдыхающие в подобных домах, как правило, вступали в отношения с местным населением на предмет молока, яиц, мёда, смородины, так что КПП здесь неуместен. Не будет же жена офицера госбезопасности по часу торчать в лесу перед воротами, ожидая, пока местная крестьянка принесёт ей кринку молока…

Трудно даже представить себе, что должно было располагаться в лесу, чтобы его обнесли по периметру (!) дефицитной и дорогостоящей колючей проволокой, да ещё поставили часовых. Атомных объектов тогда не существовало… Артиллерийский полигон? Но и то, судя по рассказу Гайдара «Четвёртый блиндаж», охрана полигона обеспечивалась оцеплением в день стрельб, и только.

Это не говоря уже о такой мелочи, что для русского человека наличие ограды уже само по себе является причиной для того, чтобы за оную ограду пролезть. И таки что — часовые НКВД стреляли на поражение в деревенских мальчишек?

Кстати, имея полную возможность, немцы почему-то не опросили несколько десятков окрестных крестьян, охранялись ли «Козьи Горы» в 1940 году, упустив очень важное косвенное доказательство. Точнее, спрашивать-то они спрашивали, но ответов получили очень мало, и сами ответы странные…

«Русские могилы»

В ходе следствия немцы выяснили один очень интересный факт — в массовых катынских могилах лежали не только немцы.

Из рапорта Фосса, группа ГФП 570, 26 апреля 1943 г.

«Следует упомянуть, что весь лес годами служил местом казни исполнительного органа коммунистической партии, „Тройки НКВД“, имевшей своим местопребыванием Смоленск. Прошлые раскопки в разных точках этой лесистой местности показали, что кроме изолированных польских офицерских могил имеются и массовые русские могилы».

Как видим, всё ещё больше запутывается. По логике вещей «тридцать седьмой год» не должен был обойти Смоленск, но как-то с этим городом всё странно. В нём почему-то нет отделения общества «Мемориал». Запрос во всероссийский «Мемориал» дал лишь отсылку на сайт «Памятники жертвам политических репрессий», где говорится, что в катынском лесу похоронено около 10 тысяч человек, репрессированных в 1930–1940 гг. Откуда такая уверенность в количестве и датах смерти, если могилы эти никто не изучал?

А вот по данным исследователей репрессий Юнге и Биннера, работавших с московскими архивами, в 1937–1938 гг. в Смоленской области было расстреляно 4300 человек, а не 10 тысяч[10]. Это не говоря уже о том, что в тридцать седьмом году старались выбирать для приведения приговоров в исполнение глухие места, а не дачную местность возле шоссе, да ещё в двух шагах от собственного дома отдыха. Что за извращение — проводить массовые расстрелы рядом с местом семейного досуга?

Конечно, самое простое объяснение — что русские могилы наполнили трупами сами немцы, но мы пока об этом не говорим…

Из промежуточного рапорта полевой полиции. 10 апреля 1943 г.

«В ходе дознания были выявлены деревенские жители, подтвердившие, что действительно уже за год до войны лесистая местность Козьих Гор служила большевикам местом казни; здесь посредством выстрела в затылок уничтожались свои собственные деревенские жители, подозрительные в политическом отношении… Остатки одежды с несомненностью доказывают их русское происхождение. Свидетельские показания… не оставляют в этом никаких сомнений. Русские трупы частично связаны, т. е. руки связаны у них за спиной. У одного трупа на голове был мундир, наполненный опилками, завязанный на шее; и здесь можно было установить обычный выстрел в затылок. Степень гнилостных изменений на трупах и свойства растительности на этой почве доказывают, что эти массовые могилы закопаны уже за несколько лет до войны. Число загубленных здесь русских не поддаётся даже приблизительному подсчёту. Однако следует с уверенностью допустить, что эта местность, ограниченная тремя дорогами, служила исключительно местом казни русских».

Запомните этот мундир, наполненный опилками, он ещё появится.

Исследовали немцы русские могилы или нет — непонятно. Вроде раскапывали, но ходу этих раскопок во всём материале уделено всего несколько строчек… в разделе исследования почвы. Это что — демонстративное приравнивание русских к насекомым или просто авторам лень было сочинять подробности?

Ладно, обратимся к деревенским жителям, подтвердившим, что лес Козьи Горы ещё до войны использовался для приведения приговоров в исполнение. Они-то должны знать если не кто и кого стрелял, то хотя бы когда в том лесу стреляли…

Из протокола допроса Кузьмы Годонова, 1877 г. р. жителя дер. Ново-Батеки.

«С 1918 года я был конюхом в Ново-Батеки. Всем окружающим жителям было известно, что Козьи Горы служили местом казни Чека. Я вспоминаю, что в Козьих Горах были расстреляны двое сыновей Ивана Курчанова из деревни Сатылки, Касплянского округа, в конце мая или начале июня 1921 года. Когда я в этот день вышел из дому около 3 часов, чтобы покормить лошадей, я встретил на железной дороге открытый грузовик, с 10–15 мужчинами. Проезжая мимо, двое из мужчин крикнули мне: „Прощай, дядя“. Я тут же узнал обоих сыновей Ивана Курчанова. Когда спустя около 2 недель я встретил родителей расстрелянных, моё предположение подтвердилось. Они сообщили, что им известно о расстреле их обоих сыновей в Козьих Горах.

Приблизительно в середине июня 1921 года в деревне Зарубинки Касплянского округа также был арестован Чека Фёдор Иванченков и в Смоленске приговорён „тройкой“ к смертной казни. Как рассказали мне родители Иванченкова, их сын также был расстрелян в Козьих Горах.

Почему они были расстреляны, мне неизвестно. По словам родителей и знакомых, расстрелянные были настроены антикоммунистически.

До 1931 года лесистая местность Козьи Горы была доступна для всех. Дети, ходившие туда за грибами, потом рассказывали о свежих могильных холмах».

Они бы ещё 1610 год вспомнили — тогда разнообразные правоохранительные органы в окрестностях Смоленска тоже много кого порешили…

Из протокола допроса Ивана Кривозерцева, 1915 г. р.

«От своих родителей… я слыхал, что местность Козьи Горы используется с 1918 года в качестве места казни Чека, позднее ГПУ, ОГПУ и, наконец, НКВД.

До 1931 года нам, деревенским жителям, можно было ходить в эту местность за грибами и ягодами, и я мальчиком ходил за грибами в Козьи Горы. При этом родители нередко указывали мне на свежие могилы.

В 1931 году местность Козьи Горы была огорожена, доступ в неё воспрещён путём предостережения на досках, подписанных ОГПУ. В 1934 г., как я слышал, в этой местности был построен дом отдыха для работников НКВД. В Козьих Горах исполнялись приговоры в 1918–1929 гг. и в 1940 г., в промежуточные годы не было видно перевозок в эту местность».

Всё хорошо, но опять же есть проблемы. Во-первых, чем, кроме деревенского забора из жердей, могли огородить лес в 1931 году? Во-вторых, ОГПУ могло сколько угодно писать и подписывать свои доски — толку от них при более чем наполовину неграмотном населении? В 1931 году программа под названием «ликбез» ещё только набирала ход. Не говоря уже о той незначительной мелочи, что после окончания войны и до 1937 года в СССР не производилось массовых казней, а стало быть, не могло появиться и массовых могил. Отдельные смертные приговоры, конечно, были, и их где-то приводили в исполнение, но ради этого огораживать лес? А про тридцать седьмой год свидетель не упоминает.

Из показаний Михаила Жигулева, 1915 г. р., крестьянина дер. Ново-Батеки.

«Ещё будучи ребёнком, я слышал, что из тюрьмы в Смоленске людей отправляют в лес при Козьих Горах и там расстреливают.

Однажды в 1927 году я стерёг лошадей вместе с другими мальчиками из деревни вблизи Козьих Гор. Мы увидели грузовую машину, прибывшую по направлению из Смоленска и остановившуюся на железной дороге у Козьих Гор. Из машины вышло 11 человек, которых отвели в лесистую местность. Вскоре после этого мы услыхали выстрелы. Через некоторое время охрана вернулась обратно, и автомобиль поехал по направлению к Смоленску. Мы из любопытства побежали в лес, чтобы ближе увидеть место, где люди были расстреляны. Я испугался и вернулся обратно. Остальные мне рассказали, что они нашли могилу. На краю могилы были совершенно свежие следы крови, кроме того, трупы были слегка только покрыты землёй, так что они видели выступающие руки и ноги. Я хочу ещё заметить, что лесистая местность у Козьих Гор к тому времени ещё не была огорожена. Юноши, с которыми я был тогда, все призваны в Красную Армию».

Может быть, и так — почему бы в грозном 1927 году мальчишкам и не стать свидетелями расстрела? Хотя вовсе не факт, что это чекисты казнили свои жертвы — ровно с тем же успехом то могла быть и бандитская разборка, у них тоже имелись и грузовики, и наганы. Но при чём тут вообще всё это? Или немцы полагают, что казнь 11 человек в 1927 году служит доказательством расстрела 10 тысяч поляков в 1940-м?

И, кстати, каким образом из приведённых фрагментов следует, что «здесь посредством выстрела в затылок уничтожались свои собственные деревенские жители, подозрительные в политическом отношении»? Причём именно выстрелом в затылок и именно за политическую неблагонадёжность, а не, скажем, за то, что сожгли избу председателя сельсовета со всеми её обитателями?

Свидетели

Обнаружив могилы, ГФП, как и полагается по ходу следствия, занялась поисками свидетелей. По их словам, таковых нашлось целых двенадцать человек, притом в материале, авторы которого никоим образом не экономили на бумаге, представлены показания семерых из них, а вживую мировой общественности предъявили одного.

Из промежуточного рапорта полевой полиции. 10 апреля 1943 г.

«Этот свидетель сообщил под присягой, что весной 1940 года он видел ежедневно в течение нескольких недель подряд по три-четыре грузовика, на которых перевозили сюда со станции Гнездово впоследствии расстрелянных поляков. Каждый раз после перевозки он слышал в своей неподалёку расположенной квартире крики этих людей и выстрелы из Катынского леса…»

Прервёмся ненадолго и немного посчитаем. Советский грузовик образца 1940 года — это полуторка. Допустим, четыре грузовика по 20 человек в день (5 человек оставим на шофёра и охрану) — получится по 80 человек в день или по 560 в неделю (ладно, пусть по 600). Итого 2500 человек в месяц. Время расстрела, по Геббельсу — март-апрель 1940 года. То есть никак не больше 5 тысяч человек. Откуда взялись в могилах остальные 5 тысяч?

«Другой житель, работавший в своё время по разгрузке на железной дороге, сообщил под присягой, что в марте-апреле 1940 года на станцию Гнездово ежедневно присылали до 12 вагонов с пленными. Он узнал в пассажирах польских солдат, среди них были и некоторые штатские и духовные лица. Их отвозили в закрытых грузовиках по направлению к Катыни. В этом же и подобном смысле высказались до сих пор все свидетели».

Возьмём стандартный «столыпинский вагон» — в него, согласно правилам, помещалось 30 человек. 10 вагонов (для удобства счёта) — 300. Если экзекуция продолжалась в течение, допустим, месяца, то уже получим 9 тысяч. А если расстрелы продолжались больше месяца, или если в вагонзак запихнули заключённых выше норматива, то число ещё увеличится.

Так сколько поляков было привезено в Козьи Горы?

Из протокола допроса Ивана Кривозерцева, 1915 г. р., жителя дер. Ново-Батеки:

«В 1940 году я работал в колхозе в деревне Гнездово. Моё рабочее место было вблизи железной дороги, и в марте и в апреле месяцах 1940 г. я ежедневно замечал по 3–4 поезда, прибывавшие из Смоленска, в них по окнам с решётками я узнавал про 3–4 арестантских вагона.

Эти арестантские вагоны останавливались на станции Гнездово. Моя сестра Дарья рассказала мне, что сама видела, как на остановке из вагонов погрузили в закрытые грузовые автомашины польских солдат, штатских и духовных лиц. Вообще говорили, что грузовые машины направлялись в Козьи Горы в НКВД и там людей расстреливали. Я сам ничего этого не видел, и моя сестра больше ничего мне не рассказывала мне об этом.

Примечание: сестра Кривозерцева Ивана при вступлении немецких войск была насильно отправлена большевиками для сопровождения скота из колхоза, и местопребывание её сейчас неизвестно».

Кстати, чекисты, несколько позже расследовавшие эту историю, в таких случаях не забывали спросить: «А откуда вы знаете, что это были поляки?» И получали вполне удовлетворительный ответ. А в немецкой исторической реальности откуда неграмотный хуторянин Парфен Киселёв должен был знать, что перед ним именно поляки?

Из показаний Михаила Жигулёва, 1915 г. р., крестьянина дер. Ново-Батеки.

«Часто я видел открытые грузовики, на которых перевозили пленных под охраной, с железной дороги, идущей от Смоленска, по направлению к Козьим Горам».

Так открытые грузовики или «чёрные вороны»? Если открытые — то как это согласуется с предыдущими показаниями, а если закрытые — то откуда свидетель знал, что там именно пленные?

Из показания Матвея Захарова, 1893 г. р., старосты дер. Ново-Батеки:

«В 1937–1942 гг. я работал на железной дороге, между прочим и на сортировочной станции Смоленск. В марте 1940 г. прибывали из Тамбовской области товарные поезда с прицепленными к ним 5–6-ю большими пульмановскими арестантскими вагонами. Из них 2–3 вагона останавливались в Смоленске на погрузочной платформе, тогда как остальные направлялись дальше к месту назначения на станцию Гнездово. Из железнодорожных документов я мог узнать, что эти поезда или арестантские вагоны шли по Рязано-Уральской дороге через Козлов — Тамбов — Ельню в Смоленск. Как я узнал от проводников этих вагонов, арестованные происходили из Козельска. Там вроде был большой монастырь, где содержались ещё многие тысячи пленных.

В качестве составителя поездов я имел возможность стоять непосредственно тут же, когда людей из вагонов погрузили в грузовые машины, направлявшиеся затем по деревенской дороге в сторону Гнездово…

Я точно помню, что эти разгрузки продолжались 28 дней. Это я смог точно установить по моим служебным записям».

Из показаний Григория Сильвестрова, 1891 г. р., жителя дер. Ново-Батеки:

«В апреле и мае мес. 1940 г. я замечал, что на станции Гнездово, вблизи которой я жил тогда, останавливаются арестантские вагоны, из которых людей погружают в стоящие наготове грузовые автомашины и затем их увозят.

Вечером, возвращаясь домой с работы, я часто проходил вблизи места разгрузки и замечал, как под охраной работников НКВД людей отправляли из вагонов в заготовленные большие клетки-грузовики, известные под названием „чёрный ворон“. Всегда стояли 3 таких машины и один грузовик. У мужчин, выходивших из вагонов, отбирались ручные вещи и бросались в грузовик, тогда как их самих помещали в остальные машины — клетки. Когда они заполнялись, колонна из 3-х клеток, грузовика с поклажей под водительством впереди идущего грузовика, отправлялась от станции. Я видел, как повозки проезжали дорогу к железнодорожному пути, затем поворачивали влево и исчезали в направлении Катыни. Через 20–25 минут колонна возвращалась обратно и всё повторялось сначала. Когда они проезжали мимо, я мог заметить мужчин, сидевших во впереди идущей легковой автомашине, вероятно из НКВД, с типично еврейскими лицами[11]. Разгрузка проводилась большей частью в вечерние часы, а также ночью. Что эвакуация случалась и ночью, я мог установить потому, что моя тогдашняя квартира была расположена непосредственно по дороге от вокзала к железнодорожному пути. По-моему, эта колонна ездила раз десять в день, а в апреле и мае месяце приблизительно четыре недели подряд».

Похоже, данный свидетель и вправду что-то видел. В других показаниях не упоминается «челночный метод» перевозки — а ведь перевозить поляков должны были именно так, по причине жестокого дефицита автотранспорта. Другое дело — зачем их вообще везти на машинах? До Катынского леса всего 2,5 километра, к чему грузовики-то гонять? Разбегутся? Куда и зачем — без документов, в чужой стране, жители которой традиционно не испытывают к полякам ни малейшей симпатии? Есть смысл бежать, если точно знаешь, что ведут на расстрел — тут уж не до здравого смысла. Но ведь, согласно официальной версии, как немецкой, так и польско-российской, убитые офицеры не совершили ничего такого, за что их можно было расстрелять, а стало быть, не ожидали казни.

Советские этапы, куда более опасные по части побегов, на такие расстояния гоняли пешком — а полякам за что такой комфорт?

«Так как на самом месте разгрузки нельзя было останавливаться, я мог вести свои наблюдения с расстояния около 50 м. и видеть, что из вагонов выходили главным образом одетые в форму, вероятно, офицеры, также и штатские. Среди штатских были и пожилые люди, отдельные из них даже на костылях, женщин среди них я не установил. Форма была мне неизвестна, и я не мог определить национальность солдат. Ходившие слухи были разноречивы. Одни утверждали, что это были поляки, другие — что это финны. По слухам, пленных отправляли к дому отдыха приблизительно в 4 километрах отсюда и там расстреливали.

Я это тоже допускал, т. к. ко времени этой эвакуации был воспрещён обычный сбор грибов в районе этого дома. В общем, деревенские жители остерегались открыто высказывать свои предположения, даже зная о происходящем».

Что-то мы начинаем блуждать в двух датах. Если доступ в Козьи Горы уже запретили в 1931 году, то зачем в 1940-м было запрещать там сбор грибов? Тем более в апреле, когда они всё равно не растут?

Из показаний Ивана Андреева, 1917 г. р., жителя дер. Ново-Батеки.

«Приблизительно с середины марта до середины апреля 1940 г. на станции Гнездово прибывали ежедневно по 3–4 поезда с 2–3 арестантскими вагонами. Последние останавливались на станции. Пассажиров, большей частью польских солдат, которых я узнал про фуражке (а где он мог её раньше видеть? — Авт.), а также штатских погружали из вагонов в закрытые грузовые машины, направлявшиеся от станции к железной дороге; затем машины загибали влево по направлению к Катыни. Я тогда несколько раз замечал, что приблизительно в 2 1/2 километрах от железной дороги они сворачивали к Козьим Горам. Я сам того не видел, но много раз слышал, что этих людей расстреливал в Козьих Горах в НКВД».

Это — последнее из приведённых немцами русских показаний. Есть в деле ещё и свидетели с «польской» стороны. Первый из них — некий обер-лейтенант польского войска Глезер, который оказался в числе 25 этнических немцев, освобождённых из плена при посредничестве германского посольства. Он показал следующее:

«В период с 20 марта по 9 мая 1940 г. из обоих вышеупомянутых лагерей (Козельский монастырь и Skifrun) было отправлено около 30 эшелонов, по 80–120 человек в каждом. 9 мая 1940 г. был отправлен наш последний транспорт около 150 человек, после детального обследования в грузовых автомашинах на погрузочную станцию в Козельск. Здесь нас погрузили в тюремные (зелёные) вагоны (следует ли из этого, что все зелёные вагоны в СССР — тюремные? — Авт.). Эти вагоны — прочные, четырёхосные, с раздвижными стальными плитами и решётками — вмещали 120 человек, но они служили и для перевозки 300 человек. В клетке, в которой перевозили меня, было нацарапано ногтём следующее: „18 офицеров польского войска. Апрель 1940“».

Что-то не очень понятное получается у него с вагонами. Вагонзак, или столыпинский вагон, состоит, кроме помещений для охраны и кухни, из 5 купе для заключённых. Каждое вмещает по 6–8 человек, при необходимости, конечно, и больше — но не по 24 человека и уж тем более не по 60. Кроме того, если на станцию прибывали 3–4 таких вагона, то число казнимых военнопленных вырастает до тысячи человек в день, а за полтора-два месяца… В польской армии вообще-то столько офицеров было?

Есть ещё найденный на трупе майора Сольского дневник.

«8.4. 3.30 выезд со станции Козельск на запад 9.45 станция Ельня. С 12 мы стоим на запасном пути.

9.4. За несколько минут до 3 ч. утра нас разбудили и разделили для погрузки в автомобили, на которых нас должны увезти. Что дальше?

9.4. Около 5 часов утра. С рассвета день плохо начинается. Нас погрузили в тюремные автомашины. В отделениях — стража. Мы приехали в лес — вроде дачи. Основательный обыск около …. часов, на которых обозначено врем 6.30 или 8.30. Они спрашивают про обручальные кольца. Отнимают рубль, паспорт, карманный нож».

Можно размышлять на тему, позволено или нет военнопленному в советском лагере иметь карманный нож. Но каким образом у него мог оказаться паспорт? Да и какой вообще паспорт у военного — вроде бы ему положено иметь удостоверение офицера, которое, естественно, не могло лежать у пленного в кармане…


…И на этом — всё. Как видим, из заявленных русских свидетелей германская сторона предъявила только шесть, а также одного немца, которого везли в Козьи Горы, но почему-то туда не привезли. Русские тоже видели тот совершенно не криминальный с точки зрения международных конвенций факт, что пленных поляков привозили на станцию Гнездово, а потом куда-то увозили. Выстрелов они сами не слышали, могил не видели, во времени оцепления леса и его характере путаются — один говорит про десять лет и часовых с овчарками, а другой про запрет сбора грибов в районе дачи НКВД весной 1940 года. А если кого в том лесу и расстреливали в 20-е годы — то какое это имеет отношение к пленным полякам?

Так что, как видим, со свидетелями у германской стороны очень кисло…


В начале мая 1943 года немцы расклеили по городу и напечатали в смоленской газете «Новый путь» следующее объявление:

«Кто может дать данные про массовое убийство, совершённое большевиками в 1940 году над пленными польскими офицерами и священниками в лесу Козьи Горы около шоссе Гнездово — Катынь?

Кто наблюдал автотранспорт от Гнездово в Козьи Горы или кто видел или слышал расстрелы? Кто знает жителей, которые могут рассказать об этом?

Каждое сообщение вознаграждается.

Сообщения направлять в Смоленск в немецкую полицию, Музейная ул. 6, в Гнездово в немецкую полицию, дом № 105 у вокзала.

Фосс, лейтенант полевой полиции. 3 мая 1943 года».

Но, как признаёт сам Фосс в одном из своих рапортов, акция оказалась безрезультатной. Свидетелей, видевших машины и слышавших выстрелы, как выяснилось впоследствии, было множество, но открылись они почему-то только НКВД.

Документ № 8

И вот, наконец, тот самый «документ 8», или показания главного и единственного реального свидетеля немецкой стороны. Согласно версии ведомства Геббельса, человеком, нашедшим могилы поляков, был местный житель, хуторянин Парфён Киселёв. Именно он весной или летом 1942 года показал эти могилы «некоторым полякам», которые поставили кресты. 28 февраля 1943 г. Киселёв дал показания немецкой секретной полевой полиции (ГФП).

Показания Парфёна Киселёва, 1882 г.р., хуторянина из Козьих Гор.

«Я живу в Козьих Горах с 1907 года. Приблизительно лет десять как дворец в лесу служит в качестве санатория для высших должностных лиц НКВД. Вся лесистая местность была огорожена колючей проволокой на высоте до 2 метров. Кроме того, всё охранялось вооружёнными постами. Из служащих я никого не знал, кроме дворника, Романа Сергеевича, он же был и сторожем, якобы из Вязьмы. Весной 1940 г. ежедневно, в течение 4–5 недель, в лес доставлялись 3–4 грузовых машины, нагруженных людьми, которых якобы расстреливали работники НКВД. Машины были закрыты, и что было внутри, нельзя было видеть. Однажды, когда я был на станции Гнездово, я видел, как выходили из железнодорожных вагонов мужчины и знакомые мне грузовые машины увозили их по направлению к лесу. Что с ними делали, не могу сказать, так как близко подойти нельзя было. Выстрелы и крики мужчин я слышал до самой своей квартиры. Можно допустить, что мужчин расстреливали. В окрестностях не скрывали того, что здесь работники НКВД расстреливали поляков. Местные жители рассказывали, что речь шла приблизительно о 10 000 поляков».

Здесь тоже есть мелкие несообразности, вроде той, что в четыре тогдашних советских машины поместится максимум 100 человек. Стало быть, если предположить, что расстрельные команды работали без выходных пять недель подряд, всё равно получается не больше 3500 человек — а где остальные 6500? И откуда местные жители могли знать про «10 000 поляков» — кто-то из них сидел за кустом со счётными палочками?

«Когда немецкие войска заняли лес, я пошёл туда, чтобы убедиться. Я думал, что найду ещё трупы, но я нашёл только несколько насыпанных холмов. Для меня было несомненно, что трупы могут лежать только под холмами. Летом 1942 года поляки работали в одной немецкой войсковой части в Гнездове. Однажды ко мне пришли 10 поляков и просили меня показать, где лежат их соотечественники, расстрелянные работниками НКВД. Я повёл их в лес и показал им холмы. Затем они просили меня одолжить им кирку и лопату, что я и сделал. Приблизительно через час они вернулись обратно, ругая НКВД. Поляки сообщили, что в одном из холмов они нашли трупы. В этом месте для опознания они установили два деревянных креста, стоящие там и поныне».

Ещё одна версия: это не Киселёв показал полякам могилы, а, наоборот, поляки откуда-то про них узнали. Интересно, откуда?

Не ограничившись подписанным протоколом, Киселёв ещё и выступал перед приезжавшими на раскопки иностранными делегациями. И всё было бы хорошо, но 73-летний Парфён Гаврилович Киселёв, проживавший на хуторе неподалёку от дачи НКВД, едва в Смоленск пришла Красная Армия, начал говорить совершенно другое…

Глава 2

Тёмные дела в Катынском лесу

Молчалин: Нет-с, свой талант у всех…

Чацкий: У вас?

Молчалин: Два-с: умеренность и аккуратность.

Чацкий: Чудеснейшие два! И стоят наших всех.

А. Грибоедов. Горе от ума

Уже по первому прикосновению к германскому документу видно, что считающиеся традиционными немецкими качествами методичность и пунктуальность были катынской следственной бригаде отнюдь не свойственны. Неумеренность в благородном негодовании и неаккуратность в обращении с фактами привели к тому, что из их материала во все стороны торчат хвосты, усы, уши и когти (и то ли ещё будет!). Чего не скажешь о советской бригаде — она сработала не в пример грамотнее.

С самого начала войны, с первого её дня, советская сторона тщательно собирала и документировала сведения о зверствах немцев в оккупированных областях (хотя за что, собственно, обижать зверей?).

2 ноября 1942 г., чтобы собрать воедино всю эту массу разрозненных свидетельств, Указом Президиума Верховного Совета была создана организация с очень длинным названием: «Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР». Председателем её стал секретарь ВЦСПС Н. М. Шверник, членами — первый секретарь Ленинградского обкома А. А. Жданов, митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич), писатель Алексей Толстой, историк Е. В. Тарле, нейрохирург Н. Н. Бурденко, гидроэнергетик Б. Е. Веденеев, биолог Т. Д. Лысенко, юрист И. П. Трайнин (последние шестеро — академики АН СССР), лётчица, Герой Советского Союза В. С. Гризодубова.

Комиссия тщательно и скрупулёзно собирала свидетельства обо всём, что выходило за рамки правил ведения войны, определённых международными соглашениями.

Судя по её материалам, это орган не пропаганды, а скорее следствия, хотя и несколько «облегчённого». Занималась комиссия в основном установлением и документацией фактов, хотя и не доказывала их так, как это положено делать в милиции или госбезопасности. Впрочем, на сбор формальных доказательств не хватило бы никаких человеческих сил. Мы, сегодняшние, думаем, что знаем, как «гуляли» гитлеровцы на нашей земле? Ага, конечно! Не так уж много мы знаем, оказывается… Если нам суждено будет написать планируемую книгу «Изыски геноцида», вы тоже в этом убедитесь…

Основная работа комиссии — это могилы, могилы… Иные на десятки, а иные на тысячи человек. А ещё — немецкие «фабрики смерти», бесконечные в своей изобретательности по части уничтожения и мучительства. Трудно сказать, как действовала на патологоанатомов повторяющаяся констатация факта «дети были закопаны живыми» (как часто случалось при массовых расстрелах), но рискнём предположить, что едва ли до войны академик Бурденко способен был написать фразу: «Я собрал коллекцию из 25 черепов казнённых немцами русских граждан» — в своё время мы будем читать этот документ.

Итоги работы Чрезвычайной комиссии собраны в особом архиве. Материалы эти открыты и доступны любому исследователю. Именно благодаря их открытости и доступности никто в мире сейчас не оспаривает чудовищных злодеяний нацистов в СССР. Да, в написанных на Западе книгах и исследованиях они замалчиваются, выносятся за скобки — но, по крайней мере, не отрицаются. При таком количестве доказательств это было бы сложно сделать. Можно подделать обстоятельства одной-двух казней, показания пары десятков свидетелей, но совершенно не в человеческих силах наполнить фальшивыми документами целый архив с тысячами и тысячами свидетельств, это не решится утверждать даже самый упёртый антисоветчик. Так что массовое уничтожение на территории СССР военнопленных, коммунистов, комсомольцев, евреев, семей офицеров Красной Армии, цыган, инвалидов, заложников, просто мирных жителей никем в мире не оспаривается.

А говорят, польза от чиновничьих бумажек только при растопке печей! Да не будь их, давно бы уже официально и во всём мире было признано, что зверства Красной Армии в Германии не идут ни в какое сравнение с культурной германской оккупацией дикой большевистской России. Единственное препятствие тому — архив ЧГК, доступ в который не решились (или забыли) закрыть в годы «перестройки», а теперь уже поздно. «Катынские» папки в них, кстати, одни из самых умеренных и нестрашных, а есть ведь такие документики, что от одного чтения кровь стынет…

Русские начинают расследование

Леди и джентльмены, прошу вас иметь в виду, что все доказательства, о которых говорил прокурор, являются косвенными. Мы собираемся показать, что все они могут иметь иное объяснение.

Эрл Стенли Гарднер. Тень стройной женщины

26 сентября 1943 года в Смоленск прибыл член ЧГК Бурденко вместе с сотрудниками комиссии и судебно-медицинскими экспертами. Правда, всерьёз к изучению польских захоронений они приступили три с половиной месяца спустя — но, право же, у них была на то уважительная причина. На состоявшейся 22 января 1944 г. пресс-конференции по катынскому вопросу нарком просвещения РСФСР Потёмкин ответил, может быть, несколько грубо, но вполне убедительно:

«Почему не сразу после занятия Смоленска началось расследование катынского злодеяния? Вам уже тут докладывалось, что при участии академика Бурденко и специалистов-экспертов было раскрыто в самом Смоленске 87 могил. Смоленск стоит на костях. Так почему же надо было сразу приняться за могилы, которые находятся на расстоянии 15 километров от города? В самом городе нужно было раскрывать могилы».

Мы ни в коем случае не должны перемещаться в специфическую катынскую реальность, в которой расстрел нескольких тысяч польских офицеров является из ряда вон выходящим событием. Только в Смоленске и его окрестностях немцы истребили 135 тысяч человек, как военнопленных, так и мирных жителей, а всего в области, по далеко не полным данным, были расстреляны, сожжены, повешены, закопаны живыми в землю или убиты иными способами 433 тысячи человек. В городе, где до войны проживало 185 тысяч населения, осталось 30 тысяч, из 7900 домов уцелело 300. Для советского правительства это были не насекомые, как по умолчанию принято в «катынском» мире, а люди, и ничем не хуже европейцев. Всё это — как могилы расстрелянных, так и материальный ущерб — подлежало ведению комиссии. И есть у нас такое смутное подозрение, переходящее в уверенность, что Потёмкин ни в коей мере не кривил душой — ЧГК было попросту не до поляков, она имела свою программу, по ней и работала. Поставьте себя на место членов комиссии, и вы легко это поймёте.

Но существовали в СССР другие организации, в должностные функции которых расследование дел, служивших основой для международных провокаций, входило напрямую. Одновременно с ЧГК в Смоленске работали и представители «соответствующих органов», т. е. НКГБ — НКВД. За три месяца чекисты допросили 96 свидетелей (которых перед тем надо было ещё разыскать), проверили 17 заявлений, изучили множество документов, провели экспертизы. Результатом этой работы стал совершенно секретный отчёт под названием «Справка о результатах предварительного расследования так называемого „Катынского дела“», которая и легла в основу всей работы.

Саму справку мы прочитаем чуть позже. А пока обратите внимание на первую логическую неувязку официальной версии, а именно — секретный характер чекистского документа. В таких докладах, не предназначенных для посторонних глаз, врать не принято. Исключение может иметь место только в двух случаях:

а) если НКВД расстрелял поляков по собственной инициативе, втайне от правительства, и теперь заметает следы;

б) если расстрел производился по тайной санкции правительства, и это дело надлежит скрыть от общественности, каковой является ЧГК.

Первый вариант никогда не рассматривался — не будем трогать его и мы. Тем более что ни о какой самодеятельности НКВД в 1940 году не было и речи. Жестоко обжёгшись в тридцать седьмом, правительство предпочитало снег студить — и, даже при абсолютно надёжном наркоме, расстрельные списки согласовывались с Политбюро поимённо. То есть НКВД должен был не только получить санкцию на расстрел польских военнопленных, но и представить полные списки с кратким указанием преступления каждого приговорённого к ВМН.

Что же касается второго варианта — то ведь сформированная ЧГК Специальная Комиссия в ходе работы провела и своё расследование, а также допросила основных свидетелей, которых разыскали чекисты — и ни один из них, даже самый неграмотный крестьянин, ни разу не сбился в показаниях (в материалах Специальной Комиссии представлены неправленые стенограммы). Может ли такое быть? Выходит, члены СК тоже были посвящены в тайну и искусно фальсифицировали записи своей работы? Тогда зачем «органам» врать в совершенно секретном документе — надо было либо вообще не заниматься расследованием, либо уж говорить подельникам правду…

Естественно, сторонники версии Геббельса придумают зачем — им не привыкать выкручиваться из логических тупиков.

Судя по её форме, «Справка» является, скорее всего, отчётом по заданию Сталина: «Товарищ Берия, товарищ Меркулов, проверьте, пожалуйста, могут ли быть какие-нибудь реальные основания обвинить нас в этом злодеянии?» Товарищи наркомы проверили и отчитались.

12 января 1944 г., рассмотрев предварительные данные, добытые чекистами, ЧГК постановила: «Создать специальную комиссию по расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу (близ Смоленска) военнопленных польских офицеров». В состав комиссии вошли: члены Чрезвычайной комиссии академик Н. Н. Бурденко, ставший её председателем, митрополит Киевский и Галицкий Николай; писатель Алексей Толстой, председатель Всеславянского комитета генерал-лейтенант А. С. Гундоров; председатель исполкома совета обществ Красного Креста и Красного Полумесяца С. А. Колесников; нарком просвещения РСФСР академик В. П. Потёмкин; начальник главного военно-санитарного управления Красной Армии, генерал-полковник Е. И. Смирнов; председатель Смоленского облисполкома Р. Е. Мельников. 18 января члены Специальной Комиссии прибыли в Смоленск (кроме Мельникова, который находился там) и занялись расследованием и проверкой тех сведений, что добыли для них чекисты.

Из Сообщения Специальной Комиссии по установлению и расследованию… 24 января 1944 г. Смоленск.

«Специальная Комиссия проверила и установила на месте, что на 15-м километре от города Смоленска по Витебскому шоссе в районе Катынского леса, именуемом „Козьи Горы“, в 200-х метрах от шоссе на юго-запад по направлению к Днепру, находятся могилы, в которых зарыты военнопленные поляки, расстрелянные немецкими оккупантами.

По распоряжению Специальной Комиссии и в присутствии членов Специальной Комиссии и судебно-медицинских экспертов могилы были вскрыты. В могилах обнаружено большое количество трупов в польском военном обмундировании. Общее количество трупов, по подсчёту судебно-медицинских экспертов, достигает 11 000.

Судебно-медицинские эксперты произвели подробное исследование извлечённых трупов и тех документов и вещественных доказательств, которые были обнаружены на трупах и в могилах.

Одновременно со вскрытием могил и исследованием трупов СК произвела опрос многочисленных свидетелей из местного населения, показаниями которых точно устанавливаются время и обстоятельства преступлений, совершённых немецкими оккупантами».

Это, впрочем, тоже всё слова — как и у немцев. А что у нас с фактами?

Место преступления

Чекисты начали, как и положено в нормальном уголовном деле, с осмотра места преступления.

Из справки о результатах предварительного расследования так называемого «Катынского дела».

«Местность „Козьи Горы“ расположена в 15 км от Смоленска по шоссе Смоленск — Витебск. С севера она примыкает к шоссе, с юга — подходит вплотную к реке Днепр. Ширина участка от шоссе до Днепра около одного километра. „Козьи Горы“ входят в состав лесного массива, называющегося Катынским лесом и простирающегося от „Козьих Гор“ к западу и востоку. В двух с половиной километрах от „Козьих Гор“ по шоссе к востоку расположена железнодорожная станция Западной железной дороги Гнездово. Далее на восток расположена дачная местность Красный Бор».

Этот факт устанавливается показаниями не шести, как у немцев, а нескольких десятков свидетелей. Как чекисты, так и СК, допрашивая их, совершенно автоматически интересовались: был ли до войны свободный доступ в Козьи Горы? И каждый раз получали один и тот же ответ: да, был, в этом лесу постоянно устраивали гуляния, собирали хворост, грибы, пасли скот, через него ходили на Днепр купаться. Даже территория дачи НКВД, невзирая на «страшную» аббревиатуру, не являлась запретной зоной. (Что, кстати, заставляет усомниться и в том, что здесь проводились расстрелы тридцать седьмого года.)

Одному из участников проводившегося в 2010 году «круглого стола» по катынской проблеме, доктору исторических наук, профессору А. Ю. Плотникову попал в руки путеводитель по Смоленской области 1933 года. Там написано, что это ещё и место отдыха горожан, куда можно доехать аж по целым двум железнодорожным веткам или на автобусе. Более того, недалеко от дачи НКВД на берегу Днепра имелась пристань, куда приходили из Смоленска пассажирские пароходики[12].

Получается, что Смоленское УНКВД в мирное время ухитрилось тайно провести массовые расстрелы в двухстах метрах от шоссе, между станцией и домом отдыха, в окружении множества деревень и хуторов, при постоянно гуляющем по лесу местном населении. Это ведь Смоленская область, а не Кольский полуостров, где можно увести в лес не то что десять, а и все сто тысяч человек, и никто ничего не заметит.

Тем более никто из окрестных жителей не видел ни машин с приговорёнными, ни свежих могил, не слышал выстрелов. Допустим, можно заставить молчать чекистов из дома отдыха — ну а их жёны и дети? Да и крестьяне окрестных деревень, а также следующие по шоссе люди загадочным образом сумели не услышать пальбы в двухстах метрах от дороги и не заметить перекопанных полян. Даже свидетели немецкой стороны ничего не слышали сами, а ссылаются на какие-то гуляющие по деревням слухи.

Если же придерживаться той версии, что поляков казнили в подвале УНКВД — то никто не замечал колонн грузовиков, ежедневно навещавших лес. В один тогдашний грузовичок-полуторку можно было поместить человек 20–25 (на то она и полуторка), стало быть, для захоронения 11 тысяч человек требовалось 450–550 рейсов. Между тем такое паломничество автотранспорта осталось совершенно незамеченным окрестным населением, и столь же незамеченным осталось невыразимое состояние леса после того, как там несколько недель топтались грузовики.

Не говоря уже о том, что и машины надо было откуда-то брать. Даже если расстрелы длились месяц — всё равно получается по двадцать рейсов в день. Живых можно погрузить и выгрузить за 10 минут, но с трупами — возня долгая, тем более что окрестных колхозников на погрузку-разгрузку не привлечёшь, ибо не дрова возят… Кроме того, всё дело надо было обстряпать ночью, потому что днём таскать трупы из подвала в грузовики на виду у всего оперсостава тоже не вполне грамотно, оперсостав же в то время работал не с девяти до пяти, а сколько надо. Стало быть, в распоряжении расстрельщиков оставалось лишь несколько предрассветных часов, так что все эти двадцать машин приходилось задействовать не «челноком», а единовременно. У НКВД, естественно, такого количества грузовиков не было — зачем им столько? — а значит, должна была проводиться мобилизация автотранспорта. У каждой же мобилизованной машины был водитель, которому рот не замажешь, был возмущённый председатель колхоза или завгар — лишних машин в то время в народном хозяйстве не водилось, и мобилизация ни у кого восторга не вызывала. Кстати, в этом случае в лесу надо было вырыть могилы на 11 тысяч человек — а это очень немаленькие ямы. Не чекисты же работали землекопами — на них и так, помимо повседневных дел (а избытка кадров в НКВД в то время как-то не наблюдается), взвалили эту возню с расстрелами.

И ни фига себе секретная операция!


Но и это еще не всё!

Из справки о результатах предварительного расследования так называемого «Катынского дела».

«Ученик ремесленного училища связи Устинов Е. Ф. показал:

„Перед войной в Катынском лесу… находился пионерлагерь Облпромкассы, и я был в этом пионерском лагере до 20 июня 1941 года… Я хорошо помню, что до прихода немцев никаких ограждений в этом районе не было и всем доступ в лес и в то место, где впоследствии немцами демонстрировались раскопки, был совершенно свободный“».

В официальной справке от 3 января 1944 г. за № 17 Смоленский Городской Совет депутатов трудящихся удостоверяет, что:

«…Район Козьих Гор и прилегающих к нему Катынского леса и Красного Бора являлся местом отдыха трудящихся города Смоленска. Местом маёвок и общественных гуляний и никогда, вплоть до захвата города Смоленска немцами (16 июля 1941 г.), не подвергался никаким ограничениям и запретам в смысле передвижения населения по всей указанной территории».

Смоленская областная промстрахкасса в своей справке за № 5 от 5 января 1944 года удостоверяет, что район Козьих Гор и прилегающей к нему местности

«…является местом организации пионерских лагерей, принадлежавших системе Промстрахкассы по Смоленской области».

Как видим, маразм ещё сгущается. Летом 1940 года приехавшие в лагерь детишки совершенно не поинтересовались, что это за длинные холмики выросли неподалёку. И землю не ковыряли, чтобы найти закопанный клад, и не бегали в самоволку посмотреть на покойников. И санитарные врачи, буквально обнюхивавшие каждый метр вокруг мест детского отдыха на предмет возможных увечий и отравлений, не обратили внимания на холмы, под которыми незнамо что зарыто. А может, их всех тоже… того?!

Как на самом деле НКВД проводил расстрелы в густонаселённых районах СССР, описано в книге, изданной ещё в начале 90-х годов: «Куропаты: следствие продолжается»[13]. Там говорится, что для казней выбрали участок леса гектаров 10–15, недалеко от города, но в не слишком населённом месте, огородили его дощатым забором, обтянутым сверху колючей проволокой. За забором была охрана с собаками. Ничего подобного «катынские» свидетели немцам не рассказывали. Кстати, в Куропатах свидетелей казней нашли не то что спустя пять лет, а даже в 70-е и ещё позднее, в 90-е годы. Все они были в тридцать седьмом ребятишками и, естественно, бегали к этому забору, подглядывали в щёлки, даже пробирались внутрь. Энкаведешники их гоняли — но что толку? Вот рассказ одного из таких свидетелей, Ивана Церлюкевича:

«Днём мы пасли в этом лесу коров, бывало, что ходили около самого забора, но никто нас не прогонял. Любому мальчишке любопытно посмотреть, что там, за забором. Однажды, когда мы пасли с пацанами коров в лесу, я подошёл и вытащил доску из-под ворот, а через образовавшуюся щель влез на территорию… Там увидел, что территория присыпана свежим жёлтым песком, деревьев в этом месте почти не было, рос мелкий кустарник.

Немного поодаль, на горке, я увидел деревянную будку и пошёл к ней. Она была открыта, и я зашёл в неё. Там стоял стол, скамейка. На столе лежала начатая пачка папирос „Эпоха“, на стене висело обмундирование работника НКВД. Больше ничего в будке я не видел. Я вышел из будки на территорию, хотел пойти ещё вглубь, но вдруг откуда-то появился работник НКВД в форме. Он меня поймал, накрутил мне уши и пригрозил, что если ещё раз приду, то убьёт. Когда он меня отпустил, я побежал к воротам и вылез через щель под ними. Больше за забор я лазить не решался, всё-таки страшно было…»

Этот не решался — а другие?

Вот ещё свидетельства из той же книги:

Из воспоминаний С. А. Козич, 1925 г. р.

«С полной уверенностью я не могу назвать время, когда начали расстреливать людей в нашем лесу — может, с 1937 года, может, позже, но хорошо знаю, что было это до войны. Сначала их возили просто в лес, а потом поставили высокий забор. За ним находилась охрана. Я лично видела одного охранника с собакой. Был он в военной форме, на боку — пистолет в кобуре. Я его запомнила, потому что он часто ходил с чайником к нашим соседям, у которых во дворе был колодец…

…Не могу сейчас вспомнить, в каком году это было, но в летнее время, мы… пасли коров возле дороги-гравейки, которая вела на Заславль. Со стороны этой дороги как раз и находились ворота в заборе. Мы не досмотрели и, видимо, несколько наших коров зашли через открытые ворота за забор. Мы долго не решались подойти к ограде, боялись, но потом оттуда вышел знакомый охранник, тот, что ходил к соседям за водой. Мы стали плакать, просить, чтобы он отдал наших коров. Охранник нас послушался, но предупредил, что если мы не будем смотреть за коровами, то сами останемся за этим забором. Пока мы говорили, я видела засыпанные свежим песком ямы не очень далеко от входа…»

Из воспоминаний жительницы того же села Н. В. Нехайчик.

«Мой сын Николай, когда ему было лет семь (он с тридцатого года), пошёл с детьми в лес за ягодами. Я очень волновалась, так как узнала, что они направились туда, где расстреливают людей. Ждала сына, всё прислушивалась, а потом услышала выстрел и увидела, как мой сын бежит к дому, голосит, а за ним гонится работник НКВД с пистолетом.

Откуда-то примчался мой муж, схватил за руку энкаведешника и стал спрашивать, зачем он стрелял в мальчика. Тот начал извиняться, но было видно, что он сильно пьяный. Всё повторял, что принял нашего сына за взрослого, думал, кто-то из-за забора убежал».

Эти свидетельства были найдены, повторяем, спустя 30–50 лет. Немцы не нашли ничего.

Одно из двух: либо НКВД проводил расстрелы в Козьих Горах таким загадочным образом, что об этом никто не слышал, не видел свежевыкопанных могил, и детки из пионерлагеря не рассказывали родителям позаимствованных от местной пацанвы страшных историй о стрельбе и «канавах», либо там не было ни станций, ни деревень, ни шоссе… Но ведь они были!

Ответ, снимающий все вопросы, может быть только один: чекисты и их жертвы, подъезжая к станции Гнездово, перемещались в параллельное пространство, там приводили в исполнение приговоры, закапывали свои жертвы и возвращались обратно. А потом, по чьему-то недосмотру, могилы расстрелянных вернулись обратно в наш мир. Но произошло это не ранее лета 1941 года, потому что именно тогда немцы взяли катынский лес под охрану. Явно для того, чтобы изучить внезапно возникшую почвенную аномалию.

Из справки о результатах предварительного расследования так называемого «Катынского дела».

«Свидетельскими показаниями устанавливается, что… немцы вскоре после своего прихода в этот район установили в Катынском лесу строжайшую охрану, никого не подпуская близко к этому месту под угрозой расстрела.

На бывшей даче УНКВД в Козьих Горах разместился штаб какого-то немецкого учреждения. Работавшая на кухне в этом штабе Алексеева А. М., 1916 года рождения… показала:

„Дача в Козьих Горах осенью 1941 года усиленно охранялась вооружёнными немецкими солдатами, вход в дачу со стороны леса был строго воспрещён, всюду были повешены таблички о запрете прохода в лес и предупреждения о расстреле на месте за нарушение. Специальный пост был и у Днепра, с тыловой стороны дачи. Нам, русским, работавшим на даче в Козьих Горах, разрешаюсь проходить только по основной дороге, шедшей от шоссе Смоленск — Витебск. Мы даже не имели права самостоятельно возвращаться с работы. Когда мы уходили с дачи домой, до шоссе нас обычно сопровождали один-два немца“.

Проживающий на хуторе в Катынском лесу Киселёв П. Г. на допросе от 9 октября 1943 года показал:

„Через некоторое время после прихода немцев Катынский лес вблизи Козьих Гор был взят под охрану. Местное население было оповещено, что каждый человек, появившийся в лесу, будет расстрелян. Я лично читал одно из таких объявлений, вывешенное на столбике на шоссе. В этом объявлении было написано: „Кто сойдёт с шоссе в сторону леса на сто шагов, будет расстрелян без окрика““».

Охрану, по многочисленным показаниям местных жителей (это был второй «дежурный» вопрос следствия), установили в июле 1941-го и сняли в марте 1943 года.

А вот интересно: чем немцы в этом охраняемом лесу занимались? Германские гарнизоны из страха перед партизанами жались к населённым пунктам, да покрупнее. Чтобы заставить их сидеть посреди леса, нужна была очень серьёзная причина. Между тем, после того как доступ в Козьи Горы был открыт, никаких следов своей деятельности, кроме массовых захоронений, они не предъявили.

Не иначе как и вправду аномалию изучали: только что были цветущие полянки — и вдруг ископаны, истоптаны… Откуда же им знать про параллельные миры!

Поляки

Согласно данным НКВД, неподалёку от Смоленска и вправду находились три лагеря, в которых содержались пленные поляки. В справке они значатся как лагеря №№ 1-ОН, 2-ОН и 3-ОН (ОН — «особого назначения»). Это не значит, что у них на самом деле были именно такие номера во внутриведомственной документации — НКВД был одержим манией всё засекречивать (кстати, нельзя сказать, что необоснованной). Неясно также, в чём заключалась «особость» их назначения — может быть, там содержались те, кому были отмерены уголовные сроки за прежние и новые преступления (какие именно — о том речь впереди), а может быть, наоборот, из этих людей предполагалось вербовать кандидатов в польскую армию, создание которой началось уже в 1940 году? Сие неведомо. Зато расположение их названо в точности: 1-ОН — на 408-м км от Москвы и на 23-м км от Смоленска по шоссе Москва — Минск, 2-ОН — в 25 км на запад от Смоленска по шоссе Смоленск — Витебск и 3-ОН — в 45 км на запад от Смоленска, в Красненском районе Смоленской области.

Для современной «мировой общественности» польские военнопленные, содержавшиеся в лагерях под Смоленском, бесследно исчезли в марте 1940 года, поскольку не писали писем домой. Это заявили ещё в 1943 году немцы, ссылаясь на польских эмигрантов. Правда, неизвестно, проверял ли кто-нибудь: действительно ли пленные писем не писали? По-видимому, в этом вопросе Геббельсу поверили на слово…

Но вот для местных жителей существование по соседству поляков не было секретом (третий «дежурный» вопрос следствия) — вся округа знала, что польские военнопленные занимаются ремонтом дорог. Как говорил на заседании СК замнаркома внутренних дел Круглов: «Об этом говорят многочисленные свидетели. Кого ни спросите, все видели поляков осенью 1941 года».

О том же говорил на допросе в комиссии и бывший комендант лагеря ОН-1, тогда лейтенант, а теперь майор ГБ В. М. Ветошников.

Из стенограммы заседания СК. 23 января 1944 г.

«…Потёмкин. Какое количество находилось в трёх названных лагерях?

Ответ. У меня в лагере было 2932 человека, в лагере № 3 — более 3 тысяч, в лагере № 2 — примерно полторы, максимум 2000.

Толстой. Какое настроение было у военнопленных поляков?

Ответ. Старшее офицерство было замкнуто, подофицерство и средняя часть с началом военных действий были настроены так, что хоть вооружай их сегодня, и они пойдут против Германии. Средние слои придерживались того, что как бы ни сложились обстоятельства, Польша не сгинет. Они ориентировались на правительство Сикорского.

Толстой. Высшее офицерство тоже работало?

Ответ. Начиная от подполковников и выше военнопленные на работах не использовались. Свободно общались между собой, питание было хорошее. Связь была ограничена только с населением…

Гундоров. Была ли у вас в лагере библиотека?

Ответ. В лагере были книги на польском языке, была и наша политическая литература, которой пользовались свободно, была радиотрансляция.

Потёмкин. На работах поляки были в своём обмундировании?

Ответ. Да, они находились в своём обмундировании. Обмундирование и обувь у офицерского состава были в порядке. Они очень аккуратно и бережно относились к нему. Можно было заметить, что в сырую погоду они надевали на сапоги самодельные деревянные колодки или же летом ходили в одних колодках с целью сохранения обуви.

Потёмкин. В предъявленном нам… общем деле переписки с лагерем особого назначения № 1 имеются документы, относящиеся уже к периоду начала войны. В частности, последний документ имеет дату — 25 июня 1941 года».

Комиссию представленные показания и документы убедили. Нас тоже убеждают. Ежели кто предпочитает верить семи свидетелям немецкой стороны — то в вопросы веры мы, согласно конституционной статье о свободе совести, не вмешиваемся.

Тот же майор Ветошников рассказал, каким образом население лагеря попало в руки немцев.

Из стенограммы заседания Специальной Комиссии. 23 января 1944 г.

«Потёмкин. Вы обращались к начальнику Смоленского участка тов. Иванову с просьбой о даче вам вагонов для эвакуации военнопленных поляков. Расскажите, как это было.

Ответ. 10-го числа[14] я провёл совещание с административным составом об эвакуации лагеря. Я ожидал приказа о ликвидации лагеря, но связь со Смоленском прервалась. Тогда я сам с несколькими сотрудниками выехал в Смоленск для выяснения обстановки. В Смоленске я застал напряжённое положение. Я обратился к начальнику движения Смоленского участка Западной ж. д. т. Иванову с просьбой обеспечить лагерь вагонами для вывоза военнопленных поляков. Но т. Иванов ответил, что рассчитывать на получение вагонов не могу. Я пытался связаться также с Москвой для получения разрешения двинуться пешим порядком, но мне это не удалось.

К этому времени Смоленск уже был отрезан немцами от лагеря, и что стало с военнопленными поляками и оставшейся в лагере охраной — я не знаю.

Потёмкин. О каком количестве вагонов шла речь?

Ответ. Мне нужно было 75 вагонов, но я просил любое количество, лишь бы только как-нибудь погрузиться и выехать. К этому времени с Москвой связь была нарушен, и связаться с Москвой мне не удалось.

13 июля я выехал для того, чтобы попасть в лагерь, но на Витебском шоссе застава меня не пропустила. Я возвратился обратно в Смоленск и хотел по Минскому шоссе попасть в лагерь, но и здесь застава меня не пропустила. Я попробовал связаться с комендатурой охраны тыла, но этого мне не удалось. Таким образом в лагерь я не попал…»

Может быть, это было не совсем так, а может, и совсем не так. Например, к тому же времени относятся воспоминания Константина Симонова, как он блуждал на грузовике в окрестностях Смоленска и не видел там вообще никаких застав — впрочем, это не значит, что их не было, а просто ему не попались.

Сотрудники НКВД были такими же людьми, как и все остальные, и тем летом поступали по-разному. Одни выводили под огнём людей и вывозили архивы, положив на папки с документами канистру с бензином и зажав в руке гранату. Другие бросали заключённых в тюрьмах и бумаги в шкафах, на радость зондеркомандам. Третьи, отпустив неопасных преступников и расстреляв «врагов народа», запирались в горящих зданиях управлений, не подпуская немцев, пока огонь уничтожал секретную документацию. Четвёртые расстреливали заключенных на марше на том же основании, на каком жгли хлеб и взрывали заводы — чтобы не достались врагу.

Начальник лагеря мог поддаться панике и двинуть из Смоленска на восток — бывало и такое. Впрочем, он не только остался жив и на свободе, но и вырос до майора — а стало быть, в его действиях, по меркам его ведомства, не было состава преступления.


Не удовлетворившись показаниями чекиста, комиссия отыскала инженера С. В. Иванова, который в июле 1941 года замещал пост начальника движения Смоленского участка Западной железной дороги.

Из допроса Специальной Комиссией С. В. Иванова.

«Потёмкин. Вы сами видели, как прибывали на станцию Гнездово эшелоны с поляками. Когда это было?

Иванов. Это было весной 1940 года. Этих военнопленных направляли в лагеря. Потом они работали на дорожном строительстве.

Потёмкин. На железнодорожном строительстве или на шоссейном?

Иванов. На шоссейном.

Потёмкин. Большое количество?

Иванов. Они прибывали вагонами.

Потёмкин. А когда происходила эвакуация Смоленской области, они оставались здесь?

Иванов. Да, оставались.

Потёмкин. Вам известно о причинах, которые их задержали здесь?

Иванов. Я работал инженером, и ко мне в отделение обращалась лагерная администрация, чтобы получить вагоны для отправки этих поляков, но свободных вагонов у нас не было.

Потёмкин. Где находились эти лагеря для военнопленных поляков?

Иванов. Точно я не знаю, но где-то на трассе Гусино.

Гундаров. Гусино далеко находится от Гнездово?

Иванов. Примерно километров сорок. Подать мы туда вагоны не могли, так как та дорога находилась под обстрелом. Потому мы просьбы лагерной администрации не выполнили.

Потёмкин. Значит, они оставались там?

Иванов. Да, оставались.

Потёмкин. При немцах они ещё долго вам попадались на глаза?

Иванов. В конце июля или начале августа они стали разбегаться в лес. Немцы их ловили и сгоняли в Козьи Горы.

Потёмкин. А где они могли там помещаться? Ведь их же много было?

Иванов. Лес был огорожен проволокой. Люди туда не ходили. Среди населения ходили слухи о том, что из леса были слышны выстрелы, особенно ночью. О том, что в лес Козьи Горы сгоняли военнопленных поляков.

Потёмкин. Большими партиями их туда направляли?

Иванов. Партии были порядочные.

Колесников. Вы сам видели?

Иванов. Да, видел.

Потёмкин. И офицеры, и солдаты были?

Иванов. Да, и офицеры, и солдаты.

Потёмкин. Они в своём обмундировании были?

Иванов. Да, в своём».

Как видим, наши следователи вопрос о том, откуда человек знал, что перед ним поляки, не забыли. Само расследование тоже проводилось по всем правилам, с проверкой и перепроверкой фактов. К сожалению, в распоряжении комиссии не было архива Смоленского УНКВД, который достался немцам. Но, с другой стороны, уж немцы-то имели полную возможность подтвердить свои обвинения документами о расстреле поляков, назвав статьи и сроки, начальников и исполнителей. Но возможность эту почему-то не использовали. Почему бы, а?


Однако вернёмся к свидетелям — тем, по выражению Глеба Жеглова, «человечкам, которые что-то видели, что-то знают» и которые в каждом деле непременно находятся. В своё время, когда наши кинематографисты ещё не ставили мордобой превыше интеллекта, у нас сняли множество хороших детективов по реальным уголовным делам, где досконально и грамотно был показан процесс расследования и в том числе опрос населения.

Из справки о результатах предварительного расследования так называемого «Катынского дела».

«Присутствие в указанных выше районах польских военнопленных подтверждено многочисленными показаниями свидетелей, наблюдавших военнопленных поляков на протяжении 1940–1941 гг. как до оккупации Смоленска немцами, так и в первые месяцы после оккупации, до сентября месяца 1941 г. включительно.

После этого срока никто военнопленных поляков в этом районе не видел.

Так, например, дежурный на ст. Гнездово Савватеев И. В. на допросе от 16 октября 1943 года показал:

„Мне известно, что польские военнопленные, следовавшие в 1940 году через станцию Гнездово, использовались на дорожных работах в нашем районе. Я лично несколько раз в 1940 и 1941 гг. видел, как работали на шоссе польские военнопленные…

После прихода немцев в Смоленский район я встречал группы польских военнопленных в августе-сентябре 1941 года, под конвоем направлявшихся к лесу Козьи Горы“.

Священник Городецкий В. П. на допросе от 30 ноября 1943 г. показал:

„Я лично видел осенью 1941 года, как немцы гнали по шоссе группы военнопленных поляков, их сопровождал усиленный конвой“.

Свидетельница Базекина А. Т., бухгалтер отделения Госбанка. В Смоленске на допросе от 21 ноября 1943 года показала:

„Вскоре после занятия Смоленска немцами я видела польских солдат и офицеров, которые работали по очистке и ремонту дорог. Они были одеты в польскую форму, и их охраняли немецкие солдаты. Я их видела партиями человек по 30. Это относится к периоду осени 1940 года. И потом я их не встречала“».

Это три свидетельства, а было их много больше.

А кроме того, поляки ведь ещё и бегали! И, естественно, пытались искать помощи у местного населения. Учительница начальной школы деревни Зеньково в августе 1941 года встретила такого беглеца.

Из показаний М. А. Сашневой, учительницы.

«Поляк был в польской военной форме, которую я сразу узнала, так как в течение 1940–41 гг. видела на шоссе группы военнопленных поляков, которые под конвоем вели какие-то работы на шоссе… Поляк меня заинтересовал потому, что, как выяснилось, он до призыва на военную службу был в Польше учителем начальной школы. Так как я сама окончила Педтехникум и готовилась быть учительницей, то потому и завела с ним разговор. Он рассказал мне, что окончил в Польше учительскую семинарию, а затем учился в какой-то военной школе и был подпоручиком запаса. С начала военных действий Польши с Германией он был призван на действительную службу, находился в Брест-Литовске, где и попал в плен к частям Красной Армии… Больше года он находился в лагере под Смоленском.

Когда пришли немцы, они захватили польский лагерь, установили в нём жёсткий режим. Немцы не считали поляков за людей, всячески притесняли и издевались над ними. Были случаи расстрела поляков ни за что. Тогда он решил бежать. Рассказывая о себе, он сказал, что жена его также учительница, что у него есть два брата и две сестры…»

На следующий день, перед уходом, поляк назвал свою фамилию, которую Сашнева записала в книге Ягодовского «Практические занятия по естествознанию». Книгу эту она представила комиссии — в ней на последней странице и вправду имелась запись:

«Лоек Юзеф и Софья. Город Замостье, улица Огородная, дом № 25».

В опубликованных немцами списках расстрелянных весной 1940 года поляков под № 3796 значится Лоек Юзеф, лейтенант…

Среди вещественных доказательств НКГБ представил блокнот смоленского бургомистра Меньшагина, который после освобождения был обнаружен в делах городской управы. Содержал он 17 страниц и был заполнен различными служебными заметками, датированными от первых дней августа до ноября 1941 года. Среди этих заметок, по-видимому, сделанных на каком-то совещании у немецкого начальства, вслед за указаниями относительно евреев, большевиков, лиц немецкого происхождения и пр. вдруг проскальзывает:

«…всех бежавших поляков военнопленных задерживать и доставлять в комендатуру».

Эта фраза найдена на странице 10 и датирована 15 августа 1941 года.

Специальная Комиссия в своих документах говорила о многочисленных облавах на поляков, которые проводились по деревням.

«Свидетель Картошкин И. М., плотник, показал:

„Военнопленных поляков осенью 1941 года немцы искали не только в лесах, но и привлекалась полиция для ночных обысков в деревнях“.

Бывший староста деревни Новые Батеки Захаров М. Д. показал, что осенью 1941 года немцы усиленно „прочёсывали“ деревни и леса в поисках польских военнопленных.

Свидетель Даниленков Н. В., крестьянин колхоза „Красная Заря“, показал:

„У нас производились специальные облавы по розыску бежавших из-под стражи военнопленных поляков. Такие обыски два или три раза были в моём доме. После одного обыска я спросил старосту Сергеева Константина — кого ищут в нашей деревне. Сергеев сказал, что прибыл приказ из немецкой комендатуры, по которому во всех без исключения домах должен быть произведён обыск, так как в нашей деревне скрываются военнопленные поляки, бежавшие из лагеря. Через некоторое время обыски прекратились“.

Свидетель Фатьков Т. Е., колхозник, показал:

„Облавы по розыску пленных поляков производились несколько раз. Это было в августе-сентябре 1941 года. После сентября 1941 года такие облавы прекратились, и больше никто польских военнопленных не видел“».

В блокноте смоленского бургомистра чуть ниже первой записи о поляках была вторая:

«Ходят ли среди населения слухи о расстреле польских военнопленных в Коз. Гор. (Умнову)».

(Умнов был начальником русской полиции Смоленска.)

Здесь, правда, не указано время и место расстрела. Но если поляков убили чекисты в марте 1940 года, то на кого тогда устраивали облавы немцы по смоленским деревням? Для борьбы с призраками, кажется, принято обращаться не к полиции, а совсем в другие структуры?

Расстрел

Чекисты установили, что в августе 1941 года на даче УНКВД разместилась какая-то немецкая воинская часть. К январю 1944-го удалось, исходя из свидетельских показаний, более-менее конкретизировать: это был так называемый «Штаб 537-го строительного батальона» (на самом деле, как выяснилось впоследствии, это был 537-й полк связи — по крайней мере, он так назывался). Где помещался сам батальон — неизвестно, и следов его строительной деятельности отыскать не удалось (равно как и понять, зачем связисты сидели в лесу). Работа этого подразделения была по-настоящему секретной — и лес оцепили, и доступ туда запретили под угрозой расстрела. Но без услуг местных жителей новые господа всё-таки обойтись не могли. Для таких прозаических вещей, как стирка белья, уборка, чёрная работа во дворе и на кухне, они использовали русских женщин.

В середине августа староста деревни Борок, что находилась в четырёх километрах от Козьих Гор, направил на дачу для работы на кухне трёх молодых жительниц деревни: А. М Алексееву, 1916 г. р., О. А. Михайлову, 1924 г. р., и 3. П. Конаховскую, 1926 г. р.

Им было запрещено уходить от дачи в лес, без вызова заходить в комнаты, оставаться на ночь. Приходили и уходили они по одной и той же дорожке под конвоем. Однако наблюдательные девушки многое замечали, а кое-что и выведывали. Ни привидений, ни изучения параллельных миров они не заметили — а вот стрельбу слышали. И часто.

Из показаний А. М. Алексеевой:

«На даче в Козьих Горах постоянно находилось около 30 немцев, старшим у них был оберст-лейтенант Арнес, его адъютантом являлся обер-лейтенант Рекст (дальше девушка называет имена ещё нескольких немцев. — Авт.). Переводчик Иоганн, от имени Арнеса, нас несколько раз предупреждал о том, что мы должны „держать язык за зубами“ и не болтать о том, что видим и слышим на даче. Кроме того, я по целому ряду моментов догадывалась, что на этой даче немцы творят какие-то тёмные дела…

В конце августа и большую часть сентября месяца 1941 года на дачу в Козьих Горах почти ежедневно приезжало несколько грузовых машин.

Сначала я не обратила на это внимания, но потом заметила, что всякий раз, когда на территорию дачи заезжали эти машины, они предварительно на полчаса, а то и на целый час, останавливались где-то на просёлочной дороге, ведущей от шоссе к даче.

Я сделала такой вывод потому, что шум машин через некоторое время после заезда их на территорию дачи, утихал. Одновременно с прекращением шума машин начиналась одиночная стрельба. Выстрелы следовали один за другим через короткие, но примерно одинаковые промежутки времени. Затем стрельба стихала, и машины подъезжали к самой даче.

Из машин выходили немецкие солдаты и унтер-офицеры. Шумно разговаривая между собой, они шли мыться в баню. После чего пьянствовали. Баня в эти дни всегда топилась.

В дни приезда машин на дачу прибывали дополнительные солдаты из какой-то немецкой воинской части. Для них специально ставились койки в помещении солдатского казино, организованного в одной из зал дачи. В эти дни на кухне готовилось большое количество обедов, а к столу подавалась удвоенная порция спиртных напитков.

Незадолго до прибытия машин на дачу эти солдаты с оружием уходили в лес, очевидно, к месту остановки машин, так как через полчаса или через час возвращались на этих машинах вместе с солдатами, постоянно жившими на даче.

Я, вероятно, не стала бы наблюдать и не заметила бы, как затихает и возобновляется шум прибывающих на дачу машин, если бы каждый раз, когда приезжали машины, нас (меня, Конаховскую и Михайлову) не загоняли на кухню, если мы находились в это время на дворе у дачи, или же не выпускали из кухни, если мы находились на кухне.

Это обстоятельство, а также то, что я несколько раз замечала следы свежей крови на одежде двух ефрейторов, заставило меня внимательно присмотреться за тем, что происходило на даче. Тогда я заметила странные перерывы в движении машин, их остановки в лесу. Я заметила также, что следы крови были на одежде одних и тех же людей — двух ефрейторов. Один из них был высокий, рыжий, другой — среднего роста, блондин.

Из всего этого я заключила, что немцы на машине привозили на дачу людей и их расстреливали. Я даже приблизительно догадывалась, где это происходило, так как, приходя и уходя с дачи, я замечала недалеко от дороги в нескольких местах свеженабросанную землю. Площадь, занятая этой свеженабросанной землей, ежедневно увеличивалась в длину. С течением времени земля в этих местах приняла свой обычный вид.

Вопрос. Кого же, по вашему мнению, немцы расстреливали на даче?

Ответ. Я твёрдо убеждена в том, что немцы расстреливали военнопленных поляков. Это убеждение сложилось у меня ещё тогда же, осенью 1941 года, и основывалось на следующих моих наблюдениях:

Были дни, когда машины на дачу не прибывали, а тем не менее солдаты уходили с дачи в лес, оттуда слышалась частая одиночная стрельба. По возвращении солдаты обязательно шли в баню и затем пьянствовали.

И вот был ещё такой случай. Я как-то задержалась на даче несколько позже обычного времени. Михайлова и Конаковская уже ушли. Я ещё не успела закончить своей работы, ради которой осталась, как неожиданно пришёл солдат и сказал, что я могу уходить. Он при этом сослался на распоряжение Розе. Он же проводил меня до шоссе.

Когда я отошла по шоссе от поворота на дачу метров 150–200, я увидела, как по шоссе шла группа военнопленных поляков, человек 30, под усиленным конвоем немцев.

То, что это были поляки, я знала потому, что ещё до начала войны, а также и некоторое время после прихода немцев, я встречала на шоссе военнопленных поляков, одетых в такую же форму, с характерными для них четырёхугольными фуражками.

Я остановилась у края дороги, желая посмотреть, куда их ведут, и увидела, как они свернули у поворота к нам на дачу в Козьи Горы.

Так как к этому времени я уже внимательно наблюдала за всем происходящим на даче, я заинтересовалась этим обстоятельством, вернулась по шоссе несколько назад и, укрывшись в кустах у обочины дороги, стала ждать. Примерно через минут 20 или 30 я услышала характерные, мне уже знакомые, одиночные выстрелы.

Тогда мне стало всё ясно, и я быстро пошла домой.

Из этого факта я также заключила, что немцы расстреливали поляков, очевидно, не только днём, когда мы работали на даче, но и ночью в наше отсутствие. Мне это тогда стало понятно ещё и потому, что я вспомнила случай, когда весь живший на даче состав офицеров и солдат, за исключением часовых, просыпался поздно, часам к 12 дня.

Несколько раз о прибытии поляков в Козьи Горы мы догадывались по напряжённой обстановке, которая царила в это время на даче…

Весь офицерский состав уходил из дачи, в здании оставалось только несколько караульных, а вахмистр беспрерывно проверял посты по телефону…»

Из показаний О. А. Михайловой:

«В сентябре месяце 1941 года в лесу Козьи Горы очень часто раздавалась стрельба. Сначала я не обращала внимания на подъезжавшие к нашей даче грузовые автомашины, крытые с боков и сверху, окрашенные в зелёный цвет, всегда сопровождавшиеся унтер-офицерами. Затем я заметила, что эти машины никогда не заходит в наш гараж и в то же время не разгружаются. Эти грузовые автомашины приезжали очень часто, особенно в сентябре 1941 года.

Среди унтер-офицеров, которые всегда ездили в кабинах рядом с шофёрами, я стала замечать одного высокого, с бледным лицом и рыжими волосами. Когда эти машины подъезжали к даче, то все унтер-офицеры, как по команде, шли в баню и долго в ней мылись, а потом сильно пьянствовали на даче.

Однажды этот высокий рыжий немец, выйдя из машины, направился в кухню и попросил воды. Когда он пил из стакана воду, я увидела кровь на обшлаге правого рукава его мундира.

Замечала я и такую вещь: пока унтер-офицеры мылись в бане, их шофёра постоянно чистили и смазывали оружие. Особенно бросалось в глаза то, что закрытые грузовые автомобили приезжали к даче всегда вскоре по окончании стрельбы в лесу на Козьих Горах».

Третья работница, Конаховская, дала примерно такие же показания.

Михайлова и Конаховская однажды видели, как на дачу провезли двоих пленных поляков — против обыкновения, доставив их к самому дому. По-видимому, это были схваченные беглецы.

Из показаний О. А. Михайловой:

«Однажды, как обычно, я и Конаховская работали на кухне и услышали недалеко от дачи шум. Выйдя за дверь, мы увидели двух военнопленных поляков, окружённых немецкими солдатами, что-то разъяснявшими унтер-офицеру Розе, затем к ним подошёл оберст-лейтенант Арнес и что-то сказал Розе. Мы спрятались в сторону, так как боялись, что за проявленное любопытство Розе нас изобьёт. Но нас всё-таки заметили, и механик Глиневский, по знаку Розе, загнал нас на кухню, а поляков повёл в сторону от дачи. Через несколько минут мы услышали выстрелы. Я и Конаховская, желая выяснить, как поступили немцы с задержанными поляками, снова вышли на улицу. Одновременно с нами вышедший через главный вход дачи адъютант Арнеса по-немецки что-то спросил Розе, на что последний также по-немецки ответил: „Всё в порядке“. Эти слова я поняла, так как их немцы часто употребляли в разговорах между собой. Из всего происшедшего я заключила, что эти два поляка расстреляны».

Тот самый староста, который послал девушек работать на кухню, однажды спросил, как им там работается, на что получил от Михайловой ответ краткий и выразительный: «Провались она, эта работа!»

Перепуганные девушки решили любой ценой выбраться из этого жуткого места. Воспользовавшись тем, что немцы снизили им зарплату с 9 до 3 марок в месяц, они не вышли на работу. За ними приехали, привезли на дачу и в наказание посадили в холодную, но потом, к их великой радости, уволили. Лишь сидя под арестом, они решились заговорить друг с другом о том, что видели и слышали — до тех пор девушки держали свои наблюдения при себе. Молчали они и после, по-видимому понимая, что чудом остались живы — лишь Алексеева рассказала о виденном своему отцу.

Эти три свидетельницы попали в самый эпицентр, но и другие местные жители что-то видели, замечали, делали какие-то выводы.

Из показаний Ветровой Е. Н., учительницы школы в посёлке Катынь:

«Осенью 1941 года, когда нас принудительно выгнали для работы на шоссе Смоленск — Витебск, мне приходилось видеть, как на грузовых машинах провозили военнопленных поляков. Их форма совпадала с формой виденных мною расстрелянных поляков в Козьих Горах».

Из показаний М. Г. Кривозерцева, 1904 г. р., плотника:

«Осенью 1941 года… я был мобилизован на дровозаготовки, по крайней мере так мне было объявлено. На самом деле с группой крестьян из разных деревень… я в течение шести дней работал по очистке леса Козьи Горы. Лес вырубался со стороны шоссе, и нам было ясно, что немцы вырубают лес, боясь партизанских налётов на шоссе. Все мы, работавшие в лесу, были зарегистрированы у немцев, и часовые пропускали нас в лес после того, как сверят по документам нашу личность.

Однажды лесник Суриков повёл меня лесом показать новую делянку, и нам пришлось проходить с ним по дороге, ведущей с шоссе к лесной даче Козьи Горы. Примерно в 300 метрах от шоссе я увидел поляну шагов сорок в длину и столько же в ширину, обсыпанную песком. Никогда ранее её на этом месте не было, она резко выделялась от общего тона земли. Видно было, что эта поляна, обсыпанная по поверхности песком, была устроена руками человека. Я спросил Сурикова, откуда и каким образом появилась на Козьих Горах эта поляна. Суриков сказал мне, что здесь зарыты люди, и как я ни допытывался, он мне больше ничего не сказал и велел молчать, если я не желаю себе зла. Здесь же Суриков мне сказал, чтобы вокруг этой поляны я не вырезал лес. Этот разговор относится, как я теперь вспоминаю, к середине октября 1941 года.

Поскольку эта поляна действительно производила впечатление свежевырытой и засыпанной немцами большой ямы, которой никогда до прихода немцев в Смоленск я ранее не видел, я поверил Сурикову. Но так как Суриков не стал мне говорить, кто погребён в этой яме, то для меня стало ясным, что усиленная охрана немцами Козьих Гор не случайна, а здесь действительно закапываются трупы замученных немцами людей».

Из показаний П. Г. Киселёва, хуторянина, проживавшего неподалёку от леса:

«В конце августа или начале сентября 1941 года в район Козьих Гор стали прибывать на грузовых автомашинах, под охраной, группы польских военных. Кроме того, иногда в это место гнали поляков пешком группами по 30–40 человек… После прибытия машин в Козьи Горы я в разное время суток слышал из леса стрельбу».

Стрельбу слышали многие крестьяне, причём, как они вспоминают, это были не очереди, а одиночные негромкие выстрелы, по всей видимости пистолетные.

Есть и ещё один свидетель с другой, «немецкой» стороны — директор смоленской обсерватории, профессор астрономии Б. В. Базилевский. 25 июля 1941 г. немцы назначили его заместителем бургомистра, в каковой должности он и пребывал до 1 октября 1942 г. Бургомистром же был адвокат Меньшагин, который пользовался особым доверием у немцев и при отступлении ушёл с ними.

В августе 1941 года в Смоленске немцы устроили лагерь для военнопленных с обычными для лагерей того времени нечеловеческими условиями. Базилевскому удалось убедить бургомистра походатайствовать перед немецким командованием о разгрузке лагеря и создании там более сносных условий. Однако комендант Смоленска фон Швец отказал наотрез.

Из показаний Б. В. Базилевского:

«Он (Меньшагин. — Авт.) объяснил мне, что получена директива из Берлина, предписывающая неукоснительно проводить самый жесткий режим в отношении военнопленных, не допуская никаких послаблений в этом вопросе.

Я невольно возразил: „Что же может быть жёстче существующего в лагере режима?“

Меньшагин странно посмотрел на меня и, наклонясь ко мне, тихо ответил: „Может быть! Русские, по крайней мере, сами будут умирать, а вот военнопленных поляков предложено просто уничтожить“.

„Как так? Как это надо понимать?“ — воскликнул я.

„Понимать надо в буквальном смысле. Есть такая директива из Берлина“, — ответил Меньшагин и тут же попросил меня „ради всего святого“ никому об этом не говорить. Я заверил его, что сохраню этот разговор в тайне.

Вопрос. Вам известна дальнейшая судьба военнопленных поляков?

Ответ. Да, известна. Вопрос о поляках, признаюсь, меня очень мучил и я никак не мог отвязаться от мысли о них. Недели через две после описанного выше разговора с Меньшагиным я, будучи снова у него на приёме, не удержался и спросил: „Что слышно о поляках?“

Меньшагин помедлил, а потом всё же ответил: „С ними уже покончено, фон Швец сказал мне, что они расстреляны где-то недалеко от Смоленска“.

Видя мою растерянность, Меньшагин снова предупредил меня о необходимости держать это дело в строжайшем секрете и затем стал объяснять мне линию поведения немцев в этом вопросе. Он сказал, что расстрел поляков является звеном в общей цепи проводимой Германией антипольской политики, особенно обострившейся в связи с заключением русско-польского договора».

Германскую политику в польском вопросе раскрыл перед астрономом зондерфюрер 7-го отдела немецкой комендатуры Гиршфельд, прибалтийский немец, хорошо говоривший по-русски:

«Гиршфельд с циничной откровенностью заявил мне, что исторически доказана вредность поляков и их неполноценность, а потому уменьшение населения Польши послужит удобрением почвы и создаст возможность для расширения жизненного пространства Германии. В этой связи Гиршфельд с бахвальством рассказал, что в Польше интеллигенции не осталось совершенно, так как она повешена, расстреляна и заключена в лагеря».

Тут надо отрешиться от нашего послезнания и увидеть один очень простой момент: ни наши люди, ни поляки не понимали происходящего! Они мерили ту войну мерками войн предыдущих, а это было нашествие совсем иного рода, не имеющее ничего общего с отношениями между собой людей христианского мира. Мы с этим знанием родились, выросли, впитали его с книгами и фильмами — а им даже в страшном сне не могло присниться, что на самом деле происходит и будет происходить в ближайшее время, и когда всё это началось, шок был колоссальный. Они ведь думали, что имеют дело с подобными себе людьми — и далеко не сразу поняли, что это не так[15], что перед ними существа, одержимые демонами языческого мира…

Внезапное осознание этого факта вогнало профессора астрономии в тяжёлый душевный кризис.

Из показаний профессора физики И. Е. Ефимова, проживавшего в одном доме с Базилевским:

«Осенью 1941 года однажды, когда я встретил Базилевского в садике нашего дома, он был очень расстроен, задумчив и, как я заметил, чем-то озабочен. Полагая, что у него произошли какие-то неприятности по службе, я спросил его о причинах такого подавленного настроения.

Тогда он с волнением ответил мне, что в связи с полученными им сведениями он крайне озабочен судьбой русского народа, что теперь ему совершенно ясно, что все зверства, совершенные немцами в Смоленске, не являются результатом своеволия отдельных немецких офицеров-садистов, пользующихся военным временем и творящих самоуправство, а что вопрос стоит о планомерном массовом истреблении славянского народа и всех народов, не относящихся к „арийской“ расе, и что этот чудовищный план разработан и претворяется в жизнь по прямому указанию Гитлера и его клики. Все те зверства, которые нам пришлось увидеть с приходом немцев… это только начало планомерного истребления населения, которое намерены провести немцы со свойственной им педантичностью. Теперь мне ясно, продолжат он, что „жизненное пространство“, о котором твердят немцы, необходимо им для заселения их „арийцами“, и во имя этого они проводят неслыханное в истории массовое, почти поголовное истребление других народов, оставляя лишь часть населения, необходимую им в качестве рабов…»

Дальше он рассказывал о поляках — но о поляках мы уже говорили…


Как видим, в отличие от советской, в немецкой расстрельной операции нет никаких параллельных миров. В ней всё на месте: и охрана, и автомашины, и польские пленные, и множество свидетелей. Как и следовало ожидать, в густонаселённой дачной местности близ областного центра операция являлась лишь условно секретной.

Впрочем, а кого им в то время было бояться?

Как немцы искали свидетелей

Помните «документ № 8» немецкого официального материала? Их главного свидетеля — хуторянина Киселёва, выступавшего перед делегациями с рассказами о «зверствах большевиков»? Несмотря на столь выдающуюся роль в деятельности министерства рейхспропаганды, с немцами на запад он не ушёл и осенью уже давал показания следователям НКВД.

Из показаний П. Г. Киселёва:

«Осенью 1942 года ко мне домой пришли два полицейских и предложили явиться в гестапо на станцию Гнездово. В тот же день я пошёл в гестапо, которое помещалось в двухэтажном доме рядом с железнодорожной станцией. В комнате, куда я зашёл, находились немецкий офицер и переводчик. Немецкий офицер через переводчика стал расспрашивать меня — давно ли я проживаю в этом районе, чем занимаюсь и каково моё материальное положение.

Я рассказал ему, что проживаю на хуторе в районе Козьих Гор с 1907 года и работаю в своём хозяйстве. О своём материальном положении я сказал, что приходится испытывать трудности, так как сам я в преклонном возрасте, а сыновья на войне.

После непродолжительного разговора на эту тему офицер заявил, что, по имеющимся в гестапо сведениям, сотрудники НКВД в 1940 году в Катынском лесу на участке Козьих Гор расстреляли польских офицеров и спросил меня — какие я могу дать по этому вопросу показания. Я ответил, что вообще никогда не слыхал, чтобы НКВД производило расстрелы в Козьих Горах, да и вряд ли это возможно, объяснил я офицеру, так как Козьи Горы совершенно открытое многолюдное место, и, если бы там расстреливали, то об этом бы знало всё население близлежащих деревень.

Офицер ответил мне, что я всё же должен дать такие показания, так как это, якобы, имело место. За эти показания мне было обещано большое вознаграждение.

Я снова заявил офицеру, что ничего о расстрелах не знаю и что этого вообще не могло быть до войны в нашей местности. Несмотря на это, офицер упорно настаивал, чтобы я дал ложные показания. Офицер убеждал меня, заявляя: „Германия ведёт борьбу с большевизмом, и мы должна показать русскому народу, какие большевики звери“.

Я решительно отказался сделать это, заявив: „Ищите себе для этого дела другого человека“. Тогда офицер сказал, что германское командование настаивает на том, чтобы именно я дал такие показания, так как моё долголетнее проживание в этом районе, рядом с дачей НКВД, делает мои показания убедительными.

Вопрос. Вы дали показания, требуемые от вас гестапо?

Ответ. Нет, я таких показаний не дал и категорически заявил офицеру, что не могу показывать ложь. Офицер, предложив подумать, отпустил меня домой…

После первого разговора, о котором я уже показал, я был вторично вызван в гестапо лишь в феврале 1943 года. К этому времени мне было известно о том, что в гестапо вызывались и другие жители окрестных деревень и что от них также требовали такие показания, как и от меня.

В гестапо тот же офицер и переводчик, у которых я был на первом допросе, опять требовали от меня, чтобы я дал показания о том, что являлся очевидцем расстрела польских офицеров, произведённого якобы НКВД в 1940 г. Я снова заявил офицеру гестапо, что это ложь, так как до войны ни о каких расстрелах ничего не слышал, и что ложных показаний давать не стану. Но переводчик не стал меня слушать. Взял со стола написанный от руки документ и прочитал его. В нём было сказано, что я, Киселёв, проживая на хуторе в районе Козьих Гор, сам видел, как в 1940 году сотрудники НКВД расстреливали польских офицеров. Прочитав этот документ, переводчик предложил мне его подписать. Я отказался это сделать. Тогда переводчик стал понуждать меня к этому бранью и угрозами. Под конец он заявил: „Или вы сейчас же подпишете, или мы вас уничтожим. Выбирайте!“

Испугавшись угроз, я подписал этот документ, решив, что на этом дело кончится».

Но, как и следовало ожидать, всё только начиналось.

«В действительности получилось не так. Весной 1943 года немцы оповестили о том, что ими в Катынском лесу в районе Козьих Гор обнаружены могилы польских офицеров, якобы расстрелянных органами НКВД в 1940 году.

Вскоре после этого ко мне в дом пришёл переводчик гестапо и повёл меня в район Козьих Гор.

Когда мы вышли из дома и остались вдвоём, переводчик предупредил меня, что я должен сейчас рассказать присутствующим в лесу людям всё в точности, как было изложено в подписанном мной в гестапо документе.

Придя в лес, я увидел разрытые могилы и группу неизвестных мне лиц. Переводчик сказал мне, что это „польские делегаты“, прибывшие для осмотра могил.

Когда мы подошли к могилам, „делегаты“ на русском языке стали задавать мне различные вопросы по поводу расстрела поляков. Но так как со времени моего вызова в гестапо прошло более месяца, я забыл всё, что было в подписанном мною документе, и стал путаться, а под конец сказал, что ничего о расстреле польских офицеров не знаю.

Немецкий офицер очень разозлился, а переводчик грубо оттащил меня от „делегации“ и прогнал.

На следующий день, утром, к моему двору подъехала машина, в которой был офицер гестапо. Разыскав меня во дворе, он объявил, что я арестован, посадил в машину и увёз в смоленскую тюрьму…

Вопрос. О чём вас в этот раз допрашивало гестапо?

Ответ. После моего ареста я много раз вызывался на допросы, но меня больше били, чем допрашивали. Первый раз вызвали, сильно избили и обругали, заявляя, что я их подвёл, и потом отправили в камеру.

При следующем вызове мне сказали, что я должен публично заявлять о том, что являюсь очевидцем расстрела польских офицеров большевиками, и что до тех пор, пока гестапо не убедится, что я это буду добросовестно делать, я не буду освобождён из тюрьмы. Я заявил офицеру, что лучше буду сидеть в тюрьме, чем говорить людям в глаза ложь. После этого меня сильно избили.

Таких допросов, сопровождавшихся побоями, было несколько, в результате я совершенно обессилел, стал плохо слышать и не мог двигать правой рукой.

Примерно через месяц после моего ареста немецкий офицер вызвал меня и сказал: „Вот видите, Киселёв, к чему привело ваше упрямство. Мы решили казнить вас. Утром привезём в катынский лес и повесим“. Я просил офицера не делать этого, стал убеждать его, что я не подхожу для роли „очевидца“ расстрела, так как вообще врать не умею и поэтому снова что-нибудь напутаю. Через несколько минут в кабинет вошли солдаты и стали избивать меня резиновыми дубинками.

Не выдержав побоев и истязаний, я дал согласие выступать публично с вымышленным рассказом о расстреле поляков большевиками. После этого я был освобождён из тюрьмы с условием — по первому требованию немцев выступать перед „делегациями“ в Катынском лесу…

В каждом случае перед тем, как вести меня в лес к раскопкам могил, переводчик приходил ко мне домой, вызывал во двор, отводил в сторону, чтобы никто не слышал, и в течение получаса заставлял заучивать наизусть всё, что мне нужно будет говорить о якобы имевшем место расстреле НКВД польских офицеров в 1940 году.

Вопрос. Уточните, что именно вам нужно было рассказывать?

Ответ. Я вспоминаю, что переводчик говорил мне примерно следующее: „Я живу на хуторе в районе Козьих Гор, недалеко от дачи НКВД. Весной 1940 г. я видел, как свозили в лес поляков и по ночам их там расстреливали“. И обязательно нужно было дословно заявить, что „это дело рук НКВД“.

После того, как я заучивал то, что мне говорил переводчик, он отводил меня в лес к разрытым могилам и заставлял повторять всё это в присутствии прибывших „делегаций“. Мои рассказы строго контролировались и направлялись переводчиком гестапо.

Однажды я выступал перед какой-то „делегацией“ и мне задали вопрос: видел ли я лично этих поляков до расстрела их большевиками. Я не был подготовлен к такому вопросу и ответил как было в действительности, т. е., что видел польских военнопленных до начала войны, как они работали на дорогах. Тогда переводчик грубо оттащил меня в сторону и прогнал домой.

Прошу мне верить, что меня всё время мучила совесть, так как я знал, что в действительности расстрел польских офицеров производился немцами в 1941 году, но у меня другого выхода не было, так как я постоянно находился под страхом повторного ареста и пыток».

Показания Киселёва подтвердила его семья — жена, сын с невесткой, а также квартирант. Медицинское обследование, проведённое 25 декабря 1943 года, подтвердило увечья, которые он получил в гестапо — повреждение плеча и значительную потерю слуха. Кстати, «немецкие» показания хуторянина семья не подтверждала, хотя они жили на том же хуторе. Забыли спросить?

Конечно, НКВД мог ровно в такой же степени запугать старого крестьянина, как и гестапо (на самом деле, по-видимому, отделение ГФП). Удивительно другое — почему гестапо не сумело запугать сотню свидетелей, а у НКВД это получилось. Почему к немцам за вознаграждение не шли добровольцы-заявители, а к чекистам, едва те появились в Смоленске, таковые побежали без всяких наград?

Кстати, а как немцы вообще могли допустить, чтобы их главный свидетель попал в руки русских?

Как выяснилось, они и не собирались этого допускать. Незадолго перед отступлением Киселёва искали — по-видимому, хотели взять с собой. Однако тот, как только его оставили в покое, тут же ушёл в лес. Чем косвенно подтвердил советскую версию — ежели бы поляки на самом деле были расстреляны НКВД, едва ли он рискнул бы попасть в руки чекистов после такой явной измены. Немцы со злости сожгли его дом, но это было уже махание после драки кулаками…

Удалось установить и судьбу других свидетелей — хоть они и не показали ничего ценного, однако ведь что-то у немцев подписывали… Первые двое, Годезов и Сильвестров, умерли в 1943 году, трое — Андреев, Жигулёв и Кривозерцев — либо ушли с немцами, либо же были уведены насильно, и след их затерялся. Матвей Захаров, бывший сцепщик на станции Смоленск, работавший при немцах старостой деревни Новые Батеки, оказался предусмотрительнее и, как и Киселёв, успел скрыться — уходить с новыми хозяевами он явно не желал, хотя не имел никаких гарантий, что не придётся отвечать за сотрудничество с оккупантами.

Из показаний М. Захарова:

«В начале марта 1943 года ко мне на квартиру пришёл сотрудник Гнездовского гестапо, фамилии его я не знаю, и сказал, что меня вызывает офицер.

Когда я пришёл в гестапо, немецкий офицер через переводчика заявил мне: „Нам известно, что вы работали сцепщиком на станции Смоленск-Центральная и должны показать, что в 1940 году через Смоленск направлялись вагоны с военнопленными поляками на станцию Гнездово, после чего поляки были расстреляны в лесу у Козьих Гор“.

В ответ на это я заявил, что вагоны с поляками в 1940 году действительно проходили через Смоленск по направлению на запад, но где была станция назначения — я не знаю…

Офицер сказал мне, что если я по-хорошему не желаю дать показания, то он заставит сделать это по принуждению. После этих слов он взял резиновую дубинку и начал меня избивать. Затем меня положили на скамейку, и офицер вместе с переводчиком били меня. Сколько было нанесено ударов, я не помню, т. к. вскоре потерял сознание.

Когда я пришёл в себя, офицер потребовал от меня подписать протокол допроса, и я смалодушничал, под воздействием побоев и угроз расстрела, дал ложные показания и подписал протокол. После подписания протокола я был из гестапо отпущен…

Через несколько дней после моего вызова в гестапо, примерно в середине марта 1943 года, ко мне на квартиру пришёл переводчик и сказал, что я должен пойти к немецкому генералу и подтвердить там свои показания.

Когда мы пришли к генералу, он спросил у меня, подтверждаю ли я свои показания. Я сказал, что подтверждаю, т. к. ещё в пути был предупреждён переводчиком, что если я откажусь подтвердить показания, то испытаю ещё гораздо худшее, чем испытал в первый раз в гестапо.

Боясь повторения пыток, я ответил, что свои показания подтверждаю. Потом переводчик приказал мне поднять вверх правую руку и сказал мне, что я принял присягу и могу идти домой».

Впрочем, нельзя сказать, что немцы не пытались расширить круг своих свидетелей. Но почему-то получалось всё время одно и то же… Ну не хотели люди говорить правду, и всё тут!

Из показаний С. В. Иванова, 1882 г. р., бывшего начальника станции Гнездово:

«Это было в марте 1943 года. Меня допрашивал немецкий офицер в присутствии переводчика. Расспросив меня, кто я такой и какую должность занимал на станции Гнездово до оккупации района немцами, офицер спросил меня, известно ли мне о том, что весной 1940 года на станцию Гнездово в нескольких поездах, большими партиями, прибыли военнопленные польские офицеры.

Я сказал, что об этом я знаю.

Тогда офицер спросил меня, известно ли мне, что большевики той же весной 1940 года, вскоре после прибытия польских офицеров, всех их расстреляли в Катынском лесу.

Я ответил, что об этом мне ничего не известно, и что этого не может быть потому; что прибывших весной 1940 года на станцию Гнездово военнопленных польских офицеров я встречал на протяжении 1940–1941 гг., вплоть до занятия немцами Смоленска, на дорожно-строительных работах.

Офицер тогда заявил мне, что если германский офицер утверждает, что поляки были расстреляны большевиками, это значит, так было на самом деле. „Поэтому, — продолжал офицер, — вам нечего бояться и вы можете со спокойной совестью подписать протокол, что военнопленные польские офицеры были расстреляны большевиками, и что вы являлись очевидцем этого“.

Я ответил ему, что я старик, мне уже 61 год и на старости лет я не хочу брать греха на душу. Я могу только показать, что военнопленные поляки действительно прибыли на станцию Гнездово весной 1940 года.

Тогда германский офицер стал уговаривать меня дать требуемые показания, обещая в положительном случае перевести меня с должности сторожа на должность начальника станции Гнездово, которую я занимал при советской власти, и обеспечить меня материально.

Переводчик подчеркнул, что мои показания, как бывшего железнодорожного служащего станции Гнездово, расположенной ближе всего к Катынскому лесу, чрезвычайно важны для германского командования, и что я жалеть не буду, если дам такие показания.

После этого офицер стал на меня кричать, угрожать избиением и расстрелом, заявляя, что я не понимаю собственной выгоды. Однако я твёрдо стоял на своём.

Тогда переводчик составил короткий протокол на немецком языке на одной странице и рассказал своими словами его содержание.

В том протоколе был записан, как мне рассказал переводчик, только факт прибытия польских военнопленных на станцию Гнездово. Когда я стал просить, чтобы мои показания были записаны не только на немецком, но и на русском языке, то офицер окончательно вышел из себя, избил меня резиновой палкой и выгнал из помещения…»

Подобных показаний пытались добиться и от других железнодорожников — с тем же результатом. Конечно, возможно, что если бы их тоже, как и Киселёва, по месяцу обрабатывали в гестапо, то правдолюбцев оказалось бы больше, но, с другой стороны, дрессировка Киселёва потребовала от немцев столько усилий, что с другими, по-видимому, предпочли не связываться.

Случайно к немцам попал бывший рабочий гаража Смоленского УНКВД Е. Л. Игнатюк. То была перспективная добыча.

Из показаний Е. Л. Игнатюка, 1903 г. р.:

«Когда я был в первый раз на допросе у начальника полиции Алферчика, он, обвинив меня в агитации против немецких властей, спросил, кем я работал в НКВД. Я ему ответил, что я работал в гараже Управления НКВД Смоленской области в качестве рабочего. А на том допросе он стал от меня добиваться, чтобы я ему дал показания о том, что я работал в Управлении НКВД не рабочим гаража, а шофёром.

Алферчик, не получив от меня нужных показаний, был сильно раздражён и вместе со свои адъютантом, которого он называл Жорж, завязали мне голову и рот какой-то тряпкой, сняли с меня брюки, положили на стол и начали бить резиновыми палками.

После того меня опять вызвали на допрос, и Алферчик требовал от меня, чтобы я дал ему ложные показания о том, что польских офицеров в Катынском лесу расстреляли органы НКВД в 1940 году, о чём мне, как шофёру, участвовавшему в перевозке польских офицеров в Катынский лес и присутствовавшему при их расстреле, известно. При моём согласии дать такие показания Алферчик обещал освободить меня из тюрьмы и устроить на работу в полицию, где мне будут созданы хорошие условия жизни, в противном же случае они меня расстреляют…»

Потом Игнатюка передали другому следователю, затем отправили в гестапо — но и с этим «свидетелем» тоже ничего не вышло. Немцы пытались получить такие же показания от бывшего помощника начальника смоленской тюрьмы Н. С. Каверзнева, бывшего работника той же тюрьмы В. Г. Ковалёва — с тем же результатом.

Как видим, со свидетелями у немцев не то чтобы плохо, а вообще никак. Пятеро из них либо умерли, либо куда-то пропали, а двое оставшихся, едва пришли советские, тут же от своих показаний отказались. Даже с учётом рассказов об НКВД, великом и ужасном, как-то не очень убедительно выглядит.

Странно, ведь в распоряжении оккупантов было достаточно коллаборационистов, сотрудничавших с ними по доброй воле, сочинивших и подмахнувших бы любые показания. Почему их не использовали? Что это — высокая честность или банальное разгильдяйство?

Впрочем… следствие вела ГФП, армейская структура, которая известно где видела ведомство пропаганды. А с учётом того, что в деле было, как мы увидим впоследствии, замешано ещё и РСХА, структура Гиммлера, которую военные любили, как обычно любят особистов… Кроме того, без пяти минут фронтовые офицеры (а с учётом партизан — фактически фронтовые) вовсе не горели желанием делать грязную работу для тыловых крыс из Берлина. Задание они вроде бы выполнили, но пупок не рвали. Русская пословица говорит по этому поводу: «Как-нибудь сделаешь, как-нибудь и выйдет».

Или всё же то была чистая любовь к правде?

Но, как бы то ни было, а свидетелей у немецкой стороны нет. Вся их версия держится только на актах экспертизы, к которым мы и перейдём.

Глава 3

Маленькие хитрости доктора Бутца

Вождь был мудрым эльфом, он сумел дожить до старости, ни разу не нарушив закон и не пойдя против совести. Это ведь так просто — надо всего лишь не проявлять излишнего любопытства…

Елена Прудникова. Там, за западным морем

Если основным документом в работе «комиссии Бурденко» являлась добротно сделанная справка НКВД-НКГБ, то немецкая тайная полевая полиция сработала поверхностно и халтурно. Основой немецкого «официального материала», кроме страстных придыханий ведомства пропаганды, стало «Сообщение о катынских раскопках» председателя немецкой комиссии по расследованию катынского расстрела доктора Герхарда Бутца. Этот видный судебно-медицинский эксперт, директор института судебной медицины и криминалистики Бреслауского университета, во время войны был начальником судебно-медицинской лаборатории группы армий «Центр» и главой «Специальной команды ОКВ по расследованию большевистских зверств и действий, нарушающих международное право»[16].

Итак, 28 февраля 1943 года Киселёв, как утверждается в документах ГФП, дал показания тайной полевой полиции. После чего немцы вдруг начинают проявлять фантастическую оперативность — уже 1 марта донесение направлено Бутцу, который тут же отправился на место.

Профессор Виленского университета и самый авторитетный в Польше специалист по судебной медицине доктор Сингалевич дал следующую характеристику д-ру Бутцу[17]: «Во-первых, в этой области он учёный европейского масштаба, а во-вторых, человек безусловно порядочный, который ни в коем случае не поставит свою подпись под фальшивой экспертизой».

Фальшивой эта экспертиза и не была, а просто… своеобразной. Во-первых, из неё явственно видно, как относился немецкий учёный к этой своей работе — с восторгом, который ему очень плохо удавалось скрыть. Только не надо думать о нём худо — восторг был чисто научного свойства и происходил от возможности заняться изучением совершенно нового вопроса, а именно процессов, происходящих в трупах в условиях массового захоронения. А то, что предмет исследования, как бы это сказать… — так у патологоанатомов работа такая. Академик Бурденко тоже писал о составленной им «коллекции черепов русских граждан». Более существенно то, что Бутцу не с чем было сравнивать свои наблюдения — тема-то новая! Чем он совершенно беззастенчиво пользовался, когда надо было увильнуть от конкретных заключений и ответственности за них.

Приведённое в немецком материале сообщение доктора Бутца, по сути, является кратким отчётом о научной работе с некоторыми описательно-криминалистическими моментами, к которым, в отличие от состояния трупов, автор относится без всякого интереса. Большая часть текста посвящена специфическим научным вещам, которые нам ни к чему и только окончательно портят аппетит. Соответственно, цитирование получится несколько отрывочным, но это не потому, что авторы, стремясь доказать свою точку зрения, выдёргивают фразы из контекста, а потому, что интересующие нас моменты подчас приходится вылавливать в потоке научной информации. Кто не верит, может пойти в ГАРФ, взять дело № 22 описи 114-й фонда Р-7021 и убедиться самолично.

А во-вторых, по-видимому, репутация д-ра Бутца в мировом научном сообществе была и вправду достаточно высока. И если Геббельсу надо было прикрыться его авторитетом, то надо ли Бутцу, чтобы им в своих делах прикрывался министр пропаганды? Достаточно с него и той явно пропагандистской «спецкоманды», которую доктор возглавляет. Так что он весьма старательно печётся о своей репутации. Как именно — мы увидим чуть позже.

Братское кладбище

Как пишет д-р Бутц в своём сообщении,

«…совместно с тайной полевой полицией я убедился с помощью пробных раскопок в правильности полученных свидетельских показаний русских жителей из соседних деревень. Вследствие промерзания почвы не могли быть начаты немедленно изоляция трупов и их исследование, представилось возможным спокойно приступить к приготовлениям к предстоящим работам…

Для защиты от влияния погоды во время работ был снесён с помощью русских граждан отапливаемый деревянный дом в ближайшей деревне и вновь построен вблизи массовых могил в Катынском лесу. Четыре проделанных в крыше окна обеспечили достаточное освещение сверху…»

Дальше идёт описание оборудования и список помощников, это нам не нужно… Существенно то, что Бутц получил задание 1 марта, а раскопки начались только 29-го.

Слабо верится, что этот весьма занятой человек так и торчал в лесу целый месяц. Наверняка дал указания, как подготовить рабочее место, оставил ассистента и уехал. Для того чтобы перенести и оборудовать готовый дом, тоже требовалось всего несколько дней, так что и ассистент, надо полагать, в зимнем русском лесу не задержался — зачем ему?

Молчаливо предполагается, что с 1 марта до 29 апреля в Козьих Горах царила тишина. Так ли это — доктор, естественно, не проверял.

Начнём с описания самого места раскопок. В этом вопросе немцам, в принципе, можно доверять, поскольку у них не было особых причин врать. Геббельс — он врёт, как дышит, но не доктор Бутц. У доктора — репутация.

Из сообщения д-ра Бутца о катынских раскопках:

«До 1 июня 1943 г. было исследовано 7 массовых могил, где лежали исключительно убитые военнослужащие бывшей польской армии. Эти могилы были расположены близко друг к другу в большом редком лесу, спадающем к юго-западу, и были усажены очень молодыми соснами.

Могила 1-я, по её форме обозначенная как L-могила, была наибольшей из всех массовых могил, до сих пор обнаруженных в Катыни. Своей длинной ножкой, больше 26 м, она простиралась в северо-восточном — юго-западном направлении, тогда как более короткая часть (16 м) была отклонена к северо-западу. В конце северо-западной ножки ширина могилы равнялась 5,5 м, тогда как юго-западный конец был шириной до 8 м. Площадь могилы равнялась приблизительно 252 кв. м.

Могила 2-я была расположена на расстоянии около 20 м, юго-восточнее L-могилы. Она простиралась в северо-западном — юго-восточном направлении, размерами 20 х 5 м, так что площадь могилы равнялась 100 кв. м.

Могила 3-я, находившаяся к юго-западу от 2-й могилы, размерами 3,5 х 6 м (21 кв. м).

Могилы 4-я и 5-я прилегали к могиле 3-й с юго-запада в спадающей местности, могила 4-я была тех же размеров, что и 3-я.

Могила 5-я, размером 3 х 4,5 м (13,5 кв. м площадью) замыкала могильное поле с юго-запада у болотистой низменности. При вскрытии этой могилы тотчас же выступили почвенные воды, наполнившие её до уровня 0,8 м ниже края. Следовательно, к моменту погребения должно было быть низкое стояние почвенных вод».

Безусловно, это так. Однако, проведя тщательнейшее исследование почвы, изучить сезонные колебания уровня грунтовых вод профессор почему-то забыл. И в самом деле, нельзя же объять необъятное! Впрочем, любой человек, хотя бы одно лето проживший на даче без водопровода, отлично знает, что самая низкая вода в колодцах стоит летом, в жару и вплоть до начала осенних дождей, а отнюдь не в марте или в апреле.

Но это всё впечатления дачников — а что скажет специалист? По этой теме нас согласился проконсультировать инженер-геолог из Москвы Иван Красин.

— Согласно описанию, грунт могилы — супесь (песчано-глинистая осадочная горная порода, содержащая 10–20 % глинистых частиц). Суглинок не даёт быстрого наполнения водой, а при водонасыщенном песке «почвенные воды» не выступали бы, а просто стояли там. Копать котлован в обводненной супеси крайне затруднительно (грунт плывёт, стенки обваливаются), до такой степени, что при неожиданной встрече с таким грунтом работы иногда прекращают и меняют проект.

Д-р Бутц предполагает, что захоронения производились при отсутствии вод. Из текста отчёта можно сделать вывод, что грунтовые воды совмещены с водами болотистой низменности, т. е. их режим зависит от режима наполнения — осушения болота. Наиболее низкое стояние вод называется меженью. В наших климатических условиях межени две: летняя и зимняя. Летняя — примерно с начала лета до начала (или первой недели) осенних дождей, зимняя — со второго месяца зимы до начала половодья (март для Смоленска). Весной 1940 года после начала половодья (т. е. с марта) и до начала лета болотистая низменность была обводнена. Лето 1941 года выдалось жаркое, вода в болоте стояла низко вплоть до начала осенних дождей (причём наиболее высокий уровень вод должен был подняться только к концу ноября).

— Следует ли из Ваших слов, что Вы исключаете возможность того, что могила № 5 была вырыта весной 1940 года и допускаете, что она могла быть вырыта в сентябре — октябре 1941-го?

— Да, я допускаю, что эта могила могла быть вырыта в сентябре-октябре 1941 года. Условия (низкое стояние грунтовых вод) для этого были. Что же касается весны 1940 года — то я бы ответил вопросом на вопрос. Допускает ли здравомыслящий человек, чтобы для рытья могилы в конкретном месте были проведены следующие работы: пробурить несколько скважин глубиной до 10 м, опустить в скважины обсадные трубы с фильтрами и оголовниками, засыпать фильтры гравием, установить насосы, пригнать перевозную электростанцию и запитать насосы, провести шланги от насосов к месту сброса воды, провести осушение, выкопать могилу и бросить туда трупы, зарыть могилу, убрать электростанцию, шланги, насосы, выдернуть обсадные трубы и фильтры, затампонировать скважины. И всё это вместо того, чтобы сместиться на несколько десятков метров вверх по склону и без всяких проблем выкопать там могилу.

Мы, конечно, знаем, что советский человек просто обожал героически преодолевать препятствия. Но чтобы до такой степени?!

Читаем дальше:

«К юго-востоку рядом с могилой 4-й были могилы 6-я и 7-я, размерами 4 х 12 м и 3,5 х 9 м — 48 и 32,5 кв. м площадью соответственно.

Площадь этих семи массовых могил равнялась 478 кв. м. Глубина отдельных массовых могил — от края могилы до дна — колебалась между 1,85–3,30 м. Наибольшая глубина — 3,30 м, установлена в средней части длинной ножки L-могилы. Неодинаковая глубина могил объясняется тем, что дно, как правило, представляло неровности и, прежде всего, дно в могилах 1, 5, 6, и 7, принимая во внимание преимущественно ступенеобразно спускающуюся местность в её юго-западных частях. Так, например, глубина могилы 6-й достигала в северо-восточной части 2,10 м, напротив в юго-западной — 1,74 м. Средняя глубина могил, измеренная от поверхности до дна, равнялась приблизительно 2,30 м. Отдельные могилы были, как правило, наполнены жертвами до глубины 1,50 м ниже поверхности земли.

Польская могила 8-я, обнаруженная 1 июня 1943 года к юго-западу (с той стороны) болотистой низменности, на расстоянии около 100 м от первого комплекса могил, также расположена внутри поверхностного песчаного холма; была вскрыта вначале только на протяжении 5,5 х 2,5 м. Эта пробная раскопка произведена в северо-западном направлении. Приблизительно на глубине 2 метров наткнулись на первые трупы. С северо-запада на дне могилы был короткий террасовидный уступ, отделявший построенное из молодых сосен отграничение, наподобие фашины, от штабеля трупов — находка, не наблюдавшаяся при исследовании могил 1–7. Какова была цель этого отграничения, увешанного и обёрнутого шинелями жертв, нельзя сказать пока ничего окончательного. Возможно, что речь идёт об опорном приспособлении, часто устраиваемом в песчаной почве во избежание обвалов при проведении шахт. Это отграничение нельзя сравнить с естественными поперечными перегородками в могиле 2-й, по которым можно заключить, судя по их симметричному расположению, числу и аналогичной ширине (1–1,40 м), что могилу копали и наполняли в три приёма, очевидно, в соответствии с текущими потребностями.

К северо-востоку от могильного поля (могил 1–7), по ту сторону дороги, ведущей в лес ко дворцу НКВД, и к юго-востоку от могилы 8-й в лесистой местности были проведены пробные раскопки, приведшие к обнаружению многочисленных русских могил; наличие их подтверждает повторно высказанное мнение, что район Катынского леса уже годами служил местом казни для Чека, ГПУ, ОГПУ и недавно НКВД.

3 июня 1943 года необходимо было пока прервать раскопки из санитарно-полицейских соображений, ввиду летней жары и большого скопления мух».

И снова эти загадочные «русские могилы», которые фиксировались, но не исследовались и д-ром Бутцем тоже. Почему-то добросовестность учёного куда-то девается, едва речь заходит об этих таинственных захоронениях.

Единственное упоминание об их вскрытии приводятся в… разделе исследования почвы и состоит из одного абзаца.

«Эти русские могилы, давностью в 15–20 лет, в Катынском лесу, являющемся старым местом казни русских со времени революции 1917 г., как уже упомянуто, были найдены при пробных раскопках, во многих местах массовых могил русских граждан. Две из этих русских могил были подробно исследованы для целей сравнения, они лежали к юго-западу от… болота на холме, на расстоянии около 120 м от могилы 1-й, почти на одной с ней высоте. Одна из этих могил была вскрыта до самого верхнего слоя трупов, другая до дна».

Вы что-нибудь понимаете? Каким образом можно изучать почерк НКВД, исследуя захоронения времён Гражданской войны? Впрочем, профессора просили изучать «русские могилы»? Не просили! А на нет, как известно, и суда нет.

Зато польские захоронения исследовались тщательно.

«Расположение трупов было общим и в каждой отдельной массовой могиле отнюдь не однородным. Высота слоя (пласта) трупов в каждой могиле также варьировала.

В могиле 5-й, ближайшей к болотистой низменности, после удаления самого верхнего слоя трупов, уже выступили почвенные воды, что сделало невозможным точно определить расположение и напластование покойных. Всё же потом можно было установить, что в этой могиле было всего три слоя трупов…»

Эксгумация

Далее следует описание производимых работ, названное в русском переводе «уборкой трупов», хотя правильнее было бы употребить слово «эксгумация».

Из сообщения д-ра Бутца о катынских раскопках:

«Уборка трупов производилась вначале немецким специально обученным персоналом при помощи русских граждан, позднее была передана состоящему в обществе польского Красного Креста доктору медицины Водзинскому (Краков) и проведена польским Красным Крестом под надзором полевой полиции и в теснейшем согласии с немецкими органами дознания и следствия».

Ну, это-то понятно. Доктор Бутц был защищён своей арийской кровью, видным положением в Рейхе и службой в вермахте, так что ребята доктора Геббельса зубами на него щёлкать могли, а всёрьез укусить слабо. А поляки были никто, звать их никак — что им оставалось, кроме «теснейшего согласия» с надзирающей над ними полевой полицией?

«Затруднения при уборке были различны. Например, когда необходимо было извлечь трупы из могилы 5-й из-под выступающих почвенных вод. С другой стороны, в нижних слоях, вследствие прогрессировавшего разложения, трупы были плотно спаяны друг с другом, так что разделение их плохо удавалось. Во всех случаях, где не было правильного расположения слоями, а трупы были перепутаны друг с другом, изъятие неповреждённых трупов уже заранее стояло под вопросом, т. к. конечности, как правило, проникали в другие слои и отделялись от тела уже при лёгком потягивании из-за лябильности от мацерации. Всё было направлено к тому; чтобы извлечение трупов производилось со всей мыслимой тщательностью, осторожностью и осмотрительностью, несмотря ни на что…

…Каждый отдельный труп после его изоляции поднимали на деревянные носилки, на них выносили из могилы и клали на поляне в стороне от могил. Каждый труп непосредственно вслед за уборкой отмечался текущим номером, причём круглая жестяная марка со штампом соответствующего номера по опознании прикреплялась к шинели или мундиру жертвы…

…Убедившись в характере одежды, её сохранности и в методике связывания при его наличии, обеспечивали сохранность орденов, почётных знаков, отчасти погонов, форменной пуговицы, опознавательного жетона, а также производили повторную проверку и опорожнение всех карманов. Полученный таким образом доказательный материал (документы), после первой информационной проверки и осмотра на месте, сохранялся в бумажных воронках для окончательного исследования и заключения. Воронки снабжались тем же номером, что и соответствующий труп. Работы по идентификации документов входили в обязанность тайной полевой полиции и К. T. J. В других случаях… необходимые исследования были произведены под моим руководством».

Обратите внимание: доктор особо оговаривает, что документами он не занимался, его область — медицинская экспертиза. Занимались документами ГФП, которая вела всё дело, и некая малопонятная К. T. J. — оказавшаяся при ближайшем рассмотрении очень любопытной конторой[18].

Судя по всему, доктор имеет в виду Kriminaltechnisches Institut der Sicherheitspolizei (KTI[19]), в русском переводе «Институт криминалистики полиции безопасности». Его создал в апреле 1938 года инженер-химик и по совместительству функционер НСДАП Вальтер Хесс. Напомним, что немецкая криминальная полиция являлась V Управлением РСХА, или Главного управления имперской безопасности — по существу, эсэсовской структуры и, соответственно, тоже замыкалась на СС.

Очень специфичной конторой был этот институт. Именно он занимался «техническим обеспечением действий айнзатцкоманд» на оккупированных территориях — то есть отработкой методов массового уничтожения людей. Известно, что он проводил сравнительный анализ эффективности использования взрывчатки и газов, в том числе «Циклона Б», устраивая при этом опыты на людях. Он же устраивал испытания отравляющих и разрывных снарядов на заключённых концлагерей.

Согласно простой логике, институт должен был заниматься как криптографией, так и изготовлением фальшивых документов, а уж в каком качестве его представители присутствовали в Катыни… Но едва ли этот институт, от которого за версту несёт «чёрным орденом» СС, удовлетворился ролью эксперта — для служебных целей в Рейхе существовали менее навороченные организации.

Впрочем, доктор Бутц сам сказал, что документами не занимался. Его дело — медицинская экспертиза.

«В преобладающем большинстве случаев огнестрельных повреждений они тут же проверялись путём… вскрытия черепа и записывались. Если по ходу этих исследований или вообще на трупе обнаруживались особые данные, то тут же производилось полное исследование трупа.

По окончании описанного хода исследования каждый труп в отдельности относился обратно на деревянных носилках для нового погребения. Все извлечённые из 7 могил трупы, кроме обоих бригадных генералов Богатыревича и Сморавинского, похороненных в отдельных могилах, были похоронены по правилам во вновь вырытых массовых могилах к северо-западу от первоначального могильного поля. Наконец, изъятые из могилы 8 для исследования 13 трупов польских военнослужащих после проверки, вскрытия и обеспечения необходимого доказательного материала покамест были захоронены опять в первоначальной могиле».

То есть, надо понимать, «польских могил» в Козьих Горах стало больше — в дополнение в старым появились новые. И, кстати, что понимается под словами «похоронены по правилам»? В гробах? Или ксендза привели?

«Все трупы из могил 1–7 были в зимней одежде, в частности в шинелях, меховых и кожаных куртках, а также фуражках и шалях. Напротив того, только два трупа из вскрытых 1 июня 1943 г. польской могилы 8 были в шинелях без нижней тёплой одежды, остальные — в летнем обмундировании (между прочим, в офицерских кителях).

Эта бросавшаяся в глаза находка позволила заключить, что существовала известная разница во временах года, когда приговоры приводились в исполнение. Это подтвердилось обнаружением среди документов жертв многочисленных газет и их частей, напечатанных на русском и польском языках. В то время как газеты, извлечённые из могил 1–7, относились к марту месяцу до середины апреля 1940 г., газеты из могилы 8-й — к концу апреля или началу мая 1940 г. В качестве вещественных доказательств фигурировали части выходившей на польском языке газеты „Голос Советов“ от 26 и 28 апреля 1940 г. (Киев) с передовой статьёй „Лозунги к 1 мая“, равно и русские газеты от 1 мая и 6 мая 1940 г.

Достоверно характерной для бывшей польской армии была форменная одежда вырытых трупов, судя по изображению на пуговицах (польский орёл или якорь), по знакам различия, орденам, почётным знакам, обозначению полка или рода оружия, по форме сапог (офицерские сапоги с высокими носками), по полевым фуражкам офицерского и рядового состава, по портупеям и наплечным ремням, по флягам и алюминиевым кружкам, по меткам на белье. Особое историческое значение должен иметь тот факт, что в числе жертв насчитывались многие из 1-го кавалерийского полка Иосифа Пилсудского…

На форменной одежде убитых офицеров были также польские высшие знаки отличия за храбрость, так, например, орден „virtuti militari“… равноценный немецкому рыцарскому кресту… польский крест за военные заслуги, крест за мужество и т. д.

Форменная одежда сплошь представлялась хорошо сидящей, соответствующей всем размерам тела, частично с личными монограммами на предметах обмундирования; сапоги были впору, все пуговицы верхнего и нижнего обмундирования были застёгнуты, подтяжки и пояса в порядке. За исключением некоторых случаев, обнаруживших наличие колотых повреждений, всё остальное обмундирование было в сохранности и не представляло никаких следов борьбы.

Отсюда вытекает полная уверенность в том, что жертвы были зарыты в своей первоначальной форменной одежде, в которой они были в плену и до самой смерти, и лежали неприкосновенно до вскрытия могил.

Таким образом, распространённое противником мнение, что дело идёт о трупах, только впоследствии одетых в форму польских офицеров, является беспредметным и бесспорно опровергается объективными данными…

На трупах не было ни часов, ни колец, хотя часы должны были быть, судя по точным указаниям времени в записях в различных дневниках до последних дней и часов. На одном трупе было найдено в укромном месте ценное кольцо со смарагдом, на немногих других — изделия из благородных металлов (между прочим, серебряные портсигары), также в укромных местах. Так как иным расследованием в Орле доказано, что НКВД отбирал у своих арестованных соотечественников наряду с предметами повседневного обихода и ценные вещи (ручные часы и т. д.) в обмен на квитанцию, то следует считаться с подобными же методами обращения и при ограблении катынских жертв (следует ли из этого, что немцы оставляли ценные вещи в распоряжении своих заключённых и военнопленных? — Авт.). Напротив, многочисленные золотые зубные протезы не были удалены. На многих трупах — во всяком случае, под нательным бельём — были ценные амулеты, золотые цепочки и т. д.

Убитые имели при себе, как правило, наряду с мелкими суммами разменной монеты (польские банкноты, твёрдую валюту преимущественно польского, русского, между прочим французского, бельгийского, немецкого происхождения) и более крупные денежные купюры в связках, чуть истёртых, сложенных польских банкнотов… В этой связи имеет значение то обстоятельство, что эти банкноты в России не имели хождения и уже с 1 марта 1940 г. потеряли свою ценность на территории генерал-губернаторства, и признавались в качестве платёжного средства поляков только лишь за границей (между прочим, в Швейцарии, Румынии, Франции), так как золотое обеспечение бывшей польской валюты было сдано на хранение во Францию и в Англию.

Нередко у жертв бывали найдены ручной резьбы табакерки, частью ещё наполненные, портсигары, мундштуки, на которых наряду с вырезанной монограммой указаны год „1939“ или „1940“, название „Козельск“, т. е. лагеря для пленных…

Обнаруженные при трупах документы (удостоверения личности, но не военные паспорта, дневники, письма, открытки, календари, фотоснимки, рисунки) являются ценнейшим средством для установления фамилии, возраста, рода занятий, положения, происхождения и семейного положения отдельных жертв. Имеющие важное значение для воспроизведения картины происшедшего, в своём роде потрясающие записи в дневниках — красноречивые свидетели действий НКВД. Письма и открытки близких из Верхней Силезии, генерал-губернаторства и из района русских интересов в Польше к востоку от Буга относятся, судя по немецким и русским почтовым штемпелям, по времени от осени 1939 года до марта — апреля 1940 года и замыкают круг криминалистических сведений о моменте катынского происшествия (весна 1940 г.)».

И снова акцент на документах — что именно с их помощью устанавливалось время расстрела, именно они были решающим фактором. По идее, сейчас д-р Бутц должен бы снова оговорить, что он не занимается документами — и точно, вот оно!

«Хотя в мою задачу и не входила идентификация и оценка огромного количества документов в целом, в необходимых случаях мои исследования простирались и на эту область. Находились ли документы в бумажниках или лежали кучей в карманах обмундирования, во всяком случае материал был плотно склеен, большей частью с корками по краям… Ввиду этого, как правило, не удавалось отделять листки друг от друга механическим способом без повреждения…»

То есть учёные готовят поле для работы, а саму работу проводят ГФП и KTJ. Мы поняли…

Дальше идёт подробное описание методов разделения листочков, затем список находок у некоторых убитых. И вот снова:

«Найденные многочисленные письма в связи с датами газет не оставляют никаких сомнений в том, что казни польских офицеров после их эвакуации из тюрем в Козельске в Катынский лес происходили весной 1940 г. Эти данные совпадают с тем, что близкие польских офицеров, поддерживавшие с ними регулярную переписку, не получали от них никаких вестей с весны 1940 г».

О том, что этих близких разыскивали и опрашивали, не сказано ни слова, равно как не приведено ни одного примера. Кто это делал, как именно, с каким количеством людей говорили, их имена?

А ведь это интереснейший вопрос!

«До перерыва в исследованиях 3 июня 1943 г. было извлечено из массовых могил и вновь похоронено всего 4143 жертвы. Проведённые с величайшей тщательностью работы по идентификации… дали возможность установить личности 2815 жертв (т. е. 67,9 %)».

Кстати, какой процент покойных был исследован до прекращения работ, не сказано даже приблизительно. А надо бы — ведь немецкие оценки гуляют от 10 до 12 тысяч, кому их и откорректировать, если не ведущему судебному медику группы «Центр»?

Но — не сделано!

«Среди убитых, личность которых установлена, 2 бригадных генерала, 12 полковников, 50 подполковников, 165 майоров, 440 капитанов, 552 старших лейтенанта, 960 лейтенантов, 101 офицер, ранг которых точно не установлен, 406 других состоящих в польской армии… 146 врачей, в том числе домашний врач маршала Пилсудского доктор Калицинский, 10 ветеринаров и одно лицо из полевого духовенства».

То есть пассаж из вступительной части: «среди остальных жертв — целый ряд лиц духовного звания» — содержит в себе некоторое преувеличение. Весьма, кстати, характерный случай для министерства пропаганды Рейха.

К вопросу об «опытной руке»

Из сообщения д-ра Бутца о катынских раскопках:

«Ни при микроскопическом исследовании, ни при микроскопическом контроле не доказано заболеваний, могущих объяснить наступление смерти. Без исключения причиной смерти был выстрел в затылок… Многократно отмечались выстрелы в упор… В отдельных случаях наблюдались два выстрела в затылок. Только в двух случаях отмечалось три выстрела в затылок. В одном случае, кроме выстрела в упор в затылок, наблюдался ещё выстрел в упор в висок.

Из этого следует, что почти без исключения достаточно было выстрела в затылок, чтобы покончить с жертвой, что служит указанием на действия опытной руки…»

Впрочем, странно было бы в этом сомневаться. После нескольких десятков убийств руку набьёт даже новичок, тем более что технология расстрела была предельно проста: прижал пистолет к затылку жертвы и нажал на курок.

«Поразительная однородность локализации входного огнестрельного отверстия в одной вполне ограниченной области затылка, направления огнестрельного канала и тем самым положения выходного отверстия у жертв, принимая во внимание огромное число казнённых посредством выстрела в затылок, с самого начала не оставляет никакого сомнения в том, что расстрелы проводились планомерно, сериями, опытной рукой.

Найденные у края L-могилы патронные гильзы указывают на то, что жертвы были расстреляны, по всей вероятности, преимущественно вне могил.

Что касается часто задаваемого вопроса, особенно со стороны иностранцев, могли ли быть пленные расстреляны и в самой могиле, в стоячем или лежачем положении, с обращённой к земле головой… в одном случае жертва была убита выстрелом в затылок, лёжа ничком в могиле… В стенках могилы, несмотря на дополнительную проверку, нигде не было найдено входных огнестрельных отверстий.

Поэтому нельзя доказать, что исполнение приговоров имело место в самих могилах в стоячем положении…

Также не найдено указаний на расстрелы жертв из пулемёта или пистолета-пулемёта.

Остаётся ещё проверить, получили ли жертвы выстрелы в затылок стоя или на коленях, а если стоя, то при нормально поднятой или в опущенном положении головой… Огнестрельный канал даёт указания на то, что оружие при выстреле в затылок должно было быть приставлено косо сзади снизу. Таким образом и прежде всего, принимая во внимание положение выходного отверстия, уже заранее кажется невероятным, что жертвы могли быть расстреляны в коленопреклоненном положении с опущенной головой.

Если восстановить ход выстрела по входному и выходному отверстиям, то оказывается, что направление выстрела — сзади наперёд под углом в 45° при вертикальном положении головы. Вернее всего заключить, что жертвы получили выстрел в затылок стоя, в нормальном или чуть наклонённом положении головы. Падения назад или в стороны после выстрела можно было избежать, придерживая жертву за оба плеча…»

То есть почерк из исследований д-ра Бутца встаёт вполне характерный: двое держат приговорённого за плечи, третий стреляет в упор в затылок через воротник шинели — последнее для того, чтобы не замараться кровью. Вроде бы никем не описано, какой способ применяли при казнях чекисты — они не любили фотографироваться за такой работой. А вот немцы — любили, и существует даже никем не оспариваемая фотография, на которой два немца приставили пистолеты к затылку стоящего на коленях советского военнопленного.

Насчёт «опытной руки» и того, что подобный способ казни характерен для НКВД, немцы заявили практически сразу, и ещё до освобождения Смоленска академик Бурденко написал Молотову следующее письмо:

«Читая сообщения немецкого правительства о расстреле в Катынском лесу польских офицеров и заключение „международной комиссии“, я тщательно изучил текст. Несмотря на широковещательное заглавие сообщения — „Виновники, изобличённые судебно-медицинскими экспертами“, немцы приводят довольно своеобразную аргументацию о виновности советских органов — это, главным образом, способ расстрела.

Я, в бытность мою в Орле как член правительственной комиссии, раскопал почти 1000 трупов и нашёл, что 200 расстрелянных советских граждан имеют те же самые ранения, что и польские офицеры.

Достаточно тщательно сопоставить описания немецких протоколов и протоколы наших вскрытий, чтобы убедиться в тождестве способа и обнаружить „умелую руку“ (дальше идёт сравнительная таблица „катынского“ (немецкого) и „орловского“ (советского) протоколов. — Авт.).

Осмотр черепов расстрелянных немцами показывает тождество методов убийства в Орле и в Катынском лесу. Говоря словами протокола немецких „специалистов“, исследовавших трупы в Катынском лесу, — орловские жертвы убиты „выстрелом в затылок… выстрел проходит глубоко в затылок и идёт в затылочную кость… пуля калибра ниже 8 миллиметров… при неизменно повторяющейся локализации выстрела, причём направление пути выстрела повсюду одинаково и представляет лишь небольшие отклонения“.

Слова и термины немецких экспертов вполне приложимы и в отношении немецких орловских жертв — „удивительное однообразие ранений и локализация выстрела в очень ограниченной части затылочной кости позволяет заключить, что выстрел производился умелой рукой“.

Таким образом, установленное тождество „метода“ убийств в Орле и убийств в Катынском лесу является знаменательным и даёт несомненное доказательство, что „умелая рука“ была одна и та же и обличает немцев как виновников Катынской трагедии.

В надежде скоро иметь возможность поехать в окрестности Смоленска и иметь возможность вновь вырыть трупы польских офицеров, я составил коллекцию из 25 черепов казнённых немцами русских граждан для установления несомненного тождества ран и, в случае нужды, предварительно предъявить их представителям наших союзников…»

Из акта патологоанатамической экспертизы трупов, найденных в урочище «Курган» Орловского района Орловской области. 19 августа 1943 г.

«При осмотре трупов в 95 случаях обнаружены огнестрельные ранения. Эти ранения распределяются следующим образом: череп — 79, шея — 15, грудь — 1. Ранения в череп в 77 случаях были сквозными и в 2 случаях — слепыми. В большинстве случаев ранения были одиночными, в 2-х случаях — двойными и в 1 случае — множественными (5 входных отверстий).

Во всех случаях, кроме двух, входные отверстия располагались в области затылочной кости, выше или ниже наружного затылочного бугра, выходные отверстия находились в лобнолицевых отделах черепа.

В 15 случаях ранений в области шеи входные отверстия были найдены в шейном отделе позвоночника (на уровне 1–4-го шейных позвонков); выходные же — на костях черепной крышки или лицевого скелета…

…Описанные ранения являются типичными и для чаще всего применяемых немцами расстрелов в затылок, что также подтверждается наличием трещин на костях черепа и расхождением отдельных черепных швов — вследствие того, что подобные расстрелы производятся с близкого расстояния или почти в упор. Повреждения причинены автоматически оружием с диаметром пули около 0,8 см».

Это и на самом деле так — протокол почти дословно повторяет отчёт д-ра Бутца.

13 января 1943 года на заседании СК академик Бурденко говорил:

«В Орле, проводя расследование, один свидетель мне рассказал, как немцы клали на землю советских граждан и стреляли из револьвера в затылок, они моментально умирали. При раскрытии их могил я убедился, что это показание правильно, и обратил внимание на входные и выходные отверстия в области лба. Случайно в Орле оказался один гражданин, у которого я нашёл в архиве разные газеты. Среди этих газет я обнаружил протокол немецкой комиссии о работе в Катынском лесу. И когда я прочитал этот протокол и сравнил его с материалом Чрезвычайной Государственной Комиссии, то я убедился, что и жертвы Катынского леса были умерщвлены такими же способами. После этого я решил протокол не показывать никому и заставил наших патологоанатомов при вскрытиях трупов жертв немецко-фашистских захватчиков сосредоточить внимание на ранениях. И они описали метод расстрела, не зная текста немецкого протокола, буквально слово в слово. Я из этого сделал вывод, что расстрел был произведён немцами. И одна вещь, которая меня смущала — это то, что польские офицеры имели связанные руки, а в Орле и в Смоленске не было обнаружено связанных руку трупов. По счастливой случайности, „Красная звезда“ в одном из номеров опубликовала немецкие фото, найденные у немецкого военнослужащего, на которых видно, что советских граждан расстреливали со связанными руками… Кроме того, у меня есть данные об убийстве психических больных в Воронеже в количестве 700 человек. Психические больные были уничтожены в течение 5 часов таким же методом».

Немцы обнаруживали большое разнообразие способов казни, но это легко объяснимо. Едва освоившись на оккупированной территории, они старались поручить массовое уничтожение советских людей карательным отрядам, составленным из местных жителей, особенно из националистически настроенных представителей нацменьшинств. Давно и много рассказывалось про зверства украинских националистов над евреями, менее известно, что именно украинские отряды устраивали белорусские гари — уничтожение деревень вместе с жителями. В Ленинградской области печальную известность снискали карательные отряды, составленные из эстонцев и финнов, по некоторым данным, к уничтожению населения здесь приложили руку даже голландцы. Во многом именно это было причиной большого разнобоя в способах казни — расстреливали из пулемётов, автоматов, винтовок на расстоянии или из пистолетов в упор, иногда жертвы раздевали перед смертью, иногда — нет, в одних случаях раненых добивали, в других — закапывали живыми. Но всё это относится к более позднему времени. Летом и осенью 1941 года карательные отряды из местных жителей ещё не были сформированы — по крайней мере, в Белоруссии и на северо-западе РСФСР, и расстрелы производили зондер- и айнзатцкоманды.

Это были весьма специфические подразделения, двигавшиеся вместе с армией, но ей не подчинявшиеся. После начала Великой Отечественной войны в находившихся под армейской юрисдикцией районах СССР были образованы оперативные области во главе с высшими руководителями СС и полиции, подчинявшимися лично рейхсфюреру СС Гиммлеру. В их подчинении находились такие структуры, как полиция безопасности, охранная полиция и командиры специальных подвижных подразделений — айнзатцгрупп, которым, в свою очередь, подчинялись зондеркоманды, действовавшие на фронте, и айнзатцкоманды в армейском тылу.

Задачей этих структур была полная зачистка территории: захват зданий партийных и административных органов, учреждений РККА и НКВД, где могли находиться архивы и секретные документы; розыск, арест и ликвидация советских и партийных работников, командиров и комиссаров РККА, евреев; выявление коммунистов и подпольщиков, борьба с любыми враждебными проявлениями, информирование вышестоящих органов об обстановке на местах. В районе Смоленска летом — осенью 1941 года действовала айнзатцгруппа «В». Хотя это совершенно не означает, что расстрелами не могли заниматься ещё какие-то структуры, в том числе и маскирующиеся под обычные части вермахта. Впрочем, и полк связи вполне мог принимать на доставшейся ему даче НКВД расстрельщиков из айнзанткоманд.

Чекисты, судя по расследованию в Куропатах, применяли сходный способ — оно и неудивительно, это вариант самый надёжный и, кстати, самый безболезненный для жертвы. Кто не верит — пусть перечитает одну из любимых книг советской молодёжи под названием «Овод»…

Из рассказа М. И Дэвидсона, бывшего шофера гаража НКВД. 1990-е годы:

«Когда мы въехали в лес, я увидел большую прямоугольную яму. По ширине она была примерно как длина вашей комнаты, а по длине раза в два больше. Я остановил машину, сижу в кабине. Мне сказали включить свет, так как время было ночное. Я включил свет и увидел, что сзади, из кузова, выводят людей. Часть из них уже сидела по краям ямы, ноги свешивались вниз, а руки были связаны за спиной. Когда полностью края ямы были заполнены людьми, их начали расстреливать.

Расстреливал только один работник комендатуры, стрелял из пистолета в затылок, и люди падали в яму. Когда все были убиты, он сам прыгнул в яму и стал втаптывать людей, я слышал хруст костей…

На место расстрела, кроме моего, приехал ещё один грузовик. В нём, видимо, также были люди. Всего расстреляли тогда более 20 человек, в моей машине столько вместиться не могло…

Место, где расстреляли людей, было без ограждения… Во время расстрела никаких процессуальных форм не соблюдалось. Никто с этими людьми не разговаривал, никаких вопросов им не задавал. По моим подсчётам, это происходило где-то в конце 1934-го — начале 1935 года, но после смерти Кирова. Полагаю, что эти люди расстреляны в связи с убийством Кирова…»

…Так что по этому пункту мы имеем нулевой результат — как немцы, так и чекисты применяли именно этот способ.

Главный вопрос

Вы видели следы автомашины на мокрой земле, вам сообщили, в какое время прошла гроза, и вы установили время наступления смерти в основном по этим факторам. А теперь, когда вас вызвали для дачи показаний, вы пытаетесь как-то обосновать своё заключение, основанное на посторонней информации, подкрепляя его профессиональным жаргоном.

Эрл Стенли Гарднер. Тень стройной женщины

И вот наконец д-р Бутц дошёл до собственно научных вопросов, главный из которых, со всех точек зрения — определение того, сколько времени пролежали трупы в земле. Это область его научных интересов, и тут он невыносимо подробен, а отчёт принимает вид лекции, где популярно и со многими примерами рассказывается, что происходит с мёртвым телом вообще и в данном конкретном случае массового захоронения — то есть в условиях большого давления и нехватки кислорода. Мы полагаем, что от большинства подробностей как авторов, так и читателей можно избавить без малейшего ущерба для дела, поэтому из всей массы информации будем выбирать только то, что касается непосредственно нашего вопроса. Первый факт, о котором можно подозревать, но который, вообще-то, не широко известен — это то, что состояние трупа после смерти не является чем-то единообразным.

«Различие гниения по существу зависит от внешних и внутренних (в самом трупе лежащих) условий. Внешние условия суть: воздух, влажность, теплота; внутренние — возраст, свойства тела и рода смерти. При обычном погребении явления разложения замедляются между прочим и под влиянием прохладной могилы… В зависимости от рода почвы, её проветривания, условий влажности, а также глубины могилы, промежуток времени, в течение которого труп разлагается, очень различен…

Если доступ воздуха к трупу очень затруднён или быстро и полностью удалена вода из трупа, то химические процессы прекращаются. Развиваются модифицированные продукты, в первом случае жировоск, в последнем наступает мумификация.

Какого же рода трупные явления представляли жертвы катынского убийства? Если бросить ретроспективный взгляд на состояние, которое представляли с большой последовательностью тысячи эксгумированных трупов, то надо сказать, что, смотря по обстоятельствам, они были в стадии более или менее развитого образования жировоска. Выражение „трупный воск“ (или также „жировоск“) обозначает продукт постепенного превращения нормального жира в организме в массу, внешне имеющую свойства жира или воска…

…Решающее значение имеет определение давности смерти по трупным явлениям и другим судебно-медицинским, естественнонаучным и криминалистическим данным.

Что касается „трупных явлений“, то, как уже сказано, подавляющее большинство трупов было в состоянии омыления, в зависимости от условий окружающей среды.

Нельзя дать точных указаний на период времени, в течение которого могли произойти вышеописанные, единственные в своём роде процессы превращения, принимая во внимание единичность известных до сих пор случаев, особенно отсутствие научных исследований такого рода массовых могил, где трупы были бы как бы скованы в массивный блок. В существующих до настоящего времени публикациях по гражданской и военной судебной медицине дело идёт повсюду об единичных трупах».

Отметив таким образом, что научной базы для исследования не существует, профессор приводит соответствующие теме отдельные изыскания и делает вывод, исходя от работ одного-единственного своего коллеги — профессора Орсоса из Будапешта, и одного-единственного показателя — специфических изменений мозга, открытых профессором и имевших место у нескольких трупов в польских могилах. Какого именно количества — непонятно, поскольку он называет один-единственный случай, а затем прибавляет к нему магическую формулировку «и другие», не уточняя, сколько их, этих «других». Как мы увидим впоследствии, такой финт он применяет постоянно.

Конечно, всё очень по-учёному и впечатляет — если не знать, что основным критерием результата в нормальной (не гуманитарной) науке считается воспроизводимость, а тут о ней речи нет, поскольку массовых могил такой величины никто из немцев ещё не исследовал, а русские едва ли стали бы делиться с доктором Орсосом своими данными. Да и климат и почва под Смоленском тоже, естественно, были не такими, как в Венгрии. Более того, в одном из комментариев к работам о Катыни мелькнула информация, что метод профессора Орсоса, за спину которого прячется Бутц в данном случае, в дальнейшем не подтвердился.

Впрочем, некоторые свидетельские показания советского расследования дают основания полагать, что в могилах могли оказаться и более старые трупы, а уж подсунуть именно их профессору для исследования — дело техники. Ловкость рук — и никаких сделок с совестью!

«Таким образом, чисто научные положения указывают на то, что трупы были зарыты уже годами, про крайней мере уже в течение трёх лет („научные положения“ — то самое единственное исследование венгерского учёного, мягко переведённое во множественное число. — Авт.

Впрочем, сделав такой вывод, д-р Бутц тут же даёт задний ход.

«Так как трупные изменения зависят в высокой степени от положения, рода, состава и свойств почвы, а также от вида её увлажнения, то пока ещё нельзя точно высказаться о продолжительности пребывания трупов в земле, в особенности за отсутствием возможности сравнения, как и всегда, при оценке подлежащего исследованию комплекса. Особенно при решении вопроса о давности смерти, необходимо принять во внимание и обстоятельства дела. В этой связи возобновляется значение найденных при трупах документов и газет, главным образом постольку, поскольку из их дат неопровержимо оказывается моментом казни весна 1940 г.».

Оценили, как изящно доктор сделал вывод и одновременно ушёл от ответственности за него? В своей области он вроде бы заявил, что трупы пролежали в земле более трёх лет — и тут же мягко извинился, мол, наука ничего определённого по этому поводу сказать не может, и перевёл стрелки на даты документов, исследованием которых, как он дважды подчеркнул, он не занимался…

Ёлочки, сосёночки зелёные, колючие…

Есть, кроме документов, и ещё косвенные данные, позволяющие уточнить, когда было совершено убийство. Например, состояние оказавшихся в могиле предметов и т. п.

«Не удались попытки получить указания на длительность пребывания трупов в могиле, судя по степени и виду коррозии металлических предметов (пуговицы, знаки различия, фляги, опознавательные жетоны и т. д.). Полученные результаты нельзя было классифицировать вследствие их многогранности. Так, например, у одного и того же трупа поверхность алюминиевой фляги была совершенно не изменена, а сюда же относящийся опознавательный жетон был глубоко изъеден… что очевидно стоит в связи с относительным расположением этих предметов».

Трудно поверить, что эксперты-металловеды не могли решить эту головоломку — простой анализ состава металла дал бы исчерпывающую картину. Однако не соизволили. Зато много внимания немецкие эксперты уделили занимательному естествознанию.

«В противоположность этому, точным вспомогательным указанием служило то, что посаженные только лишь для маскировки на уравненных массовых могилах молодые сосновые деревца представляли собой лесные насаждения, по крайней мере, пятилетней давности, только плохо развившиеся на плохой почве и в тени старых сосен. При микроскопическом исследовании поперечного среза этих стволиков видны были равномерно развитые три наружные годовые круга. Между ними и сердцевиной во всех случаях отмечалось наличие тёмной пограничной линии, позволявшей заключить, что деревья были пересажены три года назад. Так как соответствующие методы маскировки применялись и на гораздо более старых могилах в Катынском лесу, где лежали расстрелянные русские (посадка молодых берёзовых насаждений, втыкание спиленных и искусственно заострённых сосен в землю), то можно было тут же распознать принцип, устранявший всякое сомнение в моменте казни польских офицеров и одновременно указывавший на тех же виновников, что и в случае более старых русских могил в Катынском лесу…»

Неужели профессор является ещё и специалистом по годовым кольцам — или этим, единственным более-менее определённым вопросом, занимался тоже не он? Ищем, ищем… о, есть! Правда, не в этом документе, а в следующем — в протоколе международной комиссии:

«Деревца: на взгляд членов комиссии и по словам привлечённого в качестве эксперта учёного-лесовода фон Герфф, дело идёт о сосновых растениях…» и т. д.

Д-р Бутц не оговаривает специально, что изучением деревьев он не занимается — и так ясно, он ведь патологоанатом, а не лесовод. Естественно, проверить эти наблюдения «комиссия Бурденко» уже не могла, поскольку при раскопках молодые деревца были вырваны и нашли применение в печках и кострах. Но все необходимые сведения можно взять из приведённого отрывка.

Первый пункт: совершенно очаровательная вариация на тему «болел в детстве», призванная скрыть тот факт, что фальсификаторы в очередной раз крупно лопухнулись — не сообразили, что весной 1940 года чекисты должны были посадить не сосновые семечки, а деревца, которые как минимум есть за что ухватить. Вот и пришлось выкручиваться, объяснять, что деревца, мол, на самом деле старше, а виноваты «тёмный лес до небес» да скудный песок. Хотя на самом деле сосновый лес — светлый, молодняк там от недостатка света не страдает. Тем более могила была вырыта на поляне — какие там могут быть старые сосны? Поляна — это по определению место, свободное от деревьев. Что же касается почвы… то, глядя на роскошные сосны, растущие по берегам озёр в Ленинградской области, совершенно невозможно понять, чем здешний песок лучше смоленского.

Пункт второй: годовые кольца. Если малый рост сосенок ещё можно было как-то объяснить, то что делать с кольцами, которых оказалось только три? Пришлось использовать «пограничную линию». Но если оная свидетельствует о том, что деревца были пересажены, то внутри неё тоже должны находиться кольца. Об этом речи нет, в сообщении сказано совершенно определённо: три годовых кольца и тёмная линия, отделяющая их от сердцевины. Куда ещё как минимум два кольца делись?

Более того, любезно согласившаяся нас проконсультировать кандидат биологических наук Татьяна Фёдорова, старший преподаватель кафедры высших растений биологического факультета МГУ, обратила наше внимание ещё на один нюанс. Дело в том, что определить на глаз возраст дерева невозможно, да и едва ли те, кто их там сажал, были так уж сильно этим озабочены. Если деревца брали из окружающего леса (как, вне всякого сомнения, поступили бы чекисты, закончившие «работу» в мае), то они непременно должны были оказаться разновозрастными и к 1943 году насчитывать от четырёх до шести, семи, а то и восьми лет. Между тем экспертам почему-то, как по заказу, попадались именно трёхлетние деревца. В связи с этим Татьяна Анатольевна сделала интересное предположение: саженцы были взяты из какого-то питомника. Зачем понадобилось чекистам гонять машину в питомник, совершенно непонятно. Или в окрестном лесу мало сосновых сеянцев? Да их там сотни!

А вот если расстрел производили и следы прятали немцы — то сразу всё становится на свои места. Они могли посадить деревца либо сразу после расстрела, осенью 1941 года, либо в марте 1943-го. Однако деревья можно пересаживать только весной — иначе не приживутся. То есть их однозначно не сажали осенью 1941 года — они попросту не дожили бы до весны 1943-го. Остаётся время с 1 по 29 марта 1943 года, до начала официальных раскопок. В это время, согласно воспоминаниям, в лесу ещё лежал снег, и немцев совершенно не тянуло на такой экстрим — разыскивать под слежавшимися сугробами мелкие сосны. Куда проще было привезти их из какого-нибудь питомника — что и сделали. При этом, не подумав, заказали трёхлетние саженцы — так что потом экспертизе пришлось изворачиваться.

И наконец, пункт третий, весьма и весьма удивительный, а именно — применение для маскировки спиленных и воткнутых в землю деревьев. Любому хотя бы изредка бывающему в лесу человеку ясно, что это маскировка всего лишь на неделю-другую, а потом — наоборот, демаскировка, поскольку хвоя или листва высыхает, и первая же попытка срубить сухое деревце на дрова раскрывает весь замысел. Те, кто втыкал деревья в землю, естественно, это прекрасно знали, ибо жителей пустыни среди них не было. И вот вопрос: кому и зачем могло понадобиться маскировать место расстрелов на такой короткий срок?

На поверхности лежит только один ответ: если единовременно проводилась большая кампания массовых расстрелов, то имело смысл замаскировать прежние могилы, чтобы следующие партии обречённых не догадались, куда и зачем их ведут. Конечно, с женщинами и детьми можно было не церемониться, но мужчины могли создать палачам немало проблем. Потом деревца высохнут, но дело уже будет сделано.

Последние массовые расстрелы в СССР имели место в 1938 году. И даже если они и вправду проводились в Козьих Горах, то потом доступ в лес был открыт (немецкие свидетельские показания по этой части не выдерживают не то что критики, но даже лёгкого прикосновения), а значит, эти ёлки-палки неминуемо бы из земли вытащили, если не чекисты для ликвидации демаскировки, то население на дрова. Так что «русские могилы» (если они и вправду существовали) никак не могли быть созданы до войны. А вот после её начала — легко! Созданием и наполнением «русских могил» немцы активно занимались в Смоленской области все два года оккупации.

Ещё один биологический фактор — обитатели леса, интересующиеся трупами в качестве пищи, в первую очередь насекомые.

«Нигде на трупах или на их одежде не было следов насекомых, которые могли бы относиться к моменту захоронения. Относительно часто встречавшиеся при извлечении трупов жуки-жужелицы, питающиеся личинками насекомых, появились только после уборки трупов, следовательно, вторично.

Отсюда видно, что расстрелы и зарывание в землю должны были происходить в холодное время года, в отсутствие насекомых…»

Впрочем, это ни о чём не говорит. Судя по тому, что снег выпал и морозы начались уже в октябре 1941-го, осень в том году была ранняя. А в сентябрьском лесу точно так же нет никаких насекомых, как и в мартовском.

«…Хотя нельзя упускать из виду и той роли, которую могли играть жжёная и хлорная известь, обнаруженная в могиле 1-й».

Немая сцена.

Итак, оказывается, что судебная медицина в установлении давности смерти катынских жертв помочь не может, и вывод судебного медика основывается на газетах, сосенках и всё тех же загадочных «русских могилах», которые не исследовались, но почему-то автор свято уверен, что они являются более давними.

Затем снова идёт крутой вираж с разворотом — после о-о-чень длинного анализа почвы автор отчёта делает неожиданный вывод:

«В итоге, из сравнения свойств почвы и разложения трупов, оказывается, что относительно хорошая сохранность трупов в массовых могилах польских офицеров отнюдь не говорят за кратковременность их пребывания в могиле, а даже принципиально подтверждает результаты судебно-медицинских и криминалистических исследований и официальные данные».

То есть тела были настолько свежими, что это прямо-таки бросалось в глаза. Правда, д-р Бутц ну очень много рассказывал, что катынские трупы только с виду кажутся относительно свежими, а судя по состоянию внутренних органов, это не так…

Есть такая восточная поговорка: «Во-первых, я не брал твоего горшка, во-вторых, я взял его уже с трещиной, а в-третьих, вернул его целым…»

Вещественные доказательства

Кроме самих тел, в могилах было обнаружено и кое-что, принадлежавшее убийцам. В первую очередь это стреляные гильзы и пули, которые оказались… немецкими. Учитывая их количество и то, что гильзы могли попасть в самые разные руки, немцы скрывать этот факт не рискнули и попытались его как-то объяснить. Д-р Бутц, естественно, спецом по оружию не является, так что в отчёте он явно приводит мнение каких-то очередных экспертов.

«Удалось даже доказать, что калибр применявшегося оружия был точно равен 7,65 мм. В могиле 2-й при уборке трупов был найден оригинальный патрон — пистолетный патрон со штампом на основании гильзы „Геко, 7,65 Д“ (Geco 7,65 D). Этот патрон был окрашен с поверхности в черновато-зелёный цвет, под влиянием гнилостных жидкостей; у основания гильзы отмечалось наличие жирных продуктов разложения трупа и ярь-медянки, что указывало на пребывании данного объекта внутри штабеля трупов с самого начала… Далее, можно было установить и проверить пули от выстрелов в упор у большого числа трупов».

Правда, пуль было найдено подозрительно мало — по несколько на каждую могилу, (хотя по идее их число должно было превышать число расстрелянных), но у большинства из них был калибр 7,65 мм.

«Тот факт, что при казнях преимущественно применялись пистолетные патроны калибра 7,65 мм, подтверждается обнаружением многочисленных сюда относящихся гильз (с отпечатками от ударника). На основании гильз отмечался штамп „Geco 7,65 D“ в соответствии с найденным цельным патроном…

Применявшиеся в Катыни пистолетные патроны Геко, калибра 7,65 мм, сходны с патронами, производимыми в течение многих лет на фабрике боеприпасов „Густав Геншов и К°“ в Дурлахе под Карлсруэ (Баден). В привлечённой фирмой экспертизе стали известны изменения в штамповке на основании гильз, применяемые в последние десятилетия для пистолетных патронов. Штампы на основании гильз, найденных в Катыни, позволяют, основываясь на экспертных выводах, прийти к твёрдому заключению, что патроны, применявшиеся в Катыни для расстрелов, были изготовлены в Дурлахе, и именно в 1922–1932 гг.

Так как в Германии по Версальскому договору вряд ли возможен был сбыт, то пистолетные патроны калибра 7,65 мм поставлялись фирмой „Геншов“ во многие другие страны, например, в Польшу, Балтийские государства и специально до 1928 г. в Советский Союз, в большем, затем в меньшем объёме. Таким образом, отнюдь не удивительно, что на месте убийства в Катынском лесу были найдены происходящие от исполнения приговоров гильзы и пули известной немецкой фабрики боеприпасов. Отсюда следует, что немецкие боеприпасы могли происходить не только от прямых немецких поставок в Россию, но и от трофейного имущества после оккупации восточной Польши в 1939 г.».

Дальше, проводя химическое исследование пороховых пятен на одежде, доктор ещё уточняет дату выпуска:

«Положительный результат пробы на свинец… объясняется последующим подтверждением, сделанным фирмой „Геншов“, поставщиком применявшихся боеприпасов, что с марта 1930 г. началось производство пистолетных патронов, заключающих в себе синокоид, содержащий свинец в качестве начальной составной части получаемой из него гремучей ртути….

Отсюда явствует, в связи с прежними выводами о штампах на основании гильзы „Geco 7,65 D“, что пистолетные патроны, применявшиеся для расстрелов в Катынском лесу, должны были быть изготовлены в 1930 или 1931 г.».

Но в 1930 году поставки в СССР давно уже прекратились. Существует, правда, вариант, что наши захватили эти патроны в Польше и пристроили к делу. Вполне может быть, но почему-то за кадром остался вопрос: а какое использовалось оружие? Между тем он не представляет неразрешимой проблемы для криминалистической экспертизы — каждый тип оружия оставляет на гильзе вполне различимые следы.

Табельное оружие в НКВД было введено в 1939 году — это производившиеся в СССР револьверы «наган» и пистолеты ТТ, хотя в реальности и в 1941 году чекисты стреляли из чего попало. Склады в ведомстве были богатые, одни вещдоки чего стоили! Но всё же поговорим сначала о табельном оружии.

Наган имел калибр 7,62 мм, ТТ — калибр 7,63 мм. Дело, конечно, не в сотых долях миллиметра, а в ширине и форме гильз, из-за которых патроны фирмы «Геншов» 7,65 мм нашим стволам категорически не подходили[20]. Правда, было в России одно подходящее по калибру оружие — браунинг, состоявший на вооружении офицеров императорской армии в Первую мировую войну и сохранившийся в достаточном количестве вплоть до начала Великой Отечественной. Им даже вооружали чекистов — правда, таких, которым стрелять приходилось только в тире на обязательных занятиях, вроде следователей и экспертов.

Массовый расстрел из антикварного оружия десять лет валявшимися на складах импортными патронами — это что, особенности национальной казни?

Впрочем, были и марки, для которых патроны фирмы «Геншов» подходили идеально. Это, в первую очередь, знаменитый вальтер-ПП, один из самых популярных пистолетов вермахта. Нет, в НКВД тоже было полно «вальтеров», но… уже после войны. Трофейных.

Сейчас и этому странному факту нашли объяснение — дескать, специально для расстрела поляков в Калинин привезли ни больше ни меньше как чемодан «вальтеров», а стало быть, их могли привезти и в Смоленск — правда, совершенно непонятно зачем. Чем были плохи ТТ с наганами? По крайней мере, в Куропатах расстрельщики предпочитали именно их.

Из заключения судебно-медицинской и криминалистической экспертизы, исследовавшей захоронения в Куропатах. 90-е годы.

«Исследовано 177 гильз и 28 пуль, найденных в захоронениях… При микроскопическом исследовании установлено, что на донных частях гильз есть маркировочные обозначения завода-изготовителя: „38“, „Т“, „ПТЗ“. Цифры обозначают год выпуска продукции. Все гильзы и пули изготовлены заводским способом в СССР.

Судя по конструктивным особенностям и маркировочным обозначениям, 164 исследуемые гильзы и 21 пуля являются частями револьверных патронов, предназначенных для стрельбы из револьвера системы „Наган“. Одна гильза является частью патрона для пистолета „ТТ“ калибра 7,62 мм. Остальные гильзы и пули сильно коррозированы, и установить их характеристики не представляется возможным…»

В 1943 году парни доктора Геббельса до «чемодана вальтеров» не додумались и о пистолетах умолчали напрочь. Даже исследователи из KTJ не догадались провести экспертизу, чтобы выяснить, какой тип оружия использован при расстреле. А ведь им-то прекрасно было известно о существовании такой экспертизы!

Да, но почему немцы не могли привезти с мест боёв и накидать возле могил советские гильзы?

Версия первая: из любви к правде.

Версия вторая: на наших гильзах, в отличие от немецких, ставился год выпуска. Кроме того, их было не так просто найти. Тиры НКВД регулярно подметались. Рыться в снегу и земле на местах боёв?

Конечно, в руки немцев попало немало советских военных складов, так что можно было отстрелять достаточное количество патронов, привезти гильзы в Козьи Горы и высыпать возле могил… новенькие, блестящие! Не говоря уже о том, что гильзы всё-таки должны были соответствовать пулям. Так что тут фальсификаторы попали просто в безвыходное положение и были вынуждены выкручиваться.

…Более дотошные советские эксперты установили, что при расстреле применялось разнообразное оружие. В одном из промежуточных актов экспертизы приводится следующее соотношение диаметра входного отверстия пули: менее 7 мм — 98; от 7 до 8 мм — 325 и более 8 мм — 153 случая. Гильзы, как найденные на месте раскопок, так и утащенные в своё время местными жителями, тоже были разных калибров и фирм.

Из акта советской судебно-медицинской экспертизы:

«На могилах гр-н Кривозерцев нашёл гильзы от револьверных патронов немецкого образца… Гр-н Басов нашёл 5 штук стреляных гильз от револьверных патронов немецкого образца… Часть трупов имеет отверстия выше 9 миллиметров, но гильз этого калибра до сих пор найти не удалось… Фактор важный и доказательный, он указывает на виновников расстрела.

Но немцы в изданной в 1943 году в Берлине брошюре… говорят, что для расстрела употреблялись пули, изготовленные на заводе Густава Геншова… примерно между 1921–1931 годами, но в Германии ввиду условий версальского договора пистолетные патроны калибра 7,65 едва ли могли найти себе сбыт… (и т. д. — мы это всё читали. — Авт.)

Эта приведённая тирада вызывает при анализе полное недоумение. Разве немцы не имели патроны калибра 7,65, и разве они свято соблюдали версальский договор и, в частности, его статьи о калибре пистолетных пуль?».

Вот уж как немцы соблюдали Версальский договор — советское правительство знало очень хорошо. Сами в 20-е годы, ещё во времена дружбы между нашими странами, помогали его обходить…

«Эти основания, приводимые немцами, едва ли могут быть приняты в расчёт. На кого они рассчитаны, трудно сказать…

… Что же хотят немцы — они хотят утверждать, что они не имеют пуль калибра 7,65, а в ранениях советских граждан в орловской тюрьме и смоленской, где русских граждан расстреливали только немцы во время оккупации, имеются такие размеры входных отверстий, какие мы видели у катынских жертв. Именно 7,6–7,8 и 9 миллиметров».

Вообще трудно сказать, на какой уровень интеллекта рассчитан великий труд доктора Геббельса. Однако благодарную аудиторию он себе нашёл. Дело, впрочем, не в уровне интеллекта, а в уровне слепоты.

Второе вещественное доказательство — верёвки.

«Если у многих трупов, лежащих в отдельных могилах на животе, руки были только лишь сложены на спине, то с другой стороны, у не меньшего числа жертв можно было установить связывание скрещённых рук за спиной…

В то время, как приблизительно 5 % трупов из L-могилы, наибольшей из 8 массовых могил, и только немногие жертвы из могил 2-й и 5-й обнаруживали связывание рук, то, напротив, трупы из могил 4-й и 6-й были без исключения со связанными на спине руками; в том мероприятии, очевидно, не было надобности по отношению к трупам из могил 3-й, 7-й и 8-й.

По отношению к связанным дело шло преимущественно о более молодых офицерах или прапорщиках: в противоположность более пожилым, они, очевидно, до последнего мгновения оказывали сопротивление или делали попытку к бегству.

Техника этого связывания на сотнях примеров во всех случаях вполне однородна, как бы стереотипна, из чего можно заключить, что оно проведено было столь же верной и опытной рукой, как и та, что совершила тысячи строго локализованных выстрелов в затылок.

Связывание рук производилось постоянно с помощью шнура от гардины или занавески, толщиною в 3–4 мм, витого фабричного производства, бесцветного. Длина шнура колебалась в исследованных случаях между 1,75 и 1,95 м… Руки связаны так, что при попытке их освобождения шнур автоматически затягивается. Связывание рук первоначально производилось очень туго, на что каждый раз указывали борозды от шнура, глубоко внедрившегося в кожу…

Большинство изъятых из могилы 5-й трупов и отдельные случаи из других могил, наряду с обязательным связыванием рук, обнаруживали ещё и дополнительное связывание головы. Шинель, куртка или мундир, снятые с жертвы, были надеты на голову таким образом, что лицо было обращено к спине шинели или мундира. На затылке и спине одежда стягивалась и туго затягивалась на шее таким же шнуром, как и на руках…

Для связывания рук и головы употреблялись отдельные шнуры. Техника завязывания головы представляется следующей: натянутая на голову шинель сначала с помощью шнура, общей длиной в 1,50 м, крепко затягивалась петлёй на шее и завязывалась узлом. Диаметр этой петли равняется только 11 см!

Шнуры на голове и на руках связывались вместе таким образом, что один из их двух свободных концов, отходящих от петли на шее, обёртывался вокруг узла в области лучезапястных суставов и поворачивался обратно. На полпути связывался узлом с другим свободным концом шнура и замыкался петлёй.

Расстояние от узла на шее до шнура на руках равняется только 17,5 см. Таким образом, сначала связывались руки у жертв. После обёртывания головы накладывалась петля на шею, связанная свободными концами со шнуром на руках так, что каждая попытка освободить руку или голову должна была автоматически ещё туже затянуть петлю на шее или, наоборот, на руках.

В одном из исследованных случаев промежуток между шинелью и головой жертвы был заполнен опилками, слой которых достигал нескольких сантиметров… (а разве опилки — не в русской могиле? — Авт.)

При осторожном исследовании полости рта у этих трупов (каких „этих“, если был только один случай? — Авт.) опилки были найдены на дне полости, у корня языка, как и в промежутках между зубами, причём следует отметить, что рот был закрыт перед этим, а кожа щёк и губ была в полной сохранности.

Поэтому не подлежит ни малейшему сомнению, что завязывание головы производилось при жизни и должно было сильно ограничивать дыхание до расстрела…

Вполне аналогичные способы связывания (рук, обёртывание головы, заполнение опилками промежутка между шинелью и головой, зашнуровывание шеи, как и связывание между собою шнуров на голове и руках) можно было обнаружить у многих трупов расстрелянных русских, изолированных из уже вышеупомянутых более старых массовых могил в Катынском лесу, судя по состоянию разложения тела (панцирь из жировоска, скелетирование). Особенно выразительный пример такого рода представляет собой труп русского, голова которого при одновременном связывании рук была туго обёрнута овечьей меховой шкурой и зашнурована.

Из всего установленного видно, что методы, применявшиеся при убийстве польских офицеров, вполне соответствуют тем приёмам, в которых Советы упражнялись уже десятилетиями».

Тут снова мы упираемся в эти загадочные «русские могилы». Оказывается, какие-то из них всё же исследовали и даже определили давность по состоянию разложения тела (хотя этот способ и не сработал с поляками). А вот такая простая вещь, как экспертиза шнура, почему-то не была проведена. Почему, интересно? Забыли?

Но вот что любопытно — наши свидетели, побывавшие на могилах, почти единогласно говорят не о гардинном шнуре, а о бумажном шпагате немецкого производства, который советские эксперты не обнаружили.

Из допроса Специальной Комиссией свидетеля Зубкова:

«Толстой. Верёвку вы отчётливо видели?

Зубков. Да… Витая верёвка была распущена, и я видел такие ленточки…

Бурденко. Вы у нас работали эти дни, почему же вы не видели и нам не показали связанные руки, а немцы настаивают в своих актах, что у многих офицеров руки были связаны. Почему мы не находим этого? Я просмотрел сотни трупов и мало видел верёвок — одну, две верёвки в день. Почему?

Зубков. Руки у этих трупов, которые сейчас подвергаются исследованию, не у всех связаны. Но попадается довольно много.

Толстой. Эти верёвки, которые вы сейчас обнаруживаете, что они из себя представляют?

Зубков. Они представляют из себя белый шнур.

Бурденко. Вы говорите о верёвках, а я видел плетёный шнур нерусского происхождения…»

Впрочем, кое-кто из свидетелей вспоминает, что когда доставали тела из могил, верёвки с рук снимали. А как же шнур? Оставили для отчётности, когда хоронили поляков «по правилам»? Или дело в том, что шнур тоже поставлялся в СССР, в отличие от шпагата?

Оно, конечно, немецкий шнур или немецкий шпагат — разница невелика. Здесь германцев снова подвела цивилизованность: ну зачем вообще чекистам было связывать руки пленных дорогим и наверняка дефицитным шнуром? Трудно сказать о прочности германского бумажного шпагата, но советские пеньковые верёвки были дешёвыми, прочными и более удобными в обращении, поскольку, в отличие от гардинного шнура толщиной 3–4 мм, не резали руки расстрельщиков при затягивании узлов. Так что девять из десяти, что НКВД использовал бы традиционную советскую пеньковую верёвку.

Впрочем, всё это малые несообразности немецкой версии — а ведь есть ещё и большие…

Глава 4

Странности почерка

— Разве не аксиома, — заметила Делла Стрит, — что преступник всегда оставляет следы?

— Статистика это подтверждает, — сухо согласился Мейсон. — Но, как правило, специально усилий он для этого не предпринимает.

Гарднер. Тень стройной женщины

Итак, мы видим, что у советской комиссии была как минимум одна сильная сторона — многочисленные и согласованно показывающие свидетели. У немцев свидетелей нет вообще — то, что они называют свидетельскими показаниями, таковым не является. Зато у них было одно явное преимущество — они оказались на месте казни первыми, без какого бы то ни было контроля и могли, если бы пожелали, сфабриковать любые улики, чтобы представить их доктору Бутцу и не подвергать тяжёлым испытаниям его честность.

Тем не менее подготовились они плохо — гильзы фирмы «Геншов» ещё не самая большая неприятность для немцев. В самом отчёте д-ра Бутца, стоит лишь чуть-чуть задействовать логическое мышление, тут же начинают вылезать несообразности разного рода. О некоторых из них уже говорилось в прошлой главе — например, о несоответствии патронов и оружия, находящегося на вооружении НКВД, или о нарочитом игнорировании «русских могил» при постоянных ссылках на них. Но ведь это ещё далеко не всё…

Сколько было трупов и сколько расстрельных команд?

Четыре года Светику,

Он любит арифметику.

Агния Барто

Арифметику надо любить, это великая наука. Вот, например, самый простой вопрос: сколько поляков было расстреляно в Катынском лесу? Эта цифра разнится очень сильно. В «Официальном материале» говорится об 11 тысячах. А вот доктор Бутц почему-то вообще обходит этот вопрос. Помните, его комиссия, дотошно подсчитав эксгумированные трупы, не дала даже приблизительной оценки общего числа казнённых?!

Умолчание доктора — уже само по себе повод заинтересоваться остающимися в тени моментами. В данном случае достаточно взять в руки карандаш, и сразу становится видно, что это не простая забывчивость, а со смыслом.

В сообщении д-ра Бутца дотошно описаны все могилы, в том числе названа их площадь. Проведём простой арифметический подсчёт.

Согласно немецким данным, площадь первой могилы — 252 кв. метра, и она содержит около 3000 трупов. Проведя простую операцию сложения, мы получим суммарную площадь остальных могил — около 250 кв. метров. Если мы вынесем за скобки тот факт, что первая — самая глубокая из всех, предположим, что остальные могилы были такими же по глубине, то получим, что в них лежит ещё 3000 человек. Итак, согласно немецким данным, получается, что всего в Катынском лесу находится не более 6000 убитых поляков. А поскольку остальные могилы были значительно мельче первой, то у нас есть очень серьёзные основания полагать, что названные доктором 4143 трупа — это не эксгумированные до начала лета, а общее количество тел в катынских могилах, и прекратились работы не из-за жары, а по куда более весомой причине — закончились трупы. В таком случае неизбежен вопрос: где ещё 4 тысячи находившихся в Смоленской области польских офицеров?

Существует одна простая версия этого несоответствия и много сложных. Простая выглядит так. Захватив лагеря, немцы провели селекцию: трудоспособных и относительно послушных отправили на работы, пожилых, больных и слабых, а также евреев и нарушителей порядка — в яму. Таковых оказалось чуть больше трети общего числа поляков (не зря же в первой, самой большой, могиле почти не было связанных заключенных — они не оказывали сопротивления). Остальные могилы пополнялись по мере того, как работоспособные заключённые теряли силы, что в немецких лагерях происходило очень быстро, а также за счёт беглецов, которых вылавливали по деревням. Куда делись ещё четыре тысячи пленных? Скорее всего, их отправили на работу в другое место, где они и нашли свой конец согласно приказу из Берлина.

Это если расстрелы производили немцы, которые брали жертвы из разбросанных по территории области лагерей. Куда дел половину военнопленных поляков НКВД, который привозил заключённых прямо на станцию Гнездово и прямым ходом отправлял их в яму, неведомо…

Конечно, десять тысяч или четыре — не очень важное расхождение, и вполне понятное. В принципе, германское министерство пропаганды могло извиниться и сообщить, что находившиеся в состоянии душевного потрясения от большевистских зверств парни из ГФП завысили число убитых. Но ведомство Геббельса презрело указание своего министра насчёт большой лжи и принялось врать по мелочам — а от такой лжи не только ничего не остаётся, но она при соприкосновении ещё и разъедает большую, как ведро кипятка выедает дырку в ледяной глыбе. Одна дырка, другая… а где льдина-то?

Но есть и несообразности, которые никаким образом не проистекают из небрежности министерства пропаганды. Например, следующее интереснейшее наблюдение д-ра Бутца, опять же никак им не прокомментированное, хотя обращать внимание на подобные вещи — первейшая обязанность криминалиста. Напомним его:

«С одной стороны, выяснилось, что трупы лежали в могилах вдоль и поперёк, без всякой тенденции к расположению слоями (могила 4-я), с другой стороны, можно было определить при проверке могилы 7-й, что в северо-восточной её половине жертвы лежали ничком, слоями, в поперечном направлении, напротив того, в юго-западной части они были набросаны безо всякого плана друг на друга и в этом положении похоронены…

…В других могилах трупы по сторонам лежали вытянутыми и отчётливо расположенными слоями, в середине же частью беспорядочно набросанными друг на друга. В могиле 2-й в северо-западной её части можно было наблюдать систематическое расположение трупов и их наслаивание. Все трупы лежали ничком, частью со связанными на спине руками. Если у северо-восточного края могилы 2-й трупы лежали продольно, ногами внутрь могилы, то в средней её части жертвы располагались напротив друг друга, следовательно, ноги были обращены к ногам, или одни над другими.

Подобное же расположение и наслаивание плотно сжатых трупов наблюдалось и в северной части L-могилы, но в поперечном к длиннику её направлении, друг против друга. В изгибе этой могилы в её центральных частях трупы лежали ничком таким образом, что ноги вышележащих жертв располагались на голове нижележащих, чем достигалось планирование при наполнении могилы. В длинной ножке L-могилы (юго-западная часть) трупы были расположены террасовидно, соответственно спускающемуся в юго-западном направлении дну могилы и лежали ступенчатыми штабелями. То же наблюдалось в могилах 3-й, 4-й, 5-й.

В длинной ножке могилы 1-й была найдена сломанная лестница, служившая или для подъёма наверх, или для переноски трупов…»

Верный себе, доктор упоминает, что имело место как упорядоченное, так и хаотическое расположение, но не указывает, сколько процентов трупов лежали так и этак. Однако несколько раньше, при общем описании могилы, авторы «Официального материала» указывают:

«29 марта была начата изоляция холма, первого из известных к тому времени, размерами 8 x 28 м (судя по размерам, это могила № 1, самая крупная из всех. — Авт.). На глубине 2 м были заметны первые трупы. Все они без исключения лежали лицом вниз. Погребение было беспорядочным, с первого взгляда можно было определить, что эти жертвы были брошены в массовую могилу без разбора».

В рапорте полевой полиции от 10 апреля картина ещё несколько уточняется: в могилах 2–7 трупы сложены рядами, а в 1-й они лежат как попало. Впрочем, тогда могилы были ещё не вскрыты полностью, позднее д-р Бутц обнаружил и в 1-й могиле правильное расположение. Но, как бы то ни было, налицо два типа захоронения, и сразу же напрашивается вопрос: а почему такое странное изменение почерка?

Между тем картину расстрела доктор восстановил уверенно: человека подводили к краю рва живым, убивали, и он падал вниз. Что же получается — потом расстрельщики лезли в могилу и аккуратными рядами складывали трупы? А зачем? Из любви к правильным построениям?

Рядами складывают покойников, когда их опускают в могилы уже мёртвыми, и то не всегда, а при наличии минимального к ним уважения, в противном случае тела просто сбрасывают в яму. Скорее всего, первой заполнялась могила № 1, та, что содержит 3 тысячи трупов, остальные появлялись по мере прибытия других, более мелких партий приговорённых. Почему же изменился почерк палачей?

Ответов два. Первый — это были разные захоронения и разные расстрельные команды… Нет, не сходится, ведь первая могила является «комбинированной», а стало быть, заполнялась она в течение нескольких дней, максимум пары недель, иначе аромат разошёлся бы по всей округе.

Вторая версия — трупы зачем-то вытаскивали из могил, а потом помещали обратно, причём те, кто этим занимался, имели сочувствие к жертвам. Если это делал НКВД, он опять же мистическим образом сумел не оставить свидетелей возни с трупами в непосредственной близости от пионерлагеря или же смог остаться незамеченным солдатами немецкого полка связи. Если же немцы — то ответ проще, ведь Катынский лес во время оккупации был оцеплен, и делать там можно было всё, что угодно…

Но немцы не сами возились с трупами, а имели барскую привычку привлекать для грязной и тяжёлой работы местное население или военнопленных. Что бы ни твердили нынешние мастера культуры, отношения местного населения и оккупантов были далеко не безоблачными, а пленные содержались в жутких условиях, любви к своим тюремщикам не испытывали ни малейшей и могли выразить свой протест и свою ненависть хотя бы таким способом.

Впрочем, есть и ещё одно прозаичное соображение: при правильном расположении повышается вместимость могил. Если их для усиления масштаба зверств решили пополнить, то должны были укладывать покойников очень аккуратно. Зачем НКВД нужны такие драматические эффекты, опять же неясно. А немцам? Сие вполне понятно: именно для драматического эффекта.

Кстати, к чему в могиле лестница? Кто и зачем туда лазал и что этот «кто-то» там забыл?

Немцы просто проигнорировали проблему изменения почерка убийц. Наши тоже на ней не останавливались, хотя внимание обратили.

Из протокола допроса Специальной Комиссией свидетеля Зубкова:

«Потёмкин. Можно было из обозрения могил вынести такое решение, что немцы предварительно производили какие-то работы над трупами, что производили складывание трупов в определённом порядке?

Зубков. В левой могиле наблюдалась симметричность. Там видно было несколько рядов. А в правой все трупы лежали со связанными руками, лежали в полном беспорядке.

Потёмкин. А в большой могиле трупы лежали по порядку?

Зубков. Да».

Впрочем, достаточно быстро отыскались хоть и косвенные, но свидетельства того, что трупы действительно вытаскивали из могил ещё до их официального вскрытия.

Как готовилась катынская сенсация

…В начале марта 1943 года немецкие власти отобрали в лагере № 126, находившемся в Смоленске, 500 наиболее здоровых военнопленных, якобы на окопные работы. Никто из них больше в лагерь не вернулся, хотя обычно взятые для работ люди возвращались. Чекисты превзошли в занудстве самих себя: даже этот факт устанавливают не менее десятка свидетелей.

Куда же делись эти пятьсот человек?

Александра Московская, 1922 г. р., во время оккупации работала на кухне немецкой воинской части. 5 октября 1943 г. она по своей инициативе обратилась к представителям ЧГК и рассказала, что в марте 1943 года утром, перед тем как отправиться на работу, пошла в сарай за дровами и обнаружила там бежавшего военнопленного.

Из показаний А. М. Московской:

«Его фамилия Егоров, зовут Николай, ленинградец. С конца 1941 года он всё время содержался в лагере для военнопленных № 126 в городе Смоленске. В начале марта 1943 года он с колонной военнопленных в несколько сот человек был направлен из лагеря в Катынский лес. Там их… заставляли раскапывать могилы, в которых были трупы в форме польских офицеров, вытаскивать эти трупы из ям и выбирать из их карманов документы, письма, фотокарточки и все другие вещи. Со стороны немцев был строжайший приказ, чтобы в карманах трупов ничего не оставлять. Два военнопленных был расстреляны за то, что после того, как они обыскали трупы, немецкий офицер обнаружил у трупов какие-то бумаги.

Извлечённые из одежды, в которую были одеты трупы, вещи, документы и письма просматривали немецкие офицеры, затем заставляли пленных часть бумаг класть обратно в карманы трупов, остальные бросали в кучу изъятых таким образом вещей и документов.

Кроме того, в карманы трупов польских офицеров немцы заставляли вкладывать какие-то бумаги, которые они доставали из привезённых с собой ящиков или чемоданов…

Часть военнопленных была занята тем, что откуда-то по ночам возила сотни трупов, которые складывались в могилы вместе с ранее выкопанными трупами. Для этой цели ямы расширялись.

Все военнопленные жили на территории Катынского леса в ужасных условиях, под открытым небом и усиленно охранялись. Кормили плохо.

Егоров говорил о своих переживаниях, об ужасных ощущениях, когда возишься с трупами, дышишь их запахом. Он с ужасом думал, что не выдержит и сойдёт с ума, и твёрдо решил при первом удобном случае бежать, о чём договорился с другими военнопленными, близкими товарищами по лагерю. Их было вместе с ним пять человек. Они тщательно присматривались к обстановке, пытаясь найти возможность использовать какой-нибудь промах охраны и бежать. Однако это не удавалось.

Лишь в самую последнюю, в самую страшную ночь он бежал один. Дело было так:

В начале апреля месяца 1943 года все работы, намеченные немцами, видимо, были закончены, так как три дня никого из военнопленных не заставляли работать. Обессиленные, изголодавшиеся, они лежали группами на земле возле того места, которое было отведено им в Катынском лесу „для отдыха“.

Вдруг ночью их всех без исключения подняли и куда-то повели. Охрана была усилена. Егоров заподозрил что-то неладное и стал с особым вниманием следить за всем тем, что происходило. Шли они часа 3–4 в неизвестном направлении. Остановились в лесу на какой-то полянке у ямы. Он увидел, как группу военнопленных отделили от общей массы, погнали к яме, а затем стали расстреливать.

Создалась крайне напряжённая обстановка, военнопленные заволновались, зашумели, задвигались. Недалеко от Егорова несколько человек военнопленных набросились на охрану, другие охранники побежали к этому месту. Егоров воспользовался этим моментом замешательства и бросился бежать в темноту леса, слыша за собой крики и выстрелы. Напрягая силы, ему удалось скрыться от преследования.

Два или три дня Егоров скрывался в лесу. Видел неподалёку деревню, но не решился туда зайти, учитывая, что в окрестных селениях его будут особенно усиленно разыскивать. Потом ночью вышел из леса и пробрался в Смоленск.

После этого страшного рассказа, который врезался в мою память на всю жизнь, мне Егорова стало очень жаль, и я просила его зайти ко мне в комнату отогреться и скрываться у меня до тех пор, пока он не наберётся сил. Но Егоров не согласился, сказав, что ему нельзя задерживаться и что он не хочет подвергать меня опасности, так как немцы, обнаружив его у меня на квартире, могут меня также расстрелять. Он сказал, что во что бы то ни стало сегодня ночью уйдёт и постарается пробраться через линию фронта к частям Красной Армии или уйти к партизанам.

На прощанье Егоров сказал, что никогда не забудет меня и после войны, если будет жив, обязательно приедет в гости.

Но в этот вечер Егоров не ушёл. Наутро, когда я пришла проверить, он оказался в сарае. Как выяснилось, ночью он пытался уйти, но после того, как прошёл шагов пятьдесят, почувствовал такую слабость, что вынужден был возвратиться. Видимо, сказалась длительная голодовка в лагере и голод последних дней. Мы решили, что он ещё день-два побудет у меня с тем, чтобы окрепнуть.

Накормив Егорова, я ушла на работу.

Когда вечером я возвратилась домой, мои соседи… сообщили мне, что днём во время облавы немецкими полицейскими в моём сарае был обнаружен пленный красноармеец, которого они увели с собой».

По этому поводу девушку тоже забрали в гестапо, но ей удалось отбиться от обвинений, утверждая, что она ничего не знала о пленном. Тот её тоже не выдал, и Московскую выпустили.

Существуют и другие показания о том, что немцы возили по Смоленской области трупы. П. Ф. Сухачев, 1912 г. р., — инженер, бывший военнопленный лагеря № 126. Как специалист, он был направлен немцами на работу — механиком на смоленскую городскую мельницу. Он тоже обратился в Комиссию по своей инициативе 8 октября 1943 года.

Из показаний П. Ф. Сухачева:

«Как-то раз на мельнице во 2-й половине марта месяца 1943 года я заговорил с немецким шофёром, слабо владевшим русским языком. Выяснив у него, что он везёт муку в деревню Савенки для воинской части и на другой день возвращается в Смоленск, я попросил его захватить меня с собой, дабы иметь возможность купить в деревне жировые продукты. При этом я учитывал, что проезд на немецкой машине для меня исключал риск быть задержанным на пропускном пункте. Немецкий шофёр согласился за плату. В тот же день, в десятом часу вечера мы выехали на шоссе Смоленск — Витебск. Нас в машине было двое — я и немец-шофёр. Ночь была светлая, лунная, однако устилавший дорогу туман несколько снижал видимость. Примерно на 22–23 километре от Смоленска, у разрушенного мостика на шоссе, был устроен объезд с довольно крутым спуском. Мы стали уже спускаться с шоссе на объезд, как нам навстречу из тумана внезапно показалась грузовая машина. То ли оттого, что тормоза у нашей машины были не в порядке, то ли от неопытности шофёра, но мы не сумели затормозить нашу машину и вследствие того, что объезд был довольно узкий, столкнулись с шедшей навстречу машиной. Столкновение было не сильным, так как шофёр встречной машины успел взять в сторону, вследствие чего произошёл скользящий удар боковых сторон машин. Однако встречная машина, попав правым колесом в канаву, скатилась одним боком на косогор. Наша машина осталась на колёсах, и я шофёр немедленно выскочили из кабины и подошли к свалившейся машине. Ещё не доходя до неё, меня поразил сильный трупный запах, очевидно, шедший от машины. Подойдя ближе, я увидел, что машина была заполнена грузом, покрытым сверху брезентом, затянутым верёвками. От удара верёвки лопнули и часть груза вывалилась на косогор. Это был страшный груз. То были трупы людей, одетых в военную форму. Трупы были, видимо, основательно разложившимися, так как они издавали, как я уже сказал, сильный специфический запах.

Около машины находилось, насколько я помню, человек 6–7, из них один немец-шофёр, два вооружённых автоматами немца, а остальные были русскими военнопленными, так как говорили по-русски и одеты были соответствующим образом.

Немцы с руганью набросились на моего шофёра, затем предприняли попытку поставить машину на колёса. Минуты через две к месту аварии подъехали ещё две грузовых машины и остановились. С этих машин к нам подошла группа немцев и русских военнопленных, всего человек 10, общими усилиями все стали поднимать машину. Воспользовавшись удобным моментом, я тихо спросил одного из русских военнопленных: „Что это такое?“ Тот так же тихо мне ответил: „Которую уж ночь возим трупы в Катынский лес“.

Свалившаяся машина ещё не была поднята, как ко мне и моему шофёру подошёл немецкий унтер-офицер и отдал приказание нам немедленно ехать дальше. Так как на нашей машине никаких серьёзных повреждений не было, то шофёр, отведя её немного в сторону, выбрался на шоссе, и мы поехали дальше.

Проезжая мимо подошедших позднее двух машин, крытых брезентом, я также почувствовал страшный трупный запах».

Бывший полицейский Егоров также показал, что, неся охрану моста на перекрёстке дорог Москва — Минск и Смоленск — Витебск, он в конце марта и начале апреля несколько раз видел, как к Смоленску проезжали большие крытые грузовики, от которых шёл сильный трупный запах.

Из допроса специальной Комиссией полицейского Егорова:

«Потёмкин. На какой трассе вы работали полицейским?

Егоров. На 11-м участке. Этот участок располагался на шоссе Москва — Минск и Москва — Смоленск. Моя служба заключалась в том, чтобы охранять мосты, дороги и казармы. Было это числа 27–29 марта 1943 года. Я дежурил на шоссе по направлению к Минску. Отойдя от моста метров 350–400, я увидел, как со стороны Минска шли машины. Когда они проходили мимо меня, я почувствовал сильный трупный запах. Это было около 3-х часов ночи.

Толстой. Сколько было машин?

Егоров. Три машины.

Толстой. Машины были закрытые?

Егоров. Машины были закрыты брезентом. Я посмотрел, куда пойдут эти машины. Они пошли в сторону Смоленска.

Числа 31 марта я шёл по Витебскому шоссе в сторону Смоленска. Время было два часа ночи, когда я дошёл до большого моста и остановился. Смотрю, от Минска идут машины.

Потемкин. Сколько машин?

Егоров. Пять штук. Эти машины также шли по направлению к Смоленску. Когда машины проходили мимо меня, я почувствовал опять сильный трупный запах. Машины были такие же — крытые брезентом.

Третий раз видел машины, когда шёл по Витебскому шоссе. Только отошёл от моста, вижу, со сторону Минска идут машины. Они стали сворачивать на Витебское шоссе в сторону Смоленска. Я подошёл к повороту, машины прошли мимо меня, обдав меня трупным запахом. Машин было две».

То же самое видел и начальник Катынского полицейского участка Яковлев-Соколов.

Это, в общем-то, не так уж и важно — возили откуда-то трупы или же нет. Уже одни странности почерка показывают, что тела вытаскивали из могил, что-то с ними проделывали, а потом укладывали обратно. Применение военнопленных для секретных работ с последующим расстрелом — тоже обычная немецкая практика. Можно даже назвать время, когда этим занимались — примерно начиная со второй недели марта, когда из лесу ушли доктор Бутц, его ассистенты и крестьяне, переносившие избу, и до 29 марта, когда начались раскопки. Доктор, естественно, всего этого не видел и в отчёт не включил.

Что увидели «экскурсанты»

Раскопав могилы, немцы решили показать их миру и начали устраивать экскурсии в Катынский лес. Главными тут были, конечно, заграничные делегации из других оккупированных и союзных стран, но и жителей Смоленска тоже водили на место «большевистских зверств».

Сотрудников немецких учреждений возили на эти экскурсии в обязательном порядке. Их доставляли на автомашине или же везли на поезде до станции Гнездово. Сперва показывали импровизированный «музей», где были выставлены документы — письма, фотографии — а также польские деньги, ордена и медали. Всё это, по словам устроителей выставки, было найдено в одежде расстрелянных в Катынском лесу. Затем, построив в колонны по 3–4 человека, показывали сами могилы. Сопровождающий «экскурсию» немецкий офицер через переводчика разъяснял, что в ямах лежат «замученные большевиками польские офицеры».

В общем-то, нормальный человек не склонен разглядывать трупы. Однако люди бывают разные, и побуждения тоже разные. Находились такие, что рассматривали и многое замечали, а опытный судмедксперт, разбирающийся в покойниках, способен вытянуть из такого свидетеля много подробностей.

Из показаний заведующего Смоленской водопроводной сетью И. 3. Купева:

«Сначала нас привезли к небольшому деревянному домику в Красном Бору, где немцами была организована выставка. На выставке были показаны якобы вырытые из катынских могил польский военный мундир, разные документы, письма, деньги, погоны, кресты, медали, фотокарточки и другие мелкие вещи. Даже при беглом осмотре, так как долго задерживаться у витрин, где под стеклом лежали вещи и документы, нам не давали, было видно, что всё это очень хорошо сохранилось. Мундир был совершенно цел и только в отдельных местах был покрыт плесенью. На погонах были отчётливо видны полностью сохранившиеся знаки различия.

Уже при осмотре этих вещей ряд ходивших вместе со мной людей начали высказывать удивление состоянием их и брать под сомнение немецкие утверждения о том, что вещи пролежали в массовых могилах три года.

После осмотра выставки нас на машинах доставили в Катынский лес и на шоссе. Высадив из машин под наблюдением немцев, повели к могилам. Когда я подошёл поближе, то увидел две больших раскопанных ямы, в которых лежало много трупов.

Так как и тут долго останавливаться не разрешали, то хорошо рассмотреть, во что именно были одеты эти трупы, я не смог. Те же трупы, которые были извлечены из могил и лежали на поверхности, были одеты в польское военное обмундирование.

Все трупы и одежда на них были в очень хорошем состоянии. У трупов сохранилась даже кожа на открытых частях тела (лицо, руки).

Этот осмотр ещё больше убедил меня в том, что трупы пролежали в земле значительно меньше того срока, о котором писали и говорили немцы.

О том, что расстрелы польских офицеров произведены самими немцами, подтверждало то обстоятельство, что у некоторых трупов руки были связаны немецкой бумажной бечёвкой, имевшей совершенно новый вид. Такие бумажные бечёвки я лично видел у немцев в Смоленске. Немцами они употреблялись для упаковки и завязывания мешков».

Так что это было — жёсткие бумажные бечёвки или мягкий гардинный шнур, как утверждает д-р Бутц? Вообще-то гардинный шнур — вещь достаточно дорогая. Но, как бы то ни было, данная криминалистическая пустота начинает заполняться.

Из показаний Е. Н. Ветровой, учительницы школы в посёлке Катынь:

«После того, как был открыт доступ к могилам, я в группе колхозников дер. Барсуки… возвращаясь из гор. Смоленска, куда я ездила на базар, посетила место раскопок.

В 15 километрах от гор. Смоленска по шоссе Смоленск — Витебск расположен лесной участок под названием Козьи Горы. Слева от шоссе, в 120–150 метрах от него по лесной дорожке, находилось несколько ям. Две из них были засыпаны землёй, с крестами и с дощечками с какими-то надписями на немецком языке. Невдалеке от этих двух ям была третья яма, раскрытая, где штабелями были уложены трупы людей. Судя по одежде, там находились не только офицеры, но и солдаты польской армии. Большинство трупов сохранило довольно свежий вид. А именно сохранился кожный покров, волосы, тела сохранили нормальную форму, то же самое и лица. Трупы никак не походили, как утверждала фашистская пропаганда, на людей, расстрелянных три — три с половиной года назад…

Звёзды на погонах некоторых лежавших в верхнем ряду трупов поблёскивали, хотя, казалось бы, от времени они должны были покрыться толстым слоем ржавчины. Верёвки, которыми были повязаны руки, имели вид новых, хотя, согласно немецкой версии, они должны были истлеть. Обувь на ногах трупов сохранилась полностью. Кроме того, мне бросилось в глаза, что у многих расстрелянных полностью сохранились гамаши, изготовленные из тёмно-зелёной материи. По обуви и одежде нетрудно было заключить, что в штабелях лежали не только офицеры, но и солдаты. Солдаты, в отличие от офицеров, были обуты в грубые башмаки. Всё вышеизложенное, как на меня лично, так и на сопровождающих меня лиц, произвело впечатление грубой фальшивки».

Из показаний телефонистки Смоленского отделения Н. Г. Щедровой:

«Нас построили в ряд и повели к раскопанным ямам. Я осмотрела две ямы. Причём немцы долго останавливаться не разрешали, а можно было смотреть трупы, проходя мимо ям. Трупы лежали в ямах рядами, на земле около ям и на стоявших неподалёку от ям столах. Я обратила внимание на то, что трупы хорошо сохранились. Одежда на них была военная, шинели, сапоги или ботинки, которые также хорошо сохранились и имели довольно прочный вид. Пуговицы и пряжки от ремней были слегка поржавевшие, однако сохраняли блеск. У некоторых трупов руки были перевязаны верёвкой, но какой, я рассмотреть не успела. После осмотра трупов у меня создалось твёрдое убеждение в том, что немцы сами расстреляли поляков и с целью опорочить советскую власть и скрыть свои преступления начали демонстрировать „катынские раскопки“».

Конечно, все эти люди не Бог весть какие специалисты по покойникам, и едва ли можно полагаться на их выводы — но отличить крепкую материю и обувь от сгнившей, разглядеть, сохранилась ли на трупах кожа и блестят ли звёздочки на погонах, они были вполне способны.

Впрочем, среди экскурсантов оказался и настоящий специалист.

Из показаний К. Н. Зубкова, 1908 г. р., судмедэксперта города Смоленска, врача-патологоанатома:

«Лежащие около ям на земле трупы были частично раздеты, без шинелей, в гимнастёрках, брюках и в обуви. Одежда трупов, особенно шинели, сапоги и ремни, была довольно хорошо сохранившейся, и даже местами серо-зелёный цвет шинели был отчётливым. В отдельных случаях сапоги, голенища которых были в виде лакированных, сохранили свой блеск. Металлические части одежды, пряжки ремней, пуговицы, крючки, шипы на ботинках, котелки и прочее имели не резко выраженную ржавчину и в некоторых случаях местами сохраняли блеск металла.

Верёвки, которыми были связаны руки, сохранились хорошо, были витые, светло-жёлтого цвета. Распустившийся конец одной из таких верёвок давал повод считать, что верёвка сделана из бумаги, по-видимому, немецкого происхождения, так как бумажные верёвки в Советском Союзе не делаются.

Ткани тела трупов, доступные осмотру, лица, шеи, рук имели преимущественно грязно-зеленоватый цвет, в отдельных случаях грязно-коричневый, но полного разрушения тканей гниением не было. В отдельных случаях был видны обнажённые сухожилия белесоватого цвета в части мышц. В ряде случаев в головах трупов в области затылка или лба были видны круглые отверстия, сходные с отверстиями пулевых ран и в тех случаях гниение тканей головы было выражено сильнее.

Во время моего пребывания на раскопках на дне большой ямы работали люди по разборке и извлечению трупов. Для этого они применяли лопаты или другие инструменты, а также брали трупы руками, перетаскивая их за руки, за ноги и одежду с места на место. Притом они действовали довольно грубо и решительно, но ни в одном случае не приходилось наблюдать, чтобы трупы распадались или отрывались их отдельные части, это указывало на сохранность и прочность тканей тела и одежды. Учитывая всё вышеизложенное, я пришёл к выводу, что давность пребывания трупов в земле не три года, как то утверждали немцы, а значительно меньше. Зная, что в массовых могилах гниение протекает быстрее, чем в одиночных, и тем более без гробов, что одежда и металлические части в таких случаях тоже менее устойчивы и сопоставляя „выставленный“ немцами срок давности события три года с тем, что удалось обнаружить на месте раскопок, я пришёл к выводу, что массовый расстрел был произведён около полутора лет тому назад и может относиться к периоду осени 1941 года или весны 1942 года.

В результате посещения раскопок я укрепил моё убеждение, что совершённое массовое злодеяние — дело рук немцев».

Немцев в этом вопросе подвели два момента. Первый фактор — климат. Формально, по календарю, весну 1940 года отделяет от весны 1943-го три года, а осень 1941-го — полтора. То есть вроде бы можно и перепутать. Но это формально, а фактически зимой у нас холодно, и на разложении тел это тоже сказывается, даже при том, что на глубине пяти-десяти метров зимой теплее, чем на поверхности (но какие зимы-то были!), а летом прохладнее. А если считать тёплые сезоны, то получается, соответственно, три и один, а это уже большая разница. Даже в январе 1944 года, когда проводила исследование группа советских судмедэкспертов, разница была четыре и два сезона, то есть вдвое больше, а не на 25 %, как было бы по календарю.

А во-вторых, германцев подвела расовая теория, недооценившая интеллектуальный уровень и характер «унтерменшей». Чего стоит хотя бы фраза, вырвавшаяся на допросе:

«Если германский офицер говорит, что это так — значит, так оно и есть».

Подвели нацистские теоретики со своими рассуждениями о «женственной природе славянской души», которая в своей глубине желает подчиниться мужскому германскому началу, их рекомендации о том, что с русскими надо разговаривать языком приказов, не вдаваясь в рассуждения и убеждения, и тогда они будут подчиняться и верить. Вот и поговорили…


В общем, население убедить не удалось — причём конкретно так не удалось. Лучше бы русских туда и не водили, ограничившись привозными делегациями. (Вообще ведомство Геббельса, неплохо работая на Запад, при соприкосновении с русской аудиторией поражало каким-то клиническим идиотизмом. Вроде бразильского сериала, где героини говорят всегда обратное тому, что сказала бы на их месте нормальная женщина.) По городу и окрестным деревням поползли слухи. Тогда немцы перешли к пресечению «антинемецкой агитации».

Из показаний бывшего начальника полиции Катынского участка Ф. М. Яковлева-Соколова, 1896 г: р.:

«…Посещение леса окружающими крестьянами дало не ожидавшийся немцами обратный результат (тут лучше всего это „не ожидавшийся“. — Авт.). Русские крестьяне выражали явное недоверие к сообщениям немцев и высказывали уверенность в провокации со стороны германских властей.

В связи с этим создалась обстановка, вызвавшая серьёзную тревогу в немецкой комендатуре… Полицейским аппаратам срочно были даны указания: во что бы то ни стало пресечь все вредные разговоры и репрессировать всех лиц, высказывавших недоверие к сообщениям немецкой печати по „катынскому“ делу…

Я созвал инструктивное совещание полицейских своего участка, на котором предложил задерживать и доставлять в полицию каждого высказывающего неверие и сомневающегося в правдоподобии сообщений немцев о расстреле большевиками польских военнопленных».

Кстати, и сам Яковлев-Соколов был уверен, что это дело — немецкая провокация, особенно после того, как побывал на раскопках.

Тех, кто позволял себе вслух усомниться, что расстрел поляков — дело рук большевиков, увольняли со службы, арестовывали, угрожали расстрелом. Два раза эти угрозы даже были приведены в исполнение: в отношении немецкого полицейского Загайнова и А. М. Егорова, работавшего на раскопках могил. Естественно, народ замолчал — пока не пришла Красная Армия. Ну, а потом заговорил…

Летом 1943 года, выжав из могил всё возможное или же из-за жары, немцы их закрыли. А отступая, они предприняли ряд очень интересных шагов. Например, дотла сожгли дачу НКВД, где осенью 1941 года размещался «штаб 537-го строительного батальона». (Впрочем, отступая, они вообще старались напакостить как можно больше, что заставляет всерьёз задуматься об истинных целях той войны — но это уже совсем другая история…) Что более интересно — они увели с собой троих свидетелей и разыскивали остальных, как реальных, так и неудавшихся. В первую очередь, конечно, Киселёва, но тот заблаговременно ушёл в лес вместе со всей семьёй — немцы со злости сожгли его дом, однако то была уже бессильная злость. Кроме Киселёва и Захарова, искали бывшего начальника станции Гнездово Иванова и других железнодорожников, отказавшихся в своё время быть свидетелями, профессоров Базилевского и Ефимова. Но все эти люди также заранее скрылись — кто куда мог, в основном тоже в лес, чтобы дождаться Красной Армии. НКВД они явно не боялись…

А что самое интересное — немцы послали людей в деревню Борок, чтобы захватить трёх работавших в 1941 году на даче девушек, которые тоже вовремя сообразили, что к чему, и были уже в лесу. И вот это совершенно непонятно. Что крамольного могли они видеть в работе обыкновенных немецких связистов, которым готовили еду осенью 1941 года?

А это точно одна и та же могила?

Из отчёта доктора Бутца

«В преобладающем большинстве случаев огнестрельных повреждений они тут же проверялись путём… вскрытия черепа и записывались. Если по ходу этих исследований или вообще на трупе обнаруживались особые данные, то тут же производилось полное исследование трупа.

По окончании описанного хода исследования каждый труп в отдельности относился обратно на деревянных носилках для нового погребения».

Если читатель помнит, после того как ЧГК приняла решение о создании Специальной Комиссии, её члены тут же выехали в Смоленск. Прибыли они туда 18 января в 10.45 и уже в 11.50 всем составом отправились на место раскопок. Там к тому времени работали судмедэксперты, которым помогали 200 солдат сапёрного подразделения — раскопки начались ещё 14 января. Никакого дома, о котором писал д-р Бутц, в наличии не имелось, так что экспертизы проводили в палатках.

Состав советской комиссии был более представительным, чем немецкой. В неё входили:

— главный судебно-медицинский эксперт Наркомздрава СССР, директор Государственного научно-исследовательского института судебной медицины Наркомздрава СССР В. И. Прозоровский;

— профессор судебной медицины 2-го Московского государственного медицинского института, доктор медицинских наук В. М. Смольянинов;

— профессор патологической анатомии, доктор медицинских наук Д. Н. Выропаев;

— старший научный сотрудник Танатологического отделения Государственного научно-исследовательского института судебной медицины Наркомздрава СССР, доктор П. С. Семеновский;

— старший научный сотрудник судебно-химического отделения Государственного научно-исследовательского института судебной медицины Наркомдрава СССР, доцент М. Д. Швайкова.

Им помогали:

— главный судебно-медицинский эксперт Западного фронта, майор медицинской службы Никольский;

— судебно-медицинский эксперт Н… армии, капитан медицинской службы Бусоедов;

— начальник патологоанатомической лаборатории № 92, майор медицинской службы Субботин;

— майор медицинской службы Оглоблин;

— врач-специалист, старший лейтенант медицинской службы Садыков;

— старший лейтенант медицинской службы Пушкарева.

Надо полагать, Прозоровский всё же будет покруче Бутца — по положению уж точно выше. Ему не надо было отвлекаться и на научную работу — уж что-что, а возможности изучения массовых захоронений гитлеровская Германия советским врачам предоставила в огромном количестве. Никто бы не возражал, если бы немцы оставили на нашей территории поменьше братских могил. Вскрывали быстро, смотрели хорошо знакомые признаки — привычная рутинная работа.

Из акта судебно-медицинской экспертизы (промежуточного)

«Трупы польских военнопленных были погребены в общей могиле размером 60 х 60 х 3 метра и, кроме того, в отдельной могиле размером около 7 х 6 х 3,5 метра…»

Теперь мы знаем, что значит «похоронить по правилам» — сложить всех в одну огромную неглубокую яму вместо семи глубоких. А кто лежит в маленькой могиле? Те, что не поместились в большой? Или та сотня трупов, которые, как писал кто-то из немцев, осталась неисследованной? Или это была грубая наживка для последующих экспертов — вот они, нетронутые покойники, проверяйте!

Но главное было не это. По ходу работы обнаружилось нечто очень странное. К 20 января недоумение экспертов выплеснулось на заседании комиссии — как раз тогда, когда там допрашивали смоленского судмедэксперта Зубкова.

Из стенограммы заседания СК. 20 января 1944 г.:

«Потёмкин. Академика Бурденко специально интересует вопрос — замечали ли вы там, где были, вскрытые немцами трупы. И второе, третьего дня вы лично мне говорили, что ещё есть могилы и приблизительно указывали по ту или другую сторону дороги… Вы должны мне сказать, где эти могилы были и вообще куда делись вскрытые немцами трупы. До сих пор ни одного вскрытого немцами трупа нам не удалось обнаружить.

Толстой. Академик Бурденко высказывает предположение, что, может быть, есть могилы, которые ещё не вскрыты, куда они сваливали эти трупы…

Зубков. В тот момент я видел, что только раскрывались карманы одежды, других манипуляций с трупами я не наблюдал.

Потёмкин. Некоторые свидетели говорили, что где-то в стороне люди в белых халатах производили какие-то манипуляции с трупами. Вы этого не заметили?

Зубков. Людей в белых халатах я видел, но чтобы они производили вскрытие, исследование — я не наблюдал.

Потёмкин. Ни одного вскрытого трупа вы не видели?

Зубков. Нет…

Потёмкин. Хотя бы задний покров кожи, затылочная часть была повреждена.

Зубков. Этого я не наблюдал.

Потёмкин. Как же, по-вашему, немцы измеряли входное отверстие? Как это можно произвести, не вскрывая трупа?

Зубков. Я считаю, что для того, чтобы установить размер отверстия, нужно распилить череп, произвести измерение и таким образом решить вопрос о размерах отверстия…»

Недоумение продолжалось и дальше. Вскрыв за десять дней около трети всех трупов, наши эксперты так и не обнаружили следов работы д-ра Бутца.

Из акта судебно-медицинской экспертизы (промежуточного):

«В апреле 1943 года немцы с целью демонстрации собрали 4 тысячи польских офицеров и захоронили в одной могиле площадью 60 х 60 метров и глубиной до 3-х метров. Трупы были собраны из 7-ми могил, расположенных на территории урочища Козьи Горы, как то указано в официальном немецком акте, опубликованном в 1943 году.

Могилы… были расположены по склону покатой местности и места могил для маскировки разрытой почвы были усажены ёлками. Извлечённые до 30 апреля 1943 года из семи могил трупы в числе 982 трупов были „отчасти вскрыты“, причём одна из могил содержала около 2500 трупов. Эти исследования немцы считали предварительными и продолжали раскопки до 16 июня 1943 года, когда были окончены все работы. Всего извлечено 4143 трупа. В 2815 случаях опознана личность.

Наши данные судебного исследования извлечённых из общей устроенной могилы трупов в количестве 800 с несомненностью устанавливают следующие факты:

Трупы положены правильными рядами в несколько слоёв… Отрытые трупы лежали с вытянутыми конечностями, лицом вверх…

…До настоящего времени не удалось встретить следов работы немецкой экспертной комиссии профессора Бутца.

…Трупы подвергались обработке в смысле разрезания карманов верхнего платья: мундиров, брюк, свитеров и жилеток. На платье и бельё нет никаких следов медицинского осмотра.

…Трупы, как правило, не имели связанных рук, о чём писали немцы. Показаниями установлено, что немцы верёвки и шнуры снимали с рук трупов. Но в единичных случаях найдены связанные руки, и материал для связывания представлял из себя тесьму или шнур германского изготовления.

…По всем правилам судебного исследования трупы обрабатывались, т. е. производился тщательный наружный осмотр и изъятие документов.

…Внутренний осмотр грудной полости и живота делается почти во всех случаях…

…Наши наблюдения над изъятыми трупами позволяют сделать заключение — до сих пор в 800 трупах мы не находим никаких следов медицинского исследования черепно-мозговых ранений. Поэтому мы описываем нетронутый материал…»

Так чем всё-таки занимался в Катынском лесу д-р Бутц, оставивший подробнейшее описание исследований, проведённых на трупах?

Итоги работы наших экспертов выглядят следующим образом:

Из отчёта о работе судебно-медицинской экспертной комиссии по эксгумации и исследованию трупов польских военнопленных в Катынском лесу:

«Судебно-медицинская и экспертная комиссия приступила к эксгумации и исследованию трупов польских военнопленных 16 января 1944 года и производила эту работу до 26 января включительно.

Работа экспертов заключалась в осмотре места погребения и трупов в раскрытых могилах, а также в осмотре одежды, для определения её характера и состояния, следов производившегося немцами в 1943 году обыска и возможного обнаружения каких-либо вещественных доказательств, оставшихся в одежде после этого обыска. Судебно-медицинское исследование трупов было направлено к разрешению вопросов: а) установления личности покойных; б) определения причины смерти и в) давности погребения. Части органов и тканей из трупов взяты для лабораторных исследований…

За период с 16 января 1944 года по 26 января 1944 г. включительно эксгумировано и исследовано 1380 трупов. Количество судебно-медицинских экспертов при эксгумациях и исследованиях трупов в связи с разновременным началом работы, с отдельными поручениями и болезнью экспертов колебалось от 3 до 9 человек».

Из акта судебно-медицинской экспертизы (итогового):

«Судебно-медицинская экспертная комиссия, основываясь на результатах судебно-медицинских исследований трупов, приходит к следующему заключению:

По раскрытии могил и извлечении трупов из них установлено:

а) среди массы трупов польских военнопленных находятся трупы в гражданской одежде, количество их по отношению к общему числу исследованных трупов незначительно (всего 2 из 925 извлеченных трупов); на трупах были надеты ботинки военного образца;

б) одежда на трупах военнопленных свидетельствует об их принадлежности к офицерскому и частично к рядовому составу польской армии;

в) обнаруженные при осмотре одежды разрезы карманов и сапог, вывороченные карманы и разрывы их показывают, что вся одежда на каждом трупе (шинель, брюки и др.), как правило, носит на себе следы обыска, произведённого на трупах;

г) в некоторых случаях при осмотре одежды отмечена целость карманов. В этих карманах, а также в разрезанных и разорванных карманах, под подкладкой мундиров, в поясах брюк, в портянках и носках найдены обрывки газет, брошюры, молитвенники, почтовые марки, открытые и закрытые письма, квитанции, записки и другие документы, а также ценности (слиток золота, золотые доллары), трубки, перочинные ножи, курительная бумага, носовые платки и др.;

д) на части документов (даже без специальных исследований) при осмотре их констатированы даты, относящиеся к периоду от 12 ноября 1940 г. до 20 июня 1941 г.;

е) ткань одежды, особенно шинелей, мундиров, брюк и верхних рубашек, хорошо сохранилась и с очень большим трудом поддаётся разрыву руками;

ж) у очень небольшой части трупов (20 из 925) руки оказались связанными позади туловища с помощью белых плетёных шнуров.

Состояние одежды на трупах, именно тот факт, что мундиры, рубашки, поясные ремни, брюки и кальсоны застёгнуты; сапоги или ботинки надеты; шарфы и галстуки повязаны вокруг шеи, помочи пристёгнуты, рубашки заправлены в брюки — свидетельствует, что наружного осмотра туловища и конечностей трупов ранее не производилось.

Сохранность кожных покровов головы и отсутствие на них, а также на покровах груди и живота (кроме трёх случаев из 925) каких бы то ни было надрезов, разрезов и других признаков экспертной деятельности указывает, что судебно-медицинского исследования трупов не производилось, судя по эксгумированным судебно-медицинской экспертной комиссией трупам.

Наружный и внутренний осмотры 925 трупов дают основания утверждать наличие огнестрельных ранений головы и шеи, в четырёх случаях сочетавшихся с повреждением костей свода черепа тупым, твёрдым, тяжёлым предметом (наверное, кого-то из особо сопротивлявшихся стукнули по голове. — Авт.). Кроме того, в незначительном количестве случаев обнаружено повреждение живота при одновременном ранении головы (что, скорее всего, свидетельствует, что кого-то перед расстрелом всё же ставили на колени. — Авт.).

Входные отверстия огнестрельных ранений, как правило, единичные, реже — двойные. Расположены в затылочной области головы вблизи от затылочного бугра, большого затылочного отверстия или на его краю. В небольшом числе случаев входные огнестрельные отверстия найдены на задней поверхности шеи, соответственно 1, 2, 3 шейным позвонкам.

Выходные отверстия обнаружены чаще всего в лобной области, реже — в теменных и височных областях, а также на лице и шее. В 27 случаях огнестрельные ранения оказались слепыми (без выходных отверстий) и в конце пулевых каналов под мягкими покровами черепа, в его костях, в оболочках и веществе мозга найдены деформированные, слабодеформированные и вовсе недеформированные оболочечные пули, применяемые при стрельбе из автоматических пистолетов, преимущественно калибра 7,65 мм.

Размеры входных отверстий на затылочной кости допускают вывод, что при расстрелах было употреблено огнестрельное оружие двух калибров: в подавляющем большинстве случаев — менее 8 мм, т. е. 7,65 мм и менее; в меньшем числе — свыше 8 мм, т. е. 9 мм».

А вот эту находку переоценить невозможно! Мы уже говорили об оружии. Немцы признали наличие в могилах гильз германского производства и очень долго объясняли, как они могли туда попасть. Но о том, что в расстрелах использовалось оружие более крупного калибра, они молчат насмерть! И, чуть-чуть порывшись в интернете, понимаешь почему.

Нам так и не удалось найти хотя бы более-менее распространённую модель советского пистолета или револьвера калибром больше 7,65 мм.

Зато в Германии их было целых две — и какие! Это люггер, он же парабеллум, бывший на вооружении германской армии с 1908 года, и вальтер П-38, принятый на вооружение вермахта в 1938 году. В СССР же оружия такого калибра просто не было. Парабеллум, как и браунинг, состоял на вооружении русской армии в Первую мировую войну и разделил судьбу браунинга — к концу 30-х годов эти стволы стали уже антикварными, тем более что существовали ещё и проблемы с боеприпасами. По крайней мере, когда в конце 20-х годов СССР закупил несколько сотен парабеллумов, их переделали под калибр 7,63, а значит, 9-мм патроны у нас просто не производились. Вальтер же появился в СССР только во время войны.

Нет, не зря немцы молчали об этих пулях. Признать их наличие значило уже не просто расписаться, кто тут стрелял, но и печать пришлёпнуть!

«Характер трещин костей черепа и обнаружение в некоторых случаях пороховых остатков у входного отверстия говорит о том, что выстрелы были произведены в упор или почти в упор.

Взаиморасположение входных и выходных отверстий показывает, что выстрелы производились сзади, при наклонённой вперёд голове. При этом пулевой канал проходил через жизненно важные отделы головного мозга или вблизи от них, и разрушение ткани мозга являлось причиной смерти».

Да, но если пленных, как утверждал д-р Бутц, расстреливали стоя, зачем было наклонять голову вперёд — ведь рука палача, если он не гигантского роста, и так приходится ниже затылка приговорённого. Ему бы пришлось поднимать локоть, что неудобно. Голову наклоняют вперёд, когда жертва стоит на коленях — о том же свидетельствуют и уже упоминавшиеся ранения живота, если человека сгибали совсем уже в три погибели.

«Обнаруженные на костях свода черепа повреждения тупым, твёрдым, тяжёлым предметом сопутствовали огнестрельным ранениям головы и сами по себе причиной смерти не служили.

Судебно-медицинские исследования трупов, произведённые в период с 16 по 23 января 1944 г., свидетельствуют о том, что совершенно не имеется трупов в состоянии гнилостного распада или разрушения и что все 925 трупов находятся в сохранности — в начальной стадии потери трупом влаги (что наиболее часто и резко было выражено в области груди и живота, иногда и на конечностях; в начальной стадии жировоска; в резкой степени жировоска у трупов, извлечённых со дна могил); в сочетании обезвоживания тканей трупа и образования жировоска.

Заслуживает особого внимания то обстоятельство, что мышцы туловища и конечностей совершенно сохранили свою макроскопическую структуру и свой почти обычный цвет; внутренние органы грудной и брюшной полости сохранили свою конфигурацию; в целом ряде случаев мышца сердца на разрезах имела ясно различимое строение и присущую ей окраску; а головной мозг представлял характерные структурные особенности с отчётливо выраженной границей серого и белого вещества. Кроме макроскопического исследования тканей и органов трупа, судебно-медицинской экспертизой изъят соответствующий материал для последующих микроскопических исследований в лабораторных условиях.

В сохранении тканей и органов трупов имели известное значение свойства почвы на месте обнаружения.

По раскрытии могил и изъятии трупов и пребывании их на воздухе они подвергались действию тепла и влаги в весенне-летнее время 1943 г. Это могло оказать влияние на резкое развитие процесса разложения трупов.

Однако степень обезвоживания трупов и образования в них жировоска, особо хорошая сохранность мышц и внутренних органов, а также и одежды дают основания утверждать, что трупы находились в почве недолгое время.

Сопоставляя же состояние трупов в могилах на территории Козьих Гор с состоянием трупов в других местах захоронения в г. Смоленске и его ближайших окрестностях — в Гедеоновке, Магаленщине, Рездовке, лагере № 126, Красном бору и т. д. (см. акт суд. мед. экспертизы от 22 октября 1943 г.) надлежит признать, что погребение трупов польских военнопленных на территории Козьих Гор произведено около 2-х лет тому назад, что находит своё подтверждение в обнаружении в одежде на трупах документов, исключающих более ранние сроки погребения…

Судебно-медицинская экспертиза на основе данных и результатов исследований:

считает установленным акт умерщвления путём расстрела военнопленных офицерского и частично рядового состава польской армии;

утверждает, что этот расстрел относится к периоду около 2-х лет тому назад, т. е. между сентябрём — декабрем 1941 г.;

усматривает в факте обнаружения судебно-медицинской экспертной комиссией в одежде трупов ценностей и документов, имеющих дату 1941 г., доказательство того, что немецко-фашистские власти, предпринявшие в весенне-летнее время 1943 г. обыск трупов, произвели его не тщательно. А обнаруженные документы свидетельствуют о том, что расстрел произведён после июня 1941 г.;

констатирует, что в 1943 г. немцами произведено крайне ничтожное число вскрытий трупов расстрелянных польских военнопленных;

…отмечает полную идентичность метода расстрела польских военнопленных со способом расстрелов мирных советских граждан и советских военнопленных, широко практиковавшимся немецко-фашистскими властями на временно оккупированной территории СССР, в том числе в городах — Смоленске, Орле, Харькове, Краснодаре, Воронеже».

О да, вот тут у наших был колоссальный материал для сравнения!

«Документы, обнаруженные на трупах.

Кроме данных, зафиксированных в акте судебно-медицинской экспертизы, время расстрела немцами военнопленных польских офицеров (осень 1941 г., а не весна 1940 г., как утверждают немцы) устанавливается также и обнаруженными при вскрытии могил документами, относящимися не только ко второй половине 1940 г., но и к весне и лету (март-июнь) 1941 г.

Из обнаруженных судебно-медицинскими экспертами документов заслуживают особого внимания следующие:

На трупе № 92:

Письмо из Варшавы, адресованное Красному Кресту в Центральное бюро военнопленных… Письмо написано на русском языке. В этом письме Софья Зигонь просит сообщить местопребывание её мужа Томаша Зигоня. Письмо датировано 12.IX.40 г. На конверте имеется немецкий почтовый штамп — „Варшава, IX-40“ и штамп „Москва, почтамт 9 экспедиция, 28.IX.40 года“ и резолюция красными чернилами на русском языке: „Уч. Установить лагерь, направить для вручения 15.XI. 40 г.“ (подпись неразборчива).


На трупе № 4:

Почтовая открытка, заказная № 112 из Тарнополя с почтовым штемпелем „Тарнополь 12.XI.40 г.“

Рукописный текст и адрес обесцвечены.


На трупе № 101:

Квитанция № 10293 от 19.XII.1939 г., выданная Козельским лагерем о приёме от Левандовского Эдуарда Адамовича золотых часов. На обороте квитанции имеется запись от 14 марта 1941 г. о продаже этих часов Ювелирторгу.


На трупе № 46:

Квитанция (№ неразборчив), выданная 16.XII.1939 г. Старобельским лагерем о приёме от Арашкевича Владимира Рудольфовича золотых часов. На обороте квитанции имеется отметка от 25 марта 1941 г. о том, что часы проданы Ювелирторгу.


На трупе № 71:

Бумажная иконка с изображением Христа, обнаруженная между 144 и 145 страницами католического молитвенника. На обороте иконки имеется надпись, из которой разборчива подпись — „Ядвиня“ и дата „4 апреля 1941 г.“ (т. е. и переписка была, а может быть, даже свидания? — Авт.).


На трупе № 46:

Квитанция от 6 апреля 1941 г., выданная лагерем № 1-ОН о приёме от Арашкевича денег в сумме 225 рублей.


На том же трупе № 46: квитанция от 5 мая 1941 г., выданная лагерем № 1-ОН о приёме от Арашкевича денег в сумме 102 рубля.


На трупе № 101:

Квитанция от 18 мая 1941 г., выданная лагерем № 1-ОН о приёме от Левандовского Э. денег в сумме 175 рублей.


На трупе № 53:

Неотправленная почтовая открытка на польском языке в адрес: Варшава, Багателя, 15 кв. 47 Ирене Кучинской. Датирована 20 июня 1941 г. Отправитель Станислав Кучинский».

Что ж, этого и следовало ожидать — когда надо проверить тысячи карманов и прочих возможных тайников, обязательно что-то зевнёшь. Наши это знали, искали и нашли. А поскольку единственным фактором, по которому немцы устанавливали время расстрела, было отсутствие у пленных документов с датами позднее марта 1940 года, то версию Геббельса можно считать похороненной.

Нет, конечно, и наши вполне могли подложить документы — но у «комиссии Бурденко» есть ещё и больше сотни свидетелей, вещественные доказательства, наконец повседневная германская практика геноцида. А что есть у немцев?

Да, но как же всё-таки быть с доктором Бутцем и его исследованием, включавшим, например, детальнейшее описание состояния внутренних органов покойных? Неужели он всё это выдумал из головы?

Не обязательно. Взглянем попристальнее на характерный стиль доктора. Вот, например, типичный для него пассаж:

«Не говоря уже о многочисленных других трупах, при исследовании польского лейтенанта Стефана Мейстера… можно было обнаружить на различных частях обмундирования уколы штыком, с четырьмя лучами, как это бывает от уколов советским штыком, наподобие стилета…»

Любой человек, когда-либо имевший дело с отчётом общественной организации о проделанной работе, легко разгадает загадку этой лукавой статистики. Скорее всего, данный пассаж означает, что доктор исследовал тело польского лейтенанта, которого кто-то подгонял к месту казни взятой в качестве трофея советской винтовкой с примкнутым штыком, а потом, подумав про себя: «Ну он же не один такой!» — добавил про «многочисленные другие трупы».

Тем более что Бутц нигде не упоминает, сколько тел они исследовали — лишь даёт понять, что все поголовно. Но сам характер этого исследования заставляет в том усомниться — уж больно оно дотошное.

Кстати, о дотошности. Д-р Бутц, описывая состояние трупов (уж позвольте не приводить его громадные цитаты), признавая хорошую внешнюю сохранность, утверждает, что состояние внутренних органов не соответствует внешности. И приведённые им чрезвычайно детальные акты вскрытия вроде бы это подтверждают. Что совершенно расходится с советским актом экспертизы.

Если бы немцы проводили вскрытия в массовом порядке, от этого факта нельзя было бы отмахнуться. А вот если их было мало, если немецкий патологоанатом исследовал ровно столько трупов, сколько требовалось для его научной работы — несколько десятков, может быть, пару сотен, тогда проблема поворачивается другой стороной и находит объяснение ещё одна неувязка.

Один из необъяснимых моментов данной истории — зачем понадобилось возить в Козьи Горы трупы? Много на трёх-пяти машинах всё равно не перевезёшь, а несколькими сотнями больше или меньше — какая разница? Не собирались же они привезти туда семь тысяч мертвецов, чтобы достичь заявленного в «Официальном материале» количества?

А вот если предположить, что трупы со стороны возили для экспертов — эти странные поездки получают объяснение. Вряд ли патологоанатомы сами ползали по раскопам — скорее всего, они удовлетворялись теми трупами, которые им приносили. И что мешало распоряжавшимся работой людям из ГФН предоставить им не катынские, а более старые тела?

Откуда немцы могли их взять? Например, с кладбищ при советских лагерях военнопленных. Если поляков не расстреливали в массовом порядке, то это отнюдь не значит, что никто из них не мог совершить преступления, караемого смертной казнью, умереть от болезни или несчастного случая. В конце концов, можно было предпринять поездку к местам боёв 1939 года и покопаться в воинских захоронениях, где полно мертвецов в польской военной форме. Что, собственно, мешало немцам это сделать? Да ровным счётом ничего!

…Как видим, акты экспертиз отличаются один от другого кардинально — и в описании могил, и в установлении сроков смерти. Кроме того, вторая экспертиза не нашла практически никаких следов первой. Либо это были какие-то совсем другие могилы (но где тогда те, что были описаны д-ром Бутцем?), либо одна из экспертиз, пардон, лукавит. Какая именно? Авторитет у доктора Прозоровского был ничуть не меньше, чем у доктора Бутца. И что теперь делать — с понимающим видом намекать, как бедный Прозоровский боялся НКВД или как бедный Бутц дрожал перед гестапо?

Впрочем, сам же немецкий доктор, попав в трудное положение, тут же предлагал воспользоваться всем комплексом доказательств, а не одними результатами экспертизы. И что нам мешает сделать то же самое? Перед вами два комплекса фактов и свидетельств — советский и немецкий. Какой весомее?

Весомее советский, но лишь потому, что чекисты были более умелыми мастерами провокаций.

Откуда сие известно?

Как откуда?! Ну вы, батенька, прямо с Луны свалились!! Весь сам Оруэлл подробнейшим образом описал в своём бессмертном романе министерство правды — он его из головы, что ли, выдумал?

Глава 5

От шоу «Катынь» к одноимённому сериалу

…Щенята заметили слёзы злодея

И пискнули разом: «Он маму жалеет!»

Обжора ответил, вздыхая:

«Причина печали другая.

Нет у вас больше родни,

Теперь вы на свете одни.

Я добрый…

Я съел бы и вас,

Но нет аппетита сейчас.

Каким я плохим оказался!» —

И тут крокодил разрыдался.

Джанни Родари. Почему? Отчего? Зачем?

Итак, вот они, факты, представленные так полно, как это возможно было сделать. Сопоставление массивов доказательств советской и немецкой стороны впечатляет, не правда ли? Конечно, если кому хочется верить, что поляков расстрелял НКВД, мы не претендуем на то, чтобы вмешиваться в вопросы веры, только просьба заранее уведомлять: я верю. А холодные наблюдения ума не оставляют сомнений, чьих это рук дело. Тут даже экспертов-криминалистов не требуется, настолько топорно сработали германцы. Фальсификации вообще легки только в политических детективах, а в реальности любой мальчишка, когда-либо подчищавший двойку в дневнике, знает, что даже в таком не самом трудном деле всегда вылезает множество хвостов, и в итоге родители обычно узнают правду.

Но правда стала очевидной позднее, по прошествии десятилетий, после комиссии Бурденко в частности и нюрнбергского процесса в целом. А в 1943 году советское расследование ещё не было проведено.

Наши могли судить о происшедшем в Катыни только из немецких источников да, может быть, некоторые неясные сведения доставляли зафронтовые разведчики и партизаны. А международная общественность знала только одну версию — немецкую. Немцы предъявили очень мало, однако у наших не было вообще ничего, кроме голословных заявлений. Правда, к 1943 году немцы уже показали себя мастерами геноцида, но…

…Но тут надо понимать особенности провокаций доктора Геббельса: они были рассчитаны в первую очередь на так называемую свободную прессу. А это среда, с которой рейхсминистр пропаганды работать умел и прекрасно знал, что, имея возможность выбора, журналист предпочтёт правде туго закрученную интригу. Ещё одним преступлением немцев читателя не удивишь и тираж не поднимешь. А драматическую коллизию: кто всё-таки убил польских офицеров — немцы или НКВД — газеты обсасывают по сей день. Стало быть, сработало.

Пока Красная Армия с боями освобождала Смоленск, пока чекисты среди остатков населения выискивали свидетелей, катынская провокация росла и развивалась в точном соответствии с законами шоу-бизнеса. Какая разница, кто на самом деле убил этих поляков, главное — привлечь и заинтриговать публику, и уж тогда, как ни опровергай ложь, от неё всяко что-нибудь да останется.

Предполагаемая аудитория провокации тоже прочитывается легко. Естественно, геббельсовское пропагандистское шоу предназначалось не для жителей Смоленска. Их везли на катынские могилы для массовки и чтобы получить практику проведения экскурсий — и это, кстати, стало одной из многочисленных ошибок германцев, ибо участники экскурсий потом охотно делились своими наблюдениями с чекистами. Но после того, что творили гитлеровцы на нашей земле, даже пропагандисты из Берлина вряд ли были настолько наивны, чтобы надеяться сагитировать русских.

А вот поляков можно было попытаться немножко обработать в духе традиционной ненависти к «москалям» — подтолкнуть, так сказать, по веками накатанной колее. Это будет не лишним, когда Красная Армия подойдёт к границам Польши. Да и других европейцев неплохо бы пугнуть: мы, немцы, вам не нравимся — так смотрите, какие звери придут нам на смену. Для Европы оккупация была совсем не такой, как для СССР, а репутация большевиков, мягко говоря, там не очень. У них могло и сработать.

Так что сцена была развернута рампой к западу. Первыми зрителями должны были стать некоторые нужные Германии народы СССР и поляки, затем покорённые страны Европы, а судя по дальнейшим событиям, не остались равнодушными и государства антигитлеровской коалиции. И в конце концов, подобно полвека пролежавшей в земле мине, катынская провокация сработала и в СССР.

Однако на самом деле Катынь — лишь одна операция в ряду многих подобных, призванных столкнуть друг с другом народы и натравить их на советское правительство. Самая раскрученная — да, но далеко не единственная. Провокации подобного рода начались, едва лишь немецкая армия вступила на территорию СССР.

В январе 1942 года в Германии вышла небольшая, в 60 страниц, книжица под названием: «Немецкие солдаты в Советском Союзе: письма с Востока». Книжка, как и следовало из названия, содержала отрывки из солдатских писем. Фрагменты этих писем и сейчас можно встретить в самых разных трудах, от вроде бы научных до пропагандистских — естественно, без указания первоисточника. Вот что там говорится о «зверствах большевиков» в городе Львове.

«Я был в Лемберге[21] вчера и увидел там море крови. Это было ужасно. Люди с ободранной кожей, кастрированные, с выколотыми глазами, отрубленными руками и ногами. Некоторые были прибиты гвоздями к стене, 30–40 человек заперты в маленькой комнате, где они задохнулись. Подобным образом умерщвлено около 650 человек… Большую часть этого сделали евреи…»

«Когда мы вошли во Львов, над городом стояли серые тучи. Вонь была едва выносимой. Русские оставили город после тяжёлых боёв. Большевики и евреи зверски убили 12 тысяч немцев и украинцев. Я видел беременную женщину, подвешенную за ноги в тюрьме ГПУ. У других женщин были выколоты глаза, отрезаны носы, уши, пальцы, руки, ноги, у некоторых вырваны сердца. 300 сирот от 2 до 17 лет были прибиты гвоздями к стене и зарезаны… После пыток они побросали людей, большинство которых были ещё живы, в трёхметровую груду в подвале, облили их бензином и подожгли. Это было ужасно!»[22]

Надеюсь, об уровне правдивости данных свидетельств говорить не надо? Или всё же следует объяснять, что у сотрудников НКВД были и другие дела, кроме как бегать по львовским улицам, ловить там детишек (дети в тюрьме не содержались, их отправляли к родственникам или в детские дома) и прибивать их гвоздями к стене.

В дальнейшем этот трюк повторялся неоднократно. Известно, например, что немцы попытались выдать свои зверства за «злодеяния большевиков» в Краснодаре, приписать нашим уничтоженных заключённых в Латвии. Одни «катынеподобные» провокации были более, другие менее успешны, некоторые превратились в анекдот, часть вообще не получила резонанса — но есть у нас такое подозрение, переходящее в уверенность, что если как следует покопаться в националистической пропаганде, скажем, наших прибалтийских соседей, то мы очень скоро придём к малоизвестным провокациям доктора Геббельса. Наверняка ведь «народные фронты» паслись на этой травке. Ну, а уж про бандеровцев и речи нет…

Чуть позже мы проиллюстрируем, как работают сегодня геббельсовские минные поля, когда есть определённый социальный заказ, а пока вернёмся к шоу под названием «Катынь».

Ваши главные враги — москали!

В немецкой национальной политике первыми союзниками на востоке считались украинские националисты. Конечно же, несмотря на горячую «любовь» украинцев к полякам, немцы не провели их мимо Катыни.

Арестованный в Нежине немецкий пособник, некто Симоненко, показал на допросе, что был членом украинской делегации, посетившей катынские раскопки. Там подошли к подбору кадров более серьёзно, чем в Смоленске — дорога длинная, ехать дорого. На экскурсию отправились только надёжные люди — старосты, бургомистры. Соответственно, и программа была иной. Она состояла из беглого осмотра могил и трёх трупов, а также включала в себя два банкета — в начале и в конце вояжа. А чтобы визитеры не потеряли в хмельном тумане информацию, куда они ездили и зачем, им выдали набор фотографий, посвящённых «зверствам большевиков», и в общих чертах рассказали, что нужно говорить. Преисполнились ли много претерпевшие от ближайшего соседа украинцы сочувствием по отношению к польским офицерам, история умалчивает.

Однако основной информационный удар пришёлся по Польше.

Из показаний Эдварда Потканского, поляка из строительного батальона в Красном Бору:

«В разгар Катынской кампании я был в Польше. Гитлеровская польская газета „Курьер Варшавский“ заполняла целые страницы фамилиями польских офицеров, будто бы замученных большевиками в Катыни. Из больших предприятий в Катынь посылались делегаты, которые по возвращении должны были рассказывать о зверствах большевиков. Таких же представителей немцы посылали даже из концлагерей. Это были польские офицеры.

Многие делегаты, возвратись из поездки, рассказывали обратное тому, что хотелось гитлеровцам. Вскоре эти делегаты были арестованы и пропали без вести.

На стенках домов появились надписи: „Катынь — дело рук гестапо“… На скамейках в Саском саду были приклеены записи, в которых сообщалось, что убийцами польских офицеров в Катыни являются немцы. Поляки говорили о Катыни как о новом злодеянии немецких разбойников».

Попав на улице в облаву, Потканский был отправлен в составе строительного батальона как раз в район Красного Бора. Когда немцы стали отступать, он и ещё один поляк спрятались до прихода Красной Армии. По поводу экскурсии в Козьи Горы он показал:

«13 июня 1943 года, в день нашего приезда в Красный Бор, нас спросили, кто хочет посмотреть могилы польских офицеров в Катыни. Согласились все вновь прибывшие, 20 человек. Нас посадили в машину и отвезли в Катынь. Могилы были закрыты, но там валялось много разных вещей, принадлежащих убитым офицерам, польские деньги (совсем новые) и другие вещи. Мы незаметно брали что-нибудь из этих вещей себе на память. Так, я нашёл медальон и 100-злотовую бумажку.

Возвратясь к себе в казармы, мы, поляки (а в строительном батальоне были только поляки), стали обсуждать, кто убил польских офицеров в Катыни. Разговор был оживлённый. Я тоже рассказал случай со знакомым офицером Марьяном Рудковским (о нём речь впереди. — Авт.). Тогда десятник этого батальона Виски Эдвард вызвал меня из дома и сказал, что я, не зная людей, поступаю неосторожно и что со мной может быть то же, что с шофёром-поляком этого же батальона по фамилии Лепянко, который сказал, что польских офицеров в Катыни расстреляли немцы, за что он был арестован и расстрелян».

Его товарищ, Роман Комальский, изложил ещё одну версию того, как были обнаружены трупы. Ни Аренса с его солдатами, ни Киселёва с польскими строителями в ней не имелось. Вариант для поляков выглядел совсем по-другому:

«Началось это так: несколько русских военнопленных под конвоем немецких солдат были посланы в Катынский лес за песком. Копали песок, а выкопали несколько трупов польских офицеров. Я думаю, что это было устроено нарочно, так как немцам нужно было, чтобы эти трупы обнаружили не сами немцы. Шофёр-поляк по имени Казик (фамилии его я не знаю), который был при этом открытии, возвратился в батальон и рассказан о случившемся. Потом, когда открыли могилы, поляков повезли показать трупы польских офицеров.

Трупы офицеров очень хорошо сохранились. Мы не верили, что они могли так долго пролежать в земле и не разложиться.

В одной могиле я увидел трупы офицеров, у которых руки были связаны бумажным немецким шпагатом. Меня подтолкнули сзади товарищи, которые этим хотели обратить внимание на то, что этот шпагат является вещественным доказательством злодейского убийства польских офицеров немецкими бандитами».

Да, вот теперь поневоле начинаешь верить, что в Германии производили товары исключительно высокого качества. Что же это был за шпагат, который все так хорошо знали и так накрепко запомнили?!

Известно из свидетельских показаний, что в Катынь привозили каких-то польских врачей. Правда, с ними у немцев вроде бы тоже не получилось.

Из показаний Д. И. Солдатенкова, старосты дер. Борок:

«Польские врачи, прибывшие для осмотра могил в Козьих Горах, останавливались в помещении школы на ст. Катынь. Эта школа была приписана к нашей деревне. В июле или августе 1943 года, проходя мимо школы, я заметил двух неизвестных. Я подошёл к ним, сказал, что являюсь старостой, и спросил, кто они такие. Один из них на чистом русском языке ответил мне, что в школе помещаются польские врачи, прибывшие для обследования трупов, обнаруженных в могилах в Козьих Горах, сам он и его товарищ также являются польскими врачами. Мы разговорились…

Из разговора с польскими врачами я понял, что они сами не верят в то, что польские офицеры будто бы расстреляны советскими органами. Один из них — широкоплечий, белокурый (другой был среднего роста и черноволосый, у обоих на рукавах пальто были повязки с красным крестом) сказал мне прямо, что не верит в то, что русские расстреляли поляков. Врач также добавил, что при раскопках могил в лесу Козьи Горы там найдены немецкие патроны. Вероятно, немцы сами расстреляли польских военнопленных офицеров, а вину хотят свалить на русских».

Как видим, польские поляки не так уж верили Геббельсу. Были, правда, ещё лондонские — но у тех свои расклады, и о них речь впереди.

В поисках «нейтральных экспертов»

Тщательнее всего немцы пиарили привезённые на раскопки иностранные делегации и комиссии. С самого начала они попытались заручиться поддержкой Международного Красного Креста. Формально, правда, с инициативой выступило польское эмигрантское правительство. Почему оно это сделало — отдельный и очень интересный вопрос. Впрочем, даже если бы оно этого не сделало, ничего бы не изменилось — с аналогичной просьбой 21 апреля обратился полностью подконтрольный оккупантам Польский Красный Крест. В телеграмме говорилось:

«В силу своего долга помочь, в рамках существующих возможностей, в объяснении прискорбного дела в Смоленске, Польский Красный Крест имеет честь донести до вашего сведения содержание рапорта нашего генерального секретаря, который отправился в Смоленск во главе технической комиссии нашего информационного бюро, по приглашению немецких властей. Господин Скажинский установил следующее (и дальше всё те же выводы о профессионально обученных палачах и датировке с помощью документов. — Авт.)… На основании содержащегося в вышеуказанном рапорте фактического положения дела… просим вас, господин президент, принять в соображение всю инициативу и все меры, предусмотренные уставом Международного комитета и международными конвенциями».

Полякам деваться было некуда — у оккупантов имелись убойные аргументы (не только в переносном смысле), чтобы заставить их играть по немецким правилам. Однако Международный Красный Крест сидел в Женеве, Гитлеру был неподконтролен и вовсе не горел желанием влезать в столь скользкую историю. Это было уже не первое обращение, и на все сия организация отвечала одинаково:

«Мы готовы принять на себя поручение под названием нейтральных экспертов при условии, что нас просят об этом все участвующие стороны».

Немцы заявили о желательности участия МКК в этом деле — впрочем, в весьма своеобразном качестве. Как гласила телеграмма президента немецкого Красного Креста фон Кобурга президенту МКК Губеру,

«…немецкий комитет Красного Креста ещё раз предлагает всю свою помощь в распоряжение Международного Комитета Красного Креста для идентифицирования тысяч убитых большевиками польских офицеров, трупы которых были обнаружены в массовых могилах в Катынском лесу несколько дней тому назад».

То есть «нейтральным экспертам» не давалось права расследования самого убийства, а лишь право участвовать в идентификации. С их помощью будут устанавливать имена жертв, а видимость окажется такая, что все немецкое расследование проводилось под эгидой МКК. Неудивительно, что Советский Союз выступил категорически против участия нейтральных организаций, да и сам МКК явно не хотел пачкаться о «катынское дело» — иначе приехали бы без всяких просьб.

Таким образом, с МКК у Геббельса не вышло. Но учёным и общественным деятелям из подвластных Германии стран противопоставить настойчивым приглашениям нацистов посетить Катынский лес было нечего.

Первой, ещё 17 апреля, туда приехала техническая комиссия польского Красного Креста. Как упоминалось в телеграмме ПКК в Женеву,

«…работы технической комиссии могут вестись дальше только в тесном взаимодействии с местными немецкими военными властями. Наша техническая комиссия пользуется на месте своей деятельности очень обязательной поддержкой и сотрудничеством со стороны немецких военных властей».

На практике это выглядело следующим образом:

«Вынесенные на носилках из рвов трупы укладывали в ряд и приступали к поиску документов таким образом, что каждый труп отдельно обыскивали двое рабочих в присутствии одного члена комиссии ПКК. Рабочие разрезали все карманы, извлекали содержимое, вручая все найденные предметы члену комиссии ПКК. Как документы, так и найденные предметы вкладывались в конверты, носящие очередной номер, причём тот же номер, выбитый на металлической пластинке, прикреплялся к трупу…

Члены комиссии, занятые поиском документов, не имели права их просмотра и сортировки. Они обязаны были только упаковывать следующие предметы:

а) бумажники со всем их содержимым,

б) всевозможные бумаги, найденные россыпью;

в) награды и памятные предметы;

г) медальоны, крестики и пр.;

д) погоны;

е) кошельки;

ж) всевозможные ценные предметы.

При этом они могли убирать отдельные банкноты, газеты, мелкие монеты, мешочки с табаком, бумагу для свёртывания сигарет, портсигары деревянные и жестяные. Такое распоряжение было дано немецкими властями с тем, чтобы не перегружать содержимое конвертов…»

Внимательный читатель, наверное, заметил уже, где тут хитрость? Ведь дату расстрела немцы устанавливали в основном именно по газетам. Письма — свидетельства менее надёжные. Заключённым могла быть запрещена переписка. Миллионы узников гитлеровских лагерей за всё время плена не отправили домой ни одного письма, но далеко не все из них погибли. А вот таскать с собой газеты годичной давности, когда можно без особого труда приобрести свежие, никто не станет. И немцы, «чтобы не перегружать конверты», велят складывать в них абсолютно ненужные погоны и кошельки, но при этом позволяют выбрасывать газеты — как целые, так и нарезанные в виде бумаги для самокруток, а также портсигары, где эта бумага хранилась.

Итак, вынутые членами комиссии, но не просмотренные ими бумаги помещались в конверты — и что потом?

«Наполненные таким образом конверты, перевязанные проволокой или бечёвкой (но не опечатанные! — Авт.) в порядке номеров укладывали на подвижном столе, специально предназначенным для этой цели, затем их принимали немецкие власти и отправляли мотоциклом два раза в день, то есть в полдень и вечером, в бюро секретариата тайной полиции… Предварительное изучение документов и установление фамилий проводилось при участии трёх немцев и представителей Технической комиссии ПКК. Вскрытие конвертов (неопечатанных, напоминаем! — Авт.) проводилось в присутствии поляков и немцев. Документы… тщательно деревянными палочками очищались от грязи, жира и гнили. В первую очередь делался упор на поиск тех документов, которые дали бы неопровержимую возможность установить фамилию и имя жертвы. Эти данные получались из документов, удостоверяющих личность, или из паспортов, служебных удостоверений, мобилизационных карточек либо свидетельств о прививках в Козельске…»

Это — очередной момент, после которого можно, в общем-то, прекращать работу над темой. Ибо лагеря для военнопленных, обитатели которых сохраняют при себе паспорта, служебные удостоверения и тому подобные документы, существуют только в специфическом катынском пространстве. В реальном мире Второй мировой войны таковые не встречаются.

…Да, тут есть множество моментов, после которых можно прекращать работу. Но мы продолжим, дабы окончательно убедиться, что «катынская тайна» есть вопрос не истории, а веры. Итак…

«При отсутствии такого рода документов исследовались другие… Бумажники и кошельки с банкнотами Польского Банка сжигались (тогда зачем брали? Чтобы не осталось места для газет и портсигаров? — Авт.), банкноты в иностранной валюте, кроме русской, так же как все монеты и золотые предметы, складывались в конверты…»

С этими деньгами и ценностями вообще получается какая-то петрушка. Несколько ранее в одном из документов было отмечено, что ни у кого из покойников не оказалось часов, но сохранились кольца и другие ценные предметы.

Часы в СССР действительно были дефицитом и показателем престижа, советские солдаты за ними охотились, о чём было прекрасно известно немцам. Однако есть у нас такое подозрение, что уж коль скоро дело дошло до конфискации ценностей, чекисты не позабыли бы и про ювелирные изделия, и про деньги, которые весной 1940 года всё ещё являлись платёжным средством. Откуда же всё это попало в могилы?

Есть одна версия, довольно смешная. Наши, то ли по раздолбайству, то ли ещё по какой иной причине, либо оставили пленным некоторые ценности вроде обручальных колец, либо не стали возиться с тщательным обыском. А немцам, в лагерях у которых такого произойти не могло по определению, подобная возможность в голову не пришла, и они расстреляли поляков вместе со всем, что те имели в карманах, обуви, на груди и на пальцах…

С польскими деньгами вышло ещё занятнее. Согласно немецкому «официальному материалу», они в большом количестве находились в карманах одежды и в бумажниках расстрелянных, сложенные в пачечки. Наши же свидетели вспоминают, что земля вокруг могил была буквально усыпана польскими деньгами.

Да, но откуда они там взялись?

Пленные имели право держать при себе небольшое количество денег — естественно, советских, ибо кому в СССР нужны были злотые? Правда, после сентября 1939 года они представляли собой ценность исключительно сувенирную, и теоретически их могли оставить заключённым на память — ну очень теоретически, ибо осенью 1939 года, когда этих офицеров взяли в плен, никто ещё не мог предсказать судьбу как Польши, так и польских денег. Вдруг Гитлер захочет сохранить как первую, так и вторые?

Тем не менее администрация лагерей почему-то позволила полякам держать при себе крупные суммы национальной валюты, а сами поляки почему-то хранили её не в вещмешках и чемоданах, а в карманах, вместе с предметами первой необходимости. Зачем? Что они собирались покупать на злотые в СССР?

А вот немцам ничего не стоило привезти из Польши пару чемоданов злотых, ставших к тому времени просто бумажками, и высыпать вокруг могил — для драматического эффекта. Почему нет? Дешёво и сердито!

Однако продолжим знакомство с процедурой катынских работ.

«Установленные фамилии, так же как и содержимое конверта, записывал на отдельном листе бумаги немец на немецком языке под тем же номером… Немецкие власти заявили, что списки с фамилиями будут немедленно отсылаться в польский Красный Крест, как и документы после их использования (какого? — Авт.). В связи с вышеизложенным у комиссии не было повода составлять второй список, тем более что в начальной фазе персонал Технической комиссии ПКК был очень малочисленным…

После записи на листе бумаги о содержимом конверта документы либо предметы вкладывались в новый конверт, снабжённый тем же номером, на конверте также перечислялось его содержимое. Эту операцию выполняли немцы. Таким образом, просмотренные, рассортированные и пронумерованные конверты складывались в порядке нумерации в ящики. Они оставались в исключительном распоряжении германских властей. Списки, напечатанные немцами на машинке на немецком языке, не могли быть сверены комиссией с черновиком, так как она уже не имела к ним доступа».

Пожалуй, этот отрывок лучше всего говорит о реальном положении польской комиссии. Им не только не дали никаких прав, ограничив чисто технической работой — они не имели даже возможности записать имена убитых соотечественников на родном языке. Вскоре, правда, кто-то объяснил немцам их неправоту, и списки стали составляться и на польском языке тоже. Они пересылались в управление ПКК, а также печатались в газетах. Естественно, как обычно бывает при операциях такого масштаба, не обошлось и без накладок. Вот, например, история, которую поведал уже знакомый нам пленный поляк из строительного батальона Эдвард Потканский:

«У моего брата Потканского Леона был приятель, польский офицер Марьян Рудковский, проживавший в Варшаве, в Праге. В 1942 году немцы арестовали его и заточили в концлагерь, в Освенциме. 5 недель спустя жена офицера Марьяна Рудковского получила из Освенцимского концлагеря одежду мужа и извещение о его смерти. Кроме того, ей предлагали, если она хочет иметь пепел своего мужа, выслать по указанному адресу 500 золотых.

Когда началось Катынское дело, жена Рудковского нашла имя своего мужа в списках польских офицеров, „замученных большевиками“. Тогда она отправилась в гестапо с тем, чтобы узнать, где же погиб её муж. В гестапо жена Рудковского задержана и домой больше не возвратилась».

Впоследствии отыскалось немало свидетелей того, что люди, которые попали в катынские списки, были живы и после весны 1940 года. Но это-то как раз нормально. А вот сунуть в карман вырытого из могилы покойника документы только что уничтоженного немцами польского офицера… Безотходная технология, как в Японии! Впрочем, что могло грозить гробокопателям, кроме перешёптывания по углам, за которое человек мог быть расстрелян, а мог и просто исчезнуть?

Случались накладки и похлеще. На странице 330 «официального материала» помещена фотография предельно странного польского документа, который называется «Свидетельство о гражданстве». На фото ничего толком не разобрать, зато подпись внизу гласит: «Фото 57. Капитан Козлинский Стефан Альфред из Варшавы, M.XII, жена Франциска Розали, Варшава, 20 октября 1941 г. Засвидетельствовано бургомистром Варшавы».

Как такое может быть?

Ещё один забавный нюанс отмечается в отчёте технической комиссии:

«По пулям, извлечённым из трупов офицеров, а также по гильзам, найденным в песке, можно констатировать, что выстрелы производились из пистолетов калибра 7,65 мм. Представляется, что они могут быть немецкого происхождения. Опасаясь, как бы большевики не использовали этого обстоятельства, германские власти бдительно следили за тем, чтобы ни одна пуля или гильза не были спрятаны членом комиссии ПКК. Это распоряжение было наивным, а контроль невыполним…»

Ну, раз уж даже подконтрольные германцам поляки такое пишут — стало быть, пёрли эти гильзы очень активно. Судя по тому, что немцам пришлось объясняться по поводу фирмы «Геншов», так оно и есть. Правда, комиссия отмечает, что «доверенные сотрудники НКВД, проводившие катынский расстрел, могли иметь пистолеты любого происхождения». Да, конечно… однако наличие у сотрудников областного управления оружия «любого происхождения» упиралось в некоторые маленькие противные проблемки. Такие, как появление этого оружия в стране при монополии внешней торговли; поиск боеприпасов, которые в магазине не купишь, а надо заказывать, каждый раз выбивая лимиты; наличие или отсутствие оружейного мастера; да и элементарная необходимость обосновать — почему сотруднику Пупкину вдруг понадобился вальтер. Чем ему наган-то плох? Что-что? Надо расстрелять поляков, а то через год немцы захватят Смоленск а через три разроют могилы, и будет неудобно отбиваться от обвинений?! Ах так?!! Сотрудники органов позволяют себе пораженческие настроения?!!!

Покупка для сотрудников НКВД в большом количестве дорогих и очень дефицитных вальтеров или люггеров — это апокриф из той же области, что сказка времён застоя о глобальном прослушивании телефонов. Технически возможно — но дорого, сложно, а главное — на фига? Сломается один наган, можно взять другой, делов-то…

Много шуму из никчемного протокола

Поляки из технической комиссии жаловались на то, что постоянно приезжающие на раскопки делегации мешают им работать. Делегаций и вправду было много — мы даже не знаем, сколько именно. Известно, что в Катынский лес возили пленных союзников СССР — на немецких фото зафиксированы англичане, американцы, канадцы. Однако самый большой пиар получила так называемая международная комиссия, которая посетила Катынский лес с 28 по 30 апреля. В неё входили представители судебной медицины европейских высших учебных медицинских учреждений. Д-р Спелир — ординарный профессор глазных болезней Гентского университета (Бельгия); Д-р Марков — ординарный доцент судебной медицины и криминалистики Софийского университета (Болгария); д-р Трамсен — прозектор института судебной медицины в Копенгагене (Дания); д-р Саксен — ординарный профессор патологической анатомии университета в Хельсинки; д-р Пальмиери — ординарный профессор судебной медицины и криминалистики Неаполитанского университета (Италия); д-р Мирославич, ординарный профессор судебной медицины и криминалистики Аграмского (Загребского) университета; д-р де Бюрле — ординарный профессор анатомии Гронингенского университета (Нидерланды); Франтишек Гаек — ординарный профессор судебной медицины и криминалистики Пражского университета (протекторат Богемии и Моравии); д-р Биркль, судебный врач румынского министерства юстиции и первый ассистент института судебной медицины и криминалистики в Бухаресте (Румыния); д-р Навиль, ординарный профессор судебной медицины Женевского университета (Швейцария); д-р Сурик, ординарный профессор патологии и анатомии Прессбургского университета, руководитель государственного здравоохранения в Словакии; д-р Орсос, ординарный профессор судебной медицины и криминалистики Будапештского университета (Венгрия).

Мы не можем сейчас сказать, что это за люди, какова их репутация и насколько велик вес в научном мире. Итогом их работы стал «протокол международной комиссии врачей» — если этот документ можно назвать таким солидным словом.

Мы знаем, как работали в Катынском лесу советские судмедэксперты. А чем занималась на раскопках гитлеровская «международная комиссия»? Она «допросила лично некоторых русских свидетелей» (а именно Киселёва, поскольку других к посетителям не выводили), познакомилась с уже полученными результатами и осмотрела вещественные доказательства — то есть, попросту говоря, посмотрела то, что продемонстрировали немцы. Кроме того, члены комиссии лично произвели исследование девяти трупов и, как сказано в немецком официальном материале, «осмотр многочисленных особо подобранных случаев». В чём заключалась данная «особость» и кто её подбирал — не указано.

Выводы комиссии кратко повторяют уже знакомое нам заключение доктора Бутца. Всё те же слова о выстреле в затылок как о причине смерти, об «опытной руке», о том, что «техника связывания соответствует установленной на трупах русских граждан, гораздо ранее зарытых и также извлечённых из могил в Катынском лесу».

Что же касается вскрытых членами комиссии девяти трупов — то немцы приводят протоколы вскрытия полностью, явно стараясь запутать между слов отсутствие результата. Почти все акты — это просто описания, без каких-либо определённых выводов. Несколько черепов, взятых с поверхности общей могилы, были исследованы по методу профессора Орсоса — учитывая, что сам он находился в составе комиссии, ему, наверное, было приятно, но, опять же, частое повторение его имени маскирует тот факт, что выводы о времени смерти основаны на одном-единственном непроверенном исследовании. Кстати, Орсос — единственный, кто заявил, что доставшийся ему мертвец пробыл в земле более трёх лет. Остальные не дерзнули. В целом и члены комиссии тоже переводят стрелки с состояния трупов на документы:

«Из свидетельских показаний, из найденных при трупах писем, дневников, газет и т. д. вытекает, что расстрелы имели место в марте и апреле месяце 1940 года. С этим вполне согласуются описанные в протоколе данные о массовых могилах и об отдельных трупах польских офицеров».

Правда, из приведённых данных что-то не бросается в глаза, что они согласуются. А с учётом того, что в Катынский лес в марте, т. е. ещё до появления там международной комиссии, привозили каких-то мертвецов, которых вполне могли подсунуть экспертам, ценность данного исследования для установления истины вообще приближается к нулю.

Впрочем, есть сведения, что эксперты не хотели подписывать даже такой протокол. На состоявшемся в 1945 году в Софии судебном процессе над обвинёнными в лжесвидетельстве коллаборационистами член комиссии доктор Марков рассказал, как происходило подписание. Протокол был составлен всё тем же доктором Орсосом — венгерским учёным, на единственной работе которого было основано свидетельство о дате смерти. Интересный момент, вы не находите? Человеку делают роскошную рекламу, на результатах его исследований основывают выводы судебной экспертизы, и он же является первым помощником немцев… Плата за пиар, или, может, господин профессор входил в геббельсовскую команду?

Подписан протокол был не в Смоленске, а на каком-то отдалённом аэродроме «Бяла Подляска», где зачем-то опустился перевозивший комиссию самолёт, в присутствии военных и полицейских. Как рассказывал Марков, подписание проходило «в тяжёлой обстановке», и им прямо не говорили, однако дали понять, что тот, кто не поставит автограф под протоколом, едва ли вернётся домой.

Доктор Марков бумажку подписал, но по прибытии в Болгарию замолчал наглухо: отказался делать заявления в печати и на радио, отклонил и приглашение немецкой миссии провести беседы с болгарскими врачами. Близким он рассказывал, что катынские раскопки являются инсценировкой и что поляков убили сами немцы.

Впрочем, с учётом содержания протокола, разницы от того, подписали его врачи или же нет, не было ни малейшей.


В 1946 году один из членов этой делегации, доктор Франтишек Гаек, прочитал на собрании чешских врачей (и позднее опубликовал в издании этого общества) свои впечатления от поездки в Смоленск. Выводы, которые он в то время обнародовал, были следующими (первый абзац цитаты предваряется длиннейшим описанием того, что происходит с мёртвым телом в могиле, которое мы опускаем):

«Когда надо провести эксгумацию с целью кремации трупов (или останков), меня вызывают на пражские кладбища, чтобы я их осмотрел, и я действительно видел изрядное количество трупов со всех пражских кладбищ по истечении различного времени после погребения, следовательно, обладаю большим опытом. Не могу, однако, сказать, чтобы мне когда-нибудь попадался даже двухлетний труп в таком состоянии, как те, что были в Катыни. Состояние трупов в Катыни указывало на то, что они лежали там самое большее 1,5 года…

…В соответствии с общим опытом, хлопчатобумажные и льняные ткани разлагаются в течение приблизительно 5-ти лет, шерстяные приблизительно за 10 лет. На польских офицерах мундиры сохранились полностью, не были даже истлевшими, их можно было легко снять с тела и расстегнуть пуговицы, металлические детали, такие, как пряжки на ремнях; крючки и обувные гвозди хотя и были немного ржавые, однако местами сохранили свой блеск. Табак в портсигарах тоже сохранил желтый цвет; сигаретная бумага хотя и отсырела, но не размокла и не истлела…

…Трудно согласиться с тем, что письма и газеты, пролежав в земле 3 года, где на них воздействовала вода и продукты разложения, могли бы быть целы и читаемы так, как действительно были. У нас (в Чехии. — Авт.) есть традиция класть в гроб с телом усопшего изображения святых, которые обычно изготовлены из очень хорошей бумаги, но всё-таки при эксгумации трёхлетних трупов я никогда никаких картинок не находил. У офицеров, как я видел, они лежали совершенно свободно в карманах, а не в каком-либо футляре, и поэтому невозможно поверить, что по истечении 3-х лет их целостность и читаемость была такая, в какой их действительно обнаружили. В процессе тления трупа на них воздействуют образующиеся кислоты — и они истлевают…

Как проистекает из вышеприведённых выводов, ни одно доказательство, на которое опирались немцы, не является настолько надёжным, чтобы выдержать критику, и не доказывает, что трупы лежали в Катынском лесу 3 года, а наоборот, все обстоятельства указывают на то, что они там лежали 1,5 года»[23].

Впрочем, нет никаких сомнений, что господин профессор грубо вводит коллег в заблуждение — из страха перед НКВД. Вот если бы он выступил с таким докладом в 1943 году — тогда было бы совсем другое дело…

Винница — расширение темы

…Перейдём теперь к обещанному вкладу доктора Геббельса в современную пропаганду. Лишь ознакомившись подробно с тем, что говорили немцы в 1943 году, видишь, сколь много нынешние разоблачители «большевистских зверств» оттуда почерпнули.

Итак, берём издание «Столичные новости» № 10 за март 2002 года, материал Сергея Вейгмана «Незабытые могилы», посвящённый тридцать седьмому году на Украине.

«Для большинства жителей Винницы массовые расстрелы в городе тайной не были — тем более что областное НКВД с непонятным рвением хоронило расстрелянных практически в центре города…».

Уже интересно. Наш журналист, конечно, любую фигню напишет, а читатель её проглотит, дело понятное — жёлтая пресса, стремительно летящий вниз уровень интеллекта населения… Но в реале рвение чекистов не имеет ни объяснения, ни оправдания, ибо, согласно инструкции, для массовых расстрелов тридцать седьмого года следовало выбирать глухие, малопосещаемые уголки. Производить массовые казни и закапывать трупы в центре города не то что запрещалось — такое попросту никому бы и в голову не пришло[24]. Заниматься сексом в залах Эрмитажа тоже, знаете ли, правилами музея не запрещается — ну и что?

Это даже если не вспоминать о такой великой и ужасной структуре, как санэпидслужба. В СССР 30-х годов, сотрясаемом постоянными вспышками тифа, кишечных инфекций и чёрт знает чего ещё, одна только мысль об эпидемии могла довести до паники руководство любого масштаба, а действия, которые, хотя бы гипотетически, способны её вызвать, шли по разряду вредительства, с применением ВМН. И если кто думает, что чекистов в тридцать седьмом не расстреливали…

Да и зачем им возиться с похоронами в центре города? Работникам НКВД не было нужды бояться бродящих по лесам окруженцев и партизан, они, в отличие от оккупантов, были свободны в выборе места, зато у них имелась куда большая нужда, чем у немцев, маскировать казни.

Откуда же взялись могилы в середине областного центра? На этот вопрос мы отвечать не будем, а лучше зададим другой: а откуда они взялись в Смоленске — 87 братских могил на 135 тысяч человек фактически в черте города. Тоже НКВД постарался?

…Дальнейшее чтение обрисовывает мучительно знакомую ситуацию.

«Уже весной 1942 года были выявлены первые массовые захоронения жертв сталинского террора. В районе внезапно огражденного забором фруктового сада на Литинском шоссе винничане обнаружили 19 траншей, переполненных трупами. 30 июня 1943 года новые останки были найдены на старом православном кладбище. Там в шести могилах глубиной более двух метров лежали останки людей, расстрелянных в затылок, со связанными за спиной руками. Последние жертвы энкаведистов были обнаружены в Винницком парке культуры и отдыха им. Горького, который расположен сразу же за зданием Винницкого областного управления НКВД».

Налицо, как видим, явное увеличение уровня маразма. Если в Катыни расстрелы производились на территории загородного пионерлагеря, то здесь — возле здания Управления НКВД, расположенного на пересечении двух главных улиц города, через дорогу от областного театра. Это примерно как если бы казни производились, скажем, в подвалах Русского музея, а хоронили казнённых в Летнем саду. Но у г-на Вейгмана расстрельщики вытаскивали трупы через забор прямо в ЦПКиО, и плевать, что утром пришедшие отдохнуть винничане увидят кровавые дорожки от забора УНКВД к свежим ямам по соседству с детскими площадками, а санэпидстанция уже дала предписание о строительстве ограждения и о санитарной зоне…

А кстати, где размещалось в Виннице гестапо? Они любили устраиваться в помещениях управлений НКВД. И вот ещё вопросы: когда был внезапно ограждён забором фруктовый сад, а также оставался ли при немцах вход в парк культуры свободным, или там стояли часовые и тянулась колючая проволока, чтобы партизаны не выкопали жертвы НКВД и не свалили на немцев преступления советской власти?

После «внезапного обнаружения трупов» пошли тоже хорошо знакомые вещи.

«С 12 июня по 7 сентября 1942 года Винница стала столицей смерти — за это время город увидел 15 похоронных процессий. Ежедневно жители города и области (в основном женщины) шли и ехали к местам раскопок с единственной надеждой — опознать одежду бесследно исчезнувшего мужа или годами не подававшего о себе известий отца.

Всего в Виннице было найдено 9439 трупов. После их перезахоронения в 1943 году над могилами был установлен крест с надписью: „Тут похоронены жертвы сталинизма“. Когда весной 1944-го года Винницу освободила Советская армия, на кресте сделали другую надпись: „Тут похоронены жертвы фашизма“. Впрочем, вскоре его и вовсе уничтожили».

Как видим, история на удивление напоминает катынскую (даже кресты есть), за исключением даты. Уж больно время какое-то странное для торжественных перезахоронений жертв НКВД. В 1942 году немцам ещё не было нужды сострадать убиенным в России (кто бы их ни убил) — они наступали и надеялись победить. Впрочем, недоумение разрешается просто: автор материала, как и положено достойному представителю второй древнейшей профессии, напутал. Любовь к правде проснулась у оккупационной администрации города Винница не в 1942-м, а в конце мая 1943 года, аккурат после Сталинграда и почти одновременно с Катынью.

Первыми начались раскопки в саду на Подлесной улице, где и на самом деле отыскали тела, поразительно похожие на катынские находки: всё казненные были убиты выстрелами из пистолета в затылок. С 4 по 7 июня некая украинская комиссия провела медицинскую экспертизу и определила дату смерти: 3–5 лет назад. Что за комиссия — непонятно, неясно даже, существовала ли она в реальности или только в пропагандистских отчётах.

А раскопки тем временем продолжались. До 16 июня было найдено 509 трупов, из которых один женский и один молодого мужчины (20–22 лет), остальные — мужчин старше сорока лет. 18 июня в Берлин ушло сообщение от представителя рейхскомиссариата Украины фон Зауккена, в котором тот сообщал, что предполагает найти 8–10 тысяч трупов. В общем-то, уже одной этой телеграммой немцы выдали себя с головой — ну откуда им могло быть известно, сколько человек расстрелял здесь НКВД? А вот масштабы собственных казней они знали отлично!

Дальше процесс шёл по уже накатанной колее. В том же июне в Виннице была создана так называемая «Международная комиссия по расследованию злодеяний большевистского режима». В неё входили врачи, юристы, священники и журналисты из Бельгии, Болгарии, Финляндии, Франции, Италии. Хорватии, Голландии, Румыни, Швеции. Словакии, Венгрии, Греции, Дании. Возглавлял работы назначенный ведомством Геббельса профессор Шрадер. И снова во главе расследования стоят не криминалисты, а пропагандисты!

В последних числах июня начались раскопки на православном кладбище и в парке культуры. 15 июля подписан протокол, где говорилось, что в саду на Подлесной улице обнаружили 37 могил с 5644 трупами, на кладбище — 42 могилы с 2405 трупами и в ЦПКиО — 24 могилы с 1390 трупами, а всего 9439 тел. Большей частью они были кинуты в ямы как попало, а сверху брошена одежда. Интересный нюанс — трудно представить себе чекистов, которые сперва приказывают приговорённым раздеться, потом, судя по всему, отбирают из вещей, что получше, а остальное бросают в яму. Это больше похоже на стиль бандеровцев из карательных подразделений, а сами казни — на «расовые чистки», в которых они активнейшим образом участвовали.

В 1944 году в Германии даже вышла соответствующая книга о винницких могилах и появился документальный фильм. Впрочем, широкой огласки история не получила — только что закончилась разборка по поводу Катыни, и советское правительство явно не горело желанием устраивать расследование ещё одной точно такой же провокации. Не стоило давать немцам повод начать клонирование разрытых могил с «жертвами чекистов» — учитывая масштабы гитлеровского террора, процесс этот мог стать поистине безбрежным. На Западе тему Винницы тоже обошли молчанием — надо полагать, сотрудники НКВД, тайком зарывающие трупы в парке культуры и отдыха, не вдохновили даже бульварную прессу. Купились на эту наживку только всеядные перестроечные журналисты.


Так что советских материалов по поводу «винницкой Катыни» немного. Однако в своё время эта тема, наряду с собственно катынской, всплыла на том самом процессе в Болгарии, где судили доктора Марко Маркова. На Украину от Болгарии ездила целая делегация: доктор Георгий Михайлов, архимандрит Стефан, архимандрит Николай, архимандрит Иосиф, руководитель Дирекции национальной пропаганды Борис Коцев. В ходе процесса и проявились некоторые любопытные подробности.

…7 августа 1943 г. в болгарской газете «Зора» появилась заметка «Страшные находки на Украине». Там говорилось:

«На пресс-конференции директор Дирекции национальной пропаганды г-н Борис Коцев поделился своими впечатлениями о виденном им в Виннице. Отличает случай в Виннице от случая в Катынском лесу то, что в то время как в Катыни были убиты польские офицеры, военнопленные, в Виннице жертвами являются русские — украинцы из среды самого местного населения. Специальная международная комиссия по расследованию, составленная из специалистов по судебной медицине, после множества вскрытий и исследований констатировала в протоколе как время, которым датируется убийство, так и способ, которым оно было совершено.

Местность, на территории которой были убиты и похоронены жертвы, находится непосредственно вблизи ст. Винница. Здесь, согласно показаниям местного населения, в 1938–1939 гг. был устроен лагерь, окружённый высоким и неприступным забором. В нём содержалось много украинцев, главным образом, рабочих и крестьян. Поводы для ареста были самые различные. Чаще всего таким поводом было нахождение во время массовых обысков различных религиозных предметов и книг или же писем, хотя и с самым невинным содержанием, исходящих из заграницы.

Вслед за этим арестованные исчезали, а их близким сообщалось, что они сосланы в Сибирь на 10 или 15 лет. По существу же их ликвидировали на месте самым жестоким способом. Как устанавливает судебно-медицинский протокол, им связывали руки за спину и убивали их двумя или тремя выстрелами в упор в затылочную область из мелкокалиберного, почти беззвучного пистолета. Убитых бросали и зарывали по 50–100 или 200 человек в огромные общие могилы, на поверхности которых впоследствии посеяли траву так, что после ликвидации лагеря спустя год на месте не оставалось никаких видимых следов совершенного массового преступления. На этом месте палачи устроили так называемый „Парк культуры и отдыха“. Были устроены детские качели, карусели и танцевальные площадки с тем, чтобы на могилах несчастных жертв забавлялись их собственные дети и родственники».

Да, конечно: сперва в центре города устроили лагерь, потом на этом месте открыли парк. По-видимому, заключённых в порядке особого извращения содержали в окружении зелени, потому что траву можно посеять и вырастить за несколько месяцев, но с прочей флорой уже труднее. А какой же парк без кустов и деревьев? И ну прямо-таки ничего не подозревавшие местные жители (напомним, речь идёт о зелёном массиве наподобие Таврического сада) бестрепетно резвились на братском кладбище. И санэпидслужба… впрочем, о ней мы уже говорили.

Нет, конечно, некоторые западные туристы до сих пор уверены, что в России медведи по улицам бегают, так что здесь в принципе может произойти всё что угодно. Ну, так то западники — а вот нам такой бред даже читать стыдно, не то что пересказывать…

Затем началось стандартное шоу «ещё одна Катынь».

«Массовые могилы разрываются постепенно в присутствии приглашённых комиссий из почти всех европейских стран. Обезображенные и разложившиеся трупы очищаются, после чего происходит опознание. Родственники жертв узнают их чаще всего по некоторым случайным приметам: особенное построение зубов, физический недостаток или ещё сохранившиеся части одежды. Нередко на жертве находят кое-какие документы — заметки, письма или самый приказ об аресте».

Приказ об аресте, обнаруженный на трупе, — это сильно! Даже сильнее, чем паспорт, найденный на теле военнопленного.

«Бесконечное множество женщин, детей и даже мужчин бродят по тому зловещему месту с надеждой узнать в ком-либо из извлечённых трупов своего близкого, которого до сих пор они считали сосланным в Сибирь. До сих пор извлечено более 5 тысяч трупов и, судя по открытым следам могил, считают, что на том месте будет найдено не менее 10 тысяч трупов».

А вот какие показания дал тот же Борис Коцев на следствии 16 сентября 1944 года:

«В июле 1943 года пришёл в Дирекцию пропаганды секретарь германской миссии Борман и сказал мне следующее: в г. Винница в России (Украина) были произведены германскими военными раскопки массовых могил людей, убитых большевиками… С германской стороны делегации из представителей разных общественных кругов всех европейских стран приглашались посетить Винницу и видеть эти раскопки… Предвиделись делегации 4-х видов. Одна из экспертов — судебных врачей, которые должны были сделать официальные констатации и составить соответствующий протокол, вторая — из журналистов, третья — из высших духовных лиц и четвёртая — из некоторых общественных и должностных лиц…

…Нас отвели на самое место раскопок. Это было недалеко от города в двух отдельных местах. Там мы увидели несколько глубоких ям, не вырытых до этого трупов, которые уже были похоронены, и рылись также новые ямы, из которых тоже вынимались трупы. Трупы были сильно разложившиеся и смешанные с грязью, таким образом, что ещё можно было узнать в них человеческие трупы. Двое германских врачей чистили трупы или их остатки. Они чистили главным образом черепа, чтоб показать присутствующим по две или три дыры от пуль в затылке. Лично я не врач и не могу констатировать и утверждать, ни какова давность трупов, ни отчего дыры в черепах. Германские врачи утверждали, что давность трупов приблизительно от 1938–1939 года и что дыры в черепах от мелкокалиберного пистолета. Пока мы были там, было вынуто в общем 30–40 трупов. Вокруг толкались люди из местного населения. Производило впечатление то, что некоторые женщины ходили вокруг трупов и плакали. Их плач, однако, был несколько профессиональным, и у меня сложилось впечатление, что они нарочно поставлены немцами, чтобы усилить впечатление у посетителей-иностранцев. Отсюда нас отвезли в город, в одну комнату, где был устроен музей из вещей, обнаруженных в одежде трупов».

Из показаний архимандрита Иосифа:

«После того, как мы осмотрели могилы в гор. Виннице и после того, как мы поняли, что город имел население около 100 000 жителей, из которых 30 000 украинцев и 70 000 евреев[25], мы с другими отцами архимандритами обменялись мыслями, что это — убитые немцами украинские евреи, так как трупы, которые мы видели, были в таком состоянии, что можно было заключить, что давность их несколько месяцев и ни в коем случае не от 1937–38–39 гг. Они едва начали разлагаться».

Так свежие они были или сильно разложившиеся? Свидетели точно видели одни и те же могилы?

Из показаний председателя болгарского союза врачей д-ра Ивана Койчева.

«Прибыли мы около 4-х часов и поместились в отеле. После краткого отдыха нас отвели в те места, которые мы должны были осмотреть. Вместе с нами ехали также двое датчан и двое или больше лиц, национальности которых я не мог узнать. Нам ещё в Берлине объяснили, что мы увидим…

…Мы увидели раскопанные ямы, одни пустые, другие наполовину разрытые, внутри одежду и под ней трупы. На поляну были вынесены трупы, около 30–40, другие были брошены во вновь вырытую яму. Один молодой человек осматривал трупы и объяснял, как они были убиты. Одежда убитых была развешена на верёвках. Кожа на трупах сохранилась, она была в состоянии мылофикации. Среди трупов бродили местные жители. Среди них на меня произвела впечатление одна женщина, которая как будто нарочно появлялась всё время перед нами, ломала руки и плакала. Очевидно, для того, чтобы убедить нас ещё больше, немцы разрешили нам расспросить некоторых из местных жителей о том, что произошло. Я спросил одну женщину, что она знает? Она объяснила мне на русском языке некоторые вещи, которые казались мне невероятными. Так, она рассказала мне, что ГПУ пришло в каком-то году (насколько я помню, в 1937-м), устроило лагерь в тех местах, где были могилы, а потом эти места заняло под парк и детский сад (маразм крепчает — ещё и детсад на могилах появился! Притом устроить детский сад УНКВД могло только для детей собственных сотрудников, так что налицо уже какой-то совершенно запредельный вид извращения. — Авт.). Теперь в этом парке немцы будто бы открыли могилы убитых.

Когда я сопоставлял время убийства, сказанное этой женщиной (1937 год) и время раскопок — 1943 год, то для такого периода трупы недостаточно разложились…

На следующий день утром нам показали какой-то музей — коллекцию найденных вещей в одежде, среди которых имелись сохранившиеся документы и бумаги, которые также возбуждали сомнения в том, что они долго находились в земле. Была отслужена панихида над вновь вырытой ямой, где были собраны вырытые трупы. Обратил внимание на то, что большая часть собравшегося местного населения следила за этой церемонией с безразличием…

…Когда мы были в Виннице, нам дали по одному конверту со снимками и протоколами обследователей. На этих снимках была та самая женщина, которая ломала себе руки и плакала. Снимки не были свежие, следовательно, эта женщина и раньше ходила здесь для того, чтобы вызвать жалость среди присутствующих».

Согласно показаниям свидетелей, документы, представленные в музее, тоже имели вид почти не тронутых тлением. Более того, среди вещей, обнаруженных на трупах, присутствовали портрет кабинетного формата и альбом художественных репродукций, что отдаёт уже совершеннейшим сюром. Заключённый тридцать седьмого года, идущий на казнь с портретом под мышкой…

Что дальше?

А дальше, как водится, бред сгущается и маразм крепчает…

Румынский вариант

Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй.

Поговорка

Как оно обычно и бывало в гитлеровском стане, самое замечательное началось тогда, когда за дело взялись румыны. Несмотря на всю свою комичность и сомнительную «арийскость», в истреблении советских людей эти ребята не отставали от «белокурых бестий» немецкого фюрера. За время оккупации в Одессе и области ими было уничтожено более 200 тысяч человек.

Румын благородное негодование по поводу «жертв большевиков» обуяло практически одновременно с немцами. Сочувствовали они обнаруженным в массовых могилах гражданам отобранных у Румынии в 1940 году Бессарабии и Буковины. За каким … людей оттуда потащили для казни в Одессу, разоблачители умолчали. Впрочем, известно ведь, что большевики — звери, а у зверей какая логика?

23 апреля 1943 года румынский бульварный листок «Одесса» поместил информацию о том, что вблизи Одессы «повторено великое преступление Катынского леса», и обещал вскоре опубликовать подробности, которые «произведут колоссальное впечатление на всю Европу».

И ожидание не было обмануто. Подробности румынского гробокопательства производят впечатление даже теперь. Не зря Гитлер редко находил для этих своих союзников цензурные слова.

Уже 23 апреля на месте «чудовищного большевистского преступления» под руководством военного протора Одессы полковника Никулеску и по инициативе ведомства военной пропаганды (опять!) начались раскопки, и 25 апреля тот же листок сообщил, что в семи километрах от Одессы «произошли расстрелы многих людей, насильно вывезенных большевиками из Бессарабии и Буковины», а также местных жителей.

Аппарат Геббельса тут же подхватил инициативу. В Одессу были командированы специалисты из Немецкого информационного бюро, вместе с которыми прибыли представители «Стефани» (итальянского телеграфного агентства). И принялись производить обещанное впечатление на Европу.

Из статьи в газете «Одесса»:

«Один из нас обращает внимание на большие жестяные коробки, пробитые пулями навылет… Сначала мы не обращаем внимания на эти коробки, но внезапно обнаруживается в одной из них вместе с глиной и зёмлей человеческий череп. Он глядит на нас широкими дырами глаз. Мысли теряются в догадках, и всплывает совершенно правдоподобное предположение — людей стреляли здесь, одевая им на головы эти жестяные маски. Встаёт полная ужаса картина. Убийцы боялись смотреть в глаза своим жертвам (стреляя в затылок! — Авт.)».

Какой убойной силой должна была обладать пуля, чтобы пробить оную коробку вместе с черепом (поскольку в затылок в данном случае попасть проблематично), откуда расстрельная команда взяла столько коробок, а также за каким хреном она вообще всё это делала, газета благоразумно умолчала.

Но это было только начало…

Из сообщения ЧГК:

«Расследованием установлено, что место, на котором румынские захватчики вели раскопки „жертв большевистских зверств“, находится в предместье Одессы, в районе Старой Свалки, расположенной на расстоянии 0,5 километра от Старого аэродрома, с одной стороны, и на расстоянии 0,3 километра от овидиопольской дороги по направлению села Татарки, с другой стороны. В этом районе обнаружены 24 ямы с человеческими останками. Поверхность и окружность ям свидетельствовали о недавних раскопках.

Свидетельница Никанорчук Александра Осиповна показала:

„Во время, когда я пасла коров около Свалки, я видела, что румынские солдаты производят раскопки трупов, по их словам, якобы „жертв большевиков“. Близко к производимым раскопкам нас не допускали, но нам было видно, что румынские солдаты таскали на носилках трупы и сваливали в канаву“».

Немцы собирали для своих раскопок международные комиссии, привозили врачей со всей Европы. Румыны поступили проще — поручили исследование трупов одесским судебно-медицинским экспертам, да и подготовкой фальсификации результатов себя не затрудняли.

Из сообщения ЧГК:

«Жмайлович Феликс Николаевич, профессор, зав. кафедрой судебной медицины, показал, что в апреле 1943 года румыны доставили ему черепа и предложили их исследовать.

„Часть черепов, — сообщил Жмайлович, — была женских и часть мужских. Возраст был молодой или средний, а причиной смерти служило огнестрельное ранение головы, входное отверстие которого располагалось в затылочной кости[26]. В одном из черепов была обнаружена небольшая свинцовая безоболочная пуля нерусского образца… Давность следует определить не более двух лет, о чём был составлен соответствующий акт, подписанный мною и доктором Федулевским. Акт был напечатан на машинке, и когда был прислан мне для подписи, то я, подписавши его, заметил, что слово „не“ при определении давности смерти не было помещено. Когда я спросил доктора Фидуловского[27]: „Кто изменил редакцию заключения?“ — он мне ответил, что это сделано по требованию румынской санитарной дирекции на том основании, что выражение „не более двух лет“ даёт основание заключить, что убийство этих лиц произведено румынами. Если же при установлении давности смерти мы напишем более двух лет, то расстрелы произведены большевиками…“

Ф. Н. Жмайлович приводит и другие факты мошенничества румын. „Очень много трупов расстрелянных было выброшено в море… Трупы, всплывшие в порту, доставлялись для вскрытия и исследования в морг. В местных газетах румыны сообщали, что всплывают трупы, якобы, убитых большевиками. Из сохранившихся при трупах документов можно было установить их личность. Родственники этих опознанных лиц указывали единогласно, что эти лица (трупы которых найдены в море) были арестованы румынами в последних числах октября 1941 года и домой не вернулись“.

Другой работник судебно-медицинской экспертизы — Малевич Евграф Александрович, в свою очередь, привлечённый румынами к участию в осмотре трупов, показал, что делом раскопок и экспертизы руководил румынский „доктор“ Биркнер (странная, однако, фамилия для румына. — Авт.) и что записи, производившиеся на месте румынскими офицерами, велись на румынском языке.

„По состоянию обнаруженной одежды, — сообщил Малевич, — можно было судить, что большинство принадлежало к гражданскому населению. По состоянию одежды и степени разложения трупов можно полагать, что смерть их могла наступить во второй половине 1941 года, т. е. с момента их смерти могло пройти не более 2-х лет“.

Третий участник медицинской экспертизы — Доминский Евгений Иванович, в свою очередь, показал: „Судя по сохранности одежды, состоянию трупов, а также на основании характера входных отверстий уверенно можно сказать, что многие осмотренные трупы… по давности своей могут быть причислены к трупам, пролежавшим в могиле не более 2-х лет“».

Можно подумать, в Одессе никто не помнил, что, захватив город, румыны по примеру «старшего брата» устроили в нём зачистку и что происходило это в октябре-ноябре 1941 года.

Из сообщения ЧГК:

«Материалы расследования показывают, что в район Старой Свалки румынско-немецкие палачи свозили трупы после массовых расстрелов в октябре 1941 года…

…Комиссия в составе председателя Ильичевского райсовета (в район которого входит место раскопок) тов. Святенко, секретаря Ильичевского райкома КП(б)У тов. Новикова, прокурора Ильичевского района тов. Агапова, врачей-экспертов Посоцкого Г. Г., Плохих А. В., Мацневской М. К установили, что

…во всех 24-х ямах было закопано более 5-ти тысяч человек. При осмотре остатков одежды установлено, что одежда советского образца, как то: комбинезоны, ватники, рабочие блузы. Тем самым устанавливается, что здесь были расстреляны мирные советские граждане. Тут же найдены детские черепа и детская обувь. Это подтверждает, что расстрелу подвергались вместе со взрослыми и дети. По вскрытии трупов… устанавливается, что время расстрела относится к концу 1941 года. На месте расстрела обнаружена пулемётная лента румынского образца с остатками неиспользованных патронов в количестве 15 штук выпуска 1941 года».

Может быть, румынские пулемёты тоже поставлялись в СССР? Или сотрудники НКВД злодейски выкрали ленту и подбросили её в могилу своих жертв, чтобы через год, когда начнётся война, свалить это убийство на румын?

Впрочем, румыны совершили фатальную ошибку, которой не позволили себе даже немцы при всей топорности своей работы. Речь идёт о детях. Если в могиле обнаружен хотя бы один детский труп, то тему НКВД можно закрывать, не затрудняя себя экспертизами — малолетних в СССР не расстреливали. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

«Ряд очевидцев свидетельствует также о том, как румыны гнали в сторону Татарки мирных советских граждан.

Так Марков Александр Михайлович — служащий, арестованный 20 октября 1941 года и содержавшийся в средней школе по улице Буденного, сообщил:

„23 октября 1941 года я из окна школы видел, как во дворе школы были выстроены более тысячи человек по четыре человека в ряд. Их окружили румынские солдаты, вооружённые винтовками, и погнали колонну по Будённого и Мельничной улице по направлению к селу Татарки. Из вышеуказанной колонны ни один человек обратно не вернулся“.

Каракунька Яков Собович, рабочий-слесарь депо-товарная Одесской железной дороги, подтверждает, что по направлению Татарки немецко-румынские захватчики гнали большие партии арестованных мирных жителей.

Сеченов Николай Васильевич также сообщил, что „сам видел, как румынские солдаты и офицеры угоняли по направлению села Татарки женщин, мужчин и детей“».

Но самые замечательные показания дал В. М. Ребров — одесский фотограф, которого румыны привлекли для съёмок своих раскопок.

Из сообщения ЧГК:

Фотограф сообщил, что в апреле месяце 1943 года ему предложили на машине поехать для заснятия некоторых объектов.

«По дороге к нам, — сообщил В. М. Ребров, — присоединились Георгий Писляру, редактор газет „Одесса“ и „Буг“, Мардаре, представитель отдела военной пропаганды, журналист, выступавший в печати под фамилией Урбану, и некоторые другие, фамилии которых не знаю.

Мы приехали в район Татарки за 11-й заставой. Там возле вырытых ям стояли румынские солдаты, не подпускавшие посторонних.

Меня заставили заснять скелет, находившийся на дне ямы. Из разговоров присутствующих я понял, что готовится инсценировка „большевистских зверств“ под названием якобы выходцев из Буковины и Бессарабии. Организаторы этой инсценировки искали вещественных доказательств, которые свидетельствовали о том, что скелет является следствием „большевистских зверств“.

Присутствующие вначале много внимания уделили кастрюле с дырками, которая, по их мнению, была надета на голову скелета в момент убийства[28]. Как видно, этот вариант считался не совсем убедительным, и организаторы инсценировки от него отказались. Начались поиски других вещественных доказательств. Невдалеке лежала галоша, о которой организаторы инсценировки говорили как о подходящем объекте для вещественного доказательства. Поцарапав галошу и очистив ее от грязи, инициаторы обнаружили фабричную марку „Красный треугольник“. (Запомните, пожалуйста, эту галошу. — Авт.)

Из разговоров выяснилось, что эту галошу неудобно присвоить выходцам из Бессарабии и Буковины. Инсценировка с вещественными доказательствами явно не удалась, и её организаторы на этот раз покончили свою работу.

Через дней десять за мной заехал румын, назвавший себя художником, и предложил мне в категорической форме вновь поехать с ним на место прежней инсценировки. По указанию художника, я должен был заснять скелеты мужские и женские, находившиеся в одной из ям. Румынский художник обратил моё внимание на один из скелетов. По указанию художника, румынский солдат начал приспосабливать рубашку с украинской вышивкой к скелету. Я заснял скелет с наложенной на него сверху рубашкой. В глаза бросалось то обстоятельство, что рубашка была положена сверх скелета. Естественно, что если бы она была принадлежностью скелета, то скелет был бы в неё одет. К тому же вряд ли рубашка могла бы сохраниться вместе со скелетом…

Работавшие в той же фотографии, где и Ребров, фотограф Власов Михаил Яковлевич и кассирша этой фотографии Крамаренко Валентина Ивановна, являвшиеся свидетелями его выездов на фотосъёмки, подтверждают показания Реброва».

Да уж, при таких союзничках враги могут расслабиться. В стрельбу в затылок через кастрюлю не поверили даже перестроечные журналисты. А зря — рассказ о том, как румыны на помойке царапали галошу, мог бы послужить украшением любого издания. Такое нарочно не придумаешь…

Бромбергская Катынь

Таких «катынеподобных» дел можно насчитать множество. Не каждое удостоивалось особой брошюры министерства пропаганды, но в целом работа велась широко и началась отнюдь не в 1941-м.

Так, например, ещё в 1940 году по распоряжению МИД германская информационная служба издала в Берлине брошюру: «Польские зверства в отношении немцев в Польше». Её авторы утверждали: в первые дни Второй мировой войны польские войска совершали массовые убийства мирного немецкого населения — ведь национальный состав вблизи границы был смешанный[29].

В брошюре говорится:

«По данным на 1 февраля 1940 г. число убитых и пропавших без вести немцев… достигает 58 000 человек, из которых до настоящего времени обнаружено и опознано 12 857 чел.».

Большая часть убийств приходится на дни между 31 августа и 6 сентября 1939 г. Особенно выделяется «кровавое воскресенье» в Бромберге, состоявшееся 3 сентября.

«Среди прочих убийств, 36 убийств имели место в посёлке Ейхдорф, 39 убийств в Йезуитерзее, 53 убийства в Клейн-Бартелъзее. В предместье Иегерхоф около Бромберга за один день было убито 63 немца. В массовой могиле у Слонека к юго-востоку от Торна было обнаружено 58 трупов немцев.

В самой большой массовой могиле, обнаруженной около Тарновы, к северу от Турека, 14 октября 1939 г. находилось 104 трупа немцев… которые были избиты до смерти или застрелены и изувечены. В массовой могиле, где находилось 40 трупов немцев… обнаруженной около Александрова, имелись так страшно изувеченные трупы, что лишь троих удалось опознать…»

По этим делам, как положено, проводилось расследование — опрос свидетелей, судебно-медицинская экспертиза.

Из доклада отдела судебной медицины германской военно-медицинской академии. 20 ноября 1939 г.

«Проведённое расследование охватывает 131 вскрытие и 11 случаев обследования трупов в Бромберге и его окрестностях, 51 вскрытие и 58 обследований трупов в Познани и её окрестностях… Таким образом, до сих пор произведено судебно-медицинское обследование примерно 250 трупов. Эта цифра не представляет собой даже малой доли совершённых убийств, число которых столь велико, что в настоящее время не представляется возможным его определить… Только в Бромберге речь идёт по крайней мере о 1000 трупов…

Заключение

… Убивались совершенно без разбора люди всякого возраста, начиная от 4 месяцев до 82 лет, не щадили и беременных женщин на последней стадии беременности.

Было установлено, что убийства проводились с величайшей жестокостью и что во многих случаях в отношении жертв применялись меры явно садистского характера…

Порядок, в котором проводились отдельные убийства, показывает высокую степень изобретательности в отношении пыток, которым подвергались жертвы, в частности следует особо выделить несколько случаев, где фактическое убийство продолжалось в течение ряда часов и где предсмертная агония жертв преднамеренно затягивалась.

Вероятно, самым важным из того, что установлено, является доказательство того, что лишь в исключительных случаях орудием убийства были вилы, дубинки и т. п. Как правило, убийцы имели в своём распоряжении современное эффективное оружие, т. е. военные винтовки и револьверы… Изучение даже самых незначительных подробностей показывает, что следует исключить мысль об официальной казни жертв».

Почему это «самое важное» из установленного? Да потому, что практически исключает самосуд местного населения. Массовое применение винтовок и револьверов означает, что расстреливали военные.

В отличие от собственно Катыни, в Бромберге полиция легко нашла свидетелей. В отличие от Винницы, их показания выглядели весьма убедительно.

Из документов имперского уголовного полицейского управления. Чрезвычайная комиссия в Бромберге. Осень 1939 г.

«Из показания свидетелей следует, что утром 4 сентября 1939 г. по обочине шоссе из Хоэнзальца гнали большую группу мужчин, женщин и детей. На лесной просеке в пяти милях южнее Бромберга женщины и дети были отделены от группы, а мужчины выстроены перед пулемётом для казни».

Однако там их расстреливать не стали. В это время по шоссе гнали вторую группу, связанную попарно. Мужчин объединили и погнали дальше, к озеру.

«Немцы в количестве 41 человека были поставлены в ряд лицом к озеру… Солдаты начали затем беспорядочно стрелять в немцев из винтовок и автоматических револьверов. Стрелки стояли… полукругом за своими жертвами, находясь от них местами на расстоянии пяти ярдов[30] местами на расстоянии более 20 ярдов…

Затем… те из немцев, которые ещё не умерли, но были тяжело ранены, были протащены по причалу, выдававшемуся на 60 ярдов в глубь озера, и брошены оттуда в озеро, причём… в них ещё стреляли с причала… Один немец, кроме огнестрельной раны, неопасной самой по себе, получил 33 удара штыком в затылок… Ряд жертв имели до 15 огнестрельных ран, из которых ни одна не была смертельной».

Вот ещё некоторые свидетельства:

«Массовые убийства в Йегерхерфе начались с убийства 45-летнего протестантского пастора Кутцера. Пастор был уведён в 1.30 дня 3 сентября из своей семьи… В 3 часа в пасторате был произведён новый обыск… были уведены 72-летний отец пастора Отто Кутцер, 14-летний беженец Герберт Шоллинберг, 17-летний беженец Ганс Нильбитц и три других беженца…

Эти немцы… были уведены к железнодорожной насыпи вблизи церкви и вместе с двенадцатью немцами и одной немкой фрау Кепке, которые также были вытащены из своих домов, поставлены там связанные в ряд. Затем 12 польских солдат, стоявших на расстоянии примерно 8 ярдов, расстреляли их одного за другим. После того, как упал первый человек, фрау Кепке… упала в обморок. Остальные из числа 18 связанных людей были расстреляны. Затем свидетельнице Кепке развязали руки, и после того, как она пришла в чувство, вынудили её, прежде чем отпустить, ещё раз посмотреть по очереди на убитых людей. За этим „развлечением“ наблюдало около 200 польских солдат, женщин и мужчин из гражданского населения».

«За время между 4 и 5 сентября 1939 г. лицами, принадлежащими к польскому пехотному полку, номер которого установлен… было убито 38 немцев в возрасте от 3 до 82 лет, проживавших в двух находящихся на шоссе Бромберг-Лабишин приходах Ейхдорф и Нетцхейм.

Жертвы эти… как это явственно следует из врачебного вскрытия всех 38 трупов — были замучены самым зверским образом…

Жители Нетцфельда, которые прятались в ивовых кустах на краю деревни, свидетельствуют, что дети Эльза, Гертруда и Эрнст Жано, 12, 15 и 18 лет… были просто застрелены военным постовым…

Утром 5.9.39 г. на дворе Лео Ренца появилось польское военное подразделение. Маленькие Гизела и Гюнтер Ренц… убежали в лес… Через несколько дней родные нашли в лесу в 50 ярдах от дороги могилу, из которой торчали детская голова и детская ручка. Это были Гизела и Гюнтер Ренц, которые были зарыты вместе со своим отцом».

Выписка из протокола комиссии по расследованию при Верховном командовании…

«Курт Шульц отправился искать своего отца и десять других угнанных из Шулицалиц… Он нашёл трупы… убитые всё ещё были связаны, у всех у них были выколоты глаза и выбиты зубы. У некоторых было перерезано горло и вспорот живот…

На местном кладбище похоронены 26 человек, я видела эти трупы и могу показать следующее: „Часть людей была определённо расстреляна, часть убита до смерти или даже заколота… У одного трупа — это был Эмиль Конрад — лицо было разрублено на три части…

…На поле фермы Хромоволау Страшево мы нашли 10 непохороненных трупов. Я нашёл там пять членов семьи Рихарт из Страшево — трёх сыновей в возрасте от 16 до 19 лет, их мать и бабушку… Рядом с ними на поле лежали Якоб Блум и его 19-летний сын, а также фермер Иоганн Фейертаг со своей женой, молодой Поплау и фрау Лемпер… У фрау Рихерт были выколоты глаза… у Отто Рихерта отсутствовала правая половина лица…“»

Как видим, ведомство доктора Геббельса обвиняло и обличало не только «большевиков», но и самих поляков. После войны бромбергскую историю спустили на тормозах: ни нашим, нм американцам не было смысла поднимать шум по этому поводу. Бромберг вполне мог быть немецкой провокацией, и расстреливали немецких крестьян переодетые в польскую форму спецподразделения вермахта. Точно так же, как он мог и не быть провокацией — ещё со времён Гражданской войны польская армия приобрела солидный опыт зверских расправ с мирным населением.

Но уж коль скоро спрашивать с наших за Катынь, то почему бы не спросить с поляков за Бромберг?


Немецкое шоу в Катыни завершилось торжественными похоронами, описанными Технической комиссией ПКК следующим образом:

«Общее число эксгумированных трупов в количестве 4241 было захоронено в шести новых братских могилах, выкопанных вблизи от рвов, где производились расстрелы. Останки двух генералов захоронены в отдельных одиночных могилах. Могилы расположены на высоком сухом месте с песчаным грунтом… Дно всех могил совершенно сухое, и каждая могила в зависимости от длины, ширины и глубины заключает по нескольку рядов трупов, а каждый ряд — по нескольку слоёв… Все могилы имеют плоскую форму, одинаковую высоту, а их боковые откосы укреплены дёрном. Над каждой могилой установлен деревянный струганый крест высотой в два с половиной метра, а под крестом посажено немного полевых цветов. На поверхности братской могилы выложен большой крест из дёрна…

В день отъезда из Катыни последних членов Технической комиссии ПКК (то есть 9 июня 1943 года) ими был повешен на самом большом кресте IV могилы большой металлический венок, выполненный из жести и проволоки одним из членов комиссии… Он покрашен в чёрный цвет, в центре находится терновый венец из колючей проволоки, а в центре венца к деревянному кресту прибит крупный металлический польский орёл с офицерской фуражки. Возложив на могилу венок, члены комиссии почтили память расстрелянных минутой молчания и молитвой. Они простились с ними от имени Родины, семей и своего собственного…»

…и, вернувшись в Польшу, несмотря на оккупацию и смертельную опасность, написали такой отчёт, из которого совершенно ясно, как они работали и что именно там происходило — отчёт, обесценивший всё немецкое шоу. Прав классик: в жизни всегда есть место подвигу.

Часть 2

Синдром «Восьми Воеводств»

…После победы, при великой славе и работе рабов — мощное государство и расширение границ; мы не только в Европе стали бы могущественнее других народов, но наше имя сделалось бы грозным для Азии… А выше всего — расширение и соединение католической церкви и приобретение такого количества душ для Господа Бога.

Станислав Немоевский, польский дипломат. 1607 г.

Быть может, и не лукавит

Седой монах,

Но пришлый не будет править

В родных стенах!

Вы все, болея за Веру,

Пришли с Крестом.

А мы — воюем за вербу,

Что за мостом.

Алькор. Тулуза

Было ли разбившееся под Смоленском правительство Качиньского осведомлено обо всех этих обстоятельствах? А как же! По крайней мере им никто не мешал это сделать, если они хотели знать правду, только правду и ничего, кроме правды.

Другой вопрос, что едва ли истина имеет хоть малейшее отношение к поведению польского руководства — как при Сикорском, так и при Качиньском. Всем правит расчёт — не всегда умный, но это уж кому как повезёт с интеллектом и со спонсором. Господа с Запада любят чужими руками жар загребать — но и платят неплохо…

Впрочем, говорить о порядочности и совести в международных отношениях изначально не приходится. Однако и в этой области есть свои понятия. Например, когда несколько стран объединяются против общего врага, то на это время любые публичные счёты и разборки замораживаются. Вот самый близкий пример: как бы британцы ни относились к СССР, но враждебные выпады они позволили себе лишь после окончания Второй мировой войны.

Поляки же повели себя с запредельным, обескураживающим цинизмом, превосходившим, пожалуй, даже цинизм Геббельса: министр пропаганды Третьего Рейха позволял себе «маленькие шалости» только по отношению к врагам. У такого поведения, конечно же, есть причины, и не только в национальном характере — хотя и в национальном характере тоже. Возможно, именно особенности менталитета польской элиты объясняют тот непонятный факт, что в СССР офицеров польской армии продолжали держать в лагерях и после окончания германо-польской войны, хотя формально их могли бы и освободить. Ситуация там сложилась весьма двусмысленная… Впрочем, давайте по порядку.

Глава 6

Почему рассердился Сталин

— У тебя организм нормально реагирует на укус осы?

— Нет, он начинает ругаться матом.

Анекдот

Первыми на сообщение немецкого радио о Катыни откликнулись наши — и это закономерно: всё-таки немцы наезжали на советское правительство, а в Кремле точно знали, что оное правительство делало и чего оно не делало, Да и о беспределе, творившемся на оккупированных территориях, у нас было известно ещё с 1941 года. Так что для советского руководства это была задачка с одним неизвестным.

Вторыми, 16 апреля, откликнулись лондонские поляки — эмигрантское правительство Сикорского. Именно этим днём датировано коммюнике министра национальной обороны Мариана Кукеля. На следующий день, 17 апреля, последовало заявление польского правительства в изгнании и обращение к Международному Красному Кресту с просьбой расследовать дело о катынских трупах. А 25 апреля отношения СССР с эмигрантским правительством Польши были разорваны. Как Рузвельт, так и Черчилль пытались «успокоить» Сталина, но из этого ничего не вышло.

Почему такая неадекватная реакция — ведь от поляков поступила всего лишь просьба о расследовании?

И была ли эта реакция неадекватной?

К вопросу о количестве неизвестных

Коммюнике польского министра обороны обозначено в советском переводе немецкого «официального материала», где приводятся выдержки из него, словом «донос». Что-то в этом есть. Именно данный документ снабдил немцев ценными сведениями из области советско-польских отношений — не то чтобы секретных, но не подлежащих оглашению перед немцами — эти сведения помогли им сформулировать свою версию. Собственно, факты, полученные немцами от польских эмигрантов, — единственные непротиворечивые данные, имеющиеся в «официальном материале».

Итак, что же там говорится? И есть ли что-то такое, что могло всерьёз рассердить советское правительство?

Из коммюнике министра национальной обороны польского правительства в изгнании Кукеля. 16 апреля 1943 г.

«17 сентября 1940 года официальный орган Красной Армии, „Красная Звезда“, заявил, что во время боёв, имевших место после 17 сентября 1939 г., советской стороной была захвачена 181 тысяча польских военнопленных. Из них 10 тысяч были офицерами регулярной армии и запаса.

Согласно информации, которой обладает польское правительство, в СССР в ноябре 1939 г. были сформированы три лагеря польских военнопленных: 1) в Козельске, восточнее Смоленска, 2) в Старобельске, около Харькова и 3) в Осташкове, около Калинина, где концентрировались части военной полиции.

В начале 1940 г. администрация всех трёх лагерей информировала заключённых, что лагеря собираются расформировать, что военнопленным позволят вернуться к семьям и что якобы с этой целью были составлены списки мест, куда отдельные военнопленные могли вернуться после освобождения.

В это время в лагерях содержалось: 1) в Козельске — около 5000, из которых 4500 были офицерами; 2) в Старобельске — около 3970, в числе которых было 100 гражданских лиц, остальные были офицерами, причём некоторые военно-медицинской службы; 3) в Осташкове — около 6570, из которых 380 человек были офицерами»[31].

Уже по этим первым абзацам возникают вопросы. Например, каким образом 181 тысяча пленных превратилась в 16,5 тысячи? Куда делись остальные? Или каким образом можно было «позволить военнопленным вернуться к семьям», если то самое правительство Сикорского, которое оплакивало польских офицеров в своих документах, ещё осенью 1939 года заявляло, что находится в состоянии войны с СССР, тем самым препятствуя их освобождению? Чтобы распустить польских пленных по домам, Советский Союз должен был просто плюнуть на существование лондонского правительства — надо ли говорить, что с такой постановкой вопроса оно было категорически не согласно…

«5 апреля 1940 г. было начато расформирование лагерей, и группы людей от 60 до 300 человек каждые несколько дней перемещались из них до середины мая. Из Козельска их отсылали в направлении Смоленска. И только 400 человек из всех трёх лагерей были переведены в июне 1940 г. в Грязовец, в Вологодскую область.

Когда после заключения польско-советского договора 30 июля 1941 г. и подписания военного соглашения 14 августа того же года, польское правительство приступило к формированию в СССР польской армии, то ожидалось, что военнопленные из упомянутых выше лагерей сформируют младшие и старшие офицерские кадры в формирующейся армии. В конце августа 1941 г. группа польских офицеров из Грязовца прибыла в Бузулук, чтобы присоединиться к польским частям; однако не появился ни один офицер из депортированных в других направлениях из Козельска, Старобельска и Осташкова. В целом, следовательно, пропало около 8000 офицеров, не считая других 7000 полицейских, солдат и гражданских лиц, находившихся в этих лагерях, когда их расформировывали (а откуда известно, что эти солдаты не появились? И потом, разве полицейские и гражданские обязательно должны были вступить в польскую армию? — Авт.).

Посол Кот и генерал Андерс, обеспокоенные таким положением дел, обратились к компетентным советским органам с просьбой выяснить и сообщить о судьбе польских офицеров из вышеупомянутых лагерей.

В беседе с господином Вышинским, народным комиссаром иностранных дел[32], посол Кот 6 октября 1941 г. спросил, что случилось с пропавшими офицерами. Господин Вышинский ответил, что все военнопленные были освобождены из лагерей и, следовательно, в настоящее время свободны.

В октябре и ноябре в беседах с премьером Сталиным, господами Молотовым и Вышинским посол время от времени возвращался к вопросу о военнопленных и настаивал на предоставлении ему списков, которые велись советским правительством тщательно и детально».

Обратите внимание: господин Кукель не говорит, что ответили на запрос посла Сталин и Молотов, а также какой ответ был получен из «компетентных органов». Интересно, почему?

Естественно, списки им бы никто не предоставил. Польское правительство, даже помирившись с советским, любовью к нему не прониклось. Какие отношения между ними были до 22 июня, иллюстрирует вскользь брошенная советским вождём фраза на встрече с послом эмигрантского правительства Котом 18 ноября 1941 года.

«Тов. Сталин заявляет, что мы освободили всех поляков, даже тех, которые в качестве агентов Сикорского прибывали в СССР взрывать мосты и убивать советских людей».

Клевета, говорите? Однако посол отнюдь не отрицал эту клевету и лишь смущённо заметил, что

«…эти люди являются наиболее надёжными, и в данной обстановке на них тов. Сталин может больше всего рассчитывать».

Никто не смог бы предсказать, в какую сторону в следующий момент времени снесёт польское правительство. Кроме прочего, оно было тесно связано с британскими властями и, следовательно, с британской разведкой. Не говоря уже о том, что Гитлеру по наследству досталась изрядная часть мощной польской разведки, работники которой были связаны тысячами нитей с польскими эмигрантами. Нет, списков полякам никто бы не дал — облегчать работу вербовщикам иностранных спецслужб наше правительство не собиралось. Кто изъявит желание вступить в польскую армию — тот и изъявит, а остальные самим пригодятся.

Но списки списками — а Сталин и Молотов должны были как-то отреагировать на вопрос посла. Между тем об их реакции или отсутствии таковой в коммюнике не говорится ни слова.

Что касается «компетентных органов» — здесь та же история. Не ответить на письменный запрос, тем более из дипломатических кругов, они не могли. Что было в ответе из НКВД? Отписка? Тогда почему г-н Кукель её не приводит? Или там честно было сказано, что эти люди пропали без вести летом 1941 года в районе Смоленска? Тогда в чём причина обращения к Международному Красному Кресту? Ведь это только в специфическом катынском пространстве Германия и СССР были равно подозрительны по части геноцида, а в реальном мире практику геноцида по отношению к полякам проводила только одна сторона.

«3 декабря 1941 г. во время своего визита в Москву премьер-министр Сикорский в беседе с премьером Сталиным также сделал акцент на необходимости освобождения всех польских военнопленных и, не получив списки с ними от советских властей, вручил по этому поводу премьеру Сталину предварительный список из 3845 офицеров, который успели составить содержавшиеся вместе с ними военнопленные. Премьер Сталин заверил генерала Сикорского, что указ об амнистии носил всеобъемлющий характер, что он распространялся как на военных, так и на гражданских лиц, и что советское правительство освободило всех польских офицеров.

18 марта 1942 г. генерал Андерс вручил премьеру Сталину дополнительный список на 800 польских офицеров. Тем не менее, ни один из упомянутых офицеров не вернулся в польскую армию.

Ни польское правительство, ни польское консульство в Куйбышеве никогда не получало ответа о приблизительном местонахождении пропавших офицеров и других заключённых, которых депортировали из трёх упомянутых выше лагерей».

Кукель говорит правду: сообщить даже о приблизительном местонахождении пропавших офицеров советское правительство не могло, поскольку сведений таких не имело. Их просто не было нигде — ни в наших лагерях, ни в немецких. А потом их нашли мёртвыми на территории, занятой немцами, которые вот уже три с половиной года упражнялись в геноциде «расово неполноценных».

И какой же вывод делает из этого господин министр?

«Мы привыкли ко лжи германской пропаганды и понимаем цель её последних разоблачений. Однако ввиду обильной и детальной германской информации касательно обнаружения тел многих тысяч польских офицеров под Смоленском и категоричного утверждения, что они были убиты советскими властями весной 1940 г., возникла необходимость расследования обнаруженных массовых захоронений компетентным международным органом, таким, как Международный Красный Крест. Таким образом, польское правительство обратилось к Красному Кресту, чтобы он направил делегацию туда, где, как считается, были казнены польские военнопленные».

Говоря простым языком, тут сказано следующее: мы знаем, что Геббельс лжец, понимаем, что немцам надо отмазаться от массовых убийств тысяч людей, но поскольку они кричат очень громко и уверенно — то, может быть, это всё же русские, а?

Как видим, для поляков это была задачка с двумя неизвестными.

Сталин и поляки

Давайте займёмся теперь привычным и скучным делом — проверкой. Встречи Сталина и его разговоры дотошно записывались. Что там конкретно говорилось о пленных поляках?

Из записи встречи Сталина с послом польского эмигрантского правительства Котом. 14 ноября 1941 г.

«Посол просит исполнить текстуально указ об амнистии, автором которого является тов. Сталин, и освободить тех из поляков, кто ещё не освобождён. Не освобождены, главным образом, офицеры, а они необходимы для польских войск…

Тов. Сталин отвечает, что он разберёт это дело. Может быть, с этими офицерами произошёл такой же случай, как с бывшим комендантом Львова генералом Ландвером. Ещё недавно этот генерал приезжал в Москву, ему предлагали освободить его с тем, чтобы он жил в СССР. Он же исчез и, как оказалось, перешёл советскую границу и ушёл в Румынию. Тов. Сталин просит дать ему список поляков, которые, по мнению посла, ещё не освобождены.

Кот отвечает, что он дал уже тов. Вышинскому небольшой список Подробные списки есть у комендантов лагерей в Старобельске, Осташкове и Козельске, где находились польские офицеры…»[33]

После этого, а может быть, и перед этим, получив от Вышинского первый список, Сталин должен был дать НКВД поручение — предоставить информацию о поляках, находившихся в СССР. Известно, что такая справка была ему предоставлена 3 декабря 1941 года, а была ли она первой, второй или пятой — неясно. Но 3 декабря от начальника Управления по делам военнопленных Сопруненко на имя начальника 2-го отдела ГУГБ Федотова по ВЧ передаётся справка, где совершенно точно указано, сколько было военнопленных (кстати, не 181 тысяча, а 130 тысяч человек) и куда они делись. Пунктом пятым там идёт:

«…отправлено в распоряжение УНКВД в апреле-мае 1940 г. через 1-й спецотдел 15 131 чел».

К записке приложены три справки — по Козельскому, Старобельскому и Осташковскому лагерям. Учитывая, что в тот же день состоялась встреча Сталина с послом и командиром польской армии генералом Андерсом, ясно, для чего предназначалась информация.

Из записи разговора Сталина с Котом и Андерсом. 3 декабря 1941 г.

«…Тов. Сталин отвечает, что амнистия у нас была всеобщей. Возможно, что некоторые поляки, освобождённые из лагерей, не могли выехать из-за транспортных трудностей. В настоящее время ни в тюрьмах, ни в лагерях, ни в ссылке нет поляков, кроме, конечно, уголовных или связанных с немцами.

Генерал Андерс говорит, что в настоящее время в лагерях есть ещё неосвобождённые поляки. К нему приезжают всё время лица, освобождаемые из лагерей, которые рассказывают о том, что в лагерях ещё остаётся много поляков.

Тов. Молотов отвечает, что если эти поляки приезжают, значит, они освобождены.

Андерс говорит, что начальники лагерей постепенно освобождают поляков и много поляков ещё находится в заключении. Дело в том, что освобождение поляков сорвало бы выполнение тех планов работ, которые стоят перед начальниками лагерей. Поэтому начальники лагерей предпочитают не освобождать поляков. Андерс передает тов. Сталину список поляков, которые, по его сведениям, всё ещё находятся в лагерях.

Тов. Сталин обещает ещё раз проверить этот вопрос и уладить дело»[34].

Этот вопрос обсуждался как минимум до весны 1942 года, когда было принято решение о выводе армии Андерса в Иран. Кроме посреднических переговоров в Москве и Куйбышеве, судьба польских военнопленных была предметом нескольких дискуссий в Лондоне между министром Рачинским и послом Богомоловым. 28 января 1942 г. Рачинский от имени польского правительства вручил ноту советскому послу, привлекая его внимание к тому болезненному факту, что несколько тысяч польских офицеров ещё не найдены.

Из ноты МИД польской республики, врученной послу СССР при польском правительства в Лондоне А. Е. Богомолову. 28 января 1942 г.

«…Согласно сведениям, полученным польским правительством, освобождение польских граждан, находящихся на территории СССР в трудовых лагерях и других местах заключения, не было полностью осуществлено… По этому вопросу я имею честь упомянуть, в частности, прискорбный факт, что из общего количества офицеров и солдат[35], зарегистрированных в лагерях военнопленных в Козельске, Старобельске и Осташкове, до сего момента не были освобождены: 12 генералов, 94 полковника, 263 капитана и около 7800 офицеров низших рангов. Имеются основания подчеркнуть, что розыски, произведённые в Польше и в рейхе, позволили установить с уверенностью, что военные, о которых идёт речь, не находятся сейчас ни в оккупированной Польше, ни в лагерях военнопленных в Германии. Согласно дошедшим до нас отрывочным сведениям, часть пленных якобы находятся в очень тяжёлых жизненных условиях на островах Франца-Иосифа, Новой Земли и на территории Якутской Республики по берегам р. Колымы».

Последняя фраза — явный пересказ каких-то сплетен. А вот предпоследняя — очень интересна. С какой стали польское правительство вдруг принялось искать офицеров, находящихся в советском плену, в Польше и в немецких лагерях? Зачем это делать, если не имеешь оснований полагать, что они могли попасть в руки немцев?

Ещё раз этот вопрос всплыл 18 марта 1942 года на встрече Сталина с генералом Андерсом.

«Андерс заявляет, что он пополнил список офицеров, которых поляки не могут найти, и передаёт этот список тов. Молотову.

Приняв список, тов. Молотов говорит, что офицеры, указанные в предыдущем списке, на территории СССР не были обнаружены.

— Они ушли из СССР, — говорит тов. Сталин.

— Куда? — спрашивает Андерс.

— Неизвестно, — говорит тов. Сталин. — Вам лучше знать.

— Часть польских офицеров находилась в лагерях на Украине, — говорит тов. Сталин. — При наступлении немцев они разбежались. Много поляков в Венгрии, в Турции…»[36]

Знал ли Сталин о том, что на самом деле разыскиваемые офицеры пропали без вести в районе Смоленска? Ну не надо о нём так уж плохо думать — конечно знал! Знал ещё 3 декабря совершенно точно, а возможно, и раньше. Тем не менее делал вид, что ему ничего не известно. Почему? По-видимому, у него были какие-то соображения. Например, не дать повода для антисоветской кампании. Какие это были бы роскошные газетные заголовки: «Советы бросают пленных поляков на произвол судьбы!», «Большевики подарили десять тысяч польских офицеров Гитлеру!» А на нет, как говорится, и суда нет. Польское правительство через своих агентов перешерстит Польшу и немецкие лагеря, отыщет этих людей, и вопросы отпадут сами собой.

Кстати, любопытно, что в польской записи разговора этих строк почему-то нет…

Есть и более интересные вопросы. Например, о том, что пропавшие офицеры были отправлены в район Смоленска, Сталин знал от НКВД. А вот откуда об этом узнало польское правительство?

Принято думать, что это стало известно от других пленных офицеров, отправленных из тех же лагерей в Грязовецкий лагерь. Но едва ли так — к декабрю 1941 года эти офицеры были уже зачислены в армию Андерса и тщательно опрошены. Они сообщили фамилии своих товарищей по плену, но не район, куда их отправили — им не положено было это знать. Могли выяснить случайно? Могли. Но не выяснили.

Почему мы так в этом уверены? По очень простой причине. В этом случае генерал Андерс, передавая Сталину составленный список пропавших офицеров, просто обязан был упомянуть, что, по его сведениям, их вывезли в район Смоленска, и они могли оказаться у немцев, на оккупированной территории. Ничего подобного сказано не было — стало быть, не знал. Ибо если знал и не упомянул, то нам придётся предположить, что катынская провокация готовилась ещё осенью 1941 года — а это всё же маловероятно.

Не знали об этом поляки и в начале марта 1942 года — в связи с пропавшими офицерами упоминались самые фантастические места, вроде Земли Франца-Иосифа, но Смоленск опять не прозвучал.

А спустя год генерал Кукель назвал не только Смоленск, но и точную, на уровне десятков человек, численность военнопленных во всех трёх лагерях — Козельском, Старобельском и Осташковском. Опросом четырёхсот выживших офицеров поляки получить её не могли, поскольку в этом случае данная информация всплыла бы уже в ноябре 1941 года. Так откуда они узнали?

Этой информацией владело, естественно, советское правительство. А ещё ею могли владеть немцы, которые, имея в своём распоряжении восемь тысяч пленных, получили возможность путём опроса установить численность лагерей, откуда те прибыли, и ещё многое другое.

Вот и интересно: от кого про Смоленск узнал генерал Кукель — от наших или от немцев? Если от последних, то польское правительство становится прямым участником геббельсовской провокации. Если от первых, то господа лондонские поляки — просто запредельные подлецы.

Но мы всё же думаем, что «раскололись» наши. Почему? Дело в том, что есть один момент, который немцы отразили неправильно, а поляки — верно.

Германцы, исходя из каких-то своих источников, утверждают, что отправка пленных происходила в марте — апреле 1940 года (в первом сообщении назывались вообще февраль — март). Между тем в справке НКВД указаны другие сроки: апрель — май, их же называет и генерал Кукель.

Косвенно ошибка немцев служит ещё одним доказательством фальсификации — ну да доказательств и без того хватает. Ребята Геббельса, даже узнав из коммюнике Кукеля об этой неточности, ничего не могли исправить — бумаги были не только уже отсортированы и разложены по карманам покойников, но и вошли во множество протоколов. Да и к чему суетиться — ведь в то время нельзя было точно сказать, чья дата верна. А если гадать, кто именно ошибается, то ошибочными должны быть данные поляков — они ведь, по их утверждениям, получили их опросом уцелевших военнопленных, то есть основывались на ненадёжной человеческой памяти, а гитлеровцы — на документах. И лишь совсем недавно опубликованные документы НКВД показали, что правы всё же поляки.

Почему же немцы ошиблись? По-видимому, охрана захваченных лагерей сумела уничтожить документацию, и фашисты исходили из устных показаний пленных поляков. А дальше произошла самая обычная накладка. Едва ли пленные год спустя могли точно указать дату перевода. Скорее всего, они судили по погоде, а климат в России холоднее, чем в Польше. Вот вам и объяснение сдвига на месяц: наш апрель жители более тёплого климата вполне могли воспринимать как март.

А вот почему не ошибся генерал Кукель, если он ориентировался на те же показания пленных, которых к тому же было в 20 раз меньше? Кто сообщил польскому правительству верные данные?

Кто, если не Сталин?

Но если лондонские поляки знали, куда делись пропавшие офицеры, то заявление о том, что их могли расстрелять наши, было нестерпимо оскорбительно для советского правительства.

Разве не так?

Разрыв

Коммюнике Кукеля у нас напечатано, а вот датируемое 17 апреля заявление польского правительства найти на русском языке не удалось. Даже странно: это ведь более важный документ, чем коммюнике — а вот поди ж ты. Однако на английском языке оно существует, а стало быть, может быть переведено на русский[37].

Заявление польского правительства в изгнании. 17 апреля 1943 г.

«Нет поляка, который не был бы глубоко потрясён раскрытием под Смоленском братских могил польских офицеров, след которых затерялся в Советской России и которые пали жертвой массового убийства.

Польское правительство поручило польскому послу в Швейцарии обратиться в Международный Красный Крест в Женеве с просьбой направить делегацию, которая могла бы на месте установить истинное положение дел. Желательно, чтобы результаты расследования, произведённого учреждением, которому будет поручено рассмотреть дело и установить, на ком лежит ответственность, были немедленно обнародованы.

В то же самое время, однако, польское правительство отказывает немцам в любом праве использовать это преступление в собственную защиту. Глубоко лицемерное негодование немецкой пропаганды не скроет от мира много жестоких преступлений, которые продолжают совершаться против польских людей.

Польское правительство помнит такие факты, как: удаление польских офицеров из лагерей военнопленных в Рейхе и последующий расстрел их за якобы политические преступления, которые относились ещё к довоенному времени; массовые аресты офицеров запаса, высланных впоследствии в концентрационные лагеря… Из Кракова и одних только соседних с ним районов 6000 человек было выслано в июне 1942; обязательная вербовка в немецкую армию польских военнопленных с территорий, незаконно присоединённых к Рейху; насильственная воинская повинность приблизительно 200 000 поляков с тех же самых территорий, и расстрел семей тех, кому удалось убежать;

уничтожение полутора миллионов человек в концентрационных лагерях; недавнее заключение 80 000 человек военного возраста, чиновников и мужчин, и их пытки и убийства в лагерях Майданек и Треблинка.

Не для того чтобы дать возможность немцам заявить наглые претензии и изобразить из себя защитников христианства и европейской цивилизации, Польша приносит огромные жертвы, борясь и вынося страдания. Кровь польских солдат и польских граждан, везде, где она пролита, взывает об искуплении к совести свободных народов мира. Польское правительство осуждает все преступления против польских граждан, и не даёт сделать на них политический капитал тем, кто сам повинен в подобных преступлениях»[38].

Теперь понятно, почему за двадцать лет обсасывания катынской темы этот документ приводят только в цитатах. Из него совершенно недвусмысленно следует: польское правительство априори, без какого бы то ни было расследования, считает, что поляки в Катыни были уничтожены русскими. История катынского расстрела снова стала задачей с одним неизвестным.

Кого-то ещё удивляет, что Сталин почувствовал себя оскорблённым?


19 апреля в «Правде» появилась передовая статья, озаглавленная: «Польские сотрудники Гитлера». О её стиле и содержании любому, кто прочёл предыдущие страницы, догадаться нетрудно. Наши ругали немцев и поляков, ругали много и темпераментно. А вот сообщение ТАСС, опубликованное 21 апреля, было выдержано совсем в ином ключе:

«Появившееся 18 апреля заявление правительства г. Сикорского… не улучшает, а ухудшает дело, так как оно солидаризируется с вышеуказанным провокационным коммюнике польского министерства национальной обороны и помогает тем самым немецким оккупантам прикрывать свои преступления против русского и польского народов. Тот факт, что антисоветская кампания началась одновременно в немецкой и польской печати и проходит в одном и том же плане, — этот поразительный факт даёт возможность предположить, что упомянутая антисоветская кампания проводится по предварительному сговору немецких оккупантов с прогитлеровскими элементами министерских кругов г. Сикорского…»[39]

Надо сказать, что у нас возникло такое же впечатление, только в сообщении ТАСС эта мысль выражена более мягко. Мы бы сказали, что эти действия производят впечатление единой кампании, направленной… нет, пожалуй, не на раскол антигитлеровской коалиции, как утверждало советское правительство. Вклад горстки эмигрантов в борьбу с Гитлером был настолько микроскопическим, что ни о каком ослаблении коалиции речи не шло. Хуже от разрыва отношений пришлось только польскому народу: к оккупации добавились ещё начавшиеся с того времени кровавые разборки между подчинявшейся Лондону Армией Крайовой и просоветской Армией Людовой, а закончилось всё кровопролитным и бесполезным Варшавским восстанием.

А вот первым кирпичиком нового, уже послевоенного «санитарного кордона» вокруг СССР такие действия вполне могли быть. За эту гипотезу говорит то, что союзники провалили катынскую тему на трибунале в Нюрнберге, а потом усиленно раскручивали её в годы «холодной войны». И это ещё очень большой вопрос — кто стоял в те дни за правительством Сикорского: гитлеровская Германия или британское правительство.

Но, конечно, сказать этого вслух Сталин не мог.

В тот же день, 21 апреля 1943 г., советский вождь предупредил союзников о намерении прервать дипломатические отношения с правительством Сикорского и объяснил мотивы этого шага.

Из личного и секретного послания Сталина президенту США Франклину Д. Рузвельту [40]:

«Поведение польского правительства в отношении СССР в последнее время советское правительство считает совершенно ненормальным, нарушающим все правила и нормы во взаимоотношениях двух союзных государств.

Враждебная Советскому Союзу клеветническая кампания, начатая немецкими фашистами по поводу ими же убитых польских офицеров в районе Смоленска, на оккупированной германскими войсками территории, была сразу же подхвачена правительством г. Сикорского и всячески разжигается польской официальной печатью. Правительство г. Сикорского не только не дало отпора подлой фашистской клевете на СССР, но даже не сочло нужным обратиться к советскому правительству с какими-либо вопросами или за разъяснениями по этому поводу.

Гитлеровские власти, совершив чудовищное преступление над польскими офицерами, разыгрывают следственную комедию, в инсценировке которой они использовали некоторые подобранные ими же самими польские профашистские элементы из оккупированной Польши, где все находится под пятой Гитлера и где честный поляк не может открыто сказать своего слова.

Для „расследования“ привлечён как правительством г. Сикорского, так и гитлеровским правительством Международный Красный Крест, который вынужден в обстановке террористического режима с его виселицами и массовым истреблением мирного населения принять участие в этой следственной комедии, режиссёром которой является Гитлер. Понятно, что такое „расследование“, осуществляемое к тому же за спиной советского правительства, не может вызвать доверия у сколько-нибудь честных людей.

То обстоятельство, что враждебная кампания против Советского Союза начата одновременно в немецкой и польской печати и ведётся в одном и том же плане, — это обстоятельство не оставляет сомнения в том, что между врагом союзников — Гитлером и правительством г. Сикорского имеется контакт и сговор в проведении этой враждебной кампании.

В то время как народы Советского Союза, обливаясь кровью в тяжёлой борьбе с гитлеровской Германией, напрягают все свои силы для разгрома общего врага свободолюбивых демократических стран, правительство г. Сикорского в угоду тирании Гитлера наносит вероломный удар Советскому Союзу.

Все эти обстоятельства вынуждают советское правительство признать, что нынешнее правительство Польши, скатившись на путь сговора с гитлеровским правительством, прекратило на деле союзные отношения с СССР и стало на позицию враждебных отношений к Советскому Союзу.

На основании всего этого советское правительство пришло к выводу о необходимости прервать отношения с этим правительством…»[41]

Адресаты повели себя по-разному. Рузвельт ответил в стиле: «Ребята, давайте жить дружно!», выразив надежду, что Сталин имеет в виду лишь прекращение переговоров с правительством Сикорского, а не разрыв дипломатических отношений. Он заявил, что не верит в сотрудничество Сикорского (об окружении ни слова) с нацистами и считает его обращение к МКК ошибкой.

Черчилль был более конкретен.

Из личного и секретного послания от премьер-министра Великобритании У Черчилля Сталину:

«…Мы, конечно, будем энергично противиться какому-либо „расследованию“ Международным Красным Крестом или каким-либо другим органом на любой территории, находящейся под властью немцев. Подобное расследование было бы обманом, а его выводы были бы получены путём запугивания… Мы также никогда не одобрили бы каких-либо переговоров с немцами или какого-либо рода контакта с ними, и мы будем настаивать на этом перед нашими польскими союзниками (а что — они собирались вступить с Гитлером в переговоры? Интересно, о чём именно? — Авт.).

…Его (Сикорского. — Авт.) положение весьма трудное. Будучи далёким от прогерманских настроений или от сговора с немцами, он находится под угрозой свержения его поляками, которые считают, что он недостаточно защищал свой народ от Советов (запомните это высказывание хорошенько. — Авт.). Если он уйдёт, мы получим кого-либо похуже»[42].

Дальше идут уговоры не прерывать отношения с польским правительством.

Тем не менее уговоры не возымели действия. Сталин ответил, что прекращение дипломатических отношений — дело решённое, этого требуют как его товарищи, так и общественное мнение СССР[43]. Вот только интересно, кому были на самом деле адресованы эти гневные слова и поступки — полякам или более крупным членам антигитлеровской коалиции?

Нота о прекращении дипотношений практически полностью повторяет письма союзникам, за исключением одного абзаца:

«Советскому правительству известно, что эта враждебная кампания против Советского Союза предпринята польским правительством для того, чтобы путём использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счёт интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы»[44].

И эта фраза выводит нас на совершенно новый виток нашего расследования.

Глава 7

Старый спор славян

Преступление совершено определённо во время режима большевиков, оккупировавших Восточную Польшу 17 сентября 1939 г. и изгнанных оттуда благодаря немецкому наступлению во второй половине 1941 г.

Из немецкого «Официального материала»

Геббельс, как всегда, очарователен. Освободители, блин… Любопытно другое: сказочка о «большевистских зверствах», которыми назывались на самом деле абсолютно нормальные предвоенные действия советского правительства, перекочевала из материалов доктора Геббельса в современную «демократическую» пропаганду практически без изменения терминологии. Маленькому рейхсминистру и не снилось такое количество последователей, и где — в России!

Вот ещё образец весьма знакомого слога:

«Гарантии Польше были для Англии только предлогом в развязывании Второй мировой войны. Но тем самым для Англии роль Польши была сыграна; Польшу принесли в жертву другим интересам, в первую очередь большевикам и уже в то время, когда Москва формально ещё не вступила в войну с Германией (сама, сама вступила! — Авт.). Так с самого начала Англия старалась превратить в пустяк и прикрыть большевистские зверства в оккупированных в 1939 г. западных районах по соседству с Советским Союзом. Уже в 1940 г. британское правительство считало несвоевременной англо-французско-польскую декларацию о зверствах большевиков в Восточной Польше».

Знакомо? Забавно, что Геббельс между делом заталкивает в тень судьбу остальной страны. Куда делась «Западная Польша», из немецкого материала понять невозможно. Мелькнул, правда, между строк лёгкий укор погибшим: мол, не следовало оставаться на большевистской территории, надо было вернуться в генерал-губернаторство, и тогда… Что будет тогда — не уточнялось.

И кто-то ещё говорит о «мужском германском характере»? Так, как Геббельс, искренне и страстно, на голубейшем глазу, врёт только один представитель рода человеческого — баба-алкоголичка. Но… «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда» — тезис об «оккупации польской территории» пережёвывается до сих пор. В надежде, что читатель не заинтересуется — а что ж это за «Восточная Польша» такая?

Копьё Ватикана

Приходило добро с кулаками,

вышибало четыре ребра.

Ковыляю, подпёршись клюками,

в те края, где поменьше добра.

Евгений Лукин

Колония — это зависимая территория, находящаяся под властью иностранного государства (метрополии), без самостоятельной политической и экономической власти, управляемая на основе особого режима. Колониальный режим не предоставляет права граждан населению контролируемой территории, сравнимые с правами граждан метрополии. При этом граждане метрополии пользуются в колониальных территориях большей властью и привилегиями, по сравнению с коренным населением.

Википедия

…Если не залезать во времена совсем уже отдалённые и не разбираться в сложных различиях (или отсутствии оных) русских, литовских и польских племён, то история эта началась в XIV веке. К тому времени на интересующей нас части Восточной Европы существовали и вели между собой бесконечные разборки за территории, а внутри себя столь же бесконечные разборки за власть, три государства — Польское королевство, Великое княжество Московское и Великое княжество Литовское, Русское, Жемойтское и иных (сокращённо — великое княжество Литовское). Последнее включало в себя территорию современных Белоруссии, Литвы, часть Украины, Смоленской, Курской и Белгородской областей.

Этнический состав княжества, как видно уже из названия, был разнообразный. «Литовцы», или, точнее, «литвины» — это примерно нынешние белорусы и смоляне, «русские» — население современной Украины, а нынешние литовцы — потомки жмудских племён, живших на окраине великого княжества, тех самых, о которых ещё в XIX веке граф Шемет сказал:

«Среди людей, говорящих только по жмудски, вы не найдёте ни одного грамотного»[45].

Впрочем, кровь на общенациональном уровне в те времена значила мало: важен был род, но не народ. Государства являлись понятиями условными: если князь перемётывался к другому сюзерену, вслед за ним переходило и княжество — туда, обратно, и снова туда, и опять обратно. Во времена русской смуты XVII века таких вот, по много раз переходивших из лагеря в лагерь, называли перелётами. В Смутное время их принимали и даже жалованье авансом выплачивали, после чего перелёт летел в другой лагерь за новым авансом. А вот Иоанн Грозный, например, обходился без тонкой дипломатии — за шашни с Литвой отправлял в застенок и на эшафот, за что и был потомками репрессированной знати ославлен как душегуб.

По-настоящему принадлежность людей к той или иной общности решали язык и вера (не зря даже народы на Руси назывались «языками»). Поляки говорили по-польски и исповедовали католичество. Княжество Литовское в основном изъяснялось на разных диалектах западнорусского наречия (впоследствии ставшего белорусским). Вероисповедание большей части населения — православное, лишь на северо-западе жили… нет, не католики, а язычники, предки нынешних литовцев.

Русские племена — то есть говорившие по-русски и исповедовавшие православие, занимали более трёх четвертей территории Литовского княжества, а с присоединением в XIV веке земель Западной и Юго-Западной Руси русские стали составлять там около 90 % населения.

(В знаменитом Грюнвальдском сражении с Тевтонским орденом из 40 хоругвей (полков) литовской армии было 36 русских.)

До того как в восточноевропейские международные отношения вмешалась Польша, ни жить внутри княжества, ни воевать с Московией это не мешало.

Несмотря на то, что литовские князья всё время собачились с московскими за земли, к ним они стояли гораздо ближе, чем к полякам. Ибо язык и вера у них общие, а драки между князьями были в то время явлением постоянным, так сказать фоновым. Впрочем, как и заключение самых разнообразных союзов. Мелкие княжества всё время к кому-то присоединялись и от кого-то отсоединялись, князья постоянно перемётывались от одного сюзерена к другому, за что их попеременно то осыпали золотом, то рубили головы. Так, например, переход боярства на сторону Литвы был постоянной головной болью московских великих князей — впрочем, то же можно сказать и о литовских правителях.

Всё это дела сугубо житейские, феодальные. Обстановочка в этой части Европы (впрочем, как и везде) была весёлая — время такое. В остальной Европе дело обстояло не лучше.


Однако существовала на том поле и четвёртая сила. В отличие от хаотических движений князей, она действовала чрезвычайно целенаправленно, продвигаясь с запада на восток. Территориально её центр находился за сотни километров, но удалённость ему нисколько не мешала, ибо каждый солдат этой армии знал свой манёвр и неукоснительно выполнял его. Эта сила — Ватикан. В отличие от православной церкви, которая даже в Византии, а тем более в Литве и Московии, не была самостоятельным игроком на политической арене, католическая играла сама, и ещё как — веками папы и кардиналы вели спор с европейскими королями, кто из них главнее.

А ясно, что чем больше паствы, тем больше и золота, и силы, так что в ходу у католиков было миссионерство, причём чрезвычайно агрессивное. Перекрещивали интригами, обманом, государственным давлением, силой — как могли, так и перекрещивали, ничем не гнушаясь.

Граница между Западом и Востоком Европы пролегала не по языкам и не по рекам — она проходила между церковью и костелом. И по ходу укрепления могущества Ватикана взоры католических властителей всё чаще обращались на восток, к землям, которые, с точки зрения католических миссионеров, были целиной, ждущей своего пахаря. Все попытки примирения церквей они видели только одним образом: как подчинение восточной Церкви Риму.

И Польша, лежащая на границе католического и православного миров, естественным образом оказалась наконечником копья в руке Ватикана. И не только оказалась, но и согласилась им быть — что тоже немаловажно.

Знаменитый русский публицист Иван Солоневич задаёт резонный вопрос:

«Почему именно в Польше удержалось католичество, разгромленное и в северной Германии, и в Скандинавии и остановленное на пороге России?»[46]

Однако не только удержалось, но и соединилось неразрывно с польской шляхетской верхушкой в иррациональном, превыше всякой логики и здравого смысла, стремлении на восток.

На какие уловки шла католическая церковь, чтобы заполучить себе Московию, хорошо видно из истории Смутного времени. Лжедмитрий, например, купил помощь Ватикана обещанием после победы присоединить русскую церковь к римской — и получил всё, что хотел (правда, впоследствии он благодетелей самым банальным образом кинул). На какие уловки шли поляки, видно из той же истории Смутного времени: был момент, когда польский королевич Владислав едва не стал московским царём, но всё упёрлось в вопрос вероисповедания. Русские требовали, чтобы королевич принял православие, поляки увёртывались, как могли: мол, сперва коронация, потом крещение. Королевич верой не поступился, и русские стали насмерть: на примере Литвы они слишком хорошо знали, что бывает, когда в православной стране появляется монарх-католик. Собственно, с этого и началась растянувшаяся на четыре столетия гибель Литовского княжества.

…В 1385 году Польша и Литва вступили между собой в династический союз. Великий князь литовский Ягайло женился на наследнице польского престола Ядвиге и стал правителем обеих стран. Этот союз получил название Кревской унии. А поскольку политический союз в то время не значил ничего, то для закрепления унии Ягайло дал обязательство присоединить земли княжества к Польше и перейти в католичество вместе со своими братьями и всеми подданными. Католицизм был объявлен государственной религией Литвы — так князь расплатился за польскую корону.

Однако это обязательство натолкнулось на вполне предсказуемую преграду — нежелание подданных. Литва присоединялась к Польше о-очень долго, по пути теряя территории, и то, что от неё осталось, окончательно стало частью польского государства лишь в 1791 году, чтобы отойти к России уже в 1793-м. Что касается веры — то часть знати действительно её сменила[47], но большинство подданных переходить в католичество не захотели. Они слишком хорошо помнили упорное стремление завоевателей-католиков на восток, да и просто — с какой стати? И началась многовековая война польского центра с присоединенным православным населением.

Ягайло начал круто, сразу предоставив католикам огромные преимущества. Только они могли иметь гербы, заседать в сейме, занимать государственные должности. Казалось бы, и пусть себе — «блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»… но на совет многим хотелось. Не всё же сидеть филином в своём замке, надо и людей посмотреть, и себя показать.

20 февраля 1387 г. разгневанный непослушанием подданных король издаёт грамоту о привилегиях феодалам за переход в католическую веру. Там говорится:

«Каждый рыцарь или боярин, принявший католическую веру, и его потомки, законные наследники, имеют и будут иметь полную и всякую возможность владеть, держать, пользоваться, продавать, отчуждать, отменять, давать, дарить, согласно своей доброй воле и желанию, замки, волости, деревни и дома и всё, чем владел бы по отцовскому наследству, как владеют, пользуются и употребляют на основании одинаковых прав нобили в других землях нашего королевства Польского, чтобы не было различия в правах, поскольку единство делает то, что они подданные одной короны… Всякий, кто, приняв католическую веру, позорно от неё отойдёт или кто будет отказываться принимать её, не должен пользоваться никакими указанными правами» [48].

И если, ознакомившись с этой грамотой, литовские православные не вспомнили известного текста:

«…никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его…»[49]

и не утвердились в противостоянии ещё больше — то авторам впору менять русские фамилии на марсианские. Запрещено было строить новые православные храмы, не разрешались браки между католиками и православными — в общем, полный апартеид…

Многие рыцари и бояре, однако, полагали, что если Ягайло приобрёл жену и корону, то это его личный гешефт, и расплачиваться за приобретенное чужими крестами он не имеет права. И любой, кто знает характер восточных славян, легко догадается, что было потом. Трещина между церковью и костелом начала стремительно расширяться.

Попытка «нажать» на православных встретила такое сопротивление, что очень скоро польским королям пришлось снизить градус дискриминации, однако по-прежнему шляхетские привилегии и вольности могли получить только католики. Естественно, православным литовским магнатам не нравилось такое положение. А поскольку рядом лежало Московское княжество, то вопрос: «А нужен ли нам такой король?» для тех, кто, не будучи католиком, не имел права влиять на государственную политику, имел и другое решение. Начался переход пограничных земель под руку Москвы. Литовским князьям, чтобы не растерять подданных, поневоле пришлось прекратить преследование православных и дать им возможность свободно исповедовать свою веру. Пока Литва оставалась независимым государством, имевшим с Польшей лишь общего правителя, наступление католицизма было приостановлено. Однако конец литовской независимости маячил уже не за горами.

В середине XVI века в результате сложной интриги литовские князья один за другим начали склоняться к Польше. В 1569 году была заключена Люблинская уния, давшая начало Речи Посполитой (в переводе «общее дело»). Это государство — отнюдь не Польша, как почему-то думают многие наши граждане, а федерация — союз Польского королевства и Великого княжества Литовского, плюс Украина как автономная территория. В тексте унии нет даже упоминания о конфессиональных различиях народов, однако польский народ провозглашается главным, а подданные присягают «Короне Польской». Согласятся ли поляки признать «схизматиков» равными себе? Король, может статься, и согласился бы, если б мог решать единолично — но у Польши была ещё такая беда, как сейм, которому иноверцы внутри себя были совершенно не нужны…

Трудно сказать, какие общие дела могли быть у польских и литовских князей, а вот раздоры начались сразу. Когда последних уговаривали на союз с Польшей, их соблазняли правами и привилегиями дворянства, которые в этом государстве действительно были исключительными. А вот после заключения Люблинской унии оказалось, что права-то существуют — но не для всех. Началась теперь уже открытая полонизация украинских и белорусских земель, и равными себе польская шляхта признавала только тех, кто поддерживал эту политику.

Уже к концу XVI века значительная часть литовских земель оказалась под властью крупных польских либо ополяченных магнатов, которые не церемонились и с вероисповеданием своих подданных. Окатоличенная местная знать не отставала от шляхетства метрополии, так что вскоре все паны-католики стали восприниматься не только как угнетатели, но и как чужаки, оккупанты. Трещина превратилась в пропасть.

Самые активные из русских бежали от панов. Им было куда идти — по протоптанной дорожке к казакам. С казаками у Польши сохранялись отношения сложные: польский король то принимал их к себе на службу, даруя жалованье и вольности (если вёл войну), то притеснял (если войны не было). Соответственно вели себя и казаки (см. хотя бы «Тараса Бульбу»). В конце концов эта кадриль закончилась присоединением левобережной Украины к Московскому Царству.

Впрочем, оставшееся на месте население было настроено не лучше казаков. Особенно после того, как польские власти, обозлённые неудачной попыткой захвата Московии в начале XVII века, всерьёз занялись полонизацией зависимых территорий. В первую очередь начали, опять же, решать вопросы веры. Решали так, как привыкли — мечом и плетью.


Каждая победа поляков на пути к общему государству давала толчок новым преследованиям православия. Не стало исключением и такое крупное событие, как рождение Речи Посполитой. В новорождённом государстве духовенство двух конфессий было изначально поставлено в неравноправное положение. Так, например, католический священник приравнивался к шляхте, а православный относился к «тягловым людям». Власти, как центральные, так и местные, чинили постоянные препятствия и мелкие пакости в том, что касалось имущества. Магнаты-католики просто переводили подвластных им крестьян в латинскую веру. Результат? Результат предсказуем: всплеск антикатолических настроений. Пропасть всё расширялась, и тогда Ватикан пошёл, как ему показалось, на хорошую хитрость.

С момента разделения Церкви в XI веке не прекращались попытки объединить её снова. В Риме видели это объединение одним образом — как подчинение греческой церкви папе, православным же такое единство было совершенно не нужно. А когда центр Православия переместился в Москву, для которой католик являлся ещё и врагом-завоевателем, что куда хуже татарина (с пришельцами с запада боролись неизмеримо более ожесточённо, чем с восточными завоевателями), эти попытки отметались напрочь. Иерархов, которые подписывали соответствующие соглашения, карали как отступников.

Но если не удаётся объединить всю церковь, то почему бы не предпринять частную попытку где-нибудь на подконтрольной католическим королям территории? И вот, воспользовавшись очередными нестроениями в Киевской православной митрополии, иезуиты приступили к хорошо знакомому им делу тайных интриг. В результате в 1596 году была подписана так называемая Брестская уния, переподчинявшая православную церковь Украины и Белоруссии римскому папе. По условиям унии службы в храмах проводились по-прежнему на церковнославянском языке, за церковью сохранялись всё её имения, духовенство было полностью уравнено в правах с католическим, иерархи получили сенаторские звания. Церковную верхушку попросту купили, а народ… а что изменится для народа? Какие были службы, такие и останутся. Так думалось, да не так вышло…

Инициаторы унии, как официально говорилось, предприняли этот шаг «ради согласия в христианской Речи Посполитой». Верили ли они сами себе — вопрос, а больше им не верил никто. Следствием унии стал, как нетрудно догадаться любому, знакомому со славянским характером, церковный раскол. Чего, впрочем, и добивались католики, исходя из того соображения, что главное — оторвать как можно больше людей от православия, а там они уже никуда не денутся. Униатская церковь изначально рассматривалась ими как переходная ступень к католичеству, мостик, по которому потянутся те, кто не решается преодолеть пропасть одним прыжком.

В один и тот же день, 8 октября 1596 года, состоялись два церковных собора. Немногочисленный униатский, во главе с киевским митрополитом Рагозой, принял соборную грамоту о вступлении в союз с римской церковью, куда более многолюдный православный, по-прежнему подчинявшийся Константинопольскому патриарху, низложил Рагозу и поддержавших унию епископов. Церковный раскол стал фактом.

И тут в борьбу вступил польский король. Если бы он действовал поумнее, то униатская авантюра, может статься, и достигла бы какой-то цели. Но… он, как и Гитлер, решил воздействовать на русский народ силой — ещё один носитель мужского начала, однако… Не иначе ему не давало покоя крещение Руси.

Сигизмунд, не мучаясь поиском методов, попросту упразднил Киевскую православную митрополию, признав законной только униатскую церковь, и направил православному населению Литвы грамоту со строгим предупреждением: не чинить возмущений против митрополита Рагозы и его епископов, пригрозив в случае невыполнения строгими карами, вплоть до смертной казни.

…И снова запрещено было строить православные храмы, а существующие отдавались в опеку частным лицам с разрешением брать себе церковное имущество. Оставшиеся церкви передавались униатам. Церковников за неподчинение униатским епископам привлекали к королевскому суду. Православных притесняли где только было можно. Они, естественно, тут же ощутили себя первохристианами, брошенными ко львам, и укрепились в вере аж до самой смерти.

Вот показательный случай, приведённый преподавателем Российской академии правосудия О. Булатецким, о «бунте» населения города Могилёва:

«22 марта 1619 г. король Сигизмунд III принимает решение на заседании реляционного суда по делу об отказе жителей Могилёва подчиниться униатскому архиепископу Иоасафату Кунцевичу… Могилёвские мещане подняли бунт всем городом против Полоцкого архиепископа. Они заперли ворота, поставили на валах вооружённых людей, враждебно, с вооружёнными людьми и хоругвями встретили полоцкого владыку; преградив путь и не желая впустить его в город и в королевский замок, ругали, срамили, угрожали и хотели убить его».

Надо сказать, архиепископ Кунцевич был тот ещё персонаж. Он доходил до того, что приказывал раскапывать могилы православных, а останки бросать собакам. В 1623 году он нашёл-таки свой конец в Витебске, во время очередного восстания. Ватикан объявил сего достойного владыку святым мучеником.

«Как отмечает королевский суд, „этим они нанесли оскорбление не только полоцкому владыке, но и нашей королевской власти, за что подлежат наказаниям, предусмотренным законами“. Следовательно, униатская церковь данным документом отождествляется с государственной королевской властью. Выступления православных мещан против униатского архиепископа выводятся за рамки конфессионального конфликта и характеризуются как бунт, мятеж против государства. Поэтому санкция короля следующая: „нескольких наиболее видных и виновных бунтовщиков… казнить“…

Но этим король не ограничился. Он повелел, чтобы „отныне все могилёвские церкви, монастыри, монахи и попы должны находиться в подчинении и под юрисдикцией“ униатского владыки, т. е. Купцевича. Могилёвские мещане были обязаны „в 6-недельный срок после королевского решения передать архиепископу все церкви, монастыри с их оборудованием, пожертвованиями и доходами“. В дальнейшем могилёвские мещане не должны были вмешиваться в дела церквей, монастырей, попов и монахов»[50].

Случай этот был далеко не единичным. Подобное происходило в Слуцке, Вильно, Львове, Минске, Перемышле… устанешь перечислять! Можно было заставить мещан города Могилёва не вмешиваться в дела церквей, но вот заставить их посещать униатские богослужения оказалось не в королевских силах. Униатские церкви стояли пустые, а православные общины переходили на нелегальное положение. Воистину нет ничего нового под луной: и обновленцы, и катакомбники — всё это уже безнадёжно было…

Однако Владимира Святого из Сигизмунда явно не получилось. Подкупленная вольностями и привилегиями знать постепенно переходила на сторону католиков и польского короля, а простому народу власть ничего предложить не могла, да и не хотела — ещё чего, с холопами заигрывать! В низах общества нарастало отторжение. Ну а поскольку и литовская шляхта далеко не вся перекрещивалась, то народный протест было кому возглавить.

Проявлялось неприятие католицизма по-разному. Православное население уходило в Московию — отдельные люди, селения и монастыри, а в 1654 году «ушла» Украина, весь левый берег Днепра, Смоленск и Чернигов отошли к России. В войнах между Московией и Речью Посполитой местное население помогало московскому войску и казакам. Пропасть между литвинами и поляками стала… Да-а… как говорят в народе: редкая птица долетит до середины Днепра — снимут влёт!

В XVIII веке давление усилилось. Это время было «золотым веком» шляхетских вольностей, и паны, полностью забыв о государственных интересах, с упоением давили «внутреннего врага». В 1717 году сейм Речи Посполитой разрабатывает проект ликвидации уже не только православия, но и униатства — хватит, побаловались! Население Польши должно иметь одну веру. В 1732 году были окончательно ликвидированы политические права православной шляхты (о «холопах» и речи нет). С 1766 года в сейме запрещено выступать в защиту православия. В ответ на эти притеснения стало разваливаться униатство — народ начал возвращаться в православную церковь. Тем более что восточный сосед Польши — Российская империя — усиливалась, и была надежда, что российские власти не станут терпеть такой беспредел по отношению к единоверцам, тем более единокровным.

Нынешние Соединённые Штаты в такой ситуации выбомбили бы соседа-беспредельщика до лунного пейзажа. Россия действовала мягче, но тоже принимала меры. После смерти польского короля Августа III на престол сел ставленник России и Пруссии Станислав Август Понятовский. Одним из условий его воцарения стало выдвинутое Екатериной II требование прекратить преследования православных. Сейм ещё какое-то время трепыхался, но всё же в 1768 году уравнял в правах католическое и православное население. Что отчасти послужило причиной раздела Речи Посполитой — впрочем, если бы не уравнял, то всё равно и это решение сейма послужило бы причиной развала, поскольку создать единое государство панам так и не удалось. Двести лет спустя Речь Посполитая была ещё менее единой, чем при её образовании, ибо польской верхушке удалось восстановить против себя все подвластные народы.

Итак, что же такое «Восточная Польша»? Это бывшие земли Великого княжества Литовского, в разное время отчасти силой, а больше политическими интригами присоединённые к Польскому королевству. Порядки в них полностью соответствовали определению колониальных. Всё это время их окатоличивали и ополячивали, но не сумели ни окатоличить, ни ополячить, а лишь вызвали у местного населения лютую ненависть как к полякам и Польше, так и к католической церкви. К концу XVIII века литовские земли были фактически польской колонией, население которой воспринимало поляков как оккупантов, а местных католиков как туземную администрацию.

Если разбираться по сути, то исторические права на эти земли имеют Украина и Белоруссия (или государство, в которое они входят), а Польша может претендовать на них на том же основании, на каком современная Германия может претендовать на «генерал-губернаторство» или Россия — на Варшавскую губернию.

Но попробуйте объяснить это полякам!

Сладкий яд «золотой вольности»

Нам демократия дала

свободу матерного слова.

Да и не надобно другого,

чтобы воспеть её дела.

Евгений Лукин

Воевать поляки не умеют. Но бунтовать!

Гуго Коллонтай, польский писатель

Различия в языке, религии, образе жизни — это один из факторов отторжения бывших земель Литвы от захватившей их Польши. Вторым основным фактором отторжения стал национальный характер польской шляхты и порождённые им государственные порядки, к которым ни один здоровый на голову человек не захочет быть причастным. Поддерживать теоретически — о да, сколько угодно! Лучше всего у врагов!! Но только не заводить такое в собственном доме!!!

У нас принято считать, что признаками польского шляхтича являются спесь, гонор, своеволие, пристрастие к силе, а также искреннее детское непонимание: как можно не любить его, такого умного и красивого? Впрочем, эти качества присущи любому боярину, барону, шевалье или кабальеро, чьи предки веками подвизались на военной службе. Однако служение сильному сюзерену заставляет даже самого безбашенного воина смирять свои инстинкты — иначе сюзерен удилами рот разорвёт, а то и вовсе голову снимет. Европейские короли бывали разными, но в целом управлялись со своими государствами довольно пристойно, русских царей и вовсе ославили деспотами — стало быть, порядок в державе они поддерживать умели. А польские?

Поляки настоящего сюзерена не имели как минимум с 1572 года. Зато у них была «золотая вольность». В Польше процветало то, о чём мечтало русское боярство при Иване Грозном и советские партбоссы при Сталине: «демократия аристократии», подчинение правителя верхушке общества, как бы они все ни назывались — боярская дума, сейм или Центральный Комитет, царь, король или генсек. Строй, который, по мнению историков и обществоведов, является самым справедливым и который непременно надо было установить в России — этот строй реализовался в Речи Посполитой и сформировал национальный характер польской элиты (есть ещё народный характер — это немного другое).

После того как в 1572 году умер последний король из династии Ягеллонов, в Польше установился обычай избирать короля на сейме. То есть монарх в этом государстве являлся условным — каким бы он ни был наделен умом и характером, а всё равно приходилось кланяться шляхте, которая и являлась подлинным хозяином Речи Посполитой.

Этот государственный порядок описывает Александр Бушков в своей книге «Россия, которой не было».

«В отличие от других европейских самодержцев, польский король не мог „повелевать“. Поскольку самодержцем не был вовсе, а был не более чем своеобразной парадной фигурой, содержавшейся для чистоты декорации. Шляхта, начиная от магнатов и кончая однодворцами, имела одну-единственную серьёзную заботу — следить, чтобы очередной король, чрезмерно о себе возомнив, не вздумал „повелевать“. В случае, если венценосец делал такие попытки, его усмиряли быстро и надёжно — поскольку в стране не существовало механизма, способного обеспечить выполнение королевской воли.

Тогдашних польских королей нельзя даже сравнивать с нынешней английской королевой — английская королева имеет право, к примеру, одним росчерком пера распустить парламент. Польский король не мог и этого…»

Именно ради создания механизма выполнения царской воли Иван Грозный в середине того же мятежного века создал опричнину и усмирил-таки собственную шляхту. Смуты и нестроения в трёх восточноевропейских государствах всегда были тесно взаимосвязаны, и, вполне возможно, именно пример русского соседа заставил польскую верхушку откачнуться в самую разнузданную демократию — чтобы дела царя Иоанна не вдохновили на что-то подобное их собственного короля.

Естественным следствием демократии стало максимальное увеличение прав и привилегий дворянства (в переводе — шляхетских вольностей), доходивших порой до абсурда.

«…Можно ещё вспомнить, что всякий шляхтич в те годы имел право самостоятельно отправлять посольства к иностранным государям, что твой король (правда, хватало ума этой привилегией не пользоваться, понимали, что при иностранных дворах таких выходок, мягко говоря, не поняли бы[51].

Ну, посольства — это сущая мелочь. А вот привилегии посущественнее: Польша являлась, наверное, единственным государством, где мятеж можно было устроить на законных основаниях — собрать конфедерацию (временный политический союз шляхты) и объявить «рокош» против короля (в переводе как раз мятеж), то есть открытое неподчинение королевской власти. Но это что — у них была ещё и такая вещь, как «либерум вето». Согласно польскому пониманию демократии, решение сейма считалось принятым только в том случае, если оно было единодушным, иначе нарушается основополагающий принцип политического равенства. Если даже один-единственный депутат считал, что какое-либо решение повредит интересам его воеводства (или его собственным, естественно), он мог это решение забаллотировать. «Либерум вето» активно применялось с 1652 по 1764 год, сорвав работу 48 из 55 сеймов, которые собирали в эти годы. С учётом того, что без согласия шляхты король не мог провести ни одного закона, принятие решений блокировалось намертво.

И сей пожар в борделе назывался государственным управлением!


Но, может быть, его хоть в какой-то мере уравновешивала сильная армия? Поляки — народ воинственный. Да, но насколько в этих войнах успешный?

И снова слово Александру Бушкову:

«Кстати, несколько слов о войске. Его в Жечи Посполитой тогда (в начале XVI века. — Авт.) практически не существовало, если не считать так называемого „квартового“. Оно было регулярным и содержалось на четвёртую часть доходов с королевских имений, „кварту“, но, во-первых, состояло лишь из пехоты, а во-вторых, не превышало четырёх тысяч. Магнаты вроде Вишневецких, Радзивиллов или Потоцких могли посадить на коней в три-четыре раза больше обученных головорезов… В случае особой опасности для государства собиралось „посполитое рушение“ — ополчение, состоявшее из шляхты…»

Впрочем, так была устроена не только армия Речи Посполитой. Ополчение собиралось везде. Однако существовала ма-а-аленькая разница: в том же Московском Царстве бояре и дворяне ходили под государём, а в Польше — над оным. Результат предсказуем.

«В 1454 г., во время войны с крестоносцами, „рушение“ заявило, что не сдвинется с места, не говоря уж о том, чтобы идти в бой, пока не получит добавочных привилегий. Король Казамир Ягеллончик был вынужден согласиться, и шляхетское ополчение нехотя тронулось-таки в поход, однако было вдребезги разбито крестоносцами под Хойницами. В 1537 г., в правление Сигизмунда Старого, история повторилась — „посполитое рушение“ собранное для того, чтобы идти в поход на Молдавию, вместо похода принялось осыпать короля упрёками касаемо его внутренней политики. И, не договорившись, попросту разбежалось по домам…»[52]

Конечно, и в русской истории всякое бывало. Но Россия всё же двигалась в сторону укрепления государственной власти, а Польша — в прямо противоположном, и государственной дисциплины в ней со временем не прибавлялось. На примере Польши видна справедливость обратного варианта известного афоризма про власть: «Демократия развращает. Абсолютная демократия развращает абсолютно».

Не стоит ещё забывать, что Речь Посполитая была государством составным, в неё входили Польша, Литва и Украина (не считая Жмуди) — и, соответственно, подданными были поляки, литвины, украинцы. Даже в Великую Отечественную войну (об этом не любят говорить, но иной раз глухо упоминают) костяком советской армии и залогом её боеспособности были русские (включая в это понятие украинцев и белорусов): часть, где их насчитывалось мало, слишком часто оказывалась небоеспособной. Похожая ситуация сложилась и в Речи Посполитой.

Почитаем снова Бушкова, который польскую тему знает!

«…Впоследствии, когда короля стали выбирать и прав у него практически не было никаких, а развращённая вольностями польская шляхта превратилась в толпу ни на что не способных гуляк, именно „литвины“ несли на своих плечах главную тяжесть войн за государство. Во второй половине XVII столетия, в эпоху польско-казацких войн, армия Жечи Посполитой упустила великолепный шанс полностью разгромить и взять в плен Хмельницкого исключительно из-за дурости собственно польской шляхты — после пары удачных сражений заскучавшей и отправившейся по домам прямо с поля боя. При польском короле остаюсь лишь одиннадцать тысяч литовцев[53] — именно они лихим ударом взяли Киев, но Хмельницкого догнать не успели.

Отголоски этой ситуации великолепно просматриваются в знаменитых книгах Генрика Сенкевича. Нужно заметить, что его трилогия „Огнём и мечом“, „Потоп“, „Пан Володыевский“ до сих пор пользуется в Польше неимоверным почитанием, именуясь в обиходе просто как „Трилогия“. Так вот, среди героев этих произведений, среди витязей, рубившихся во славу Польши, чьи имена заучивают дети ещё в младших классах… почти нет собственно поляков, „великополяков“. Все эти витязи — либо литвины, либо „русская шляхта“ (как именовали себя украинские дворяне-католики)! Самое пикантное — что это мало кто замечает даже теперь…»[54]

С отпадением бывших литовских земель под руку Москвы в Польше среди подданных и, соответственно, в войске уменьшалось количество литвинов (белорусов) и украинцев. Шляхтичи-землевладельцы, имения которых находились в отошедших к Москве землях, предпочитали остаться со своей землёй и своими людьми, а не с королём и католической церковью. Соответственно, уменьшалась и боеспособность польского войска.

К концу своего государственного существования Речь Посполитая не могла уже ни сражаться, ни принимать решения, и была просто обречена на то, чтобы её кто-нибудь завоевал. В таких случаях охотники находятся быстро.

Своего пика шляхетские вольности достигли в XVIII веке. Соответственно, страна стала практически неуправляемой, а притеснения православного населения достигли апогея. Не говоря уже о том, что ведомая воинственным панством Польша была головной болью всех соседей. Если бы эта страна усилилась, как усиливалась та же Россия — то мир, несомненно, ожидало бы весьма экстравагантное будущее. К счастью, государство, управляемое таким образом, сильным не может быть по определению.

Как мы уже писали, в 1764 году на польский престол сел ставленник России и Пруссии — Станислав Август Понятовский. Сел с непременным условием — прекратить религиозные преследования. А в 1766 году в сейме было запрещено выступать в защиту православных! Знай, монарх, своё место…

И лишь под очень жестким давлением восточного соседа (точнее, соседки) ещё через два года всё же состоялось уравнение в правах всех христиан королевства. Даже до польского сейма дошло, что не стоит дразнить немецкую герцогиню на российском престоле, ибо сочетание двух этих национальных доминант обещает ещё меньше хорошего, чем немецкая и русская по отдельности.

А дальше случилось то, что неизбежно должно было случиться при абсолютной демократии. Решение об уравнении в правах состоялось 28 февраля, а уже 29-го в городе Бар была созвана так называемая «Барская конференция», объявившая короля низложенным. Франция и Австрия поддержали мятежников, Понятовский же обратился за помощью к России. Европейские державы помогали оппозиционерам морально и на расстоянии — знакомо, правда? — Екатерина же не замедлила послать войска, которые чувствительно потрепали мятежников.

Затем в дело вмешалась Турция, объявившая войну России. Казалось бы, какое дело султану, презиравшему всех христиан, до их внутренних раздоров — а вот поди ж ты…

Ситуацию немного проясняет то, что в качестве приза мусульманским союзникам барские конфедераты обещали Киев, а себе скромненько решили взять Смоленск, Стародуб и Чернигов. Что напели поляки в уши султану, неведомо, поскольку союз был явно неравным — военной силы конфедераты практически не имели. Туркам предстояло завоёвывать Киев самостоятельно, при этом ещё добывая союзникам Смоленск.

Тут уж терпение императрицы лопнуло — и в Польшу с войсками отправился Суворов. Русско-турецкая война продолжала идти, но польским оппозиционерам от этого пользы уже не было — великий русский полководец не имел обыкновения проигрывать.

В 1772 году состоялся первый, частичный раздел Речи Посполитой. Участвовали в нём Россия, Пруссия и Австрия. Россия получила правый берег Западной Двины и Восточную Белоруссию — территории с преобладанием православного населения, Пруссия — часть польской земли с протестантским населением, отделявшую её от Восточной Пруссии. Польша практически лишилась выхода к морю — приморскими остались только северо-запад нынешней Литвы и крошечный кусочек побережья с городом Данциг, изолированный от основной территории. Австрия получила небольшие кусочки собственно польской земли и часть Галиции (примерно нынешняя Западная Украина).

Причины раздела Польши русская императрица изложила полно и всеобъемлюще:

«По непостоянству сего народа, по доказанной его злобе и ненависти к нашему; по изъявлявшейся в нём наклонности к разврату и неистовствам французским, мы в нём никогда не будем иметь ни спокойного, ни безопасного соседа, иначе как приведя его в сущее бессилие и немогущество».

Это называется: достали!

Причём не только Екатерину — то же самое могли сказать о поляках все их соседи.


Кто сильнее, тот и заказывает музыку. В 1773-м победители, практически насильно собрав сейм, заставили его утвердить раздел. Забавно, что все три державы подписали секретный протокол о неизменности законов Речи Посполитой. Нетрудно понять, что именно «вольности» стали условием сговорчивости шляхтичей, да и соседи были кровно заинтересованы в сохранении польского государственного бардака, до предела ослаблявшего страну. Получив гарантии прежних вольностей, доблестная шляхта согласилась с потерей территорий. Впрочем, утверждение всё же было вынужденным и силы в глазах многих шляхтичей не имело. Они только и ждали благоприятной минуты — и дождались.

В 1787 году снова вспыхнула русско-турецкая война, в 1788-м к ней прибавилась война России со Швецией. «Пора!» — решили паны. Польское правительство потребовало вывести с территории страны российские склады продовольствия и снаряжения, через которые снабжалась действовавшая против турок Дунайская армия, отплатив султану за помощь во время прошлой войны. Вновь начались преследования православных, и одновременно сейм обратился к Константинопольскому патриарху с просьбой… взять под свою руку православную церковь Речи Посполитой, находившуюся к тому времени под управлением Московской патриархии. (Забавно, ведь немногим более ста лет назад заставы по границам Речи Посполитой перехватывали гонцов греческих патриархов, чтобы вывести православных из-под власти Константинополя.) Самих православных снова забыли спросить.

То, что страна дошла до ручки, поняли даже шляхтичи. В 1788 году они собрали сейм, который, вместо обычных нескольких недель, проработал четыре года. Результатом столь выдающихся государственных усилий стал целый букет преобразований: отмена «либерум вето», рокоша, шляхетских конфедераций, решение о создании стотысячной регулярной армии, исключение из процесса принятия решений безземельной шляхты и уравнение в правах со шляхтой крупной буржуазии. А весной 1791 года поляки ввели у себя конституцию и одновременно установили наследственную монархию.

Что дальше? А то же, что и всегда, только с другим вектором. 14 мая 1792 года три магната… создали конфедерацию и обратились к Екатерине с просьбой помочь вернуть старые порядки. России эти порядки были выгодны, поскольку ослабляли Польшу, а чем слабее это государство, тем спокойнее спится его соседям. В ответ на просьбу (скорее всего, и выдвинутую-то с согласия Петербурга) царица двинула «миротворческий контингент», который через две недели контролировал всю территорию Речи Посполитой — храбрые паны в очередной раз оказались никудышными вояками. В июле, по требованию России, к конфедерации присоединился и король. Впрочем, как только конфедерация сыграла свою роль, её быстренько прикончили, и в 1793 году состоялся второй раздел Польши. В том разделе Россия получила Белоруссию и правобережную Украину — опять же бывшие земли Литвы с православным населением. Пруссии досталась часть собственно польских земель. Австрия, занятая войной с революционной Францией, этот раздел проворонила, зато отметилась в третьем.

Естественно, поляки ответили традиционно — восстанием. Предводителем его стал Тадеуш Костюшко, именем которого потом будет названа польская дивизия на германо-советском фронте (тоже, кстати, ополяченный литвин). В апреле 1794 года восставшие захватили Варшаву, попутно устроив резню русских. Закончилось всё традиционно — в августе в Польшу пришёл с войсками Суворов.

Через год состоялся новый раздел. Россия получила Западную Волынь, Западную Белоруссию, Виленский край и Курляндию — населённые украинцами, белорусами и прибалтами земли бывшего княжества Литовского. Австрия получила остаток Галиции и так называемую Лодомерию (бывшее Галицко-Владимирское княжество). Исконно польские земли достались опять же Пруссии.

Польша перестала существовать как суверенное государство. В свете вышеизложенного странно не то, что это произошло, а то, что она так долго продержалась…

Гордость и благоволение

На переговорах шли споры о послевоенных границах, и Черчилль сказал:

— Но Львов никогда не был русским городом!

— А Варшава была, — возразил Сталин.

Исторический анекдот

С момента раздела Польши самым больным вопросом для поляков стало её воссоздание — и это нормально. Но воссоздание они мыслили только с «возвращением восьми воеводств», то есть бывших литовских земель, несмотря на то, что это не польские земли и что поляков в этих землях и знать не хотели[55]. Отдайте — и всё тут!

Сын белорусского крестьянина, известнейший русский публицист Иван Солоневич в своей книге «Народная монархия» писал:

«История народа объясняется главным образом его характером. Но, с другой стороны, именно в истории виден народный характер. Всё второстепенное и наносное, всё преходящее и случайное — сглаживается и уравновешивается. Типы литературы и мечты поэзии, отсебятина философов и враньё демагогов подвергаются многовековой практической проверке. Отлетаёт шелуха и остаётся зерно — такое, каким создал его Господь Бог. Остаётся доминанта народного характера.

Эта доминанта… в исторической жизни народа реализуется инстинктивно. И для каждого данного народа она является чем-то само собой разумеющимся. Поляк и немец, еврей и цыган будут утверждать, что каждый из них действует нормально и разумно: их доминанты сами собою разумеются — для каждого из них»[56].

С этим пассажем трудно спорить, да и незачем. Естественно, у каждого народа есть свой национальный характер (или два, если имеет место разрыв между элитой и народом), который определяет его действия и через них — историю. Есть и доминанты, руководящие его историческим поведением. Именно благодаря им это поведение бывает более или менее разумным, более или менее реалистичным или же совсем неразумным и сюрреалистическим, вроде германского нацизма или польского комплекса «восьми воеводств».


…Итак, после третьего раздела всё утихло — до Наполеона.

В 1807 году, по условиям Тильзитского мира, из бывших польских земель, отошедших к Австрии и Пруссии, французский император создал Великое герцогство Варшавское. Александр I ему в том не препятствовал: сильная Пруссия не была нужна ни одному из монархов, да и Австрия, в общем, тоже… 28 июня 1812 года решением сейма было восстановлено польское королевство. Когда Бонапарт двинул войска на Россию, польский контингент его армии был вторым по численности после собственно французов — в 450-тысячной «великой армии», в коей французы составляли примерно половину, насчитывалось около 70 тысяч поляков. Оккупировав Литву и Белоруссию, Наполеон провозгласил эту территорию «Великим княжеством Литовским», где сформировал дополнительный 20-тысячный контингент из поляков и белорусов-католиков.

Благодаря усилиям Наполеона после войны произошло перераспределение бывших польских территорий. Россия, как главный победитель, получила большую часть «Герцогства Варшавского», на месте которого было учреждено Царство Польское в составе Российской империи.

В отличие от поляков на литовских землях, русский император не занялся насильственным искоренением польского языка, религии, культуры. Он короновался в Варшаве как польский король, а в остальном новое государство имело практически полную автономию. У него были конституция (в самой России конституция появилась только через сто лет!), сейм, собственное правительство, армия, свои деньги. Важнейшие правительственные должности замещались поляками. Собственно, единственным признаком того, что государство всё-таки не совсем свободно, кроме символической польской короны на голове русского царя, была необходимость сообразовывать законодательную деятельность с Петербургом. С учётом того, что поляки радостно поддержали Наполеона, обхождение просто роскошное, вы не находите?

Результат?

А надо ли говорить?

О невыносимом москальском гнёте, под который попал гордый и несчастный польский народ, и дальнейших событиях весело и колоритно рассказано в статье питерского журналиста Юрия Нерсесова «Светлейший юродивый». Ему и слово:

«Согласно решению Венского Конгресса и последующим указам Александра I, территория созданного Наполеоном Герцогства Варшавского была опрометчиво присоединена к Российской Империи как по существу самостоятельное государство, ставшее незаживающей язвой на теле державы. С Петербургом новообразованное Королевство Польское было связано, по существу; лишь личной унией. Российский император короновался в Варшаве как польский король, чья власть строго ограничивалась Конституцией и двухпалатным парламентом. Королевство располагало собственной 35-тысячной армией, состоявшей, главным образом, из наполеоновских ветеранов и участников восстания Костюшко. Едва ли не единственным человеком без польской крови оказался её главнокомандующий, которым в 1816 году царь и назначил Константина Павловича…»

Столь нежное отношение к мятежным полякам началось не с Александра. Помните предводителя восстания Тадеуша Костюшко? В ходе разгрома восстания он был ранен, взят в плен и живым достался в руки русским. Судьба поднявшего за двадцать лет до того восстание и захваченного правительственными войсками Пугачёва была жестокой. Суд приговорил: «Емельку Пугачёва четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по четырём частям города и положить на колёса, а после на тех местах сжечь».

По логике вещей, мятежного поляка ожидало если не четвертование, то хотя бы отсечение головы… Ничего подобного! Около двух дет он содержался в Петербурге, по одним данным, в Петропавловской крепости, по другим — и вовсе во дворце князя Орлова. После смерти Екатерины Павел I его освободил, дал на дорогу 12 тысяч рублей, соболью шубу, карету и столовое серебро.

Любопытна дальнейшая судьба оного деятеля. Когда Наполеон создал Герцогство Варшавское, он предложил Костюшко возглавить его. Тот, узнав, что Польша не будет восстановлена в границах 1772 года, гордо отказался. «Скажите ему, что он дурак», — ответил император министру полиции Фуше, ведущему переговоры с бывшим лидером польского восстания.

Но и это ещё не всё: в 1815 году получивший Герцогство Варшавское Александр I предложил Костюшко… возглавить администрацию Царства Польского. Тот отказался, когда узнал… что? Правильно: что Речь Посполитая не будет восстановлена в границах 1772 года. Реакции русского царя на этот отказ история не сохранила.

Умом логику царя понять невозможно. Предположить, что Александр, известный «западник», действовал по подсказке кого-то из Европы? Предположить-то можно, но кому в Европе нужна была независимая Польша? Разве что Франции, которая не имела с ней общей границы…


…Итак, в результате победы над Наполеоном Россия получила в полную власть территорию своего самого заклятого врага. Это был удобный случай разом покончить все счёты. И что же?

«По идее, царю, — продолжает Юрий Нерсесов, — следовало либо отказаться от Польши, передав её тем же австрийцам и пруссакам взамен чего-нибудь типа Закарпатской Украины, Мемеля и части Восточной Пруссии, либо прекратить все заигрывания и жестко русифицировать территорию, как это делали с Познанщиной те же пруссаки. Однако Александр не сделал ни того, ни другого, предоставив наследникам расхлебывать заваренную им кашу.

Константин Павлович вёл себя ещё хуже. Регулярно подчёркивая своё пренебрежение к дислоцирующемуся в Варшаве российскому контингенту, он столь же постоянно заявлял о своих симпатиях к аборигенам. Князь неоднократно заявлял, что в душе он совершенный поляк, и даже среди последних заслужил прозвище „матери польского войска и мачехи русского“. Если же особо наглые выходки ясновельможных панов вынуждали Константина принять к виновным дисциплинарные меры, в дело вступал его друг детства, брат по ложе[57] и начальник штаба генерал Курута. После чего уже готовящийся к разжалованию в рядовые или отправке в Сибирь пан, как правило, отделывался лёгким испугом. На официальных же смотрах и мероприятиях складывалось впечатление, что это бравшие Париж, Берлин и Варшаву российские войска находятся в Польше на положении бедных родственников, на побегушках у победоносных шляхтичей. Даже когда, уже после смерти Александра I, была выявлена связь части польской верхушки с декабристами, дело завершилось ничем, хотя в ходе следствия Константин неоднократно обещал Николаю I обратное…

Неудивительно, что когда в 1818 году на варшавских торжествах по поводу открытия сейма генерал Паскевич возмущённо спросил у графа Остермана, что из этого будет, тот, не задумываясь, ответил: „Через десять лет ты со своей дивизией будешь их штурмом брать!“ Будущее показало, что граф ошибся всего на три года».

Можно добавить ещё, что когда началась очередная русско-турецкая война, Константин добился для польской армии права не участвовать в ней. А с какой, собственно, стати? Подчинённым неудобно перед старым союзником, которому ещё полвека назад был обещан Киев?

Результатом всех этих танцев стало Варшавское восстание, которое началось 29 ноября 1830 года с нападения как раз на дворец Константина Павловича. Причём поведение самого князя заставляет задуматься над весьма обычным в русской истории вопросом: «Глупость или измена?» Потому что прихлопнуть восстание в первый день было проще простого, однако великий князь повёл себя чрезвычайно странно.

«И российские, и сохранившие верность присяге польские полки неожиданно стали покидать Варшаву. Заявив, что это польская свара, русским нечего в ней делать, а всякая пролитая капля крови только испортит дело, Константин Павлович вступил в переговоры с повстанцами. Приговорив нескольких российских солдат к смертной казни за чей-то разобранный ввиду холодов на дрова сарай, он категорически отказывался применять силу к взбунтовавшейся Варшаве.

Обалдевшие от такого чуда заговорщики предложили едва не зарезанному ими Великому князю королевскую корону, но тот решительно отказался. При всей противоестественной страсти к полякам, Константин Павлович не менее сильно любил царствующего брата, и никак не мог пойти на него войной. Однако на Россию в целом чувства потомка голштинского принца, очевидно, не распространялись. Посему он без боя покинул пределы Польши, напоследок заявив, что разрешает „польским войскам, которые остались мне верными до сего момента, присоединиться к их сотоварищам. Я выступаю в поход, с императорскими войсками, чтобы удалиться от столицы, и ожидаю от поляков лояльности, что войска эти не будут беспокоимы в их движении к границам Империи. Все учреждения, имущества и отдельные лица я поручаю покровительству польской нации и ставлю их под охрану священнейшего закона“. Помимо прочего в сданные учреждения князь включил крепости Модлин и Замостье со всеми пушками и боеприпасами»[58].

Следствием нежелания царского брата пролить «каплю крови» стала девятимесячная война с повстанцами, со всем количеством крови и смертей, положенных для военных действий. Но это будет чуть позже, а пока ещё повстанцы торжествуют. 30 ноября они захватили Варшаву, заодно устроив резню верных России поляков. 4 декабря польский сейм объявил о лишении Николая I польского престола и создал правительство во главе с Адамом Чарторыйским, которое тут же выставило русскому царю условия. Начиная со второго, это были обычные политические требования, вроде соблюдения конституции и пр. Обо всём этом можно было бы и поторговаться, если бы не условие первое — какое? Ну конечно же восстановление Польши в границах Речи Посполитой образца 1772 года.

Царь Николай отправил посланников восвояси, заявив, что ничего, кроме амнистии, обещать не может. Тогда 25 января 1831 года сейм торжественно низложил его и запретил представителям династии Романовых впредь занимать польский трон.

Кончилось всё обыкновенным образом: в Польшу пришли войска и, хоть и провозились до августа 1831 года, но всё же взяли Варшаву.

Результатом восстания стало то, что Польша потеряла конституцию, сейм, армию и до конца царствования Николая сидела смирно. Интересно, о чём говорит тот факт, что выпускникам военных училищ в Польше присваивают звания в день начала войны, окончившейся столь полным поражением?

Александр II, взойдя на престол, амнистировал участников восстания 1830 года.

Результат?

А надо ли говорить?

11 января 1863 года… правильно, вспыхнуло восстание. Мятежники создали временное национальное правительство. Восстание распространилось на украинские и белорусские земли — впрочем, там шумела ополяченная шляхта, а крестьяне, сначала ни к кому не примкнувшие, быстро разобрались в ситуации и поддержали русского царя. Чему, кстати, немало способствовал очень полезный в смысле усмирения указ о передаче крестьянам земель мятежных шляхтичей. Закончилось, как и всегда — войсками. Кстати, с повстанцами обошлись весьма гуманно: казнено было только 128 человек, 972 мятежника пошли на каторгу и 1427 — на поселение, обогатив сибирский фольклор гротескным образом поляка.

До Первой мировой войны всё было тихо. А потом Польша получила свободу. И чем занялся свободолюбивый польский народ?

Трудно ли догадаться?

Но вернёмся к Солоневичу и к доминантам. В чём он видит основу польского национального характера (вернее, характера верхушки общества, которую нынче модно называть «элитой», ибо простой народ был озабочен совсем другими вещами)? Естественно, в самой разнузданной демократии, всяческом урезывании центральной власти, в равнодушном отношении к морю и всему, что с ним связано. Нет, поляки вроде бы и ценили обладание выходом к морю, но не проявляли тут и десятой доли той страсти, которую вкладывали в тяжбу о «восьми воеводствах».

«Своё внимание Польша устремила на восток, — пишет Солоневич, — и в этом направлении её доминанта демонстрирует поистине незавидную настойчивость. Первое занятие Киева поляками случилось в 1069 году — в Киев ворвался князь Болеслав Храбрый и с трудом ушёл оттуда живьём: жители, по словам летописца, избивали поляков „отай“, т. е. организовали партизанскую войну. Столетия подряд такие же попытки повторяли Сапеги и Вишневецкие[59]. Почти девятьсот лет после Болеслава точно такую же попытку и с точно такими же результатами повторил — вероятно, уже в последний раз — Иосиф Пилсудский…

Польша… тянулась на восток в поисках крепостных душ для шляхты и католических душ — для ксендзов. И в Киеве, и в Риге, и в Вильне — Польша тысячу лет подряд — при Радзивиллах, Сапегах, Вишневецких и Пилсудских[60] вела всегда одну и ту же политику: подавление и закрепощение всего нешляхетского и некатолического. Польша, по крайней мере в течение последних лет пятисот, вела политику профессионального самоубийства и, как показала история, вела её довольно успешно. И совершенно очевидно, что как Вишневецкий в семнадцатом веке, так и Пилсудский в двадцатом — выражали не самих себя, со всеми своими личными качествами, а доминанту своей страны. Им всем, от Болеслава до Пилсудского, казалось, что они действуют вполне логично, разумно, патриотично…

…Ко всей трагической судьбе Польши и католичество приложило свою страшную руку: при Пилсудском, в сущности, совершенно так же, как и при Вишневецких: все иноверцы, диссиденты, в особенности православные, казнями и пытками загонялись в лоно католической церкви. Сжигались православные храмы (за два года перед Второй мировой войной их было сожжено около восьмисот), и в восточных окраинах возникала лютая ненависть против тройных насильников: насильников над нацией, экономикой и религией. И, создавая вот этакую психологическую атмосферу, Польша при Сапегах, Радзивиллах и Вишневецких пыталась опираться на казачьи войска. А в 1939 году послала против германской армии корпуса, сформированные из западно-украинского крестьянства: корпуса воевать не стали…

От Болеслава до Масьциского (последний президент Польши) страна вела всё одну и ту же политику упорно, настойчиво, фанатично и самоубийственно — безо всякой оглядки на здравый смысл…

Польская поговорка не без некоторой гордости утверждает, что Польша стоит беспорядком: „Polska nierzadem stoi“. Русская народная словесность снабжает существительное „поляк“ эпитетом „безмозглый“. Немецкая пословица говорит о „польском хозяйстве“ — „Polnishe Wirtschaft“, это битьё посуды на ярмарках за недорогую плату: вот посуда перебита, кажется, вся, — до последнего черепка.

Но похороненный под кучею окровавленных обломков, откуда-то из Англии, жалобно, но упорно стонет загробный голос эмигрантского правительства Польши: „Польша от моря до моря“, то есть Польша с Литвой, Латвией и Украиной. В Варшаве в январе 1940 года — когда в городе не было ни топлива, ни хлеба, местами не было и воды, когда немцы вылавливали польскую интеллигенцию, как зайцев на облаве, и отсылали её на гибель в концлагеря, когда над страной повисла угроза полного физического истребления — и когда безумные рестораны столицы были переполнены польским „цветом общества“, пропивавшим последнее своё достояние — цвет Польши всё-таки жил мечтой о политической, культурной и религиозной миссии Польши на варварском русском востоке. Вы скажете — сумасшествие! Я скажу — истерика поляков. Но Польша будет считать эти планы разумными, исполнимыми и само собою разумеющимися. Это есть польская доминанта. Это есть внутреннее „я“ страны, от которого страна отказаться не может…»

Доминанта — это не головной мозг, а спинной. Задача же мозга головного в данном случае — обосновывать могучие веления инстинкта. Иной раз это получается очень забавно.

Есть в Википедии статья о польском восстании 1830 года, и стоит перед ней предупреждение:

«Нейтральность этого раздела статьи поставлена под сомнение».

То есть она настолько пропольская, что это заметили даже составители «вики». И вот что там написано:

«…Нарушения конституции были не единственной и даже не главной причиной недовольства поляков, тем более что поляки в остальных областях бывшей Речи Посполитой, то есть Литве и Руси (так называемые „восемь воеводств“) не имели никаких конституционных прав и гарантий. Нарушения конституции накладывались на патриотические чувства, протестовавшие против чужеземной власти над Польшей вообще; кроме того, так называемая „конгрессовая Польша“, или „конгрессовка“, занимала лишь небольшую часть исторических земель Речи Посполитой, являющихся этнической Польшей. Поляки же (ополяченная шляхта Западной Руси, т. е. Беларуси и Украины, и Литвы), со своей стороны, продолжали воспринимать свою родину в границах 1772 года (до разделов) и мечтали о её восстановлении».

Итак, согласно логике данного пассажа, под этнической Польшей понимается вся Речь Посполитая. Причём на бывших литовских территориях поляки — это ополяченная украинская и литвинская шляхта. То, что там присутствует и неополяченная шляхта — к делу не относится, а спрашивать о простом народе и вовсе бессмысленно. Всё, что не соответствует польским интересам, даже не выносится за скобки, а попросту не существует.

Логика сия неизменна со времён Сигизмунда: любая земля, на которой поселился поляк, является Польшей, любая земля, часть жителей которой удалось научить польскому языку и перекрестить в католичество, тоже является Польшей. Например, Смоленск… ведь брали же! М-да, если точка зрения действительно такова, переговоры бесполезны — в Сибири тоже жили поляки, которых ссылали туда после восстаний, так что Варшава вполне может продлить свои притязания до самого Тихого океана.

По-видимому, это не единственная доминанта польской элиты — иначе с чего бы Гитлер взялся уничтожать польских офицеров, а не использовал в войне на востоке? Но нам интересна именно эта составляющая. Сталинское правительство не произносило слова «доминанта» — это термин Солоневича, — но, вне всякого сомнения, знало всё им изложенное. Стоит ли удивляться, что накануне страшной тотальной войны носителей этой «доминанты» не рискнули отпустить на свободу, вне зависимости от того, где находился их дом: на территории «Восточной Польши» или в генерал-губернаторстве?

Впрочем, к тому времени Польша уже была двадцать лет как свободна и смогла продемонстрировать свою новую политику, которая явилась точным продолжением старой.

Глава 8

Террорист во власти

Они хотели не свободы для себя, а рабства для других.

Александр Усовский. Проданная Польша

Быть может, наш граф и сволочь —

Но здесь рождён.

Ступайте к себе на полночь,

Мы вас не ждём…

Алькор. Тулуза

Итак, в начале XX века Польша по-прежнему была разделена между тремя государствами: Австро-Венгрией, Германией и Россией. Если бы Россия не ввязалась в мировую войну… Впрочем, если бы Россия не ввязалась, то, может статься, и самой мировой войны бы не было, а случилась бы очередная франко-германская заварушка. Альтернативная история — штука туманная, конечно… но вот что ни одно из этих трёх государств ни при каких обстоятельствах не было заинтересовано в существовании независимой Польши — сие есть медицинский факт.

Однако волею большой европейской политики три империи схлестнулись между собой в смертельной грызне — и именно польские земли оказались на линии противостояния. Соответственно, каждый из противников пытался склонить их население на свою сторону.

Николай II ещё в начале войны пообещал объединить все польские земли (как свои, так и те, которые Россия отнимет у Германии и Австро-Венгрии) в автономное государство в составе Российской империи. Однако гнусная реальность, как обычно, внесла коррективы в красивые планы. Отнять земли не удалось, наоборот — противники оккупировали и тот кусок Польши, что принадлежал России. Так что 5 ноября 1916 года именно Германия и Австро-Венгрия, повторив финт Наполеона, провозгласили Польское Королевство.

Занятное это было государственное образование: оно не имело ни границ, ни короля. За неимением монарха страной правил Регентский совет, в который входили: Александр Каковский, архиепископ Варшавы, князь Здислав Любомирский, мэр Варшавы с 1915 года, и Юзеф Островский, бывший глава польского представительства в Госдуме. Из кандидатов на польский престол наиболее вероятным считался австрийский эрцгерцог Карл Стефан, говорили даже, что и сам император был бы тоже не прочь — хотя зачем ему такая головная боль, постичь невозможно…

Итак, государство являлось условным, однако вывеска висела. Германцы разрешили польский язык в образовательных и государственных учреждениях — русский немцам всё равно был без надобности, а немецкий можно ввести и потом[61]. Позволили печатать собственные деньги и завести свою армию. Нетрудно догадаться, что именно в армии-то всё и дело — королевство должно было стать верным союзником Германии в войне.

Однако тут получилось не как у Наполеона. Мобилизация, которую проводил полковник польских легионов Владислав Сикорский (тот самый!) дала ничтожнейшие результаты: за всё время существования Королевства удалось поставить под ружьё лишь 5 тысяч человек.

Свои игры шли в Париже. 15 августа 1917 года представители ряда польских буржуазных партий (в первую очередь национал-демократической) образовали Польский национальный комитет. Целью его было создание с помощью Антанты независимого польского государства (естественно, в границах 1772 года). В сентябре-ноябре 1917 года правительства Франции, Великобритании, Италии и США признали ПНК официальным представительством польского народа.

Во главе комитета стояли председатель НДП публицист Роман Дмовский и Игнатий Падеревский, знаменитый пианист, решивший поиграть не только на рояле, но и в политику. Политические взгляды Падеревского загадочны — он известен как яркий борец за независимость Польши, и только. Что касается Дмовского, то до 1917 года он был настроен относительно прорусски (за неимением лучшего), а потом являлся сторонником создания мононационального польского государства — но, конечно, в границах 1772 года. Устранить же противоречие между мононациональностью и границами державы он предполагал с помощью насильственной полонизации украинцев и белорусов и депортации евреев. Как видим, ничего нового.

Все эти деятели увлечённо занимались формированием польских вооружённых сил на всех фронтах мировой войны. Это не было чем-то новым — начиная с самого раздела, на стороне государств, сражавшихся против Германии, Австрии или России, воевали польские добровольческие отряды. Первый польский легион появился ещё в годы русско-турецкой войны 1768 года. Затем поляки выступили на стороне Наполеона. В 1848 году легион в составе 500 человек появился в Риме, где итальянцы сражались против австрийского господства. В том же году два подобных формирования были созданы в Венгрии, выступив на стороне венгерской революции — опять же против Австрии. В 1877 году в Стамбуле турки сформировали два польских отряда, которые выставили против России.

Однако тут всё нормально, просто и понятно. А вот как поведут себя поляки, когда обе стороны конфликта в своё время участвовали в разделе их родины?

Повели себя все по-разному. Те, кто стоял больше на прорусских позициях, чем на каких-либо других, в 1914 году объединились в Пулавский и Люблинский легионы. Они воевали в районе Радоса и Полесья, потом претерпели несколько преобразований — сперва в дружины государственного ополчения, затем в бригаду польских стрелков — и в конце концов стали основой сформированного летом 1917 года польского корпуса под командованием генерала российской службы Довбор-Мусницкого. Что любопытно, в частях корпуса не было солдатского самоуправления, комитетов и пр., поступающие в него давали подписку, что обязуются соблюдать дисциплину. Что ещё более любопытно — генералу это позволили. (Как выяснилось впоследствии, командир корпуса имел свои далеко идущие планы, при реализации которых комитеты были совершенно ни к чему.)

…Набор в польские легионы австро-венгерской армии был объявлен уже 16 августа (при том, что Россия вступила в войну 1 августа). Предполагалось, что их будет два: Восточный во Львове и Западный в Кракове. Впрочем, первый просуществовал очень недолго. Русские войска заняли Восточную Галицию, и личный состав попросту разбежался.

На западе дело пошло успешнее. Три бригады легионеров, по 5–6 тысяч человек каждая, сражались на русском фронте аж до начала 1917 года, пока не были распущены по причинам, о которых скажем чуть позже.

Во Франции в 1917 году была сформирована так называемая «голубая армия». Основу её составили два крупных контингента. Первый — поляки, служившие во французской армии, а также пленные польской национальности (всего около 35 тысяч человек). Второй контингент — поляки из США (23 тысячи). Кроме того, подтянулись люди со всего мира — 300 человек приехали аж из Бразилии.

Сначала «голубой армией» командовал французский генерал Луи Арчинард, а 23 февраля 1918 года политический контроль над ней перешёл к Польскому национальному комитету. В июле 1918 года до Парижа добрался бежавший с Украины после заключения Брестского мира командир 2-й бригады польского легиона полковник Юзеф Халлер.

На фронтах Первой мировой войны «голубая армия» себя никак не проявила — но вот в дальнейших событиях участвовала весьма активно.


Тем временем в Германии, измотанной войной, назревал общий кризис. 3 октября 1918 года к власти пришло новое правительство во главе к канцлером Максом Баденским. 5 октября оно попросило страны Антанты о перемирии. А на следующий день Регентский совет объявил о создании независимого польского государства, возглавив парад суверенитетов на обломках Германской и Австро-Венгерской империй. Вскоре новорождённое государство получило неофициальное название «второй Речи Посполитой», а его лидер Юзеф Пилсудский выдвинул идею создания так называемого «Междуморья» — конфедеративного государства «от моря до моря», а которое вошли бы: Польша, Украина, Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония, Молдавия, Венгрия, Румыния, Югославия, Чехословакия, возможно, даже Финляндия. Поддержала Пилсудского в этом начинании одна лишь Франция. В 1926 году в Париже была основана организация «Прометей». В её состав вошли представители Азербайджана, донских казаков, Грузии, Идель-Урала, Ингрии, Карелии, Коми, Крыма, Кубани, Северного Кавказа, Туркестана и Украины. Цель всё та же — государство «от моря и до моря» под руководством Варшавы. Научное обеспечение проекта создавали Восточный институт в Варшаве и Научно-исследовательский институт Восточной Европы в Вильно.

Впрочем, правительства государств, включённых в список «второй Речи Посполитой», почему-то отнеслись к данной идее без малейшего восторга, а адептов «прометеизма» от Белоруссии и Литвы не удалось отыскать даже в эмигрантской среде. К тому времени они слишком хорошо знали, что собой представляет огонь, который несёт варшавский «Прометей».

Герой смутного времени

Перед вами — два человека. Оба они родом из-под Вильны, жили в нескольких километрах друг от друга, учились в одной гимназии. Вот попробуйте догадайтесь, кто из них станет большевиком, а кто — польским националистом?

Итак, первый родился в 1877 году. Сын мелкопоместного дворянина, владельца хутора. В детстве мечтал стать ксендзом. Осенью 1895 года вступил в Литовскую социал-демократическую организацию, через год арестован, бит розгами в тюрьме — однако на контакт со следствием не пошёл, был сослан, бежал и в итоге стал профессиональным революционером.

Второй — на десять лет старше, также дворянского рода. В 1886 году за участие в студенческих беспорядках исключён из Харьковского университета. В марте 1887 года за причастность к подготовке покушения на царя Александра III (по тому самому делу, по которому был повешен Александр Ульянов) сослан на 5 лет в Сибирь. Участвовал в тюремном бунте, за что получил дополнительно полгода тюрьмы. В 1892 году, вернувшись из ссылки, вступил в Польскую социалистическую партию. Стал профессиональным революционером.

Вот в чём тут принципиальная разница? И кто станет большевиком, а кто — националистом?

Воистину, загадочна душа человеческая…

Ладно, не будем напускать туману.

Первого юношу звали Феликс Дзержинской. Судьба его прямая, как полёт стрелы: подпольная работа — тюрьма — ссылка; подпольная работа — тюрьма — каторга и т. д.

Второго звали Юзеф Пилсудский. С ним всё сложнее…

…Итак, вернувшись из ссылки, Пилсудский вступил в только что созданную Польскую социалистическую партию. В отличие от РСДРП, главным пунктом её программы являлось создание независимого польского государства, а остальное — как получится. Практически сразу после создания из неё выделилось левое крыло — Социал-демократия королевства Польши и Литвы, для которой главной целью была социальная революция, а остальное — как получится. Здесь и разошлись пути Пилсудского и Дзержинского, выбравших разные ветви польского социалистического движения.

Дальше у польских социалистов всё было очень лихо. Первоначально они не признавали террора, но уже в 1904 году начали убивать. Работали в основном в Варшаве, стреляли в чиновников, военных, полицейских. Через несколько месяцев террор был включён в программу партии, создана боевая организация. В Галиции открылась школа террористов. Боевики организации совершали экспроприации, убийства полицейских и чиновников, террористические акты. Деньги на свою работу они добывали ограблениями банков, почтовых поездов и пр. Как говорится, найди три различия с российскими эсерами и другие три — с бандитами…

Пиком деятельности можно считать день, получивший название «кровавой среды». 2(15) августа 1906 г. боевики, нападая на полицейские и военные патрули, убили в Варшаве около 50 полицейских и солдат и ранили вдвое больше.

Одним из организаторов боевых групп как раз и являлся Пилсудский. Начальник Варшавского охранного отделения Заварзин считал его «исключительным специалистом по организации ограблений поездов, банков, почтовых отделений, а равно террористических актов». Вскоре, в дополнение к галицийской, Пилсудский организовал ещё и боевую школу в Кракове.

Милый персонаж, правда?

Впрочем, кроме кровавых, он занимался и смутными делами. Неизвестно, брал ли Ленин деньги у немцев — но никем не оспаривается тот факт, что с началом русско-японской войны Пилсудский, будучи российским подданным, предложил свои услуги японской разведке и даже предлагал создать легион из пленных солдат русской армии польского происхождения. Легион создавать японцы не стали, но вот Пилсудского завербовали с удовольствием и выделили ему на нужды шпионажа 20 тысяч фунтов стерлингов.

Как видим, человеком господин Пилсудский был весьма своеобразным. Сходство с Дзержинским закончилось очень быстро, зато появилось сходство с другим, также широко известным персонажем русской истории — эсеровским боевиком и видным деятелем Временного правительства Борисом Савинковым (который тоже, кстати, родом из Польши, сын товарища окружного прокурора в Варшаве, учился в варшавской гимназии). Их пути ещё пересекутся в послевоенной польской столице…

За несколько лет до мировой войны Пилсудский перебрался в Галицию. Поскольку его террористическая деятельность протекала на территории Российской империи, австрийские власти отнеслись к бомбисту благодушно. Тем более что он занялся формированием польских легионов, которые уж в любом случае на стороне России воевать не станут.

Своё участие в войне Пилсудский начал довольно изящно. 12 августа 1914 года он выпустил воззвание, в котором провозгласил себя комендантом польских войск созданного в Варшаве Национального правительства. На самом деле никакого правительства, конечно, не существовало — воззвание должно было распространяться на территории Царства Польского, чтобы вызвать восстание живущих там поляков против российских властей. Впрочем, не вышло.

В 1917 году немцы на оккупированной ими части Царства Польского создали Временный государственный совет, в котором Пилсудский являлся руководителем военной секции. Когда стало ясно, что Антанта выигрывает войну, он вышел из состава совета и призвал польских солдат не присягать Германии и Австро-Венгрии. Вот тут уж и у немцев лопнуло терпение. Они распустили легионы, интернировали большинство их бойцов, а Пилсудского посадили в крепость Магдебург.

Репрессия пошла на пользу, поскольку он тут же стал символом борьбы с оккупантами — то, что незадолго до того Пилсудский с этими же оккупантами успешнейшим образом сотрудничал, мгновенно было забыто. 8 ноября 1918 года он был освобождён и практически сразу провозглашён фактическим главой польского государства. 11 ноября Регентский совет передал ему военную власть в Польском Королевстве, а три дня спустя, 14 ноября, он взял себе ещё и гражданскую власть. Регентский совет и Временное народное правительство сделали Пилсудского временным начальником государства, и в январе 1919 года Учредительный сейм утвердил его в этом звании.


Впрочем, за военными делами террорист, разведчик и национальный герой не потерял и вкуса к тайной работе. Ещё в ноябре 1914 года он стал инициатором создания весьма интересной структуры — так называемой «Польской организации войсковой». Несмотря на название, то была не военная, а конспиративная организация, действовавшая на всех территориях бывшей Речи Посполитой, и не только на них. Формально она ставила целью «освобождение польских территорий»[62], а фактически занималась саботажем и разведкой в Российской империи в пользу Австро-Венгрии и Германии. Некоторые члены организации даже служили в армиях этих государств.

После ареста Пилсудского ПОВ стала работать против Германии и Австрии тоже. Осенью 1918 года она участвовала в разоружении немецких и австрийских солдат на всех территориях, которые поляки считали польскими и до которых могли дотянуться. В середине ноября она же блокировала австрийские гарнизоны в Галиции. Кстати, этой организацией руководил человек, который в будущем станет злым гением своей страны. Звали его Эдвард Рыдз-Смиглы.

Как видим, польские борцы за свободу сумели вовремя переметнуться на сторону победителя — и не были не только репрессированы, но и получили бонус: Пилсудский стал фактическим главой новорождённого польского государства. Трудно найти на ролях первых лиц того времени более колоритного человека. Даже Ленин рядом с ним проигрывает — Ильич всё-таки поездов не грабил, с японской разведкой шашни не крутил и не предавал тех, кому присягнул. Он и вообще никому не присягал — но это ведь совсем другое дело…

Впрочем, поддержавших кандидатуру Пилсудского французов это не волновало. В полном соответствии с известной истиной: «Да, это сукин сын — но это наш сукин сын». Странно, что их не волновало и другое. Данную фразу могли бы сказать по очереди японцы, австрийцы, теперь вот французы… Кто следующий?


Социалист ли он был или националист, но что касается «восьми воеводств» — тут Пилсудский являлся носителем всех национальных доминант, причём в превосходной степени — судя по идее «Междуморья». Тем более обстановка располагала. На территории бывшей Речи Посполитой творилось нечто невообразимое. Что неудивительно, ибо к тому времени она уже без малого два года вкушала прелести демократии.

Февраль 1917 года запустил на окраинах империи процессы, аналогичные тем, что происходили на советском пространстве в начале 90-х годов. Регионы, которым было чем торговать, первые потянули на сторону из общего дома. Раньше всех успела Украина, создавшая собственное правительство и провозгласившая независимость уже 4 марта 1917 года.

Следующей ступенью стал Декрет о мире, провозглашённый 26 октября на II съезде Советов, которым было декларировано право наций на самоопределение вплоть до отделения. Оно же вошло и в принятую 2(15) ноября «Декларацию прав народов России». Идея эта, строго говоря, либеральная, но в те времена чрезвычайно модная у всех, от центристов до самых левых. После этого процесс пошёл вразнос, вплоть до создания в отдельных случаях уездных «республик» со своими советами министров и денежным обращением («Бери, бери, я себе ещё нарисую!»).

Большевики, быстро осознав ошибку, начали заново собирать державу. Поэтому в большинстве отделившихся территорий события шли примерно одинаково. Так, на Украине 7 (20) ноября 1917 года была торжественно создана Украинская народная республика (УНР) — а 12 (25) декабря было провозглашено создание Украинской народной республики Советов в федерации с Советской Россией. Первое государство в своей борьбе за власть опиралось на всех, до кого могло дотянуться — сперва на Австрию и Германию, потом на Польшу. Второе тяготело к РСФСР, имело общие с Советской Россией вооружённые силы, и ясно было, что в случае победы красных она войдёт в состав нового большевистского государства.

Примерно то же самое происходило по всем отделившимся окраинам: одновременно образовывалось два государства — советское и, как тогда говорили, «буржуазное». Советское входило в федеративные или союзные отношения с РСФСР, после чего в её разборках участвовало уже не национальное войско, а Красная Армия.

В Белоруссии тоже 25 марта 1918 года была создана БНР. Вела она себя тихо и, когда ушли немцы, без особого сопротивления сдала территорию Красной Армии, после чего была провозглашена Советская Социалистическая Республика Белоруссия в составе РСФСР. Впрочем, уже 31 января 1919 г. она вышла из РСФСР, а 27 февраля объединилась с Литвой в Литовско-Белорусскую Советскую Социалистическую Республику, которая просуществовала до августа 1919 года. В чём смысл сей комбинации — не очень понятно. Скорее всего, молодые государства решили держаться вместе ради совместной обороны против Польши, а вот чем не понравилась белорусским Советам РСФСР — загадка…

16 февраля 1918 года заседавший в Вильне Совет Литвы тоже провозгласил создание независимого государства — что забавно, поскольку страна была оккупирована немцами. Впрочем, из положения вышли довольно изящно: 11 июля Литва была объявлена королевством, на престол которого пригласили германского принца Вильгельма фон Ураха. Это решение отозвали 2 ноября — к тому времени стало ясно, что Германия войну проиграла, и прогибаться перед немцами уже не имело смысла. Затем пришла Красная Армия, выгнала с территории Литвы германские войска, остававшиеся там по условиям Компьенского перемирия[63], после чего 16 декабря 1918 года было провозглашено создание Литовской Советской Республики.

Все эти новоиспечённые республики были совершенно беззащитными. Практически сразу после провозглашения независимости этим воспользовались немцы и австрийцы. Однако окончание Первой мировой войны было уже не за горами, а крах Германской и Австро-Венгерской империй обещал много нового и интересного на территории Восточной Европы…

Рывок «на хапок»

…17 октября 1918 года Венгрия объявила о своей независимости. 28 октября то же произошло в Чехословакии, 29 октября о независимости заявили словенцы, хорваты и сербы. Австро-Венгерская империя сыпалась на глазах. В ночь на 1 ноября 1918 года революция произошла и во Львове. Полторы тысячи солдат-украинцев захватили город, разоружили солдат и полицейских, арестовали коменданта. Власть перешла к Украинской Национальной Раде, которая 3 ноября объявила о создании государства на населённых преимущественно украинцами территориях Галиции, Буковины и Закарпатья.

Но ещё шестью днями раньше, 28 октября, едва успевшее сформироваться польское правительство заявило претензии на Галичину. На 1 ноября намечалось торжественное присоединение этой области к Польше. Переворот оказался как для галицийских, так и для варшавских поляков полной неожиданностью.

Галиция была, наверное, самой полонизированной из земель, на которые претендовала Варшава. Поляки составляли около 25 % её населения, в крупных городах их было до 40 %, во Львове более половины (украинцев — менее 15 %). Но сельские районы являлись почти полностью украинскими. Поляки не желали признавать украинского государства, требуя присоединения области к Польше, украинцы готовы были хоть с чёртом, лишь бы не под поляками, у евреев пристрастия зависели от антисемитизма, а градус антисемитизма повышался по мере продвижения с востока на запад…

Уже 1 ноября польские лидеры Галиции объявили мобилизацию поляков во Львове. 2-го числа начались бои за город. Любопытно, что будущий премьер Владислав Сикорский воевал за поляков, а его брат Лев — за украинцев. Этот и многие подобные факты заставляют заподозрить, что далеко не все львовские поляки были поляками по крови.

В самый разгар боёв, 13 ноября, была создана Западно-Украинская Народная Республика (ЗУНР). 15 ноября польское командование сформировало группу войск «Восток». Началась война.

Наспех сколоченная армия ЗУНР не могла противостоять обстрелянным польским легионерам. 21 ноября поляки взяли Львов. Почуяв добычу, в раздел территории включились другие хищники. Уже 11 ноября румыны заняли столицу Буковины Черновцы (позже, 15 января 1919 года, столица Закарпатья Ужгород была занята чехословацкими войсками). В этой ситуации у руководителей молодого и слабого государства был только один выход (кроме капитуляции). 1 декабря 1918 года в городе Фастов был подписан договор об объединении ЗУНР и УНР. Объединение было, в общем-то, формальным, у каждой республики имелись свои дела.

В мае в эту кашу с разгона влетела «голубая армия» генерала Галлера (та самая, которая создавалась во Франции). Правда, условием, на котором Антанта согласилась на её перевод в Галицию, было неучастие в войне против ЗУНР — но когда поляки заморачивались такими мелочами, как выполнение обещаний? Уже 15 мая отлично вооружённая и экипированная армия Галлера оказалась именно на этом фронте. К 18 июня поляки полностью вытеснили армию ЗУНР с территории Галиции. Остатки армии ушли на территорию Украины.


Взаимоотношения с РСФСР у новорождённой Польской республики начались символически: 2 января 1919 года в Варшаве была расстреляна миссия советского Красного Креста[64]. Примерно так они и продолжались до самого 1921 года. Общей границы эти государства не имели, так что прямо напасть на Советскую Россию у пана Пилсудского не получалось. Зато он отыгрывался на более слабых сопредельных советских республиках.

В начале 1919 года польские войска вторглись в Белоруссию… хотя нет, это произошло раньше! Помните 1-й польский корпус генерала Довбор-Мусницкого? 12 (25) января 1918 года генерал отказался подчиняться российскому командованию, мотивируя этот шаг невмешательством в русскую политику. По-видимому, в порядке такого невмешательства он перешёл на сторону немцев, при их поддержке захватил изрядный кусок Белоруссии, а 20 февраля 1918 года взял Минск. Затем, по соглашению с германским командованием, его корпус стал выполнять функции оккупационных войск. Трудно сказать, как он их выполнял и в чём не сошёлся с новыми хозяевами, однако уже в мае 1918-го генерал расформировал корпус и то, что от него осталось, вывел в Польшу.

Этот воин выделяется даже среди поляков, в общем-то не имевших привычки хранить верность своим покровителям, если с тех больше нечего взять. В конце концов, Пилсудский — всего лишь бомбист, а Довбор-Мусницкий — генерал-лейтенант русской армии, имеющий восемь (!) русских орденов (и, кстати, ни одного польского). И вот так перейти во время войны к немцам и служить у них чем-то вроде овчарки?

Впрочем, судьба не была милостива к перебежчику. Довбор-Мусницкий сцепился в борьбе за власть с Пилсудским, который уже в 1920 году вышиб противника в отставку, после чего тот ещё семнадцать лет тихо жил в имении и писал мемуары.

…Итак, в начале 1919 года польские войска ещё раз вторглись в Белоруссию. На сей раз не сами по себе, как в Галичину. За их спинами стояла Антанта. Согласно Компьенскому перемирию, Германия обязана была оставить свои войска на оккупированных территориях Российской империи, но к тому времени уставшие от войны германские части рассыпались на глазах. Их-то и сменили польские войска — то есть Польша вошла в число стран-интервентов, ринувшихся на земли охваченной смутой Российской империи в надежде урвать свой кусок.

К февралю там возник сплошной советско-польский фронт, от Немана до Припяти, в марте поляки захватили Пинск и Слоним. На начавшихся было переговорах Варшава выдвинула вполне разумные требования: не использовать Красную Армию для экспорта революции в Польшу и установить границу на основе самоопределения населения. Советское правительство согласилось. В то время ему было как-то не до польской революции, да наши и не собирались завоёвывать Варшаву, а что касается самоопределения — то поляков на спорных территориях ненавидели люто, так что за его исход можно было не опасаться.

По-видимому, Пилсудский тоже сообразил, что ничего не выигрывает, потому что, не дождавшись следующего раунда переговоров, двинул войска дальше и к августу 1919 года захватил Минск. Красная Армия отошла за Березину и там остановилась.

«Стояние на Березине» продолжалось до начала 1920 года. Красной Армии было не до поляков, а Пилсудский ждал исхода схватки красных и белых. Вступать в союз с белыми генералами он не хотел, поскольку те стояли за «единую и неделимую» — а просто ждал погоды и копил силы для большой войны за любезное его сердцу «Междуморье» (в идеале) или сколько удастся ухватить (в реале).


Литва тоже была для Варшавы лакомым куском и очередной «исконно польской» территорией. Уже 1 января 1919 года польские войска захватили Вильно. Через пять дней их вышибли оттуда литовские части и Красная Армия. 19 апреля поляки снова выбили красных из Вильно. 31 марта 1920 г. РСФСР и Литва вступили в военный союз против Польши и 14 июля, в ходе наступления красных, выгнали поляков из Вильно. 22 сентября, после провала наступления Тухачевского, польские войска опять вторглись в Литву…

…А потом, как в анекдоте, пришёл лесник…

…Ещё 9 декабря 1919 года Верховный Совет Антанты рекомендовал в качестве восточной границы Польши так называемую «линию Керзона», прочерченную по этническому принципу и отделявшую территории, где основу населения составляли поляки, от территорий, населённых преимущественно другими народами. Может быть, если бы к тому времени победа РСФСР в Гражданской войне обозначилась достаточно чётко, западноевропейские «хозяева мира» и не были бы столь щедры — но в то время ещё существовали хорошие шансы на появление абсолютно независимых Украины и Белоруссии, в разделе которых собирались поучаствовать европейские страны. Естественно, потенциальным колониям прирезали землицы за счёт более строптивой Польши…

Согласно той же линии Керзона, Вильно и Виленский край оставались за пределами Польши. С рекомендациями Антанты спорить не приходилось, и тогда пан Пилсудский провёл блестящую интригу.

У него был друг, Люциан Желиговский, полковник царской армии, уроженец Виленского края, во время советско-польской войны командовавший 1-й литовско-белорусской дивизией. И вот осенью 1921 года эта дивизия вдруг взбунтовалась против Пилсудского и 9 октября заняла всё тот же многострадальный Вильно, после чего было объявлено о создании нового независимого государства — Серединной Литвы. А 20 февраля 1922 года Виленский Сейм принимает решение о вхождении Серединной Литвы в состав Речи Посполитой. Антанте пришлось смириться — никуда не денешься.

Что интересно — Литва не согласилась даже с решением Лиги Наций по этому вопросу и находилась в состоянии войны с Польшей аж до 1938 года.


Но самые мощные интересы новорождённое Польское государство имело на территории Украины. Там все воевали со всеми и едины были разве что в горячей «любви» к диктатору УНР Симону Петлюре. Его били со всех сторон. Били белые, били красные, били гулявшие в степях банды. В какой-то момент возглавляемое им правительство, гордо именуемое Директорией, вообще не имело под собой страны. По этому поводу конармейцы пели ехидную частушку:

Ох ты, славная Директория

— Где же твоя территория?

В вагоне сидит Директория,

Под вагоном её территория.

5 декабря 1919 г. Петлюра от таких расстройств удрал в Варшаву и там стал очень активно предлагать Пилсудскому совместно выступить на «освобождение Украины», тем самым повторив маневр других российских «правителей», от Колчака до Врангеля. Тот сперва отмахивался от эмигранта, однако потом у него появились некие планы.

Пилсудскому очень хотелось присоединить Украину — тут имели место и комплекс «восьми воеводств», и банальные экономические интересы. Однако к тому времени на территории Украины существовало крупное самостоятельное государство, находившееся в союзе с РСФСР. Рванувшись туда, Польша выступала чистым агрессором, да ещё и действовала вопреки решению Антанты. Оно конечно, против Советов агрессия — не агрессия, а «крестовый поход», который мировое сообщество простит — но всё же неплохо было бы этот поход задрапировать в тогу «освободительной миссии». А для этого нужен «законный представитель страдающего украинского народа», который воззвал бы к пану Пилсудскому с просьбой помочь избавить стонущих под игом соотечественников. На эту роль Петлюра вполне подходил как личность хоть и неудачливая, но всё же харизматическая.

22 апреля 1920 года в Варшаве был подписан очень любопытный договор. Вот как пишет о нём украинский историк Виктор Савченко:

«По Варшавскому договору между Польшей и УHP… Польша признала Директорию УHP во главе с Петлюрой „как Временное правительство Украины“. Интересно, что поляки признали только Директорию во главе с Петлюрой, но если бы Петлюра внезапно умер или был бы отстранён от власти, польские власти могли бы отказаться от признания государственности Украины.

Скандальный и обманчивый договор предполагал незыблемость польского землевладения на будущих территориях УНР до создания Конституции УНР, с учётом мнения польских помещиков и фермеров. Республика отказывалась и от своей аграрной социальной программы.

Но самым „похабным“ решением стало решение о границах УНР — Польша. Руководство УНР соглашалось на то, что в составе Польши на вечные времена остаётся Галичина и Западная Волынь (162 тыс. кв. километров) с 11 миллионами населения, из которых 7 миллионов были украинцами (а остальные тоже не сплошь поляками: там жили евреи, немцы, русские, белорусы. — Авт.). Самым болезненным был вопрос о волынских уездах, передаваемых Польше, в которых этнические поляки составляли примерно 4–10 % от всего населения. Спорным и нуждающимся в дальнейших консультациях стал вопрос о Каменецком, Ровенском, Дубенском уездах. Он так и остался открытым, даже после подписания договора…

Исходя из Варшавского договора, правительство Польши признало границами Украины территорию на восток от реки Збруч и границ Ровенского уезда и до границ Речи Посполитой 1772 года (правый берег Днепра, далее на юг — линия Чигирин-Шпола-Умань-Болта-Днестр). Такая формулировка не только исторически привязывала Украину к Польше, но и давала исторические основания для возможной в будущем аннексии украинских территорий, что окажутся под властью Директории».

Какие тут были расчёты у Пилсудского, понять нетрудно. Миром или войной, но заставить Советы признать УНР хотя бы в этих границах, а потом… Что будет потом, догадаться легко. Допустим, Петлюра падает с лошади или умирает от инфлюэнцы, после чего в УНР начинается борьба за власть, и Польша вводит «миротворческий контингент». Или, скажем, Учредительное Собрание УНР выбирает сейм, и тот решает присоединить республику к западному соседу, как это произошло чуть позже в Виленской области.

Кроме того, ещё в декабре 1919 года Петлюра пообещал сформировать для похода три украинских дивизии из числа военнопленных и интернированных. Проблем с набором людей возникнуть не должно было, так как условия в польских лагерях можно сравнить разве что с гитлеровскими лагерями смерти. «Украинские войска» составили всего 10 % от польской армии вторжения, однако приличия были соблюдены — формально Пилсудский мог присвоить своему походу статус «освободительной миссии».

Освободители

Добро, должно быть, с кулаками,

С хвостом и острыми рогами,

С копытами и с бородой.

Колючей шерстию покрыто,

Огнём дыша, бия копытом,

Оно придёт и за тобой!

Д. Багрецов

К началу 1920 года польская армия достигла 700 тысяч штыков и сабель. Кроме того, Антанта, спонсировавшая любых противников большевиков, помогла и Пилсудскому, поставив ему около 1500 орудий, 2800 пулемётов, 400 тысяч винтовок, 700 самолётов, 200 броневиков, 800 грузовиков, 3 миллиона комплектов обмундирования. Основным поставщиком стала Франция, в польской армии находились французские военные советники и, по данным Ленина, около 5 тысяч французских офицеров. Чем собирался расплачиваться с Антантой Пилсудский? Вопрос любопытный, но непонятный.

А вот другой интерес союзников просчитывается легко: в Крыму ещё оборонялась армия барона Врангеля, и если помочь им с запада, то кто знает, какой выйдет расклад? А с бароном у французского правительства были заключены очень вкусные экономические соглашения…

В январе 1920 года боевые действия вспыхнули вновь. Войска командующего 3-й польской армией Эдварда Рыдз-Смиглы внезапным ударом взяли Двинск, передав вскоре город латвийским властям — самим не нужно, так чтобы «москалям» не достался. 6 марта началось новое наступление в Белоруссии. Продолжалось и «ползучее» продвижение на территорию Украины.

Одновременно Варшава выкатила Советской России требования: отказаться от претензий на земли, которые принадлежали Речи Посполитой до 1772 года, и согласиться на создание «линии безопасности». А в качестве предварительного условия Пилсудский потребовал вывести с этой территории Красную Армию. Естественно, ни до чего на этих условиях они не договорились.

25 апреля 1920 года польская армия двинулась в наступление на фронте от Припяти до Днестра. Присутствие Петлюры и «армии» УНР дало польскому диктатору формальное основание выдвинуть лозунг «За вашу и нашу свободу!»

Обращение Пилсудского к населению Украины 28 апреля 1920 г.

«Ко всем жителям Украины.

По моему приказу армия Польской Республики двинулась вперёд и проникла глубоко в Украину. Сообщаю населению этих областей, что польская армия, вторгаясь в области, принадлежащие украинским гражданам, останется в Украине столько времени, сколько понадобится для того, чтобы эти области были приняты в управление регулярным Украинским правительством. Когда национальное правительство Украинской Республики установит другую власть, когда на границах нашей страны войска украинского народа смогут охранять свою страну от новых вторжений, когда свободный народ будет в состоянии сам определить свою судьбу, — тогда польские солдаты вернутся на фронт свободной Польской Республики, закончив славную борьбу за свободу народов. Вместе с польскими войсками вернутся на Украину, под предводительством атамана-генерала Семёна Петлюры, легионы, которые в дни самых тяжёлых для украинского народа испытаний нашли поддержку со стороны Польской Республики. Я убеждён в том, что украинский народ употребит все усилия к тому, чтобы добиться оружием с помощью Польской Республики своей собственной свободы и обеспечить плодородным землям своей родины счастье и благоденствие, которые дадут ей труд и спокойствие, когда будет восстановлен мир. Всем жителям Украины без различия класса, происхождения, вероисповедания армия Польской Республики гарантирует защиту и покровительство».

…Пропаганда — важнейшая составляющая любой войны. И как правило, в ней содержится от нескольких до ста процентов лжи. Чемпионом породы (по крайней мере в том, что касается Советского Союза) является доктор Геббельс — его листовки лживы на сто процентов, поскольку министерство пропаганды Третьего Рейха было в курсе планов Гитлера о будущем восточных территорий. А Пилсудский — насколько искренне было его обращение? Собирался ли он давать «свободному» народу Украины возможность определить свою судьбу в полной мере? Или же его обещание означало свободу присоединиться к Великой Польше, а любой другой выбор априори считался «несвободным», навеянным лживой большевистской пропагандой?

Украинский народ не был обделён исторической памятью — но, может быть, поляки с тех пор переменились, цивилизовались? Или хотя бы являются меньшим злом — то есть лучше большевиков, белых и зелёных?

Впрочем, к тому времени это было уже известно. Ровно за год до того, 22 апреля 1919 года, Пилсудский опубликовал обращение «К жителям бывшего Великого княжества Литовского», где тоже обещал белорусам и литовцам освобождение от большевизма, после которого те смогут «без насилия или давления со стороны Польши решать свои внутренние национальные и религиозные дела» и создать гражданское правительство. Что же вышло на практике?

А вышла иллюстрация к известному афоризму: может быть, и хотели как лучше — но получилось как всегда. Кратко, но ёмко обрисовал картину польской оккупации белорусский учёный А. В. Тихомиров.

«Придя в Белоруссию, поляки отменили все распоряжения и декреты, изданные советскими органами власти. Прежним владельцам возвращались национализированные имения, предприятия, недвижимость и т. д. (в случаях, когда они не спешили вступать во владение своей собственностью, та переходила под управление польских оккупационных властей). Была возобновлена частная торговля, свёрнутая в условиях политики „военного коммунизма“, что позволило в сравнительно короткие сроки наполнить магазины товарами. При содействии американской военной миссии польские оккупационные власти демонстративно провели расследование по фактам уничтожения местных жителей органами ВЧК под Минском».

Едва ли это расследование расположило крестьян в пользу пришельцев, поскольку те сразу же начали собственное уничтожение местных жителей, причём куда более жестокое. Что же касается частной торговли — то можно себе представить цены в тех магазинах, если при жестокой нехватке товаров они были «наполнены».

«…В районах, прилегающих к линии фронта, власть находилась в руках военных. Даже когда польские представители пытались создать на местах выборные органы с участием местного населения, при определении кандидатур проявлялась чрезвычайная осторожность. Практически на все руководящие посты назначались помещики, а низший персонал рекрутировался из бывших чиновников и мелкой шляхты.

…Главными задачами новых властей являлось снабжение тыла польской армии и использование материальных и людских ресурсов оккупированных земель для военных нужд. В этой связи значительное внимание уделялось усилению карательных органов — на „крессах“[65] активно действовали жандармерия, служба безопасности, полиция.

При необходимости тыловая администрация могла использовать воинские формирования».

Опять же разительный контраст с большевиками: те в первую очередь усиливали пропагандистскую работу, и лишь потом карательную. Но тут поляков можно понять. Им было бы трудно найти слова, чтобы объяснить белорусам, почему они должны стать гражданами Польши, а не России. Аргумент «потому что это наша земля» не выдерживал критики ни с исторической, ни с этнографической точки зрения, а других Варшава не имела. Оставался только один довод, зато бесспорный — сила.

«На занятых поляками территориях проводились массовые аресты, заключение в тюрьмы и концлагеря, пытки, расстрелы, зачастую публичные… Часто жертвами репрессий становились обвинённые в „сочувствии к большевикам“. Имущество репрессированных подлежало конфискации. Характерными чертами польского правления были оскорбления и рукоприкладство в отношении непольского населения.

Тяжесть оккупационного режима легла на плечи белорусского крестьянства. Помещики, которые возвращались в свои имения, требовали у крестьян возвращения земель, угодьев, инвентаря, предметов домашней обстановки, пропавших за время их отсутствия, и налагали на крестьян высокие натуральные платежи и штрафы за пользование землёй, лесами, водоёмами, чтобы компенсировать понесённый ущерб. Обычным явлением стали реквизиции в пользу польской армии. Жители деревень несли коллективную ответственность за повреждение средств связи, мостов, а также диверсионные акции партизан.

Непростым было положение белорусских рабочих. На большинстве предприятий рабочий день составлял от 12 до 15 часов (его продолжительность определял владелец предприятия). Заработная плата была низкой, но работодатели часто не выплачивали и её, заменяя выдачей продуктов по мизерным нормам. Владельцы предприятий получили право подвергать рабочих экзекуциям, арестовывать, штрафовать. Полномочия профсоюзов были ограничены, часто они действовали под надзором жандармерии. На особо тяжёлых работах использовались военнопленные. Низкие размеры зарплат не позволяли рабочим приобретать продукты и предметы первой необходимости, цены на которые резко возросли».

Стоит ли удивляться, что и в Белоруссии случилась обычная для того времени вещь. По всей России население не слишком любило большевиков, установивших на подконтрольных им территориях достаточно жёсткий режим. Но едва появлялись любые «освободители от большевизма» — белые ли, зелёные или, в данном случае, поляки, как люди начинали прямо на глазах «краснеть» и теперь уже воспринимали большевиков с их порядками как долгожданных избавителей. Воистину всё познаётся в сравнении, и на советскую территорию бежали люди с оккупированных поляками территорий, говорившие: «Лучше смерть, чем польское гостеприимство».

Впрочем, законы военного времени мягкостью не отличались нигде и никогда. Но, может быть, кончится война и расцветёт долгожданная свобода? На это надеялась националистически настроенная интеллигенция (каждая империя имеет свои «народные фронты», не была исключением и Российская).

«Представители Виленской белорусской рады и Центральной белорусской рады Гродненщины (данные организации были созданы в начале 1919 г.) приветствовали Ю. Пилсудского во время посещения им Вильно (апрель 1919 г.) и Гродно (июль 1919 г.). На торжественном приёме в городском театре члены Виленской белорусской рады благодарили его за освобождение белорусских земель от „узурпаторов-большевиков“ и призывали продолжать наступление на восток вплоть до освобождения всей территории Белоруссии, включая Смоленщину. Президиум Центральной белорусской рады Гродненщины в апреле 1919 г. выражал уверенность в том, что польское правительство поможет белорусам обрести подлинную государственную независимость. С большим энтузиазмом белорусские деятели восприняли виленское обращение Пилсудского от 22 апреля 1919 г.

Однако очень скоро выяснилось, что надежды оказались призрачными. Польские власти не просто игнорировали факт существования белорусского национального движения, но сознательно препятствовали его развитию на землях Виленщины и Гродненщины, рассматривая их как достояние Польши. Все политические объединения белорусов, созданные в начале 1919 г., распускались. Белорусские деятели, критически относившиеся к новой власти, арестовывались…

Мощный удар был нанесён по системе белорусского национального образования. В 1919 г. поляки закрыли Будславскую белорусскую гимназию, выселили из занимаемых помещений Минский белорусский педагогический институт и Гродненскую белорусскую общеобразовательную прогимназию. Из-за недостатка средств прекратили свою деятельность учительские семинарии в Несвиже и Борисове, в сложных материальных условиях действовали белорусские гимназии в Слуцке и Вильно. Из 150 белорусских школ, созданных на Виленщине и Гродненщине во время немецкой оккупации, к осени 1919 г. осталось не более двадцати.

Польские чиновники отказывались рассматривать документы, прошения и заявления, написанные не по-польски. Только на польском языке публиковались объявления и призывы, предназначенные для оповещения местного населения. Учреждения, на которых отсутствовали вывески на польском языке, подлежали закрытию. Кроме того, сотрудники официальных инстанций должны были использовать польскоязычные бланки и печати. Оккупационная администрация требовала вести делопроизводство на польском языке в государственных учреждениях, где работали белорусы (почта, телеграф, железная дорога и т. п.).

Курс на полонизацию просматривался и в религиозно-церковной сфере. Приоритет отдавался римско-католическому вероисповеданию. В 1919 г. на землях Белоруссии стал проводиться курс на принудительное преобразование православных церквей в католические костелы. Таким образом православные лишились храмов в Белице, Вильно и Лиде, католическим стал женский Мариинский монастырь в Вильно. Польские власти требовали, чтобы богослужение не только в костелах, но и в православных церквях велось на польском языке».

Конечно, нельзя сказать, что Гродненщина, а тем более Виленщина являлись белорусскими районами. Население там было смешанное, настоящий «восточноевропейский Вавилон» — русские, украинцы, белорусы, поляки, литовцы, евреи… Поляков в обоих районах было меньшинство, и даже согласно «линии Керзона» они оставались за пределами Польши. И ведь непреложным фактом является, что к тому времени уже существовало самостоятельное государство — Советская Социалистическая республика Белоруссия.

Позднее Пилсудский слегка ослабил натиск, заявив, что готов пойти на уступки касательно культурного развития белорусов. Он кое-как сумел договориться с пропольски настроенной частью белорусских политиков — и тут же уравновесил свою «добрую волю», начав репрессии против антипольски настроенной части.

Впрочем, к тому времени уже поздно было мириться с белорусами. Народ ответил на притеснения традиционно для того времени — партизанским движением, поляки начали с ним бороться, совершив в 1919 году ту же ошибку, что и немцы в 1942-м.

Вот сведения, изложенные в письме некоего Г. Л. Шкилова в наркоминдел, на предмет составления какой-нибудь дипломатической ноты. Автор пишет, что они получены «из самого достоверного источника, и оставить этого без протеста нельзя».

Из письма в НКИД. 7 февраля 1920 г.

«16 января большие силы поляков произвели внезапный налёт на Рудобельскую волость (Бобруйского уезда). Эта волость со времени захвата поляками Бобруйска охранялась исключительно силами партизанского отряда, составленного из местных крестьян… В числе жертв — раненный в бою помощник начальника отряда тов. Ус, которого бандиты настигли, выкололи предварительно глаза и убили. Раненый секретарь Рудобельского исполкома т. Гашинский и делопроизводитель Ольхимович увезены поляками, причём последнего зверски истязали, а затем привязали к телеге и заставили лаять по-собачьи…

Благодаря неожиданности нападения, полякам удалось захватить дела Рудобельского исполкома, в том числе и список партизанского отряда. После этого начались расправы с семьями партизан, советских работников и крестьян вообще… Семьи партизан почти поголовно вырезаны. В огонь во время пожара брошено до 100 человек. Изнасилованы женщины, начиная от малолетних (среди них названа одна четырёхлетняя девочка). Жертв насилия приканчивали штыками. Убитых не давали хоронить. 19 января, на Крещенье, во время богослужения в уцелевшей церкви в деревне Карпиловке поляки бросили туда 2 бомбы, а когда крестьяне в панике стали разбегаться, открыли стрельбу. Попало и священнику: имущество его разграбили, а его самого основательно избили, говоря: „Ты советский поп“»[66].

Исключительно жестоко, даже по меркам Гражданской, поляки обращались с пленными и арестованными.

Из меморандума ЦК КП(б) Литвы и Белоруссии. 13 февраля 1920 г.

«Центральный комитет… давно уже стал получать самые ужасные сведения о положении наших товарищей в польских белогвардейских тюрьмах и концентрационных лагерях. Эти сведения он сообщил комиссии Российского Красного Креста и Наркоминделу…

…О расправе в первых числах августа в деревне Гричине, Самохваловичкой волости, Минского уезда над захваченными в плен красноармейцами. Командир полка приказал собрать всех жителей деревни. Когда они собрались, вывели арестованных со связанными назад руками и велели жителям плевать и бить их. Избиение со стороны собравшихся продолжалось около 30 минут. Потом, по выяснении их личности (оказалось, что там были красноармейцы 4-го Варшавского гусарского полка), несчастные были совершенно раздеты и приступлено к издевательству над ними. В ход были пущены нагайки и шомполы. Облив три раза водой, когда арестованные уже были при смерти, они были поставлены в канаву и расстреляны тоже бесчеловечно, так что даже некоторые части тела были совершенно оторваны…

Тов. Цамциев был арестован вместе с товарищем недалеко от станции Михановичи и отправлен в штаб. Там в присутствии офицеров били куда попало и чем попало; обливали холодной водой и обсыпали песком. Такое издевательство продолжалось около часа. Наконец, явился главный инквизитор — брат командира полка, штаб-ротмистр Домбровский, который как разъярённый зверь бросился и начал бить железным прутом по лицу. Раздев догола и обыскав, он приказал солдатам нас разложить, потянув за руки и ноги, и дать по 50 — плетью. Приказ моментально был приведён в исполнение. Не знаю, не лежали бы мы сейчас в земле, если бы крик „комиссар, комиссар“ не отвлёк их внимание. Привели хорошо одетого еврея по фамилии Хургин, родом из местечка Самохваловичи, и хотя несчастный уверял, что он не комиссар и что совершенно нигде не служил, все его уверения и мольбы не привели ни к чему, его раздели догола и тут же расстреляли и бросили, сказав, что жид недостоин погребения на польской земле»[67].

Из письма в НКИД. 7 февраля 1920 г.

«5 января со стороны Бобруйска и Глуска в м. Паричи стянут был целый полк познанцев… Оттуда произведён был набег на станцию Шатилки… Из застав красноармейцев, захваченных во время этого налёта, человек 50 были зверски убиты, а с остальных, человек до 200, сняли одежду, привели в Паричи, продержали там при сильном морозе целую ночь в холодном помещении и целый день под открытым небом без всякой пищи, не допуская и жителей оказать помощь, и в таком виде погнали дальше. Вообще обращение поляков с нашими пленными красноармейцами крайне жестокое. В Бобруйске, например, их держат в холодном помещении чуть ли не без окон, совершенно раздетых, без пищи… Сердобольные бобруйские обыватели вздумали даже устроить „день военнопленного“ и, получив разрешение, собрали довольно много одеял, белья, одежды и проч. Когда же вещи были с разрешения польских властей переданы пленным, те же власти всё целиком у них отобрали обратно».

И так далее, и тому подобное…

В результате методов борьбы к 1920 году партизанское движение охватило все земли, находившиеся под польским контролем. Естественно, обо всём этом было прекрасно известно и на украинской территории, плюс, как мы уже говорили, историческая память. А когда началась война, население Украины смогло убедиться, что такое польская оккупация, на собственном опыте.

По этому поводу российский историк Михаил Мельтюхов в своей книге «Советско-польские войны» пишет:

«Периодически предпринимались жестокие бомбардировки и артобстрелы не имевших гарнизонов (т. е. полностью беззащитных. — Авт.) городов. Объектами обстрела нередко становились медицинские учреждения, отмеченные опознавательными знаками. Занятие городов и населённых пунктов сопровождалось самочинными расправами военных с местными представителями советской власти, а также еврейскими погромами, выдававшимися за акты искоренения большевизма. Так, после занятия Пинска по приказу коменданта польского гарнизона на месте, без суда было расстреляно около 40 евреев, пришедших для молитвы, которых приняли за собрание большевиков. Был арестован медицинский персонал госпиталя и несколько санитаров расстреляны…

Несмотря на то, что некоторые польские газеты ещё в марте с возмущением писали о бесчинствах армии на востоке, захват Вильно был ознаменован растянувшейся на несколько недель вакханалией расправы над защитниками или просто сочувствующими советской власти людьми: арестами, отправкой в концлагеря, пытками и истязаниями в тюрьмах, расстрелами без суда, в том числе стариков, женщин и детей, еврейским погромом и массовыми грабежами. Местные жители оказывались совершенно беззащитными перед произволом и извращёнными эксцессами армии страны, называвшей себя бастионом христианской цивилизации в борьбе против большевизма и вообще „восточного варварства“ (вам это никаких других „освободителей“ не напоминает? — Авт.)

По свидетельству представителя ГУВЗ[68] М. Коссаковского, убить или замучить большевика не считалось грехом. „В присутствии генерала Листовского (командующего оперативной группой в Полесье) застрелили мальчика лишь за то, что якобы недобро улыбался“. Один офицер „десятками стрелял людей только за то, что были бедно одеты и выглядели, как большевики… Было убито около 20-ти изгнанников, прибывших из-за линии фронта… этих людей грабили, секли плетьми из колючей проволоки, прижигали раскалённым железом для получения ложных признаний“. Коссаковский был очевидцем следующего „опыта“: „кому-то в распоротый живот зашили живого кота и побились об заклад, кто первый подохнет, человек или кот“».

Оно конечно, этот всюду упоминаемый кот наверняка был единичным случаем (если существовал вообще). Но в целом исключительно жестокое обращение поляков с местным населением, пленными и арестованными подтверждается множеством документов, выдержанных в том же духе, что и вышеприведённые.

…Стоит ли удивляться, что украинский народ остался нечувствительным к обещаниям Пилсудского? Расчёт на повстанческое движение крестьян против красных, равно как и на неотразимо харизматическую личность Петлюры, не оправдался. Убедившись, что за полтора века милые соседи не изменились и меняться не собираются, даже те жители Украины, которые не поддерживали советскую власть, поневоле её принимали как защиту от большего зла.

… А война тем временем шла своим чередом. 6 мая поляки взяли Киев. По-видимому, вспомнив, что когда-то в состав Речи Посполитой входила и Левобережная Украина, они захватили плацдарм на левом берегу.

Что было дальше — слишком хорошо известно, так что оставим историю советско-польской войны за кадром. Блестящее контрнаступление Красной Армии, поход Тухачевского на Варшаву и сокрушительный разгром его фронта, после которого поляки начали новое наступление.

Однако Пилсудский, несмотря на «восемь воеводств», был реалистом. Он начинал войну с маленькими и слабыми государствами — Украиной, Белоруссией, Литвой — а схватиться пришлось с Советской Россией. Одну операцию он выиграл, но шансов одержать окончательную победу в войне с таким монстром Польша не имела. Поляки уже потеряли около 180 тысяч человек, война становилась всё более непопулярной, сейм выступал за мир с Советской Россией. Кроме того, приближалась зима. Воевать зимой на чужой враждебной территории — а Украина к тому времени была полностью враждебна полякам — удовольствие намного ниже среднего. Да и кем воевать?

Дни Врангеля в Крыму были сочтены, а после его разгрома армия Фрунзе тоже обрушилась бы на поляков. Имелись у красных и другие части, которые можно было подтянуть на польский фронт. Пилсудский имел 700 тысяч штыков и сабель, а РККА насчитывала 5,5 миллиона бойцов. Если бы польское правительство снова принялось фордыбачить вокруг «восьми воеводств», война всё же закончилась бы в Варшаве, и была бы там Польская Советская Социалистическая Республика.

Единственной надеждой поляков являлось тяжелейшее положение Советской России. Если надо, страна выдержала бы и эту войну — но, возможно, Москва предпочтёт заключить мир, если не выкатывать совсем уж несообразных требований.

22 октября стороны заключили перемирие. Польские войска отошли за демаркационную линию, освободив заодно Минск и Слуцк. 18 марта 1921 года был подписан трёхсторонний Рижский мирный договор. Его заключили Польша, РСФСР, действовавшая заодно и от имени Белоруссии, и УССР. Согласно договору, Польше отходили Западная Украина и Западная Белоруссия, в том числе территории, которые до войны входили в состав Российской империи. Кроме того, советская сторона обязывалась возвратить военные трофеи, научные и культурные ценности, вывезенные из Польши после 1772 года. А также за «вклад в хозяйственную жизнь Российской империи» уплатить ей 30 млн. золотых рублей и ещё передать на 18 млн. рублей имущества. Плюс к тому за время оккупации Украины поляки вывезли трофеев на 8 млрд. польских марок — вывозили военное, железнодорожное и телеграфное имущества, оборудование фабрик и заводов. Польша также освобождалась от ответственности за долги и прочие обязательства Российской империи.

Дальнейшие отношения соседей определялись двумя полярными стремлениями. У Советского Союза — вернуть украинские и белорусские земли к востоку от «линии Керзона». У Польши — получить остальное в границах 1772 года, а если удастся, то и больше.

Глава 9

Фабрика смерти пана Пилсудского

Могилами отмечена история Польши… Такой могилы ещё не было…

Из отчёта Технической комиссии ПКК по Катыни

Когда наша армия интернировалась, то у польского министра Сапеги спросили, что с ней будет. «С ней будет поступлено так, как того требуют честь и достоинство Польши», — отвечал он гордо. Неужели же для этой «чести» необходим был Тухоль?

Из воспоминаний поручика Каликина, офицера белогвардейской группировки генерала Бредова

В последнее время бытует следующая версия: Сталин-де приказал расстрелять польских офицеров в Катыни, чтобы отомстить за гибель десятков тысяч наших военнопленных, умерших в польском плену в 1920–1921 годах. По сути это, конечно, полный бред — ну какое отношение имеет учитель Юзеф Лоек к тем, кто издевался над беззащитными пленниками двадцать лет назад? И уж кто-кто, а Сталин никогда не был склонен к мелкой мстительности — как, впрочем, и к крупной. Другое дело — возмездие, но уничтожение одних пленников в отместку за других возмездием не назовёшь. Взять в плен и повесить Пилсудского — это да, дело, а сводить счёты, не в силах дотянуться до главных виновников, с капралами и лейтенантами… Фи, как мелко и как пошло!

Однако по причине ведущихся разговоров о «нечеловеческих страданиях» поляков в советских лагерях этим вопросом надо бы заняться.

Хотя бы для того, чтобы разобраться, в какой теме какой корове надо бы помолчать.


…Поскольку Польша, едва народившись, сцепилась со всеми соседями, с кем только могла, пленные в ней имелись самые разнообразные. Солдаты армий ЗУНР и УНР, русские белогвардейцы, литовцы, немцы… Но основную массу составляли красноармейцы.

Уже самый первый и самый простой вопрос — сколько их было? — оказывается на поверку чрезвычайно непростым. Поляки склонны их количество преуменьшать — странно, ведь большое число взятых в плен солдат неприятеля свидетельствует о доблести войска. Впрочем, у ляхов есть на то причины, и пустяковыми их не назовёшь. Наши исследователи, наоборот, склонны к преувеличению, и у них тоже есть причины: жутко надоели вопли о Катыни.

Подсчитать общее число пленных, опираясь на советские источники, невозможно. В Красной Армии и вообще-то учёт был поставлен кое-как, а в условиях неконтролируемого отступления тем более совершенно невозможно сказать, сколько солдат попало в плен, а сколько разбежалось, прибилось к другим частям или просто безвестно лежит по оврагам. Вот интересно, расстрел двухсот только что взятых в плен красноармейцев в отместку за то, что красные конники порубали польский эскадрон — был такой факт, зафиксирован в показаниях красноармейцев — это ещё война или уже военное преступление? И куда включить этих расстрелянных — в боевые потери или в число погибших в плену?

Известно, что в Советскую Россию вернулись, по советским данным, около 76 тысяч военнопленных. Из их рассказов можно оценить уровень смертности в разное время в отдельных лагерях. За всем остальным приходится обращаться к полякам — а они не спешат делиться информацией.

Какое-то количество тех, кто был родом с польских территорий, поляки отпустили — в основном галичан. Существовал приказ о том же относительно выходцев с Правобережной Украины, но он датирован апрелем 1920 года, когда судьба была к польскому войску ещё благосклонна. Сколько времени он выполнялся и выполнялся ли вообще — неведомо. Какое-то количество пленных сумели бежать. Поляки утверждают, что около 25 тысяч человек завербовались в антисоветские формирования Петлюры и Савинкова — в чём, правда, кроется элемент мухлежа: 25 тысяч — общая численность этих формирований, в которых, кроме бывших пленных, служило ещё множество самого разного народа. Некоторое количество пленных не пожелали возвращаться в РСФСР. А где остальные?

Ответ один: остальные — умерли. Именно поэтому поляки всячески занижают общее число советских пленных, иногда даже вопреки здравому смыслу. Потому что с ним напрямую связано количество умерших.

Ещё в соответствии с Рижским договором польская сторона должна была предоставить информацию обо всех советских военнопленных — однако она этого не сделала. В 1936 году НКИД СССР получил сведения о захоронениях примерно на 6,5 тысяч человек — что, кстати, косвенно доказывает: в Кремле не забыли об этих людях и продолжали интересоваться их судьбой, причём очень настойчиво. Едва ли паны по собственной инициативе начали ворошить столь неудобное прошлое…

Тогда эти увёртки были понятны и обусловлены, но поляки продолжают врать и путать даже теперь, когда прошло почти сто лет. В предисловии польской стороны к сборнику «Красноармейцы в польском плену» его авторы нашли место для того, чтобы изложить историю советско-польского конфликта, ход боёв, привести пространное и опровергающееся всем содержанием сборника мнение британского посла о положении военнопленных. Но там не нашлось десятка строчек для основных цифр: взято столько-то, передано советской стороне столько-то, отпущено… вступило в армию Савинкова… изъявило желание остаться в Польше… Более того, этот вопрос нарочито топят в словах, словах, словах…

Что, поляки за столько лет не удосужились его исследовать? Мол, подох москаль — и пёс с ним? Позвольте не поверить. От современной демократической Польши вполне можно ожидать такого отношения, но кто бы позволил такое социалистической Польше? И если во время дружбы между нашими странами этот вопрос не поднимался, то это не значит, что он и не исследовался.

Тем не менее цифр этих нет. Есть другие. И они достаточно странные. Например, вот это:

«В ноябре 1919 г… в Польше находилось немногим более 7 тыс. советских военнопленных».

Между тем в документах, датированных осенью 1919 г., приводится общее число заключённых в лагерях Брест-Литовска — 3861 человек и Стшалково — почти 5 тысяч. Уже больше.

Тут имеет место хитрая подтасовка. Поляки делили пленных на «украинцев» (выходцев с территории Правобережной Украины, а также армий УНР и ЗУНР) и «большевиков» (остальных красноармейцев). Но ведь при обмене пленными должны быть возвращены все обитатели лагерей родом с территорий, оставшихся за советскими республиками — кроме тех пленных, кто отказался возвращаться. А стало быть, большинство «украинцев» тоже входят в «наш» контингент.

Вот ещё пример мелкого мухлежа. В польском предисловии о лагере в Брест-Литовске говорится следующее:

«Сохранившиеся данные свидетельствуют о том, что в брестском лагере из-за эпидемии инфекционных заболеваний в 1919 г. умерло более 1 тыс. российских и украинских военнопленных».

Во-первых, эти самые сохранившиеся данные свидетельствуют, что более тысячи (а именно 1124 человека) умерли за один месяц 1919 года. А в другие месяцы что — не было смертности?

Но это бы ещё ничего. В конце концов, с эпидемиями бороться очень сложно, это и у наших плохо получалось. Но из них 284 человека, или около 25 %, умерли не от болезней, а от истощения. С каких это пор истощение входит в число инфекционных заболеваний?

Так как же быть с общей численностью? В предисловии польской стороны говорится:

«На основании сохранившихся архивных материалов можно установить, что поздней осенью 1920 г. в Польше максимально было около 80–85 тыс. российских военнопленных».

Итак, считаем. По польским же данным, в 1921–1922 годах советской стороне было передано около 67 тысяч пленных, ещё 1 тысяча изъявила желание остаться в Польше и 1 тысяча родом из других стран захотела вернуться домой. Но по нашим данным, вернулось не 67, а 76 тысяч, плюс ещё две… как раз и выходим на цифру примерно 6500 человек умерших, сообщённую в 1936 году. Подгонка под ответ? Или нам следует спросить:

«А сколько было украинских и белорусских пленных»?

Более разумные польские исследователи признают, что за три года в польском плену умерло

«…не более 16–17 тысяч человек».

Вас ещё не утомила арифметика? Нас — уже, так что перейдём к предисловию российской стороны. Российские исследователи считают, что советских пленных в Польше за всё время военных действий перебывало от 145 до 165 тысяч человек. В этом случае получается, даже если поверить полякам, что армии Савинкова и Балаховича формировались только из пленных, уже не 16–18, а 40–60 тысяч погибших.

А есть ведь и ещё один документ… По сводкам оперативного отдела Верховного командования Войска Польского с 13 февраля 1919 г. по 18 октября 1920 г. было взято в плен около 207 тысяч человек. Приписка?

Приписки не вчера придуманы, и страдают ими практически все армии, преуменьшая свои потери и преувеличивая потери противника. И всё же цифра такая есть, и в этом случае получается, что в плену умерло около 100 тысяч человек. А согласно ещё одному польскому документу того времени — письму начальника II отдела Генштаба Войска Польского Матушевского в кабинет военного министра, датированному 1 февраля 1922 г. — только в одном лагере в Тухоли умерло около 22 тысяч пленных красноармейцев. Повторяем — это польские данные того времени!

Впрочем, дело не в том, сколько человек умерло, а в том, как они умирали… Существует такая вещь, как объективные обстоятельства. Ясно, что в блокадном Ленинграде или после сталинградской битвы смертность немецких военнопленных была не такая, как на Урале или в Сибири. Ясно, что тиф есть тиф, и он своё возьмёт. Вопрос в другом: что и в какой мере стало причиной смерти этих людей — объективные обстоятельства, халатность администрации или намеренная политика умерщвления?

Мы живём хорошо… Здоровье наше хорошее…

Ещё в Торне про Тухоль рассказывали всякие ужасы, но действительность превзошла все ожидания. Представьте себе песчаную равнину недалеко от реки, огороженную двумя рядами колючей проволоки, внутри которой правильными рядами расположились полуразрушенные землянки. Нигде ни деревца, ни травинки, один песок. Недалеко от главных ворот — бараки из гофрированного железа. Когда проходишь мимо них ночью, раздаётся какой-то странный, щемящий душу звук, точно кто-то тихо рыдает. Днём от солнца в бараках нестерпимо жарко, ночью — холодно…

Из воспоминаний поручика Каликина

…Ладно, давайте читать документы — что-то давно мы не занимались этим полезным делом.

Итак, для начала свидетельство Винсента д'Абериона, посла Великобритании в Германии, который с 25 июля по 25 августа находился в Варшаве как представитель держав Антанты. Оно приведено в том самом предисловии польской стороны как доказательство, что с пленными обращались хорошо.

«Я решил лично убедиться, в каких условиях живут русские пленные, и из того, что видел, могу сказать, что отношение к пленным совершенно удовлетворительное. Я не заметил никаких следов издевательств над беззащитными. Поляки считают пленных скорее несчастными жертвами, чем ненавистными врагами. Я видел, как их здорово и хорошо кормят, а большинство из них производит впечатление счастливых из-за того, что живут они в безопасности и далеко от линии фронта… Я видел также, что отношение офицеров или польских властей не было ни плохим, ни жестоким… Ни разу ни один пленный не показал мне каких-либо следов избиения».

Ясно, что для таких случаев у поляков существовали образцово-показательные лагеря — они были даже у Гитлера. Но какие же надо иметь мозги, чтобы приводить это свидетельство в предисловии к такому сборнику. (Какому именно — увидим чуть ниже.)

Кстати, дальше забавно: господин посол раскрывает своё представление как о Советской России, так и о войнах вообще. Это — просто песня о европейском менталитете!

«Помимо безопасности, которую им обеспечил плен, они имели достаточное, даже чрезмерное количество еды, без опасности быть расстрелянными еврейскими комиссарами в случае дезертирства и пыток, которых не жалели китайцы за малейшие провинности или нарекания на советские порядки».

Ну это всё перепевы эмигрантских рассказов о страшных «жидах-комиссарах» и «китайцах-наёмниках», над которыми можно было бы только посмеяться, если бы они сегодня не обрели вторую жизнь в российской прессе. Но какое у него милое представление о русских: много еды, мало кнута — и мужик счастлив. Интересно, если бы кто-нибудь говорил в таком тоне о британцах — господин посол так же улыбался бы или всё же обиделся?

«Кроме того, советские пленные как-то не грустили по утехам войны и не вспоминали радости победы. На основании пережитого они пришли к выводу, что добыча от грабежа захваченных городов намного мизернее выглядит на практике, чем в теории, а также что вообще переоцениваются все военные удовольствия»[69].

Да уж точно, нам, серым, никогда не понять просвещённого европейца, для которого война — грабёж и удовольствие. Нам обычно доставалась обратная сторона этого веселья, выраженная все тем же Солоневичем:

«Придёт сволочь и заберёт в рабство».

По крайней мере, к советско-польским войнам это относится на все сто процентов. Это ведь потом Красная Армия рванула на Варшаву — а до того что было?

Согласно инструкции департамента Министерства военных дел Польши, пленных должны были содержать в условиях, к которым трудно придраться. Правда, качество бараков и нормативы заселения не оговариваются, что настораживает — впрочем, из текста документа следует, что в бараках должны быть нары, печи, окна, а в лагере — больница, церковь или часовня, баня и прачечная, а также буфет, где его обитатели могут покупать какие-то вещи и продовольствие. Далее, для пленных устанавливался следующий паёк: хлеб — 500 г; мясо — 150 г; картофель — 700 г; овощи или мука — 150 г, кофе — 2 порции по 100 г и т. д. А также деньги — 30 пфенигов в день, работающим — 70 пфенигов[70]. Не курорт, но и не блокада Ленинграда. Это документ от 17 мая 1919 года.

А вот реальность первого периода советско-польских войн.

Из рапорта санитарного инспектора восточного фронта генерал-майора Бернатовича. 26 июля 1919 г.

«Лагерь для пленных Полесского фронта содержится плохо: пленные оголодавшие, получают утром и вечером кофе, на обед горох и немного мяса. Эту еду получают также больные пятнистым и возвратным тифом и дизентерией. Около 300 больных, которые не изолированы от здоровых, в связи с чем среди пленных быстро распространяются эпидемии. Для больных предназначены 300 коек, однако это не койки, а нары из досок, нередко одни нары для нескольких больных.

Как здоровые, так и самые тяжелобольные лежат на голых досках, полное отсутствие какого-либо белья, одеял, сенников, так что больные спят в своей одежде, грязной и завшивленной, не меняя рубашек нередко неделями. У многих рубашек нет вообще. Такое положение противоречит всем понятиям о гигиене и человечности…»

Уже этот первый документ обрисовывает основные проблемы лагерей: плохое питание, отсутствие одежды. Да, но ведь основные военные действия производились в холодное время года, и у бойцов должны быть шинели! И тут мы сталкиваемся со странным фактом, который трудно объяснить — ведь польская армия благодаря помощи Антанты была хорошо экипирована.

Распоряжение Верховного командования Войска Польского. 29 августа 1919 г.

«По полученным Верховным командованием сведениям на фронте практикуется отбирание у военнопленных частей обмундирования, особенно шинелей, обуви, мундиров и т. д.: пленных отправляют в лагеря в лохмотьях, часто без обуви и шинелей.

Такое поведение является нарушением международных норм и приводит к тому, что пленных нельзя затем использовать на работах… Также сомнительно, что полуодетые пленные смогут пережить зиму в деревянных бараках в лагере пленных, а выдать пленным мундиры… для государственной казны тяжело и накладно».

Это подтверждается и показаниями бежавших из плена, которые у нас скрупулёзно записывали:

«После взятия нас в плен мы были расстроены по взводам. Из нашего состава выбрали коммунистов, командный состав, комиссаров и евреев, причём тут же на глазах всех красноармейцев один комиссар еврей был избит и потом тут же расстрелян. У нас отобрали обмундирование, кто сразу не исполнял приказание легионеров, тот был избит до смерти, а когда падал без чувств, тогда легионеры силой таскали у избитых красноармейцев сапоги и обмундирование».

«После разоружения у нас всех отобрали обмундирование, деньги, личные документы и даже сняли с нас бельё. На замену отобранного выдали старую рваную одежду. При допросе поляки спрашивали коммунистов и комиссаров, но мы никого не выдавали. Причём поляки нас избивали плётками и прикладами, таким образом хотели добиться выдачи коммунистов…»

Да, но зачем полякам поношенная советская форма? Ну там, десяток-другой комплектов обмундирования может понадобиться для диверсионной группы, заброшенной в красный тыл — но ведь не сотни и тысячи разбитых солдатских ботинок и старых шинелей… Ответ один: одежку можно было толкнуть на базаре или где-нибудь в деревне. Этот мелкий гешефт впоследствии стоил жизни десяткам тысяч человек. Вот интересно: теперешним панам не стыдно за деяния своих дедов? Или стыдиться — это только наша привилегия, как народа-Богоносца?

…Тех, кого не раздели на фронте, грабил конвой.

Из заявления вернувшего из плена А. П. Мицкевича [71]. 5 марта 1920 г.

«Под усиленным конвоем нас отправили на вокзал и поместили в товарные вагоны… Первым долгом сделали повальный и самый тщательный обыск и отняли всё, что тем или иным образом могло находиться у арестованных, так, напр., деньги, часы и т. п. После этого начали снимать сапоги, отнимать пальто, если чьё понравится, одеяла и подушки. Если кто пытался оказать хоть малейшее сопротивление, то его избивали самым беспощадным образом…»

У конвойных команд тоже наверняка были налажены связи с какими-нибудь перекупщиками.

Скажете, в Советской России тоже грабили? Естественно, так. Но, во-первых, тотально, до белья, раздевали только убитых и приговорённых к смерти. А во-вторых, у нас существовала такая злобная организация — ЧК, которая имела множество осведомителей и с этими явлениями боролась. Боролись ли у поляков? Судя по тому, что пленных продолжали массово раздевать до самого конца войны — власти не считали нужным делать что-либо, кроме издания приказов.

И вот, наконец, преодолев все этапы, пленные добирались до лагерей. Порядки там были… разные. Приводится даже парочка документов, где говорится о вполне сносном существовании — правда, одежды и одеял в лагерях не было как таковых, водились они иногда лишь в рабочих командах, если начальник там был человек, а не беззаветный борец с москалями.

Вот лагерь, плохой по меркам самих поляков (однако есть и хуже)…

Из доклада уполномоченных Международного комитета Красного Креста о результатах проверки лагерей в Брест-Литовске. 22 октября 1919 г.

«Лагерь Буг-шушпе находится под командованием младшего лейтенанта запаса. Численный состав 1894 пленных, большей частью украинцы из Галиции. Унылый вид этого лагеря, состоящего из развалившихся большей частью бараков, оставляет жалкое впечатление. От караульных помещений, так же как и от бывших конюшен, в которых размещены военнопленные, исходит тошнотворный запах. Пленные зябко жмутся вокруг импровизированной печки, где горят несколько поленьев — единственный способ обогрева. Ночью, укрываясь от первых холодов, они тесными рядами укладываются группами по 300 чел. в плохо освещённых и плохо проветриваемых бараках, на досках, без матрасов и одеял… Из-за отсутствия медицинской организации только 150 тяжелобольных были эвакуированы в госпиталь, 90 из них тяжело больны дизентерией, 60 страдают заболеваниями, связанными с истощением…

Комендант, сам признающий недостаточность питания, называет 3 приёма пищи: первый в 8.30 утра состоит из чёрного кофе и 30 г хлеба; второй в середине дня — из супа, 150 г мяса, 50 г жира, 150 г овощей или 700 г картофеля, третий в 6 часов вечера — чёрный кофе…»

За месяц, с 7 сентября по 7 октября, в этом лагере умерло около 650 человек, или одной трети пленных. Надо сказать, что в других лагерях Брест-Литовска смертность была не так высока, но всё равно за месяц — 1100 человек.

Кстати, о Брест-Литовске есть рассказ вернувшегося оттуда пленного.

Из заявления бежавшего из плена М. Фридкина. 5 марта 1919 г.

«Как только нас привели туда, комендант обратился к нам с такой речью: „Вы, большевики, хотели отобрать наши земли у нас[72], — хорошо, я вам дам землю. Убивать вас я не имею права, но я буду так кормить, что вы сами подохнете“. И действительно, несмотря на то, что мы до этого двое суток хлеба не получали, мы и в тот же день такого не получили, мы питались только картофельной шелухой, продавали последние рубахи за кусок хлеба, легионеры нас за это преследовали и, видя, как собирают или варят ту шелуху, разгоняли нагайками, а те, которые из-за слабости не убегали вовремя, бывали избиваемы до полусмерти.

13 дней мы хлеба не получали, на 14-й день, это было в конце августа, мы получили около 4 фунтов хлеба, но очень гнилого, заплесненного; все на него, конечно, с жадностью набросились, и заболевания, бывшие и до этого времени, но не в большом количестве, усилились (с 7000 пленных невозможно было найти санитаров), больных не лечили, и они умирали десятками. В сентябре 1919 г. умирало до 180 человек в день, никакой медицинской помощи нам не оказывали… В последнее время (около ноября) приезжала комиссия, но это тоже оказало мало помощи…»

Вот интересно: это ещё эксцессы или уже геноцид? Когда администрация лагеря после двухнедельной голодовки кормила людей непригодным в пищу хлебом, она намеренно вызывала эпидемию, или ей просто было наплевать на возможность её возникновения? Комендант действовал вроде бы и сам по себе — но ведь кто-то его на это место поставил и подобрал ему соответствующую команду охранников, кто-то не обращал внимания на жалобы и доносы, которые наверняка были…

Кстати, Фридкин говорит о 7 тысячах заключённых, а комиссия, приезжавшая в ноябре, обнаружила только 3800 человек. Остальные что — уже умерли?

Но бывали лагеря и ещё хуже. Вот худший, причём настолько, что случайно оказавшийся там польский врач не вытерпел и написал не рапорт (поскольку не по службе), а частное письмо начальнику Санитарного департамента Министерства военных дел генералу Гордыньскому.

Из письма полковника Хабихта начальнику Санитарного департамента Министерства военных дел Польши генералу Гордыньскому. 24 ноября 1919 г.

«Я посетил лагерь пленных в Белостоке и сейчас, под первым впечатлением, осмелился обратиться к господину генералу, как главному врачу польских войск, с описанием той страшной картины, которая предстает перед каждым прибывающим в лагерь… Вновь то же преступное пренебрежение своими обязанностями всех действующих в лагере органов навлекло позор на наше имя, на польскую армию так же, как это имело место в Брест-Литовске. Несколько сот человек заплатили за это жизнью и ещё несколько сот должны погибнуть, потому что в нашей армии нет дисциплины, которая заставляла бы каждого исполнять возложенные на него обязанности».

Прервём на минуту чтение. Как всё же провести грань между геноцидом и раздолбайством? Когда умирают сотни и тысячи людей просто оттого, что должностные лица ничего не хотят для них сделать. Почему не хотят — по врожденному разгильдяйству или потому, что москали не люди?

«В лагере на каждом шагу грязь, неопрятность, которые невозможно описать, запущенность и человеческая нужда, взывающая к небесам о возмездии. Перед дверями бараков кучи человеческих испражнений, которые растаптываются и разносятся по всему лагерю тысячами ног. Больные до такой степени ослаблены, что не могут дойти до отхожих мест; с другой стороны, отхожие места в таком состоянии, что к сиденьям невозможно подойти, потому что пол в несколько слоёв покрыт человеческим калом.

Сами бараки переполнены, среди здоровых полно больных. По моему мнению, среди тех 1400 пленных здоровых просто нет. Прикрытые тряпьём, они жмутся друг к другу, согреваясь взаимно. Смрад от дизентерийных больных и поражённых гангреной, опухших от голода ног. В бараке, который должны были освободить, лежали среди других больных двое особенно тяжело больных в собственном кале, сочащемся через ветхие портки, у них уже не было сил, чтобы подняться, чтобы перелечь на сухое место на нарах…

Отсутствие одеял приводит к тому, что больные лежат, укрывшись бумажными сенниками… отсутствие топлива и диетического питания делает невозможным всякое лечение. Американский Красный Крест дал немного продовольствия, риса, когда это закончится, больных нечем будет кормить…»

Впрочем, здоровых в Белостоке тоже не кормили. Мацкевич-то вернулся как раз оттуда.

Из заявления А. П. Мацкевича. 5 марта 1920 г.

«По прибытии в лагерь нас поместили в холодный барак вместе с военнопленными. В бараке нас окружила толпа голых, оборванных и совершенно изголодавшихся людей, похожих на скелеты, с просьбой — нет ли у кого из нас, прибывших, хлеба. Немного позже выяснилось, что пища в лагерях выдаётся такая, что ни один самый здоровый человек не сумеет просуществовать более или менее продолжительное время. Состоит она из небольшой порции чёрного хлеба, весом около 1/2 фунта, одного черепка в день супа. Похожего скорее на помои, чем на суп, и кипятку. В большинстве случаев эти помои, имеющие название супа, выдаются несолёные. На почве голода и холода заболевания доходят до невероятных размеров. Медицинской помощи никакой… Десятки людей помирают ежедневно…»

Вот ещё:

Из рапорта референта по делам пленных при Политическом департаменте Министерства бывшей прусской провинции Польши 3. Пановича о состоянии дел в лагере Стшалково. 5 декабря 1919 г.

«Мы видели залитые водой бараки, крыши протекали так, что для избежания несчастья нужно периодически вычёрпывать воду вёдрами. Общее отсутствие белья, одежды, одеял, и хуже всего — обуви. У пленных нет даже башмаков на деревянной подошве, они ходят босиком, в лохмотьях, обвязанных шнурками, чтобы не распадались… Обеспечение продовольствием удовлетворительное. Кухней руководит избранная из пленных комиссия. Из-за нехватки топлива сейчас готовят еду только раз в день…»

Причём в этом лагере тогдашний начальник действительно старался что-то сделать для своего контингента. Здесь были часовни, госпиталь, баня, даже театр и кинематограф. Но в том, что касается одежды, топлива, обуви, он просто ничего не мог сделать. В рапорте написано, что полковник пытается достать сырьё, чтобы пленные сами могли соорудить себе хоть какую-нибудь обувь. Впрочем, его скоро сменили…

А если руководству наплевать?

Из отчёта полковника медицинской службы д-р Радзиньского о посещении лагеря в Пикулице. Численность пленных — 3089. 17–23 ноября 1919 г.

«Пленные и интернированные размещены отдельно в кирпичных бараках или отремонтированных конюшнях, которые хорошо подходили бы для лагеря пленных, если бы своевременно были оборудованы рамами, окнами и печами, что, однако, сделано не было. По этой причине… стоят два огромных барака, способные вместить около 1700 человек, пустые, тогда как пленные давятся, как селёдка в бочке, в меньших бараках, частично также без рам и печей или только с маленькими комнатными печами, согреваясь собственным теплом.

Обмундирование пленных, особенно большевиков, ниже всякой критики… Одетые в рваньё, без белья, без обуви, исхудавшие, как скелеты, они бродят, как человеческие тени, по бараку, боясь выйти на воздух. В бараках много их умирает, так как, боясь покинуть барак, они не приходят на врачебный осмотр и даже специально скрывают больных, пока смерть их не раскроет. Потому эпидемия дизентерии, сыпного и возвратного тифа производит среди большевистских пленных страшное опустошение. Ежедневно умирает до 20 человек, обращаются за помощью около 100 больных, а ещё 100 скрывается от врачебного осмотра.

Внутреннее хозяйство лагеря настолько плохо, что трудно себе представить ещё худшее хозяйство. Продовольственный склад пуст, нет никаких признаков продуктов на складе. Лагерь живёт тем, что ежедневно получает в хозяйственном управлении, а поскольку это управление не изобилует запасами и часто, кроме мяса и хлеба, ничего больше не выдаёт — пленные голодают, к тому же даже и того, что им полагается, они не получают из-за халатности соответствующих органов…

…Их суточный паёк состоял в тот день из небольшого количества чистого, ничем не заправленного бульона и небольшого кусочка мяса. Этого хватило бы, быть может, для пятилетнего ребёнка, а не для взрослого человека. Этот обед пленные получают после того, как они голодали целый день, около 5 часов дня, потому что в 10 ч. 30 мин. только растопили печь и начали мыть мясо, печь топится сырыми дровами, привозимыми из леса прямо на кухню. Нет ни полена запаса.

В дождь, снег, мороз и гололёд ежедневно отправляют, не сделав своевременно необходимых запасов, за дровами в лес около 200 оборванных несчастных, значительная часть из которых на следующий день ложится на одре смерти.

Систематическое убийство людей!»

Обратите внимание: это пишет не русский и не деятель из МКК, а поляк, военный врач. Это он назвал лагерь в Пикулице лагерем смерти.

Собственно, в этих документах уже указаны все основные проблемы. С течением времени они не менялись. Стало несколько лучше с питанием, с одеждой было всё то же до самого конца (и плевали фронтовые части на все приказы, подрывающие их гешефт), жилищные условия тоже не сильно улучшились.

Да, кстати, мы ведь не коснулись ещё лазаретов! Вот из того же отчёта о лагере в Пикулице:

«В лагере есть лазарет на 100 коек, в котором сейчас находится более 300 больных дизентерией, брюшным и возвратным тифом. Харч получают эти больные тот же, что и пленные, т. е. помимо болезни их добивает ещё голод и ненадлежащее питание.

В переполненных палатах больные лежат на полу на стружках; в палате с 56 больными дизентерией один комнатный клозет с одним судном; а поскольку у пленных нет сил добираться до клозета, они ходят под себя в стружки, которые ежедневно меняются. Воздух в таком помещении ужасный, добивающий пленных. Поэтому каждый день их умирает в этом лазарете и в бараках в среднем по 20 и более…

Лагерь пленных не хочет заниматься захоронением трупов, часто отсылает их в окружной госпиталь в Пшемысле даже без гробов, на открытых телегах, как скот…

Сохранение в лагере существующих условий его быта было бы равноценно приговору всех пленных и интернированных, может, даже с ротой охраны, на гибель и неизбежную, медленную смерть».

20 человек в день, в месяц получается около 600, всего в лагере 3000 пленных. Итого — пять месяцев. Как видим, лагеря смерти бывают и без газовых камер.

Но здесь лазарет, по крайней мере, хоть и переполнен, однако существует. Так бывало далеко не везде…

Из рапорта начальника санитарной служб 1-й дивизии великопольских стрелков майора Майснера об эпидемии сыпного тифа в лагере военнопленных в Бобруйске. 21 февраля 1920 г.

«Эпидемия в лагере пленных началась 15 декабря 1919 г. В это время в лагере было около 2000 пленных… Из-за того, что все пленные лежали на соломе на земле и помещения были сильно переполнены, эти болезни могли распространяться очень быстро. Отсутствие отдельных помещений, чтобы можно было изолировать больных от здоровых… чрезвычайно способствовала распространению эпидемии… Нет ничего удивительного в том, что в первые недели эта эпидемия страшно распространилась. Ежедневно прибывало 30–40 больных, умирали в день вначале 25–30. Предупреждение эпидемии сводилось вначале только к тому, чтобы изолировать подозрительных больных от здоровых. Не было ни средств дезинфекции, ни установок для дезинсекции, ни аппаратов для дезинфекции…

В течение декабря — января из этих двух тысяч пленных не заболели — 274, вылечились — 223, больных на 31.01.20–400, выздоравливающих — 312, умерли — 933».

Надо сказать, что за эти два месяца в лагере решили все проблемы и с дезинфекцией, и с дезинсекцией, устроили госпиталь на 300 коек — но что толку, если практически все пленные переболели, а половина умерла? Разве что ожидать эпидемии дизентерии?

Кстати, о том, чтобы сделать в бараках хотя бы нары, нет ни слова. Пленные по-прежнему лежат на земле — зимой! А ведь это Белоруссия, и зимы там не мягкие.

Впрочем, и в Польше зима в том году выдалась суровая. Это приводило к массовым обморожениям, которые тоже вносили свою строчку в статистику смертности.

Из доклада комитета РКП(б) в лагере № 1 в Стшалково. 23 апреля 1921 г.

«Как раз к зиме, особенно суровой в том году (1919 г. — Авт.) люди оказались буквально голыми и, вынужденные по 20–30 минут простаивать у кухни в очереди за обедом, отмораживали конечности… Из-за температуры — 3–4° в бараках была масса обморожений… Хроническое отсутствие перевязочных материалов вынуждало хирургический отдел по 3–4 недели не делать перевязок. Результат — масса гангрен и ампутаций… не дававших почти ни одного случая выздоровления. Допотопный автоклав с разбитым манометром и термометром давал сомнительную стерилизацию, септические заражения и смерти…»

…Уже по приведенным документам видно, что умерших никак не могло быть 16 тысяч. Главная война ещё не началась, пленных мало: не то 7, не то 13, не то 35 тысяч человек — а счёт умерших уже идёт на тысячи.

Надо отдать должное польскому командованию — оно добросовестно отдавало все нужные приказы, требовавшиеся для того, чтобы с пленными обращались достойно. Но здесь была та же проблема, что и в белой армии — приказы не исполнялись или исполнялись слишком поздно, как в Бобруйске. А добиться их выполнения командование то ли не умело, то ли не хотело…

Врачи постоянно пишут о небрежении администрации, администрация жалуется на наплевательское отношение вышестоящего начальства и недостаток финансирования. Управление военного строительства, отвечавшее за состояние лагерей, вообще ничего не делает.

Не делает или не хочет? Где грань между раздолбайством и геноцидом?

…Это не специально отобранные документы, они приводятся в сборнике снова и снова, с удручающим однообразием. Есть и хорошие лагеря — но там пленные всё равно раздетые, босые, без одеял — разве что меньше голодают. Тёплый барак впору в музее выставлять. А ведь это 1919 год, пленных ещё немного. Станут ли лучше условия, когда их прибудет сто тысяч?

Вопрос, конечно, риторический.

Нет, всё понятно — страна только что образовалась, на её территории идёт война, есть трудности с продовольствием, да ещё феноменальный польский бардак. Но ведь Антанта пожертвовала Польше 3 миллиона комплектов обмундирования! Это в четыре раза превышало потребности польского войска. Никто не говорит, что пленных надо было одевать в новенькие мундиры, но одежду второго срока им что — нельзя было выдать? Тем более что раздевали пленных польские солдаты, за которых правительство должно же нести хоть какую-то ответственность? Или антантовское обмундирование заждались всё на том же базаре?

И ведь что интересно: польская сторона, отчаянно оспаривающая количество умерших, совершенно не отрицает все эти ужасы. Но при этом даже не помышляет о покаянии. Впрочем, Бог с ним, с покаянием, для этого дела ксендзы есть — но хотя бы голову можно склонить сокрушённо? Да, признаем, мы поступили тогда по-скотски. Нет, они ведут себя как избалованный ребёнок: наш бэби всегда прав, это люди вокруг злые.

Прототип Бухенвальда

Ладно, скотские условия существования в лагерях можно списать на неразбериху. У нас тоже всякое бывало, а уж у белых даже в армейских госпиталях такое творилось… Но вот человеческое отношение к пленным от финансирования не зависит.

Вспомним еще раз рассказ А. П. Мацкевича. Помните, он говорил, что при обыске в вагоне за малейшее неповиновение жестоко избивали?

«Я, например, получив только две пощечины за своё одеяло, которое выдал почти что беспрекословно, а других товарищей, как, например, Башинкевича и Мишутовича, избивали не только в вагоне, но и на поле… Всех нас, когда вывезли из города в Белосток, остановили на поле только для того, чтобы избить вторично Башинкевича и Мишутовича».

И далее, в лагере:

«Кроме голодной смерти, многие погибают от побоев со стороны варваров жандармов. Одного красноармейца (фамилии не помню) капрал по бараку так сильно избил палкой, что тот не в состоянии был подняться и встать на ноги. Второй, некто т. Жилинский, получил 120 ударов прутьев и помещён был в околодок[73], т. Лифшиц… после различных пыток совершенно умер. Фаин, глубокий старик… ежедневно подвергался пыткам в виде отрезания бороды тесаком, нанесения ударов штыком по голому телу, маршировки ночью в одном белье морозом и т. п.»

Это не исключительное воспоминание. Били почти везде — хотя, в общем-то, издевательства над пленными запрещены международными конвенциями, которые к тому времени уже существовали. Администрация лагерей битью не препятствовала. Случались истории и посерьёзнее.

Из заявления бывшего пленного Д. С. Климова. 6 апреля 1921 г.

«В январе месяце в 1 отделении лагеря Стшалково убит польским постерунком (часовой. — Авт.) взводный командир т. Ищенко за то, что часовой приказывал ему встать в строй и идти работать. Но т. Ищенко, как взводному, которому работать не полагалось, что он и объяснил постерунку. Тем более что т. Ищенко был совершенно не из того барака, из которого брали людей, и проходил случайно из уборной.

Объяснив постерунку, что он не должен идти на работу — пошёл в свой барак. Постерунок выстрелил и убил его наповал. Дело не разбиралось. Постерунок ходит на воле и по сие время…

Около Цеханова польский генерал (хорошо говорил по-русски) спрашивал бывших царских офицеров, когда отозвался т. Ракитин, он его застрелил из револьвера. Комполка, коммунист т. Лузин остался жив только благодаря тому, что в барабане револьвера больше не было патрон».

Значительная часть пленных работала в так называемых рабочих командах. Оттуда, в общем-то, поступало меньше жалоб, потому что этих людей поневоле приходилось обеспечивать одеждой и обувью и относительно прилично кормить. Обращение бывало всякое, но лучше, чем в лагерях, особенно у тех, кто работал на хозяев, — хотя и у хозяев били. Иногда и казусы всякие случались — так, один из помещиков, у которого работало 17 пленных, заставлял их быть загонщиками на заячьей охоте.

Но бывало и совсем плохо.

Из письма от военнопленных красноармейцев 133-й рабочей команды. 18 июня 1921 г.

«Вот уже 10 месяцев как мы находимся в плену. Нас не считают за людей, а издеваются над нами, как над скотом.

На работу выгоняют палками, на работе тоже бьют. И так, что работаем по 12 часов в сутки и никогда не слышим ласкового слова, кроме „прендзей“ да „язда“.[74]. Работаем мы на снарядных складах. Работа невыносимая, так что иногда некоторые из наших товарищей падают под натиском 6–7 пудовых ящиков со снарядами. Злоупотребления на каждом шагу. Но если кто-нибудь осмелится что-нибудь сказать на неправильные действия какого-нибудь капрала или сержанта, не говорю уже об офицерах, то его избивают сначала кулаками. А после того ещё и дадут от 15 до 25 розог. За побег или даже за подозрение к побегу бьют розгами от 25 до 35. Продовольствие полностью никогда не получаем, так что всегда ходим голодные. А они пьют вино на наши деньги, получаемые от продажи продуктов».

Когда уже после заключении мира наши представители стали проверять условия содержания заключённых, выяснилось, что били почти везде, почти все и за что угодно. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»… Вот причины избиений в форте Зегж (из доклада уполномоченного РУД[75] К. Лапина). Пленных били за то, что:

— заступился за товарища, сказав: «Пане, не вольно бить»;

— громко приветствовал товарищей в бараке;

— на работе сказал, что пора идти обедать;

— взял для подушки солому во дворе;

— не так глубоко, так хотел караульный, сажал свеклу;

— пятеро пленных не смогли тащить телегу, в которую их запрягли;

— вечером пошёл в уборную.

И это не говоря о многочисленных избиениях во время работы.

Резюме из того же доклада:

«О каком бы то ни было праве здесь не может быть и речи. Если из гуманных соображений человек имеет даже к животным известное отношение, то здесь пленный поставлен, безусловно, ниже животного. Над ним издевается всякий попавший навстречу пленному простой солдат, и пленный ежится, уже увидев его, и, проходя мимо его, т. к. он не уверен, что его не ударит проходящий с палкой в руках поляк (у всех солдат, несущих службу около пленных, имеются палки)…»

Если соблюдать конвенции, зачем вооружать палками лагерную охрану?

Во всём сборнике только три раза говорится, что офицеров из лагерной администрации привлекли к суду — и то одного не за издевательства над пленными, а за воровство, а двух других вообще непонятно за что. И уж можно быть точно уверенными: если бы у поляков имелись документы о привлечении к суду за халатность, повлёкшую массовую гибель пленных, или за жестокое с ними обращение, они бы их выложили.

Наконец, уже в 1921 году, польские власти, явно под нажимом советских, начали следствие против очередного коменданта лагеря в Стшалково поручика Малиновского. Узнав об этом, люди из лагеря, находившиеся в рабочей команде в Варшавской цитадели, несмотря на своё уязвимое положение, передали письмо с изложением показаний, которые они готовы были подтвердить под присягой и на суде. Там рассказывается о некоторых подвигах славного поручика на ниве садизма.

«Пленные в лагере были лишены всякой одежды, ходили в костюме Адама, счастливцами были некоторые, которые имели на пояснице кусок матраца; по распоряжению Малиновского каждый барак беспрерывно проветривался, на дворе голых держали по несколько часов для проверки или по какому-либо другому случаю. И это при сильном ветре и морозе до 10 градусов и более. В бараках дырявых и гнилых люди набиты были как сельди в бочке. Подстилки никакой, ни соломы, ни стружек. В баню гоняли пленных большими партиями, заставляя мёрзнуть голодных, забитых больных на дворе при всякой погоде, до и после бани. Такое обращение и антисанитарные условия были причиной смерти пленных красноармейцев. Никакие меры пор. Малиновским не принимались, наоборот, ему как садисту, испорченному нравственно, приятны были наши мучения голода, холода и болезни.

Кроме этого, пор. Малиновский ходил по лагерю в сопровождении нескольких капралов, имевших в руках жгуты-плётки из проволоки, и кто ему нравился, приказывал ложиться в канаву, и капралы били сколько было приказано, если битый стонал или просил пощады, пор. Малиновский вынимал револьвер и пристреливал… Если часовые (постерунки) застреливали пленных, пор. Малиновский давал в награду 3 папироски и 25 польских мар