Book: Возвращение Одиссея. Будни тайной войны



Возвращение Одиссея. Будни тайной войны

Александр Надеждин

Возвращение Одиссея

I

Если рай на земле существовал, то он был здесь. По причудливому орнаменту кладки из красно-серых слоистых валунов многоступенчатыми каскадами куда-то далеко вниз плавно и бесшумно перетекало поблескивающее платиной тончайшее полотно горного потока, иногда разрываясь то здесь то там кружевной бахромой отдельных струек и пыльцой брызг. Яркий солнечный свет, где настойчиво продираясь через заносчивые остроконечные опахала пальм и лезвия драцен, где мягко проскальзывая сквозь услужливые жалюзи эвкалиптов, умиротворенно оседал на резных чашах магнолий и разноцветных плюмажах орхидей. Все дышало совершенной неземной гармонией и было пронизано абсолютно безмятежным покоем и тишиной. Даже бирюзово-оранжевые попугаи и клювастые смоляные туканы с белоснежными хвостами, притаившиеся в древесной шевелюре, казались не более чем пятнами сочных красок, выдавленных на бескрайнюю изумрудную палитру. И лишь легкий переливчатый стрекот невидимых глазу цикад неназойливо нарушал эту тишину. Правда, неназойливым он оставался весьма недолго. Через какие-то доли секунд нежный стрекот плавно перерос сначала в отдаленный свист паровозного гудка, а затем и в пронзительный визг циркулярной пилы, упорно вгрызающейся в неподатливую стальную арматуру. Буквально тут же на ближайшей цветоносной стрелке агавы из микроскопического пенного комочка выскочила скрюченная коричневатая тля с изогнутым, как ятаган, хвостом, которая с космической скоростью начала прибавлять в размерах и в уродстве. Мгновенно заполнив своей пупырчатой массой все обозримое пространство, гигантское насекомое несколько раз хлопнуло веками над огромными полусферами своих тусклых, бесцветных глаз, раззявило необъятную зловонную пасть и резко извергнуло прямо вперед пружинистую гуттаперчу своего липкого красного языка...

Мужчина, лежащий на широкой двуспальной кровати просторного гостиничного номера люкс, моментально принял сидячее положение и, встряхнув головой, открыл глаза, которые тут же перевел на телефон, плоским параллелепипедом красневший на противоположной от него прикроватной тумбочке. Циркулярный вой фантасмагорической цикады как-то плавно и незаметно трансформировался в тихое, вежливое треньканье телефонного звонка.

Мужчина переместил взгляд чуть влево, где между ним и телефоном, по неровной возвышенности подушки, беспорядочно разметались роскошные медно-золотистые локоны, и со скептичной ухмылкой мотнул головой. Похоже, обладательница локонов, судя по ее безмятежно-ровному дыханию и надежной статике позы, была в своих сновидениях очень далеко от карибско-полинезийского рая, и телефонные позывные не имели никаких шансов пробиться к ней ни напрямую, ни через лабиринты сомнительных ассоциаций.

Мужчина осторожно протянул руку к загорелой округлости плеча, выглядывающего из-под края простыни, но тут же, словно обжегшись, отдернул ее; затем быстро и, по всей видимости, машинально провел рукой по короткому ежику своих редковатых светло-русых волос и уже через секунду стоял возле изогнутой спинки стула, которую аккуратно обтекал его болотного цвета твидовый пиджак. При этом он наступил на свою же неаккуратно валяющуюся на полу сорочку, на что, как показалось, не обратил ни малейшего внимания. Еще через пару мгновений мужчина, нажав на кнопку запрограммированного вызова абонента, прижал к уху миниатюрный мобильный телефон, извлеченный им из бокового кармана пиджака.

– Алло, Юджин, – негромким, еще чуть хриплым ото сна голосом резко бросил в трубку обитатель гостиничного номера, едва услышав окончание длинных гудков, сигнализирующее о выходе на связь его невидимого собеседника.

– Да. Это ты, Джефф? – пробурчал в неизвестно каком отдалении собеседник. – Какого черта. Семь десять утра. Я еще только скоблю физиономию.

– Молчи и слушай внимательно, – в зародыше подавил вполне законное недовольство Джефф. – Тут нашей общей знакомой... путешественницей... похоже, кто-то неожиданно очень сильно заинтересовался. Быстренько соединись с нашими. Пусть оперативно пробьют, откуда звонят в «Марриотт», в номер семнадцать двадцать пять.

– В какой «Марриотт»? Их в Нью-Йорке штук пять, если не больше.

– В «Марриотт-Маркиз», это тот, что на Бродвее, на пересечении с Сорок шестой. Повтори номер.

– Семнадцать... двадцать...

– Пять.

– Пять. А кто там сейчас?

– Да она же, идиот, она, кто еще.

– Что?! А сам-то ты... Идиот! Подумаешь, тоже мне нашелся...

– Юджин, дружище, извини, был не прав, вырвалось. Сделай, что я прошу, и побыстрее. Телефон уже пять минут трезвонит.

– А сам-то ты где?

– Да... Короче, тут недалеко.

– Понятно. Ладно, звоню. А ты там скажи ей, пусть треплется подольше.

– Хорошо. Потом, как узнаешь, обязательно перезвони.

Захлопнув крышку, Джефф положил мобильник на стол, кошачьим шагом приблизился к кровати и, опустившись на ее край, склонился над обладательницей медно-золотистого богатства.

– Хелен, девочка моя, открой глазки, прелесть. – Настойчивая вкрадчивость голоса результатов не дала, тут же сменившись безапелляционностью тона казарменного дневального, при этом некрупная, но крепкая рука принялась бесцеремонно тормошить нежное бронзовое предплечье. – Хелен, черт побери, просыпайся же, наконец! Телефон.

Под распушившейся шапкой рыжих волос раздался недовольный стон.

– Ну что там еще стряслось? Какого дьявола...

– Поднимайся и возьми трубку. Тебе звонят.

– Кто... звонит?

– Откуда я знаю кто. Подними трубку и узнаешь.

Из-под воздушного батиста простыни медленно выплыло тонкое запястье и ленивым жестом отвело назад с лица помятые за ночь пряди, открыв слегка накуксившиеся губки под маленьким, аккуратным, немного вздернутым носиком.

– А который сейчас час? – Запястье протянулось к прикроватной тумбочке, и через мгновение в жеманных пальчиках с ухоженными, но не длинными ноготками золотом блеснул маленький квадратик наручных часов. – Oh, mon Dieu! Il est sept heures quinze[1].

– Ответь на звонок, дура! Десять раз надо повторять одно и то же?

Трубка, резко сорванная с аппарата нетерпеливой мужской рукой, бесцеремонно пришла в соприкосновение с маленьким ушком и нежной загорелой кожей щеки. Женщина резко отдернулась и бросила на своего визави совсем уже негодующий взгляд, но, увидев прямо перед собой две сузившиеся щелочки глаз и играющие под кожей щек желваки, фыркнула, поднялась чуть вверх по подушке и нарочито медленно, как бы делая великое одолжение, уже сама снова поднесла трубку к своему уху.

– Алло, Хелен Мэтью, слушаю.... Я слушаю вас. – Трубка подчеркнуто вежливым движением опять переместилась в пространстве и своим дальним концом почти уперлась в крепкую мужскую грудь, покрытую редким пушком курчавых волос. – Никто не отвечает. Гудки.

Джефф поднес трубку к уху и, удостоверившись в точности только что полученной им информации, многозначительно вздернул вверх левую бровь, немного театральным жестом положил изломанный плоский брикетик в приемную емкость аппарата, после чего медленно потер рукой подбородок, словно проверяя состояние своей отросшей за ночь щетины.

– Интересно, кто это все-таки мог быть, – через какое-то время задумчиво протянул он, как бы рассуждая вслух сам с собой.

Именно так, по всей видимости, это было расценено лежащей на кровати женщиной, которая, сладко потянувшись, вновь перевернулась на бок и, натянув на себя край простыни, медленно закрыла глаза, справедливо проигнорировав таким образом обезличенный вопрос.

– А, Хелен? – исправил свою ошибку сидящий на краю кровати мужчина.

– Откуда я знаю, что я, телепат? – не открывая глаз, недовольным тоном процедила Хелен.

– Ты ничего здесь не заказывала, в гостинице?

– Нет.

– Разбудить тебя не просила?

Хелен открыла правый глаз и выразительно поджала губки.

– В семь утра?

Автор вопроса, осознав всю его абсурдность, на миг опустил голову вниз, но тут же вновь впился взглядом в обозначившийся на подушке профиль.

– А нашему русскому другу ты говорила, где остановишься в Нью-Йорке?

– Говорила. Ты что, забыл? Вы меня вчера об этом уже спрашивали. Когда мурыжили в своем склепе.

– Я помню. Просто уточнить. Это он тебя об этом спросил?

– Он. По-моему. Я уже не помню.

– Хм, молодец. Грамотно спросил, раз не помнишь. А ты ему что сказала? Дословно.

– О господи! Допрос по новой? Сказала, что остановлюсь в «Марриотте».

– Без уточнений? Их же тут, в городе, вроде целых пять штук.

– Без уточнений. Слушай, я хочу спать.

– И он больше не расспрашивал? На эту тему.

– Нет.

– Хм. А кто еще знает, что ты здесь?

– Откуда я знаю, кто знает.

– Ну ты кому-нибудь об этом говорила?

– Может, и говорила. Что я, помню? Ты дашь мне, наконец, поспать или нет? – Прелестная головка с растрепанной рыжей копной повернулась в фас.

– Нет, конечно. С какой стати.

– У тебя с головкой все в порядке? Начало восьмого!

– Вот именно. Восьмого! Очнитесь, мадмуазель, это вам не Париж, а Нью-Йорк. Здесь, если вы забыли, несколько иные ритмы. И вообще, ma cherie[2], пора бы уже забыть о вашем версальском распорядке. И богемном умонастроении. Настали суровые, боевые будни.

– Ты у психоаналитика давно был?

– Давно. В день первого причастия.

– Оно и видно. Хотя, я боюсь, тебе уже вряд ли кто поможет. Впрочем, как и всей вашей шайке-лейке. Церэушной. У вас же это хроническое. Неврастения с садистским уклоном. Ой, пардон. Я выдала такие секреты. Нас же здесь наверняка прослушивают. И русские. И Аль-Каида.

Медноволосая красавица уже было размахнулась, чтобы по самую шляпку вбить гвоздь своего накипевшего негодования, но, увидев перед собой сошедшиеся к переносице брови, набухшие подскулья и тонкую полоску на месте, где должны были быть губы, вовремя сдержала свой порыв и, повернувшись к прикроватной тумбочке, нервными движениями, с третьей попытки, вытянула из плоской бледной пачки тонкий цилиндрик «Вирджинии слимс». По всему объему просторной спальни растеклось довольно тягостное молчание. Хелен, устремив глаза в потолок, делала немного нервные, глубокие и быстрые затяжки. Она понимала, что ее занесло, но горевать о пролитом молоке было уже поздно. Она также чувствовала, что ее визави вполне адекватно уловил причину и суть воцарившегося молчания, и ей это было неприятно.

«Ну и плевать, подумаешь», – попыталась утешить себя она, и это немного помогло, но, правда, очень немного.

Джефф медленно, как бы украдкой, боясь встретиться с курильщицей взглядом, поднял на нее глаза. Курильщица, чуть прищурившись, разглядывала на белом полотне потолка невидимые там рисунки, периодически выпуская в том же направлении из колечка губ куцеватые и быстро тающие сизые завитушки. Она полусидела-полулежала, придавив подушку к спинке кровати. Простыня, прежде закрывавшая ее до самого подбородка, своим краем проходила уже на двадцать сантиметров ниже, открывая взору покрытые безупречно равномерным загаром руки, в одной из которых тлел миниатюрный белый цилиндрик; полноватые, в самую меру, плечи и самое начало двух весьма аппетитных, пикантных округлостей.

Джефф непроизвольно сглотнул слюну. По идее, равно как и по всем писаным и неписаным правилам и законам воспитания подобного рода контингента, ему сейчас следовало предельно предметно и жестко, соблюдая при этом абсолютную эмоциональную бесстрастность, сухим языком читающего лекцию патологоанатома напомнить агенту, каково его истинное место в многосоставном и сложном механизме разведки и еще раз вкратце обрисовать наиболее вероятные для него последствия любого неумышленного разгильдяйства и уж тем более, упаси господь, сознательного вольнодумства. Но как он ни пытался пробудить в себе если не Игнатия Лойолу[3], то хотя бы какого-нибудь Савонаролу[4], обличительно-менторский настрой почему-то никак не хотел овладевать соответствующими струнами и фибрами его организма. Напротив, внутри себя, особенно в области где-то чуть пониже ватерлинии, Джефф вдруг явственно ощутил стремительное зарождение совсем иных чувств, настроений и импульсов. Он только сейчас внезапно и очень четко осознал, что уже добрые четверть часа активно и абсолютно непринужденно фигурировал на авансцене в костюме Адама. И то, что это осознание пришло именно сейчас, в данный момент, тоже было явно не случайно. Джефф непроизвольно поежился.

Похоже, что биотоки, зародившиеся в недрах одной из присутствующих в данном замкнутом пространстве органических субстанций, не остались не замеченными для подкожного локатора другой. Выпустив вверх последнюю тонкую струйку дыма, Хелен медленным движением загасила сигарету в стоящей там же, на тумбочке, пепельнице и, смотря куда-то вниз и в сторону, произнесла, стараясь придать при этом своему голосу максимально равнодушный тон:

– Ну и... какая программа дальнейших действий? Допрос продолжается? То есть, пардон, не допрос, конечно. Я хотела сказать, наша теплая дружеская беседа. Подведение итогов за последний отчетный период.

– Ну... беседа, я думаю, может подождать и до после завтрака. А сейчас можно придумать и более интересное занятие. Не менее теплое и дружеское, – уголки губ Джеффа чуть опустились вниз, обозначая улыбку, скорее похожую почему-то на легкую гримасу.

Хелен из-под полуоткрытых век быстро скользнула взглядом по средней части фигуры сидящего рядом с ней Адама, что позволило ей тут же зафиксировать и вполне адекватно оценить степень развития антигравитационных устремлений известных элементов вышеназванной фигуры, что Адам, надо отдать ему должное, попытался аккуратно, как бы естественным образом завуалировать с помощью определенного рода телодвижений, использовав все объективные возможности, предоставленные ему для данного маневра.

Сделав свое открытие, женщина также быстро снова отвела глаза в сторону и очень осторожно потянула еще дальше вверх, на себя, край покрывающей ее простыни. Правда, она буквально тут же столкнулась с неожиданным сопротивлением прежде абсолютно податливой ткани, что слегка ее удивило. Переведя взгляд прямо перед собой, она увидела, что руки Джеффа, какую-то секунду назад покоящиеся в скрещенном состоянии чуть выше колен, крепко, с двух сторон по бокам, держат ту же простыню. И не просто держат, а медленно, но упорно тянут ее в противоположном направлении. После нескольких секунд активного противоборства Хелен почувствовала, как край освобожденной ее спарринг-партнером материи уткнулся ей в подбородок, а руки партнера вновь вернулись в исходное положение.

– Кошечка опять решила показать свои коготки. И гордый, неприступный нрав. – Лицо Джеффа снова изобразило нечто задуманное как улыбка. – Похоже, вчерашний разговор не пошел впрок.

– Что тебе нужно от меня, – взорвалась Хелен. – Что вам всем от меня нужно! Мало того, что я горбачусь на них, а они меня подставляют на каждом шагу, я еще и ублажать их всех должна. В любое удобное для них время. Неплохо устроились. Запомни, я вам в бесплатные шлюхи не нанималась.

– Да? А куда ты нанималась? – вздернул вверх брови Джефф.

– Никуда!

– У-у! Тогда смею напомнить. Еще раз. Когда в тысяча девятьсот девяносто пятом незабвенном году, в мае, одна известная, тогда еще очень покладистая и все правильно понимающая особа собственноручно и, подчеркиваю, абсолютно сознательно и добровольно дала подписку о сотрудничестве...

– Смею напомнить, во-первых, я ее давала не тебе, а...

– Не мне. Естественно. Ты давала ее организации, которую я имею честь представлять. Снова хочу напомнить, пока еще самой мощной и сильной организации в мире.

– Ой-ой-ой-ой-ой.

– Смейся, смейся. У тебя еще будет возможность лишний раз в этом убедиться. И весьма скоро. Уверяю тебя.

– Где же была ваша хваленая организация одиннадцатого сентября другого незабвенного года? – выпалила Хелен и тут же осеклась.

– Никогда... слышишь, никогда... не говори о том, чего ты не знаешь, – после продолжительной паузы отчетливо произнес побагровевший Джефф. – Организация была там, где надо. И не наша вина, что кое-кто другой, повыше, оказался не на своем месте.

Именно кто оказался не на своем месте, конкретизировано не было. Но Хелен этого уточнять не стала.

Несколько мгновений спустя румянец снова покинул щеки, а скрежещущий металл голосовые связки ее визави.

– Продолжаю, – продолжил Джефф. – Ты заключила контракт, причем контракт пожизненный, других у нас просто не существует, с организацией, которая уже девятый год подряд практически полностью содержит тебя за свой счет. Подчеркиваю, девятый год подряд. Которая исправно оплачивает твои липовые должности, твои синекуры в Ассошиэйтед Пресс, причем оплачивает по самому высшему разряду. Ставку, выше, чем у главы корпункта. Жилье, всегда только первой категории. Тачки. Шмотки. Всё. Сначала в Праге. Потом в Гонконге. В Стокгольме. Теперь вон в Париже. А что взамен? Какие-то вшивые контакты, от которых проку как от козла молока. Вместо информации одни слухи и сплетни, хуже чем из желтой прессы. И... всё. Так что, кроме самой подписки, сказать, что ты что-то реально дала организации, вложившей в тебя и в твое благосостояние кучу бабок, я думаю, у тебя самой язык вряд ли повернется. Мне лично ты, правда, не буду отрицать, давала... кое-что... иногда. Но, как мне помнится, наше... сотрудничество... в этой форме... тоже началось с вашей стороны абсолютно сознательно и добровольно.



– И ты еще смеешь что-то говорить?! – выдохнула Хелен, едва дождавшись конца произнесенной чуть ранее тирады. – Что я ничего не дала организации?! А кто вам преподнес такого агента. Такого агента! Разведчика. Профессионала. Русского. Можно сказать, на подносике. В праздничной упаковке.

– Смею опять же напомнить, что непосредственная вербовка упомянутого вами объекта была осуществлена не кем иным, как вашим покорным слугой.

– Слугой! А кто этому слуге все подготовил. Объекта в первую очередь.

– Это вопрос спорный. Но я не хочу сейчас углубляться в дискуссии.

– Естественно.

– Естественно! А кто чуть с треском не провалил этого агента? Из-за своего болтливого языка. А? Так что потом пришлось целую комбинацию плести, чтобы вывести его из-под удара. Когда он по самому, можно сказать, по лезвию... Буквально на волоске. Ну, что молчишь?

– А кто в этой вашей комбинации сыграл самую главную роль? А? Забыл? Что молчишь?

– Ты всего лишь исправляла то, что сама же накуролесила. И то еще неизвестно, исправила ли до конца или нет. Между прочим, ты знаешь, что вообще в нашей системе бывает с людьми за такие проколы? Следовало бы как-нибудь поинтересоваться. На досуге. И... между прочим... заодно еще и тем... сколько крови мне стоило выгородить тебя перед нашими боссами. Прикрыть. Об этом ты ведь тоже, как мне кажется, особенно сильно не задумывалась. Равно как и о своем ближайшем будущем. Которое на сегодняшний момент представляется в очень большом тумане. И отнюдь не розовом. Так что, девочка моя... с дядей Джеффом... лучше дружить.

На этот раз, закончив свой маленький монолог, Джефф не улыбнулся, хотя это стоило ему определенных усилий. Его мускулистая рука снова осторожно и медленно потянула вниз заветную простыню и снова, к его удивлению, столкнулась с сопротивлением то ли намеренно, то ли на сей раз просто инстинктивно вцепившихся в край этой простыни тонких женских пальцев. Джефф отпустил натянувшуюся материю и впился взглядом в лицо полусидящей, полулежащей напротив него строптивицы. Он увидел прямо перед собой нахмуренные брови, над опущенными вниз глазами, слегка раздувающиеся ноздри, поджатые губки в обрамлении едва заметного, только что пробившегося розоватого румянца щек и явственно ощутил, как в нем с новой силой просыпается уже немного затихшее желание. Странное дело. Капризы этой женщины, ее своенравие и непокорность, которые иногда доводили его буквально до белого каления, в то же время способны были пробудить в нем подчас такую дикую жажду обладания, которая уже сама по себе становилась для него источником невероятного наслаждения. А уж сломить ее, подчинить своей воле, своим прихотям... с этим по остроте ощущений он вообще мало что мог сравнить. И поэтому сейчас взглядом дикого животного он продолжал упрямо сверлить ее глазами, с каким-то ноющим сладострастием предвкушая момент, когда она, наконец, соизволит поднять на него свой взор. А в том, что этот момент обязательно наступит, у него не было ни малейших сомнений.

И Джефф не ошибся. Уже очень скоро он увидел перед собой ее глаза. Немного обиженные. Немного оскорбленные. Настороженные. И все понимающие. Последнее обстоятельство удваивало остроту испытываемых им ощущений. Обменявшись с Хелен продолжительным взглядом, в котором можно было столько прочитать, а можно было и не прочесть ничего, он, наконец, произнес, как ему самому показалось, вполне веским, хотя и миролюбивым тоном:

– Ну что, детка? Может быть, ты все-таки избавишься, наконец, от этого дурацкого покрывала? Сама.

Единственным ответом на поступившее предложение стали насмешливые искорки, мелькнувшие в раскосых серо-сине-зеленых глазах.

– А ну прочь эту тряпку, живо! Я кому сказал, – рявкнул, подавшись вперед, Джефф.

Насмешливые искры в глазах женщины мгновенно сменились едва заметным презрительно-гневным блеском. В воздухе снова повисла напряженная пауза, но уже через несколько секунд батистовый купол, взметенный вверх неожиданно резким движением загорелой руки, плавно опустился на противоположный край кровати, а сама Хелен предстала взору человека, который решил всерьез и бесповоротно войти в роль ее безграничного повелителя, во всем завораживающем блеске своей нагой красоты. Она по-прежнему молча полусидела-полулежала, облокотившись спиной на подушку; ее правая нога была приподнята и чуть согнута в колене, на колене сверху в ленивом изгибе лежало тонкое запястье; в холодном взоре все так же поблескивало презрение, но уже презрение равнодушное. И позой, и всем своим видом она напоминала сейчас мраморную богиню, изваянную каким-нибудь Праксителем[5] или Кановой[6]. «Повелитель» снова непроизвольно сглотнул слюну. Несомненно, это была покорность. Но какая? Есть покорность желанная, которую женщина втайне жаждет, когда состояние униженности способно довести ее порой до самого невероятного пароксизма страсти и заставить боготворить подчиняющего ее мужчину. Есть покорность вынужденная, навязываемая внешними обстоятельствами. В этом случае уступчивость не более чем изнанка отвращения. Но Джеффа эти нюансы сейчас волновали мало. Важен был свершившийся факт. Он осторожно провел рукой по чуть согнутой загорелой ноге от икры до лодыжки. Снова посмотрел на не меняющее свое выражение лицо. И решил закрепить достигнутое.

– А ну-ка давай раздвинем наши сладкие ножки. Пусть дядя Джефф полюбуется нашим сокровищем.

Сначала дядю Джеффа немного покоробила слишком уж быстрая и, как ему показалось, абсолютно механическая реакция на его полураспоряжение-полупросьбу, но, слегка поколебавшись, он счел за лучшее отбросить ненужные мысли и сосредоточиться на более приятных и очевидных вещах. Насладившись созерцанием сокровища, он наклонил голову вниз и, как в замедленном кинокадре, осторожно, с придыханием провел языком по внутренней стороне сначала правого бедра объекта своих вожделений, затем левого, затем снова правого и, наконец, с урчащим стоном впился в само сокровище. Вдоволь над ним поворожив, он сделал пару резких пластунских движений вверх и, внимательно посмотрев на окаменелое лицо с закрытыми глазами в обрамлении огненно-медных волос, снова немного поколебался, но тут же накрыл плотно сжатые кораллы губ глубоким, жадным поцелуем. После этого поцелуи уже градом посыпались на щеки, шею, плечи, грудь, в то время как крепкие руки гладили, тискали, мяли все доступные и недоступные участки и части распластавшегося по кровати податливого тела.

Но тут случилась немного странная вещь, которую Джефф почувствовал не сразу. Вернее, почувствовать-то он ее почувствовал, просто некоторое время, по инерции, старался об этом не думать, а может, просто боялся себе в этом признаться. Вожделение, которое по всей логике должно было нарастать, неуклонно стремясь к своему апогею, внезапно начало плавно, но неуклонно уходить в каком-то неизвестном направлении, неизбежно сопровождаясь изменением соответствующих физических параметров наиболее ответственных жизненных органов. Джефф напряженно и сосредоточенно замер, внезапно прервав все свои движения и действия. И тут же в его мозгу с кристальной ясностью обозначился ответ на так еще до конца не сформулированный вопрос. И ответ этот был предельно прост. Под ним сейчас лежала не женщина. Под ним лежала мягкая, теплая, послушная и абсолютно безжизненная раскладушка. Она опять оставила его в дураках. Скифская тактика, когда перед врагом отступают, внушая ему уверенность в победе, превращающуюся в конечном итоге в его поражение и позор. Но нет, он не привык так просто сдаваться. Прильнув к маленькому аккуратному ушку, Джефф обдал его жаром.

– Тебе нравится, как я тебя целую? – И, не дожидаясь ответа, быстро выдохнул: – Теперь твоя очередь, детка.

Цепкой хваткой впившись в предплечья своего строптивого антагониста, он откинулся на спину и, не без усилий перевернув и посадив Хелен на себя, заставил ее занять положение, предполагающее переход к гораздо более активным действиям.

– Ну, я жду, – с кривой ухмылкой посмотрел он на нее снизу вверх и, снова не дожидаясь ответа, с ощутимым усилием наклонил ее голову к своей груди. – Поцелуй меня сюда, у тебя это так хорошо получается.

Сначала он почувствовал лишь учащенное, прерывистое дыхание, обдающее его грудь легким приятным жаром, затем, через несколько секунд, осторожное, словно делающее одолжение, воздушное прикосновение губ. Джефф улыбнулся еще шире, чего, конечно же, не могла видеть его поставленная в весьма специфическую позу жертва, и, по-хозяйски сдвинув голову жертвы чуть в сторону, подвел ее губы к своему левому соску. Несколько секунд губы находились в полной неподвижности, затем они слегка, как бы нехотя, приоткрылись, и тут Джефф ощутил прикосновение языка. Он ликовал.

– Так, девочка... так... давай. Ты все делаешь правильно.

Почувствовав, как рот девочки начал делать полноценные, ритмичные всасывающие движения, он, уже не сдерживая себя, издал тихий протяжный стон и крепко впился пальцами во взъерошенную шапку шелковых рыжих волос. Вскоре его руки, потянув за эти волосы, указали ласкающим его губам новое направление – прямо и вниз, а еще через некоторое время он, вновь резко вернув свою партнершу в ее первоначальное положение, яростно набросился на нее для окончательного и решающего штурма ее последнего несдавшегося бастиона.

* * *

– А почему ты так не любишь заниматься любовью по утрам? – Джефф, стоя перед квадратом окна и погрузив свой взор в предрассветное молоко, задумчиво обозревал с высоты семнадцатого этажа серые контуры параллелепипедов, со всех сторон обступивших расположенную неподалеку Таймс-сквер, одновременно пытаясь не глядя, на ощупь, застегнуть левый рукав своей сорочки.

– А что? – с некоторым вызовом ответила Хелен и непроизвольным движением слегка одернула полу своего коротенького розового кимоно. Она снова лежала на кровати, только на этот раз поперек ее, на боку, подперев голову кулачком, и курила очередную сигарету.

– Да так. Интересно, – пожал плечами Джефф, справившись, наконец, со своей пуговицей. – Так почему же? – Он медленно обернулся и с легкой ухмылкой посмотрел на свою собеседницу.

– Потому. Потому что утром вы все предстаете в чересчур натуральном виде. Без мишуры. И позолоты. А это зрелище, надо заметить...

– Не для людей слабонервных?

– Не для людей с остро развитым эстетическим вкусом.

– Понятно, – вздохнул Джефф и в очередной раз быстро пробежал глазами по всей обширной поверхности застилающего пол плотного темно-зеленого ковра. – Куда же он все-таки делся?

– Ты меня сейчас уже доконаешь со своими носками. Можешь быть спокоен, лично я их не коллекционирую. Посмотри во второй комнате, в прихожей.

– А что он там-то может делать?

– Откуда я знаю. Посмотри в мусорном бачке. В унитазе. В мини-баре.

Джефф, поколебавшись, все-таки вышел во вторую комнату, служившую гостиной в этом просторном номере люкс, и, пару минут погремев там различными предметами мебели, вернулся с совсем уже хмурым видом.

– Вот что меня в тебе всегда восхищает, так это размах твоей натуры. Никакого минимализма, – произнес он, опустившись на одно колено и быстро заглянув под кровать.

– В смысле? – вздернула вверх брови лежащая на этой кровати дама.

– Что тебе было сказано перед отъездом в Нью-Йорк?

– Что мне было сказано перед отъездом в Нью-Йорк?

– Снять гостиницу поближе к центру, но без шика.

– Ваше приказание было исполнено в абсолютной точности. Если бы я захотела шикануть, я бы остановилась в «Мандарине»[7].

– Но вместо стандартного номера тебе, конечно же, надо было снять апартаменты.

– А... других не было. В отеле полный аншлаг. Туристы понаехали. Японцы.

– Хватит врать. Я проверил, всё здесь было.

– Ах, ну да, конечно. Я забыла. Ты же всегда все проверяешь.

– Хе. А с вами, что, можно по-другому? Ну так... я жду объяснений.

– Господи, прямо такая проблема. – Хелен остервенело вдавила в пепельницу докуренную всего лишь до половины сигарету. – Разница-то всего каких-то двести баксов за ночь, а шуму. – Она резко поднялась с кровати и тут же плюхнулась в стоящее неподалеку массивное кресло.

– Не двести, а триста пятьдесят!

– Слушай, тебе самому не противно? Будь твоя воля, ты бы меня небось в Квинсе[8] поселил, в каком-нибудь вонючем клоповнике. В конце концов, ну нельзя же быть таким... крохобором. У покойника медяки с глаз снимет.

– Я не крохобор! – фистулой взвизгнул Джефф. – Я не крохобор, и это не мои деньги.

– Вот именно, тем более.

– Это деньги не мои, а...

– Американских налогоплательщиков, – услужливо закончила за него фразу Хелен. – Я знаю. Я сама налогоплательщица. Правда, канадская. Но какая разница. В конечном счете мы ведь все работаем на одно общее дело. Всеобщее торжество демократии и наших незыблемых ценностей. Разве не так?

– Так, – после паузы сухо ответил Джефф и снова отошел к окну. Некоторое время, заложив руки за спину и ритмично перекачиваясь с пяток на мыски и обратно, он, глядя вниз, рассеянно следил за передвижениями мелких двуногих насекомых, торопливо снующих в обоих направлениях по бродвейским тротуарам; затем медленно поднес к глазам левое запястье. – Скоро восемь. Пора завтракать. – Не дождавшись никакой ответной реакции, он обернулся и вопросительно посмотрел на сидящую в кресле особу, которая уже с серьезным видом, поджав губы, усердно полировала аккуратной маленькой пилочкой свои коготки.

– Лично я есть не хочу, – выдержав положенный интервал, соизволила, наконец, ответить особа, не поднимая глаз. – Я не привыкла завтракать в такую рань.

Джефф вздохнул, отошел от окна и грузно приземлился в стоящее чуть поодаль второе кресло.

– А... когда ты привыкла?

– Ну... по крайней мере, хотя бы уж в девять. Тоже, конечно... извращение, но еще куда ни шло.

Лицо Джеффа скривилось в кислую гримасу. «Хрен с тобой, запомним», – подумал он и произнес:

– Ладно, бог с тобой, подождем до девяти. – Вверх опять взметнулось левое запястье. – Ну что ж, тогда, чтобы время зря не терять, доставай-ка свой ноутбук. Ты ведь вроде сказала, что отправила его сюда с парохода вместе со всеми шмотками. Если я не ошибаюсь.

– Надо же, вспомнил, – усмехнулась Хелен.

– Почему вспомнил? Я о нем никогда и не забывал.

– Даже вчера, когда мы сюда пришли?

– И когда пришли. И когда остались. И даже во время утренней сессии.

– Надо же, какое самообладание.

– Что ты. Ну, так и... где? Искомый предмет?

– Там, в шкафу, – ленивый жест указал пилкой в сторону длинного раздвижного, встроенного шкафа. – А что ты хочешь с ним делать?

– Ничего. Просто посмотреть.

– Что посмотреть?

– Ну так, вообще. Твой русский друг ведь проявил к нему очень живой интерес.

– Но мы же не знаем, залезал он туда или нет.

– Детка моя, этот паренек дважды побывал у тебя в каюте, пока ты занималась своей... хиромантией с этим старикашкой.

– Хиромантией! Да ты вообще хоть представляешь, что это на самом деле было.

– Да какая разница, – поморщился Джефф. – Повторяю, объект два раза забирался к тебе в течение часа. Два раза! Хотя, если бы он хотел просто порыться в твоем барахле, ему вполне хватило бы одного захода. Зачем лишний раз рисковать, светиться. Нет, куколка, он именно для того и приходил, чтобы сначала что-то взять, а затем, вернувшись, положить это на место. Каждый раз у него с собой была спортивная сумка. А что он мог взять? Только то, что представляло для него самый большой интерес. А что могло представлять для него самый большой интерес? Ответ очевиден. Тем более что ты перед этим, в соответствии с данными тебе рекомендациями, как следует этот его интерес разогрела. К данному предмету. Если мы тебя вчера правильно поняли.

– Вы меня правильно поняли.

– Ну вот.

– То есть ты хочешь проверить, есть ли там его отпечатки? Чтобы снять все вопросы?

– Молодец, соображаешь. Нет, на этот предмет твой ноутбук осмотрят другие люди. В соответствующих условиях.

– Вы что, хотите его забрать?

– Ну а как же. Да ты не беспокойся. Всего на какую-то пару-тройку дней. Вернем в целости и сохранности. А сейчас... сейчас мне просто хочется еще раз взглянуть на фотографии. Вернее, на одну фотографию. На ту самую, ради которой, собственно, всё и...

– Что, так понравилась, что забыть не можешь?

– Ну а то. Сколько над ней потрудиться-то пришлось.

– Не ты ж трудился.

– Да какая разница. А кто идею подал? А-а. То-то.

Хелен пожала плечами:

– Ладно, бери, смотри. Аккуратней только. А то еще чего-нибудь, не дай бог, сотрешь.

– Детка, ты меня обижаешь.

Джефф пружинисто поднялся с кресла и уже через минуту, положив на стоящий возле стены письменный стол извлеченный из шкафа плоский пластиковый корпус темно-синего цвета с надписью «Toshiba», подключил его к белеющей возле самого пола розетке. Закончив все приготовления, он откинул крышку ноутбука и, посмотрев на Хелен, сделал ей элегантный приглашающий жест.



– Что? – подняла брови та.

– Пароль... – развел руками Джефф. – Или ты предоставляешь мне право заняться частным взломом?

Хелен, вздохнув и покачав головой, с видом человека, делающего величайшее одолжение, подошла к столу и, наклонившись над компьютером, прострочила короткой очередью по буквенным клавишам, после чего опустила указательный палец на кнопку «enter». Откинутый экран мгновенно превратился в голубой аквариум, в котором лениво дрейфовали разноцветные экзотические рыбки. Владелица компьютера уже сделала было стоящему за ее спиной кавалеру приглашающий жест к аппарату, но тут же спохватилась:

– Стоп, подожди-ка. Я сейчас быстро почту проверю.

Она торопливо подсоединила тонкий черный проводок к вмонтированному над столом в стену интернет-гнезду, присела на кончик стула и, пощелкав беспроводной «мышкой», зашла на свой почтовый ящик в раздел «входящие». Там, на верхушке длинного столбца, она увидела три желтых конвертика, имена адресатов которых были выделены жирным шрифтом.

—Так, всего три за сутки. Не густо, – констатировала Хелен. – Кто это у нас? Та-ак. Ну, это сразу в корзину, не читая. Второе... от кого... – прочитав имя адресата: Danielle Belmot, она внезапно осеклась, быстро скосила глаза вбок, туда, откуда тенью нависала фигура Джеффа, и поспешно пробормотала: – Ладно, это потом... А это что за... PhotoPro... – прочитала она имя автора третьего послания и, собрав кожу лба в маленькую гармошку, негромко хмыкнула: – Интересно. Кто бы это мог быть?

– Наверно, какой-нибудь фотожурнал, – небрежно предположил откуда-то сзади Джефф, хотя прозвучавший вопрос вовсе не был адресован ему.

– Ты думаешь? – встрепенулась Хелен.

Джефф пожал плечами.

– А может, организаторы какой-нибудь фотовыставки. С приглашением. – Он поймал прищуренный взгляд мгновенно обернувшейся в его сторону получательницы интригующего послания и снова пожал плечами. – Да чего гадать, открой да посмотри.

Получательница снова повернулась к экрану и, подведя курсор к самой верхней строчке списка адресатов, решительно нажала на левую кнопку своей беспроводной «мыши».

– Ой! – почти тут же выдохнула она, испуганно отдернувшись чуть назад вместе со стулом. Произошло нечто неожиданное и довольно странное. Вместо того чтобы предъявить пользователю интересующий его документ, экран компьютера внезапно погас. – Что это? – полуобернувшись, немного испуганно спросил пользователь в розовом кимоно.

– Может, розетка? Соединение, – предположил объект ее вопроса, но тут же сам свою версию и отверг: – Да нет, кнопочки-то вон вроде все горят. А ну-ка, попробуй нажать на «power»... Так, выключила. Теперь снова включи.

Через мгновение в прямоугольнике экрана снова заголубел аквариум.

– Ну, слава богу. – Напряженная фигура в розовом кимоно на мгновение слегка обмякла на стуле, но, тут же собравшись, энергично закликала «мышью». – А это что за дела? – Хелен снова откинулась на стуле. Она только что повторно вошла на свой почтовый ящик.

Джефф, чуть прищурив глаза, наклонился вперед. Раздел «Входящая почта», прежде забитый плотной колонкой сообщений, зиял своей пустотой.

– Я спрашиваю, что это за хреновина? – Женщина вновь приникла к экрану и подвела курсор к новому «окну». – Нормально. В «отправленных» тоже пусто. – Она, повернув голову и подняв глаза, вопросительно посмотрела на стоящего с ней рядом мужчину в трусах и полураспахнутой сорочке.

Мужчина, продолжая неотрывно смотреть в экран, наморщил нос.

– Попробуй открыть какой-нибудь документ на «жестком» диске. Зайди в любую «папку».

То, что произошло после того, как его инструкции были выполнены, заставило Джеффа сначала хмыкнуть, затем резко вздрогнуть и непроизвольно сделать шаг назад.

– А где файлы-то все? А? – Отшвырнув от себя «мышку», сидящая на стуле дама закатилась в истерике, из которой не могла выйти в течение нескольких минут. – Все... все пропало... почти тысяча снимков... самые лучшие... такие сюжеты... – это было все, что более менее отчетливо прорвалось сквозь хаос невнятных причитаний и стонов.

Джефф сделал шаг вперед, склонился над компьютером и, вернув на место отброшенную «мышь», произвел несколько манипуляций сначала с ее помощью, а затем нажимая на маленькие плоские квадратики встроенной клавиатуры.

– Ну... что? – осторожно спросила моментально притихшая Хелен, внимательно следя за его действиями и движениями. – Получается?

Джефф оторвал пальцы от клавиатуры, выпрямился и медленно покачал головой.

– Похоже, действительно... всё. Откукарекался. Creve[9].

– Но почему?

– Похоже, вирус.

– Откуда? По почте пришел? От этого... PhotoPro?

– Да нет, я думаю, по почте он был просто активизирован. Разбужен. Этим посланием. А заражен он был немного раньше. – Лицо Джеффа уже было растянулось в непроизвольной улыбке, но тут он поймал насупившийся взгляд Хелен, и улыбка мгновенно стерлась с его губ. – Какие все-таки сволочи, эти русские. Ни перед чем не остановятся, лишь бы насолить. – Он ободряюще похлопал по плечу свою нахохлившуюся приятельницу. – Не переживай, девочка, все отлично. Это еще одно доказательство того, что они действительно заглотили нашу наживку.

– Не переживать? – взорвалась Хелен, вскочив со стула. – Ты мне советуешь не переживать?! Вонючий ублюдок! Вы всё прекрасно знали заранее. И позволили им уничтожить весь мой архив. Все, что я сделала за последние три с лишним года. Мои самые лучшие снимки! Да за каждый из них я могла получить столько бабок, сколько ваша гнилая контора за всю мою жизнь не заплатит! – Не выдержав, она закрыла лицо руками и, протяжно всхлипнув, беззвучно затрясла головой.

– Ну, ну, ну, – осторожно обняв даму, отечески похлопал ее по предплечью Джефф. – Не надо так расстраиваться. Подумаешь, фотографии. Дело наживное. Вон хоть сейчас иди на улицу да снимай.

– Ага, иди снимай, – снова всхлипнула дама. – Легко сказать. Где я таких типажей найду? У меня там и Горбачев, и... Ален Жупе, в таком суперракурсе, и...

– Это какой Жупе? – перервал только начавшееся перечисление ее утешитель. – Бывший премьер-министр, что ли, у лягушатников? Тоже мне, нашла типажи. Горбачева еще тоже вспомнила. Да кому они нынче нужны! Это уже все... ретро. Были на коне, были интересны. А сейчас ты еще сама будешь бабки платить, чтобы их физиономии в какую-нибудь жалкую газетенку втиснуть. А вот мы тебе зато... если будешь умницей... таких особей дадим пощелкать... такие экземпляры... что к тебе за ними не откуда-нибудь... из «Нью-Йорк таймс»... из «Уолл-стрит джорнэл» на коленях приползут. И... насчет компенсации... за утрату электронной памяти... за моральный ущерб тоже поговорим.

– Когда?

Утешитель тут же увидел перед собой мгновенно просохшие глаза.

– Ну вот... завершим начатое дело. Убедимся в том, что все прошло как надо, тогда и...

Окончание фразы прервали журчащие трели, доносящиеся откуда-то из недр висящего на стуле болотного пиджака. Джефф в два прыжка преодолел разделяющее их расстояние и уже через секунду, прижав к уху свой миниатюрный мобильный телефон, принимал доклад невидимого собеседника.

– Да, я... Ну что?.. Так... Так... Не было разговора, не было... Потому. Абонент бросил трубку... Откуда я знаю почему... – Джефф обернулся и бросил выразительный взгляд на смотрящую на него исподлобья Хелен. – Не захотел разговаривать. Короче, удалось наступить на хвост или... Так... Та-ак. Молодец, Юджин, с меня причитается... Пиво... Ладно, так уж и быть, «Джек Дэниэлс», так «Джек Дэниэлс». Стоит того. Хорошо, хорошо, ребятам тоже. Ну, давай... Когда?.. Ну... часика через два подгребу. Через три... – Джефф снова бросил взгляд на Хелен, но уже исподтишка. – Подгребем, если тебя так больше устраивает. Ну все, до скорого. – Оторвав телефон от уха, Джефф демонстративно звучным щелчком захлопнул его крышку. – Ну вот, еще одно приятное известие. Звонок был из Бронкса. Из дома российской миссии при ООН.

– Ты думаешь, это звонил... он? – подняла брови Хелен.

– Он, дорогуша, позавчера, в пятнадцать сорок пять прошел иммиграционный контроль аэропорта имени Джона Кеннеди и ровно через пятьдесят минут отбыл на Москву транзитом через Франкфурт. Так спешил, что даже не стал прямого рейса дожидаться. Видно, что-то очень интересное с собой вез.

– Кто же тогда сюда звонил?

– А что, больше некому? Наших дорогих коллег, с противоположного края света, когда здесь не хватало. Даже в самые суровые дни, при дяде Джонни и при дяде Ронни, не переводилось. А уж теперь-то...

– А зачем... им это понадобилось?

– Проверить, на самом ли деле в этом сказочном номере остановилась та самая, знаменитая Хелен Мэтью. Может, им пришла в голову вполне логичная мысль узнать тебя немного поближе. Пощупать.

– Что значит пощупать?

– Я тебе потом объясню. Это уже детали. Самое главное, мы еще раз убедились в том, что они клюнули.

– В таком случае... – Дама в розовом кимоно, после некоторой паузы, чуть прищурила глаза. – Может, самое время поговорить об обещанной компенсации?

– Рано. Пока еще рано. Самое главное подтверждение мы должны получить из Москвы.

– То есть?

– Да... это ты голову не ломай. Это уже наши дела, – скороговоркой протараторил Джефф и снова вздернул вверх левое запястье. – Ох ты, вот тебе раз, уже почти без десяти. Пора собираться. – Он всплеснул руками и плаксиво прогнусавил: – Ну где же этот чертов носок?

II

Олег Иванов был далеко не в самом лучшем настроении и состоянии духа. Не успев еще полностью отойти от более чем двенадцатичасового перелета через океан и почти всю Европу в придачу, он практически всю вчерашнюю ночь не сомкнул глаз, раздраженно ворочаясь с боку на бок и то и дело отгоняя настойчиво лезущие ему в голову то всякие путаные мысли, то, наоборот, очень четкие и яркие, как профессиональные фотоснимки, хотя и разбитые на абсолютно не связанные между собой фрагменты, воспоминания о событиях и переживаниях, наполнивших последнюю неделю его жизни и особенно весь прошедший день. Заснул он только под самое утро, словно провалившись в какую-то нескончаемо глубокую штольню, по которой с фантастической скоростью, размахивая руками и ногами, стал лететь куда-то вниз, не надеясь ни достичь дна, ни каким-либо образом остановиться. Между тем, к его удивлению, полет этот длился, как ему показалось, всего лишь какие-то доли секунды, прервавшись настойчивым пиканьем поставленного ровно на семь будильника.

Поднялся Олег чисто механически, с чугунной головой и ватным телом. По этой причине темп его дальнейших телодвижений был сначала непозволительно замедлен, а затем суетливо тороплив, что закономерно закончилось тем, что когда он, немного запыхавшись, выскочил на поверхность из подземного жерла с надписью «Теплый стан», то успел уже только едва-едва различить где-то вдали контуры неприметного служебного «Икаруса», увозящего вниз по Профсоюзной, в сторону окружной автодороги, утреннюю партию его более дисциплинированных и пунктуальных коллег. Оставалось одно-единственное: ловить первого попавшегося частника, подряжать его за «стольник» подбросить до «жилгородка... тут, недалеко, в лесу, за кольцом, я покажу», на что частник, сам, похоже, из здешних мест, смерив многоопытным взглядом спортивную фигуру клиента в строгом костюме под полураспахнутым пальто в сочетании с лицом, явно обезображенным интеллектом, и с многозначительной ухмылкой уточнив: «В „Пентагон“, что ли?», не торгуясь, нажал на газ и, не нуждаясь в дальнейших подсказках, через пятнадцать минут уверенно свернул с окружной на ровнехонький асфальт неприметной лесной дороги, где вскоре ударил по тормозам перед «кирпичом» с сопровождающей надписью: «Въезд строго по пропускам».

Пройдя ускоренным, но уже неторопливым шагом метров двести вперед по немного петляющей дороге, постоянно при этом обгоняемый автомобилями, у чьих владельцев, по всей видимости, необходимый пропуск был, Олег подошел к огромным серым воротам в высоком бетонном заборе и просторной аккуратной проходной с невзрачной латунной табличкой: «Научный центр информации», за которой начиналась суверенная территория государства под названием Служба внешней разведки с целым комплексом зданий и объектов, среди которых особо выделялись несколько высотных башен, высоко поднимающихся над ясеневским лесом и именуемых почему-то «Пентагоном» жителями близлежащих московских микрорайонов.

Несмотря на то что в комнату для служебных совещаний Иванов вошел без одной минуты девять, он, похоже, был последним из всего кворума лиц, приглашенных для участия в данном мероприятии. Выпалив с порога четкое «Разрешите?» и получив соблаговоляющий кивок со стороны сидящего во главе длинного совещательного стола худощавого, подтянутого мужчины, лет пятидесяти пяти, с прибранными сединой висками и аккуратной щеточкой усов, который в это время о чем-то неспешно переговаривался со своим соседом справа, Олег скороговоркой, не обращаясь ни к кому конкретно, произнес «Доброе утро», зачем-то смягчая шаг, словно под ним лежал не плотный ковровый ворс, а рассохшийся, скрипучий паркет, приблизился к столу и осторожно, стараясь не привлекать к своей персоне внимания остальных присутствующих, присел на самый дальний от начала стола стул. Подняв глаза, он увидел напротив себя, но не прямо, а чуть правее, на одно место ближе вперед, плотную фигуру своего нынешнего, а может быть, кто знает, уже и бывшего начальника Гелия Петровича Минаева, который, не отрываясь, смотрел на него тяжелым, усталым взглядом, а заметив взгляд встречный, скривил губы в кисловатой улыбке и, зачем-то подмигнув, приветственно и демонстративно бодро кивнул головой. Олег улыбнулся в ответ, но, почувствовав, что его улыбка непроизвольно получилась не то чтобы приветственной, а, скорее, какой-то ободряющей, что было, наверное, не совсем уместно и тактично, тут же опустил вниз глаза.

И вот сейчас он сидел, чуть ссутулившись, и внимательно рассматривал кончики своих пальцев, отчетливо ощущая, как в нем вновь нарастает так остро испытанное им вчера чувство какой-то досады, даже неловкости от всего того, что произошло и стало предметом всех этих разбирательств и, кроме того, почему-то еще и своей личной персональной вины за случившееся. Между тем своим боковым зрением, которое он одно время специально усиленно тренировал, молодой оперработник определил, что общий конклав участников нынешнего совещания, помимо его самого, Минаева и сидящего во главе стола Василия Ивановича Ахаяна, бывшего начальника романского отдела Европейского управления Службы, а со вчерашнего дня уже главы всего управления, состоит еще из трех человек, из коих уверенно идентифицировать он смог только одного, сидящего также напротив него, но еще дальше вперед, по левую руку от Минаева. Правда, товарища этого, в черном костюме-тройке, с которым сейчас вел негромкую беседу Ахаян, он вчера увидел в первый раз в своей жизни, и увидел, надо сказать, не при самых веселых и приятных обстоятельствах.

– Так, – прервав, наконец, сепаратные переговоры с товарищем в черном костюме, обвел взглядом всех присутствующих в комнате Василий Иванович. – Ну что, вроде все в сборе. Тогда, с вашего позволения, начнем, помолясь. – Он немного помолчал, словно собираясь с мыслями, пожевал губами и тяжело вздохнул: – Итак... вы все уже в курсе того, что... в нашем управлении, а конкретно в нашем родном романском отделе... произошло чрезвычайное происшествие... все причины и обстоятельства которого... будут самым тщательным образом расследованы... – Ахаян сделал легкий кивок в сторону своего недавнего собеседника, который тут же отреагировал кивком подтверждающим, – нашими соответствующими компетентными подразделениями.... На наши же с вами, уважаемые коллеги, плечи... – Василий Иванович снова обвел взглядом всех остальных участников совещания, – ложится не менее тяжкая и ответственная задача... ликвидации... насколько на это у нас хватит возможностей, сил и ума... или, по крайней мере... предельной минимизации последствий данного ЧП. Считаю нелишним еще раз напомнить о том, что руководством Службы принято решение установить в отношении этого дела самый строжайший режим секретности, в связи с чем круг лиц, так или иначе имеющих к нему отношение, также ограничен до минимума, в кой минимум имеет честь входить и вся присутствующая в данном помещении достопочтеннейшая публика. Я полагаю, что большинство присутствующих в той или иной степени друг с другом знакомы, хотя, может быть, пока еще не очень четко представляют себе нынешние и... самое главное, будущие роли и функции своих коллег. Чтобы не тратить зря времени, каждая крупинка которого, прошу прощения за некоторую тривиальность сравнения, для нас сейчас действительно дороже золота, есть предложение предельно сократить официальную вступительную часть нашего совещания и представлением каждого из действующих лиц заняться непосредственно по ходу пьесы. Если возражений нет... – зафиксировав покачивания головой и иные жесты, подтверждающие то, что возражений нет и, в общем-то, быть не могло, Ахаян продолжил: – То позвольте мне перейти к части основной. Поскольку все мы знакомы с данным делом в разной степени, а кое-кто и вообще весьма и весьма поверхностно, я хотел бы для начала попробовать вкратце восстановить картину произошедшего в его, так сказать, хронологическом порядке. Итак... – Василий Иванович неспешно поднялся и стал медленно и неслышно прохаживаться взад-вперед по плотной ковровой дорожке за спинами одной половины внимающей ему аудитории и перед взорами другой. – Итак, чуть меньше месяца назад нами, от одного из наших источников, был получен сигнал о том, что из российского посольства во Франции идет утечка информации. Что это за информация, какого характера, от кого она идет и кому, осталось при этом тайной, покрытой мраком. Вернее, о том, кто является первым и непосредственным ее получателем, мы узнали тогда же, от того же источника. Как сообщил наш агент, им, этим получателем, была некая Хелен Мэтью, довольно туманный и расплывчатый персонаж, предположительно канадка по происхождению и гражданству, являвшаяся в то время, также предположительно, сотрудницей парижского бюро американского агентства «Ассошиэйтед Пресс» и ведущая при этом достаточно свободный и не очень обременительный для подневольного служащего образ жизни. Нами тут же были предприняты экстренные меры, осуществлен ряд оперативно-технических мероприятий по проверке полученного сигнала и установке личности его фигуранта. Основная нагрузка при этом выпала на долю присутствующего здесь старшего лейтенанта Иванова... Олега Вадимовича, в миру скромного и добросовестного третьего секретаря нашего парижского посольства, у которого на связи и находился вышеупомянутый источник и который, соответственно, и стал глашатаем столь обрадовавшего нас всех известия. – Иванов, почувствовав на себе взоры остальных присутствующих, и прежде всего незнакомых ему соседей справа, снова опустил глаза. Ахаян, едва заметно улыбнувшись, возобновил на мгновение прерванное повествование: – Однако события вскоре приняли несколько для нас неожиданный и весьма стремительный оборот. На очередной встрече все тот же источник сообщил о том, что Мэтью, получившая в ходе разработки псевдоним Матрена, собирается срочно покинуть Францию и отправиться в Нью-Йорк на трансатлантическом лайнере «Королева Елизавета». После тщательного анализа ситуации было принято решение отправить тем же рейсом и господина Иванова, снабдив его соответствующей привлекательной легендой, с задачей вступить с Матреной в непосредственный личный контакт, вызвать у нее интерес к своей персоне и, закрепив затем установленный контакт, в силу своих умений и имеющихся возможностей постараться выяснить как минимум, действительно ли она имеет какое-то отношение к работающим против нас спецслужбам и не является ли полученная против нее информация обыкновенной пулей, а как максимум, в случае положительного ответа на два предыдущих вопроса, на кого она в действительности работает и кто именно из наших посольских собратьев работает на нее и на того, кого она представляет. Надо заметить, что в ходе проведенной операции наш уважаемый Олег Вадимович блистательно справился с возложенными на него задачами. Даже, пожалуй, чересчур блистательно и гладко. Ему, ни много ни мало, удалось проникнуть в святая святых объекта разработки – в ее персональную каюту и скачать все содержимое персонального компьютера Матрены. В результате изучения полученных материалов в электронном архиве объекта была обнаружена фотография, свидетельствующая о том, что тем самым, искомым нами, человеком из российского посольства, с кем у нее существует тесная личная связь, является не кто иной, как... Гелий Петрович Минаев, наш глубокоуважаемый парижский резидент... – Теперь настала очередь опускать глаза человеку с плотной фигурой, сидящего напротив столь блестяще справившегося со своим заданием оперработника, хотя он, этот человек, надо заметить, их, в общем-то, и не поднимал на протяжении всего длящегося монолога, который и сейчас, не останавливаясь, медленно потек дальше. —... Однако мы ведь ребята дотошные, скептики, и с помощью проведенного нами параллельно-вспомогательного... страховочного... оперативного мероприятия и... интенсивного мыслительного процесса сумели установить, что на самом-то деле речь идет вовсе не о резиденте, а о его заместителе. Человеком, работающим... работавшим на ЦРУ и завербованным с помощью Мэтью, является наш бывший товарищ, майор, Михаил Альбертович Бутко, с которым со вчерашнего дня, с момента окончательного установления нами истины, очень плотно и интенсивно работает группа представителей отдела внутренней безопасности под руководством присутствующего здесь подполковника Куриловича Сергея Сергеевича, прошу любить и жаловать, кто еще не знаком. – Вновь подошедший к своему месту Ахаян подчеркнуто вежливым жестом показал в сторону человека в черном костюме, который при этих словах обменялся легкой улыбкой со своим соседом напротив, что могло свидетельствовать о том, что уж их-то двоих представлять друг другу точно не надо.

Василий Иванович медленно опустился на стул и посмотрел на сидящего слева от него и только что переглянувшегося с Куриловичем товарища.

– Вот, собственно, и все. Если вкратце. Вся предыстория.

Товарищ, главными приметами облика которого были плотная и невысокая, точь-в-точь как у Минаева, фигура и типично, даже как-то уж чересчур типично, русские, словно рубленные топором, черты лица, так, казалось, и просящиеся на полотно какому-нибудь новому Сурикову или Васнецову, подняв вверх брови, наклонил чуть вниз массивную голову с лысеющим затылком и покатой картошкой носа и протянул неопределенным тоном: «Ясно», после чего быстро переглянулся со своим соседом слева, тоже светящимся лысиной, только уже лысиной тотальной, а если быть точным, тщательно выбритой наголо головой, и бывшим примерно одного с ним возраста. Впрочем, все они, и эти оба, и сидящие напротив них Минаев с товарищем из отдела внутренней безопасности, за исключением лишь председательствующего Ахаяна и примостившегося чуть на отшибе Иванова, были если не одногодки, то, во всяком случае, представители одной возрастной генерации.

– Так, – протянул Ахаян, не сводя глаз с потупившего свой взор немного облезлого былинного героя. – И что же, милостивый государь, вам ясно?

– Что история мидян темна и непонятна, – после небольшой паузы c тонкой улыбкой ответил вместо героя его сверкающий своим бильярдным шаром черепа сосед, напомнивший почему-то мельком взглянувшему на его профиль Иванову то ли вечно бритого Юла Бриннера[10], то ли обритого по случаю Иннокентия Смоктуновского в каком-то старом фильме, правда, то, что этот Смоктуновский сказал, или, вернее, как он это сказал, походило, скорее, не на ответ, а на некое размышление вслух.

– А чего же здесь непонятного, – перевел на него взгляд седовласый начальник. – Ничего такого уж... супернеобычного в этой истории нет. Тема предательства, она ведь, увы, стара как мир. В последнее время, правда, для нас она, к счастью, стала немного менее актуальна, чем, скажем, лет пятнадцать-двадцать-тридцать назад, но тем не менее, как мы видим...

– Да я не об этом, – поспешил с разъяснениями Бриннер-Смоктуновский. – Сама по себе фабула-то, конечно, весьма традиционна. Хотелось бы немного поподробней о... заключительном этапе. Так называемом вспомогательном мероприятии. Не совсем понятно.

– Эк, мил человек, если я тебя сейчас во все детали операции посвящать начну, мы здесь с тобой до утра сидеть будем. А у нас, хочу напомнить, на повестке дня совсем другая головная боль, – откинувшись чуть назад на стуле, протянул Ахаян и добавил, обращаясь уже ко всей аудитории: – По предыстории еще вопросы есть? Не касающиеся наших действий?

– Есть. – Сосед слева повернул к нему свое крупное курносое лицо и произнес полувопросительным-полуутвердительным тоном: – Насколько я понял из контекста, всю эту историю с фотографией и подставой Гелия американцы, почувствовав, что запахло жареным, придумали, чтобы отвести подозрение от его дорогого заместителя.

– Не только историю с фотографией, не только, а и весь этот, как мы полагаем... – Василий Иванович переглянулся с Куриловичем, который снова сделал в его сторону легкий подтверждающий кивок, – весь этот круизно-отъездной маневр. И не только, чтобы просто подозрение отвести. У них, похоже, задумки пообширней были. Поамбициозней. Как, впрочем, и всегда. Свалив резидента, они рассчитывали, что таким образом помогут заместителю плавно приземлиться на его место. И рассчитывали, надо заметить, не без оснований. Да, Гелий Петрович? – Ахаян устремил свой прищуренный взгляд в сторону Минаева, который хмуро вздохнул и еще ниже опустил голову. Василий Иванович слегка пожевал губами и посмотрел на своего предыдущего собеседника. – Вот так.

– Для этого одной фотографии мало, – пожал плечами собеседник. – Они же не дураки, знают, что мы сейчас начнем все досконально перепроверять.

– Не дураки. Знают. Я думаю, в самом скором времени нам начнут поступать дополнительные косвенные подтверждения псевдосвязи товарища Минаева с нашим традиционным главным противником. И не из одного источника.

– Понятно. А что сам-то этот Бутко говорит? И вообще... как он сейчас?

– Интересный вопрос. И своевременный. Поскольку от поведения и от умонастроений данного персонажа во многом, очень во многом, будет зависеть не только тактика, но и стратегия всех наших дальнейших действий. И вот об этом уже нам поведает... – Василий Иванович повернул голову направо, – наш уважаемый Сергей Сергеич.

Сергей Сергеич, услышав обращенный к нему призыв, тут же выпрямился, подался чуть вперед и, откашлявшись, начал ровным, уверенным, немного поскрипывающим голосом:

– На сегодняшний день ситуация складывается следующим образом. Как вы, наверное, знаете, непосредственное общение с господином Бутко мы начали только вчера. Времени же на подготовительную работу у нас было чуть меньше суток. Вместе с тем полученный нами материал с чисто юридической точки зрения, в плане последующего уголовного преследования, содержал, к сожалению, только самый минимум доказательной базы. А учитывая то, что мы сейчас живем и действуем в условиях, как говорится, правового государства... – по интонации, с какой было произнесено это словосочетание, весьма несложно было догадаться о личном субъективном отношении товарища в черном костюме к данному понятию, – вы понимаете, в какую непростую ситуацию был поставлен наш отдел в плане поиска наиболее продуктивных и надежных вариантов... – он немного помедлил, подыскивая нужное слово, – моделирования дальнейшего развития событий и, соответственно, наиболее действенных рычагов воздействия на вышеупомянутое лицо. Конечно, как справедливо сказано, ничто на земле не проходит бесследно. Если человек взял грех на душу, обнаружить следы и последствия этого греха – это в принципе вопрос времени и...

– Мастерства, – закончил за него фразу сосед напротив.

– Техники, – уточнил Курилович. – Но, к сожалению, первый фактор, фактор времени, в большинстве случаев бывает решающим. Поэтому, учитывая все вышесказанное... принимая во внимание имеющий место фактор внезапности, а также основываясь на психологическом анализе личности фигуранта и... прочих сопутствующих обстоятельств, нами было принято решение применить с самого начала немножко примитивную и прямолинейную, но часто весьма действенную, особенно на первом этапе, тактику интенсивного, активного прессинга, под условным девизом: «Запираться бессмысленно, нам все известно. Молчание только усугубит вашу и без того незавидную участь».

– И... как? Успешно? – произнес, не поднимая глаз, Минаев.

Человек в черном костюме слегка усмехнулся:

– Да как сказать. По большому счету, нам, в общем-то, применять ничего особенно и не понадобилось.

– Здесь я хочу... прошу прощения... – раздался голос Ахаяна, – сделать одну маленькую попутную ремарку, а именно сразу обрисовать контуры двух наиболее вероятных вариантов последующего развития событий. Вариант первый. Бутко по тем или иным причинам решает остаться по ту сторону баррикад. Или вообще ни по какую. В этом случае у нас, естественно, остается очень узкое поле для маневра: мы просто аккуратно утираем оплеванную физиономию, делаем соответствующие оргвыводы, а для него самого вопрос закономерно и плавно перетекает в уголовно-процессуальную плоскость. Вариант второй. Бутко осознает, или... такую версию мы тоже не можем пока сбрасывать со счетов... пытается нас убедить в том, что осознает, что он совершил непростительный, тяжкий грех либо же, что тоже возможно, просто глупую, роковую ошибку...

– Хе, ошибку! – мотнул головой Минаев.

– Ошибку, Гелюша, ошибку. Почему нет. Как говорится, есть многое на свете, друг Горацио... ну и так далее. – Василий Иванович на секунду замолчал, но тут же продолжил: – Либо же и грех, и ошибку одновременно и выражает готовность искупить первый и исправить вторую. И вот тогда, я полагаю, вы все это прекрасно понимаете, для нас открываются весьма интересные и, при определенном стечении обстоятельств, достаточно многообещающие перспективы. Но здесь я замолкаю и снова передаю слово нашим экспертам в этом щекотливом вопросе.

– Я тоже не буду особенно растекаться по древу... – снова послышался чуть-чуть скрипучий голос Куриловича, – и описывать весь ход вчерашнего до... то есть, я хотел сказать, нашей вчерашней доверительной беседы. Тем более что, делая это, я бы просто-напросто превысил свои должностные полномочия. Скажу главное. Хотя о том, что я скажу, вы все, наверно, смогли уже более менее догадаться, судя по тому, что я сейчас присутствую на этом совещании. Итак, в ходе проведенной вчера беседы наш еще не подследственный, но... уже весьма явственно ощутивший близость своего перехода в этот новый для него статус Михаил Альбертович Бутко... официально заявил, в устной и письменной форме, о том, что он полностью признает и глубоко осознает всю степень своей вины, и при этом выразил категоричное и недвусмысленное желание... пользуясь образным выражением Василия Ивановича... остаться по нашу сторону баррикад.

– А в письменной форме, имеется в виду? – вопросительно посмотрели на него внимательные серые глаза соседа напротив.

– Признательное заявление на имя Директора Службы. Покаянное, так сказать, письмо. – Человек в черном костюме, вжикнув молнией лежащей рядом с ним на столе черной же кожаной папки, достал оттуда стандартный лист белой бумаги, на котором пестрели написанные от руки шариковой ручкой аккуратные ровные строчки. – Зачитываю текст. – Курилович положил лист на стол и, по-ученически сложив перед собой руки, начал медленно и отчетливо озвучивать нанесенные на бумагу письмена: – «Я, майор Бутко Михаил Альбертович, настоящим признаю, что, нарушив свой служебный и гражданский долг и данную мной Торжественную присягу, вступил в преступную связь с представителями враждебных, в скобках американских, спецслужб и выдал им ряд сведений, составляющих государственную и военную тайну, чем запятнал свою честь российского офицера и покрыл себя несмываемым позором в глазах моих коллег и товарищей, в чем глубоко и искренне раскаиваюсь. Прошу вас предоставить мне возможность искупить свою вину перед Отечеством в любом виде и в любой форме. Готов к выполнению заданий самой высокой степени сложности и риска. Дата. Подпись».

– И когда он это написал? – снова донесся вопрос с противоположной стороны стола, но на этот раз от бритоголового визави.

– И не было ли это домашней заготовкой, – озвучил невысказанную, но напрашивающуюся вторую часть вопроса Курилович. – Думаю, что нет. У меня, впрочем, как и у моих коллег, ведущих это дело, сложилось стойкое впечатление того, что вчерашнее разоблачение было для Бутко полной неожиданностью. Бумагу же эту он написал где-то примерно часа через два после того, как мы стали с ним работать. Он попросил сделать небольшой перерыв и дать ему немного времени окончательно собраться с мыслями.

– Это, надо полагать, произошло уже после устного признания, – снова послышался мягкий тембр бритоголового, который, после последующего тут же полуподтверждения-полууточнения: «Скажем так... после почти признания», выразительно крякнул: – Понятно.

– Между прочим... – посчитал необходимым добавить человек в черном костюме, – он исписал четыре черновика, пока составил окончательный текст.

– Волновался, видно, – прокомментировал это сообщение товарищ с рабоче-крестьянскими чертами лица.

– Когда волнуются, слог путаный, но живой. А здесь четкость и казенные фразы, – прокомментировал его сосед слева, чьи внешние данные с точки зрения идентификации национальной или социально-классовой принадлежности их носителя предоставляли гораздо больший простор для интерпретаций.

– А он у нас сам по себе хлопец такой... четкий, – подал, наконец, голос Ахаян и посмотрел на все более и более мрачнеющего Минаева. – Да, Гелий Петрович?

– Четкий, – подтвердил Гелий Петрович, – даже чересчур. Я бы все эти заявления... признания... покаяния... использовал по известному назначению. Больше б прока было.

– Эмоции вполне объяснимы. И понятны, – кивнул головой председательствующий начальник. – Но... само предлагаемое решение что-то как-то уж слишком простое. Бесхитростное.

– Зато надежное, – пробурчал Минаев. – Таким людям веры нет. Предал один раз, предаст и другой. При первом же удобном случае. Еще, кстати, неизвестно, какую он сейчас тут с нами игру ведет.

– Для того чтобы развеять любые сомнения относительно его искренности... – после некоторой паузы медленно и снова очень отчетливо произнес Курилович, устремив при этом почему-то свой взгляд в какую-то невидимую для других точку на столе, – Михаил Альбертович предложил... хочу подчеркнуть, предложил сам, по своей инициативе... подтвердить все свои уже данные показания, равно как и отвечать на любые новые вопросы в процессе одновременной синхронной проверки его на полиграфе либо же приняв любое, по нашему усмотрению, психотропное средство.

– А что, полиграф так сложно надуть? – лицо Гелия Петровича скривилось в скептической усмешке.

– Ну... я полагаю, не так просто, как это может показаться на первый взгляд, – повернул голову в его сторону автор предыдущего сообщения.

– Да ладно, – махнул рукой придерживающийся на сей счет, по всей видимости, вполне определенной точки зрения Минаев, – это человеку со стороны, может, не просто или зеленому какому-нибудь. А калачу тертому, с методикой хоть немного знакомому, со структурой вопросов... – он еще раз махнул рукой. – К тому же мы же ведь не знаем, в чем его там церэушники за год этот поднатаскали. – Гелий Петрович немного помолчал и добавил: – Да хоть и незнакомому. С нами вон в КИ[11] на одном курсе учился этот, как же его, помнишь, Николай... – щелкая пальцами, обратился он уже к сидящему на противоположной стороне стола лысеющему обладателю сермяжной славянской внешности, – он, по-моему, в персидской группе был, потом сразу в «пятнашку»[12] ушел, тощий такой, носастый, в очках... Гера, Герард. Так он, когда нас на третьем курсе на учебно-тренировочную проверку водили, этот полиграф на спор вчистую обставил, такую туфту прогнал. А по графикам всем их этим – чистая правда, никакого подвоха.

– Ну, он же, Герард этот, высоколобый какой-то, по-моему, был, из технарей, – тоже погрузился в воспоминания Николай.

– Да какая разница. Полиграф – это в любом случае машина. А ни одна машина не может дать стопроцентного результата, – не сдавался Гелий Петрович.

– Да, стопроцентный результат дают более незамысловатые средства, – с улыбкой добавил его бритоголовый визави.

– Например... испанский сапожок? – посмотрел на него Василий Иванович.

– Ну... – протянул тот.

– Китайцы проще делали, – подал голос его плечистый сосед справа. – Бамбуковыми хворостинами да по голым пяткам. Действовало безотказно.

– Так водичка обыкновенная уж вообще куда проще. И безотказней, – повернулся к нему бритоголовый. – Тоненькой такой струйкой. Или, еще лучше, капельками. Медленно так, не торопясь. Главное только, чтобы периодично, с четким временным интервалом.

– По лысому копфу?[13] – уточнил Ахаян.

– Можно и по копфу, – машинально, а может, и вполне намеренно провел рукой по своему бильярдному шару вопрошаемый. – А лучше на копф ведерко поместить, цинковое. И по ведерку. Вот и весь полиграф.

– Да, – протянул Василий Иванович. – Славный у нас все-таки офицерский корпус. Садисты. Инквизиторы. Какого-нибудь Дракулы еще только не хватает. И все. Можно смело докладывать, что к торжественной встрече нового тысяча девятьсот тридцать седьмого года готовы. Ладно, лирику в сторону. Возвращаемся к нашим баранам. Вопрос, смею заметить, очень серьезный. Если продекларированное раскаяние искреннее... не важно, что там лежит в его основании, – в этой психологии мы, может быть, никогда так до конца и не разберемся... и если, самое главное, готовность искупить вину тверда и непоколебима, то у нас здесь тогда, как мне видится, появляется редчайший по красоте шанс не просто незаметно утереться, а и заставить впоследствии сделать то же самое, причем публично и с гораздо большими усилиями и позором, и наших друзей из Лэнгли. А эта игра уже, как говорится... во бьян ле шандель[14]. Но решение о начале этой игры... или же об отказе от нее... должно быть принято в самые кратчайшие сроки. Времени на раскачку у нас нет.

– В самые кратчайшие, это когда? – повернул к нему свое крупное лицо сосед слева.

– Сегодня. В крайнем случае, завтра.

– А... в связи с чем такая спешка? Можно было бы, допустим, с ним еще немного поработать. Поплотней. Потом, опять же, разные варианты обмозговать. Покомбинировать.

Ахаян повернул голову направо.

– Сергей Сергеич, будьте добры объяснить товарищам причину спешки.

– Причина простая, – вздохнул Курилович. – Проще некуда. Если господин Бутко по тем или иным причинам не возвращается в Париж до конца этой недели, то в субботу он должен выйти на связь, чтобы подтвердить, что задуманная комбинация... с подставой его начальника... прошла успешно, а сам он вне подозрений и... готов к дальнейшему продолжению сотрудничества. Повторяю, выход на связь в субботу. Сегодня среда. Осталось всего два дня. А нам, в случае принятия положительного решения о начале игры, нужны как минимум сутки для подготовки соответствующих оперативных мероприятий.

– На связь с кем? – чуть наклонившись вперед, посмотрел на него Минаев. – Я имею в виду, с кем конкретно. И... каким образом. Эфир? Встреча?

– Я не совсем правильно выразился, – поправился Сергей Сергеич. – Не в буквальном смысле на связь. В непосредственный контакт он в этот раз ни с кем вступать не должен. Только лишь пройти по контрольному маршруту, давая тем самым заранее оговоренный сигнал.

– Ну, этого, в общем-то, следовало ожидать, – произнес товарищ с бритым черепом. – А маршрут этот?.. – перевел он взгляд на Куриловича, но завершить свой вопрос не успел.

– Относительно маршрута, остальных деталей связи и... всех своих последующих действий, – быстро продолжил тот, – Бутко высказал желание рассказать в условиях и ходе проверки на детекторе лжи.

– Ну так, а чего тут тогда думать, – развел руками предыдущий оратор и, оглядев остальных присутствующих, остановил взгляд на человеке, сидящем на месте председательствующего. – Надо пускать на маршрут и... все. Чего мы теряем.

– Чего мы теряем, – задумчиво пожевал губами Ахаян. – А вдруг он даст сигнал опасности, о котором... вдруг почему-то забудет нам сообщить. И начнет уже не двойную, а тройную игру. И кто знает, кому потом больше всех придется расхлебывать последствия этой игры. Уж не новому ли парижскому резиденту?

При этих словах пребывавший с самого начала этого разговора в роли его самого пассивного участника Иванов, который тем не менее был, пожалуй, самым внимательным слушателем всего того, о чем говорили остальные участники, резко встрепенулся и посмотрел сначала на Ахаяна, а затем, уловив направление его взгляда, и на своего соседа справа.

– Вот и настало время, уважаемые господа, – послышался снова голос Василия Ивановича, – представить вам человека, который со вчерашнего дня утвержден в должности нашего резидента во Франции. Прошу любить и жаловать: подполковник Соколовский Вячеслав Михайлович. Разведчик опытный, со стажем. Последние четыре года преподавал в нашей «лесной» Академии. На первой кафедре. Отсиживался, пока круги на воде разойдутся. От слишком активной предыдущей деятельности. В звании, правда, немножко от этого сидения подзадержался. Ну ничего, сейчас, на вольных хлебах, наверстает. Должность, слава богу, позволяет. До Академии свыше десяти лет проработал в Юго-Восточной Азии. Филиппины. Индонезия. Малайзия. Сингапур? – бросил он вопросительный взгляд на представляемого.

– Тоже приходилось, и довольно частенько, – кивнул головой Соколовский. – Но в основном в краткосрочных. Или из Куалы[15] мотался. Мы там иногда проводили совместные мероприятия.

Ахаян тоже кивнул головой и продолжил:

– Регион, конечно, надо заметить, от Европы-матушки несколько удаленный. Но это в конечном счете не так уж и... Главное, чтобы, как говорится, человек был хороший. Английский у нас, как положено, на уровне. Плюс индонезийский. Плюс... малайский?

– Это, Василий Иванович, почти одно и то же. Языки-братья. Ближе, чем русский с украинским.

– Серьезно? Будем знать. А надбавку языковую ты у нас за сколько получаешь?

– За один, как положено. Двадцать процентов.

– Понятно. Но это, в общем-то, неважно. Они тебе сейчас оба не больно шибко-то потребуются. Французским в молодости тоже вроде бы баловался, нет?

– Был грех.

– А потом что? Пыл иссяк?

– Среда заела. Узкопленочная.

– Надо наверстывать.

– Наверстаем. С помощью таких... гвардейцев, – Соколовский, подняв бровь, бросил выразительный взгляд на сидящего рядом Иванова.

– Этим гвардейцам самим еще... учиться и учиться, – произнес Ахаян строгим тоном, но как-то уж ненатурально чересчур строгим, и демонстративно посмотрел на тот же объект. – Кстати, с итальянским у нас там как?

– Идет. Потихоньку, – бодро ответствовал гвардеец. – По часу каждый день стараюсь выкраивать.

– Ну-ну. Летом в отпуск приедешь, экзамены будешь сдавать.

– Какие... экзамены?

– Обыкновенные. Разговорная речь. Грамматика. И вообще... языкознание. Данте. Петрарка. Ариосто. Торквато Тассо.

– А при чем тут... Данте?

– Здрасьте, как это при чем? А ну-ка, юноша, просветите-ка нас, что лежит в основе современного итальянского языка?

– Тосканский диалект.

– А в его основе?

– Ля Коммедия Дивина[16].

– Ну вот, а ты спрашиваешь при чем.

– А... кому? Сдавать.

– Мне. И... вон... – Ахаян кивнул на сидящего по левую руку от него обладателя характерной русской внешности, – начальнику отдела твоего новому. Позвольте, для непосвященных, сделать второе представление. Полковник Аничкин Николай Анисимович. Сдав дела римского резидента, в самом ближайшем будущем готовится к вступлению в должность начальника нашего родного романского отдела. Так сказать, принимает вахту. Прошу любить и жаловать.

Представленный начальник романского отдела степенно встал и отвесил внимательно взирающей на него публике легкий поклон.

– А как же... Италия? На кого теперь останется? – с улыбкой промолвил Курилович.

– А Италия теперь... – развел руками Ахаян, – как любил говаривать граф Камилло Кавур, фара да се[17] – сама справится. Там народ грамотный, калачи тертые. Есть кому заменить. Это в Париже у нас сейчас немножко дыры засияли. Выбоины. Ну, ничего, свято место пусто не бывает.

После последней фразы по кабинету разлилось немного тягостное молчание, во время которого все присутствующие, кто искоса, глазами, кто мысленно, обратили свои взоры на застывшего Гелия Петровича. В немного обмякшей позе, с плотно поджатыми губами и нахмуренными бровями, он сидел неподвижно, вперившись глазами в край стоящего перед ним стола, и только слегка побагровевшая шея и неровные пунцовые пятна на щеках были единственными признаками жизни этой окаменевшей фигуры.

– А что это, Василий Иванович, за граф, вы сказали? – повернулся к Ахаяну Курилович, чтобы как-то сгладить неловкость момента.

– Кавур-то? Хороший граф. Умница. Объединитель Италии.

– Так Гарибальди же вроде объединитель.

– Гарибальди – это кулаки. Кавур – мозг. В политике, как, впрочем, и везде, и в нашем деле в частности, без кулаков иной раз не обойтись. Иной раз. Но а уж мозги... мозги должны быть на месте всегда. И человек, у которого они есть, никогда не будет делать из какого-то, пусть даже и весьма серьезного профессионального прокола, вселенскую трагедию или вообще, не дай бог, драму своей личной жизни. Жизненный путь каждого из нас тернист и извилист. Полон всяких приятных неожиданностей и... состоит из постоянной череды взлетов... падений – снова взлетов. Сегодня – из подарков и поцелуев судьбы, завтра – из горьких пилюль и клизм. И это нормально. Главное, не слишком обольщаться первыми и не впадать в транс из-за вторых. А если уж дала тебе судьба неожиданно... дубиной... по голове из-за угла, то надо не кукситься и винить в этом весь божий свет, а брать себя в руки и вдумчиво и усердно работать... над ошибками. И в этой ситуации пара-другая годиков в нашей «лесной» Академии в почетной и ответственной роли наставника и воспитателя будущих кадров совсем не повредит. В подобных случаях временная смена обстановки может стать весьма неплохим, так сказать, плацдармом и стимулом для новых... выдающихся подвигов и свершений. Так, Вячеслав Михайлович? – Ахаян посмотрел на Соколовского, хотя все очень прекрасно поняли, в чью сторону был обращен весь пафос его маленького монолога.

– Так, Василий Иванович, – подтвердил Соколовский и, проведя рукой по своему бритому черепу, добавил: – Очень важно, правда, не слишком в этой почетной роли заиграться. Пару-другую годиков – это еще ничего. Куда ни шло. А вот дольше уж...

Ахаян улыбнулся и перевел взгляд на Минаева.

– А Гелий Петрович как мыслит?

– А Гелий Петрович... все правильно мыслит, – ожила каменная статуя, не сменив, правда, при этом своего хмурого выражения лица.

– Отрадно слышать, – констатировал автор заданного перед этим вопроса. – Только «мы бодры» надо говорить бодрее. А «веселы»... как? Правильно, веселее. – Василий Иванович помолчал и немного торжественно произнес: – Ну что ж, господа хорошие, так вот, плавно и... славно, с шутками-прибаутками, мы подошли к кульминационной части нашего сегодняшнего консилиума. Ваши мысли... относительно основной повестки дня. Что будем делать с нашим... раскаявшимся блудным сыном. Я весь внимание. Вячеслав Михайлович свое мнение по этому поводу уже высказал. Его предложение отправить Бутко в назначенный день по контрольному маршруту свидетельствует о том, что он горячий сторонник идеи начать с америкашками игру. Я вас правильно понял?

– Правильно, – утвердительно кивнул головой Вячеслав Михайлович. – Только сначала проверить, а потом отправить. Послушать внимательно, что он нам там поведает, датчиками обмотанный. Проанализировать как следует.

– О времени-то, родной мой, не забывай.

– Быстро проанализировать. Оперативно.

Ахаян перевел взгляд на Аничкина.

– Николай Анисимович?

– Я тоже за то, чтобы поиграть. А насчет полиграфа, чего ж, нехай. Проверить лишний раз никогда не помешает.

– Олег Вадимович?

– Я тоже «за».

– Значит, насколько я понял, «против» только Гелий Петрович. И против полиграфа, и вообще...

– Да не против я полиграфа, – снова недовольным тоном буркнул Гелий Петрович. – Я человека против.

– А почему ты... против человека? – впился в него так знакомый ему прищур Ахаяна. – Только объективно. Абстрагируясь от... всяких там личных обид и... всего такого прочего. Ты же сам каких-то полмесяца назад на свое место его прочил.

– Ошибся в человеке. Недоглядел. Моя вина, не отрицаю. За это готов ответить. По всей, как говорится, строгости.

– Молодец, самокритичный.

– Нормальный. И, кстати говоря, всю вину на себя одного тоже брать не собираюсь. Он до этого, между прочим, в Камеруне четыре года сидел. В Центре, в отделе, тоже. В краткосрочные разные мотался. В Академии той же учился. Небось еще каким-нибудь там общественником рьяным был в свободное от учебы время. Опять же через кадровые все наши сита прошел. И ничего, никто что-то никаких симптомов не заметил.

– Ну, Гелий Петрович нам сейчас еще семью и школу вспомнит, – не глядя на него, подал голос Курилович.

– И вспомню. Почему нет? И там, видно, пай-мальчик был. Пионер, комсомолец, активист. Передовик учебы. А почему всё? Да потому, что у человека гнильца глубоко внутри, под кожей запрятана. С молоком, видать, впитал. Двуличие. Так и таился всю жизнь. Пока в один прекрасный момент не раскрылся. Не снял личину.

– Да, – задумчиво протянул Василий Иванович. – Как просто-то все у нас, оказывается, а? Раскрылся. Снял личину. А ты не допускаешь, что вчера он перед тобой так раскрылся, а сегодня вдруг вот эдак раскроется. А завтра, глядишь, вообще совсем по-другому. А послезавтра по-третьему. А ты только двуличие видишь. И то лишь когда тебя петух в одно место приголубил. А тут, может быть, не двуличие, а многоличие. И как ты тут определять будешь, какая личина истинная, по которой человека судить надо, а какая нет? Классовым чутьем и революционным правосознанием?.. Вот так вы и с агентурой работаете. Для вас человек если не одноцветный, то в лучшем случае какой-нибудь черно-белый. А он разноцветный. Мозаичный он. Сколько вам твержу, листайте классиков, на досуге. Да почаще.

– Широк человек? – осторожно произнес Олег.

– Правильно. Вот именно, широк. А уж русский-то человек подавно. А мы его все сузить норовим. А чего ж, так проще. Сразу и готовое объяснение найдется. На все случаи жизни. Врожденный замаскированный порок. – Ахаян немного помолчал и посмотрел на сидящего справа от него соседа. – А ну-ка, Сергей Сергеич, знаешь что, давай-ка мы еще раз послушаем. Все вместе.

– Что именно, Василий Иванович?

– Ну... тот фрагмент, где он там о том, как вляпался в это дело. Исповедь сына века.

– Нет проблем. – Курилович, пододвинув к себе папку, аккуратно извлек из нее черную плоскую плитку диктофона и смотанные в небольшой клубок провода наушников, вставил в ушные раковины по маленькой выпуклой пуговке, быстрыми нажатиями пальцев на миниатюрные кнопочки прогонял несколько раз в том и в другом направлении скрытую в чреве диктофона невидимую кассету, после чего снял наушники и, произнеся «Готово», нажал на «старт», одновременно крутанув до упора колесико громкости.

Через мгновение из мембраны динамика донесся немного искаженный, но все же хорошо узнаваемый голос человека в строгом черном костюме, который сейчас, снова по-ученически сложив руки и слегка нахмурясь, внимательно слушал то, что было им самим произнесено мягким, немного сочувственным, доброжелательным тоном чуть меньше суток назад:

– Ну а все-таки, как же все это так вышло-то? А, Михаил Альбертович?

После тягучей паузы в отчетливой, даже немного звенящей тишине, окутавшей все пространство просторного кабинета, послышался еще один голос, голос низкий, чуть хрипловатый, даже какой-то глухой, безжизненный и абсолютно безынтонационный, который в течение нескольких последующих минут так и не смогли достаточно уверенно и однозначно идентифицировать напрягшие все рецепторы своего слухового восприятия Минаев и Иванов, несмотря на то что прекрасно знали, кто на самом деле является его носителем.

– Как вышло?.. – куцыми, дозированными порциями, словно паста из тюбика, начали выдавливаться из диктофона обрывки фраз. – Да я... даже сам себе порой... не могу объяснить, как это вышло... Расслабился... Раскис... Не знаю.

– Ну вот вы говорите, познакомились с ней в посольстве. Чуть больше года назад, в сентябре две тысячи второго.

– Да.

– А как все это произошло? Если поподробней.

– Ну, как произошло... На выставке. Из МИДа пришло указание провести в посольстве акцию. Фотоэкспозицию развернуть. Совместно с ИТАР-ТАСС. Чего-то там... про мирную жизнь Чечни. Народу туда, естественно, наприглашали тучу. И политиков. И дипломатов. СМИ всякие. Половина приглашенных, как водится, не пришла. Но все равно, капелла приличная собралась. Мы все, само собой, тоже среди них растворились. Пощупать... людишек, послушать, кто чего поет. Знакомства новые завязать. Контакты... Вот и завязал. На свою голову. И ведь самое-то интересное, не ее инициатива была, сам к ней подошел.

– А... чего подошел?

– Честно?

– Честно.

– Приглянулась. В толпе перед этим пару раз глазами встретились. Случайно. Мельком. И... как-то так... одним словом, обожгла.

– Влюбились?

– Ну... влюбился – это слишком громко...

– Скажем так, почувствовали симпатию.

– Да черт его знает. Наверно. Можно сказать и так. Одним словом – притянула. Не сразу, конечно, не удар молнией, как французы говорят. А... так...

– Методом постепенного вовлечения? Как говорим мы.

– Что-то вроде... И ведь баба-то, в общем, сама по себе, не сказать уж чтобы прямо... суперкрасотка какая, модельная. Нет. И умом, как потом оказалось, тоже... не особо блещет. Но вот есть в ней что-то такое...

– Шарм?

– Ну... да. Что-то вроде этого. Не знаю даже, как это точнее-то... Притягательность какая-то, что ли. Изюминка... У моей вот... благонравной... такой изюминки, к сожалению...

– Понятно... Итак, сначала вы с ней встретились взглядом. Как вы говорите, мельком, случайно...

– Да это я тогда так подумал. Что мельком. А потом понял – нет, шалишь, не случайно. В нашем деле таких случайностей не бывает. Навели ее на меня. Сто процентов. Понял это только слишком поздно.

– Кто навел? Из?..

– Да нет, не наши. Это, конечно, только предположения. Никаких прямых доказательств у меня, естественно, нет. Но уж больно все сходится. Короче, американец один навел. По имени Найджел Шорт. Представитель «Локхида»... авиастроительной компании «Локхид Мартин». Я его перед этим где-то год назад, в июне две тысячи первого, на авиасалоне в Ле Бурже охаживал. Он тогда вроде неплохо сначала на контакт пошел, а потом, после салона, куда-то слинял, и с концами. Я потом обо всех этих наших встречах отчет подробный написал. Его сюда тоже в свое время отправили. Если интересно, можно посмотреть.

– Посмотрим. А... о вашей той... первой встрече с Мэтью вы ничего не писали?

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю.

– Может быть, если бы сразу написали, потом... ничего бы и не было?

– Может быть... Да ведь, собственно, и писать-то особенно было не о чем. Я же говорю, сам к ней подошел. Потом уже, после выставки, на фуршете. Сейчас и не вспомню-то даже, какой предлог нашел, чтобы в контакт вступить. И потом тоже, в разговоре, инициатива все время моя. Она только да, нет, хи-хи, ха-ха. И разговор, в общем-то, ни о чем. Раз только обмолвилась, что она якобы лично знакома с Аленом Жупе... Это в то время премьер-министр, у французов, и даже, мол, делала его снимки во внеслужебной обстановке.

– Ну вот, а вы говорите, не о чем было писать.

– ...Ну... думал... встретимся еще... проверю. Насколько это соответствует... Журналисты, они ведь... известное дело... любят всё приукрасить. Приврать.

– А вы тогда договорились о встрече?

– Нет. Просто... визитками обменялись. Там у нее служебный телефон только указан был. В бюро этом... в «Ассошиэйтед». Я потом несколько раз туда звонил, ее там никогда было не застать, ну и... как бы всё... забыто. Контакт сорвался. Чего об этом писать. Это была моя первая ошибка... Потом, где-то через месяц, – бамц, внезапная новая встреча. На автошоу. И снова все как будто случайно. Я ее первый увидел, опять же сам подошел.

– А что это за автошоу?

– Выставка автомобилей. Международная. В Париже тогда проходила. Новые модельные ряды выставляли.

– А если это было не случайно, откуда она, как вы думаете, могла...

– Узнать, что я тоже на выставку отправлюсь? Да пасли уже как-то, наверно.

– А что? Автомобилями интересуетесь?

– Да от Шорта того же. Мы же с ним, в промежутках между самолетами, еще и машины обсуждали. Он ведь тоже оказался... любитель.

– Та-ак.... А... шоу это большое было? Я имею в виду по...

– Я понял. Да, несколько здоровых павильонов.

– И где же вы там умудрились на нее набрести?

– А в самом популярном месте. Там устроили премьерный показ нового спортивного «Мерса». Модель Цэ-Эл-Ка. Вот возле него я ее и высветил. Ее взбитую рыжую прическу.

– А дальше?

– А дальше... пообедали вместе... На следующий день поужинали. Потом... потом встретились еще раз, снова днем, и она сказала мне, что собирается в Мюнхен, на фестиваль пивной, октоберферст, на закрытие.

– И пригласила вас с собой?

– Не то чтобы пригласила... Скорее поманила... так... нехотя... дразня. Она любит дразнить. И умеет.

– Вы согласились?

– Нет. Но и не отказался. Как-то так ушел от ответа. Отшутился. Но в каком отеле она остановиться собирается, все-таки спросил.

– А потом?

– А потом... она уехала. В середине недели. Подошли выходные. В пятницу, с утра, как назло, с женой из-за чего-то ни с того ни с сего полаялись. Ушел на работу, в посольство. Там тоже какая-то бодяга, вконец настроение испортили. Тут рыжие волосы вспомнил. Думал потом весь день, все... взвешивал... колебался. А потом махнул рукой, была не была. Никому ничего не сказал... жене соврал только, что на выходные уезжаю из Парижа, с заданием, сел в самолет и... в Мюнхен. Это была моя вторая ошибка.

– Ну, наверно, уже не вторая, а...

– Наверно. Но эта ошибка была уже... непоправимая. Как говорится, переступил роковую черту. И... в пропасть. После уик-энда этого... пивного мы стали встречаться уже практически каждую неделю. Сначала я немного опасался, конечно, по привычке. Подвоха какого-нибудь ждал. Но... месяц прошел, другой. Третий. Кроме... амурных дел, ничего. Тишина. Никаких разговоров о работе. О посольстве. Никаких скользких тем. Закидонов. Ничего.

– Но вдруг... в один прекрасный день...

– Но вдруг, в один прекрасный день, заявляет. Она мне. Хочу, мол, поговорить с тобой на одну интересную, но немного деликатную тему. Какую тему? А вот. Бразилия, по слухам, приняла решение полностью модернизировать свои ВВС и собирается организовать грандиозный тендер на поставку ей истребителей. Куш солидный, речь может идти о девяти нулях. За этот кусок, уже официально заявили, будут бодаться шведы с англичанами, французы со своим «Миражом», ваши два – «МиГ» и «Сухой». И еще... американский «Локхид»... Ну и прекрасно, говорю, а при чем здесь я?.. При том. Я знаю, мол, что у тебя есть кое-какие связи в вашей авиационной промышленности... Я ей, а откуда вдруг такие сведения? Она: а тебя, мол, прошлым летом в Ле Бурже видели. Ты там постоянно с авиаторами вашими терся. Ну, я, естественно, сразу же догадался, откуда ноги растут. Меня с этим Шортом парень наш из Рособоронэкспорта как раз и познакомил. Да и вообще... понял я уже, что к чему. И что дальше последует. На один вопрос пока только четкого ответа найти не могу, знают ли они, что я под «крышей», либо просто думают, что «чистый» посольский.... Как и следовало ожидать, в конечном итоге она мне практически прямым текстом говорит: любая информация, которая поможет «Локхиду» выиграть тендер, будет стоить столько, сколько ты, мол, в посольстве за всю свою жизнь не заработаешь. Я сижу, молчу, вроде как предложение обдумываю, а сам рассуждаю. Первый пробный шар запущен. Сейчас проверят, как реакция, пойдут дальше. Ну хорошо, влип я, да. Попался как последний молокосос. Ну а, с другой стороны, что у них против меня. Реально. Да ничего, кроме адюльтера. Ну будет разбирательство. Наверняка прощай Париж. Весьма вероятно, прощай чекистская карьера. Но ведь не смертельно. Если они хотят меня на этом взять – глупо. Сами должны понимать. Значит, что тогда? Непонятно. Но в подобных ситуациях лучше не рассуждать, а просто делать ноги. Как вы сами прекрасно знаете. Полезней для здоровья. Значит, что надо быстренько свернуть беседу, вежливо и культурно попрощаться и... адьё а жаме[18]. Встаю, прощаюсь. А она мне – подожди еще минутку. Тут с тобой один человечек парой слов перекинуться хочет. И на тебе, из соседней комнаты... а это у нее все в квартире было, на рю[19] Виталь, выходит молодец, невысокий такой, правда, так... ничего, крепенький. Волосы бобриком. Представляется: Джеффри Нортон. Представился и...

– И что?

– И... без долгих предисловий... достает диктофон... примерно такой же, как вон у вас, и... включает. А там... на пленке... мои разговоры в посольстве. У нас, в «бункере». За последние месяца два. После того, как у меня с этой рыжеволосой все закрутилось. И что с Минаевым говорили, и с Ивановым. И с остальными резидентурскими. И даже то, что на общих совещаниях обсуждали. И... вот это... меня, конечно, уже подкосило. Сломало. Как будто обухом по голове. Я даже в страшном сне вообразить себе такого не мог. Если, допустим, они мне радиожучка куда-нибудь запрятали, так этот номер никак пройти не мог. У нас же везде датчики. Зафиксировали бы. Электромагнитное излучение. А если жучок обычный, записывающий, то его ведь особо миниатюрным никак не сделаешь. Звуконоситель же место занимать должен, если, конечно, по времени надолго рассчитан. В конечном итоге оказалось, они мне в туфли записывающее устройство вставили. В каблуки. И когда успели. В Мюнхене еще, наверно. Я тогда с ней два дня по городу в кроссовках расхаживал. А ботиночки в это время в отеле, в шкафу стояли. Якобы.

– Потом... вы их тоже надевали?.. Когда дали... этому Джеффри Нортону... подписку.

– Никакой подписки я ни ему, ни кому другому не давал.

– Значит, просто устное согласие.

– Нет, после этого я их не надевал. Сказал, что опасно. Нас, мол, раз в неделю всем скопом в спортзал посольский загоняют, в волейбол играть. В это время могут проверить одежду, обувь.

– Он поверил?

– Не знаю. Наверно. А может, просто подстраховался. Но устройство они все-таки демонтировали и забрали.

– И всю интересующую информацию вы им потом сообщали устно.... Или письменно?

– Устно.

– Они не пытались...

– Пытались. Но я сразу сказал, что никаких письменных донесений составлять не буду. Не люблю писанины. А им будет вполне достаточно и магнитофонных записей наших бесед.

– И они согласились?

– Согласились. Не то чтобы, конечно, с большим энтузиазмом. Но давить особенно тоже не стали. Может быть, не хотели на первых порах обострять. Предпочитали подождать, пока я... покрепче увязну.

– Мы сейчас говорим о них во множественном числе. Кроме Нортона, с вами общался и работал кто-то еще?

– Нет. Я непосредственно контактировал только с ним.

– А где вы с ним встречались?

– В основном на рю Виталь.

– У... Хелен Мэтью?

– Да. Я так понял, это была их основная конспиративная квартира. Я имею в виду, естественно, для встреч с агентурой. Впрочем, один раз Нортон возил меня в другое место.

– Куда именно?

– За город. В Сен-Дени. Там у них, я уж не знаю, снимают они его или нет, целый дом. Не очень большой, правда. Но меблирован так... неплохо.

– В этом доме кто-то живет? Я имею в виду постоянно.

– Возможно. Хотя трудно сказать. Во всяком случае, нас тогда никто не встретил и Нортон вел себя там как хозяин. Но атмосфера обжитая. И... мне показалось, не знаю сам почему, что в доме в это время находился кто-то еще. Где-нибудь там, в соседней комнате, за стенкой.

– Вы запомнили адрес?

– Только номер дома – тридцать семь. Он находится немножко так... на отшибе. А они еще, прежде чем к нему подъехать, чуть-чуть попетляли, как я понял, намеренно. Во всяком случае, таблички с названием улицы мне нигде при подъезде на глаза не попалось. А когда отправились назад, в Париж, было уже темно. Сам же я в тех местах до этого никогда не бывал.

– М-м.

– Правда... я думаю, если хорошенько там полазить, можно этот домишко найти. Там есть очень хороший ориентир. Собор такой, красивый. Старинный, готический. Мы как раз мимо него проезжали. От него до дома этого где-то около километра, не больше. Когда подъезжали, я обратил внимание, верхушку шпиля было видно. Чуть справа, сзади.

– Ну что ж, уже кое-что. А Мэтью сама присутствовала во время ваших встреч с Нортоном у нее на квартире?

– Только один раз. Самый первый... когда это все...

– А потом?

– Я сказал Нортону, что... больше не хочу видеть этого человека.

– И когда вы приходили, ее не было дома?

– Нет. Мы заходили не с парадного входа, со двора. У Нортона были свои ключи. И от самой квартиры в том числе. Потом, где-то месяца через два с половиной, три, он мне дал дубликат ключа от двери черного хода, и я в условленное время уже приходил туда самостоятельно. А он меня ждал в квартире.

– Понятно.... Скажите, Михаил Альбертович, а... какие-нибудь фотоснимки, по просьбе Нортона, вам делать приходилось?

– Приходилось.

– Что именно?

– В основном личные дела агентуры. Но... это почти все были те, кто... или потерял перспективу, или же уже практически ничего нам не давал. И вообще... Сергей Сергеич... товарищ подполковник... я понимаю, вам сейчас, наверно, очень трудно и... может быть, и не очень-то хочется мне верить, но... я действительно говорю правду. Я старался как только возможно минимизировать тот ущерб, который...

– Но тем не менее весь личный состав резидентуры вы им, как говорится, сдали. И начальника вашего, Гелия Петровича Минаева, помогли им как врага нам подставить...

– Сдал. У меня просто не было другого выхода. Но вы же сами прекрасно понимаете, что это все... секрет полишинеля. Они и так всех нас знают. Кто под посольской крышей. Или узнают. Рано или поздно. Кто есть кто. Мы ведь все на виду, как под рентгеном. Они же меня просто проверить этим хотели... А... что касается Гелия Петровича... то это, конечно... великий грех на моей совести.

– Это вы передали американцам его фотографию?

– Нет. Они, насколько я понял, несколько раз вели его в городе и сами сумели наделать кучу всяких снимков. Поймите, это все была их затея, и если бы я отказался им в этом помогать, то... А я... я был уверен, что обман этот все равно, рано или поздно, раскроется. Правда ведь всегда выйдет наружу. Рано или поздно. Всегда.

– Хорошо хоть, что вы это поняли. Немного, правда, поздновато.

– Вы опять можете мне не поверить, но... я хотел здесь, выйдя с ними на связь, дать сигнал опасности.

– Зачем?

– Чтобы они подумали, будто бы на меня пало какое-то подозрение. И... может быть, как-нибудь бы притихли. Хотя бы на время. А здесь, в отделе, проситься... придумать что-нибудь... какую-нибудь причину... чтобы меня побыстрее вернули в Москву, в Центр.

– Думаете, как-нибудь бы все рассосалось? По-тихому.

– Да нет, не думаю... Хотелось бы думать, но... Шила в мешке ведь, как говорится, не утаишь. А коготок увяз... всей птичке пропасть. Я ведь, на самом деле, только сейчас это все так хорошо понял. Пока повинную эту писал, столько всего передумал.

– И что же именно вы поняли?

– То, что... Мы же все... как крепость какая-то осажденная.

– Кто... мы?

– Мы, все. Люди. Каждый человек. Мы в крепости, а снаружи враг. И не один, а... полчища. И все разные. Жадность... зависть... похоть. Подлость там всякая... Трусость... Предательство. И вот достаточно какую-то одну дверцу открыть. Щелочку одну хотя бы. Одного кого-то из этих... врагов впустить – все, пиши пропало. Все потом пролезут, один за другим. Все внутрь войдут. И тебя уже нет. Все... кончился человек.

– Ну, я думаю, не стоит... так уж слишком... пессимистично. Кончился...

На этом месте палец человека в черном костюме нажал на кнопку «стоп», и в воздухе снова повисла пауза. Каждый из присутствующих неподвижно и тихо сидел, чуть наклонив вниз голову и потупив глаза. Все, за исключением подтянутого седовласого товарища, с аккуратной щеточкой усов, небрежно откинувшегося назад в председательском кресле и внимательным взглядом по очереди полирующего лица сидящих перед ним оппонентов.

– Ну что, многоуважаемый негласный комитет, – нарушил, наконец, молчание немного хрипловатый баритон седовласого товарища. – Что притихли, как апостолы на Тайной вечере. Какие мысли?

Первым подал голос апостол бритоголовый:

– Конечно... однозначно тут... вряд ли можно, но... Последний абзац... он немного так... как бы... чашу весов... в нужном направлении. Как, Николай Анисимович? – Он медленно повернул голову в сторону соседа справа.

– Ну... – протянул Николай Анисимович, чуть склонив набок свою могучую голову. – Жаль, конечно, что звук один. Видеть бы его еще при этом. Глаза. Да не только. Всего его.

– Я видел, – внезапно и очень отчетливо произнес Курилович и, поймав на себе взоры всего конклава, продолжил, но уже с немного меньшей решимостью и уверенностью: – Видел и могу сказать, что... не знаю, как с полной искренностью и раскаянием, здесь еще надо посмотреть... поработать, но... в том, что на игру с американцами он пойдет и будет делать все, что от него потребуется, я уверен. Почти на сто процентов.

– Почти, – вздохнул Ахаян.

– Ну а как, товарищ полковник, иначе-то, – кхекнув, развел руками человек в черном костюме, словно в поисках поддержки, посмотрев по очереди на своих соседей напротив.

Ахаян улыбнулся и как бы нехотя спросил, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Ну что, значит, заводим полиграф? – И, не дожидаясь ответа, он тут же посмотрел на Минаева. – А, Гелий Петрович?

– Заводим, – неопределенным тоном, безынтонационно протянул тот.

Ахаян перевел взгляд на Куриловича.

– Ваше слово, товарищ маузер. Банкуйте.

– Я позвоню отсюда, Василь Иваныч, можно? – Курилович показал глазами на телефон, стоящий на маленьком столике, в углу кабинета.

– Разумеется. Куда, в лабораторию?

– Ну да. Чтоб аппаратуру готовить начали. И к нам, в рейхсканцелярию. Пусть минут через двадцать подводят... товарища.

– А чем он сейчас там занимается? В рейхсканцелярии?

– Эпистолярным жанром. Перечень подвигов своих составляет. Сам захотел, чтоб документально, в письменном виде.

Ахаян вздохнул.

– Я же говорю, он у нас паренек четкий. Ну что, Сергей Сергеич, звони. До обеда-то хоть успеем, как думаешь?

III

– Добрый день, Алоиз Алоизович, вот и мы, – произнес Курилович, почему-то немного приглушенным, почти заговорщицким голосом и тут же переступил порог открывшейся перед ним секунду ранее двери.

– Здравствуйте, – следующий за ним Ахаян степенно поприветствовал одетого в белый докторский халат худенького, даже немного тщедушного старичка, среднего роста, с жиденькими седыми волосиками, подковкой обрамляющими выпуклую лысину, и аккуратной шкиперской бородкой, опоясавшей его немного вытянутое книзу лицо, который в ответ, молчаливо склонив в вежливом поклоне голову, сделал правой рукой широкий приглашающий жест.

Василий Иванович неторопливо сделал еще несколько шагов вперед и, чуть прищурив глаза, с интересом, но довольно быстро проскользил взглядом по аскетичному убранству небольшой слабоосвещенной комнаты, единственным достойным внимания объектом которой был массивный стол с покатой крышкой, служащей приборной панелью для какого-то искусно запрятанного в корпус стола прибора. Стол стоял возле дальней стены этого чуть вытянутого вперед помещения. Прямо над ним, в центральную часть стены, было вмонтировано широкое, практически во всю ее длину, застекленное окно, выходящее, правда, не на улицу, а, как можно было догадаться, в соседнюю смежную комнату. Об этом действительно можно было только догадаться, поскольку стекло, служившее перегородкой между двумя помещениями, было очень сильно затонировано.

– Вот она какая. Святая святых, – произнес Василий Иванович, закончив свой беглый осмотр.

– Что, не впечатляет? – улыбнулся хозяин кабинета, запирая дверь за последним членом проследовавшей за Ахаяном делегации, коим, как и положено по иерархическому этикету, был старший лейтенант Иванов.

– Почему, наоборот. Простота и строгость – всегда признаки... высокого стиля. И серьезности заведения. Плюс уют.

– Намек на скромные габариты? Ну, так ведь как бы не приспособлено для столь внушительных аудиторий.

– Алоиз Алоизович, я же объяснял, – развел руками Курилович. – Случай особый. В виде исключения.

– Это не упрек. Всего лишь констатация. У меня здесь, как вы изволили заметить, всего-навсего три гостевых стула. Кстати, прошу! – Алоиз Алоизович, сделав безадресный приглашающий жест в сторону стоящих вдоль правой стены трех одинаковых черных пластиковых кресел, сам приземлился к столу на крутящийся офисный стул с высокой спинкой и жесткими подлокотниками.

– Ничего. Не рассиживаться пришли, – небрежно махнул рукой Ахаян, беря за край спинки легкое пластиковое кресло, любезно протянутое ему ощущающим здесь свой некий особый статус Куриловичем.

Проследив затем глазами за человеком в строгом черном костюме, который, взяв себе кресло второе, примостился на нем за стол чуть сбоку, рядышком с хозяином кабинета, Василий Иванович, слегка поколебавшись, также небрежно поставил кресло чуть сзади и слева от обосновавшейся за столом парочки, опустился в него и бросил выразительный взгляд назад, побудивший продолжающий оставаться в вертикальном положении квартет, мгновенно сориентировавшись, определить обладателя третьего вакантного кресла, кем закономерно, по законам субординации, стал невысокий товарищ с крепкой фигурой и характерной русской внешностью. Ахаян снова перевел взгляд вперед и стал с любопытством наблюдать за манипуляциями дедушки в белом халате, опустившего руки на свой пульт управления и последовательно включающего разноцветные кнопочки и тумблеры и передвигающего взад-вперед расположенные над ними рычажки.

– А вся эта процедура... она вообще... долго длится?

– А вам раньше... никогда не доводилось? Никому? – не отвлекаясь от своего занятия и не оборачиваясь назад, спросил дедушка.

– По ту сторону или по эту? – уточнил Василий Иванович.

– Какая разница. Процесс один.

– Процесс-то один. Ощущения разные, – подал голос бритоголовый товарищ, оставшийся вместе с Ивановым и Минаевым стоять за спинами своего основного начальника и сидящего с ним рядом начальника поменьше, но, заметив выразительно взметнувшуюся вверх бровь на повернувшемся слегка, вполоборота, в его сторону основном начальственном профиле, не менее выразительно откашлялся.

– Приходилось, но давненько. В тренировочном плане, – степенно ответил основной начальник на изначально заданный вопрос.

– Понятно, – закончив свои манипуляции, Алоиз Алоизович удовлетворенно крякнул. – Ну вот, аппаратура готова. – Крутанувшись на своем стуле, он повернулся к внимающей ему аудитории. – А что касается времени, то... классический, традиционный сеанс занимает где-то от полутора до трех часов. Хотя из них на сам процесс записи всех физиологических показателей уходит всего лишь минут пятнадцать, от силы двадцать.

– А остальное время? – спросил сидящий рядом с Ахаяном Аничкин.

– А остальное время, перед началом записи и после нее, это непосредственный процесс собеседования оператора с испытуемым. Сначала идет... – хозяин кабинета снова показал аудитории свою спину, – предварительное интервью. – Он плавно перевел вверх один из рычажков на своем пульте. И тут свершилось чудо. Одновременно с движением рычажка прежде плотно затонированное стекло расположенного прямо над столом окна также плавно превратилось в стекло обычное, абсолютно прозрачное, прекрасно позволяющее всем присутствующим в кабинете наблюдать то, что происходило в комнате смежной, которая по своим габаритам, как оказалось, была еще меньше самой лаборатории.

По всей видимости, каким-то шестым чувством уловив возникшее у него за спиной нервозное напряжение, Алоиз Алоизович тут же успокоил собравшуюся публику:

– Прошу не волноваться. Стекло волшебное. Пропускает лучи света только в одном направлении. С той стороны воспринимается лишь как очень тусклое зеркало.

Успокоенная этим сообщением публика с интересом устремила свои взоры в направлении, пропускающем лучи света.

В центре соседней комнаты на расстоянии метров трех от внезапно просветлевшей стеклянной перегородки стояло какое-то немного необычное по своему дизайну кресло, чем-то слегка напоминающее зубоврачебное. В этом кресле расположился довольно статный, хорошо сложенный мужчина лет сорока с небольшим, с густой копной темно-русых слегка вьющихся и аккуратно подстриженных волос и правильным, хорошо очерченным профилем. Лоб мужчины опоясывала плотная черная лента, сантиметров около трех высотой; похожая на нее черная полоска такой же высоты, но длиной сантиметров двадцать—двадцать пять виднелась у него на груди, проходя поверх светлой сорочки с расстегнутой верхней пуговицей. Полоска эта держалась с помощью двух прочных тесемок, прикрепленных к ее краям и уходящих под мышками мужчины назад, за его спину, где, по всей видимости, они и были завязаны или скреплены каким-либо иным образом. На талии испытуемого виднелась еще одна такая же полоска; его левое предплечье сразу чуть выше локтя было перехвачено широким куском плотной материи тоже черного цвета, очень сильно напоминающим своим видом манжету тонометра или повязку капитана футбольной команды; верхние фаланги большого пальца правой руки и среднего и безымянного левой были тоже замотаны, словно пластырями, черными же, но более узкими полосками. От всех этих повязок, обмоток и ленточек, вернее, от искусно скрытых в них, невидимых глазу датчиков тянулись круглые серые провода диаметром в полсантиметра, уходящие куда-то вниз, под кресло. Чуть впереди расположившегося в кресле мужчины и немного сбоку от него, спиной к зрителям, находящимся по ту сторону стеклянной перегородки, на обычной круглой табуретке, чуть наклонившись вперед, сидел еще один человек в белом халате, ни возраста, ни каких-либо характерных примет внешности которого не представлялось возможным определить в силу его расположения и позы. Было видно, что между человеком в белом халате и его обвешанным датчиками визави идет тихая, неспешная, вполне вероятно, весьма задушевная беседа, хотя догадаться об этом можно было только лишь по динамике их фигур и движениям губ человека в зубоврачебном кресле. Ни единого звука не проникало из комнаты, где они находились, в соседнее, более многонаселенное помещение.

– Это и есть то, что вы назвали предварительным интервью... – негромко произнес, чуть подавшись вперед, Аничкин и зачем-то добавил: – Профессор?

Сидящий за пультом человек в белом халате медленно снова повернулся в своем крутящемся кресле лицом к аудитории.

– Во-первых, можете не шептать, здесь полная звукоизоляция. Во-вторых, никакой я не профессор. И не доктор, как меня в одном известном отделе тоже иной раз любят обозвать. Еще со всякими добавлениями. Вроде профессора Мориарти... доктора Но... и так далее. Спасибо, хоть еще не Менгеле. Или каким-нибудь там, понимаете, Живаго. – При этих словах он искоса, но весьма выразительно посмотрел на сидящего с ним рядом Куриловича, который, старательно сдерживая улыбку, отвернулся чуть в сторону и опустил вниз глаза. Но хозяин кабинета, уже не обращая в его сторону никакого внимания, продолжил свою разъяснительную речь, глядя непосредственно на автора задевшего его обращения. – Меня зовут Алоиз Алоизович. Имя не очень сложное для запоминания и... воспроизведения, хотя, вполне возможно, не отрицаю, кому-то и немного режет слух. Сразу разъясняю. Во избежание неизбежных вопросов. Могущих как прозвучать, так и, что гораздо хуже, остаться невысказанными. Имя это в свое время было весьма распространено среди прибалтийских немцев. Я его получил в честь отца. Отец же мой назван так моим дедом, чистокровным поляком, в честь выдающегося психиатра и невропатолога Алоиза Альцхаймера, именуемого в простонародье Альцгеймером, под руководством которого он имел честь работать в Бреслау, ныне Вроцлав, в последние годы жизни этого великого ученого, накануне Первой мировой войны. Вот, собственно, и...

– Это тот самый Альцгеймер, который болезнь открыл? Ту самую... – оборвав непосредственное окончание уже в принципе завершенной предшествующей фразы, мгновенно последовал вопрос со стороны самого молодого из присутствующих в помещении.

– Какую... ту самую? Вы имеете в виду сенильную деменцию?

– Ну... – замялся Олег.

– Альцхаймер не открывал эту болезнь. Он ее только клинически и анатомически описал. Симптомы же самой болезни известны тысячелетия. Она была распространена еще в Древнем Египте. Например, доподлинно установлено, что ею болел принц Птах-Хотеп, живший аж полтораста веков до нашей эры.

– Полтораста? – задумчиво протянул Ахаян. – Это он, похоже, где-то из восемнадцатой династии. А не сын ли это Тутмоса... – он хотел уже было добавить порядковый номер канувшего в Лету царственного персонажа, но не успел.

– Вот относительно этого доподлинно сказать уже ничего не могу, – поспешил разочаровать его человек в белом халате.

– И старина Ронни тоже от нее скончался, – так же задумчиво, как и его шеф, заметил Аничкин, на этот раз уже не понижая тона, своим обычным голосом, и тут же пояснил: – Рейган. – Получив подтверждающий кивок головы со стороны тезки Альцгеймера, он решил уточнить: – А... что это вообще за симптомы. С головкой что-то не в порядке, нет?

– Дегенерация... деградация, – ответил вместо тезки Василий Иванович Ахаян, но при этом, правда, посчитал необходимым добавить, полувопросительно глядя на тезку: – Если я не ошибаюсь.

– В целом можно сказать и так, – подтвердил тот. – А конкретно – общая атрофация функций мозга, ведущая к потере памяти, нарушению внимания, работоспособности, ориентации во времени и пространстве.

– Тяжкая участь, – вздохнул Василий Иванович. – Слава богу, многим из нас она не грозит. В связи с отсутствием предмета атрофации.

– Это точно, – крякнул сидящий рядом с ним свежеиспеченный глава романского отдела, хотя для него так и осталось полной загадкой, кого персонально имел в виду его вышестоящий начальник. Буквально тут же он, по-видимому считая исчерпанной предыдущую тему, чуть прищурившись, устремил взор вперед, туда, где за широким прозрачным стеклом о чем-то мирно беседовали будущий «пациент» хитроумной машины под названием полиграф весь в серпантине свисающих с него проводов и подготавливающий его к предстоящему сеансу молодой человек, тоже в белом халате, являющийся, по всей видимости, ассистентом главного «оператора».

Уловив направление взгляда Николая Анисимовича, присутствующий тут же непосредственно уже сам главный «оператор» пояснил:

– По поводу вашего предыдущего, оставшегося без ответа вопроса. Да, вот это и есть то, что называется предварительное интервью.

– Понятно, – немного нахмурившись, произнес Николай Анисимович. – А сколько времени занимает именно эта процедура?

– Судя по традиционной методике, минут не менее сорока, – опять вместо адресата заданного вопроса ответил Василий Иванович Ахаян, но, как и в предыдущий раз, тут же у этого адресата снова вежливо уточнил: – Да, Алоиз Алоизович?

Адресат, опустив вниз уголки губ и слегка наморщив лоб, пожал плечами:

– Ну... вообще-то, сейчас мы имеем дело со случаем довольно специфическим. Поэтому придерживаться классической схемы вряд ли имеет смысл. Минут через десять-пятнадцать и начнем.

– ...Помолясь, – добавил окончание фразы Василий Иванович и тут же, снова подчеркнуто вежливо, спросил: – А в чем, собственно говоря, заключается специфика данного случая? Если это, конечно, не секрет.

– Видите ли... – товарищ со шкиперской бородкой сложил перед собой, на колени, свои сухопарые ручки и непроизвольно подался чуть вперед, – обычно в ходе предварительного интервью человека посвящают в детали предстоящей... процедуры. Вместе с тем мы стараемся одновременно создать максимально благоприятный для работы климат и атмосферу и выявить общее как психологическое, так и физиологическое состояние проверяемого лица. Это, в определенном смысле, чем-то сродни обычному инструктажу, предваряющему любой психологический эксперимент. В ходе интервью мы обсуждаем с нашими, как мы их называем, «пациентами» те темы, которые имеют непосредственное отношение к предстоящему тесту. И не только темы в общем, так сказать, плане. Как правило, мы заранее обсуждаем с проверяемым лицом также и все подготовленные нами вопросы. Такой подход позволяет убедиться, что эти вопросы трактуются нами одинаково и... не вызывают различных интерпретаций и... каких-либо ненужных ассоциаций. Кроме того, это усиливает у испытуемого определенное чувство ответственности за результат эксперимента и... страха за дачу ложных показаний. Иными словами, формирует и цементирует его внутреннюю готовность к предстоящему испытанию. А готовность эта непосредственно и напрямую влияет на успех всей проверки. В вашем же случае у проверяемого нет необходимости ни пробуждать, ни развивать этой готовности. Он сам, как говорится, рвется в бой. И ему, насколько я понял, есть много что нам сообщить и безо всякого его к тому внешнего побуждения. Поэтому, я думаю, мы не будем так уж строго придерживаться нашей обычной классической методики ведения диалога с различными вариантами чередования нейтральных, то есть не имеющих отношения к делу, вопросов с вопросами критическими, коими являются, с одной стороны, так называемые значимые вопросы, или целевые, которые мы и хотим в конечном итоге прояснить, и, с другой стороны, вопросы контрольные.

– А в чем, я прошу прощения, разница между вопросами целевыми и контрольными? – бросил стоящий в задней массовке Иванов, с интересом впитывающий в себя каждое слово сухопарого мэтра.

– «Передавали ли вы когда-либо какие-нибудь сведения секретного характера представителям зарубежных спецслужб?» – это вопрос контрольный. Здесь нам важен, прежде всего, характер реакции пациента. «Какие именно сведения и когда вы передали представителям этих спецслужб?» – вопрос целевой. В этом случае, помимо реакции, важна еще и сама содержательная часть ответа, – пояснил мэтр.

– Понятно, – кивнул головой Иванов.

– Скажите, Алоиз Алоизович, – подал голос Соколовский и посмотрел на стоящего рядом с ним в той же массовке, только на самом ее левом фланге, как и прежде, хмурого Минаева. – Тут у нас, до прихода сюда, спор один маленький возник. На предмет эффективности проверки на детекторе...

– Никогда... – мгновенно прервал его человек в белом халате, – никогда не употребляйте этот термин. Я вас очень прошу. Во всяком случае, в моем присутствии. Оставьте его журналистам и... прочей дилетантской братии. Полиграф – это не детектор.

– А что?

– Ну... в строго научном смысле слова это многоканальный осциллограф, предназначенный для одновременной записи разнообразных функций человеческого организма в ходе его комплексного исследования. Детекторами же, смею напомнить, в физике обычно называют устройства, служащие для разного рода преобразований электрических колебаний. Что, как совершенно очевидно, относится к определенному, весьма специфическому спектру...

– Прошу прощения, был неправ, вспылил, – не дав прозвучать окончанию фразы, мгновенно отреагировал на разъяснение Соколовский.

– Не судите нас слишком строго, Алоиз Алоизович, мы же все, как бы это помягче сказать, поприличней... гуманитарии. То есть в отношении физики и всех иных точных наук и есть самые натуральные дилетанты, – подал голос сидящий перед массовкой Ахаян и, слегка обернувшись, бросил взгляд на Иванова. – Правда, есть и среди нас уникумы... гиганты, можно сказать, научной мысли, которые с помощью уравнения... кого там, бишь, его?..

– Шредингера, – чуть закусив нижнюю губу, опустил голову Иванов.

– ...Шредингера... – продолжил Василий Иванович, – могут определить траекторию движения рулеточного шарика и... еще бог знает чего, но это уже счастливые исключения. Так... как все-таки, интересно, насчет эффективности?

– Среднестатистическая – от семидесяти до девяноста процентов.

– То есть минимум в семидесяти, а максимум в девяноста случаях из ста вы можете абсолютно точно сказать, соврал ли человек, отвечая на тот или иной ваш вопрос, или нет.

– Почему максимум в девяноста случаях? Повторяю, это же средняя статистика. Опытный и квалифицированный оператор... самое главное, толковый... умный... грамотно проведя подготовительную работу с пациентом, уверенно выходит на стопроцентный результат.

– А опытный и... главное, умный пациент, в свою очередь, способен уверенно... – подал голос хранивший до этого упорное молчание Минаев, но фразу не закончил.

– Естественно, – прервал его недоозвученную, но и без того всем понятную мысль лысовато-седовласый оператор. – Он может ввести в заблуждение машину. Обмануть датчики. Но есть же еще человеческий фактор. Вы же сидите напротив него. Наблюдаете за ним. За его лицом. Руками. Ногами. Жестами. Осанкой. Слушаете его. Ваш-то личный полиграф... – он энергично постучал указательным пальцем по своему покатому лбу, – тоже должен работать. И получше казенного.

– А какие вообще функции этого самого человеческого организма можно контролировать с помощью полиграфа? – прервал Аничкин возникшую после предыдущей фразы небольшую паузу.

– А какие версии? – вопросом на вопрос ответил автор этой самой предыдущей фразы.

– Ну... прежде всего, наверно, частота пульса, – достаточно уверенно ответил ответом Николай Анисимович.

– Правильно, – кивнул головой сидящий напротив него экзаменатор и подтвердил: – Учащение или замедление ритма кровообращения. Что еще? – Он перевел глаза с задумчиво склонившего голову Аничкина на стоящую за ним группу товарищей.

– По всей видимости, и изменение ритма дыхания тоже, – наморщив лоб, выдвинул свое предположение товарищ бритоголовый и, еще немного подумав, добавил: – Потом еще... потоотделение.

– Принимается. Еще? – экзаменатор перевел взгляд на Иванова.

– Температура тела?

– Так. Еще?

– Может быть, голосовые изменения? – Олег, как бы в поисках поддержки, посмотрел на стоящего слева от него Соколовского, который, вскинув вверх брови, с неопределенным мычанием кивнул своим бильярдным шаром. – Модуляция. От напряжения. Тембр там, скажем, меняется. Высота звучания.

– Меняется, – с легкой улыбкой кивнул в знак подтверждения Алоиз Алоизович и перевел взгляд на последнего из стоящей троицы. – Что еще? – Не дождавшись от опустившего вниз глаза Минаева никакой реакции на свой вопрос, он сам же на него и ответил: – Сокращение лицевой мускулатуры. Изменение статической проводимости кожи. Изменение характера биотоков мозга.

– А я слышал... – снова подал голос Иванов, – что есть такие полиграфы... или их еще только хотят создать, не помню точно... которые на запах реагируют. Ну... имеется в виду, что запах человеческого тела, вернее, его изменения являются в то же время показателем эмоционального напряжения человека.

– Вот это точно, – подтвердил Ахаян. – Некоторые запахи являются весьма ярким и, я бы даже сказал, в некоторых случаях очень пахучим показателем эмоционального напряжения человека.

– Да, – добавил Аничкин. – Правда, чтобы их различить, обычно никаких особых датчиков не требуется.

– Я не это имел в виду, – немного обиженно проворчал Олег.

– Мы поняли, – утешил его стоящий рядом Соколовский и посмотрел на хозяина кабинета. – А вот интересно, когда его вообще изобрели? Полиграф этот. Давно?

– Формально датой рождения современного полиграфа, в его нынешнем общем виде... всем известном и... основной базовой комплектации... считается тысяча девятьсот двадцать первый год. Так что... не за такими уж горами столетний юбилей, – ответил хозяин, на что услышал от автора вопроса легкий удивленный свист.

За свистом последовал новый вопрос:

– А кто изобрел, американцы?

– Американцы, – кивнула лысеющая голова в обрамлении белесого венчика редких, слегка взъерошенных волос. – Некто Джон Беркли из калифорнийского полицейского отдела. Хотя на самом деле еще за шесть лет до этого другой его соотечественник... Уильям Марстон... кстати, разработчик того самого нейтрально-целевого опросного метода, о котором мы с вами говорили чуть ранее, уже использовал на практике некий прототип прибора, который он, правда, применял только лишь для измерения одной функции – изменения кровяного давления подозреваемых. А у истоков самой идеи полиграфа как такового... его, так сказать, ноу-хау... стояли небезызвестный вам всем синьор Чезаре Ломброзо, автор знаменитой теории о... – Алоиз Алоизович замолчал и вопросительно посмотрел на жадно впитывающего каждое его слово Иванова.

– Э-э... о том, что... преступные наклонности... напрямую связаны с внешностью человека.

– Верно, хотя более корректно будет сказать, не с внешностью, а с физическими характеристиками. Итак... Ломброзо, который еще в тысяча восемьсот девяноста пятом году стал показывать подозреваемым картинки с места преступления, одновременно держа их за запястье, а также... не менее знаменитый Даниель Дефо, автор... – неутомимый лектор снова обратил свой взор на того же испытуемого.

– ... «Робинзона Крузо», – с немного обиженными интонациями в голосе тут же отрапортовал Олег.

– ... «Молль Флендерс», – без всяких интонаций добавил самый старший из его сидящих начальников, слегка побалтывая правой ногой, небрежно закинутой на противоположное колено.

– ... и других гораздо менее значительных произведений, – закончил перечисление инициатор этой стихийно возникшей игры в угадайку и продолжил свое несколько раз им же самим прерываемое разъяснение: – Который еще за полтора века до Ломброзо выдвинул предположение в одном из своих эссе, что измерение пульса могло бы стать практическим способом выявления и разоблачения преступников. Хотя... по большому счету, полиграфу на самом деле не меньше лет, чем... той же болезни Альцгеймера. Например, в Древней Индии, еще бог знает когда, до нашествия ариев, существовал специальный способ допроса лиц, подозреваемых в каких-либо грехах или проступках. Так вот, этим товарищам также, примерно по аналогичной методике, задавали серию последовательных вопросов. Причем испытуемый при ответе на очередной вопрос должен был одновременно ударять в специальный серебряный гонг. И вот когда наступала очередь вопроса неудобного, с честным и искренним ответом на который у этого испытуемого вдруг, по тем или иным причинам, возникли какие-то проблемы, тут же неминуемо начинали происходить и сбои с ударом в гонг. Получалось все как-то невпопад.

– Это точно так же у индусов еще один способ был проверки, – встрепенулся Аничкин и подался на своем стуле чуть вперед. – Мне в Амритсаре сикхи рассказывали. Допустим, что-то там у них случилось, в деревне какой-нибудь. Скажем, воровство. Заводят они, значит, всех подозреваемых в храм, в темную комнату. А там уже осел стоит, и хвост у него вымазан в какой-то специальной краске. А священник... храма этого... говорит, что все подозреваемые, по очереди, должны дернуть этого осла за хвост. Мол, тогда, когда до хвоста дотронется вор, осел сразу заговорит человеческим голосом и назовет имя вора. И все. Потом выводили всех на божий свет, и у кого ручки чистые – пожалте, как говорится... на кукан.

– Это, Николаша, уже не из той оперы, – элегантным движением перекинул левую ногу на правую его сосед слева.

– Почему? – вскинул вверх брови Николаша.

– Потому, – встретил его взгляд Ахаян. – Потому что здесь речь не идет о... контроле... каких-то физиологических реакций. Мужичков, по их серости да необразованности, просто-напросто брали на самый элементарный понт. А вот послушай, как арабы делали. Между прочим, до сих пор еще бедуины на Синае практикуют.

– Как?

– А вот так. Самым незатейливым образом. Выводят всех подозреваемых в круг и спрашивают: «Ты сделал то-то?» – и после ответа дают лизнуть раскаленный железный брус. Ну и у того, у кого с языка моментально слезала кожа, тут же забивали камнями. А почему?

– Слюна? – предположил Аничкин.

– Верно. Только слюна у того, кто чист. А у виновного, наоборот, во рту сухо, как в пустыне, и язык как рашпиль. Вот. Это уже физиология. А не просто обыкновенная природная тупость. Я правильно говорю, Алоиз Алоизович?

– Правильно. В Древнем Китае подозреваемым точно так же, при допросе, давали сухую рисовую муку, и кто не мог ее прожевать, в конце концов признавался виновным.

Во время последней фразы за спиной ее автора на приборном щитке вдруг загорелась зеленым цветом одна из лампочек и раздался тонкий, довольно противный зуммер. Хозяин кабинета резво повернулся на своем троне на сто восемьдесят градусов и тут же последовательно нажал несколько кнопок и тумблеров. Противное дребезжание тут же смолкло, а в верхней части крышки стола засветились, один голубоватым, другой едко-зеленым, а третий желто-оранжевым цветом, три одинаковых, встроенных и расположенных в один ряд монитора, диагональю примерно сантиметров двадцать пять, не больше, своим мерцанием, бегающими кардиограммами и прочими электрическими импульсами напомнившие всем присутствующим экран обычного школьного осциллографа.

– Внимание. Прошу всех сосредоточиться и соблюдать тишину. Сейчас начнется сеанс. Во время сеанса вопросы пациенту будем задавать только я и товарищ Курилович. Всех остальных попрошу воздержаться от реплик. Мы будем действовать в режиме полной звукопроницаемости. Всем все понятно? Все готовы? – худенький оператор, в белом халате, вполоборота повернул назад свою поблескивающую лысиной покатую голову и, услышав легкий рокот массового подтверждения готовности, удовлетворенно кивнул головой и вопросительно посмотрел на Куриловича. Курилович, чуть склонившись к уху, возле которого начинала тянуться вниз седенькая ленточка шкиперской бородки, что-то тихо, но быстро начал в это ухо говорить, сопровождая свою речь весьма экспрессивными жестами. Несколько раз, согласно кивнув головой и что-то так же тихо ответив, обладатель бородки, в конце концов, успокаивающе похлопал своего соседа по плечу, немного торжественно произнес: «Начали» – и плавно, но решительно опустил руки на свою клавиатуру, чем-то немного напомнив почему-то не сводящему с него глаз Иванову благословенной памяти Святослава Рихтера.

Взоры всех присутствующих в лаборатории немедленно переместились прямо, в сторону окна, за которым они увидели лишь сидящего в кресле статного мужчину с русыми вьющимися волосами и римским профилем, облепленного датчиками и, судя по его сосредоточенной позе, находящегося в полной боевой готовности к предстоящему аутодафе. Его прежний собеседник в белом халате, так и оставшись в памяти зрителей безымянным героем с неопознанной внешностью, словно растворившись в воздухе, куда-то исчез вместе со своей, похожей на крутящийся музыкальный стул, табуреткой.

– Михаил Альбертович... – внезапно раздался в почти мертвой тишине помещения лаборатории немного усиленный динамиком и поэтому чуть искаженный спокойный, ровный и почему-то как-то сразу располагающий к себе голос главного участника предстоящего священнодействия, – вы готовы к сеансу? Можно начинать?

– Да, конечно, – не менее спокойно, но гораздо более собранно ответил сидящий в кресле «пациент». Звук его голоса, тоже, по всей видимости, проходящий мембраны какого-то невидимого усилителя, был абсолютно такой же степени громкости и четкости, как и у ведущего с ним диалог оператора, что, если закрыть глаза, создавало иллюзию присутствия самого обладателя голоса по эту сторону стеклянного барьера.

– Я предлагаю... – продолжил оператор, – построить нашу беседу следующим образом. Мы будем задавать вам вопросы, на которые вы нам постараетесь максимально точно и, самое главное, искренне ответить. Если в ходе этого опроса выяснится, что мы обошли своим вниманием некоторые, на ваш взгляд, важные вещи, то вы можете потом к ним самостоятельно вернуться и высказать все, что вы считаете необходимым сообщить нам по данному предмету или теме. Есть у вас какие-то возражения против такой программы и режима нашей дальнейшей работы?

– Нет.

– Очень хорошо. Мой помощник должен был вас предупредить, но я хочу еще раз напомнить: на вопросы, предполагающие альтернативный положительный либо отрицательный ответ, просьба отвечать кратко и односложно: «да», «нет». Если какой-то вопрос по своей формулировке будет для вас непонятен, не стесняйтесь попросить повторить его или уточнить. Договорились?

– Договорились.

– Отлично. Тогда приступим. Вопрос первый. Ваше имя Владимир?

– Нет.

– Александр?

– Нет.

– Михаил?

– Да.

– Вы родились в Киеве?

– Нет.

– В Новосибирске?

– Нет.

– В Севастополе?

– Да.

– В данный момент вы находитесь в Париже?

– Нет.

– В Москве?

– Да.

– Вы вступили в противозаконную связь с представителями американских спецслужб приблизительно пять лет тому назад?

– Нет.

– Два года назад?

– Нет.

– Год назад?

– Да.

– В данном случае речь идет непосредственно о Центральном разведывательном управлении Соединенных Штатов Америки?

– Да. Впрочем, я не могу быть уверен на сто процентов.

– Вы вступили с ними в связь по своей инициативе?

– Нет.

– Вы были вынуждены это сделать?.. Я очень прошу вас отвечать на мои вопросы максимально быстро, без пауз. Мой помощник должен был обратить ваше внимание и на это.

– Я не знаю, как ответить однозначно на этот вопрос. Меня вынуждали, да. С одной стороны. Но... в конечном счете я пошел на сотрудничество по своей воле. Рук мне не ломали, каленым железом не жгли.

– Ну, вот вы и дали однозначный ответ. Идем дальше. Вы сообщали... своим новым партнерам информацию служебного характера, входящую в сферу вашей компетенции?

– Да.

– Были ли среди этой информации сведения секретного характера, содержащие государственную и военную тайну?

– Да.

– Были ли среди этой информации сведения, сообщенные вами добровольно, без нажима, по вашей собственной инициативе?

– Нет.

– Касалась ли эта информация ваших товарищей, сотрудников парижской резидентуры?

– Да.

– Исчерпывается ли эта информация только теми сведениями, о которых вы упомянули в своих письменных показаниях?

– Да.

– Эти сведения включали в себя московские адреса сотрудников парижской резидентуры?

– Нет.

– Это относится и к московскому адресу самого резидента?

– Да.

– Работавшие с вами представители ЦРУ интересовались им в свете проводимой ими операции?

– Да.

– Почему вы им его не сообщили?

– Во-первых, я его просто не знал.

– А во-вторых?

– А во-вторых... это уже не важно.

– Получали ли вы за сообщенные вами сведения какое-либо материальное вознаграждение?

– Да.

– Вы получали это вознаграждение в форме денежных средств?

– Да.

– Вам помещали их на банковские счета?

– Нет.

– Вы получали их только наличными?

– Да.

– В долларах США?

– Нет.

– В евро?

– Да.

– Вы давали какие-нибудь расписки за полученные средства?

– Да, но не всегда.

– Общая сумма полученного вами денежного вознаграждения за весь период вашего сотрудничества превышает сто тысяч евро?

– Нет.

– Пятьдесят тысяч евро?

– Нет.

– Двадцать тысяч?

– Нет.

– Десять тысяч?

– ... Да.... Наверно. Я не уверен.

– Вы рассчитывали на длительное продолжение вашего сотрудничества с ЦРУ?

– Нет.

– Вам были обещаны какие-либо гарантии вашего благополучия, социального и материального обеспечения в случае возможного провала и последующего ухода на Запад?

– Да.

– Они вас удовлетворяли?

– Я не знаю. Мне они не были нужны.

– Вам давали какие-либо инструкции на случай вашего провала и возможного ареста?

– Да.

– Для вас была на этот случай подготовлена какая-то легенда?

– Да.

– Снабдили ли вас, на время вашего нынешнего пребывания в Москве, какими-либо звукозаписывающими или звукопередающими устройствами?

– Нет.

– Должны ли вы дать в случае вашего провала какой-либо соответствующий условный сигнал?

– Да.

– Такой сигнал только один?

– Нет.

– Их несколько?

– Да.

– Должны ли вы выйти на связь с представителями ЦРУ в Москве во время вашего нынешнего пребывания здесь?

– Да. Я это должен сделать в том случае, если мое возвращение в Париж, по тем или иным причинам, задержится на срок больше одной недели.

Следующий вопрос бы задан уже не хозяином кабинета, а сидящим рядом с ним человеком в строгом черном костюме, который, произнеся его, то ли намеренно, то ли непроизвольно подстроился под тон и манеру своего предшественника, подавшись при этом чуть вперед и замерев в немного скованной напряженной позе.

– Речь идет об очной личной встрече?

– Нет. Речь идет о тайниковой операции. Которая должна быть проведена на следующий день после моего выхода на контрольный маршрут.

– Когда это должно произойти?

– Выход на контрольный маршрут в субботу, двадцать девятого ноября. Сама операция – на следующий день, в воскресенье.

– Вам известно, почему для этого выбраны именно выходные дни?

– Нортон опасался, что в будние дни мне не удастся вырваться из-за забора... то есть отлучиться отсюда в течение рабочего дня. А мероприятие с моим проходом по контрольному маршруту, по их сценарию, должно быть осуществлено в светлое время суток.

– Нортон – это представитель ЦРУ, который поддерживает с вами непосредственную связь? Иными словами, ваш куратор?

– Да.

– Это его настоящее имя?

– Не знаю. Сомневаюсь.

– Вы хорошо помните детали и обстоятельства предстоящей операции?

– Да.

– Тогда я попрошу вас сейчас нам о них рассказать. Постарайтесь передать содержание данных вам инструкций достаточно лаконично, но в то же время максимально подробно и полно.

– Хорошо. Значит, так. Двадцать девятого ноября, в субботу, в тринадцать часов пятнадцать минут я должен... на своей личной машине... подъехать на Чистопрудный бульвар, к театру «Современник», и там припарковаться.

– Где, на самом бульваре, на проезжей части?

– Нет, на специальной стоянке, возле театра, с левой стороны. Причем машину следует поставить задней стороной к стене театра.

– А если на стоянке не будет ни одного свободного парковочного места?

– Стоянка переполнена вечером, во время спектаклей. В дневное время на ней всегда есть свободные места.

– Вы это сами знаете или вам об этом сказал Нортон?

– Мне об этом сказал Нортон.

– Хорошо. Далее?..

– Далее, я должен зайти через центральный вход в кассы театра, купить там билет на завтрашний... то есть на следующий день, на воскресный вечерний спектакль, желательно как можно ближе в партер и на крайние места.

– При условии, что в зале будут свободные места?

– На этот спектакль должно быть достаточно свободных мест.

– Это вам тоже Нортон сказал?

– Да.

– Он сообщил вам название спектакля?

– Нет.

– В театрах иногда бывают замены спектаклей.

– Я тоже задал Нортону этот вопрос. Он мне ответил, что в этих случаях свободных мест бывает еще больше.

– Понятно. Что затем?

– Из касс я должен выйти ровно в тринадцать тридцать. Остановившись на выходе... там есть такая... декоративная... как бы ротонда, с колоннами... так вот, стоя прямо в ней, мне следует надеть на руки перчатки... затем в течение одной-двух минут просмотреть афиши, развешанные по забору... с левой от меня стороны, если стоять лицом к театру, и... после этого перейти через проезжую часть на сам бульвар, к пруду. Там, как раз напротив входа в театр, стоит скамейка, на которую я должен присесть и... в течение минут десяти сидеть, созерцая окружающий пейзаж. Без десяти два я должен вернуться к автомобилю и отъехать от театра... Любое отступление от намеченного маршрута движения... невыход, или более чем пятиминутное опоздание с прибытием на место, или же... последующее нарушение установленного хронометража, равно как и невыполнение тех или иных элементов действий или нарушение их последовательности, будет означать, что... я либо прочно засветился и нахожусь под подозрением, или в разработке, либо же уже работаю под контролем... В случае отсутствия какой-либо опасности и, соответственно, прохождения мной маршрута своевременно и с точным соблюдением всех необходимых элементов действий на следующий день должна состояться тайниковая операция, в которой я являюсь «передающей» стороной.

– А кто будет стороной «принимающей»?

– Я не знаю. С лицом, изымающим контейнер, у меня не предусмотрено никакого визуального контакта. Только сигналы.

– А что вы должны передать в контейнере?

– Письменное сообщение. В нем я должен указать причину своей задержки в Москве, точную либо предположительную дату возвращения в Париж и, самое главное, итоги проведенной операции... по подставе Минаева, не упоминая, разумеется, имен. В случае возникновения непредвиденных обстоятельств, как-то: незапланированная длительная задержка в Москве и... тому подобное, мне в сообщении следует назвать наиболее удобную для меня дату проведения следующей тайниковой операции, во время которой мне будут переданы рекомендации, как действовать в этих новых условиях, и инструкции по поддержанию дальнейшей связи.

– Как должно быть написано это сообщение, чем и на каком носителе?

– Носитель – обычные бумажные листы стандартного карманного блокнота, которым меня снабдил перед отъездом Нортон. Правда, как он мне объяснил, эти листы пропитаны специальным химическим раствором, что внешне никак не изменило ни структуру, ни общий вид бумаги. Писать на листах следует симпатическими чернилами, которые содержатся в одной из сменных капсул для перьевой ручки «Монблан», также переданных мне Нортоном.

– А текст?

– А текст должен быть написан с использованием специального шифрокода.

– Что значит шифрокода? Можете рассказать поподробней?

– Да, разумеется. Для этих целей, из тех же рук, я получил книгу Флобера «Мадам Бовари», французское издание, на французском же языке, небольшого, почти карманного формата, но, правда, в обычной жесткой обложке. Предварительно я должен составить полный текст своего сообщения, тоже на французском, в стиле, близком к телеграфному, используя простые короткие фразы. Предельный объем текста – сто слов. Затем я должен найти каждое из этих слов в тексте полученной мной книги и закодировать его по следующей схеме: сначала номер строки, на которой содержится это слово, затем порядковый номер слова в строке, затем номер страницы. Таким образом, каждое слово должно быть закодировано семизначным номером.

– Почему семизначным?

– Потому что номер строки и порядковый номер могут быть либо одно-, либо двузначными, а номера страниц также еще и трехзначными. Например... двенадцатое слово... на пятой строчке... пятьдесят шестой страницы при кодировке семизначным числом будет обозначено следующим образом: ноль, пять один, два, ноль, пять, шесть.

– А если в сообщении необходимо будет упомянуть какие-либо имена?

– В этом послании мне рекомендовалось упоминать имена лишь четырех человек, непосредственно связанных с этим... делом. Минаев должен был обозначаться как «дядя», Иванов как «кузен», Мэтью как «невестка». Самому мне следовало подписать сообщение псевдонимом «племянник».

– Понятно. Что должно использоваться при передаче сообщения в качестве контейнера?

– Переданный мне контейнер замаскирован под обычную квадратную, точнее, прямоугольную батарейку типа нашей «кроны». Начинки в ней нет, внутри она полая, но содержит какую-то магнитную вставку.

– Где и как он должен быть установлен?

– Там же, в театре «Современник». В туалете. Естественно, мужском. В последней кабинке, если считать от входа. В воскресенье, тридцатого ноября, в соответствии с купленным накануне в кассе билетом я должен прийти в театр приблизительно в четверть седьмого. Затем, посетив мужской туалет, где-то в промежутке с восемнадцати двадцати до двадцати пяти я в указанной кабинке прикрепляю контейнер к металлической стене в непросматриваемом пространстве под сливным бачком. После этого, покинув туалет, я должен купить у женщины на контроле программку спектакля и, просмотрев, сложить ее пополам и засунуть в правый боковой карман пиджака так, чтобы был виден ее верхний край. Это сигнал о том, что контейнер мной заложен.

– А дальше?

– А дальше все, я иду, смотрю спектакль и... по своему дальнейшему распорядку.

– Нортон оговаривал с вами варианты последующей связи с ним в Париже после вашего возвращения из Москвы?

– Оговаривал. Чтобы не ставить меня в затруднительное положение, он предоставил мне право самому определить день и время нашей первой, после моего возвращения, встречи.

– А место?

– И место тоже. У нас на этот случай были определены основной и запасной варианты.

– Немного странное... как бы это поправильней сказать... отступление от правил взаимоотношений между разведчиком и агентом. Вы не находите?

– Нортон предполагал, что за мной, по прибытии в Париж, может быть установлено если не наблюдение, то, во всяком случае, более жесткий контроль. Это могло коснуться, прежде всего, моих передвижений и отлучек из посольства. Он не хотел связывать мне руки жесткими привязками.

– А каким образом вы должны были оповестить его о выбранных вами времени и месте?

– Окончательно определившись, мне следовало не позже чем за день до нужной даты, в первой половине дня, до двенадцати часов, посетить одно бистро... под названием «Полковник», где... спустившись вниз, на нижний уровень, зайти в телефонную кабинку... ближайшую к выходу... и в находящейся там, возле автомата, телефонной книге... справочнике... на семнадцатой странице, на полях, между верхним обрезом и текстом, записать семизначный номер, в котором первые четыре цифры будут указывать время предполагаемой встречи... то есть час и минуты, следующие две – дату и последняя цифра – обозначать место: если единица – основное; если двойка – запасное.

– А вы уже бывали раньше в этом бистро?

– Нет. Но Нортон сказал мне адрес и как его найти.

– Оно расположено недалеко от посольства?

– Да я бы не сказал. Скорее наоборот. Посольство в четырнадцатом округе, а это в девятнадцатом. На улице Луи Блана. В самом ее начале.

– Мне это, к сожалению, мало о чем говорит.

– Простите. Условно говоря, мы на западе города, а надо ехать на восток.

– Вы не пытались выяснить, чем вызван выбор именно этого места?

– По правилам взаимоотношений между разведчиком и агентом, подобные вопросы со стороны последнего...

– Признак дурного тона?

– Что-то вроде того.

– А почему вы должны оставить сигнал именно до полудня?

– Не знаю. Нортон не пояснил, а я, по уже упомянутым мотивам, переспрашивать не стал.

– А вы не спросили его, как вы должны легендировать посещение этого бистро и вообще этого района?

– Про это спросил.

– И что он ответил?

– Что там, поблизости от бистро, расположен офис какой-то туристической компании и большой автосалон «Крайслер». Для легенды можно сначала зайти либо туда, либо туда, а потом уже заскочить в бистро.

– Понятно. Скажите, а с вами оговаривали условия связи на тот вариант, что вас, по тем или иным причинам, задержат в Москве на достаточно продолжительный срок? Ну, скажем, месяц. Или больше.

– Да, на этот случай мне тоже были даны соответствующие указания. Мне стоит сейчас рассказать об этом подробней? В деталях?

Курилович немного помедлил с ответом.

– Нет, спасибо. Об этом мы поговорим в следующий раз. – Он повернул голову налево и обменялся взглядом со своим соседом в белом халате.

– Михаил Альбертович, я хочу вас попросить еще раз все хорошенько вспомнить, – тут же, как ни в чем не бывало, подхватил эстафету Алоиз Алоизович. – Вы все нам сообщили относительно вашей московской операции по связи?

– Да.

– Может быть, вы что-нибудь скрыли, изменили или добавили по сравнению с полученными вами инструкциями?

– Нет.

– Вы не забыли рассказать нам о каких-нибудь иных, дополнительных сигналах, которые вам следует дать в случае опасности тем, кто должен выйти с вами на связь?

– Нет.

– Вы тверды в своем желании искупить свою вину и в точности выполнять те указания и распоряжения, которые вы отныне будете получать?

– Да.

– Вы готовы, в случае необходимости, пройти аналогичную новую проверку на полиграфе?

– Да, готов. И буду сам на этом настаивать, если мои слова станут вызывать какие-то сомнения или... подозрения в неискренности.

– Ну что ж... в таком случае благодарю вас за ваши ответы и участие в нашем сеансе. Сейчас мой помощник освободит вас от этих ненавистных пут, а я с вами прощаюсь. До свидания, желаю удачи, – почти одновременно с окончанием своей прощальной фразы худенький старичок в белом халате, с жиденькими седыми волосами, подковкой обрамляющими его немного выпуклую лысину, аккуратно перевел вниз нужный рычажок на расположенном перед ним пульте, плавно погрузив в темноту сидящего в зубоврачебном кресле и обвешанного проводами обладателя хорошо сложенной статной фигуры и классического профиля.

IV

– Ну что там, Сергей Сергеич? – спросил восседающий за председательским креслом Василий Иванович Ахаян, лишь только человек в черном костюме-тройке, за какие-то доли секунды стремительным размашистым шагом преодолев расстояние от двери до стола, шумно опустился на свое место, по правую от него руку. Весь остальной конклав заинтересованных лиц, уже в течение минут пятнадцати вяло перебрасываясь какими-то малозначащими фразами, не относящимися к сути дела, и находясь в состоянии едва заметного внутреннего напряжения, сидел за столом в том же самом кабинете для служебных совещаний, который они чуть больше полутора часов назад покинули, направившись в спецлабораторию, расположенную в цокольном помещении соседнего здания напротив. Они знали, что Курилович сейчас вернулся именно оттуда, из лаборатории, где он после проведенного сеанса задержался для того, чтобы вместе с ее хозяином, накоротке, просмотреть графические распечатки зафиксированных с помощью полиграфа импульсов тела только что подвергнувшегося на нем испытанию «пациента», и так же, как и их начальник, с нетерпением ждали оглашения полученных результатов.

– Да... вроде все нормально, – как-то немного осторожно ответил Сергей Сергеич на заданный ему вопрос, что немного не вязалось с той решительностью вида, с которой он секунду назад появился на пороге кабинета. – Все кардиограммы ровные. Никаких эмоциональных скачков, свидетельствующих о неискренности или... боязни ответа. Одним словом... – он поднял глаза на автора заданного вопроса.

– ...Одним словом... – продолжил за него Ахаян, – теперь мы имеем еще одно, хоть и косвенное, но, с другой стороны, некоторым образом, можно сказать, научное и объективное подтверждение целесообразности и перспективности намеченного нами чуть ранее... почти единогласно ... – при этих словах Василий Иванович посмотрел на по-прежнему хмурое лицо Минаева, – пути. Очень важный момент: результаты проверки, соответствующим образом зафиксированные и официально зарегистрированные, станут весомым доводом для отстаивания нашей точки зрения перед лицом самого высокого начальства, то бишь руководства Службы. Тем не менее считаю своим долгом спросить у достопочтенного собрания, не появились ли все же... вдруг... у кого из вас... в конечном результате, уже после проведенного эксперимента, какие-либо сомнения относительно... правильности принятого... предварительно... решения начать с американцами игру?

Ответом на вопрос стало единогласное, хотя и не одинаковое по амплитуде и силе своего проявления, молчаливое покачивание волосатыми и не очень головами.

– У всех ли, имевших до этого какие-либо сомнения, они... – не закончив фразу, Василий Иванович снова, но на этот раз вопросительно посмотрел на Минаева, тоже, хотя и с наименьшей степенью активности, участвовавшего в предшествующем беззвучном хоре согласия.

– Можно попробовать... – буркнул Минаев, что можно было расценить как косвенный положительный ответ на заданный вопрос. – Чего ж не поиграть. Только все равно... я бы с этого... товарища... ни на минуту бы глаз не спускал. Ни на секунду.

– Весьма уместное, в данном случае, употребление именно сослагательного наклонения, – кивнул головой Ахаян, обращаясь уже не только к Минаеву, но и ко всей остальной достопочтенной публике, – поскольку с нынешнего момента наш уважаемый Гелий Петрович выводится из состава активных действующих участников будущей операции и становится участником пассивным. Официально уведомляю всех присутствующих и в первую очередь его самого о принятом сегодня утром решении перевести его в действующий резерв Службы и направить в нашу Академию на должность...

– ...Старшего преподавателя первой кафедры, – медленно, как бы нараспев, закончил за него фразу Соколовский, слегка покачивая при этом с глубокомысленной физиономией своей сверкающей головой.

– Какая поразительная догадливость, – небрежно откинулся назад в своем кресле седовласый председательствующий.

– А вы, Василий Иванович, говорили, нет у нас почвы для болезни Альцгеймера, – по-товарищески хлопнув по плечу сидящего от него по левую руку бритоголового соседа, повернул к председательствующему свое светящееся добродушной, широкой улыбкой лицо новый начальник романского отдела.

– Погорячился, – развел руками бывший начальник этого отдела и перевел взгляд на человека, которому злокозненная судьба так жестоко помешала стать его преемником. – Так что, дорогой Гелий Петрович...

– ...Собирайся в почетную ссылку, – продолжил незаконченную мысль дорогой Гелий Петрович бодрым тоном, но как-то уж чересчур бодрым.

– Ну... сегодня ссылка, завтра, глядишь, трамплин, – бросил выразительный взгляд в сторону бритоголового товарища Василий Иванович и снова перевел его на Минаева. – Мы же эту тему сегодня уже вроде как бы закрыли. Общим универсальным выводом о том, что, как говорится... шакён э ляртизан дё са фортюн. Нэс-па, мон ами?[20]

– Имманкаблёман[21], – не менее выразительно ответил Минаев.

– Ну вот и ладненько, – подвел резюме Ахаян. – Это дело будущего. А нам сейчас надо больше о настоящем думать. Вопрос практический. Ты жилплощадь, часом, менять не собираешься?

– Да... пока мыслей не было. А что?

– Ну как! Хоть от нашего Альбертыча вороги ничего не выпытали, но не исключена возможность, что они по другим каналам попытаются адресок твой прокачать. Конечно, все это довольно проблематично, но... учитывая твое нестандартное солнечное имя и современные информационные возможности, нужна страховка. Ты же у нас отныне подследственный со всеми отсюда вытекающими. В том числе временной изоляцией от общества. А как же ты в этом случае у нас будешь каждый божий день аккуратно в семь утра на работу, в семь вечера с работы, а в выходные сначала в кирху, на утреннюю службу, затем в гольф-клуб, ну а потом в филармонию на вторую симфонию Малера. Нестыковочка. Нет, ты у нас теперь для наших дорогих братьев по разуму должен на некоторое весьма неопределенное ближайшее время исчезнуть. Раствориться, так сказать, в атмосфере.

Минаев, наморщив лоб, глубокомысленно пожал плечами:

– Ну... в принципе... если вопрос встает так, ребром... можно и сменить. Среду обитания. Я все равно по приезде ремонт замутить собирался. И полный, как говорится... шанжман до декор[22]. Квартирка-то моя нынешняя еще аж бог знает когда приобретена. После самой первой командировки. Тому назад, почитай, два десятилетия. Так что... если... дом поновей и в районе нормальном...

– И с увеличенным метражом... – продолжил не до конца озвученную мысль Аничкин и подмигнул ее автору.

Ахаян выразительно хмыкнул и, задумчиво опустив глаза, через несколько секунд протянул:

– Ладно, посмотрим. Будем думать. Жена из Парижа вернется, тогда и начнем... телодвижения. Пока есть где перекантоваться?

– Ну... на даче.

– Дача теплая?

– Растапливается.

– Далеко от Москвы?

– Да нет, не очень.

– Хорошо. Теперь что касается нас с вами, господа. – Василий Иванович обвел взглядом остальных сидящих за столом участников совещания. – Нам сейчас, в срочном порядке, надо набросать наши предложения, так сказать, план неотложных действий, с которым я бы мог сегодня вечером, в крайнем случае завтра утром идти к руководству для принятия по данному вопросу окончательного решения. Как у нас, кстати, Сергей Сергеич, с Бутко-то сейчас дело обстоит? В плане, так сказать, его внеследственного бытия. Передвижений там, ночевок... и так далее.

– Вчера, после завершения работы с ним, нами было принято решение... не нарушать его обычный жизнераспорядок.

– То есть, если я вас правильно понял, вчера он в положенное время уехал отсюда домой, где благополучно переночевал, а утром снова отправился на работу?

– Точно так. Естественно, под нашим неусыпным и плотным.

– Ну что ж, решение правильное. Они вполне элементарно могли это вчера проверить, – кивнул головой Ахаян. – Сегодня, разумеется, в том же режиме? – Получив от Куриловича подтверждающий жест, он немного помолчал и, как бы нехотя, добавил: – За Гордиевским[23], правда, в свое время тоже, я помню, вроде плотное и неусыпное установили. А он утречком в скверик соседний на свой джоггинг[24] побежал, а выбежал уже где-то в районе Трафальгар-сквер. – Опережая уже открывшего было рот человека в черном костюме, Василий Иванович быстро продолжил: – Это не в упрек. А исключительно лишь в напоминание. Причем всем нам. Теперь... что у нас самое основное и наиболее ответственное на повестке дня. Первое – проход Бутко по контрольному маршруту. Здесь наша главная задача – выполнить все так, чтобы комар носу не подточил. Если мы с самого начала дадим им хоть малейший повод для беспокойства или сомнения, дальше всё – подозрения будут нарастать, как снежный ком. И вся последующая игра может стать лишь бессмысленной тратой сил и средств. Вместе с тем, поскольку в роли живого сигнала здесь выступает сам Бутко, мы должны кровь из носу постараться выявить того, кто придет этот сигнал «снимать». А здесь нам уже... – Он посмотрел на Аничкина.

– ...Своими силами не обойтись, – кивнул головой тот. – Придется ФСБ подключать. «Семерку»[25] первым делом.

– Николаша, родной, который год уж «семерка» не существует, а? Как они сейчас называются? – Получив вместо ответа лишь неопределенное пожатие широких плеч и не очень внятное бормотание, расшифровываемое как «... да как бы ни назывались, „семерка“ есть „семерка“, Ахаян перевел взгляд на Куриловича.

– Оперативно-поисковое управление – ОПУ, – опередил того с ответом Соколовский и добавил: – Но в этом деле одними «топтунами», боюсь, не обойтись. Как бы не пришлось еще и «технарей» задействовать.

– На предмет? – поднял бровь Василий Иванович.

– Спецтехнику поставить. Видеоконтроль. Или что там они еще придумать сумеют. В театре уже, в туалете. Иначе можем проморгать. Контейнеросъемщика. Пикеты же в сортире не выставишь. Засветимся.

– Та-ак. И как ты себе это, интересно, представляешь? Спецтехнику поставить. Театр – это тебе не пустырь бесхозный. Не квартирка частная. И даже не просто учреждение.

– Я понимаю. Надо будет с Волчек поговорить...

– При чем тут Волчек? – поморщился Ахаян. – Она же худрук.

– Ну, значит, с директором. Предметно поговорить. Тет-а-тет. О режиме конфиденциальности.

– Конфиденциальности! Да ты до директора этого дойти еще не успеешь. На пороге только появишься, они там все в стойке сторожевой сразу замрут. Как мангусты. Это же театр!

– Гнездо интриг и сплетен, – декламационно дополнил мысль шефа Аничкин.

– Это кто тебя этому научил? – мгновенно отреагировал шеф.

– Шекспир, – еще мгновенней отреагировал Николай Анисимович, но, правда, тут же добавил: – Или Шиллер. Я уже запамятовал.

– Ничего, к завтрашнему утру вспомнишь. Я проверю. – Василий Иванович перевел взгляд на Соколовского, а затем на Куриловича. – Нет, позвать-то «умельцев» мы, конечно, позовем. Покумекаем, что делать, посоветуемся. Но сверлить там что-то... монтировать... провода тянуть... об этом лучше забыть. На следующий день пол-Москвы в курсе будет. Мы же не знаем, кто за контейнером этим прийти должен. Человек посторонний... посольский там или еще кто. А может, они в театре кого себе завели, не агентишку даже, а так... попку на побегушках или вообще какого-нибудь доброхота болтливого втемную «качают». Кто знает. Чего они его так облюбовали, «Современник» этот. И знают всё: куда машину поставить... когда в зале свободные места без проблем есть. Кстати! – Ахаян повернулся на своем крутящемся кресле и нажал кнопку стоящего за ним на небольшом столике переговорного устройства. – Зоя, ну что, узнала?

– Узнала, Василий Иванович, – из недр аппарата донеслось негромкое, приятное меццо-сопрано. – Тридцатого числа, в воскресенье, будет идти спектакль под названием «Мы едем, едем, едем...».

Василий Иванович поморщился:

– Зоя, я имел в виду не утро, вечер.

– Я вам и сказала про вечер. Утром совсем другой спектакль.

– Название-то вроде какое-то детское.

– Ну... не знаю.

– А кто автор?

– Коляда.

– Коляда... Ну... хорошо, ладно тогда...

– Василий Иванович, обед. Время, – настойчиво напомнила невидимая заботливая Зоя.

– Я помню. Спасибо, Зоя. Сейчас... скоро закончим. – Повторным нажатием кнопки прервав связь, начальник снова повернулся к подчиненным. – Кто-нибудь слышал про такого?.. Коляду.

Воцарившееся задумчивое молчание прервал, наконец, осторожный голос Иванова:

– Я где-то год назад, еще перед отъездом в Париж, попал на одну пьесу, тоже, кстати, в «Современнике», по-моему, этого же автора.

– Ну и как?

– Ну... я не удивляюсь, почему на это воскресенье обязательно будут свободные места.

– Что... модернизм, авангардизм?

– Да нет. Наоборот, жесткий реализм. Якобы. Герои... какие-то полубомжи непонятные. Соответствующий язык. Плоский юмор, на грани фола. Даже уже за гранью.

– Ясно, – Ахаян сделал тяжелый вздох. – Ладно. Давайте-ка теперь о плане предстоящих действий. Первое: завтра необходимо провести совместное рабочее совещание с фээсбэшниками. В достаточно тесном кругу. С нашей стороны – весь присутствующий кворум, за исключением... преподавательского состава. От них – в обязательном порядке представители ОПУ, УОТМ[26] и кто-нибудь из УКРО[27], без них все равно не обойтись. Я попрошу Петра Игнатьича, чтобы он сам лично договорился о встрече. Главная тема для обсуждения – обеспечение операций двадцать девятого и тридцатого наружным наблюдением и возможность технического контроля во время операции тридцатого. – Заметив, как Иванов во время его последней фразы внезапно заерзал на своем месте, он нахмурился. – Вы что-то хотели сказать, Олег Вадимович? Какие-нибудь вопросы?

Олег Вадимович тут же резко подался чуть вперед.

—Василий Иванович, а можно мне будет лично поучаствовать в операциях двадцать девятого и тридцатого?

Василий Иванович нахмурился еще больше.

—В качестве кого? Надеюсь, не унитазного бачка, под который будут закладывать контейнер.

– Ну... я хотел бы, если можно... вместе с семерочни... с товарищами из ОПУ принять участие в наблюдении. – Опережая возможный вопрос или возражение, Олег поспешно добавил: – Я же знаю Бутко, манеры его... характерные. Если с его стороны что-то не так... какая-то, может, неестественность... лучше других, наверно, смогу...

Ахаян пробежал глазами по лицам других участников присутствующего кворума, запечатлевшим некую смесь довольно смутно угадываемого одобрения выдвинутой идеи и столь же не явно выраженного легкого скепсиса, и, выдержав паузу, резюмировал:

– Ладно, посмотрим. Теперь второе. Для группы товарищей в составе господ Аничкина, Соколовского и Иванова первоочередное задание на завтра: до двенадцати часов подготовить текст сообщения для передачи в контейнере и закодировать его. Сергей Сергеич... – он посмотрел на своего ближайшего соседа справа, – книга сама, я так полагаю?..

– У меня, Василий Иванович.

– Снабди товарищей. Ты же сам, как я понимаю, завтра до обеда будешь продолжать... свое общение.

– Нет вопросов. – Курилович выразительно посмотрел на сидящего напротив него товарища с характерной русской внешностью и подмигнул. – Вечерком... сразу после окончания рабочего дня... Николай Анисимович, ко мне... не премините. За книжкой.

– Смотрите там слишком сильно только не начитайтесь. Друзья-приятели. – Перехватив этот взгляд и уловив тон фразы, Ахаян по очереди строго посмотрел на обоих участников предыдущей интермедии. – Я понимаю, конечно, давно не виделись. Но завтра дел по горло. И головы нужны только первой свежести.

– Да нет, Василий Иваныч, все будет нормально, не волнуйтесь, – немного смущенно протянул товарищ с русской внешностью и тут же быстро добавил, словно желая увести разговор от развития предыдущей темы: – Вот интересно, кстати, а почему они именно Флобера-то выбрали, для этой своей шифровки?

– Ну а сам-то ты как думаешь? – едва заметно, из-под усов, улыбнулся Ахаян.

– Да черт его знает.

Седовласый начальник перевел взгляд по этому же ряду на две фигуры дальше.

—Может быть, у Олега Вадимовича на сей счет есть какие-нибудь соображения? Как у знатока французской литературы?

Олег Вадимович, после некоторой паузы, пожал плечами и неопределенно протянул:

—Вообще-то... Флобер как стилист славится.

– Ну... я думаю, верной дорогой идете, товарищи. Верной дорогой мысли.

– А при чем здесь стиль? – перевел взгляд с Ахаяна на Иванова и снова вернул его обратно Аничкин.

– При том. – Василий Иванович пару раз быстро провел ногтем большого пальца по аккуратной щеточке своих щегольских усов. – Есть, знаешь ли, такое золотое непреложное правило стиля. Введенное как раз тем самым Флобером. Не слышал?

– Нет.

– Ну вот Олег-то Вадимович, наверное, знает. Короче говоря, правило сие гласит: любое слово в тексте должно повторяться не ранее чем через двести других слов. Ну, естественно, за исключением всяких там частиц, предлогов. Местоимений. А это, естественно, заставляет писателя... что?.. Правильно, изощряться в поиске синонимов, следовательно, тем самым неминуемо увеличивать общий словарный объем своего произведения. Что, в свою очередь, неизбежно облегчает задачу всяким там разным шифровальщикам, наподобие господина Бутко и... завтрашней группы товарищей. – Василий Иванович секунду помолчал и обвел всех присутствующих немного торжественным взглядом. – Ну что ж... если данное объяснение удовлетворяет синьора Аничкина и всех остальных присутствующих, то предлагаю на часок прервать наши плодотворные всенощные бдения и спуститься в нашу славную харчевню, поскольку мной, как вы сами могли прекрасно слышать, десять минут назад на сей счет было получено последнее китайское предупреждение. Иначе, я так думаю, мы туда сегодня можем уже вообще не попасть. Возражения есть? – Услышав мгновенный дружный гул, свидетельствующий об абсолютной неуместности его последнего вопроса, Ахаян тут же легко и пружинисто поднял с кресла свой не по годам стройный стан и уверенной походкой направился на выход.

V

– А вот еще один случай. Тоже все в этих местах. – Мужчина в простенькой темно-синей куртке и такого же цвета кепчонке, с какими-то палево-русыми, а попросту говоря, бесцветными волосами, среднего телосложения и, по всей видимости, среднего роста, с как бы сглаженными, абсолютно незапоминающимися чертами лица и весьма трудноидентифицируемого возраста – ему можно было дать и пятьдесят, и за пятьдесят, и даже, с определенной натяжкой, сорок с небольшим лет, небрежно развалясь на переднем водительском сиденье просторного джипа «Чероки» и вяло барабаня пальцами по кожаной оплетке руля, внешне весьма непринужденно, не меняя положения головы, но на самом деле очень внимательно и цепко, через прозрачное, в редких легких капельках растаявшего снега, лобовое и слегка затонированные боковые стекла автомобиля, следил за всем происходящим снаружи его надежной передвижной крепости. – На этот раз только француз. Атташе военный. Тоже большой любитель в прятки поиграть да побегать. Погонять. Мы его Олень прозвали. У него и фамилия была очень такая... подходящая – Аланьи. Помимо всего прочего, еще и борзой сверх всякой меры. Облюбовал в городе пару точек, где оторваться можно, ну и давай нас постоянно туда затягивать. Одна из них как раз вот тут, неподалеку, чуть пониже была. Что он, гад, значит, делал. Пилит от Ильинских Ворот, по Маросейке, тогда Богдана Хмельницкого, на Покровку – Чернышевского; затем, чтобы проверить, висим мы на хвосте или нет, сворачивает в Колпачный и сразу же резко направо в проходные дворы. Ты знаешь эту фишку? – Он быстро и едва заметно повернул голову чуть вправо, обращаясь к сидящему рядом с ним, на переднем сиденье, шатену лет тридцати, в серой обливной дубленке, так же не отличающемуся крупными габаритами фигуры и запоминающейся яркой внешностью.

– Ну... – неопределенно протянул шатен.

– Впрочем, тогда там все немного по-другому было... – не дожидаясь более членораздельного ответа, продолжил рассказчик. – Короче, оттуда, из дворов, выскакивает он прямо на бульвар... Покровский, как раз рядом с Хохловской площадью, тут же делает на ней разворот и пошел вверх по бульварам, мимо «Современника» этого и... туда, в сторону Сретенки.

– Ну и чего, колол вас? – небрежным тоном бросил шатен.

– Ну а куда ж. Нет, конечно, если несколько машин, то его тут обставить не хрен делать, как и везде. А если одна? Это надо ж за ним почти ноздря в ноздрю идти – на развороте уйдет элементарно. Можно было б, конечно, за ним в Колпачный не нырять, а, зная его этот фокус, прямо, через Покровские Ворота, налево и здесь, на Чистопрудном, уже ждать, а потом снова на хвост.

– С нарушением? – продемонстрировал свою осведомленность сосед справа. – Там же левого поворота нет. Или тогда был?

– Не было, ну а куда деваться. Ну а с другой стороны, мы туда, а он, узрев, что за ним по проходным никто не тянется, ни на какой разворот не идет, а прямо вниз, по бульвару, к Яузе. И все... ушел. Ну... одним словом, понравилось ему здесь нас ловить. Иной раз видно прямо, даже без всякой оптики: сидит, баранку наяривает, а у самого аж рот до ушей, довольный. Ну, думали мы, думали, надо ж чего-то делать. Решили на арке этой, куда он с Колпачного ныряет, «кирпич» повесить. Повесили.

– А ему по барабану.

– По барабану. Рвет напрямки и хоть бы хрен. Не будешь же во дворе гаишника ставить. Да и чего ему гаишник. Он и ухом не поведет. Дипломат – красные номера. Ладно, что ж, будем, как говорится, и на твою хитрую задницу винт искать. А там, во дворе, когда он из арки выскакивает, ему нужно сразу направо, вдоль дома, чтоб оттуда на бульвар уже вылететь. И надо же, прямо как специально для этого самого случая, сразу, после арки, на дороге, в асфальте, люк канализационный. Мы это дело на заметку, и... одним прекрасным днем, только начинает он с Куйбышева, то бишь с Ильинки, разгоняться, мы тут же второй бригаде сразу сигнал. Ребята крышку с люка снимают, а перед ним, прямо впритык, знак такой... маленький, аккуратный, «дорожные работы». Ну а что это нашему другу. Он же у нас парень шустрый – Олень. На поворотах не притормаживает. Арку за секунду проскочил и сразу резко за угол, а тут на тебе – знак на земле. Он по тормозам, да куда там! Знак в сторону, а тачка правым колесом аккурат в люк. Естественно, вся правая подвеска к едреней бабушке, а он своим деголлевским клювом со всего маху прямо в руль. Вот таким вот образом. «Ситроен» его после этого на списание, а сам он месяц в пластырях да в темных очечках. И никому не пожалуешься, знак-то был.

– Ну и как в результате приобретенного жизненного опыта? Осознал свою ошибку?

– Вроде осознал. Малек перевоспитался. По подворотням крутить перестал. Знаки все сразу зауважал очень резко. Но гонять, шельмец, по-прежнему гонял. Видно, в крови. А еще одному такому же бегуну, только уже с улицы Чайковского, девятнадцать дробь двадцать три[28], в аналогичном случае, на повороте, вместо колодца в землю вообще столб бетонный врыли. Вот так. – Рассказчик, скосив глаза, бросил быстрый взгляд в прикрепленное к лобовому стеклу удлиненное панорамное зеркало заднего вида. – А вам там, в Парижах ваших, «топтуны» местные тоже всякие такие пакости устраивают?

Сидящий один на заднем сиденье Олег Иванов усмехнулся:

– Да... пока бог миловал. Нет, может, когда-то кому и делали. Что-нибудь подобное. Колодцы, столбы. Надолбы.... Противотанковые ежы, рвы. Но я что-то не слышал.

– Вы там, видать, смирно все себя ведете. Коленца не выкидываете, всякие такие разные.

– Ну почему, всякое бывает, – пожал плечами Олег и тут же, опережая возможный новый вопрос, подался чуть вперед: – А вы вообще давно здесь работаете?

– Где, здесь? У Николай Николаича? – снова бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида сидящий на водительском месте товарищ весьма неопределенного возраста.

– У какого Николая Николаича? – не поняв, переспросил Олег.

– Ну... в НН. В службе наружного наблюдения, – пояснение сопроводилось легкой улыбкой. – Ты это, что ли, в виду имеешь?

– Ну да.

– Васильич у нас ветеран движения. Можно сказать, мастодонт... охранного отделения. – Повернул голову в сторону водителя сидящий с ним рядом товарищ в серой дубленке. – Да, Васильич?

– Ну... мастодонт не мастодонт. А, как ни верти, два года назад уже серебряную свадьбу справил. Как связал с этим гиблым делом свою некогда молодую перспективную жизнь. Только-только, помню, из погранвойск пришел, со срочной, сразу в Ленинград, там курсы закончил и вперед, на амбразуру. Сразу, можно сказать, в самое пекло. Дело Огородника помните?.. – Хотя вопрос по форме был адресован его автором как бы обоим своим собеседникам, Олег снова увидел перед собой в зеркале заднего вида чуть прищуренные, внимательные глаза. – Ну... фильм еще такой был... «ТАСС уполномочен... » чего-то там сообщить или заявить.

– Конечно, помним, – успокоил автора вопроса Иванов.

– Вот с него и начинался... путь мой боевой. Первые университеты. Ох и побегали мы тогда. Особенно за этой...

– Мартой Петерсон? – подсказал товарищ с заднего сиденья.

– А ты откуда помнишь? – рассказчик немного удивленно, вполоборота повернул назад голову.

– Когда учился, читал, – пожал плечами Олег. – Материалы дела.

– А-а, – протянул Васильич и подтвердил: – Точно, за ней. В кино-то там мужик, а на самом деле она основной была, кто с Трианоном с этим на связь ходил. Мы ее Ведьмой прозвали. Бой-баба. Тоже побегать любила. Только не на машинах, а в пешем варианте и на общественном транспорте. Метро, автобусы, электрички. Переодеваться тоже обожала – страсть. Мы же в тот день, когда она тайник шла закладывать, на мост на этот, где ее потом повязали, как раз из-за этого сначала чуть ее и не упустили. Вышла, понимаешь, из дома в платье таком... ярком-ярком, за полкилометра в глаза бросается. Прическу себе пышную взбила, ну вылитая Брижит Бардо – Бабетта идет на войну, весь день, наверно, в посольстве укладывали... вышла, значит, и... нырк в машину, в свою и на «Пушку», к «России». В кино, значит, якобы собралась. Мы, естественно, за ней. В тот день за ними, за всеми бригады ходили. Ждали, что обязательно кто-нибудь к тайнику пойдет. А в кинотеатре вдруг сбой – пропала из поля зрения. В туалет зашла, а назад все нет и нет. Хорошо, на выходе ребята не проморгали. Она ведь в туалете что учудила. Платье свое сняла, прическу распотрошила. И выходит такой... манечкой, в блузочке простенькой, в брючках, с распущенными волосиками. И, как простая советская гражданка, в метро, потом на автобус и к мосту.

– Да она и там же вроде чего-то тоже учудила, – вставил слово его сосед справа. – В момент задержания. Концерт устроила, нет?

– Еще какой. Во-первых, визжала, как свинья на живодерне. Причем ровно десять минут, и ни секундой меньше. Так что, если б Агроном, то бишь Трианон этот, как они его называли, жив бы был да шел за контейнером, точно бы с места свинтил, испугался бы. А во-вторых, еще чего-то там отмахиваться начала. Карате-до показывать. Одному нашему даже по причинному месту как заедет. Со всей дури. Ногой. А нога в туфельке, с мысочком остреньким. – Рассказчик бросил взгляд направо. – Чего смеешься. У парня потом серьезно, на самом деле, проблемы с этим делом начались. Но самое такое, что мне после всей этой катавасии запомнилось, это записка, что америкашки в контейнер в этот свой вложили, который Ведьма для Трианона притащила, в булыжник. – Васильич обратился уже снова к Иванову: – Об этом в материалах твоих чего-нибудь было написано, нет?

– Нет. А что за записка?

– Инструкция. Для того, кто вместо агента, случайно, вдруг, может этот контейнер подобрать и вскрыть.

– На русском? Инструкция? – уточнил сосед справа.

– На русском, Геня, на русском. На каком же еще.

– Ну и чего там, в этой инструкции?

– Я дословно текст-то уже, конечно, не помню. Но что-то вроде того: «Внимание, товарищ!..»

– Товарищ? – с ухмылкой переспросил Геня.

– Ага, – подтвердил рассказчик и с выражением продолжил цитирование на память: – «...Открыв эту вещь, ты проник в чужую тайну. Забери себе деньги и золото, но ничего другого больше не трогай, иначе ты узнаешь слишком много лишнего и подвергнешь опасности свою жизнь и жизнь твоих близких. Забрав деньги и золото, выбрось все остальное поглубже в реку и держи язык за зубами. Помни, мы тебя предупредили». Вот что значит незнание загадочной русской души. Да наш человек, такое прочитав, о деньгах забудет, а весь этот контейнер по крупинкам разберет.

– Это точно, – подтвердил сосед справа.

– А вы, Анатолий Васильевич, за дипломатами только ходили? – после небольшой паузы спросил Олег, чуть наклонившись вперед и внимательно смотря через лобовое стекло на тянущуюся вверх, к Мясницкой, чуть припорошенную снегом ленту Чистопрудного бульвара.

– Почему только за дипломатами? За всеми ходили. В том числе, голуби, и за вами, когда вы там в лесу у себя учились.

– Ну это да, помню, было.

– У тебя-то самого, когда на учебные маршруты выходил, невыявления были?

– Было... одно. И «моменталку» одну запалили.

– Ну, одно – это нормально, – снисходительно кивнул головой Анатолий Васильевич. – А что касается дипломатов, то они-то как раз, между прочим, несмотря на все их выкрутасы, публика еще, в общем-то, приличная. Понимающая, что к чему. Все-таки какие-никакие, а правила игры стараются соблюдать. По возможности. В основной, конечно, массе. Вот с диссидой нам в свое время хлебнуть пришлось, это да. С евреями-отказниками, с сахаровцами там всякими. Это шантрапа еще та была. Никаких норм и правил... культурного поведения. За углы прячутся, в метро, на остановках, из вагона в вагон прыгают. По эскалаторам вверх-вниз как угорелые носятся. Как, понимаешь, зайцы какие-то. Нам-то, молодым, еще ладно. А ветеранам каково. Ну этих, естественно, приходилось уже жестче учить. Этикету. В основном по костылям да по ребрам. Где-нибудь в темном закуточке. Но вот самый, кого больше всех запомнил, из всех тех, что мне попадались... на крутых, извилистых тропках... как ни странно, не диссидент был, не разведчик. Обычный шофер. То есть, конечно, не совсем обычный. Мне так потом выяснить и не удалось, но, по-моему, он до этого где-то в органах работал. Или учился. Короче говоря, расшлепывал нас хлопец просто классически, хотя никаких фортелей таких особых себе не позволял.

– Расшлепывал как, в пешем режиме? – уточнил шатен в серой дубленке.

– Да нет, он из-за баранки-то практически и не вылазил. Но его, в общем-то, на то положение обязывало. Соколова личным шофером был, директора «Елисеевского». Того самого, которого с шумом замели. Как раз за три месяца до смерти Брежнева. – Невзрачный повествователь в темно-синей куртке снова мельком бросил взгляд на Иванова. – А про это дело не читал? Материалов. Тоже ведь громкое было. В самом начале Юриных[29] чисток.

– Читать не читал. Слышал, – ответил Олег. – Его же, по-моему, даже расстреляли. Директора этого.

– Да, шлепнули. Причем чуть ли не на следующий день после оглашения. Это Гришин постарался его убрать, московский партайгеноссе. С судьями, видать, грамотно поработал. У наших следаков на суде, как приговор зачитали, у самих от удивления чуть челюсть не выпала. Там ему в принципе-то червонец всего светил, от силы пятнашка.

– А за что он его убрал?

– Известное дело. За разговорчивость. За то, что сдал их всех, по списку. Они же все у него кормились. И Гришин, и Щелоков, и... всё прочее Лёнино окружение. Но он сам-то, Соколов, надо правду сказать, тоже уже обнаглел. Зарвался. Чувство меры вконец потерял. У него при аресте аж целых семь иномарок конфисковали. В управу нашу потом Московскую передали. Это и по нонешним-то временам автопарк такой... не хилый. А уж по тем-то, когда люди за колбасой соевой в очередях давились, и вообще... что-то невообразимое. Часов, опять же, швейцарских под сотню нашли. Ими потом всех, кто в этом деле задействован был, награждали. Как ценным подарком.

– Тебя-то чего ж обделили? «Командирские» все носишь, первого года выпуска, – улыбнулся шатен в серой дубленке.

– А за что нас награждать. Мы ведь массовка. Обслуживающий персонал, – повернулся к нему водитель в кепочке. – Нам с тобой, Геня, одна только награда положена. Тромбофлебит. Да белые тапочки на стертые ноги.

– А я слышал, у него всего один «Фиат» только старенький был. И ценностей тоже вроде не так уж и много нашли, – глядя в окно, как-то так немного рассеянно, не назойливо проронил Иванов.

– У кого? – нахмурившись, посмотрел в зеркало заднего вида автор предыдущего не очень радостного замечания.

– У Соколова.

– И где ж ты это слышал?

– Да тоже... от ветеранов. Движения.

– Ну... не знаю, – пожал плечами товарищ в темно-синей куртке и тут же добавил дипломатичным тоном: – За что купил, за то, как говорится, и продаю. Хотя я так думаю, наш брат – сермяга, истинной правды об этом деле никогда так и не узнает. На нем же небось и по сей день еще гриф «Сов. секретно» лежит.

– Наверно, – согласился Олег и после некоторой паузы, почувствовав, по всей видимости, некоторую ее неловкость и желая ее сгладить, снова обратился к человеку в водительском кресле: – А чего ж машины этого Соколова в московскую, а не вам отдали?

– Кому это нам?

– Николай Николаичу. В службу.

– Да зачем они нам в ту пору-то. Иномарок тогда по Москве мало ходило. Слишком приметно.

– Ну... все-таки как-никак двигатели помощней. Скорость.

– А у нас «Волги» были, «двадцать четверки». Два бака, восемь цилиндров. По трассе за «Поршами», бывало, ходили, и ничего, дистанцию держали. А в городе, чтоб с места резво рвануть, «пятерочки», с движками форсированными. Так что... справлялись. Нынче, конечно, другие времена. Сейчас без таких вот... мустангов уже не обойтись. – Васильич с любовью похлопал по кожаной оплетке руля. – Сейчас это уже не роскошь. Даже не из-за скорости. Просто чтоб в потоке не выделяться. А все ж таки иной раз «Волжанку» вспомнишь и... заскучаешь. Особенно длинную – «сарайку». У них же передок был еще усиленный, как у танка. Раз, помню, тоже гнались за одним. Опять же, в этих все местах. Внизу на Воронцовом, тогда еще улица Обуха. А зимой было дело, скользко. Там изгиб есть такой небольшой, ну и занесло нас. И прямо носом в стену дома. Боковую. А она возьми и посыпься. – Он снова повернулся к своему соседу справа: – Представляешь? Стенка... кирпичная! А у нас даже радиатор не потек. Фары побили, правда... бампер.

– Так вы чего, в квартиру, что ли, прямо въехали? – буркнул его сосед справа, который уже гораздо более собранней и внимательней, чем еще каких-нибудь пару минут назад, производил осмотр прилегающей к их передвижному посту наблюдения местности.

– Да нет. Там, на первом этаже, магазин в то время был. «Вино – воды». Мы как раз в подсобку к ним вписались. В складское помещение. Ну, значит, вылезаем из машины. Стоим, смотрим. Вдруг слышим: вой, визг, топот. Директор бежит. Такой... полу-Хаим, полу-Хачатур. Я вас посажу, кричит. Платить мне будете за порчу государственного имущества. Постояли мы так, послушали его. А потом Митрофаныч, старшой наш, царство ему небесное, медленно так «мурку»[30] из кармана достает. И говорит ему. Так просто, от балды. Давайте-ка, говорит, гражданин, не будем надрывать связки и морозить гланды, а пройдем к вам внутрь, в ваше подсобное помещение. Есть, мол, у нас неопровержимые данные, что у вас тут неучтенная партия ликеро-водочной продукции пылится. А это ж уже при Горбатом было, в самый разгар антиалкогольной. Тут наш директор сначала покраснел, потом побледнел, потом посерел. Ножки у него подкосились, в снег прямо так, на коленочки, бух. Не губите, говорит, ребята. Я вам, говорит, за тот ущерб, что моя стенка вашему бедному автомобилю нанесла, ящик самого что ни на есть отборного... армянского разлива.... – Рассказчик повернул голову направо. – Ты чего это... заерзал?

– Да, Васильич, все... кончай... со своими байками. – Его сосед, в серой дубленке, нахмурясь и высоко подняв локоть, демонстративно поднес к глазам свое левое запястье. Несмотря на некоторую неопределенность возраста своего соседа, он был заметно моложе его и, что было еще гораздо более очевидно, беднее опытом, но по этой фразе, равно как и по некоторым другим отмеченным ранее поведенческим нюансам, расположившийся на заднем сиденье Иванов мог сделать вполне однозначный вывод о том, кто был официально старшим в этом тандеме.

– А что случилось? – вздернул вверх правую бровь Васильич.

– Что случилось? Время уже.

– Да еще целых пять минут. – Рука, покоившаяся на кожаной оплетке руля, изменила угол своего положения, и из-под обреза темно-синего рукава блеснул «нержавейкой» корпус «Командирских». – Даже семь.

– Все равно. Надо быть наготове.

– А ну-ка, Геннадий Андреич, тезка великого дядюшки Зю, посмотри-ка на меня... внимательно, – довольно неожиданно скорее приказал, чем попросил сидящий на водительском месте товарищ.

– Зачем? – слегка встрепенулся тезка Геннадий Андреич, но голову налево все же повернул.

– Давай, давай... в глаза смотреть, – устремил на него свой немного хитроватый прищур Анатолий Васильич. – А теперь скажи-ка мне, друг мой ситный, будь столь любезен, сколько сейчас человек идет прямо на нас, по тротуару.

– Трое. Две бабы уже близко, один мужик чуть подальше, – слегка вызывающим тоном ответил вопрошаемый.

– А сзади? – Заметив некоторую заминку, вопрошающий тут же ответил сам: – Тоже трое. Только двое, наоборот, вдалеке. А одна бабулька сейчас как раз приближается к нам, между прочим, с вашей, сэр, стороны.

– Молодец, как я их видеть-то должен? Все зеркала на тебя настроены. Сэр.

– Хорошо. Скажите мне тогда, милостивый государь, сколько человек сейчас находится в зоне нашей видимости на бульваре?

Шатен, чуть опустив вниз голову, после секундного раздумья, немного неуверенно протянул:

– Тоже... трое. Здесь, по нашей стороне, вдоль пруда мама с дочкой идет. На той... на скамейке... дедок сидит, с палочкой.

– Ан нет, – покачал головой его визави с бесцветными волосами. – Четверо. На нашем берегу со стороны Покровки еще одна бабулька ползет.

– Да ты ее тоже в зеркало боковое срисовал.

– Ну, конечно, в зеркало. Нет, дорогой гражданин начальник, это не зеркало боковое, а зрение. Дядя Толя, может, и вправду болтлив стал к старости... не в меру, но квалификации еще, слава богу, не потерял. И наготове он всегда, от первой минуты до последней.

– А почему вы сказали «четверо на бульваре»? – вмешался в диалог сидящей перед ним пары Иванов, почти прилипнув лбом к слегка затонированному левому боковому стеклу. – Их же там... раз, два, три... четыре... пять, шесть... семь. Вон, по тому берегу, за «поплавком», женщина с собакой гуляет. Видите? А возле «Лебедя» этого... вон, за закутком таким огороженным, двое каликов чего-то там разливают.

– Где? – с притворно громким удивлением повернул голову в указанном направлении только что продемонстрировавший столь удивительную наблюдательность дядя Толя и тут же этой самой головой сокрушенно закачал: – Ах да, да, да, да, да. Ты смотри, проморгали.

– И на старуху бывает проруха, – в унисон ему вздохнул его начальственный шатенистый сосед, но, скосив глаза в сторону уже внимательно наблюдающего не за обстановкой на бульваре, а за ними самими Иванова, не выдержал и улыбнулся.

– А-а! Понятно, – выразительно протянул Олег и снова, но в этот раз уже гораздо более пристально посмотрел в окно на зафиксированных им, но не учтенных его коллегами лиц, мотивы пребывания которых в данное время в данном месте для него теперь более менее прояснились. Он немного помолчал и, переведя взгляд обратно, на своих только что слегка поиздевавшихся над ним спутников, снова спросил: – А как вы думаете, с какой точки его лучше всего можно здесь контролировать? Фиксировать. С прудов... с бульвара или... может быть, с этой стороны, с тротуара?

– Во-первых, это элементарно можно сделать из касс. Искомое нами лицо может, кстати, уже там находиться. Пока мы здесь сидим, в кассы нырнуло семь человек, а вынырнуло до сих пор всего лишь четверо. – Сидящий на правом переднем месте спутник в серой дубленке, повернув голову налево, вежливо спросил у своего соседа: – Все правильно, Анатолий Васильич? Я не обсчитался?

– Правильно, – демонстративно снисходительно кивнул Анатолий Васильич и тут же уже своим обычным голосом добавил: – Между прочим, самое удобное место для наблюдения и... спокойное... на той стороне, за прудом, на проезжей. Припарковал машину вон, скажем, там, возле дома номер двенадцать дробь «А», достал хорошую оптику и... весь ландшафт как на ладони.

– Но наши же там тоже ходят, – возразил его начальник. – В момент срисуют.

– Срисуют, – согласился автор озвученной чуть ранее гипотезы. – Это я так, в идеале. Кстати, хорошо, что они не летом здесь все это затеяли, когда бульвар весь зеленью закрыт. И в выходные.

– Почему... хорошо, что в выходные? – тут же выглянуло сзади лицо Иванова.

– Потому что в будний день здесь народу в пять раз больше, если не в десять. А машин и подавно. Мы бы тут хрен еще где приткнулись. В будни обычно тут в это время только перед самим театром место свободное есть. Но нам перед театром не надо. А здесь, где мы сейчас, и дальше туда... до казахского посольства, все забито. Да и пробки частенько бывают. Отсюда и аж до самих Мясницких Ворот. Не в час дня, правда, попозже. Кстати, очень интересный момент. Сейчас только в голову пришло. Так можно, никуда не выходя, просто из тачки, потихонечку в этой пробке тащась, в правом ряду, элементарно вашего этого ходока срисовать.

– Да ладно тебе, Васильич, тоже скажешь. Фантазер, – махнул рукой Геня. – Это ж надо мертвяком полным в пробке стоять. А она здесь всегда худо-бедно тянется. А он, ходок этот, должен еще в кассе четверть часа проторчать. Если я не ошибаюсь. – Он слегка обернул назад свою голову.

– Ну... четверть-то не получится. А минут десять придется, – сделал разъяснение расположившийся на заднем сиденье третий член экипажа и тут же наклонился вперед: – А в кассе... «наших» нет?

– Ну... а ты как думаешь? – исчерпывающе ответил товарищ в серой дубленке.

– А... там, дальше... за театром, на улице? – тут же спросил автор предыдущего вопроса, по всей видимости, полностью удовлетворенный полученным на него ответом.

– Есть, есть, успокойся, – улыбнулся Геня и, немного помедлив, как бы делая одолжение, небрежно бросил: – Вон, видишь, крыша красная торчит. «Крайслер», мини-вэн. Он стоит возле дома тринадцать, прямо напротив входа в «Автобанк». Но это не наш. А вот за ним уже «Тойота» спряталась. «Королла». Отсюда не видно. Ну... вот. И вообще... – он слегка повернул назад свое лицо, на котором снова мелькнула едва заметная улыбка, – волноваться особенно не стоит. У нас на противоположной стороне бульвара установлен стационарный пост. Приборы наблюдения. Видеозаписывающая аппаратура. Так что... из поля зрения никто не выпадет.

– А где этот пост? В машине?

– Да нет. Зачем в машине? В здании.

– В здании? А в каком? Там же везде вроде жилые помещения. Офисы, – не унимался Иванов.

– Ну...

– В «Оптике»?.. В «Академхимбанке»?.. В «Фонде Ролана Быкова»? – быстро перечислил Олег, внимательно проскользив взглядом по противоположной стороне бульвара.

– Какой любопытный молодой человек, – подал голос сидящий на водительском месте товарищ в темно-синей куртке и кепке.

– Действительно, – поддержал его сосед справа. – Это уже, извините, секреты фирмы.

– Понял, – сдержанно и чуть суховато промолвил Иванов и снова повернулся в сторону левого бокового стекла. Он еще раз, то есть уже раз, наверно, двадцатый, медленно обвел взглядом всю находящуюся в пределах зрительной досягаемости панораму местности предстоящей операции. Джип «Чероки», являвшийся их временным пунктом наблюдения, был припаркован возле дома номер девятнадцать, почти сразу же за пересечением Чистопрудного бульвара с улицей Макаренко, и приблизительно где-то в полусотне метров, а то и того ближе от входа в театр. Нельзя сказать, чтобы это место было абсолютно идеальным непосредственно для самого наблюдения за объектом. Стоянка возле театра, на которой Бутко должен был оставить свой автомобиль, находилась вне их поля зрения: ее скрывал, во-первых, кованый чугунный забор, берущий свое начало у ближнего угла этого самого дома номер девятнадцать и тянущийся затем вдоль тротуара метров на двадцать пять – тридцать, огораживая небольшой дворовый скверик, а во-вторых, зачем-то поставленные на территории, прилегающей к храму искусств, двадцатифутовые грузовые контейнеры, выстроенные в два плотных ряда. Но продвинуть джип еще немного поближе к театру было никак нельзя – он бы стал слишком заметен: на всем расстоянии от него до театра, на проезжей части, с интервалом около десятка метров, стояло еще всего только две машины – девяносто девятая «Лада» серого цвета и серебристый старенький «Ниссан». Но зато, что касается обзора местности слева от проезжей части, с этим все обстояло как раз совсем наоборот – она была практически как на ладони.

Начав этот обзор с дома номер четырнадцать, стоящего в глубине, на противоположной стороне бульвара, и пробежав глазами по длинным пустым скамейкам, вытянувшимся в ровную, но довольно редкую вереницу вдоль берега, над уже подернутым легкой ледяной корочкой зеркалом пруда, Олег пару секунд понаблюдал за старичком, который еще недавно сидел на одной из скамеек, а сейчас, с палочкой в руке, стоял под развесистым, но уже безнадежно облысевшим кленом и, чуть наклонясь, высыпал из кармана своего черного пальто какие-то крошки деловито снующей возле его ног дюжине отощавших сизых голубей. Затем он перевел взгляд на подходящее практически впритык к правой оконечности вытянутого овалом пруда немного странное и довольно эклектичное с точки зрения своего архитектурного решения белое здание, с тремя разными по высоте уровнями, украшенное по фасаду первого этажа восемью пилястрами с псевдодорическими капителями, промежутки между которыми занимали огромные полуциркульные окна. Олег вдруг вспомнил, что раньше на этом месте стояло совсем другое здание, в котором располагался какой-то индийский ресторан. Ему его, правда, ни разу не удалось посетить, в силу явной молодости лет, но он об этом особенно и не жалел, вспоминая об исходившем от ресторана насыщенном запахе куркумы, именуемой в простонародье карри, от которого его почему-то моментально начинало подташнивать. Нынешнее же здание, судя по украшающим его боковую стену опознавательным признакам, носило немного романтичное, орнитологическое название «Белый лебедь» и являлось вместилищем некоего спортивного клуба не вполне угадываемой видовой ориентации.

– А он, этот ваш «ходок», из-за которого... весь сыр-бор... он, вообще, на чем погорел? А, Олег? – раздался вдруг голос с переднего водительского сиденья.

– В смысле, погорел? – переспросил Олег, хотя прекрасно понял смысл заданного ему вопроса. На вчерашнем совместном заседании Василий Иванович Ахаян лишь в самом общем плане ознакомил присутствовавших коллег из ФСБ с предысторией всего этого дела. И хотя о том, что Бутко (за которым в течение двух ближайших дней планировалось силами соответствующих подразделений этого самого ФСБ установить плотное комплексное наблюдение) является чьим-то там агентом, не было сказано ни слова, тем не менее чекистская аудитория является той средой, где подобные вещи и не требуют никаких особых разъяснений – они улавливаются уже практически на уровне подсознания. Улавливаются, но не озвучиваются в силу определенных неписаных правил и норм корпоративной этики, налагающих своего рода табу на чрезмерный интерес к внутренним делам соседних служб и ведомств. В «наружке», правда, в силу специфики самого рода деятельности, народ всегда был попроще и этими самыми нормами корпоративного политеса особенно не злоупотреблял, разумеется, только в тех случаях, когда речь не шла о повышенном интересе к секретам и тайнам их собственной епархии.

– Ну... в смысле, вербанули его как? – подтвердив упомянутую выше особенность, уточнил человек в темно-синей куртке и поднял глаза в зеркало заднего вида.

– Ну... это уже, извините, секреты фирмы, – хотел было ответить уколом на направленный чуть ранее в его адрес аналогичный укол Иванов, но передумал и сказал только одно слово, вернее, даже не сказал, а как-то так неопределенно протянул: – Ну...

– Да ты меня в детали не посвящай, – поспешно махнул рукой автор вопроса. – Скажи просто, на бабах или на бабках. Тут же, как правило, только одно из двух.

– Или оба одновременно, – добавил его сосед справа.

– Или так, – согласился товарищ на водительском месте и на этот раз, вместо того чтобы снова устремить взгляд в то же зеркало, вопросительно подняв правую бровь, слегка обернулся назад.

– Да, пожалуй, скорее первое, – снова не очень определенно и немного небрежно ответил адресат вопроса и опять перевел взгляд в направлении дальнего от него бокового окна.

– Понял, – вздохнул человек в темно-синей куртке и тоже устремил свой взор в автомобильное стекло, только прямо перед собой. – Между прочим, бабы – самый гиблый вариант. Сколько народу через них попухло. Вон, Огородника того же, тоже на бабе подловили. Красотке колумбийской. – Васильич на секунду замолчал, но тут же протянул изменившимся голосом, из которого мгновенно исчезла присущая ему прежде некоторая неторопливая вальяжность: – Та-ак. – Его слегка расслабленная фигура едва заметно напряглась, выпрямилась и наклонилась вперед, к рулю. – Вот, похоже, и наш... дорогой товарищ. Темно-зеленый «Пассат»?

Олег, проигнорировав прозвучавший вопрос, резко сдвинулся влево и буквально вдавил свой лоб в гладкую прохладу бокового стекла, но было уже поздно. Промелькнув мимо него мгновенной тенью, аккуратный компактный контур «Фольксвагена», цвета то ли капусты брокколи, то ли темного армейского камуфляжа, через пару секунд сбавив скорость, повернул направо и скрылся за уплотнившимся от бокового угла зрения частоколом кованого чугунного забора.

Сидящий на правом переднем месте шатен в серой обливной дубленке снова поднял вверх и чуть приблизил к глазам левое запястье.

– Тринадцать семнадцать. Две минуты опоздания. Нормально? – Он вполоборота повернул голову в сторону Иванова и, получив от того утвердительный кивок, сам в знак подтверждения кивнул в ответ и мгновенно перевел глаза вперед. Буквально тут же в его правой руке появился приемо-передающий пульт радиопереговорного устройства размером чуть поменьше стандартной сигаретной пачки, от которого к самому устройству, прикрепленному под днище «бардачка», тянулся тонкий растягивающийся спиралевидный провод. – Внимание, внимание... – нажав на тангенту пульта, шатен быстрой скорострельной очередью выпаливал в эфир уже, по всей видимости, давно ожидаемую его невидимыми абонентами информацию, – объект прибыл на место. База, как поняли меня, прием.

– Вас понял, объект нами зафиксирован, – низким баритоном не очень громко прохрипела База из прорезей микрофона на передней панели зажатого в руке пульта. – Внимание всем постам. Объект покинул «коляску» и вышел на «трассу». Доложите о готовности.

– Пост номер один готов, – быстро и собранно, хотя, как показалось Иванову, немного небрежно, ответил Базе товарищ в серой дубленке.

– Пост номер два готов... номер три готов... четыре готов, – дружной очередью выстрелились из эфира остальные доклады.

Олег, слегка нагнувшись вбок и ухватившись руками за спинку расположенного перед ним сиденья, устремил свой взор в лобовое стекло автомобиля. Глаза его непроизвольно прищурились, губы сжались в тонкую, еле различимую полоску. Он понимал, что это бессмысленно: вход в театр был вне зоны их видимости, а появления Бутко на тротуаре бульвара следовало ожидать не раньше, чем через десять минут, но все равно, словно завороженный, уперся почти уже двоящимся взглядом в край чугунного забора, за которым скрывались так хорошо знакомые ему по памяти классические очертания небольшого элегантного перистиля, полукругом обрамляющего входную часть фасада этого известного каждому московскому театралу, да и не только театралу, симпатичного здания.

– Та-ак, – знакомым тоном протянул сидящий на водительском месте обладатель темно-синей куртки, тоже, казалось, не отрываясь, смотрящий куда-то прямо перед собой. – Дедок вроде свинтить собрался. Ну точно, к переходу поплелся, на ту сторону. – Он слегка повернул голову в сторону своего соседа справа. – Ну что... похоже, очищается. Поляна...

– Не говори гоп... – начал было сосед, но закончить не успел.

– Опа, сглазил, – снова послышался голос предыдущего оратора.

– Что такое? – чуть дернулся в его сторону обладатель серой обливной дубленки.

– Собачник, – скосив глаза в боковое левое зеркало, пояснил Васильич. – От Покровских Ворот к пруду тянется. С нашей стороны.

Иванов, сбросив с себя, наконец, чары своего внезапного оцепенения и резко сдвинувшись по сиденью до упора влево, опять прижал лоб к заднему боковому стеклу. Он увидел, как на бульварной дорожке, возле левой оконечности пруда, появилась долговязая мужская фигура, в длинном «дутом» то ли плаще, то ли пальто, какого-то темного цвета, с серым шарфом, завязанным на шее небрежным узлом, и в кепке, отворот которой был опущен вниз, закрывая слишком, по всей видимости, чувствительные к холоду уши ее владельца. Рядом с мужчиной на то вытягивающемся, то снова убирающемся поводке-рулетке неспешно семенил похожий на маленького медвежонка огненно-рыжий чау-чау.

– Любопытная личность, – прокомментировал увиденное Олег, не обращаясь ни к кому конкретно, словно просто рассуждая вслух. – В принципе и на иностранца немного тянет.

– На иностранца? – неопределенным тоном протянул сидящий перед ним товарищ, первым обнаруживший появление собачника, и, сдвинув на затылок свою куцую кепчонку, почесал покрытое бесцветными волосами темя.

– С натяжкой определенной, конечно, – поспешил уточнить из-за его спины Иванов и перевел взгляд направо, туда, где сидел тезка великого дядюшки Зю.

– Сейчас посмотрим... – веско вставил тезка, – по поведению его... манерам.

Прошло еще несколько минут томительного ожидания, которые если не показались Олегу вечностью, то, во всяком случае, напомнили ему о том неприятном, муторно-тревожном состоянии, которое он испытал пять дней назад, болтаясь в кресле самолета, попавшего в грозовое поле, где-то на полпути между Франкфуртом и Москвой. За это время с бульвара по направлению к «Современнику» успела свернуть какая-то дама среднего возраста и роста довольно неприметной наружности. При этом, правда, оставалось только догадываться, направилась ли она в кассы либо прошла мимо, имея пунктом своего конечного назначения расположенное чуть дальше, в глубине двора, отдельное здание дирекции театра. Почти одновременно с ней из-за края чугунного забора буквально выскочила другая женская фигура в стареньком, но, похоже, имевшем некогда весьма элегантный вид пальтеце и бордовом шерстяном платке, как-то несуразно, словно второпях, обмотанном вокруг ее головы и шеи. Женщина ускоренным шагом почти побежала по бульварному тротуару вниз, по направлению к Покровским Воротам. Буквально через какой-то десяток секунд она поравнялась со стоящим на обочине джипом «Чероки» темно-серого цвета, водитель которого и сидящий с ним рядом на переднем сиденье сосед были, казалось, полностью погружены в изучение широко развернутой карты московских улиц, края которой практически до самого лба закрывали их лица. В это время их находящийся сзади третий спутник, сосредоточенно наморщив лоб и не рискуя слишком близко придвигаться к стеклу, сопровождал взглядом стремительно ускользающий от него профиль, мучительно пытаясь при этом вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах он мог видеть это уже явно немолодое, почти полностью лишенное какой-либо косметики и, по всей видимости, мало заботящееся ее отсутствием, чем-то озабоченное женское лицо, для которого сейчас, похоже, не существовало не только какого-то случайно попавшегося ему на пути джипа, с его бравым экипажем, но и всего остального окружающего мира.

В восприимчивой акустике внутреннего пространства автомобиля внезапно раздался звонкий шлепок, порожденный резким соприкосновением ладони и лба.

– Вспомнил, – опуская руку, с какими-то радостными нотками в голосе громко произнес Олег.

– Что... вспомнил? – вскинул вверх левую бровь сидящий перед ним шатен в серой дубленке, быстро и ловко сворачивая опущенную на колени карту московских улиц.

– Да бабу эту, в платке. Это же актриса.

– Какая еще актриса? – еще выше поднял бровь шатен.

– Забыл фамилию, – сокрушенно качнул головой Иванов. – Из головы вылетело. Она еще в кино играла. Не главные, правда, роли. Может, помните, про войну был такой фильм... старый... несколько серий, тоже название забыл. Она там медсестру или врача играла. В рекламе еще тоже снималась. – Получив вместо ответа почти синхронное легкое пожатие плеч обоих своих спутников, Олег немного помолчал, потом задумчиво добавил: – Надо же. А я не знал, что она в «Современнике» играет. Может, в гости к кому зашла. Изменилась, конечно, не узнаешь. Хотя, может, такая и есть. Без штукатурки.

– Тсс, – резко оборвал его товарищ на правом переднем сиденье.

– Ты чего, Ген? – тут же наклонившись вперед, почти шепотом произнес забывчивый знаток театра и кино.

– Да подожди ты, Олег, со своими актрисами, – с едва уловимыми нотками раздражения в голосе ответил Гена. Он сейчас с сосредоточенным видом гончего пса, почувствовавшего приближение добычи, устремил внимательный взор в противоположное от него боковое окно автомобиля. – Тут у нас еще один... фрукт появился,... любопытный. А, как тебе, Васильич? – Последняя фраза была обращена уже к его соседу в водительском кресле.

– Да, эта личность уже поинтересней, – процедил сквозь зубы сосед, вполоборота, как бы между делом, небрежно поглядывая в то же окно.

Иванов мгновенно перевел взгляд в указанном направлении. На противоположном берегу пруда, к скамейке, расположенной практически прямо напротив входа в театр и, соответственно, напротив той скамейки, на которую, согласно переданным ему инструкциям, должен был присесть, выйдя из касс, Бутко, неторопливо подходил, вернее, уже подошел крупный, плотный мужчина лет, как можно было судить, где-то от тридцати до сорока, в роскошном длинном кашемировом пальто темно-синего цвета и в немецкой кепке картузного типа, получившей в русском народе устойчивое прозвище «жириновка». Мужчина немного вальяжно опустился на скамейку, небрежно закинул ногу на ногу и, достав из бокового кармана пальто сложенный вдвое журнал с яркой глянцевой обложкой, принялся его бегло просматривать, или, по крайней мере, делать вид, что просматривает, неспешно переворачивая страницы.

– А откуда он подошел? – по-прежнему, почему-то не повышая голоса и не обращаясь ни к кому конкретно, произнес Иванов. – Я чего-то просмотрел.

– Он не подошел. Он подъехал, – ответил товарищ в водительском кресле, зачем-то слегка опустив вниз на лоб козырек своей кепки, так же устойчиво прозванной в том же народе «пидоркой». – Вон видишь «Лексус» – джип четыреста семидесятый.

– Метрах в тридцати впереди «девятки» нашей остановился, – уточнил его сосед и добавил, подмигнув при этом Олегу: – Очень удачно.

Олег тут же идентифицировал на обочине проезжей части противоположной стороны бульвара, возле дома номер двенадцать, дробь «А», характерные контуры бежевого «Лексуса», на половину своей высоты возвышающегося над приземистой черной лентой узорной бульварной ограды; затем перевел взгляд чуть вправо и зафиксировал стоящие уже возле дома номер просто двенадцать, без всякой дроби, неприметные серые «Жигули» девятой модели, нахождению которых на данном месте он до того не придавал абсолютно никакого значения. Он опустил глаза на свои часы. Стрелки показывали тринадцать двадцать шесть. Оперработник снова устремил свой взор на листающего журнал мужчину на скамейке и, нахмурившись, чуть прикусил нижнюю губу. Изысканно лощеный вид последнего в сочетании со стоящим неподалеку весьма породистым средством передвижения, надо заметить, не очень удачно гармонировали, если не с откровенно пролетарской, то, во всяком случае, с достаточно разночинной атмосферой, традиционно свойственной этому московскому бульвару.

– А теперь, уважаемые дамы и господа, внимание направо, – голосом экскурсовода пропел обладатель серой дубленки.

Олег мгновенно откликнулся на озвученное предложение. На их стороне, чуть дальше вперед, напротив выхода из театра, на тротуаре он увидел двух дам предпожилого возраста, очень живо обсуждающих какую-то, по всей видимости, весьма интересную для них обеих тему.

– А эти откуда появились? – снова безадресно протянул он.

– А эти вышли из касс, – снова ответил ему Васильич и добавил, подняв вверх указательный палец правой руки: – Я так думаю. Уточним на Базе? – вежливо обратился он уже к своему соседу справа, но, не дав тому времени среагировать на этот полувопрос-полупредложение, тут же добавил: – Кстати, маленький анекдот на эту тему. Телефонный звонок. Алло, это база? База. Позовите Каца. Он вышел. Тогда Лифшица. Его нет. Тогда Рабиновича. Его тоже нет. А кто говорит?.. – Васильич бросил выразительный взгляд назад. – Говорит Иванов. И, после паузы, первый голос: это что, военная база? – Снова опередив назревающую реплику соседа и, предположительно, не самого восторженного содержания, он быстро продолжил: – Это для разрядки. Чтобы наш молодой лейб-гвардейский коллега... – он похлопал сидящего сзади Иванова по плечу, – совсем уже ориентацию в пространстве не потерял... от чрезмерного зрительного напряжения.

Товарищ в серой дубленке, выразительно хмыкнув и покачав головой, протянул руку за пультом переговорного устройства и через мгновение нажал его тангенту:

– База, База, ответьте Первому.

– Слушаю, Первый, – прохрипел из пульта уже знакомый низкий баритон.

– На нашем «перроне» появились две «пассажирки». Не подскажете «пункт отправления»?

– «Пункт отправления» – «вокзал».

– Мы не видели их прибытия на «вокзал».

– Они прибыли за пятнадцать минут до вашего прибытия.

– Спасибо, База, отбой. – Переговорный пульт снова исчез под «бардачком». Геня потер подбородок. – Что же, они там, выходит, около часа торчали, что ли?

– Может, это «жучихи» какие-нибудь. Спекулянтки билетные, – немного неуверенно предположил Иванов.

– Может, – протянул Геня. – А на этот ваш завтрашний спектакль, что, может не быть билетов?

– Да нет, на завтрашний должны быть, – успокоил его Олег.

– Лады, – Геня, нахмурившись, опустил глаза на свое левое запястье и буквально тут же отчеканил собранным военным тоном: – Так, готовность номер один, уже ровно половина. Сейчас он должен выйти из касс... натянуть перчатки и... двинуться к афишам.

– А теперь, уважаемые дамы и господа, внимание налево! – Голос экскурсовода теперь послышался уже с водительского места.

Иванов тут же повернул голову в указанном направлении. От дальней оконечности эклектичного здания с романтичным названием «Белый лебедь» по направлению к скамейке с листающим журнал мужчиной легкой, пружинистой походкой двигалась довольно молоденькая стройная девушка в яркой спортивной куртке, со спортивной же сумкой на левом плече. При ее приближении к скамейке мужчина неторопливо, с полным чувством собственного достоинства, поднялся и, слегка приобняв девушку, немного покровительственно чмокнул ее в щечку, после чего они оба опустились на скамейку и начали о чем-то беседовать.

– А теперь... снова направо, – бодро продолжил Васильич. – С переносом фокуса в глубину.

Перенос фокуса в глубину показал, что впереди, на расстоянии около сотни метров, со стороны Мясницкой, к театру бодрой, размеренной поступью подходила пара молодых особей женского пола, изредка перебрасывающихся между собой какими-то отрывистыми фразами. При взгляде на них у Олега сразу почему-то возникло инстинктивное ощущение того, что одна из приближающихся к ним девиц иностранка. И чем ближе они подходили, тем это ощущение усиливалось все больше и больше. Что-то было в ее одежде – длинной и прямой черной юбке с небольшим разрезом, скрывающей ноги до самых щиколоток, простенькой курточке и обмотанного вокруг шеи шарфа, в ее небрежной, причем не нарочито, а, по всей видимости, абсолютно естественно небрежной манере эту одежду носить, в ее немодных круглых очечках и, самое главное, во всем ее раскованно-целеустремленном виде, что отличало эту девушку от ее нынешней спутницы и непременно выделило бы ее в любой московской толпе. Она непроизвольно напомнила Иванову типичных средних француженок, которые, вопреки устойчивому романтическому стереотипу, давным-давно сложившемуся о них в России, точно так же, нимало не заботясь ни о своей внешности, ни о своем наряде, с такой же деловитой целеустремленностью серыми неприглядными «мымрами» шлифуют парижские мостовые.

– Ну вот. А ты говорил, поляна очищается, – тоже устремив свой взор в сторону этой пары и одновременно почти автоматически начиная аккуратно разворачивать на коленях наполовину свернутую карту, процедил, обращаясь к своему соседу слева, Геня. – Она тут, по ходу, наоборот... заселяется. В самый подходящий момент.

– Закон подлости не знает исключений, – со вздохом сделал гносеологический вывод сосед.

– Не нравится мне эта фря, ой не нравится, – задумчиво протянул решивший присоединиться к их дуэту Иванов, чуть подавшись вперед, в пространство между двумя передними сиденьями.

– Которая? – тут же раздался голос с водительского сиденья.

– Ну та, с правого боку, в длинной юбке.

– Тхе, – фыркнул Васильич. – А чего здесь может нравиться. Такая коряга.

– Да я не в том смысле, – начал было Иванов, но развить мысль не успел.

– Мы поняли, Олежек, – улыбнулся человек с выбивающимися из-под кепки бесцветными волосами и, полубернувшись назад, выразительно подмигнул адресату своего обращения, одновременно подняв вверх указательный палец правой руки. – А теперь внимание. Равнение напра-во. – Палец тут же повернулся в указанном направлении.

Иванов впился взглядом в лобовое стекло. На тротуар, со стороны театра, неторопливой, прогуливающейся походкой вышел высокий, хорошо сложенный мужчина, в темно-зеленой дубленке (по-видимому, подобранной в свое время специально под цвет машины ее владельца), с непокрытой головой, но в черного цвета кожаных перчатках, плотно облегающих его довольно крупные кисти рук. Прямо перед Олегом, на удалении метров сорока—сорока пяти, не больше, очень четко нарисовался так хорошо знакомый ему правильный классический профиль под густой копной темно-русых, слегка вьющихся и аккуратно подстриженных волос. Было видно, что обладателя профиля сразу узнали и оба других находящихся в автомобиле товарища – на вчерашнем совещании всему участвующему в операции оперсоставу были продемонстрированы фотографии Михаила Альбертовича Бутко, запечатлевшие его в различных жизненных ситуациях и ракурсах.

Михаил Альбертович, не увеличивая и не уменьшая темпа своего движения, аккуратно обошел стоящую на тротуаре, прямо на его пути следования, первую женскую пару, представляющую дам предзакатного возраста, которые живо и почти одновременно что-то тараторили друг дружке, сопровождая свою речь довольно экспрессивными жестами рук; подошел к краю тротуара, внимательно посмотрел налево и, убедившись в отсутствии какого-либо приближающегося автотранспорта, ускоренным шагом перешел проезжую часть и, оказавшись уже непосредственно на самом бульваре, снова неторопливой, размеренной походкой направился в сторону стоящей прямо перед ним скамейки. В это время вторая пара того же пола, но значительно моложе, почти поравнявшись с парой первой, внезапно, по инициативе девицы в длинной черной юбке, не очень любезно охарактеризованной человеком, сидящим за рулем джипа «Чероки» как коряга, изменила первоначальный вектор своего движения и, повернув налево, исчезла из поля зрения находящихся в джипе наблюдателей, направившись в сторону театра.

В это время человек в темно-зеленой дубленке уже опускался на скамейку и, расположившись на ней в позе кучера (то есть чуть подавшись вперед и положив локти на колени), устремил ностальгический взор прямо перед собой, на подернутый легкой корочкой льда овал пруда. Прошло буквально две-три минуты, как сидящие на такой же скамейке, только на противоположном берегу, мужчина в дорогом кашемировом пальто и девушка в спортивной куртке, закончив беседу, поднялись со своего места, вышли с бульвара, перешли дорогу и, сев в бежевый «Лексус», тронулись с места и покатились в сторону Покровских Ворот.

Буквально тут же из-под «бардачка» в джипе «Чероки» раздался уже знакомый его седокам металлический анонимный голос:

—Четвертый, пошел за светлой «коляской». Третий, на подстраховке. Четвертый, как поняли, ответьте Базе, прием.

– База, я Четвертый, вас понял, пошел за светлой «коляской», – прохрипел невидимый пульт на этот раз уже простуженным тенорком, и тотчас же, вслед за этим сообщением, серая «девятка», стоявшая напротив дома номер двенадцать, на все той же дальней стороне бульвара, резво рванулась с места и исчезла в том же направлении, в котором за несколько секунд до этого растворился гораздо более представительный бежевый джип.

Глаза всех трех седоков джипа темно-серого тут же перевелись на продолжающую маячить прямо перед ними, на тротуаре, пару болтливых то ли театралок, то ли, по версии Иванова, театральных спекулянток.

– Вроде расстаются, – опытным глазом оценив изменение динамики жестов и движений обоих объектов наблюдения, процедил седок в куцей кепчонке и слегка повернул голову в сторону своего соседа справа. – Может, просигнализировать Базе, а, Андреич?

– Чего они, сами, что ли, не видят, – проворчал Андреич, но все же протянул руку вниз, под «бардачок».

– Внимание, «пассажирки» расходятся с перрона, – словно подтвердив это предположение, тут же пропел под его рукой металлический баритон и через несколько мгновений, сразу же как только «пассажирки», пару раз слегка соприкоснувшись щеками и помахав друг другу ручками, разошлись в разные стороны, одна налево, другая направо, добавил уже не предупредительным, а императивным тоном: – Второй, один объект в вашу сторону. После прохождения примите. Отправьте один «прицеп». Один «марафонец» за второй «пассажиркой».

– База, первый на связи. А где две другие «пассажирки»? «Студентки», – тут же выстрелил в микрофон Андреич и, получив мгновенный ответ: «У „вокзала“, читают „расписание“, удовлетворенно кивнул и убрал пульт на место.

Иванов, повернув голову налево, увидел, как один из двух каликов, стоящих неподалеку от «Белого лебедя», внутри маленького огороженного закутка, абсолютно непонятного предназначения, небрежно катнув ногой по земле только что опустошенную ими бутылку, задушевно обнялся со своим «собутыльником»; вынырнул из закутка, перешел по пешеходному переходу через проезжую часть на нечетную сторону бульвара и внешне неторопливой и как бы даже не очень твердой походкой мимо пришвартовавшегося на обочине джипа «Чероки» отправился вслед за только что покинувшей пятачок перед театром и свернувшей за угол, на улицу Макаренко, второй «пасажиркой», постепенно, но довольно уверенно сокращая возникшую между ними первоначально дистанцию. Переведя взгляд вперед, Олег увидел, что за уже удалившейся на вполне приличное расстояние, в сторону Мясницких Ворот, «пассажиркой» первой следует хоть и не толстая, но достаточно плотная дама среднего возраста в кожаном пальто, появившаяся на тротуаре, как Афродита из пены, из спрятавшейся за бордовым «Крайслером» невидимой «Тойоты».

В это время в салоне вновь раздался голос из переговорного устройства:

– Еще два объекта отходят от вокзала. Второй «марафонец», на «проводы». «Третий», обеспечьте «прием» объектов на «крестах». – Тут же оставшийся один в закутке второй представитель «собутыльного» тандема, который перед этим старательно пытался носком ботинка забросать еще остававшимися на земле редкими пожухшими листьями чем-то мешающую ему пустую бутылку, бросил это бессмысленное занятие и по маршруту, проложенному его товарищем и предшественником, перебрался на нечетную сторону бульвара и поплелся по тротуару вслед за удаляющейся от «вокзала» «пассажиркой» в длинной черной юбке и ее менее заслуживающей внимание спутницей.

– А «крест» – это что, перекресток? – спросил, чуть подавшись вперед, Иванов.

– Перекресток, перекресток, – задумчиво кивнул головой сидящий на правом переднем сиденье товарищ в серой дубленке, быстрыми аккуратными движениями в очередной раз сворачивая только что опущенную вниз карту, и повернулся к своему соседу слева: – Ну как тебе клиентура, а, Васильич?

Васильич, скривив в кислой гримасе физиономию, неопределенно покачал рукой.

– А «собачник»? – встрепенулся вдруг Олег. – О «собачнике»-то забыли.

– О «собачнике» никто не забывал, с «собачником» все в порядке, – немного небрежным тоном успокоил его Васильич.

Олег, сдвинувшись чуть влево, быстро проскользил взглядом по амфитеатрной панораме близлежайшей части бульвара. Поиски искомого объекта завершились его обнаружением у дальней оконечности пруда. Долговязый мужчина в длинном дутом плаще и кепке, закрывающей своим задним отворотом уши ее владельца, внимательно следя за поведением своего огненного «медвежонка», принюхивающегося к кучерявому серо-охристому эрдельтерьеру, одновременно о чем-то вяло переговаривался со стоящей неподалеку хозяйкой последнего, чье нахождение на бульваре, как Иванов это понял некоторое время назад, тоже было подчинено некоему общему плану и алгоритму действий, одним из элементов которого являлся и он сам.

Зафиксировав эту мизансцену, Олег перевел взгляд на скамейку, расположенную прямо напротив входа в театр, вернее, на сидящего на ней, к нему спиной и чуть сбоку, мужчину в темно-зеленой дубленке, не представляющего, по всем внешним признакам, никакого интереса для владельца рыжего чау-чау.

Впрочем, интереса к сидящему на скамейке мужчине, который на ней находился уже в течение минут пяти, не меньше, похоже, уже вообще некому было проявлять. С авансцены не только исчезли, причем в разных направлениях, все те, кто стал вольным или невольным свидетелем всех его перемещений в пространстве и остальных сопутствующих действий; она, эта авансцена, сейчас вообще оказалась как-то подозрительно странно пуста в пределах представляющей оперативный интерес зрительной досягаемости. Это касалось как самой прилегающей непосредственно к пруду территории, так и четной и нечетной сторон бульвара. Единственно, только впереди, справа, на тротуаре, появилась какая-то ничем особенно не примечательная женщина, невысокого роста и весьма неопределенного возраста, в коротенькой коричневой дубленке, синих джинсах и круглой вязаной шапочке, надвинутой до самых бровей. Глаза ее были закрыты большими, немного затемненными очками, а на левом плече висела слегка вытянутая в длину и, по всей видимости, достаточно вместительная бежевая кожаная сумка эллипсоидной формы. Женщина буквально только что, чуть выше, перешла на эту сторону улицы с той части бульвара, что тянулась вниз от памятника Грибоедову и которая была отделена от пруда белым трехуровневым зданием под названием «Белый лебедь». Правда, прошла она по тротуару не очень большое расстояние, вскоре свернув налево по направлению ко все тому же театру и скрылась из поля зрения экипажа джипа «Чероки» за сгустившемся частоколом чугунного забора.

Прошла всего какая-то пара секунд после исчезновения женщины, как Олега вдруг словно пронзил какой-то неожиданный, хоть и не очень сильный, но весьма неприятный электрический импульс. Он резко подался вперед, в проем между передними креслами.

– Ген, а можно наших в «Тойоте» спросить?..

Гена медленно обернулся. Было видно, что его губы уже готовы произнести: «О чем... спросить?», но он встретился взглядом с Ивановым, и губы его остались безмолвны. Вместо этого он резко повернулся обратно и выдернул из-под «бардачка» пульт переговорного устройства.

—Второй, Второй, ответь Первому, – звонко раздалось в салоне.

– Второй слушает, – донеслось из прорезей микрофона на передней панели пульта.

– Полминуты назад на наш «перрон» переехал один... «марципан». Коричневато-синий. Можете подсказать пункт отправления?

– Из ресторана.

– Из какого... ресторана? – после секундной паузы, быстро переглянувшись сначала с соседом слева, затем с соседом сзади, почти выдохнул в зажатую у него в руке плоскую пластмассовую «мыльницу» молодец в серой дубленке.

– Из того, что... в белом «вокзале». Большом, слева от нас.

– А там еще и ресторан есть?

– Судя по вывеске, на «корме». Крайняя дверь слева, если стоять лицом.

Тезка Дядюшки Зю издал тихий стон и тут же вновь нажал на тангенту:

—База, ответь Первому.

– Первый, Первый. Ваш «марципан» обогнул сбоку основной «вокзал», прошел мимо «коляски» «клиента», мимо трансформаторной будки, во дворы, – даже не выслушав возможного вопроса, быстро и четко доложила База.

Мгновенно натянув на голову свою серую шляпу с опущенными вниз полями и оставив в воздухе односложное, но емкое выражение своих чувств, Иванов навалился плечом на дверь и через секунду уже стоял на тротуаре. Огромным усилием воли подавляя желание если не побежать, то максимально ускорить шаг до состояния спортивного, он достаточно быстро (хотя, как ему самому показалось, наоборот, слишком медленно) обогнул чугунный забор, огораживающий небольшой скверик возле дома номер девятнадцать, и прошел вдоль левой боковой стены основного здания театра до небольшой трансформаторной подстанции, примыкающей к помещению, занимаемому дирекцией «Современника», миновав по пути темно-зеленый «Фольксваген-Пассат», припаркованный на стоянке возле театра багажником к его стене. Обойдя подстанцию с ее левой стороны, Олег через пару мгновений оказался в небольшом внутреннем дворе, ограниченном, с одной стороны, тыльной стеной театральной дирекции, а с трех других – П-образным жилым домом. Оказавшись во дворе, он чуть сбавил ход и быстро, но, как ему самому показалось, аккуратно огляделся по сторонам. Двор был безлюден. Справа, в первом этаже дома, располагалась какая-то контора или фирма, о чем свидетельствовала висевшая рядом с дверью латунная табличка с непонятным названием «ВПК „ВКЛАД“; прямо, в массиве той части здания, которая служила поперечной перекладиной буквы „П“, зияла невысокая, но довольно длинная арка, выходящая, как можно было заметить, на какую-то улицу, расположенную, как опять же можно было догадаться, перпендикулярно Чистопрудному бульвару.

После секундного колебания выскочивший во двор молодой человек в серой шляпе с опущенными полями стремительно нырнул в зев арки, но у самого ее окончания резко сбавил ход и вынырнул на свет божий уже осторожным, замедленным движением, предваряя свое появление внимательным взглядом из-за угла, обращенным в левую сторону и постепенно открывающим перед ним панораму местности и одновременно дающим возможность оценить складывающуюся на улице обстановку. И тут он внезапно ощутил на своем правом плече опустившуюся откуда-то сверху и сзади легкую тяжесть. Мгновенно скосив вправо глаза, он увидел кисть руки, выглядывающую из-под ворсистого серого обшлага дубленки.

– Расшлепался ты, дружочек. Сгорел, – услышал Олег знакомый голос и, повернувшись, увидел перед собой легкую улыбку на лице товарища, совсем недавно еще сидевшего рядом с ним, на правом переднем сиденье автомобиля. – Вас что, таким фортелям на ваших учебных маршрутах учили? – Не дав «дружочку» возможности что-то ответить, Геня продолжил: – Нет, быстрота, конечно, в нашем деле вещь ценная. Но есть же еще и расчет. У нее ж форы было целых две с половиной минуты. А на Чаплыгина, где-нибудь за перекрестком, наверняка тачка ждала. Если это, конечно, на самом деле та, кого мы ждали. Я б ее даже здесь, по Макаренко, не перехватил. А ты по пятам, в проходные полез. А если б они где-нибудь здесь контрнаблюдение выставили? И что? Спалили бы тебя на выходе из арочки, и все – пишите письма, мама дорогая. Вся операция коту под хвост.

Олег, выслушивавший это наставительное поучение, слегка нахмурившись и опустив вниз голову, как какой-нибудь проштрафившийся новобранец, после последних произнесенных фраз тут же поднял вверх глаза.

– А его сейчас здесь нет, как думаешь?

– Кого его?

– Контрнаблюдения.

Геня с немного небрежным видом повернув голову чуть вбок, быстро проскользил глазами взад-вперед по обеим сторонам тротуара и не очень определенно протянул:

– Ну... вроде... Кроме меня, когда ты выскочил, на улице никто не маячил. Одна бабка только проковыляла в сторону бульвара. Подъезды тут тоже... не очень, как я посмотрю, для этого дела приспособлены.

– А вон тот хмырь... возле магазина? – Иванов взглядом показал в сторону немного шатающейся личности мужского пола и неопределенного возраста в допотопном сером пальто с поднятым вверх воротником и в вязаной спортивной шапочке-«петушке», которая, засунув руки в боковые карманы и что-то бормоча себе под нос, стояла рядом с массивной дверью предпоследнего дома справа, прямо под скромной, но исчерпывающей вывеской «Вино».

– Н-да, – улыбнулся товарищ в серой дубленке, покровительственно похлопав Олега по плечу. – Я боюсь, слишком много для тебя впечатлений. За один день. Скоро уже черти мерещиться начнут. Потопали-ка лучше отсюда. А то мы здесь с тобой, как двое из ларца. Одинаковых с лица.

Они повернулись и неторопливо пошли вниз, по направлению к бульвару.

– Ну чего, как думаешь, это все-таки она была? Та, кого мы ждали? – нарушил, наконец, недолгое молчание товарищ в серой шляпе с опущенными вниз полями.

– Хрен его знает, – пожал плечами его спутник в серой дубленке, но без шляпы, и после небольшой паузы протянул не то вопросительным, не то утвердительным тоном: – А у тебя, как увидел ее, сердечко-то екнуло.

– Екнуло, – подтвердил товарищ в шляпе. – Правда, слишком поздно. А у тебя?

– Ну... екнуть, может, не екнуло, но... что-то такое... шевельнулось. Правда, еще позднее твоего.

– Один раз это случайность, два – совпадение, – вспомнил Олег услышанную от Ахаяна во время его последнего приезда в Париж формулу.

– А три?

– А три – это уже закономерность. Надо будет еще у Васильича спросить.

– Что у него екнуло?

– Ну да.

– Сейчас спросим. Хотя... я думаю, он нам сможет поведать кое-что и поинтересней... своих еканий, – произнес Геня немного интригующим тоном.

Олег хотел было уточнить, что тот имел в виду, но передумал, решив дождаться инициативных разъяснений.

Между тем они уже свернули за угол и приближались к стоящему впереди них метрах в двадцати, на обочине, темно-серому «мустангу», служившему местом их пристанища в течение последнего без малого целого часа. Лишь только члены экипажа поравнялись со своей боевой машиной, со стороны театра показались темно-зеленые контуры «Пассата», который, проскользив по тротуару, съехал на проезжую часть и, повернув направо, быстро укатил в сторону Мясницких Ворот.

– Все... финита, как говорят у вас в Парижах, – слегка развел руками Геня, проводив взглядом скрывшийся вдали «Фольксваген»; затем достал из кармана дубленки белую пачку с изображенным на ней желтым верблюдом на фоне небольшой пирамидки и зажигалку. Долго прикуривая сигарету то и дело почему-то гаснущим у него, несмотря на отсутствие всякого ветра, пламенем, он между тем, внешне незаметно, но очень внимательно окинул взглядом всю панораму местности на противоположной стороне бульвара.

– Может, в машину сядем? – предложил стоящий рядом товарищ в серой шляпе с опущенными полями, как только его спутник убрал назад в карман выполнившую свою миссию зажигалку.

– Что, замерз? – спросил спутник, выпуская вверх густую и длинную струю сизого дыма.

– Да нет, – пожал плечами Олег. – Чего лишний раз светиться.

– Придется посветиться, – вздохнул Геня и, поймав недоуменно-вопросительный взгляд своего собеседника, пояснил: – Водилы йок, а кабриолет на замке. – Заметив, как Иванов, слегка нагнувшись, заглянул в боковое стекло, проверяя только что полученную им информацию, он счел необходимым его предупредить: – Ты только поосторожней... с прикосновениями. У нас сигналка дюже чувствительная. И голосистая.

Они постояли у машины еще несколько минут, перебрасываясь короткими, малозначащими и абсолютно не относящимися к сведшему их здесь вместе делу фразами.

– А куда он правда слинял-то, а? – решив все-таки задать интересующий его вопрос, как бы между прочим бросил, наконец, Иванов, но буквально тут же протянул, устремив чуть прищуренный взгляд вперед, вдоль убегающей вверх к Мясницкой бульварной ленты: – А-а, понятно.

Метрах в ста впереди, со стороны бульвара, проезжую часть быстро переходил невысокий мужчина в простенькой темно-синей куртке и маленькой надвинутой на лоб кепке. Менее чем через полминуты мужчина бодрым шагом подошел к «загорающей» возле джипа «Чероки» парочке.

– Заждались? – как бы мимоходом, отключив с брелка сигнализацию, бросил подошедший товарищ и, потянув на себя дверь своего водительского отсека, приглашающе кивнул головой: – Залазь. – Сев в машину, он включил двигатель и, демонстративно отвернувшись в боковое окно и что-то тихонько насвистывая, стал слегка барабанить пальцами по кожаной оплетке руля.

Занявшие свои места остальные члены экипажа тоже выжидательно молчали. Наконец член, сидящий на правом переднем сиденье, не выдержав, прервал чересчур затянувшуюся паузу:

– Ну все, Васильич, кончай, не тяни. Говори, что вынюхал.

– Ну... что вынюхал... – повернул, наконец, в его сторону голову Васильич. – Она это. Сто процентов. Официантка признала. Синие джинсы. Бежевая кожаная сумка. Очки. В гардероб сдавала коротенькую коричневую дубленку. На выходе одела круглую вязаную шапку.

– А в ресторане чего она делала?

– Что в ресторане делают? Закусывала. Скромно. Осетрина горячего копчения и крабовый салат. Без спиртного. Горячего тоже не брала. Подошла где-то без чего-то час. Место выбрала возле окошка. И самое интересное... что?

– Что?.. – не захотел угадывать Геня.

– В конце своей трапезы... то есть приблизительно в полвторого, изволила сфотографировать фасад театра «Современник». Как она сама это объяснила официантке... для своей... фотоколлекции оригинальных архитектурных сооружений. Что-то в этом роде. Причем снимок... или снимки... были сделаны, как я понял, с использованием длиннофокусного объектива, то есть профессиональной аппаратурой. Вот так.

– А объяснила она это на каком языке, на русском? – послышался вопрос с заднего сиденья.

– На русском, – подтвердил Васильич и выразительным тоном добавил: – Но с акцентом.

Олег увидел, как губы товарища в серой обливной дубленке почти шепотом, но очень отчетливо произнесли так хорошо знакомое каждому истинному россиянину и так много объясняющее, короткое, но очень емкое словосочетание, которое он сам (правда, только мысленно) тут же повторил. Товарищ на переднем правом сиденье словосочетанием не ограничился и выразительно выдохнул:

– Ну все, упустили.

– Главное, чтобы сами не засветились. Не насторожили. Перед завтрашним спектаклем, – попытался его немного утешить сосед на водительском сиденье.

– Главное не главное... какая разница. Одну из двух задач не выполнили, все – очередной прокол, – раздраженно процедил не желавший утешаться Геня, чувствовавший, как старший этой маленькой бригады, свою основную ответственность за, как он не без основания полагал, если не полный, то, по крайней мере, частичный провал проведенной сегодня операции.

– Да-а, – протянул немного смущенно, похоже, тоже ощущающий свою вину, Васильич, приподняв чуть вверх свою «пидорку» и почесывая темя. – Вот пигалица. Объегорила. И как мы на этот «Лебедь» не удосужились с тыла взглянуть, что там у него еще кроме спортзала есть.

– Не удосужились, потому что слишком умными себя считаем. А противника дурачком. Который почему-то... под нашу дуду плясать непременно должен, – в сердцах выпалил все более распаляющийся товарищ в серой дубленке.

Олег решил вмешаться. Во-первых, для того, чтобы немного погасить эмоции. Во-вторых, чтобы выжать все по максимуму из завершившейся столь неожиданным неприятным оборотом ситуации.

– Анатолий Васильевич, а приметы этой... пигалицы... не удалось?.. – подавшись чуть вперед, спросил он у товарища на водительском месте.

– Ну так... – снова протянул товарищ, – тоже не густо. Возраст – где-то за сорок. Рост ниже среднего. Где-то около метр шестидесяти. Ну, это мы сами видели. Стрижка короткая. Цвет волос такой... рыжеватый.

– А глаза?

– Глаза за очочками не разобрали. Вот, собственно, и... Хотя стоп. Официантка еще на уши ее внимание обратила. Говорит, они такие... ну не как у большинства, с закруглениями внизу... с мочками. А... такие вот... как будто срезанные... ну как бы это объяснить...

– Я понял, – прервал попытку дальнейших объяснений Иванов. – А почему она на них внимание обратила? Официантка.

– А потому что, по ее словам, на них сережки очень любопытные висели. Платиновые. В форме цветка. С изумрудами в центре. А по краям лепесточки... такие... чуть загнутые, по часовой стрелке... с мелкими бриллиантиками внутри. Вот таким вот образом. – Васильич закончил свой доклад, секунду помолчал и добавил: —Одного не пойму. Зачем ей понадобилось к театру переться, перед нами засвечиваться? Объект она «сняла». И в прямом, и в переносном смысле. И при входе в кассы, и при выходе. С того места, где она сидела, из окна все как на ладони. Могла бы из этого «Лебедя» сразу по бульвару, тылами... к Грибоедову, к метро. Чего-то тут... непонятное. – Он оглянулся и посмотрел на Иванова, который, нахмурившись, опустил вниз глаза и задумчиво протянул: – Да-а.

– Первый, ответьте Базе, – внезапно пропел из-под «бардачка» знакомый низкий баритон.

– База, Первый слушает, – хмуро ответил товарищ в серой дубленке, вытянув пульт.

– Вы что, там до завтрашнего вечера торчать собрались? Живо сворачивайтесь и на основную Базу.

– Есть, на основную Базу, – еще более недовольным тоном буркнул в микрофон Геня и, убрав его, откинулся на сиденье. – Поехали. За заслуженным клистиром.

Васильич, многозначительно откашлявшись, врубил левый поворотник, и через секунду темно-серый «мустанг» «Чероки» с резким визгом рванулся с места.

VI

Циркуль тонких часовых стрелок, только-только растянувшийся в своем максимальном вертикальном шпагате по круглому циферблату с надписью «Patek Philippe Geneve», разрезав его на две ровные половинки, замер своей нижней оконечностью на отметке с цифрой «6».

Олег Иванов опустил вниз руку и слегка поежился. Было довольно холодно: температура к вечеру опустилась до отметки минус семь; по открытому пятачку небольшой притеатральной площади резкими порывами то в одну сторону, то в другую прогуливался уже совсем не по-осеннему колючий ветер. И хотя Олег поднял воротник своего коричневого пальто, он все равно периодически ощущал настырные попытки невидимых холодных щупальцев проникнуть за тонкую преграду его не по погоде тонкого кашне. На голове оперработника на этот раз отсутствовала его традиционная серая шляпа с опущенными вниз полями, но это компенсировалось тем, что волосы его, по прошествии суток с небольшим, чудесным образом заметно прибавили в длине и в связи с этим даже изменили свой фасон.

Использовать при выходе на это мероприятие парик и накладные усы, которые сейчас, чуть загибаясь книзу, аккуратной густой полуподковкой нависали над его верхней губой, Иванов предложил сам: ЦРУ, благодаря стараниям его «случайной» рыжеволосой попутчицы по недавнему трансатлантическому круизу, уже пополнило свои архивы его фотографией, и не исключено, что с ней вполне могли ознакомиться и те, кто придет сегодня в театр для «съема» заложенного контейнера, если, конечно, сюда вообще кто-то сегодня придет – вероятность противоположного исхода, то есть срыва всей намеченной операции, тоже никоим образом нельзя было сбрасывать со счетов.

Правда, еще до того, как речь зашла о технических деталях этой самой операции, включающих вопросы маскировки всего задействованного в ней оперсостава, Олегу, точно так же, как и днем ранее, снова пришлось приложить максимум усилий для того, чтобы настоять на необходимости своего участия в непосредственном наблюдении за выходящим на закладку тайника Бутко и, самое главное, за его пока еще абсолютно неизвестным «связником». И надо заметить, в этот раз добиться желательного для него решения оказалось задачей еще более сложной, чем в предыдущий.

Во-первых, ему, как, впрочем, и всем его вчерашним друзьям-«подельникам» из ведомства «Николай Николаича», досталось по самое дальше некуда от руководства срочно созданного объединенного оперативного штаба, возглавленного Ахаяном, за то, что они совместными усилиями в конечном итоге все-таки упустили особу, пришедшую «снимать» живой сигнал, в лице прогулявшегося по своему незамысловатому маршруту Бутко, оповещающий о его готовности выйти в обусловленное время на связь через предложенный тайник. А в том, что это была именно та самая, интересующая их особа, никто из состава участников операции уже не сомневался. Осуществленная оперативная проверка всех засветившихся во время проведения этой операции, как на бульваре, так и возле театра, персонажей, за которыми было тут же установлено наружное наблюдение, не дала особых поводов и больших зацепок для последующей более тщательной разработки этих лиц. Владелец «Лексуса» и дорогого кашемирового пальто оказался одновременно то ли тоже владельцем, то ли просто директором одного из известных столичных рынков, встречающим свою молодую пассию после занятий шейпингом; дедушка с палочкой и собачник с теплолюбивыми ушами – просто жителями близлежащих домов, первый – дома номер двадцать три, по улице Покровке, а второй – углового здания в Сверчковом переулке; кумушки, судачившие о чем-то возле входа в театр, – вообще не стоящими никакого внимания личностями, а не понравившаяся Иванову «фря» в круглых очках и длинной черной юбке с разрезом, хоть и действительно, как выяснилось, оказавшаяся иностранкой, прибыла из Венгрии и числилась студенткой биофака МГУ, что, в общем-то, тоже давало мало оснований заподозрить ее в качестве лица, связанного с американской разведкой и тем более отряженного ЦРУ для выполнения такого довольно ответственного и специфического задания. Одним словом, никто иной, кроме невзрачной дамочки в коричневой дубленке и синих джинсах, спокойно просидевшей все условленное время в ресторане спортклуба «Белый лебедь» за столиком возле окошка, выходящего прямо на нужный участок бульвара, а затем не менее спокойно ускользнувшей и от наблюдения, и от последующего преследования, таким лицом быть не мог. Олегу еще повезло, что его вчерашние друзья-«подельники» ни словом не обмолвились на последующем «разборе полетов» о, мягко говоря, немного опрометчивой погоне примкнувшего к их чернорабочей пехотной гильдии эсвээровского «лейб-гвардейца» за так ловко проведшей их всех любительницей копченой осетрины и фотографий оригинальных московских особняков. Иначе «лейб-гвардеец» не только бы получил от объединенного начальства весьма «не хилую» дополнительную порцию клистира, но и мог вообще элементарно быть выведен из состава нынешней оперативной группы и отправлен дожидаться окончания операции за высокий забор ясеневского леса.

Ну и, наконец, помимо всего прочего, в оперативном штабе многие довольно скептично отнеслись к самой идее того, что сейчас Иванов уже будет выходить, вместе со всей остальной «театральной» бригадой, на самую авансцену событий, а не сидеть, как вчера, в роли рядового статиста или, вернее, рабочего сцены за кулисами тонированных стекол какого-нибудь джипа «Чероки». Но Олегу и в этот раз, в конце концов, удалось убедить высокий ареопаг в необходимости своего физического присутствия на этой самой «авансцене». Самый главный довод, который он привел в доказательство правоты отстаиваемой им точки зрения, заключался в том, что именно ему удалось лучше всех остальных сохранить в своей памяти характерные, хоть и весьма скудные и расплывчатые, приметы облика единственного пока попавшего в их поле зрения достойного внимания и интереса объекта. И несмотря на озвученное кем-то вполне справедливое предположение того, что данный объект непосредственно в самой тайниковой операции может вовсе и не участвовать, тем не менее существующая все-таки возможность появления известной изобретательной дамочки в назначенный день, в назначенном месте, которую никак нельзя было сбрасывать со счетов, в конце концов все-таки повлияла на окончательное принятие решения в пользу Иванова.

Олег, сделав очередной неторопливый мини-променад взад-вперед напротив изящной полукруглой ротонды, обрамляющей вход в постепенно оживающий в преддверии вечернего представления «Современник», внимательно оглядел медленно подтягивающихся к этому популярному московскому храму Мельпомены первых, пока еще редких зрителей и снова поднес к глазам левое запястье. Было уже пять минут седьмого. И одновременно пять минут опоздания.

Молодой человек, только что посмотревший на часы, беззвучно выругался и плотно сжал губы. Ольга, по всей видимости, не собиралась демонстрировать особую пунктуальность, хотя как раз именно сегодня проявление ею этого качества была необходимо как никогда раньше. Ольга доводилась Олегу старшей сестрой и была нужна ему этим вечером для вполне конкретной практической цели, а именно как своего рода прикрытие: пышущий здоровьем крепкий молодец, фланирующий в гордом одиночестве по театральному фойе, выглядел бы ну если не подозрительно, то, во всяком случае, не вполне естественно. Кроме того, признаться честно, было еще одно, немного меркантильное соображение. Учитывая плотнейший график всех предыдущих дней, прошедших после его прилета из Нью-Йорка, так же как, впрочем, и, скорее всего, непредсказуемую суматоху всех дней оставшихся, у Иванова это была, похоже, единственная возможность повидаться с сестрой за все время его нынешнего, в любом случае, не очень долгого пребывания в Москве. Нет, Олег, конечно, знал известную мысль Паскаля о пагубности смешения жанров, которую ему, к слову говоря, по какому-то поводу не так давно напомнил Ахаян, но... как и всякий истинно русский человек, несколько чуждый острому галльскому смыслу, предпочитал не возводить это правило в ранг незыблемого абсолюта. И «ареопагу» необходимость присутствия в театре сестры (которую, естественно, предполагалось использовать только «втемную», без объяснения истинной подоплеки происходящего) он обосновал, разумеется, только первой причиной.

Олег позвонил сестре вчера вечером и, обрадовав своим внезапным появлением на родной земле, договорился встретиться на следующий день, в шесть часов вечера, у входа в театр «Современник». Правда, при этом ему пришлось довольно сильно попотеть, чтобы придумать более менее убедительные и, главное, легендированные доводы, объясняющие, почему они должны встретиться не где-нибудь, а именно в театре, и не в каком-либо другом, а именно в этом театре, а также позволяющие вывести за рамки этого мероприятия Ольгиного мужа, с которым, кстати говоря, у Иванова сразу сложились и поддерживались очень хорошие, можно даже сказать, приятельские отношения и который, как следовало предполагать, мог возыметь вполне объяснимое желание составить им компанию в этом совместном культурном походе.

Олег снова неспешной, даже как бы ленивой, походкой прошелся мимо белоснежного фасада здания, с треугольным фронтоном и четырехколонным декоративным перистилем, довольно ярко освещаемым двумя элегантными пятиламповыми чугунными фонарями, симметрично, на небольшом отдалении, стоящими по обе стороны от входа в театр, и приблизился к расположенному возле его правого угла длинному афишному стенду. Пробежав беглым взглядом по списку действующих лиц и исполнителей одного, затем другого, затем третьего спектакля, он снова, почти машинально, поднес к глазам часы. Было уже почти десять минут седьмого. Через несколько минут, согласно полученным в Париже инструкциям, в театре должен был появиться самый главный персонаж предстоящего сегодня основного, нетеатрального, действа.

– Молодой человек! – раздался сзади веселый, хотя и немного осторожный женский голос.

Олег стремительно обернулся и, выдохнув «Олька!», тут же обхватил руками и прижал к себе стройную молодую женщину в коротеньком норковом полушубке, ощутив своей щекой шелковистый перелив, так хорошо знакомых ему и на ощупь, и по запаху пышных темно-каштановых волос, с небрежной элегантностью прибранных сзади в некое подобие пучка.

– Ну-ну, потише, медведь, – непроизвольно покачиваясь в крепких объятиях, с легкими насмешливыми нотками в голосе негромко пропела женщина. – А я смотрю сзади, ты это, не ты. Только по жесту и узнала.

– По какому жесту? А-а, время посмотрел, – догадался не желающий ее из этих объятий выпускать Иванов и тут же добавил притворно равнодушным тоном: – А что, приметный жест?

– Очень приметный, – совсем уже почти шепотом выразительно подтвердила женщина.

– Хм, будем иметь в виду.

– Имей, имей, Джеймс Бонд.

Ольга, освободившись, наконец, от почти борцовского захвата, сделала шаг назад, и через секунду Олег увидел перед собой две улыбающиеся карие миндалинки в обрамлении мелкой сеточки характерных морщинок, являющихся свидетельством не возрастных перемен, а, скорее, просто природной веселости нрава. Миндалинки, правда, вдруг, почему-то, тут же чуть прищурились под нахмурившимися стрелками бровей.

– Та-ак, это еще что такое? – строгим тоном произнесла сестра и протянула руку по направлению к претерпевшей определенные, немного смутившие ее, изменения шевелюре брата. Она была старше Олега на четыре года, и эта, пусть и небольшая, особенно с переходом во взрослое состояние, разница в возрасте тем не менее всегда давала ей основание проявлять по отношению к нему покровительственно-заботливые чувства. – Надо же, всего на какие-то полгода выпустишь из-под контроля, и на тебе. Челочку какую-то отпустил, грязь развел под носом. Тоже мне, Пол Маккартни в молодые годы. Неужели вам в посольстве и... в органах ваших такие куафюры носить разрешают?

– Тихо, тихо, тихо, – аккуратно, но быстро и твердо вернул брат руку сестры в опущенное состояние, одновременно стрельнув глазами по сторонам, с целью установить, не привлекла ли их горячая встреча чьего-либо повышенного внимания, и вообще оценить складывающуюся вокруг обстановку, и тут же, подхватив Ольгу под локоть, буквально потащил ее за собой в сторону входной театральной ротонды. – Потом, потом поговорим. О куафюрах... посольствах, органах. Внутри, в тепле.

– Бедненький, никак, замерз? – бросила еле поспевающая за ним Ольга. – На такой детской температуре.

– Конечно, замерз. А то. Полчаса почти тут, без малого... околеваю, тебя поджидаючи, – уже тянул ее по ступенькам Иванов.

– Подожди, дай хоть афишу посмотреть, что за спектакль. Ты же мне даже не сказал, когда звонил, – продолжала по инерции немного сопротивляться следующая за ним сестра.

– Хороший спектакль, хороший.

– «Бесы», что ли?

– Нет, не «Бесы».

– А какой?

Олег потянул на себя дверь, скрывающую небольшой, вытянутый в длину «предбанник», в дальнем левом углу которого располагались театральные кассы, а прямо, в центре, другие, уже открытые двери, ведущие непосредственно в фойе театра.

– Сюрприз. Сейчас программку купим, увидишь.

Лавируя между заполнившими предбанник театралами, в отличие от него в тепле ожидающими подхода своих спутников и спутниц, Иванов на ходу расстегнул пальто и, достав из бокового кармана пиджака билеты, через секунду протянул их стоящей на контроле сухопарой строгой старушке в темно-синей униформе, зажавшей в своей левой руке десятка полтора вытянутых и сложенных пополам одинаковых белых программок. За билетами последовала сотенная купюра. Получив назад надорванные посередине билеты, программку и сдачу, Олег мельком и на этот раз практически незаметно бросил взгляд на свои наручные часы. Было четырнадцать минут седьмого.

Помогая сестре освободиться от ее норкового полушубка, оперработник быстро и внимательно оценил складывающуюся диспозицию. Народу в театре было пока еще немного: в гардеробных даже не успели образоваться очереди; по фойе, в основном парами, прогуливалось десятка два будущих зрителей, лениво переговаривавшихся между собой и разглядывавших развешанные на стенах портреты артистов.

Сдав стоящей за барьером очередной бабушке в униформе верхнюю одежду и получив от нее номерки и маленький театральный биноклик, Олег поспешно, желая опередить всех возможных конкурентов, подвел свою даму к еще не занятому невысокому и мелкогабаритному коридорному диванчику, без подлокотников и спинки, стоящему самым последним в ряду ему подобных вдоль длинной продольной стены фойе. Он сразу положил глаз на эту банкетку: с нее, не привлекая к себе большого внимания со стороны остальных присутствующих, очень удобно было вести наблюдение за всеми лицами, попадающими в этот просторный холл, и, самое главное, за всеми теми, кто возымел желание удалиться в расположенные справа, в глубине, специализированные помещения, помеченные соответствующими табличками с изображениями мужской и женской фигурок.

Усадив сестру на гладкий и невзрачный дерматин банкетки, Иванов приземлился на нее сам таким образом, чтобы иметь возможность, ведя непринужденную беседу со своей дамой, одновременно свободно и без помех обозревать дальний конец фойе и подходы к тому из вышеупомянутых, разделенных по половому признаку, помещений, которое, в силу сложившихся обстоятельств, вызывало у него особый, повышенный интерес.

Заметив внимательный взгляд, который сидящая рядом с ним дама с прибранными в пучок шелковистыми темно-каштановыми волосами снова устремила на его прическу, явно ее удивившую и даже озадачившую, Олег поспешил опередить назревающий вопрос и вообще взять инициативу в предстоящем диалоге в свои руки.

– Ну, давай, давай, рассказывай. Как тут у вас. Как дела. Как сама, как Георгий.

– Тебе же вчера все уже доложили. В том числе и сам Георгий.

– Да что там по телефону доложишь. Все в общем и целом. Ты давай все подробно. По порядку. С чувством, с толком, с расстановкой.

– Да, собственно, и не о чем подробно-то. Все вроде нормально, тьфу, тьфу, тьфу. Все на прежних местах, при прежних делах. Слушай... что-то ты всё-таки... как-то...

– Изменился? Возмудел, похужал? То есть, наоборот, возмужал, похудел? Ну так что ж ты, мать, хочешь. Растем, взрослеем.

– Ты что, седеть, что ли, начал?

– С чего ты взяла?

– Волосы красить стал. Мало того, что отпустил.

– Да какой красить. Это свет здесь просто такой... дурной. Тусклый. Искажает.

– Ну конечно.

– Я тебе говорю. Надо ж такое придумать. Волосы красить. Что я, папик, что ли, какой. Или педик.

– А по губам за такие выражения.

– Ну это ж не ругательство. Это слово сейчас уже все дети знают. Кстати, как там наше подрастающее поколение?

– Да как поколение. Тоже нормально.

– Растет как на дрожжах?

– Не то слово. Мне уже по грудь, представляешь.

– Молодец племяш. Не устал еще от математического уклона?

– Да вроде нет. Наоборот.

– Отрадное постоянство. С языком как?

– Четверка.

– Вот тебе раз. Как это так, четверка?! А родители куда смотрят? Нет, я смотрю, надо срочно проводить профилактическую беседу.

– Ну... милости просим.

– К сожалению, увы... в следующий приезд.

– Ты что, на день один прилетел, что ли, только?

– Ну... кто его знает. Вполне возможно. Начальство еще не определилось. Но в любом случае, работы во... выше крыши. Так что... в этот раз никак не получится. Хоть убей.

– И что, даже сегодня после спектакля не заскочишь?

– Да... трудно сказать. До конца спектакля еще дожить надо.

– А есть какие-то сомнения?

– Ну... как сказал бы сэр Фрэнсис Бэкон... кто начинает свой путь в сомнениях, кончит его в уверенности. Сомнение – первый шаг к истине.

– Так, все, стоп, дальше не надо. С вами, сэр, все ясно. Уж коли в ход философия пошла...

– Да ладно тебе, Люлек, не обижайся. Я действительно пока не знаю. Честное слово. Звонка одного жду.

– Ах вот оно что. Понятно. А она что, из гризеток? В театры не ходит, что ты меня решил пригласить?

– Кто она-то?

– Та, чьего звонка ты ждешь.

– Да какая еще там «она». Что ты, прям, в самом деле, я не знаю.

– Смотри, все жене телеграфирую, чем ты тут... в отрыве от производства. Вернее, без отрыва.

– Ну началось! Гризетки какие-то. Говорю ж тебе, у меня полный цейтнот. Действительно звонка жду. По работе. Может, завтра с самого ранья сорваться придется. А может, и сразу после полуночи, кто знает. В аэропорт и... ту-ту.

– Назад?

– Может, назад, может... куда вперед. Бог его знает. Вот так.

– Деловой, прямо, куда деваться. Ладно. Давай теперь сам рассказывай. Как у вас там, в Парижах?

– Да тоже вроде ничего.

– Светлана как? Все в ТАССе?

– В ТАССе, в ТАССе.

– Свое подрастающее поколение заводить еще не собираетесь?

– Рановато еще. Пообтереться надо. Обжиться.

– Обжиться в Париже или... вообще?

– Да и так, и так.

– Понятно. – Ольга внимательно посмотрела брату в лицо, но заметила, что его взгляд, вроде бы тоже обращенный на нее, тем не менее проходит как бы стороной, фокусируясь где-то там, сзади, в дальнем конце фойе.

– Ты чего это там увидел? Такое интересное.

– А? – встрепенулся брат и тут же перевел фокус обратно. – Нет, нет, ничего. Просто... задумался. Ты о Париже напомнила. Я ведь знаешь чего придумал? Вытащить вас туда к нам на Новый год. А чего, отличный вариант. На жилье не тратиться. Приглашения я вам пришлю, с визами проблем не будет. А если сейчас забронируете билеты, с вылетом и возвращением в выходные, с интервалом в неделю, то выйдет раза в два дешевле. Если не в три. А что, я серьезно. Даже программу пребывания вам подготовил. Вот послушай. День первый – начнем с разминки – Нотр-Дам, Тур Эйфель, вечером – на пароходике по Сене. Затем, на второй день... – Олег начал увлеченно расписывать Ольге предполагаемую программу ее возможного предстоящего приезда, бросая за плечо сестры такие же внимательные, как и прежде, но гораздо менее откровенные и продолжительные взгляды. Ольга не ошиблась. Он действительно несколько секунд назад увидел то, что мгновенно привлекло его внимание и непроизвольно заставило тут же сосредоточиться и собраться. Но этого никоим образом нельзя было показывать. Наоборот, ему нужно было максимально скрыть и некоторую напряженность своего внутреннего состояния, и повышенный интерес к некоему постороннему объекту, что, как его в свое время учили на занятиях по прикладной практической психологии, лучше всего можно было бы сделать, выступая в активной роли рассказчика, а не пассивного слушателя. И он увлеченно продолжил живописание парижских достопримечательностей, достойных быть включенными в список первоочередных посещений, хотя и не знал сам точно, на сколько хватит запаса его красноречия.

То, что увидел Иванов и что заставило его так резко залиться соловьем, означало начало основной, решающей фазы длящейся уже второй день подряд операции. От гардероба, по направлению к туалетной комнате, с обозначенными на ней контурами джентльмена, неторопливо проследовала высокая плотная мужская фигура в темно-сером костюме, с характерным классическим профилем и со слегка вьющимися, аккуратно подстриженными волосами. Фигура вскоре скрылась из виду, дойдя до пункта своего назначения, и вновь появилась на свет божий где-то три-четыре минуты спустя. Выйдя из туалета, мужчина также неторопливо вновь вернулся в гардеробную и подошел к сухопарой старушке, стоящей на контроле, у входа. Дождавшись, когда старушка проверила билеты у очередной пары занырнувших внутрь зрителей, он купил у нее белый и немного вытянутый двухстраничный листок, пачку которых она держала в своей левой руке, и после этого отошел чуть в сторону. Бегло просмотрев программку, мужчина тут же ее закрыл и, свернув вдвое, засунул в правый боковой карман своего пиджака. После этого он медленной, размеренной походкой проследовал через фойе, мимо увлеченно что-то рассказывающего своей собеседнице молодого человека с прической «а-ля молодой Пол Маккартни», прямо в буфет, постепенно наполняющийся все прибывающей и прибывающей публикой.

– Вот так, и все это можно успеть посмотреть за одну неделю. И по деньгам нормально. Во всяком случае, гораздо дешевле, чем через любое турагентство. И познавательней. Так что не ленитесь, приезжайте, приезжайте, – закончил Олег свое повествование и снова бросил очередной быстрый взгляд за спину Ольги.

Он непроизвольно начал немного нервничать. Наступал самый важный и ответственный, самый, можно сказать, кульминационный момент всей длящейся уже вторые сутки эпопеи. Сейчас ему нужно было предельным образом сконцентрировать свое внимание на дальнем конце фойе, тщательно отслеживая всех лиц мужского пола, как входящих, так и выходящих из известного специализированного заведения, максимально скрыв вместе с тем это свое повышенное внимание и интерес не только от всех посторонних глаз, но также и от сидящей напротив него сестры. Ситуация осложнялась тем, что «семерочники» не посчитали необходимым оснастить «приблудного» Иванова своими штатными спецсредствами, которые они обычно использовали для поддержания между собой связи и обмена сигналами. Кроме того, он даже не знал в лицо большинство членов усиленной бригады пеших «топтунов», отряженных для прямого наблюдения за интересующими «объектами» непосредственно на месте операции, в театре, и находящихся сейчас где-то здесь неподалеку. Предварительный инструктаж с Олегом провел подполковник из ОПУ, координирующий действия всех бригад, как пеших, так и «на колесах», участвующих в сегодняшнем мероприятии, причем в присутствии только все тех же его вчерашних напарников Андреича и Васильича. По словам подполковника, кто-то из них должен будет вступить с ним в контакт в театре. Но ни того ни другого, как назло, пока что-то не было видно. Что же, ему теперь снова придется действовать в роли статиста?

Но тут Иванов облегченно вздохнул. Фойе сейчас, от гардеробной и прямо по направлению к буфету, пересекал со средней крейсерской скоростью невысокий молодой шатен с ничем не примечательной фигурой и такими же чертами лица, только что, по всей видимости, сдавший на ответственное хранение свою серую обливную дубленку. Шатен был при костюме и галстуке и не один. Рядом с ним, держа его под руку, шла примерно одинакового с ним роста и тоже совсем не броская русоволосая девушка в сером трикотажном платьице и черных зимних сапожках на низком каблуке. Поравнявшись с банкеткой, на которой расположились Иванов с сестрой, шатен, как бы невзначай, повернул голову в их сторону и тут же, радостно заулыбавшись, приветственно помахал Олегу рукой, а затем, шепнув что-то на ухо сопровождающей его спутнице, тут же резко изменил первоначальный курс своего движения. Через секунду он, уже сам держа свою девушку под локоть, приблизился вместе с ней к мгновенно привставшему с насиженного места своему так нежданно встреченному знакомому.

– Гена! Сколько лет, сколько зим, – обрадованно выпалил Иванов и, горячо пожав Гене руку, вежливо, но немного сдержанно поздоровался с его дамой; затем тут же повернулся к даме своей, которая тоже неспешно поднялась с банкетки.

– Представляешь, сто лет не виделись, и надо же где встретиться. С ума сойти, вот мир-то тесен. – Не дав даме каким-либо образом прокомментировать сделанное им сообщение, кавалер тут же продолжил: – Позвольте вас... то есть вам... одним словом, представить друг другу.... Гена... мой однокашник... По университету, – добавил он, выразительно глядя на представляемого.

– Геннадий, – не менее выразительно отчеканил «однокашник» в темно-коричневом, с каким-то зеленоватым отливом, костюме и зачем-то отвесил четкий и немного картинный поклон, чуть было даже не звякнув при этом несуществующими шпорами.

– Ольга, моя сестра, – снова поспешно опередил Иванов сестру, уже было открывшую рот, чтобы то ли назвать свое имя, то ли произнести какую-то реплику по поводу изысканных манер стоящего напротив нее джентльмена.

– Наталья, – подхватив эстафету, представил свою спутницу джентльмен и, бросив на нее выразительный взгляд, степенно, с ударением на первом слове, добавил: – Моя сестра.

– Наталья, – осторожно кивнула Олегу девушка в сером трикотажном платье и протянула Ольге руку. – Наташа.

– Ольга, – с улыбкой ответила та, ответив энергичным рукопожатием. – Какие у нас все-таки братья заботливые, скажите, Наташа. Такая редкость в наше время. Могли бы ведь с подружками или, на худой конец, хотя бы с женами припеваючи время проводить. Так нет, для них главное родным сестрам удовольствие доставить. Да?

– Да, – немного настороженно протянула Наташа и быстро скользнула взглядом по лицам обоих заботливых братьев. Она почувствовала в словах Ольги какую-то иронию, но пока еще не могла понять, каким образом ее следует интерпретировать.

Возникла немного неловкая пауза, прерванная неожиданным и довольно продолжительным откашливанием.

– Прошу прощения, – извинился Иванов, прикладывая к губам извлеченный из недр своего пиджака платок.

– Действительно простыл, – со смешинками в глазах посмотрела на него сестра. – Да, заморозила я тебя, придется теперь лечить.

– Ну... смотря чем.

– Банками.

– Банками, флаконами, пузырями, – протянул брат, пряча платок в карман. – Это все тара, а что внутри?

– А внутри микстура «Белое безмолвие», – вместо вопрошаемой поспешно ответил Геннадий. – Самое лучшее средство от всех простудных болезней. И не только.

– А что это за микстура? – поинтересовалась вопрошаемая.

– Элементарно. Значит, так, заливаете в емкость сто граммов спирта. Неразбавленного, медицинского. Вдогоночку двести граммов перцовки. Смешиваете. Затем добавляете...

– Ну все, началось, – чуть закатила вверх глаза Наташа. – Любимая интеллектуальная тема.

– Хорошо, давайте поговорим о более низменных предметах, – пожал плечами автор микстурного рецепта.

– Например, скажем, о театре, – предложил Иванов. – Кто смотрел мюзикл «Нотр-Дам»? – Он посмотрел на автора рецепта.

– Э-э... – развел руками тот.

– Я смотрела, – прервала его междометие Наташа.

– Ну и как впечатление? – живо поинтересовался у нее Иванов.

– Ну... ничего. Понравилось.

– А ты, Оль? Смотрела? – повернулся к сестре Олег.

– Смотрела, смотрела. С каких это пор тебя стали мюзиклы интересовать? – В карих миндалинках снова заиграли искорки улыбки.

– Всегда интересовали.

– А вы с Петкуном его смотрели или?.. – обратилась к Ольге девушка в сером трикотажном платье.

– Кстати... – тут же вмешался в разговор «брат» девушки, который, казалось, так и ждал удобного момента, когда между ней и Ольгой, наконец, установится прямой диалог, – прошу прощения. – Прижав к груди правую руку, он с извиняющейся улыбкой, быстро, по очереди, посмотрел на обеих женщин и сразу же перевел взгляд на стоящего здесь же, рядом, еще одного представителя мужского пола. – Олег, можно тебя на минутку? Один суперархиважный вопрос. Потом, боюсь, забуду. – Не дожидаясь ответа, шатен в темно-коричневом костюме подхватил Олега под руку и отвел его чуть в сторону, правда, совсем недалеко, буквально на какой-то шаг от края банкетки, так, что они все равно продолжали смотреться с дамами, присевшими на эту банкетку продолжать начатый разговор о «Нотр-Даме», Петкуне или бог его знает о чем, участниками единой, хоть и временно разделившейся по интересам компании.

– Ну что? – выслушав нарочито немного громкие вопросы своего «бывшего сокурсника» о каком-то якобы их общем знакомом Петьке Снегиреве из Внешторгбанка, о новом моторном масле и результатах последнего тура в итальянской футбольной серии «А» и даже чего-то там на них ответив, вполголоса спросил Иванов, осторожно, но внимательно оглядывая при этом постепенно все больше и больше заполняющееся публикой фойе, с особым фокусом на его дальний от них конец.

– Сигнала пока нет, – также вполголоса ответил ему товарищ в темно-коричневом костюме, погруженный в аналогичный обозревательный процесс, выглядя при этом, однако, чуть более раскованно и непринужденно.

Упомянутый сигнал должен был поступить от сотрудника УОТМ, который сейчас находился в непосредственной близости от места закладки тайника, а именно за перегородкой в соседней кабинке мужского туалета.

После долгих дебатов на сегодняшнем генеральном заседании объединенного оперативного штаба, начавшемся рано утром и завершившемся только где-то часа за три до начала спектакля, было принято решение остановиться на самом, на первый взгляд, незамысловатом варианте организации оперативно-технического мероприятия по контролю за процессом изъятия контейнера, который должен был заложить Бутко в указанном ему месте. Вариант этот подсказал товарищ из бригады умельцев – так традиционно в органах называют офицеров из оперативно-технической службы. Товарищ этот днем раньше, то есть в субботу, по заданию штаба побывал на вечернем спектакле в том же «Современнике» и хорошенько изучил ситуацию на месте закладки.

Хотя, как, в общем-то, и следовало ожидать, еще на самом первом заседании штаба было практически единогласно поддержано мнение Ахаяна о том, что предполагаемое ОТМ[31] должно проводиться в условиях самого повышенного режима секретности, что делало абсолютно невозможным заблаговременное оснащение стен или потолка изолированного помещения туалетной кабинки замаскированными стационарными средствами дистанционного наблюдения. Но зафиксировать момент изъятия контейнера было необходимо в любом случае: организация простого отслеживания всех посещений кабинки с выставлением «наружки» в туалетной комнате просто-напросто в конечном итоге оказалась бы делом, во-первых, малоэффективным, поскольку кабинку эту могло посетить минимум десятка полтора человек, и за всеми этими людьми потом пришлось бы тянуть «хвост», а во-вторых, опасным, так как в этом случае люди «Николай Николаича» оказались бы все как на ладони на маленьком пятачке ограниченного замкнутого пространства, и выявить их для человека, во всех этих делах искушенного, было бы задачей весьма и весьма несложной.

Оценив ситуацию на месте предстоящей закладки, товарищ из УОТМ предложил следующее: организовать наблюдение за процессом изъятия контейнера из соседней кабинки с использованием одного из переносных малогабаритных технических средств визуального контроля. Самая главная проблема при этом заключалась в том, чтобы определить, куда и как вывести объектив этого устройства таким образом, чтобы он оказался незаметен для лица, пришедшего изымать заложенный тайник. Конечно, наиболее оптимальным вариантом в данном случае было бы просверлить отверстие в металлическом массиве перегородки, разделяющей две кабинки, и замаскировать потом объектив под шляпку какого-нибудь там шурупа или заглушки, но об этом не могло идти даже никакой речи в силу вышеупомянутого режима секретности. Расположить его где-нибудь сверху, над перегородкой, или прикрепить непосредственно к ее краю также не представлялось возможным: любой инородный для данного антуража предмет, как бы малы ни были его габариты и сколь бы изощренным ни оказался его камуфляж, в любом случае бросился бы в глаза опытному профессионалу, а на появление на месте закладки кого-либо другого рассчитывать, в общем-то, особенно и не приходилось. Оставалось одно-единственное решение: организовать наблюдение снизу, из-под нижнего края перегородки. Этому способствовало то обстоятельство, что, согласно полученным им инструкциям, Бутко должен был прикрепить свой, замаскированный под батарейку, магнитный контейнер с сообщением к металлической задней стене туалетной кабины, в непросматриваемом пространстве, под сливным бачком, на расстоянии по высоте примерно всего лишь около метра от пола. Между тем непросматриваемым это пространство можно было назвать лишь весьма условно: действительно, человеку постороннему и неосведомленному для того, чтобы обнаружить контейнер, необходимо было приложить определенные целенаправленные и явно не случайные усилия, но, с другой стороны, в том конкретном месте и положении, в котором он должен был быть прикреплен к стене, тайник, как это установил специалист-умелец, мог довольно легко и надежно просматриваться из соседней кабинки с уровня пола. При этом объектив совсем не обязательно должен был пересекать условную границу под нижним краем разделяющей две смежные кабины перегородки, его можно было просто прикрепить к задней стене, под нужным углом, на расстоянии пяти-семи сантиметров от этой границы, и в этом случае он был бы уже стопроцентно незаметен, по крайней мере, для человека, стоящего в полный рост. При таком варианте для ведения наблюдения лучше всего было бы использовать спецтехнику, оборудованную гибким оптико-волоконным кабелем с вмонтированным в его окончание миниатюрным объективом.

Услышав мнение и предложение товарища из УОТМ, также присутствующий на заседании оперативного штаба Олег Иванов сразу же вспомнил о хитроумном аппарате, закамуфлированном под обычный персональный компьютер-ноутбук и снабженном таким же вот оптико-волоконным кабелем, с помощью которого он не так давно вел в Париже наблюдение за местом обитания медноволосой дамы, сыгравшей такую важную, если не основную, роль в «закручивании» всего этого тягомотного дела. Олег вспомнил об этом, но вслух говорить не стал, поскольку вполне резонно предположил, что с его стороны давать профессионалам советы или подсказки не совсем тактично и даже немного смешно – они и сами прекрасно разберутся, какое именно спецсредство из всего их обширного арсенала следует применить в данном конкретном случае.

И вот сейчас оперативник-умелец, который одним из первых вошел в театр, лишь только открылись его входные двери, сидел в предпоследней, если считать от входа, кабинке мужского туалета, на жесткой пластмассовой крышке, закрывающей овальную приемную горловину известного кафельного приспособления, и, глядя в экран монитора принесенного им с собой портативного прибора, следил за прилепленным к металлической стене под сливным бачком унитаза соседней кабинки справа маленьким параллелепипедом, собственно, даже не за ним самим, а за рукой, которая должна неминуемо, рано или поздно протянуться в уверенном, расчетливом движении откуда-то справа, сверху, чтобы этот параллелепипед от стены оторвать и затем положить в уже не попадающий в поле зрения объектива карман. Правда, рука эта до сих пор, по-видимому, почему-то так и не протягивалась. Иначе как еще можно было объяснить молчание приемо-передающего устройства, искусно спрятанного где-то в недрах темно-коричневого костюма стоящего сейчас рядом с Ивановым невысокого шатена, которое в противном случае непременно должно было бы тут же дать условный вибрирующий сигнал.

Иванов, достав из кармана и быстро пробежав глазами программку сегодняшнего спектакля, незаметно еще раз бросил взгляд на окруженный золотым ободком циферблат своего «Патека» и негромко констатировал:

– Уже почти без двадцати.

– Н-да, – неопределенно процедил его собеседник.

Немного помолчав, Олег слегка склонился к уху собеседника и еще тише, с каким-то гнусавым прононсом, процедил:

– А это что, правда твоя сестра?

Адресат вопроса, скосив глаза в сторону, назад, туда, где в данный момент находилась обсуждаемая персона, ответил в таком же тоне и той же манере:

– А что... не похожа?

– Ну... – протянул Олег, но тут же осекся, увидев, как губы адресата внезапно плотно сжались, а под скулами его едва заметно трепыхнулись маленькие желвачки. – Что... есть? Сигнал? – уже совсем шепотом выдохнул он.

– Есть, – не глядя на него, ответил Геня и, небрежно потерев подбородок указательным пальцем правой руки, как бы в задумчивости пару раз качнул головой.

Иванов тут же устремил свой взор в направлении его взгляда. В самом начале фойе, возле широкого окна, занавешенного стягивающимися и от этого пышными волнами ниспадающими вниз гардинами, он увидел немного забавную картину. Женщина постбальзаковского возраста начала что-то довольно громко выговаривать своему немного неуклюжему недорослю, то ли сыну, то ли племяннику, в очках, куцем пиджачке и коротковатых брючках, испачкавшему руки тающим мороженым, и, в конце концов, повелительным жестом направила его в сторону мужской комнаты, по всей видимости, с указанием вымыть руки и вообще привести себя в порядок.

Юноша в куцем пиджачке, выбросив по дороге в урну на длинной тонкой ножке недоеденное мороженое, которое у него почему-то слишком уж быстро растаяло, скрылся за дверью с изображенной на ней фигуркой джентльмена, но уже буквально через какую-то минуту выскочил обратно, на ходу вытирая руки скомканным матерчатым платком, и вернулся к по-прежнему стоящей возле окна и поджидающей его даме. Дама, внимательным, критичным взглядом оглядев внешний вид подошедшего, открыла висящую у нее на плече сумочку, достала оттуда расческу и три раза провела ею по густой шевелюре своего юного кавалера, пытаясь привести в порядок его торчащие непослушные вихры.

– Так, там их трое, – процедил шатен в темно-коричневом костюме, почти не открывая рта и совсем, казалось, не смотря в сторону этой пары, а, наоборот, повернувшись к продольной стене и, чуть прищурясь, разглядывая висящую почти прямо напротив него фотографию немолодой полноватой актрисы, словно пытаясь пробудить в памяти какие-то связанные с ее обликом ассоциации.

– Где там?.. И кого? – подражая ему практически отсутствующей мимикой лица, спросил стоящий рядом товарищ. Спросил так, на всякий случай, поскольку в принципе сам уже знал ответ на свой вопрос.

– В сортире... наших «клиентов», – все равно ответил ему шатен.

– Только что туда четвертый зашел.

– Да пусть хоть все остальные зайдут. Всё уже. Наш один из тех, кто сейчас руки моет. Или уже сушит. Та-ак... – протянул Геня, небрежно, как бы между прочим, опустив правую руку в боковой карман брюк, – первый вышел. Хорошо... – И тут же быстро добавил, не глядя на своего собеседника: – Ты... так-то, особенно... в ту сторону не пялься. Он все равно сейчас мимо нас проплывет. – Через пару секунд он продолжил, едва заметно подмигнув собеседнику и почти на целый тон повысив голос: – Да, кстати, ты не слышал? Вышло новое подарочное издание поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». В трех томах.

– Нет, не слышал. А почему в трех? – тоже повысив голос, с серьезным видом посмотрел на него Олег.

– С приложениями. Номера телефонов, адреса. В подарок, для налоговой полиции.

– Хорошее издание. А ты слышал, что в самом последнем списке самых богатых людей планеты, опубликованном журналом «Форбс», на первом месте оказался сам главный редактор журнала «Форбс». – Иванов краем глаза увидел, как мимо них, твердой походкой очень уверенного в себе человека, проходит крепкий, плотный мужчина средних лет, в дорогом темно-сером костюме, с бритой почти под ноль головой, что немного камуфлировало его идущую ото лба, назад, довольно обширную лысину. Несмотря на весьма немаленькое расстояние – метров пять-семь, до Олега легким дуновением донесся стойкий аромат смеси амбры и мускуса, являющихся непременными составными элементами самой изысканной мужской парфюмерии.

– Нет, не слышал, – немного удивленным тоном ответил Геня, казалось, не обративший абсолютно никакого внимания на носителя дорогого костюма и дразнящего аромата.

– А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что в этом списке больше уже не фигурирует ни один представитель российского бизнеса, – развел руками Иванов, краем другого глаза, и только краем, сопроводив «номера первого» из списка их наиболее вероятных «клиентов», который, не сбавляя хода, продефилировал прямо в буфет, по направлению к столику, за которым сидел удивительно похожий на него и комплекцией, и костюмом, и манерами, и, наверно, даже запахом другой мужчина, таких же неопределенно средних лет, в компании двух довольно молодых, весьма смазливо-фигуристых и немного жеманных девиц. Олег снова понизил голос: – За ним... кто-нибудь есть? Или... мы?

– Есть, есть, – небрежно процедил стоящий с ним рядом товарищ, который, не вынимая руки из кармана брюк, только что бросил очередной незаметный со стороны и быстрый взгляд в сторону юноши в коротковатых брючках и его то ли мамаши, то ли тетки. – Внимание, пошел «второй».

Несомненно, между ним и парочкой, по-прежнему «трущейся» возле широкого окна с волнообразными гардинами, была какая-то связь. Олег это чувствовал, хотя и не мог точно определить характер этой связи – были ли это какие-то условные сигналы жестами или, может быть, элементами одежды, либо же речь шла об общении с помощью специальных радиосредств, либо и того и другого одновременно, или же вообще чего-то совсем иного. Тем не менее в том, что именно «парочка» является источником информации для товарища в темно-коричневом костюме, зачем-то держащего в кармане свою правую руку, Иванов практически уже не сомневался.

Впрочем, размышлять дальше на эту тему времени уже не было. От туалета широкими подпрыгивающими шагами, резко при этом наклоняя вперед свой корпус и невпопад размахивая руками, отходил высокий молодой человек, лет двадцати пяти, в белом вязаном свитере с вытянутыми рукавами, в очках с толстыми стеклами и с какой-то нескладной сутулой фигурой, мгновенно выдающей в нем всяческое отсутствие какой-либо армейской закалки. Молодой человек сразу же направился в дальний левый угол фойе, к широкому столу, покрытому плотным пасьянсом книг, всех размеров и жанров, толстых журналов и календарей, и, подойдя сзади к двум девицам, значительно ниже его ростом, которые, стоя рядом, медленно перелистывали широкие альбомные страницы какого-то богато иллюстрированного издания, довольно бесцеремонно опустил на их плечики свои длинные плети в расклешенных вязаных рукавах, отчего девицы, испуганно вздрогнув, синхронно повернули головы в сторону виновника этого неожиданного нападения.

Олег посмотрел на стоящего рядом с ним товарища, который ответил ему многозначительным взглядом, чуть скривив при этом в едва заметной и немного скептичной гримасе физиономию. Правда, буквально тут же товарищ стремительно снова перевел взор в дальний конец фойе и, с заметным удовлетворением в голосе, протянул:

– Ну вот и, наконец... третий.

На этот раз от плавно закрывающейся двери, с изображением фигуры джентльмена, отдалялся мужчина лет пятидесяти, среднего роста и телосложения, в скромном, но достаточно приличном синем костюме и в примерно такого же цвета галстуке. Несмотря на вполне европейскую внешность, черты лица мужчины тем не менее носили какой-то легкий восточный, то ли семитский, то ли кавказский, то ли вообще бог его знает какой южносредиземноморский оттенок. Может быть, такому восприятию способствовали чуть загнутый книзу нос, с легкой горбинкой, жесткие черные с проседью волосы и небольшая, смыкающаяся с усами бородка, сразу почему-то вызвавшая в памяти у Иванова лица испанских грандов с картины Эль Греко «Погребение графа Оргаса». Одним словом, в отличие от первых двух потенциальных «клиентов» этот тип вполне мог сойти за иностранца. Кроме того, Олега почему-то также немного смутило и насторожило еще и то, что глаза мужчины, несмотря на очень даже не яркую, а скорее приглушенную освещенность фойе, были прикрыты затемненными очками в золотистой тонкой оправе.

Проследив за тем, как субъект в синем костюме и затемненных очках проследовал мимо стола с книжной продукцией и оживленно о чем-то болтающей возле него компании из двух немного похожих друг на дружку девиц и их долговязого сутулого кавалера, а затем приблизился к сидящей возле стены, на второй по счету банкетке, моложавой даме весьма яркой, артистичной наружности, Иванов, чуть подняв вверх левую бровь, выразительно посмотрел в глаза своему шатенистому собеседнику.

– Это уже теплее, – задумчиво согласился собеседник, абсолютно адекватно интерпретировав направленный на него взгляд.

В это время кавалер в белом вытянутом свитере, подхватив под локти своих подружек и неуклюже лавируя между попадающимися им на пути одиночными и групповыми одушевленными препятствиями, настойчиво потянул семенящих за ним девиц по направлению к уже весьма плотно населенному буфету.

Олег быстро скосил глаза на чуть прикрытый пиджачной полой правый карман брюк своего соседа, который слегка оттопыривался от засунутой в него руки, и ему показалось, что скрытая коричневой материей кисть сделала едва заметное сжимающее движение, словно надавливая на какую-то невидимую кнопку или тангенту. Он тут же перевел взгляд в фойе, словно пытаясь определить возможного адресата посланного сигнала, и, мельком, выборочно, проскользив по отдельным скоплениям лиц и фигур, увидел, как еще совсем недавно стоявшие возле окна зрелая дама с ее юным спутником, в очках и куцем пиджачке, тоже не спеша направляются в сторону питейно-закусочного отсека. Правда, когда траектория их движения вышла на максимально приближенную к другой сугубо мужской паре орбиту, Иванов, внимательно вглядевшись в профиль спутника зрелой дамы, только что сбоку от нее продефилировавшего мимо, на расстоянии чуть больше пяти метров, увидел, что на самом деле юноша этот был не так уж и юн и что таковым он, скорее всего, просто казался по причине своего несколько несуразного внешнего вида, наряда и манер.

– А к вам, вообще, со скольких лет берут? – обратился Олег к соседу, провожая взглядом удаляющуюся от них пару.

– Куда к нам? – спросил сосед, следя за направлением этого его взгляда.

– К «Николай Николаичу».

– Ну... армию отслужи, и пожалуйста. Естественно, после фильтров. Грубой и тонкой очистки.

– Понятно, – лаконично кивнул Олег.

В это время в окружающем их народе произошло некоторое весьма заметное шевеление, которое, как тут же выяснилось, было связано с тем, что театральные бабушки, в темно-синей униформе, стали распахивать двери в зрительный зал, приглашая публику занимать свои места.

Фойе стало потихоньку пустеть. «Испанский гранд» тем не менее, словно не обращая на это внимания, продолжал о чем-то тихо беседовать со своей сидящей на диванчике яркой дамой в черном платье с глубоко зияющем в нем вырезом декольте. Наконец, уже после того, как опустели обе стоящие рядом банкетки, «гранд» зачем-то (и, как показалось Иванову, довольно осторожно) бросил взгляд по сторонам и после этого протянул даме руку.

– Та-ак... – моментально прореагировал шатен в темно-коричневом пиджаке. – Ну что ж, пожалуй, пора нам с Наташкой тоже... двигать.

– А я? – поспешно выдохнул Олег. – А... Геннадий Андреич?

– А вы, сэр, с этого момента в вольном режиме, – развел руками Геннадий Андреич. – «Клиентов» мы всех взяли. Дамочки нашей вчерашней среди подружек их что-то не наблюдается. Если эта только... с нескромным вырезом. Но уж больно непохожа, да и ростом выше. Так что... отдыхайте, товарищ Иванов. Наслаждайтесь зрелищем.

– Подожди, а как, если что, мне с тобой состыкнуться?

– В смысле, «если что»?

– Ну... вообще.

– Если что, мы в партере, двадцать пятый ряд, крайние места слева. Если ряд будет пустой, пересядем ближе. А так... в перерыве встретимся. На том же месте.

– А Васильич в театре? Чего-то я его...

– Васильич напротив театра. В «мустанге», – нетерпеливо перебил Олега Геня, провожая глазами последнюю «клиентскую» пару, уже исчезающую в жерле зрительного зала, и тут же, повернувшись к диванчику, на котором, сидя лицом друг к другу, негромко переговаривались забытые ими на время спутницы, звучно хлопнул в ладони: – Ну что, Натали, ты Оленьку уже, наверно, совсем своими Петкунами замучила?

– Да при чем тут Петкун, мы давным-давно о других вещах уже разговариваем, – протянула Натали.

– Ну все равно. Потом, в перерыве, еще встретимся. Поговорим. А сейчас пора... рассаживаться.

– Ну, пора, так пора, – вздохнула Наташа и, легко поднявшись, помахала Ольге кончиками пальцев: – До встречи. Очень приятно было познакомиться.

Ольга, в подтверждающем жесте качнув головой и тоже помахав ей пальчиками, с выразительной улыбкой проводила глазами своих новых знакомых, ускоренным шагом направившихся в сторону ближайших распахнутых дверей и сопровождаемых переливчатым треньканьем первого звонка, предупреждающего зрителей о скором начале намеченного театрального действа.

– Ну как, интересно побеседовали? – живо спросил Иванов, приземлившись на банкетку.

– Очень. А вы? – посмотрела на него сестра.

– Мы... тоже. Давно не виделись.

– Заметно.

– Cразу столько тем.

– Естественно.

Олег чуть прикусил губу. В словах сестры, в ее голосе ему снова послышалась легкая ирония. Она наверняка уже о чем-то догадывалась. Но о чем? Спросить ее об этом не спросишь; сама она тоже не скажет, не такой человек. Во всяком случае, уж точно не прямым текстом, если только опять какими-нибудь намеками или подколками. Он оглянулся назад.

– Может, тоже в буфетик заглянем? Пока суд да дело.

– Встречу отметим?

– Ну... да, и встречу тоже.

Ольга тоже посмотрела в сторону буфета и, наморщив носик, покачала головой:

– Увы, боюсь, не успеем. Время уже. А там еще и очереди не рассосались.

Иванов посмотрел на часы. До начала спектакля оставалось чуть больше пяти минут. Он пожал плечами:

– В принципе первое действие можно было бы и... задвинуть.

Карие миндалинки напротив немного округлились, демонстрируя легкое удивление.

– Это что, ты из-за буфета меня сюда притащил?

– Да нет, почему.

Обладательница миндалинок протянула вперед руку.

– А ну-ка дай-ка программку. Говоришь, хороший спектакль? – Заметив, как ее собеседник, немного замявшись, опустил вниз глаза, она повторила свою просьбу, добавив в голос императивности: – Доставай, доставай. Посмотрим, на что это ты меня затащил.

Собеседник, вздохнув, отстраненно-небрежным жестом протянул ей извлеченный из кармана пиджака чуть вытянутый вверх сдвоенный белый листок.

– Что? Коляда? – подняла вверх брови Ольга, развернув программку.

– Да. А что? – с немного непонимающим невинным видом посмотрел на нее брат.

– Нет, я, конечно, понимаю, ты так соскучился по родному театральному искусству, что прямо невмоготу. Но неужели во всей Москве сегодня нельзя было найти ничего более приличного?

– Ну... был неправ, вспылил. Дал маху. И Авенариусу. Забудьте о моем наглом предложении. Считаю его безобразной ошибкой. Раскаиваюсь, прошу дать возможность загладить... искупить. В буфете.

– Может, тогда уж поехали сразу к нам?

Иванов, скривив лицо в легкой гримасе, с тихим мычанием покачал головой:

– Давай лучше... – Окончание фразы повисло в воздухе. Олег в продолжение всего его диалога с сестрой непроизвольно – так, на всякий случай – поглядывал в дальний конец фойе, в сторону известного мужского заведения. И вот сейчас его внимание, он даже сам, наверно, не смог бы себе объяснить почему, привлек один персонаж, широким, но осторожным шагом, словно ощупывая прочность почвы под ногами, удаляющийся от заведения по направлению к левому углу фойе, туда, где стоял широкий стол с выставленной на продажу печатной продукцией. Персонаж этот был довольно высок ростом – заметно выше метра восьмидесяти, не то чтобы атлет, но худым его тоже никак нельзя было назвать. Его крупную, слегка вытянутую вверх голову покрывали средней длины волосы, не седого, а какого-то серо-дымчатого цвета, зачесанные со лба назад, а заканчивал впереди крупный, немного утиноподобный нос, столь характерный для уроженцев восточной части Балтийского побережья. Одет мужчина был в охристый пиджак из мягкой шерсти, голубоватую рубашку в мелкую клетку, с расстегнутым воротом, из-под которого выглядывала белая нательная футболка, и черные джинсы. Лет ему на вид было от сорока до сорока пяти. Олег вряд ли смог бы точно объяснить, чем именно этот человек вдруг привлек его внимание: он вышел из мужской комнаты минут через семь, а то и все десять после того, как ее покинул весь круг лиц, установленный «наружкой» как возможные посетители интересующей их, последней по счету, туалетной кабинки. Если бы мужчина сейчас, не останавливаясь, спокойно проследовал своей осторожной походкой прямо в зрительный зал, то Иванов, скорее всего, просто сопроводил бы его взглядом и тут же выкинул из головы этот мимолетный образ. Но мужчина в зал не проследовал. Вместо этого он остановился возле книжного развала, взял в руки, как показалось оперработнику, первую попавшуюся ему на глаза книжку и стал ее медленно листать.

– Что... лучше? – переспросила Ольга.

Олег перевел на нее взгляд.

– Одну минутку, Оль. Сейчас быстро звякну, ладно. Может, вопрос мой решился уже. – Не дождавшись ответа, он тут же извлек свой мобильный телефон и, быстро нажав несколько кнопок, прижал его к уху. По правде сказать, ему не надо было никуда звонить, он просто хотел понаблюдать за привлекшим его внимание субъектом, не отвлекаясь на одновременный разговор с сестрой.

И внимание оправдывалось: субъект в охристом пиджаке, немного машинально листая страницы книжки, несколько раз бросил быстрые, почти незаметные взгляды в сторону стоящей возле стены, метрах в семи от него, самой первой банкетки, еще минуту назад опустевшей, но на которой сейчас уже снова сидела какая-то, непонятно откуда взявшаяся, дама в светло-лиловом юбочном костюме.

Иванов, продолжая ждать ответа на свой звонок, как бы непроизвольно опустил локоть держащей телефон левой руки на колено и тем самым наклонился чуть вбок, так, что теперь фигура дамы была ему полностью видна из-за плеча сидящей напротив сестры. На первый взгляд, женщина, в одиночестве восседающая на дальнем диванчике, была погружена в изучение театральной программки, которую она держала в руках. Но это впечатление было обманчивым. Олег перехватил ее взгляд: она сейчас исподволь сопровождала глазами молодого брюнета в черном пиджаке типа «френч», с воротником-стоечкой, покинувшего туалетную комнату вслед за стоящим сейчас с книгой в руке, недалеко от него, метрах в десяти, товарищем с прибалтийской внешностью. Молодой человек, потоптавшись немного на месте, за спиной товарища, как оказалось, просто дождался выхода из дамской комнаты своей девушки и, подхватив под руку, повел ее в сторону зрительного зала.

«Прибалт» снова быстро переглянулся со своим сидящим на банкетке визави в юбке, аккуратно положил на стол просмотренную им книгу, улыбнулся девушке-продавщице и, неспешно подойдя к уже принявшей вертикальное положение обладательнице лилового костюма, обменялся с ней несколькими короткими фразами. В это время прозвучал второй звонок. Кавалер вежливо предложил даме, которая была значительно ниже его ростом, руку и, подстраивая под нее свой шаг, повел ее по направлению к лестнице, ведущей на второй этаж театра, занимаемый ложами и бельэтажем.

В принципе в облике этой женщины не было ничего необычного, способного привлечь к себе какое-то особое, повышенное внимание. Она отличалась абсолютно неброской наружностью: невысокая, худощавая, даже немного суховатая фигура; короткая, почти мальчишеская стрижка; рыжеватого цвета волосы. Но Олег, который еще раз, уже повторно, набрал всё никак не желающий ему отвечать номер, очень хотел увидеть ее глаза. И ему это удалось, правда, не прямо, а немного сбоку, под углом, но этого все равно было достаточно для того, чтобы у него немного заныло внутри. Нажав на телефоне кнопку отбоя, Иванов, с легким елеем во взоре, посмотрел на сестру.

– Может... лучше все-таки сходим... посмотрим, раз пришли. Хотя бы первый акт. А там... видно будет. – Правда, буквально тут же он, даже не осознанно, а скорее как-то непроизвольно, бросил быстрый взгляд в сторону лестницы, провожая взглядом поднимающуюся сейчас по ней пару.

Ольга, перехватив этот взгляд, опустила вниз глаза. Подняв их опять, она внимательно и уже без всякой улыбки посмотрела на брата.

– А где у нас места?

– У нас? Э-э... – брат полез было в карман за билетами, но, так и не достав их, небрежно бросил, махнув рукой: – А... там, на балконе.

– Ну ладно... – после некоторой паузы пожала плечами сестра. – Пойдем, посмотрим. Раз пришли.

Через пару минут они уже входили в тускловато освещенное помещение бельэтажа, слегка нависающего над задней частью расположенного под ним внизу партера. Остановившись в боковом проходе и достав из кармана билеты, Иванов, как бы желая сориентироваться, быстро, но внимательно оглядел лежащий перед ним зал, который был заполнен едва ли наполовину. И хотя представление должно было вот-вот начаться, было ясно, что аншлага сегодня явно не будет. При повторном беглом осмотре Олег обнаружил интересующую его пару, которая заняла места в самом центре первого ряда, откуда очень хорошо, сверху, просматривалась не только сама сцена, но и добрая половина всего низлежащего партера.

– Пошли, нам на третий ряд, – приглашающим жестом кивнул он все это время молча наблюдавшей за ним сестре.

– Может, на первый сядем? Все равно народу мало, а там места есть. Вон все пересаживаются, – предложила сестра.

– Да ну, неудобно, – вполголоса протянул Олег.

– Неудобно... смотреть?

– Неудобно... вообще. Сейчас люди придут, сгонят.

– Откуда ты знаешь, что они сейчас придут?

– Я так думаю! – веско ответил, подняв вверх указательный палец, Олег и, взяв Ольгу за руку, потянул ее в проход зияющего отдельными пустотами третьего ряда. Он, правда, не думал, а знал наверное, что именно в первом ряду бельэтажа свободных мест точно не будет, поскольку именно туда хотел сам купить билеты днем ранее, чтобы иметь возможность без всякого напряжения, спокойно держать во время спектакля в поле своего зрения сидящего на пятом ряду, в партере, Бутко. Но, по всей видимости, бог или судьба знали, какие места ему следует уготовить.

Опустившись рядом с сестрой в свое кресло, Иванов оказался на два ряда и четыре секции сзади и чуть сбоку от дамы в светло-лиловом костюме, профиль которой он мог теперь очень удобно и без всяких лишних усилий наблюдать. Он тут же извлек из бокового кармана пиджака полученный им от гардеробщицы маленький театральный биноклик и поднес его к глазам. Сначала бинокль был направлен строго прямо, по направлению к закрытой огромным занавесом сцене, потом медленно сдвинулся чуть влево. Прокрутив колесико, меняющее фокусное расстояние, и настроив объективы бинокуляра на нужный объект, Олег непроизвольно сглотнул слюну.

Прямо перед ним, так, что, казалось, протяни руку, и можно было дотронуться, он увидел рыжеватую короткую, почти мальчишескую стрижку, тонкую женскую шейку над лиловым отложным воротничком и небольшое аккуратное ушко, без мочки, не очень красиво как бы врастающее своим нижним краем в кожу, сразу за окончанием щеки. Но самое интересное, что сразу привлекло внимание оперработника, была прилепленная к этому ушку платиновая сережка в форме цветка с круглым изумрудом в центре и с изогнутыми лепесточками по краям, усыпанными мелкими бриллиантовыми песчинками.

Иванов опустил руку с зажатым в ней биноклем и, сделав глубокий выдох, сглотнул слюну. Он чувствовал, как у него заколотилось сердце. Теперь он уже ни на йоту не сомневался в том, что перед ним сейчас, через ряд и на четыре места левее, сидят те самые настоящие «клиенты», ради выявления которых он здесь, собственно, и находился, и не только он один, а еще куча всякого ведомого и неведомого ему служивого люда.

Олег успел машинально обменяться с сестрой парой каких-то малозначащих фраз, когда прозвенел третий и последний звонок. В зале медленно погас свет, вместо этого под перекрестными лучами прожекторов ярко осветилась сцена; остатки припозднившейся или задержавшейся в буфете публики торопливо пробирались между рядами; на пустые чужие места передних рядов коршунами стремительно опускались самые расторопные обитатели галерки.

На сцене вскоре появились двое уже немолодых, но неплохо сохранившихся актеров, вернее, актер и актриса – обоих Иванов знал и по другим спектаклям, и по не очень частым и не самым главным ролям в кино. Они играли, один – какого-то представителя жилконторы или ДЭЗа, другая —домработницу у разбитной торгашки-челночницы, которая по ходу действия тоже потом объявилась в самый неожиданный момент и которую играла еще более известная, хотя и более молодая актриса. Актеры, как Олегу показалось, без особого энтузиазма разыгрывали весьма незамысловатую интригу, вставляя в довольно нудные диалоги плосковатые и порой даже откровенно пошлые шуточки. Впрочем, он сейчас практически не следил за происходящим на сцене действием, находясь в немного нервном состоянии ожидающего выстрел стартового пистолета спринтера. В голове его происходил какой-то непонятный круговорот мыслей, которые в конечном итоге всегда возвращались к сидящей перед ним на первом ряду паре и к вопросу о том, что ему, прежде всего, надо будет сделать в постепенно все более и более приближающемся антракте, который, наконец, наступил, под аккомпанемент жидких, разрозненных аплодисментов.

– Ну как? – повернулся Иванов к сестре, вжавшись до отказа в своем кресле, чтобы пропустить спешащих покинуть зрительный зал соседей, и краем глаза следя за объектами своего интереса, тоже уже поднявшимися и пробирающимися к выходу. – Понравилось?

– Не то слово, – ответила сестра. – Очень впечатляюще.

– Ну... пойдем, что ли, тоже выйдем, – поспешно предложил ей брат, не желая развивать эту тему и, самое главное, упускать из виду женщину с изумрудными цветочками на ушах и ее спутника с литовским носом.

Спускаясь вместе с держащей его под руку Ольгой вниз по лестнице, Олег старался соблюдать такую дистанцию, чтобы не упустить в толпе из виду являющийся весьма неплохим ориентиром желтовато-песочный пиджак, в то же время не слишком к нему приближаясь. Он полагал, что пиджак в сопровождении лилового брючного костюма при спуске с лестницы повернет налево, в сторону буфета, а сам он, встретившись в фойе на прежнем месте со своим «сокурсником», передаст ему и его бригаде под наблюдение эти два новых объекта.

Но случилось нечто непредвиденное. «Объекты», спустившись с лестницы, повернули почему-то не налево, а направо и отправились по направлению не к буфету, а к гардеробной. Еще несколько мгновений, и Иванов с сестрой уже сами оказались в фойе и начали медленно продвигаться в сторону гастрономического отсека, мгновенно заполняющегося успевшим оголодать за время первого акта народом. Между тем, по известному закону подлости, малоприметного шатена в темно-коричневом костюме с его «сестрой» Наташей нигде пока поблизости, как назло, не наблюдалось.

Олег скрипнул зубами. Надо было срочно принимать решение.

– Слушай, Оль, пойди займи пока очередь, а я отскочу... на пару минут... в заведеньице. Чего-то у меня внутри... как-то так... забурлило, – извиняющимся тоном с кислой миной пробормотал он, глядя на сестру и настороженно ожидая какое-нибудь ответное ироничное замечание, которого, впрочем, как ни странно, не последовало.

– Отскакивай, – пожала плечами сестра. – Тебе чего взять-то?

– Да я подойду, успею, – успокоил ее Иванов, ободряющим жестом пожав предплечья и уже разворачиваясь в противоположную сторону. Ускоренным шагом, хотя и всячески сдерживая себя от перехода на откровенную спортивную ходьбу, он пересек фойе сквозь разреженную массу прогуливающейся по нему публики и, подходя к его дальнему концу, увидел чуть за углом, возле одной из гардеробных секций, высокого мужчину с крупной головой и утиным носом, уже облаченного в плотный серый плащ-пальто. Мужчина, стоя сзади, помогал женщине в лиловом костюме вдеть руки в рукава коричневой норковой шубы, смотревшейся на ней гораздо симпатичней вчерашней коротенькой дубленки. Мгновенно остановившись, оперработник отошел чуть вбок, к продольной стене и, осторожно проследив из-за нее за зафиксированными им секунду ранее объектами, только что вышедшими через основную входную дверь в театральный «предбанник», уже нисколько не сдерживая себя, рванулся в гардеробную.

Выскочив из театра на подиум входной ротонды, Иванов тут же остановился и, укрывшись за стволом крайней правой колонны, сопроводил взглядом женщину в норковой шубе и ее статного спутника в плаще, постепенно удаляющихся по тротуару вдоль чугунной кованой ограды по направлению к Мясницким Воротам. Дав им скрыться за углом соседнего с театром дома, Олег, застегивая на ходу распахнутое пальто, быстро сбежал по ступенькам вниз и, повернув голову налево, бегло оглядел контуры мерзнущих на притеатральной парковке машин. Джипа «Чероки» среди них не было.

Олег размашистым шагом дошел до чугунной ограды и, не выходя из-за нее, так, чтобы не попасться вдруг на глаза могущим запросто в любой момент оглянуться назад «объектам», уже чуть медленней и более внимательно окинул взором плотной цепочкой вытянувшиеся по проезжей части, вдоль тротуара, автомобили. Слева, недалеко от пересечения с улицей Макаренко, стоял «Ниссан-Патрол», чуть ближе, заехав правыми колесами на тротуарный бордюр, «Мицубиси Паджеро», а дальше вправо виднелась крыша какой-то «Нивы». Ничего похожего на джип больше поблизости не наблюдалось.

Иванов издал тихий стон. Ему ничего не оставалось делать, как самому «садиться на хвост» «объектам» и тащиться за ними по наверняка весьма «веселому» и полному всяких приятных неожиданностей маршруту. Олег вышел на тротуар и решительно направился вслед за удалившейся от него на уже достаточно порядочное расстояние парой. Дойдя до угла следующего за театром дома номер семнадцать, он вдруг услышал откуда-то слева, сбоку, где-то на уровне чуть ниже груди, показавшийся ему очень знакомым голос:

– Молодой человек, огоньку не найдется?

Олег, чуть вздрогнув, повернул голову и увидел в трех метрах от него, за опускающимся передним боковым стеклом стоящей рядом «стодвенадцатой» «Лады», с которой он только что поравнялся, слегка улыбающееся лицо человека в куцеватой кепчонке с выбивающимися из-под нее бесцветными волосами.

– Васильич! – выдохнул Иванов, резко подавшись к машине.

– Тихо, тихо, что за телодвижения, – осадил его порыв Васильич, бросив быстрый взгляд по сторонам. – Далече намылился?

– За «клиентами». «Клиенты» уходят, – почти выпалил Иванов, правда, понизив голос. – Надо за ними послать кого-нибудь, Васильич.

– Какие еще «клиенты»? Андреич сообщил, всех взяли.

– Взяли, да не тех.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю. Это ж та баба, что вчера в «Лебеде», в кабаке, сидела. С изумрудными сережками. Быстрее, Васильич, уйдут. Вон их уже почти не видно.

– Это та, что с длинным мужиком, что ли?

– Да, да. Она в норковой шубе, в коричневой. Он в сером плаще. Быстрее, Васильич, я тебя умоляю. Снова упустим.

Васильич, чуть прищурив глаза, внимательно посмотрел на взволнованное, немного раскрасневшееся лицо своего стоящего на краю тротуара собеседника и уже через секунду, резко повернув голову налево, отрывисто скомандовал сидящему рядом с ним водителю: «Вперед». «Лада», мигнув левым поворотником, резво рванула с места и, буквально какую-то пару мгновений спустя, притормозила на углу пересечения бульвара с Большим Харитоньевским переулком. Из задней двери автомобиля на тротуар тут же выскользнула невзрачная мужская фигура и как бы нехотя поплелась вперед, вскоре растворившись в сумраке, в котором до нее исчезли чуть ранее и две другие, гораздо более примечательные и приметные фигуры.

«Лада» вновь продолжила движение по бульвару и через несколько секунд, свернув на разворотный круг между памятником Грибоедову и наземным вестибюлем станции метро «Чистые пруды», ловко воткнулась в ряд машин, припаркованных возле оккупировавших пристанционное пространство киосков. Правда, Иванов этого момента уже не видел, да и вряд ли смог бы увидеть, если бы даже захотел, даже в дневное время. Немного постояв на тротуаре и задумчиво глядя вдаль, он, наконец, встряхнулся, слегка поежился и поспешно направился в сторону освещаемого двумя элегантными чугунными фонарями не менее изящного четырехколонного перистиля.

Снова сдав в гардероб пальто, Олег вошел в фойе и, дойдя до его середины, увидел на условленном месте русоволосую девушку в сером трикотажном платье и черных сапогах. Рядом с ней, спиной к нему, стоял невысокий шатен в темно-коричневом костюме, держащий возле уха трубку мобильного телефона. Заметив Иванова, девушка, по всей видимости, что-то незаметно шепнула шатену, потому что он тут же быстро повернулся.

– Ну, рассказывай, – выразительно произнес уже, похоже, получивший какую-то первичную информацию шатен, лишь только Иванов приблизился к нему на вполне интимное расстояние, и, перехватив немного настороженный взгляд, который подошедший быстро бросил в сторону его «сестры», успокаивающим тоном добавил: – Рассказывай, рассказывай.

– Ну что... только вы ушли, появился еще один хлопец, с того же пункта отправления. А встречала его... на «перроне» знаешь кто? Наша вчерашняя... бегунья.

– Откуда такая уверенность?

– Узнал. По приметам. Рост, комплекция, волосы, стрижка. Уши. Сережки. Один в один, как официантка описала. А самое главное, конечно... глаза.

– Глаза, говоришь. Хм. Почему ж тогда хлопца ее, этого, Ринат в сортире не «сфотографировал»? – вопрос прозвучал несколько риторически, но, задав его, Геня посмотрел на девушку в сером вязаном платье.

Девушка с задумчиво-недоуменной гримасой молча пожала плечами.

– А не может быть такого варианта, что он, из одной кабинки выйдя, сразу же в другую нырнул? И отсиделся там, пока ваш Ринат всех остальных, кто там был... «фотографировал». Псевдоклиентов, – предположил Иванов. – А, Андреич?

Андреич, чуть прищурив правый глаз, внимательно на него посмотрел, затем, нахмурившись, опустил вниз голову и задумчиво потер подбородок.

– Ну... может быть... может быть. – Он снова поднял глаза. – Ладно, будем ждать дальнейших сообщений из «мустанга».

– «Мустанг» только что-то масть сменил. И породу, – прокомментировал последнюю фразу Иванов.

– Ну, правильно. Чего одни и те же тачки светить.

– А... – стрельнув глазами по сторонам, Олег еще больше понизил свой и так не громкий голос, – согласно последним сообщениям... они сейчас где?

– Кто?

– «Клиенты».

– В метро. По красной ветке вниз едут.

– Ясно. – Иванов немного помолчал. – А вы этих троих, что в заведении «сфотографировали», «вести» все равно будете?

– Ну а как же, Олежек, – переглянувшись с «сестрой», выразительно протянул Геня. – А как же. Обязательно. Всенепременно.

– Я... вам нужен?

– Да нет. Зачем? Справимся. – Геня, посмотрев на слегка насупившееся лицо своего собеседника и снова переглянувшись с «сестрой», улыбнулся и похлопал его по плечу: – Да справимся, справимся, не горюй. Каждый своей работой заниматься должен. Мы же к тебе, в Париж, не едем под ногами мешаться. Ты и так свою задачу выполнил на все сто. Одним словом... как говорится, мавр сделал свое дело, мавр может... идти в буфет к своей Дездемоне. Заждалась уже. Она там, в левом углу, за последним столиком.

– Ну... что ж, – вздохнул Олег. – О’кей. Бурное прощание демонстрировать не будем?

– Не будем, – покачал головой Геня. – Искренне рад был познакомиться и провести вместе два таких незабываемых дня.

– Рад не менее. – Олег улыбнулся и перевел взгляд на стоящую с ними рядом и все это время хранившую молчание девушку. – Надеюсь, встреча была не последней.

– Конечно, – уверил его и за девушку, и за себя товарищ в темно-коричневом костюме и, подмигнув, добавил: – В наше смутное время от встреч с «наружкой» никогда не стоит зарекаться.

– Это точно, – усмехнулся Иванов и, немного поколебавшись, решил добавить: – Между прочим... мавр, который дело сделал... ну... по поговорке, это не Отелло. Другой.

– Серьезно? Ну... я ж говорю, каждый должен своей работой заниматься, – снова подмигнул его собеседник, при этом оставалось только догадываться, кого именно он имел в виду: Отелло с мавром из поговорки или же себя с Ивановым.

Тепло, но вместе с тем внешне сдержанно распрощавшись со своим столь нежданно встреченным «сокурсником» и его «сестрой», Олег быстро проследовал по указанному направлению в буфет и вскоре уже стоял перед высоким круглым столиком, на котором лежала тарелка с бутербродами под охраной двух маленьких чашечек с уже, похоже, безнадежно остывшим кофе.

– Ну что... все в порядке? Больше не бурлит? – старательно начав, с его подходом, размешивать в ближней к ней чашке уже давно растаявший сахар, не поднимая глаз, небрежно произнесла Ольга под аккомпанемент звонка, оповещающего о скором начале второго действия.

– Бурлит. Еще как. Только это кофием не лечится. Нужны более радикальные средства, – бодрым, веселым голосом ответил ей брат. – Предлагаю бросить это гиблое дело, взять в ближайшем сельпо пузырь хорошего армянского... вернее, два пузыря и... поехать порадовать Георгия, а заодно и самих себя. Я надеюсь, на лишнее койкоместо могу рассчитывать? В плане ночлега. – Олег обменялся с поднявшей на него, наконец, глаза сестрой улыбкой. – Если до этого, конечно, еще дойдет.

Через пару минут Олег уже получал от старушки в темно-синей униформе в обмен на белые пластмассовые номерки и так кстати пригодившийся ему маленький театральный биноклик свое коричневое пальто и норковый полушубок для дамы, которая в это время критически осматривала свой внешний вид, стоя перед длинным настенным зеркалом.

VII

– Товарищи офицеры! – зычно, даже как-то задорно пробасил, поднявшись, обладатель плотной, невысокой фигуры и немного грубоватых, характерно русских черт лица.

– Товарищи офицеры, – вошедший высокий, худощавый мужчина, с прибранными сединой висками и аккуратной щеточкой усов, небрежным движением запястья вновь усадил на место вставших по команде Аничкина и замерших в некоем подобии строевой стойки «товарищей», которые почти в том же точно порядке расположились за длинным совещательным столом, что и пять дней назад.

Это «почти» относилось к самому младшему из «товарищей» – старшему лейтенанту Иванову, занявшему на этот раз место отсутствующего Гелия Петровича Минаева, выведенного на прошлом совещании по вполне понятным, в том числе и ему самому, причинам из состава действующих участников начавшейся операции, первая стадия которой, сложно пока сказать, успешно или нет, но все же завершилась вчерашним воскресным вечером. Правда, чем именно в конце концов она завершилась, никто из присутствующих, за исключением, похоже, лишь только что вошедшего Ахаяна, так толком и не знал. Не знал этого даже непосредственный участник как вчерашних, так и позавчерашних событий Иванов, которого в преддверии появления самого большого начальника буквально затерзали вопросами все остальные присутствующие в этом просторном и строгом кабинете лица.

Иванов, хоть и достаточно лаконично, не уходя в пространные описания, но все же весьма бодро и даже весело доложил старшим «товарищам» обо всех перипетиях обоих дней своей занимательной «филерской» эпопеи. Он был в состоянии какой-то легкой эйфории, несмотря на практически полностью бессонную ночь, проведенную им накануне в доме у сестры за рюмкой крепкого чая. Хотя, почему несмотря? Может быть, как раз наоборот, именно благодаря этому, не успев расслабиться и размякнуть за время кратковременного сна, он, напротив, сумел максимально мобилизовать к утру все свои скрытые энергетические резервы. Голова его, к счастью, не болела и была ясна – коньяк, купленный перед посиделками, по выходе из театра, в магазине на Мясницкой, вполне оправдал остановленный на нем выбор. Единственным остаточным неудобством, напоминавшим о вчерашнем поклонении Бахусу, была легкая сухость во рту, которая, в добавление к присущей Иванову природной сдержанности и скромности, стала дополнительным стимулом к его, хоть и достаточно экспрессивному, но вместе с тем весьма дозируемому и контролируемому красноречию, в конечном итоге прерванному на полуслове давно ожидаемым появлением Ахаяна.

Заняв свое председательское место во главе стола, Василий Иванович выдержал, в лучших традициях школы Станиславского, длительную паузу, во время которой он, машинально похлопывая ладонью левой руки по тыльной стороне лежащей на столе руки правой, медленно, внимательным, но абсолютно бесстрастным взглядом, по очереди, прошелся по лицам сидящих перед ним по обе стороны этого стола персонажей, которые от сего взгляда, а если быть точным, прежде всего, именно от его бесстрастности, ощутили внутри некоторый, правда, надо заметить, не очень сильный дискомфорт. Наконец, молчание было прервано.

– Ну что, дорогие соратники... – опустил глаза вниз, слегка при этом нахмурившись, Василий Иванович, – подведем, так сказать, некоторые предварительные итоги прошедшей операции. – Он не спеша раскрыл принесенную им с собой коричневую складную папку, на которой, реликтом старых добрых времен, золотой тисненой вязью было выдавлено «На доклад», и, достав из внутреннего кармана пиджака плоский футляр, а из него, в свою очередь, аккуратные прямоугольные очки, позволяющие их пользователю во время чтения, периодически поднимая взгляд, оценивать складывающуюся вокруг него обстановку, нацепил их на кончик носа. – Для начала, однако же, позвольте мне ознакомить вас с заключительной частью вчерашней сводки службы наружного наблюдения. То есть, разумеется, как вы понимаете, речь идет о той ее части, где содержится отчет бригад, работавших вчера вечером по интересующим нас объектам. Весь отчет зачитывать не буду. Насчет того, что происходило до того... в первой части, я полагаю, вас уже просветил наш уважаемый Олег Вадимович... наш, как оказалось... можно с полным основанием утверждать... – Ахаян посмотрел поверх очков на упомянутую им персону и, наконец, слегка пожевав губами, подобрал, как ему показалось, наиболее подходящий эпитет: – Джек оф олл трэйдс[32]. Во всяком случае, весьма достойно проявивший себя в некоторых, несколько новых для него, ролях и качествах. На этот раз уже не разбойника, а казака.

Иванов, сдерживая улыбку, опустил глаза и негромко, как бы про себя, повторил эпитет, добавив к нему окончание:

– ...Джек оф олл трэйдс... энд мастер оф нан[33].

– Что ж, самокритика вещь похвальная. И полезная. Тем паче, как однажды заметил один наш, общий с господином Ивановым, знакомый... лорд Честерфилд... скромность есть самая лучшая приманка в погоне за похвалой, – прокомментировал сделанное добавление Ахаян. – Правда, здесь очень важно не переусердствовать, ибо, как учил другой, не менее замечательный и более близкий нам по географическому расположению человек, а именно Анатоль Франс, во всем надо все-таки соблюдать меру, в том числе в скромности. Иначе ее проявления могут рассматриваться вышестоящими товарищами не иначе как просто завуалированная издевка. – Василий Иванович, сам, как показалось, прилагая некоторые усилия для сохранения серьезного выражения лица, посмотрел на еще ниже опустившего свой взгляд, и на этот раз уже безо всякого подобия улыбки, Иванова и, в немного щегольском жесте, проведя ногтем большого пальца по седоватой щеточке своих усов, пододвинул поближе к себе раскрытую антикварную папку. – Итак, сводка. Цитирую: «...В двадцать часов семнадцать минут объекты номер „семь“ и „восемь“ вошли в вестибюль станции метро „Чистые пруды“ и, приобретя в кассах один билет на двоих, по очереди прошли турникет. Находясь на эскалаторе, объекты сначала самостоятельно передвигались вниз, по свободной левой стороне, затем, пройдя примерно половину пути, внезапно остановились и сместились вправо, воспользовавшись оказавшимся свободным пространством между пассажирами, стоящими с правой стороны, и пропустили, таким образом, вперед всех тех, кто первоначально спускался вслед за ними по эскалатору, что можно было косвенно расценить как элемент проверочных действий, характерных для обученных профессионалов...» – Ахаян оторвался от текста и обвел глазами аудиторию. – Знакомый элемент? А, господа профессионалы?

– Знакомый-то знакомый, – ответил за всех Аничкин. – Только уж что-то больно избитый. Для настоящего профессионала... классного, я бы сказал... некоторым образом... дурной тон.

– Мы сейчас не оцениваем степень и уровень профессионализма. Для нас сейчас важен в первую очередь что?.. – Василий Иванович перевел глаза чуть вправо, на сидящего сразу за Аничкиным товарища с гладко выбритым черепом.

– Сам факт принадлежности к... сонму профессионалов, – немного торжественно ответил товарищ, отвечая на взгляд начальства.

– Экзактеман[34], – подтвердило начальство и продолжило: – Идем дальше. «Спустившись с эскалатора на перрон, объекты сели в последний по ходу вагон поезда, следующего в сторону станции „Юго-Западная“. Выйдя, в двадцать часов двадцать шесть минут, на следующей станции „Лубянка“, к Театральному проезду, они тут же вошли в универмаг „Детский мир“, где пробыли до двадцати сорока пяти, посещая различные этажи и секции. Сразу же после захода в магазин объекты совершили переход по коридору служебного хода первого этажа, ведущего из правого в левое крыло здания, после чего, развернувшись на спуске и якобы разглядывая витрины, некоторое время визуально контролировали выход из коридора на предмет выявления следующих за ними лиц», – зачитав этот абзац, Ахаян снова поднял глаза над текстом и, вопросительно изогнув правую бровь, посмотрел опять в сторону бритоголового товарища, который за секунду до этого весьма выразительно хмыкнул. – Что такое, товарищ Соколовский?

– Да опять же избитый прием, Василий Иванович, – провел рукой по своему слегка поблескивающему бильярдному шару адресат его обращения. – Собственно даже, о приеме как таковом и говорить-то нечего, все ясно. Самое главное, место ведь само по себе слишком уж известное. Да, Николай Анисимович? – он повернулся к своему соседу справа.

– Известное, – степенно подтвердил Николай Анисимович. – Мы его в свое время, между собой, «пойти к уткам» окрестили. Раньше... при соцреализме... возле выхода, из коридора этого, как раз секция водоплавающей игрушки располагалась. Ее, точку эту, многие в свои маршруты учебные включали. – Он кивнул в сторону Иванова. – Молодежь-то тоже небось осведомлена. От старших поколений.

Ахаян перевел взгляд на Олега.

– Как... молодежь? Эстафета передается? Знакомое место?

Олег пожал плечами.

– Ну... как сказать. В принципе знакомое, да. Когда учился, слышал. Преподаватели рассказывали. Сам лично я его, правда, ни разу не использовал.

– Правильно, потому что точка-то сто раз уже засвеченная, – снова кивнул Аничкин. – И нами, грешными. И дипкорпус весь... замеченный, как говорится, в принадлежности к соответствующим... службам и ведомствам, тоже наверняка знает. Они ж, так же как и мы, места все эти тоже по наследству передают. – Он наклонил чуть вниз свою массивную голову и с легкой гримасой почесал лысеющий затылок. – Нет, конечно, само по себе, на первый взгляд, место-то неплохое. Даже, можно сказать, почти идеальное. Если так... абстрактно рассуждать. Особенно как вот в этом случае, если объект в пешем варианте по маршруту движется. А чего: под землей покатался, наверх поднялся – сразу в «Детский мир»: благо вход рядом, в двух шагах, ну и... тут же ныряешь в коридор этот, проходной. Если у тебя кто в метро на хвосте сидел, то он и в магазин зайти должен, и по переходу за тобой тоже пройти, иначе ведь – все, потеряет в таком столпотворении. Это, опять же, если в абстракции. Но... – Николай Анисимович посмотрел на сидящего напротив него Куриловича, – мы же тоже не лыком шиты. Да, Сергей Сергеич? Все станции-то небось по ходу движения, вниз, по всей красной ветке страховали, так, чтобы, если что, на выходе перехватить. Машин-то уж, я чай, по такому случаю выделили, не пожалели?

– Выделили, – сдержанно улыбнулся Курилович. – Насчет того, правда, чтобы все станции по красной ветке страховать, это ты уж немного того-с... погорячился. Таких размахов даже при соцреализме не бывало.

– Но центральные-то все наверняка должны были перекрыть.

– Центральные перекрыли, само собой.

– И посему... к «уткам» за ними никто по универмагу не пошел, – вывел вполне напрашивающееся логическое следствие из озвученной выше посылки Соколовский.

– Естественно, – подтвердил его умозаключение Курилович.

– Зачем? Их самих на выходе из коридора из этого ждали уже, как положено.

– Вот опять же, Василий Иванович... так, к слову, – Аничкин повернул свое крупное круглое лицо в сторону Ахаяна, – возвращаясь, так сказать, к уровню и степени профессионализма... данных товарищей. По шаблону ведь работают. Без фантазии.

– Побойся бога, Николай Анисимович, – с усмешкой буркнул, хотя и достаточно громко, Соколовский. – Какая фантазия. Американцы!

– Это еще что за пренебрежение? К одному из главных противников, – снова вздернул вверх бровь сидящий во главе стола председательствующий, и снова осталось непонятным, всерьез ли стоит принимать демонстрируемую им строгость выражения своего лица или нет.

– Почему пренебрежение, – кивнул головой вопрошаемый. – Констатация. Факта. К сожалению... а для нас, может, наоборот, к счастью... Америка слишком богатая страна.

– А это тут при чем? – немного удивленно, даже отчасти подозрительно посмотрел на него Курилович, выделявшийся среди остальных присутствующих радикально черным цветом своего костюма-тройки, придававшим ему повышенно строгий и немного торжественный вид.

– При том, что может себе позволить содержать за казенный счет слишком много имбецилов. В том числе и в спецслужбах. Куда-то их надо же пристраивать. Умные ведь у них в бизнес идут, деньгу зашибать, зачем им разведка.

– Имбецилы имбецилами, а нас чего-то вот вербуют, как хотят, ума хватает, – процедил Ахаян. – Это что ж значит? Что мы их еще... олигофреннее? – Он впился своим прищуром в лицо самого молодого из присутствующих. – А, Олег Вадимыч, как думаешь?

– Да нет, почему, – задумчиво пожал плечами Олег Вадимыч. – Вербовка ведь... дело такое. Здесь, Василий Иванович, я считаю, главную роль все-таки не ум, наверно, играет. Характер в первую очередь. Воля. Чтобы противостоять.

– Чтобы противостоять. А чтобы предвидеть?

– Ну... в общем-то, конечно...

– Ладно, – не стал дожидаться от подчиненного более определенного ответа Василий Иванович. – Ну а сам-то ты о них какого мнения?

– О ком о них?

– Об американцах.

– Об американцах... – наморщив лоб, протянул Иванов и после небольшой паузы, слегка поколебавшись, сдержанно усмехнулся: – По этому поводу... помню, одного политика... правда, кого точно, не помню... однажды спросили, почему Америка самая богатая страна в мире. Так вот он ответил: потому что половину ее населения составляют сбежавшие из Европы кассиры и их потомки.

В глазах Ахаяна мелькнули искорки улыбки.

– И какой же гносеологический вывод напрашивается из сей посылки?

– Такой, что... не все, может быть, прямо так уж имбецилы. – Олег немного осторожно посмотрел на сидящего напротив него Соколовского. – Это, наверно, все-таки некоторым образом... гипербола. Что же касается наших нынешних объектов и... используемых ими мест и приемов, то тут... я, конечно, не уверен, но мне кажется почему-то, что они так действовали скорее не по глупости, а... в силу того, что у них, по тем или иным причинам, просто не было возможности подготовить более качественный маршрут и места проверок. – Он поймал на себе внимательный взгляд своего самого большого начальника и еще раз оговорился: – Мне так кажется.

Ахаян, после некоторой паузы, опустил глаза на лежащий перед ним на столе лист белой бумаги.

– Ну что ж... если все мы здесь такие сообразительные и умные, что после двух зачитанных абзацев уже вполне ясно и недвусмысленно смогли идентифицировать фигурантов данной сводки как... представителей известных служб и ведомств, вполне однозначно определив при этом еще и их национальную принадлежность, а также даже дав весьма глубокие научные объяснения, почему эти фигуранты позволили себе использовать во время такой, не самой заурядной операции, достаточно грубоватые приемы проверки и уже засвеченные проверочные места, то... в таком случае позвольте мне, не растекаясь по древу, весьма конспективно изложить детали и подробности завершающего этапа их захватывающей одиссеи. Итак... продолжаю цитирование: «...покинув „Детский мир“, объекты снова спустились в метро и доехали до станции „Кропоткинская“.... Выйдя из метро, они, ровно в двадцать один ноль-ноль, сели в автомобиль „БМВ“ – седан, третьей серии, серого цвета, дипломатический номер... такой-то, за рулем которого находился мужчина в шляпе и очках, с поднятым воротником пальто, личность которого установить не удалось». Так... дальше... «направились по Пречистенке и Большой Пироговской в сторону Новодевичьего монастыря.... После небольшой остановки... по Хамовническому валу и Комсомольскому проспекту на Воробьевы горы... еще одна остановка.... Затем по Бережковской набережной... на Кутузовский... свернули на Новинский бульвар и... в двадцать два часа три минуты въехали в центральные ворота дома номер девятнадцать дробь двадцать три по вышеозначенному бульвару, а именно в здание посольства США в Москве». Конец цитаты. – Ахаян снова положил на стол перед собой лист с только что зачитанным им текстом.

– Какая пунктуальность. Двадцать один ноль-ноль. Двадцать два, почти ноль-ноль, – усмехнулся Аничкин.

– Ну а чего ж тут удивляться. План же операции наверняка в Лэнгли утверждали. На самом верху. Там любят круглые цифры, – в унисон ему добавил с улыбкой его бритоголовый сосед и повернулся в сторону Ахаяна: – А по поводу самих фигурантов-то, Василь Иваныч, удалось чего-нибудь разузнать или?.. – Он на какое-то мгновение быстро перевел взгляд на товарища в черном костюме-тройке, сидящего по правую от Василь Иваныча руку.

– Правильный выбор адресата вопроса, – тут же отреагировал на этот взгляд Ахаян и многозначительно посмотрел в сторону того же объекта.

Курилович неторопливыми, размеренными движениями, тоже, по всей видимости, стараясь выдержать некоторую паузу, расстегнул молнию лежащей чуть сбоку от него черной кожаной папки и вытащил из нее прозрачный полиэтиленовый уголок, содержащий несколько стандартных листов белой бумаги, верхний из которых был заполнен несколькими компактными абзацами компьютерного текста, и, положив уголок прямо перед собой, произнес, наконец, своим поскрипывающим голосом:

– Что касается фигурантов, то тут ситуация складывается следующим образом. Хотя, как вы сами понимаете, в силу известных причин, возможности для качественного фиксирования объектов у нас были весьма ограничены, тем не менее во время их следования по маршруту бригада сумела сделать несколько более-менее приемлемых снимков. Ребята из УКРО ночью поработали со своей картотекой, в результате чего удалось установить следующее. Дама, в обоих случаях, как в субботу, так и в воскресенье, фигурировавшая в сводках наружного наблюдения, на месте проводимого нами мероприятия, является официальной сотрудницей американского посольства. Ее имя... – Курилович опустил глаза на лежащий перед ним документ, – Сара Литтер. Она занимает пост заместителя руководителя московского представительства Агентства международного развития, сокращенно ЮСЭЙД, функционирующего в структуре посольства на правах самостоятельного отдела.

– Имя настоящее? – быстро произнес Соколовский, внимательно, впрочем, так же как и все остальные присутствующие, впитывающий поступающую информацию.

– Ну... насколько я понял... до вчерашнего дня каких-либо сомнений на сей счет у наших коллег из ФСБ пока не возникало. Более того, за данной персоной до сих пор вообще не было замечено каких-то фактов или хотя бы даже признаков, указывающих на ее шпионскую деятельность и в целом принадлежность к спецслужбам.

– А сколько она у нас тут уже гужуется, по времени? – спросил, наморщив лоб, Аничкин.

– Чуть больше полугода. Прибыла в конце апреля, заменив в данной должности завершившего свой срок и отбывшего на родину предшественника, к слову сказать, «чистого».

– «Чистого»...[35] – на губах Николая Анисимовича мелькнула легкая улыбка, – или... просто невыявленного?

– Невыявленного... за пять-то лет работы? – с ответной улыбкой и некоторой укоризной во взоре и в тоне голоса произнес докладывающий, поставив тем самым точку в дальнейшем развитии только что высказанного предположения.

– А чем это Агентство вообще занимается? – подал голос Иванов и, поймав взгляд докладывающего, повернувшего в его сторону голову, добавил: – Я так... в общем, слышал, а конкретно...

– Чем занимается... – усмехнулся Курилович, снова отвернувшись от автора вопроса и глядя при этом почему-то на невозмутимое лицо пассивно пока следящего за развернувшейся дискуссией председательствующего начальника, – развиваться нам, отсталым, помогает. В основном, естественно, в нужном для них направлении. Нет, формально декларируемые цели-то, конечно, благие. Помощь в формировании институтов, так сказать, демократического общества. Создание механизмов свободного рынка. Повышение эффективности использования природных ресурсов. Гуманитарная составляющая опять же присутствует. Короче, профиль весьма обширный. Что, как все мы с вами прекрасно понимаем, создает очень хорошие предпосылки и, главное, прикрытие для сбора информации самого широкого спектра. Прежде всего, разумеется о ситуации в стране... в сфере экономики. О потенциале... тенденциях развития. Посему, вполне естественно, что среди действующих сотрудников Московского представительства Агентства постоянно выявлялись ранее, и... однозначно установлено сейчас несколько профессиональных разведчиков. Точно так же вполне естественно можно предположить, что и остальной его персонал весьма активно используется в качестве агентуры.

– Значит, выходит, что ж? Наша эта... Сара... была до поры до времени надежно законсервирована? – произнес Аничкин, глядя на сидящего напротив него Куриловича, правда, в заданном им вопросе сквозило больше утвердительных, нежели вопросительных интонаций.

– Выходит, так, – все равно ответил на него человек в черном костюме и добавил: – Правда, это, опять же вполне естественно, вовсе не предполагает, что ее берегли, до поры до времени, для выполнения именно этого, рассматриваемого нами задания.

– Кто знат, кто знат, – покачал своей могучей головой вновь испеченный начальник романского отдела. – А что по поводу дружка ее? Контейнер прихватившего.

– Что касается дружка, то тут дело более запутанное и темное. Во всяком случае, человек, зафиксированный на пленке вместе с нашей Сарой... Бернар, по материалам ФСБ нигде не фигурирует. К персоналу посольства никакого отношения не имеет. Правда, укрошники вчера, практически сразу же после завершения операции, направили запрос пограничникам, на КПП, в Шереметьево. Чтобы те пошебуршили в своей базе данных. Они же первые страницы всех паспортов на развороте сканируют.

– И что? – практически одновременно произнесли обладатели лысин маленькой и тотальной.

– И то, что... – Адресат вопроса вытянул из лежащего перед ним на столе прозрачного уголка еще один лист. – Зачитываю. «Относительно представленных вами фотографий сообщаем следующее: запечатленный на них человек опознан нами как гражданин США Дэвид Литтер, 1957 года рождения, пересекший границу в международном аэропорту Шереметьево-2 24 ноября 2003 года и прибывший рейсом номер 9632 ДиЭл, самолетом авиакомпании „Дельта Эрлайнз“, из Нью-Йорка, по гостевой визе, выданной сроком на один месяц, на основании приглашения, поступившего от его сестры, Сары Литтер, являющейся сотрудницей посольства США в Российской Федерации».

– Ты смотри, какое любопытное совпадение. День в день с Олегом Вадимычем нашим прибыл. Братец-то, – подал, наконец, после длительного перерыва, голос Ахаян.

– День в день, – подтвердил Курилович, одновременно загружая в кожаный зев своей черной папки уже, по всей видимости, не нужные ему документы. – Правда, в отличие от сестрички относительно подлинности имени братца, равно как, собственно, и самой их родственной связи, тут у нас, Василий Иваныч, сомнений, я думаю, должно быть немного...

– Должно быть, должно быть... – кивнул Василий Иванович, не дав ему произнести и так уже очевидное окончание фразы, – Сейчас у нас много чего быть должно. Сомнений. Подозрений. Предположений. Все, что касается этой... сладкой парочки, теперь уже по своим каналам «пробивать» будем. Здесь у нас возможностей все-таки немного побольше, чем у фээсбэшников.

– Немного побольше, – с легкой улыбкой авгура согласился его собеседник.

– Хотя, почему парочки, – словно не заметив его ремарки, продолжил Ахаян: – В списке интересующих нас действующих лиц – неизвестно, конечно, пока чего: короткой пьесы в одном действии или многоактной эпопеи – уже ведь не дуэт, а целое трио. Я имею в виду команду противника. И это, надо отметить, с одной стороны, не может не радовать, поскольку общий круг лиц, задействованных ЦРУ в этом деле, вряд ли будет очень широким, учитывая их паническую боязнь возможной утечки со стороны какого-нибудь очередного «крота» из числа своих.

– Трио? – тоном ослышавшегося человека переспросил начальник романского отдела, чуть наморщив при этом переносицу над своей аккуратной кругленькой бульбой.

– Да, трио, – подтвердил начальник европейского департамента. – Нам, помимо всего прочего, усилиями нашего нью-йоркского... филиала, удалось зафиксировать мужчину, встречавшего Матрену по прибытии, в порту. Фотографии, правда, тоже... не ахти оказались – съемка велась из машины, с далекого расстояния и с не очень удобной точки. Но... тем не менее... – Ахаян выдержал паузу, во время которой к нему, как металлические стружки к магниту, притянулись взгляды всех сидящих перед ним подчиненных (при этом единственный формально не подчиненный, в черном костюме, с едва заметной улыбкой, скрестив на груди руки и откинувшись чуть назад, на спинку своего стула, опустил вниз глаза), – запечатленный на них персонаж, к счастью, не остался в нашей памяти лишь прекрасным незнакомцем. Здесь нам повезло немного больше. – Он посмотрел направо. – Да, Сергей Сергеич?

– Да, Василий Иванович, – подтверждающе кивнул адресат вопроса, немного напомнив при этом позой тела и тоном голоса какого-то древнего, то ли египетского, то ли друидского, жреца, причастного к знанию неких высших истин.

– Я вижу, у остальной аудитории это сообщение пробудило здоровый и весьма трепетный интерес. Не будете ли вы столь любезны удовлетворить уже буквально витающее в воздухе любопытство?

– С удовольствием. – Курилович подался вперед и по-ученически положил руки на стол, перед собой, тут же снова превратившись из посвященного полунебожителя в обыкновенного смертного. – На фотографиях, полученных нами из Нью-Йорка, Бутко опознал человека... известного ему как... Джеффри Нортон, то есть человека, осуществившего около года назад его вербовку и у которого он, до последнего дня, находился на связи.

– Вот таким вот образом, – развел руками Ахаян и посмотрел на Иванова. – Между тем как... благодаря еще одному нашему успешно осуществленному на пароходе маневру... у этого молодца вдруг обнаружилось еще одно имя, вернее, не имя, а фамилия.

Олег, глядя на него, как бы машинально, согласно кивнул головой и беззвучно произнес какое-то односложное слово.

– А если вслух или хотя бы титрами? Для непосвященных товарищей, – тут же обратился к нему председательствующий.

– Майлз! – Мимика движений губ молодого оперработника, мгновенно очутившегося в эпицентре внимания своих ближайших соседей, на этот раз повторилась в сопровождении звучного баритонального тембра. – Так он что же, специально прилетел ее встретить?

– Может быть, прилетел, – развел руками Василий Иванович. – А может быть, вовсе и не летел. А спокойненько все это время плыл. Где-нибудь рядом с вами. На «Королеве Елизавете». Что вовсе даже не исключено. Так что, Олег Вадимыч... не сочти-ка за труд, сразу же после нашего консилиума, заскочи к Сергей Сергеичу и тоже посмотри все эти снимки. Очень и очень внимательно. Чем черт не шутит, может, тоже вдруг узнаешь... чьи-нибудь знакомые до боли, милые черты. Да, Вячеслав Михалыч? – Ахаян перевел взгляд на сидящего напротив Иванова обладателя бритого черепа, который, скривив лицо в задумчиво-кислой гримасе, слегка покачивал головой. – По какому поводу скепсис?

– Да странно это как-то все, Василий Иваныч, – подняв глаза на шефа, протянул Соколовский.

– Что именно?

– Как же это он так... лопухнулся. Этот мистер Нортон-Майлз. Встречает агента. С такого задания. И практически в открытую, не таясь... – Еще не вступивший в должность парижский резидент, словно в поисках поддержки, перевел взгляд на сидящего рядом с ним своего будущего непосредственного начальника.

– Самоуверенность подвела, – вздохнул в ответ Аничкин. – Наш самый злейший враг. Операцию вроде провели. Вроде успешно. Теперь как бы у себя дома. Хозяева. Можно и расслабиться.... Да что, они такие одни? А мы здесь сами у себя не грешим этим, что ли. Та же фигня, – махнув рукой, он, в свою очередь, тоже, как бы в поисках поддержки, посмотрел на председательствующего.

– Ну что ж... – председательствующий, как бы отвечая на запрос, обратил свой взор на Соколовского и выразительно развел руками: – Я полагаю, объяснение достаточно исчерпывающее. Во всяком случае, в пределах нашей нынешней осведомленности. Нет, конечно, если копнуть вглубь, то самоуверенность можно вполне логично интерпретировать и как производную имбецилизма ее носителя. Почему нет? Точно так же, как доктор Фрейд, будь он на нашем месте, объяснил бы ее каким-нибудь Эдиповым комплексом или еще чем-нибудь в этом роде. Но, мне кажется, без конкретных эмпирических подтверждений такие... псевдонаучные теоретические выводы выглядели бы уже чрезмерной самоуверенностью с нашей стороны, что никоим образом не допустимо. – Получив молчаливое подтверждение данного тезиса со стороны адресата своего обращения, Василий Иванович, после некоторой паузы, продолжил: – Ну что ж... в таком случае резюмируем вкратце имеющуюся в нашем распоряжении информацию. То, что нам удалось выявить трех доселе неизвестных для нас представителей славного сообщества американских спецслужб, причастных, в той или иной степени, к ведущейся против нас игре, дело, конечно, хорошее. Это значит, что отныне в намотавшийся клубок, который нам всем вместе предстоит распутывать, ниточка уже не с одного конца тянется. То есть можно попытаться подойти к ним и с другого края. Поработать, как говорится, по индивидуальной программе. Но это в любом случае вопрос вторичный. Побочный. Теперь о главном. Первое. Тот факт, что наши уважаемые контрпартнеры вышли... все-таки... на проведение тайниковой операции и осуществили ее в соответствии с намеченной схемой, свидетельствует о том, что приманка, насаженная на наш крючок, вернее, пересаженная с их крючка на наш, успешно ими проглочена, не вызвав каких-либо достаточно серьезных подозрений или сомнений. А посему мы... с полным основанием, тоже можем отпраздновать наш маленький первый успех. Правда, отпраздновать пока довольно сдержанно и скромно. Вместе с тем должен отметить, что... – Ахаян переглянулся с товарищем в черном костюме, – в ходе проведенного нами мероприятия... имел место быть один... немного странный и непонятный эпизод, о котором еще в субботу, на разборе, упомянул участвовавший в непосредственном наблюдении за прохождением господином Бутко своего контрольного маршрута присутствующий здесь товарищ Иванов. Сергей Сергеич, давайте внесем в этот вопрос окончательную ясность.

Сергей Сергеич, понимающе кивнув головой, неторопливо извлек из своей папки уже знакомую всем присутствующим небольшую плоскую плитку диктофона и через несколько секунд из скрытой в его корпусе мембраны динамика в эфир просторного кабинета полились хоть и слегка искаженные, но все равно хорошо узнаваемые голоса:

– Михаил Альбертович, мы хотели бы, с вашей помощью, попробовать прояснить один маленький момент, который вызвал у нас и... по-прежнему продолжает вызывать некоторые вопросы.

– Да, пожалуйста, я слушаю.

– Вот та дама, о которой мы вам говорили... которая является как бы главной персоной, подозреваемой нами в ведении за вами наблюдения... она допустила, на наш взгляд, несколько странный, ну... во всяком случае, не совсем нам понятный поступок.

– Какой именно?

– Вы хорошо помните место проведения операции?

– Ну... в общем, да.

– Она вела за вами наблюдение из ресторана спорткомплекса «Белый лебедь», сидя за столиком возле окошка.

– Это в том белом здании, с декоративными колонками?

– Совершенно верно.

– Немного далековато.

– Она использовала фотоаппарат с длиннофокусным объективом, делая при этом вид, что снимает фасад «Современника».

– Хм.

– Что такое?

– Ловко придумано. Молодцы.

– Ловко. Мы из-за этого ее вообще чуть было даже не упустили из вида.

– Н-да?

– Да. И если бы она, зафиксировав прохождение вами намеченного маршрута, ушла с места проведения операции, то есть из ресторана, по бульвару в сторону метро, то именно это скорей всего бы и произошло. Тем не менее по каким-то, пока еще непонятным для нас, причинам она предпочла другой вариант.

– Какой же?

– Вместо этого она направилась к театру и, обойдя его сбоку, ушла проходным двором на улицу Макаренко, ну... ту, что идет параллельно Покровке, ближе сюда, к театру.

– Я понял.

– То есть практически получается, что эта дама, которая, как вы сами понимаете, должна являться ну если не разведчиком-профессионалом, то, по крайней мере, очень хорошо подготовленным агентом, на самом деле нарушает всякую профессиональную логику. Она не уходит, как можно быстрей, с места проведения операции, а, наоборот, вскоре появляется, по сути дела, в самом эпицентре еще ведущегося за вами контрнаблюдения. Хотя о возможности такого наблюдения она никоим образом не должна была забывать.... Вы не согласны?

– Ну почему же, согласен. Самое главное, об этом в первую очередь должен был помнить тот, кто ее послал. Шла-то она, скорее всего, тоже, как говорится, не от балды. А по утвержденному маршруту. Согласованному.

– Вот именно. Поэтому, Михаил Альбертович, я хочу вас сейчас попросить еще раз очень хорошенько вспомнить.

– О... чем?

– Вы не забыли нам ничего сообщить? Когда рассказывали о маршруте вашего движения. Обо всех этих... деталях. Последовательности действий. Сигналах. Может быть, какую-нибудь мелочь. Нюанс.

– А... где, вы говорите, она прошла, эта женщина?

– Ну вот смотрите. Если так, схематично, изобразить. Выйдя из ресторана... минут через пять после того, как вы присели на скамейку, она перешла через дорогу на нечетную сторону бульвара, затем, миновав фасад театра, повернула налево, как бы обозначив движение в сторону отдельного здания дирекции... там, чуть в глубине... далее, повернув, прошла мимо притеатральной стоянки, на которой вы оставили свой автомобиль, затем... здесь вот... прямо... такая... типа трансформаторной подстанции... так вот она ее огибает и уходит в... Что... такое?.. Михаил Альбертович?

– Ексель-моксель.

– В чем дело?

– Ну надо же... Идиот!

– Вы можете, в конце концов, объяснить, что все-таки случилось?

– Елочка.

– Какая еще елочка?

– Освежитель воздуха. Для салона машины. Такая вот... плоская... повторяет контуры елки. Разных цветов бывает. На лобовое зеркало заднего вида вешается.

– И... что?

– Это еще один сигнал. В случае провала... ну... или другой какой опасности, я, при выходе на маршрут, должен был повесить елочку красного цвета. Она... женщина эта, пошла туда, к театру, чтобы считать его... И как из головы только вылетело, я просто не представляю.

– А в обычном режиме, если все нормально, какая должна была висеть?

– Зеленая.

– ...И... какая же висела в момент операции?

– Зеленая и висела. Я ее еще этим летом повесил, в отпуск когда приезжал.

– Зачем?

– Да ни за чем. Просто купил и повесил. Чтоб освежала.

– А что... ваши... скажем так... кураторы... знали заранее об этой елочке?

– Да, они меня очень подробно о машине расспрашивали. Какой внешний вид... приметы характерные. Детали. Да и не только о машине. О разных мелочах. Прежде чем дать инструкции по выходу на маршрут.

– Хотели, чтобы все выглядело максимально естественно?

– По всей видимости. Нет, ну как я мог об этом забыть.

– Ну... чего уж теперь о том горевать. Хорошо хоть сейчас вспомнили. А самое главное, хорошо, что елочка висела та, что нужно. Или... все-таки... не та?

– Та... Вы что... мне не верите?

Ответа на этот вопрос присутствующие из недр динамика не услышали.

Вместо этого голос второго участника только что озвученного диалога прозвучал вживую.

– Ну вот, собственно, и все... по поводу нашего неясного момента, – резюмировал человек в черном костюме-тройке, нажав пальцем на центральную кнопку на панели своего диктофона.

– И что же, мы... так и останемся в неведении? – не поймешь, то ли абсолютно серьезным, то ли слегка насмешливым прищуром посмотрел на него председательствующий. – Как зрители какой-нибудь, понимаешь, авангардистской пьесы? Мающиеся в ожидании... какого-нибудь там... Годо[36].

– Какого... Годо? – недоуменно поднял вверх брови Курилович.

– Это я к слову. Нет, Сергей Сергеич, друг мой дорогой, ты уж нам дай четкий финал. В лучших традициях русской классики. Дай огонь натуральный, а не умственный, как сказал бы дедушка Чехов.

– В смысле?

– В смысле. Скажи нам, будь любезен. Честно, откровенно... без затей.

– О чем?

– Веришь ты... нашему герою... после всех этих дней плотного с ним общения и... всех его культпоходов, в театр и около него... Или нет. Твое слово ведь в этом деле... самая крупная гирька. На весах... нашей Фемиды.

Сергей Сергеич, почувствовав себя в центре всеобщего внимания и, по всей видимости, внутренне ощущая важность и ответственность момента, нахмурившись, опустил вниз глаза, негромко, но продолжительно откашлялся и, снова подняв взгляд на Ахаяна, коротко и твердо выдохнул:

– Верю.

– Вот это другое дело, – с легкой улыбкой кивнул Василий Иванович. – Лаконично и весомо. Как Станиславский. Верю, и все... Есть мнения, отличные от вышеозвученного? – Он обвел взглядом остальных участников совещания и, дав нужную интерпретацию молчаливой мимике их лиц, с удовлетворением заключил: – Отрадное единомыслие. Правда, среди присутствующих нет уже, увы, нашего самого большого скептика, вступившего на славную стезю научно-педагогической деятельности. Но... я думаю, даже он... при всей своей вполне объяснимой тенденциозности оценок... не стал бы особенно оспаривать ту общую аксиому, что... даже в самом плохом человеке всегда можно найти что-то хорошее, если...

– ...предварительно его очень тщательно обыскать, – воспользовавшись секундной заминкой своего шефа и глядя перед собой, в стол, завершил начатую фразу Соколовский.

– Ну что ж, можно остановиться и на такой формулировке, – после небольшой паузы милостиво согласился шеф. – Одним словом, это и есть второй главный итог прошедшей недели и в особенности двух последних дней нашей интенсивной работы. Господин... или, вернее, гражданин Бутко, как мы можем отчетливо видеть, подтвердил на деле свое субъективное стремление и готовность приложить все усилия для того, чтобы... восстановить в наших глазах... свое прежнее гордое имя товарищ. А это, в свою очередь, вселяет в нас уверенность в возможности успешного продолжения и... в целом в перспективности начатой нами игры. Посему предлагаю перейти от реминисценций, как бы они ни были сладки и приятны, к мыслям о будущем. Прежде всего, о будущем самом ближайшем. Здесь, как мне представляется, наша работа должна строиться в двух направлениях. Сначала о первом. Эта линия, как бы сопутствующая, вспомогательная, но при этом не становящаяся для нас менее важной. Я имею в виду наши действия... нашу ответную реакцию на проведенную злокозненными супостатами комбинацию с подставой нам на пароходе рыжеволосой красавицы с ласковым именем Матрена, и сливанием нам через нее компромата на горемычного Гелия Петровича. Первая реакция уже последовала. Старший лейтенант Иванов, ставший волею судеб несчастной жертвой этой подставы, еще на пароходе, снимая информацию с компьютера объекта, «заразил» его специально разработанной нашими умельцами «спящей» вирусной программой. Через сутки, после швартовки лайнера в Нью-Йоркском порту, на адрес электронной почты Матрены было отправлено послание, активизировавшее спящий вирус. Этим самым мы уничтожили все файлы, содержащиеся на жестком диске компьютера объекта и, таким образом, дали американцам косвенное подтверждение того, что мы клюнули на их дезу. Вторым подтверждением этого, и уже не косвенным, а самым что ни на есть прямым... второй нашей реакцией... стала изоляция Минаева на третий день после его возвращения в Центр. Надо заметить, что Гелий Петрович является очень важным, можно сказать, ключевым элементом начатой американцами комбинации по выводу Бутко из-под нашего возможного удара. Для того чтобы отвести от него подозрение, им надо нещадно топить Петровича. Изо всех сил и всяческими способами. Пока же у нас против него, благодаря их стараниям, имеется только одна прямая улика. И то свидетельствующая лишь о некой порочной связи. А в чем порочащей, доподлинно неизвестно. Между тем в плоскости уголовно-процессуальной у нас, в отношении него, с формальной точки зрения, аргументация весьма и весьма шаткая. И супостаты это прекрасно понимают. Посему есть все основания в самом ближайшем будущем ожидать от них, в отношении товарища Минаева, какого-то нового изощренного компромата. Каких-нибудь внезапно всплывших новых старых фактов... и так далее и тому подобное. Поступающих от самых на первый взгляд неожиданных источников. Из тех краев и точек света, которые вышеозначенный товарищ однажды изволил пометить своим присутствием и бурной деятельностью, не совместимой со статусом дипломатического работника. В связи с чем нам, в свою очередь, необходимо будет очень четко и явственно демонстрировать соответственно... что? – взгляд Василия Ивановича устремился в сторону самого молодого участника совещания.

– Своевременную и адекватную реакцию на всю поступающую информацию, – бодро и почти без заминки ответил молодой.

– Адекватную чему?

– Их, супостатам... то есть супостатов, ожиданиям.

– О’кей, – удовлетворенно кивнул Ахаян. – Этот важный участок работы лежит в сфере прямой ответственности отдела внутренней безопасности и будет курироваться непосредственно нашим уважаемым Сергеем Сергеичем. – Получив от человека в черном костюме легкий подтверждающий кивок, он продолжил: – Теперь о линии второй. Главной. Всем из присутствующих, я полагаю, вполне понятно, что предстоящая игра будет требовать от нас с каждым новым шагом удвоенной... утроенной и даже удесятеренной предусмотрительности... осторожности... тщательности, я бы даже сказал, филигранности отработки всех элементов и деталей новой легенды, равно как и линии поведения нашего основного действующего лица. Эта задача уже в полной мере ложится на плечи как нового начальника романского отдела, так и его нового парижского резидента. Задача, надо заметить, весьма и весьма тяжкая, ответственная и непростая. Но... – Василий Иванович перевел взгляд с одного упомянутого им только что персонажа на другого, сидящего рядом с первым, – как мы можем убедиться воочию, плечи сами тоже, в общем-то... не самые хилые. А если, как говорится, за одного бритого двух небритых дают, то тут у нас... некоторым образом... целых две маковки сразу поблескивают. Да? – Он снова посмотрел на обладателя поблескивающей маковки меньшего размера.

– Лысина, Василий Иванович... – со вздохом пожал плечами Аничкин, – есть у каждого человека. Просто у некоторых на ней растут волосы. Вот и вся разница.

– Пардон, – возразил его бритоголовый сосед. – Хочу подчеркнуть: лично у меня никакая не лысина, а просто широкий пробор.

– А-ля Григорий Иванович Котовский? – уточнил Курилович.

– А-ля Фантомас, испытавший на себе чудодейственное действие стирального порошка «Тайд».

– Хорошо, принимаем эту версию, – едва заметно улыбнулся Ахаян. – В конечном счете главное ведь не внешняя оболочка, а то, что под ней скрывается. Давайте-ка, други мои, в этой связи, возвращаясь к нашим баранам, еще разок освежим в памяти, что там объединенное серое вещество вышеупомянутых товарищей и примкнувшего к ним Олега Вадимовича облекло в высокий слог Флобера для передачи от имени нашего новоявленного «племянника»... можно сказать, Рамо[37], то бишь Михаила Альбертовича Бутко, контейнерным посланием его обеспокоенным друзьям. – Василий Иванович, приподняв коричневую обложку с золотым тиснением, вытянул из лежащей перед ним папки новый белый листок, в центре которого можно было заметить небольшой абзац текста, напечатанного достаточно крупным по размеру шрифтом; нахмурившись, сквозь щелочки своих очков быстро пробежал документ и, уже было открыв рот, чтобы озвучить первую содержащуюся в нем фразу, быстро перевел взгляд на рассматривающего свои пальцы Куриловича. – Сергей Сергеич!

– Да, Василий Иваныч, – последовал мгновенный ответ.

– У нас с французским... как?

– Э-э...

– Понятно, – кивнул Василий Иванович. – Читаю на русском. Итак... – он начал зачитывать текст, вернее, переводить французские фразы, немного растягивая их, чтобы сделать перевод максимально благозвучным: – «Прибыли на курорт по расписанию. Кузен прилетел утром того же дня. С собой привез портрет дяди. Все родственники были очень удивлены и обеспокоены. На дядю посыпалась куча вопросов, которых он не ожидал и на которые не был готов ответить. Родственники решили перевести его в отдельную комнату и окружить более пристальным вниманием. Всем решили сказать, что дядя очень серьезно заболел. По этому поводу в доме дяди готовится серьезная уборка. В связи с подготовкой к уборке мне придется на некоторое время задержаться на курорте. Ко мне все относятся хорошо. Думаю, на следующей неделе все-таки смогу вернуться домой. Как приеду, сразу же позвоню. Племянник». – Закончив чтение, Ахаян еще раз просмотрел текст и, наконец, подняв глаза над своими чуть поблескивающими прямоугольничками, обвел ими сидящую перед ним аудиторию. – Ну... что можно сказать... Обычно, со временем, в каждом документе обнаруживаются какие-нибудь ляпы, ну или... по крайней мере те места, которые хотелось бы подчистить или исправить. Здесь же, как мне кажется, с точки зрения... содержания... да и формы, все вроде бы... Единственно вот... сейчас в глаза что-то бросилось... в этом вот месте... «а се пропо»[38] – по этому поводу. По какому поводу?.. Что дядя заболел? Или... что всем решили сказать?.. Вообще, зачем здесь какие-то предлоги. В инструкциях, полученных Бутко, совершенно четко было сказано: придерживаться стиля, максимально приближенного к телеграфному. Наверно, все-таки следовало написать просто: в доме дяди готовится уборка. И все. А то... по поводу, без повода... в связи, без связи.

– Я прошу прощения, Василий Иванович, – немного осторожно подал голос человек с широким пробором а-ля постиранный Фантомас. – Что касается именно «в связи», то мне кажется, этот предлог здесь, в общем-то... вполне оправдан. В этой фразе ведь объясняется причина, почему именно «племянник» вынужден задержаться.

– Н-да? – процедил Василий Иванович и, чуть нахмурившись, снова опустил глаза на документ. – Ну что ж... может быть... может быть.... А... по объему текста?..

– По объему все тоже выдержано, – снова, но на этот раз более поспешно ответил Соколовский.

– Ровно сто слов, ни больше ни меньше, – добавил Аничкин и уточнил: – Во французском варианте.

– Это что... специально? – поднял вверх бровь Ахаян.

– Да нет... – немного неуверенным тоном протянул Николай Анисимович, переведя на Иванова вопросительный взгляд, из которого можно было сделать косвенный вывод о том, кто является основным автором обсуждаемого текста.

– Так получилось. Само собой, – разведя руками, произнес Иванов и почему-то опустил вниз глаза.

– Ну... – пожевал губами Василий Иванович, – если бы в качестве адресатов послания выступали немцы, то они, я думаю, оценили бы юмор. В плане пунктуальности. А вот американцы... – он покачал головой.

– Американцы знают, что Бутко, сам по себе, человек пунктуальный. Педантичный. Точный, – снова взял на себя инициативу ответа начальник романского отдела.

– Да не такой уж он и педантичный. Как мы это совсем недавно выяснили, – возразил ему Ахаян и, вздохнув, добавил: – Ладно, придираться к мелочам смысла уже нет. Письмецо отправлено, дело сделано. Я думаю, оно наших коллег из Лэнгли все-таки немножко успокоит. Вселит в них какую-то новую уверенность. Надежду.

– Заставит вновь поверить в свои силы, – подстраиваясь под стиль речи начальства, подхватил эстафету Аничкин.

– В свой ум, – в том же тоне продолжил Соколовский.

– Заставит, заставит, – выразительно глядя на него, чуть откинулся назад в своем крутящемся кресле Василий Иванович. – Ненадолго, правда.

– Ну так надо подкреплять, – бодро произнес Вячеслав Михайлович.

– Ну вот сейчас этим и займемся. Первый вопрос ко всем присутствующим. По поводу предстоящего возвращения «племянника», упомянутого в его трепетном послании. Относительно того, что Бутко все-таки должен вернуться в славный город Париж, в котором некогда жили французы, мы уже говорили, когда первый раз обсуждали текст этого письма. И пришли к однозначному единодушному мнению, что должен. – Ахаян пробежал взглядом по внимательно внимающим его речи лицам, на которых, где более явно, где менее, обозначилось подтверждение сказанных им только что слов, но все же счел нужным уточнить: – Или все-таки нет? По зрелом размышлении.

– Ну, конечно, должен, – ответил за всех как старший по званию и должности начальник романского отдела. – Иначе ж американцы сразу же почуют, что что-то не так. И все эти наши игры... коту под хвост. Зачем тогда все надо было затевать.

– Вопрос второй, – удовлетворенно кивнув головой, продолжил председательствующий. – Если он должен вернуться в нашу парижскую резидентуру, то... как надолго? От нашего... скажем так, консолидированного ответа на этот вопрос будет зависеть очень много вещей. Как чисто технического характера, так и более важных. Ведь если, как мы уже выяснили, обыскав самого плохого человека, можно найти в нем что-то хорошее, то, проделав ту же процедуру с человеком хорошим, можно прийти и к выводам куда менее оптимистичным. Некоторое время назад мы, по предложению уважаемого Сергея Сергеича, уже согласились выдать Михаилу Альбертовичу определенный кредит доверия, но он же тоже не может быть безграничным. Между тем человек ведь будет все-таки вдали от Родины, хоть и не без присмотра, но все же... вы сами понимаете, в режиме весьма и весьма свободном. А психология... вещь такая, скользкая. Тут уж никогда на сто процентов не угадаешь. Поцапается, скажем, опять как-нибудь утром с женой; ботинки неразношенные наденет; придет в посольство на работу – там наша бюрократия махровая, во всем ее цвету и блеске; в столовой что-то не то съест; вспомнит о состоянии текущего личного счета; о нас, как о мече дамокловом, над ним висящим, вспомнит; не дай бог, еще Шопенгауэр какой-нибудь под руку подвернется, пару страниц прочитает и... все... махнет человек рукой, и поминай как звали, – то ли к «ним» опять, то ли, вообще, не дай бог... по ту сторону добра и зла. Посему, памятуя об уже отмеченной нами широте и... глубине русского характера, впрочем, как и любого характера вообще, и ни на минуту не забывая о личной ответственности каждого из присутствующих за принимаемые нами здесь сообща решения, я предлагаю со всей степенью серьезности и с напряжением всех, без исключения, извилин обсудить все возможные варианты дальнейшего... как сейчас модно говорить, позиционирования нашего героя во времени и пространстве, по отношению к его, как они себя, наверно, немного самоуверенно считают, нынешним хозяевам. Здесь стоит, наверно, также подумать о том, на каком месте этот герой мог бы принести своим хозяевам больше пользы с точки зрения своих информационных возможностей и перспектив дальнейшего роста. Но это уже, некоторым образом, подсказка. На этом я заканчиваю свой маленький монолог и с нетерпением жду ваших, не сомневаюсь, незаурядных идей, предложений и мнений. Начнем с... – Василий Иванович посмотрел на сидящего первым по левую от него руку обладателя характерной русской внешности, – кого?

– По порядку, – бодро ответил Николай Анисимович и посмотрел на сидящего напротив него товарища в черном костюме-тройке. – Против часовой стрелки.

– Ну зачем же против, – выразительно протянул Сергей Сергеич. – Давайте лучше по... часовой.

– Нет, – покачал головой председательствующий. – Начнем мы по иерархическому принципу. С самого младшего из присутствующих. – Он снова бросил взгляд на Аничкина. – А почему?

– Молодым везде у нас дорога, – развел руками тот.

– Потому... – назидательно поднял вверх палец Василий Иванович, – что в этом случае он нам выскажет именно свое мнение, чистое... еще не замутненное влиянием авторитета своих старших товарищей. – Поднятый перст изменил свое положение в пространстве и, приблизившись к аккуратным седым усикам, элегантным, немного щегольским жестом провел по ним своей ногтевой стороной, после чего, вместе со своими остальными собратьями, собранными в кулак, с легким стуком опустился на поверхность стола. – Прошу вас, Олег Вадимович, вам слово.

VIII

– А куда бы вы посоветовали нам поехать? – с ударением на слове «вы», немного вкрадчивым, бархатным голосом обратился Олег Иванов к молоденькой миниатюрной девушке, почти девчушке, в чертах лица которой весьма явственно проглядывались отчетливые то ли вьетнамские, то ли кхмерские мотивы, при этом элегантным, немного щегольским жестом проведя ногтем по своим усам, которые, чуть загибаясь книзу, аккуратной густой полуподковкой нависли над его верхней губой, и тут же добавил: – В это промозглое время года.

Еще будучи в Москве, Олег упросил Ахаяна договориться с начальством хозяйственного управления, чтобы те списали со своего баланса, а он ему разрешил взять с собой в Париж так приглянувшиеся ему и так ладно одним прекрасным днем, неделю назад, легшие на естественную основу его головы и лица атрибуты гримерного реквизита в виде парика и накладных усов, которые сейчас чудесным образом вновь появились на том же самом месте, вернее, местах.

– Может быть, у вас есть... какие-то предварительные идеи. Пожелания. Самого общего характера, – устремила на Иванова пытливый, но вежливый взгляд своих раскосых глаз девушка, почему-то напомнившая сидящему напротив нее собеседнику стюардессу в своем темно-синем униформенном пиджаке, к нагрудному кармашку которого была прикреплена маленьким «крокодильчиком» ламинированная прямоугольная карточка с фирменным логотипом «isida-tour», в сопровождении фотографии и набранного мелким шрифтом имени ее владелицы.

– Ну... если только самого общего, – сделал немного артистичный жест рукой собеседник. – Хотелось бы, конечно, куда-нибудь... в те края, где много солнца, моря, теплого песка, пальм. Поменьше цивилизации. То есть, разумеется, в смысле ее... назойливых проявлений. Вы понимаете. В бытовом плане все должно быть на уровне. Да, дорогая? – Он с ласковой улыбкой посмотрел на свою спутницу в элегантном бежевом манто, сидящую, закинув ногу на ногу, напротив него возле стола туроператора на таком же плетеном стуле из индонезийского ротанга.

– Да, дорогой, – еще более ласково ответила спутница, хотя лицо ее, почти до бровей закрытое абажуром полей легкой изящной шляпки, при этом не выразило абсолютно никаких эмоций.

Девушка в синем фирменном пиджаке, быстро стрельнув глазами в ее сторону, снова перевела взгляд на своего основного клиента.

– Ну... в этом плане я могу предложить вам, например... острова Карибского моря.

– Бывали, – вздохнул клиент.

– Тогда... можно попробовать Мальдивы.

– Тоже.

– Сейшелы... Маврикий... Мадагаскар?

– Африка.

Правильно интерпретировав как тон, каким была произнесена эта реплика, так и сопроводившую ее кисловатую гримасу, девушка продолжила перечисление:

– Таиландский Пхукет, Бали.

– Э нет, спасибо, Бали тоже не надо, – решительно отвел это предложение внимательно слушающий ее молодой человек. – Хотелось бы что-нибудь не очень экстремальное. Без фейерверков. И подальше от материков. Есть у вас что-нибудь в Тихом океане? Где-нибудь в тех местах, где однажды нашел свой рай земной Поль Гоген.

– Поль?..

– Гоген. Художник. Постимпрессионист. Он провел остаток своих дней на Таити.

– Ах да... верно, Гоген. Конечно. Там и музей его есть. У нас в информации об этом написано. – Носительница далеких восточных черт, после секундной паузы, осторожно, словно пытаясь мысочком, на ощупь, проверить устойчивость лежащего под ее ногами подозрительного участка почвы, спросила: – А... вы, простите... сами тоже откуда-то приехали? В смысле, не постоянно здесь живете?

– Почему... вы так решили? Плохо говорю по-французски?

– Да нет, не плохо. Наоборот. Я бы сказала, даже слишком правильно.

– А-а. И слишком много знаю?

– Ну... – девушка немного смущенно опустила вниз свои азиатские глазки.

– Вы правы, – поспешил с разъяснением ее чересчур эрудированный клиент. – Мы здесь временно. Работаем по контракту. По фармакологической части. Боремся с аллергией.

– А-а, – протянула турменеджер и тут же продолжила деловым тоном: – Значит, вы хотите на Таити?

– А у вас есть туда туры?

– Разумеется.

– Да... пока не знаем. Гоген Гогеном, но там же вроде атолл Муруроа не так уж и далеко. Ядерный полигон.

Лицо девушки слегка скривилось в недоуменной гримасе:

– Что значит... не очень далеко?

– Ну... миль пятьсот. Нет? Больше? Все равно, не хотелось бы, знаете, вернуться каким-нибудь красавцем мутантом. С каким-нибудь внезапно выросшим дополнительным органом. Пусть и жизненно важным. А какие у вас еще есть варианты? Где-нибудь в тех краях.

– Могу предложить Новую Каледонию.

– Каледонию?

– Там прекрасный дайвинг. Если хотите, есть англоязычные. Фиджи, Тонга. Самоа. Наконец, Гавайи.

– Н-да.

– Что такое?

– Замешательство из-за слишком большого выбора. А у вас есть вообще какие-нибудь проспектики? С картинками, описанием.

– Конечно. Вон тот столик у окна, крайний справа. Там как раз все по Тихому океану.

– Ну что ж, мы тогда, с вашего позволения, пока пойдем, взглянем. – Мечтающий об экзотическом отдыхе, но немного привередливый молодой человек широко улыбнулся, легко поднялся со своего ротангового стула и галантно помог сделать то же самое своей спутнице в бежевом манто, вместе с которой он затем отошел к стоящему вдоль окна невысокому, вытянутому в длину столику, покрытому расположенными в некотором беспорядке яркими туристическими брошюрами и проспектами.

Подсев к столу, Олег стал осторожно перебирать разложенную на нем рекламную продукцию, одновременно быстрым и цепким, практически незаметным со стороны взглядом проскользив по внутреннему пространству этого достаточно вместительного помещения туристического агентства, расположенного на первом этаже дома номер 1 по улице Луи Блана. В самом центре его, своеобразным полуовалом, расположились, один неподалеку от другого, шесть столиков, за каждым из которых сидел непосредственно работающий с клиентами менеджер. Все менеджеры, одетые в одинаковую униформу, состоящую из темно-синего пиджачка, белой блузки с распахнутым воротом и черных брюк, были особами женского пола, самой старшей из которых на вид можно было дать всего лишь лет где-то тридцать с небольшим. Трое из них вели сейчас беседу с сидящими перед ними посетителями. Единственный, находящийся в поле зрения мужчина (тоже имеющий, по всем признакам, отношение к персоналу данного заведения), который в настоящий момент сидел за прозрачной перегородкой в глубине офиса и, держа возле уха телефонную трубку, что-то в нее старательно разъяснял, всем своим внешним видом, и особенно крупной лобастой головой, еле-еле, казалось, держащейся на длинной тонкой шее, редковатыми курчавыми волосами и круглыми очками, очень сильно смахивал на недоучившегося студента-«ботаника» и не вызвал у Иванова какого-то чересчур повышенного интереса.

Вообще-то, сама идея посетить, так, на всякий случай, это агентство, расположенное поблизости от бистро с немного претенциозным названием «Полковник», где в телефонной кабинке вернувшийся из Москвы Михаил Альбертович Бутко должен был оставить своему «куратору» закодированное послание о времени и месте предстоящей явки, возникла у Иванова практически сразу же по его возвращении в Париж. Хотя, похоже, что она пришла в голову не ему одному: прилетевшего тем же, что и они с Бутко, рейсом нового парижского резидента практически не пришлось даже уговаривать санкционировать проведение этой маленькой «разведки боем». Они вместе, обсудив практически сразу же после приезда текущую ситуацию, пришли к выводу о необходимости Иванову, где-то за день до выхода Бутко на маршрут, выдвинуться в указанный и не очень хорошо знакомый ему район, для того чтобы на месте оценить складывающуюся там обстановку. Основанием для принятия такого решения послужил анализ некоторых моментов и деталей предписанного алгоритма действий, которые Бутко должен был совершить, чтобы сообщить с нетерпением ожидающим его выхода на связь «товарищам» нужную им информацию.

Во-первых, очень смущал сам выбор места проведения этой операции, или, вернее, мероприятия, на что еще в Москве, во время расследования, интуитивно обратил внимание ведший это дело Курилович: десятки подобных бистро с аналогичными кабинками, телефонами и книгами-справочниками находились на гораздо меньшем удалении от посольства, и использование любого из них могло бы лишь облегчить выходящему на связь агенту его задачу. Во-вторых, была не очень понятна причина установления довольно жестких временных рамок для посещения места передачи сигнала, а именно – до двенадцати часов дня. При этом Нортон, опасаясь, что в первые, после прибытия в Париж, дни, а может быть, даже и недели Бутко не сможет, по тем или иным причинам, так свободно распоряжаться своим временем и перемещаться по городу, как раньше, не стал его привязывать к какому-то определенному дню выхода на маршрут, а предоставил право посетить бистро и оставить там сигнал тогда, когда он сам сочтет это для себя наиболее удобным и безопасным. Но что это в таком случае для него, Нортона, должно означать? Только то, что в течение весьма и весьма неопределенного времени ему самому либо же кому-то из его доверенных лиц придется ежедневно, после полудня, посещать назначенное ими место для того, чтобы не пропустить могущий там появиться в любой день сигнал.

Между тем если хорошенько проанализировать и сопоставить все эти нюансы, то можно прийти к одному очень любопытному умозаключению. А что, если выбор места постановки сигнала не случаен и связан с наличием где-нибудь поблизости какого-то другого места, а именно места, в котором, в силу тех или иных обстоятельств, ежедневно вынужден пребывать человек, чьей задачей является съем этого сигнала. Ведь если представить, например, что некто «игрек» живет или работает где-то неподалеку от вышеупомянутого бистро и каждый день после полудня, где-то от часа до двух, заходит туда, чтобы отобедать каким-нибудь тунцом по-провансальски или бургундской цесаркой с салом, а затем, спустившись вниз, чтобы посетить «на дорожку» туалетную комнату, проходит мимо телефонной кабинки с небрежно лежащей под аппаратом, на приставном пюпитре, замусоленной книгой-справочником, то тогда очень многие вещи находят свое объяснение и встают на свои места. Конечно, если этот самый «игрек» просто живет в одном из близлежащих домов, то любая, даже самая тщательная, рекогносцировка в этих местах практически абсолютно бесполезна и бесперспективна. А если не живет, а работает? Как там предусмотрительный мистер Нортон-Майлз советовал Бутко легендировать свой заход в бистро и вообще пребывание в данных краях? Посещением турбюро и автомобильного салона? Почему именно их? Может быть, потому, что поблизости больше нет никаких других более менее подходящих или солидных заведений? В таком случае можно ли допустить, хотя бы теоретически, что искомый «игрек» тоже работает как раз в одной из этих контор? Можно, почему нет. А коли так, то почему бы не попробовать слегка, под благовидным предлогом, не «провентилировать» эти места? Так, на всякий случай. Без всяких трепетных ожиданий.

Сформулированная мысль есть побуждение к действию. Приблизительно в четверть десятого, в понедельник, восьмого декабря, темно-зеленый «Пежо», шестьсот седьмой модели, плавно выехал из ворот в высокой железной ограде, окружающей по всему периметру огромное приземистое здание, занимающее почти целый квартал в четырнадцатом округе Парижа, по бульвару маршала Ланна, и чем-то напоминающее, по своей конструкции, урезанный по высоте Кремлевский Дворец съездов. За рулем машины сидел среднего роста и спортивного телосложения мужчина, лет сорока пяти, поблескивающий своим бритым под абсолютный ноль черепом. Это был второй выезд нового парижского резидента российской Службы внешней разведки на просторы подопечного ему теперь на некоторый, вполне возможно достаточно продолжительный, срок славного города, где некогда, как справедливо заметил Ахаян, жили потомки древних галлов, а ныне пестрела совершенно невообразимая смесь наций, народов и рас. На заднем сиденье автомобиля, позаимствованного, как это иногда случалось и ранее, у «чистого» советника посольства, находился практически полностью невидимый за тонированными стеклами Иванов. В принципе он мог бы отправиться на это задание самостоятельно. Но, во-первых, в свете последних событий нельзя было исключать того, что, зафиксировав со своего стационарного поста наблюдения на водительском месте посольского «Пежо» его уже хорошо известные французской контрразведке фас и профиль, дээстэшникам[39] вдруг придет в голову, тоже на всякий случай, «покататься у него на хвосте», что в данной ситуации было вовсе не желательно. Соколовский же был для них фигурой еще новой, не «засвеченной», а значит, и не заслуживающей пока того, чтобы на него тратить всуе драгоценные усилия местной «наружки». Во-вторых, Олегу нужно было как следует приладить к себе привезенную из Москвы дополнительную бутафорскую растительность, а где это можно было сделать более спокойно и тщательно, как не на заднем сиденье неспешно курсирующего по парижским улицам маленького самодвижущегося кусочка российского посольства. Не маскироваться же ради этого в городских общественных туалетах. Ну и, наконец, в-третьих, его нынешнему новому шефу как воздух нужна была каждодневная усиленная водительская практика, чтобы как можно быстрее сориентироваться в этом не самом простом и вольготном для любого владельца железного коня мегаполисе и почувствовать изменчивый темп и ритм его вечного безостановочного движения.

Помотавшись чуть более часа по основным городским магистралям правого берега Сены, периодически выскакивая на изломанное кольцо больших бульваров, темно-зеленый «Пежо», наконец, без пяти минут одиннадцать пришвартовался на обочине нечетной стороны улицы Филипа Жерара. Накоротке распрощавшись с бритоголовым водителем, заметно обросший за недолгое время своего автомобильного турне пассажир заднего сиденья машины с не очень сильно бросающимся в глаза дипломатическим номером выскользнул наружу и тут же повернул назад. Пройдя в обратном направлении по той же улице метров восемьдесят-сто и внимательно следя по ходу своего движения за тем, не пытается ли какая-нибудь идущая по тому же пути за «Пежо», в потоке, машина неестественно резкими маневрами быстренько приткнуться к свободному месту на обочине тротуара, он ровно в одиннадцать тридцать подошел к входному вестибюлю станции метро «Ля Шапель», возле которого его уже поджидала молодая блондинка лет двадцати семи, в бежевом манто и симпатичной черной шляпке, немного напоминающей перевернутую плетеную тарелочку для фруктов. Обменявшись с блондинкой легкими поцелуями в щеку, Иванов через минуту скрылся вместе с ней в недрах парижской подземки.

Привлекать по мере необходимости своих прекрасных половин к выполнению тех или иных не очень сложных заданий в основном вспомогательного характера или к участию в отдельных мероприятиях, подобных этому, всегда было делом естественным и привычным в повседневной практике как парижской, так и любой другой резидентуры российской внешней разведки, чего, впрочем, никогда не чурались и все остальные разведки мира. Их часто, в шутку, так и называли по военному образцу «вспомогательный род войск» или «тыловое обеспечение». Верные боевые подруги наших славных Джеймсов Бондов, как никто другой, подходили для участия в разного рода прикрывающих мероприятиях и маневрах. Им без всяких проблем можно было поручить «считать» какой-нибудь сигнал или условную метку. Некоторым из этих дам иногда, в отдельных экстренных случаях, доверяли даже такую достаточно сложную и ответственную операцию, как закладка или изъятие тайника. А уж для решения таких задач, как осуществление за их дорогими и ненаглядными скрытого контрнаблюдения с целью выявления висящей у последних на «хвосте» «наружки», они были практически незаменимы.

В данном конкретном случае жена была нужна Олегу для того, чтобы сделать его пребывание в намеченных для посещения местах как можно более естественным и непринужденным. Каких-то особенных заданий, помимо того чтобы просто быть его спутницей, он перед ней сегодня ставить не собирался. Конечно, его супруге, как официальной сотруднице парижского корпункта ИТАР-ТАСС, в это время полагалось, вообще-то, находиться на работе, где у нее были свои дела и обязанности. Но разве могла она тихо и спокойно оставаться в стороне, когда протрубил горн и Родина-мать, очень вежливым и даже немного вкрадчивым, хотя и достаточно настойчивым, голосом супруга в очередной раз призвала ее под свои боевые знамена.

Закончив беглый осмотр помещения и одновременно выбрав из кучи разбросанных по столу проспектов самую толстую глянцевую брошюру, на обложке которой ослепительной лазурью сверкало какое-то далекое море, с утыканными в него разноцветными треугольниками виндсерфингов, Олег скосил глаза в сторону жены. Его дражайшая супруга, с осанкой балерины, в струнку выпрямив спину и подняв подбородок, сидела метрах в полутора слева от него, при этом даже не делая вид, что ее интересует пестреющая перед ней на столе рекламная продукция. Вместо этого она внимательно наблюдала за своим мужем, и в глазах ее, внешне вполне серьезных, прыгали чертики насмешливой улыбки. Иванов, не выпуская из рук брошюру, чуть повернул в ее сторону свое лицо и в немом, но настойчивом вопросе поднял вверх левую бровь.

– Ну что, довыпендривался, пижон, – чуть слышно и едва заметно, по-русски, произнесла дама в бежевом манто.

– В смысле? – раскрыв брошюру на первой попавшейся странице и опустив на нее глаза, ответил на том же языке «пижон» чуть приоткрытым ртом, при этом губы его не произвели абсолютно никакого движения.

– Показал... свою эрудицию? Девочка-то тебя чуть не расколола.

– Да-а... ерунда, – произнес тем же манером чревовещателя Иванов и перелистнул страницу. – Чего она меня расколола? Что... этранжэ?[40] Так я и не собирался под француза косить. Все равно ничего б не вышло. Только б облажался.... Ты, Свет... давай... тоже возьми чего-нибудь полистай. Для приличия.

– Не хочу, – по-прежнему тихо, но с выражением, даже с каким-то вызовом, проронила Света. – Это тебя, как я посмотрю, ностальгия гложет. По тропическим широтам. А ну признавайся, где пропадал. Целых две недели. А? Небось тоже на каком-нибудь... Муруроа. В шезлонге, с мутанткой, пардон, с мулаткой на коленях.

– Началось!

– Продолжилось.

– Нашла время.

– Нашла. Памятка для следователя НКВД: самые острые вопросы следует задавать внезапно, в неожиданной обстановке. Сам учил.

– Учил.... На свою голову. – Олег бросил быстрый взгляд в сторону темно-синих пиджачков, желая оценить степень их интереса как к своей собственной, так и сидящей рядом с ним персоне, и, с восторженной улыбкой поднеся взору жены журнальный разворот с очередной красочной картинкой, уже по-французски и достаточно громко выплеснул наружу переполняющее его восхищение. – Какая прелесть, не правда ли? Дивные места. – Правда, уже через секунду из растянутого в восторженной улыбке рта снова на прежней «мове» до ушей его соседки донеслось приглушенное: – Я же сто раз тебе уже говорил. В Москве я был, в Москве. А до того в Штатах.

– А до Штатов?

– А... до Штатов... пришлось поездить.

– Куда поездить?

– Ну... туда-сюда. Из одного места в другое.

– Одному? Или... в компании?

– И так, и так. По-разному.

– Я надеюсь, женским обществом во время своих поездок обделен особенно не был?

Иванов устало и немножко горько вздохнул, как обычно вздыхают оскорбленные несправедливым подозрением, но выдержанные и мудрые мужчины, вернее, как они это, по его представлениям, должны были делать.

—Надейся, надейся.

В который раз молодой оперработник убедился в существовании такого поистине непостижимого, даже, можно сказать, паранормального явления, как женская интуиция. Надо заметить, его всегда поражала способность женщин порой так точно проникать в суть вещей, с помощью самой элементарной догадки, как это не удавалось мужчинам, использующим для достижения той же самой цели целый арсенал всеразличных средств и методов формальной и неформальной логики, сравнительного анализа и прочей заумной дребедени. Сколько раз они, на глазах Олега и к его остро ощущаемой зависти, с первого мимолетного взгляда, почти со стопроцентной степенью точности определяли характер незнакомого им ранее человека или же внешне тщательно скрываемую направленность его устремлений. Неоднократные размышления на эту тему привели его к следующему гносеологическому выводу: женщина по уровню своего восприятия, и вообще по всей совокупности своих психофизических свойств, гораздо ближе, чем мужчина, к животному миру, а следовательно, к естественной природе, которая, как известно, отличается повышенной внутренней чуткостью. Так птицы, например, обладают поразительной ориентацией в пространстве, кошки умеют распознавать всякие биопатогенные зоны, а крысы, впрочем, так же как и многие другие твари божьи, могут загодя распознавать землетрясения и разные прочие напасти. Правда, когда Иванов, тогда еще слушатель «лесной» Академии высших разведывательных наук, поделился сделанным им открытием с научным руководителем своей курсовой работы по прикладной психологии, посвященной, к слову говоря, исследованию совсем другой темы, то последний, пытливо посмотрев на него своим профессиональным прищуром, похлопал автора только-только зарождающейся новой естественно-научной теории по плечу и посоветовал ему впредь искать объяснения феноменальной женской интуиции не в неодарвинистских концепциях или, не дай бог, вообще в каких-то трансцендентных вещах, а в элементарном мужском простодушии, почти всегда вылезающем наружу во время общения с прекрасным полом. Когда Олег попробовал вежливо возразить своему ментору, приведя тот довод, что многие мужчины, наоборот, общаясь с женщинами, стараются, что говорится, «пустить им пыль в глаза» или «повесить на уши лапшу», но ни в коем случае не раскрыться перед их пытливым взором, особенно своими ущербными или просто невыигрышными сторонами, то «ментор» на это ответил, что тщеславное фанфаронство, равно как и просто расчетливая ложь, есть не что иное, как высшее проявление мужского простодушия. Ученик запомнил слова учителя и в дальнейшем, в своем общении с дамами, всегда старался быть максимально естественным, искренним и простым (разумеется, в рамках существующей и действующей на тот момент легенды), что как он быстро заметил, не замедлило дать свои замечательные результаты: это почему-то начинало сразу же ставить женщин как бы в тупик, уводило у них из-под ног привычную им почву и помогало затем, завладев инициативой, ненавязчиво ориентировать их в нужном направлении.

Но женщины женщинами, а в данном случае речь шла не о ком-нибудь, а о его собственной жене. И вот, в который раз, Олегу пришлось столкнуться с ужасной, постоянно мучающей его дилеммой. По его глубочайшему убеждению, демонстрировать, то есть не проявлять, а показывать естественность и искренность в общении с собственной женой – со своим вторым «я», глупо и просто бессмысленно, а если уж до этого дошло, то в таком случае нужно как можно быстрее менять статус взаимоотношений. «Paraitre, pas etre»[41] – лозунг Бомарше, вложенный им в уста своего Фигаро, вполне годился как руководство к действию для рыцаря плаща и кинжала, по какую бы сторону баррикад тому ни выпала доля трудиться. «Etre, pas paraire»[42] – только такая формула может стать залогом подлинного семейного счастья. Но как сказать всю правду близкому тебе человеку в случаях, подобных этому? Как признаться жене в том, что ты ей элементарно, самым пошлым образом изменил (хотя Олега почему-то всегда коробило употребление в подобных обстоятельствах именно этого термина)? Ну, ладно, признаться-то еще можно. Это как прыжок с парашютом: главное – решиться сделать шаг из самолета в голубеющую внизу пропасть, а дальше ты просто летишь и даже в чем-то испытываешь кайф от того, что решился. А вот как объяснить? Что нужно сказать, чтобы твоя жена пришла к полному и искреннему пониманию того, что у тебя просто не было другого выхода, как лечь с коварной медноволосой обольстительницей в одну кровать одноместного номера пассажирского класса «Квинс Грилл», в ходе далеко не прогулочного для тебя трансатлантического путешествия в неизведанное. Как это сказать? Какие привести аргументы? Говорить об этом серьезно, пытаясь без всякого юмора объяснить свое грехопадение служебной необходимостью и долгом перед Родиной, было бы глупо и смешно: это значило бы просто-напросто выступить в роли героя какого-нибудь анекдота. Как-нибудь отшутиться, перекроив, к примеру, на нужный лад известную чеховскую фразу о том, что, «если тебе изменила жена, радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству», – опасно. Этак можно было запросто, невзначай, получить и по вывеске. Нет, признаваться в этом нельзя. Но и врать тоже нельзя. Что же оставалось делать? Только одно – максимально изворачиваться, уходить от этой темы. И вот тут уже вступала в бой та самая женская интуиция. Против которой единственным действенным оружием могло быть только простодушие. Но это простодушие, в свою очередь, должно было быть не наигранно-искусственным, а естественным и искренним. Что в итоге получается? Замкнутый круг.

Муж, оказавшийся в столь знакомом многим другим мужьям незавидном щекотливом положении, еще раз вздохнул, повернул голову чуть влево и, устремив задумчивый взгляд роденовского мыслителя в протянувшееся сзади него широкое и длинное окно, как бы машинально, слегка покачивая головой, повторил вслух свербящую у него в мозгу мысль, правда, повторил ее почему-то не на оригинальном языке мысли:

– Серкль висьё[43].

– Что? – переспросила сидящая рядом с ним дама в бежевом манто.

– А? – тут же перевел на нее глаза «мыслитель» и через какое-то мгновение, уже полностью освободившись и от своих метафизических дум, и от порожденного ими меланхолического умонастроения, продолжил довольно бодрым тоном: – Да так, ничего. Я говорю, хватит нам здесь уже тереться. Можно сваливать.

– Что, уже все? Так быстро? – с притворным удивлением протянула его собеседница.

– А чего здесь... рассиживаться. – Раскрытая ровно посередине рекламная брошюра закрылась и опустилась на стол, накрыв своих остальных, менее представительных бумажных собратьев.

– Ну ты же, по-моему, так ничего и не выбрал.

Иванов, скривив немного кислую гримасу, внимательно посмотрел на жену, затем наклонился к ней вперед и накрыл своими руками так хорошо знакомые ему тонкие пальчики, обвившие бамбуковые эллипсы ручек лежащей у нее на коленях аккуратной черной кожаной сумочки.

– Слушай, мать, кончай, а... Ну чего ты начинаешь... накручивать. В самом деле... Ну ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты же у меня одна-единственная... неповторимая... Ненаглядная. Моя кисонька.

– Вот, вот. Что и следовало ожидать.

– Чего... следовало ожидать?

– Того. Стандартная тактика всех проштрафившихся мужиков.

– Какая тактика?

– Сюсюканьем думаете отделаться. Нет, брат, шалишь. Следствие еще не закончено, не забудьте.

Иванов вздохнул и вернул свое тело в первоначальное положение. Если бы какому-нибудь жрецу изящных искусств понадобилось вдруг изваять аллегорию «Оскорбленное достоинство», то ему вряд ли удалось бы найти более подходящую натуру. Натуру, столь гармонично запечатлевшую во всем своем облике одновременно и величественность, и сдержанную строгость.

Дама в бежевом манто и черной шляпке подавила улыбку.

– Ладно, слушание дела переносится. Ненадолго. А сейчас действительно пора уже отсюда... отчаливать. Иначе мы скоро начнем вызывать у окружающей публики не очень здоровый интерес.

Адресат ее обращения, еще на пару мгновений задержавшись в роли аллегории, опустив вниз глаза, несколько раз задумчиво кивнул головой, но уже буквально через секунду пружинисто поднялся и молча, с элегантным поклоном предложил своей спутнице руку.

Проходя мимо стола, за которым сидела некоторое время назад общавшаяся с ними щупленькая девушка с монголоидными чертами лица, они остановились.

– Что-нибудь выбрали? – поинтересовалась девушка с улыбкой.

– Выбрали, – улыбнулся ей в ответ Иванов. – Жена – Гавайи, а... – улыбка стерлась с его лица, – я – Фиджи. – Он сокрушенно развел руками. – Пойдем домой, будем искать консенсус.

– Найдете – приходите. Будем рады вам помочь.

– Непременно. Визиточку вашу можно?

– Да, конечно. – Девушка, достав из стоящей перед ней прозрачной пластиковой подставки плотный белый прямоугольник, подчеркнула в нем какую-то строчку и протянула клиенту.

Клиент, опустив карточку в карман пиджака, вежливо раскланялся с молоденьким турменеджером в темно-синем пиджаке и, снова предложив своей даме руку, не спеша направился вместе с ней прямо на выход.

Оказавшись на улице, Олег, медленным движением натягивая на руки перчатки, окинул взглядом панораму раскинувшейся прямо перед ним довольно просторной и овальной по форме площади. Площадь была названа в честь какого-то полковника Фабьена, чье имя Иванову, к его легкому стыду и сожалению, ни о чем не говорило. Правда, теперь ему стал ясен ход мысли хозяина самого главного из интересующих его в этом районе заведений. Свое название «Полковник» известное бистро получило, по всей видимости, не в силу каких-то мотивов милитаристского характера, а просто по причине ближайшего соседства с одноименной площадью и, честно говоря, не очень его оправдывало, поскольку своими небольшими габаритами и весьма скромным внешним видом тянуло скорее лишь на какого-нибудь «фельдфебеля» или в лучшем случае «капрала». Забегаловка эта находилась в данный момент слева от наблюдающего на другой нечетной стороне улице Луи Блана, метрах в тридцати от ее слияния с площадью, от которой ее отделяла тоже небольшая – всего лишь на три колонки – бензозаправочная станция, украшенная сбоку громадным электронным ценовым табло со светящимся на самом верху логотипом «Esso».

Первоначально Олег, во время этого своего «променада», планировал заскочить и в само бистро, но теперь, увидев, что оно представляло собой на самом деле, это желание у него как-то незаметно само по себе пропало. Есть пока не хотелось, а просто так «светиться» в этом чересчур уютном, в плане своих размеров, заведении было ни к чему. Тем более что стрелки на циферблате его только что скрывшегося под кожаным покровом перчатки «Патек Филиппа» показывали лишь без двадцати двенадцать и, следовательно, встретить там сейчас, чисто случайно, возможного потенциального «сигналосъемщика» не было никаких шансов. Значит, оставалось только, как и намечалось, ненадолго заглянуть в автомобильный салон «Крайслер» на предмет полюбопытствовать, какой модельный ряд эта контора может предложить средней зажиточности парижанам и гостям столицы. Кроме турагентства под длинной люминесцирующей вывеской «Isida tour», расположенного в том же доме номер два, по улице Луи Блана, в районе, прилегающем к площади загадочного полковника Фабьена, действительно больше не было каких-либо достаточно солидных мест, в которых, при наличии соответствующей легенды, не зазорно было бы показаться сотруднику дипломатического ведомства. Олег вместе с женой, еще до посещения «Исиды», выйдя из подземки, прогуливаясь, обошел всю площадь по ее периметру, то есть овалу, и сумел обнаружить лишь в ее южной части, в конце выходящей на нее улицы, с немного странным названием «Grange Aux Belles», которое ему так и не удалось достаточно внятно перевести, филиал банка «Креди коммерсьяль де Франс», расположившийся на первом этаже какого-то жилого дома. Но посещение коммерческих банков, тем более скромно укрывшихся где-то на отшибе, для сотрудника российского посольства – легенда, надо заметить, не самая удачная, что, наверно, тоже, правда, еще немного раньше, пришло в голову американскому «куратору» Бутко, поскольку в данных последнему инструкциях банк этот даже не упоминался как место возможного посещения перед постановкой сигнала о предстоящей явке.

Надев перчатки, Иванов неторопливо оглянулся и с любопытством окинул взглядом расположенное сзади него здание. Дом этот был весьма оригинальной, если не сказать причудливой, во всяком случае, явно нестандартной конструкции. Он был достаточно внушительным по своим размерам и занимал довольно большую территорию, выходя фасадом на площадь заслужившего чем-то право дать ей свое имя полковника с ее западной стороны, а боковыми торцами на улицы Луи Блана и Альбера Камю, радиусами сходящиеся с двух сторон, чтобы условно соединиться в некой невидимой точке, являющейся математическим центром этой самой площади. При этом, если смотреть на это здание с любой из его боковых сторон, то есть оттуда, где сейчас и стоял минуту назад, вместе со своей спутницей, вышедший из него молодой человек, то оно, своими выступающими многогранными эркерами, сразу почему-то начинало напоминать (во всяком случае, у молодого человека возникли именно такие ассоциации) самые яркие образцы советского конструктивизма двадцатых годов, в то время как его лицевая, выходящая на площадь, часть, своей гладкой, немного вогнутой протяженностью, расчерченной вдоль симметричными поясами одинаково квадратных, непрерывной чередой следующих друг за другом окон, отражала в себе архитектурные мотивы построенного уже в пятидесятых годах минувшего века парижского здания ЮНЕСКО.

– Любопытный мезон[44], ты не находишь? – повернулся Иванов к супруге. – Вот смотри, если его боковые части соединить сзади в окружность, то он тогда, своим видом сверху, сразу стал бы напоминать такую... гигантскую копию шапочки тореадора, забыл, как она называется.

– Кого?.. Тореадора? – подняв голову вверх, немного скептичным тоном протянула супруга.

– Ну да. Вот смотри, это тогда был бы цилиндр... сама шапка, которую они на голову надевают. А вот эта вот фасадная часть... она уже как тот козырек вертикальный, который у них сзади, зачем-то к шапке пристроен. Ну как, похоже?

– Такие шапки не тореадоры носят, а испанские жандармы.

– Э-э, да, да, да, да, да, точно. Пардон, обмишурился. Ты смотри, какая наблюдательная.

– Наблюдательная, наблюдательная, – выразительно глядя на него, протянула дама в бежевом манто. – Просто так лапшу на уши не повесишь. Не пройдет.

– Господи, опять за свое, – поморщился ее собеседник. – Да никто тебе ничего никуда не вешает. – Было заметно, что в нем пробудилось и постепенно нарастает уже не наигранное, а совершенно искреннее праведное негодование. – Ну скажи, я тебе хоть раз в жизни соврал? А? Ну, скажи, скажи. Хоть раз ты меня на лжи поймала?

– Не поймала.

– Ну вот.

– Так правильно. Правильно. Самый лучший способ не соврать – это вообще никогда ничего не рассказывать.

– А я тебе ничего не рассказываю?

– Конечно.

– Да что ты говоришь? Совсем, совсем.

– По сути дела, совсем. Если не считать твоих дурацких баек. Нет, ну это надо только представить. Больше полумесяца где-то, неизвестно где, пропадал и как в порядке вещей. Вот он я, встречайте, радуйтесь. И где ж ты был, дорогой, куда ездил? Как всегда, по делам рейха. Ну а все же? Да так, то в одно место, то в другое. Потом вдруг Нью-Йорк какой-то всплывает. Москва. В Москве, как оказывается, целую неделю был, с лишком, а позвонить только раз один соизволил. И то, чтоб только сообщить, что возвращается. Ну как же, занят был, времени не было. Нормально.

– Да, не было. Представь себе. Не было.

– Представляю. Очень даже хорошо представляю.

– Ничего ты не представляешь. И звонить я раньше не мог. Нельзя было.

– Ну конечно, конечно.

– Конечно. Ты что, не знаешь, какая у меня работа? Снова все объяснять надо? Я вот и сейчас тебе, между прочим, тоже ничего не говорю. Какого рожна мы тут, как идиоты, лазаем. Чего вынюхиваем. Хотел бы сказать, да не могу. Права не имею. Потому что дело слишком серьезное. Слишком много... на кону стоит. Согласилась мне помочь – большое спасибо. Раздумала, расхотела – твое право. Можешь возвращаться в свой ТАСС. Нет проблем. Мероприятие все, естественно, коту под хвост. Ну ладно, будем думать, что дальше делать.

– Ой, Иванов, слушай, вот только этого не надо, а?

– Чего не надо?

– На сознательность давить, вот чего. Я понимаю, конечно, вы все на это большие мастера. И не только на это.

– А на что еще?

– На то, чтобы очень грамотно, в нужный момент, в сторону вильнуть. Перевести тему разговора. В нужное вам русло. Эдак плавно и незаметно. За дурочек нас только держать не надо, ладно? Приемчик-то известный.

– Дурочка. Да никто вас ни за кого не держит. Особенно я. Особенно тебя. Да ты для меня как... богиня. Как звезда путеводная. Луч света в темном царстве. Да что б я без тебя... вообще... на земле этой грешной.

– Ну все, запел. Голосистый соловей. Не надо. Эти методы мы, слава богу, тоже знаем.

– Да а чего ты не знаешь! Между прочим, если хочешь знать, я у тебя больше, чем у кого-либо другого учусь.

– Да? Это чему же?

– Всему. Наблюдательности. Знанию людей. Умению схватывать суть.... Интуиции.

– Иванов, прекрати немедленно. Слышишь? Иначе...

– Да чего переставать. Я же без тебя вообще ноль. Полнейший. Без всяких аллегорий. На полном серьезе.

– Ну, конечно.

– Конечно. Помнишь... я раз... в Венсанском лесу с одним дустом встретиться должен был. Полдня перед этим по городу колесили. Я ничего не заметил, а ты «Ситроен» спалила, темно-синий, что нам якобы пару раз на «хвост» падал. И номер даже запомнила. Хорошо вовремя. Практически в самый последний момент домой повернули. А так... повязали бы меня в лесу, во время встречи, и... будьте любезны, господин третий секретарь, собирайте манатки и в двадцать четыре часа – ...ту Раша уиз лав...[45] персоной нон грата.

– Ты же сказал, что вы потом этот номер по своей картотеке «пробили», он, как оказалось, к «наружке» никакого отношения не имел.

– Ну и что. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Так что... что б я без тебя... Куда. А если обидел когда... черствостью... невниманием... легкомыслием... эгоизмом, то... хочешь, я перед тобой сейчас... здесь... на колени... вот в эту вот вонючую парижскую лужу? Хочешь?

– Хочу. Лужа только что-то уж больно мелка.

– Да? Ну... ничего, сейчас другую найдем. А хочешь... в иных формах искуплю. Отработаю. Готов нести любую повинность. По самым стахановским нормам. За весь срок вынужденного отсутствия. И... простоя.

– Отрабатывать прямо здесь будешь? Стахановец.

– Лучше бы, конечно, в стационарных условиях.

– Значит, если я правильно поняла, здесь наша миссия уже закончена?

– Почти. Еще только в одно местечко заглянем. Ненадолго. Так, для очистки совести. Если, конечно, мадам не будет ничего иметь против. – Не дожидаясь словесного ответа, Иванов галантно предложил своей спутнице руку, сопроводив этот приглашающий жест таким смиренно-просящим выражением лица, устоять перед которым не смогло бы даже самое жестокосердное упрямство.

Пройдя не спеша добрую сотню метров вдоль слегка искривленного фасада здания, напоминающего жандармскую каскетку, они через пару минут зашли в расположенный в его правом крыле, за громадными подсвечивающимися стеклянными витринами, выставочный салон какой-то дилерской фирмы под названием «Жюно Моторс», специализирующейся исключительно на продаже автомобилей «Крайслер», о чем свидетельствовал нависающий над самым входом длинный горизонтальный рекламный щит.

Оказавшись внутри и, буквально на какое-то мгновение задержавшись со своей спутницей почти на самом пороге, Иванов быстро, слева направо, окинул внешне немного праздным и рассеянным, но на самом деле очень внимательным взором открывшееся перед ним замкнутое пространство, образующее, если смотреть в плане, пятиугольник, с неравномерной длины сторонами. Хотя по площади салон занимал не так уж и много места – от силы триста—триста пятьдесят квадратных метров, тем не менее, благодаря умелому внутреннему дизайну, он выглядел на удивление достаточно просторным и, что самое главное, оказался весьма и весьма вместительным. Прямо напротив входа, вдоль всей дальней стены, за молочно-матовыми перегородками тянулся ряд служебных помещений; справа стояли невысокие овальные столики продавцов-консультантов; а на площади всего остального свободного пространства, на чуть скошенных цилиндрических подставках, со скоростью сонной улитки, вращалось более трех десятков ослепительно сверкающих автомобилей, разных моделей и расцветок, принадлежащих к одной и той же престижной породе, о чем свидетельствовала виднеющаяся у каждой из них под капотом характерная эмблема, которую склонный к ассоциативному мышлению только что зашедший посетитель сравнил бы с летящей на бреющем полете большеголовой совой. Покупательского ажиотажа в салоне между тем явно не наблюдалось: за одним из столиков, с правой стороны, сидела, рассматривая какие-то бумаги и тихо переговариваясь с консультантом, немолодая, немного чопорная пара; в центре же салона, с довольно безучастным видом, заложив под распахнутым дорогим пальто за спину руки, одиноко лавировал между выставленными автомобилями, не задерживаясь долго ни перед одним из них, довольно лощеного вида высокий грузный выходец откуда-то, как Иванов определил, то ли из Камеруна, то ли из каких других краев центральной части Черного континента.

Не успела вновь вошедшая молодая пара сделать еще и нескольких шагов в глубь помещения, как перед ней тут же нарисовалась немного вертлявая, худощавая фигура продавца-консультанта, лет тридцати, с заостренным, вытянутым носом, курчавыми черными волосами и живыми пытливыми глазами, слегка подернутыми характерной семитской поволокой.

– Добрый день, мадам. Добрый день, мсье. Меня зовут Бенжамен. Могу я быть вам чем-нибудь полезен? – заученной скороговоркой, чуть вкрадчиво, выдал кучерявый брюнет, одновременно, взглядом прожженного негоцианта, изучая лица своих потенциальных клиентов.

– Я... думаю, что сможете, – многообещающим тоном протянул Иванов, потихоньку прокладывая курс по направлению к центру зала. – Чуть попозже. Сначала бы хотелось немного осмотреться. А то мы пока просто буквально ослеплены вашим ассортиментом.

– Разумеется, разумеется. Если у вас уже есть какие-то предпочтения, я мог бы помочь вам сориентироваться, – подстраиваясь под его шаг, прожурчал консультант, не желающий, по всей видимости, далеко отпускать от своих сетей уже приблизившуюся к ним добычу.

– Предпочтения есть, но... пока не очень устойчивые, – не увеличивая, но и не замедляя темпа своего движения, небрежно ответил Олег. – Для начала хотелось бы взглянуть на «Себринги». Я полагаю, у вас есть эта модель?

– Вопрос! – чуть ли не взвизгнул от восторга вертлявый брюнет и тут же, сделав стремительное забегание сзади, оказался уже рядом с продолжающей по-прежнему держать Иванова под руку Светланой и, очень вежливо дотронувшись до ее левого локтя своей правой рукой, простер левую в указывающем новое направление движения ленинском жесте. – Вот, пожалуйста. В самом конце справа, возле окна. В наличии три модели. «Крайслер Себринг», модель Эл-Е; модель Эл-Икс, с объемом два; модель Эл-Икс, с объемом два и семь. – Консультант, уже прочно завладев инициативой, не спеша вел их в нужном направлении, в сторону прямого бокового прохода, идущего вдоль матовых пластиковых стен и серых дверей офисных помещений фирмы, по которому удобней и быстрей всего можно было дойти до выставленных в самом дальнем конце салона автомобилей, продолжая на ходу свое хвалебное щебетанье: – Смею заметить, великолепный выбор. Вы вряд ли найдете хотя бы еще один седан среднего класса со столь, я бы сказал, стремительным экстерьером. Выразительный стиль, богатая комплектация, комфорт, функциональность. А какие динамические характеристики. Вы знаете, кстати, почему эта модель получила такое имя, «Себринг»?

– Нет. Почему? – повернул голову в его сторону Иванов.

– В честь знаменитой гоночной трассы во Флориде.

– Да что вы говорите, – уважительным тоном протянул Олег, миновав по пути, справа, очередную, и уже последнюю по счету, офисную дверь, которая, как он заметил краем глаза, медленно, как бы сопровождая их проход, распахнулась наружу у него за спиной.

– Я вам говорю, – уверил его всезнающий эксперт. – А вы взгляните на него в профиль. Повнимательней. Это же с одной стороны как бы классический седан. А с другой, особенно линией крыши, весьма напоминает и спортивную модель. Так что, в данном случае, приобретая один автомобиль, вы сразу получаете как бы два варианта. На разные случаи жизни.

– Бенни! – раздался сзади звонкий оклик, заставивший эксперта внезапно остановиться и обернуться назад.

Олег, продолжающий между тем как ни в чем не бывало неспешное движение вперед, вздрогнул, но только внутренне, так что этого даже не почувствовала по-прежнему держащая его под руку жена. Прозвучавший голос показался ему ужасно знакомым. Еще не узнанным, но слышанным как будто где-то совсем-совсем недавно. Следующая фраза еще больше усилила это ощущение.

– Я пойду к «Полковнику», чего-нибудь перехвачу.

– А сколько уже? – спросил уже отставший от своих клиентов Бенни.

– Только что за двенадцать перевалило. Если кто меня будет по «проводу» спрашивать, но не по автомобильным делам, скажи, пусть перезвонят на мобильный.

– А вы вернетесь?

– Трудно сказать. Будет зависеть от звонка. Вернее, от полученного известия.

– О’кей, – бодрым тоном ответствовал Бенни и снова повернулся в сторону «клиентов», которые сейчас, остановившись метрах в восьми впереди него, возле ближней к проходу демонстрационной модели, внимательно рассматривали ее медленно вращающийся перед их взором, на невысоком цилиндрическом подиуме, экстерьер, при этом «клиент» мужского пола даже, чуть присев и тем самым немного как бы скрывшись за фигурой обвитой им за талию спутницы, через поблескивающие окна, пытался разглядеть еще и элементы внутреннего убранства машины. Самого главного, правда, опытный продавец-консультант, отвлеченный беседой с вынырнувшей из недр служебного помещения личностью, заметить все-таки не успел. Буквально за пару мгновений до этого молодой человек, с немного длинными волосами и усами-подковкой, с глубочайшим интересом созерцающий сейчас обтекаемые формы предстающего перед ним во всех своих ракурсах шикарного двухместного и уже стопроцентно спортивного «купе», воспользовавшись тем, что автомобиль повернулся перед ним своей левой, водительской стороной, в течение каких-то долей секунд сумел поймать в боковое зеркало заднего вида немного удаленное отражение двух беседовавших на заднем плане мужских фигур. Если бы Бенни посчастливилось уловить этот мимолетный момент, он наверняка, в силу своей природной смекалки, смог бы догадаться, что именно ради него сопровождаемая им пара и остановилась, словно завороженная, перед действительно завораживающей по своему дизайну моделью. Но ему не повезло, и поэтому он дал этой остановке совершенно иную, вполне объяснимую, с его точки зрения, и устраивающую абсолютно всех интерпретацию.

Между тем Иванов, предпринявший этот маневр, вернее, умело использовавший благоприятствующие данному маневру естественные условия, увидев в зеркале буквально мелькнувший облик человека, чей голос показался ему столь знакомым, на этот раз уже не вздрогнул. На этот раз (хотя, справедливости ради надо сказать, тоже всего лишь на какую-то пару мгновений) у него просто-напросто все похолодело внутри. Тем не менее все-таки что-то, все там же, внутри, по-прежнему заставляло его подвергать сомнению уже достаточно очевидную истину. И, лишь проводив взглядом интересующий его объект, проследовавший по направлению к выходу, Олег (искусно прикрывающийся при этом стоящей рядом, почти вплотную, фигурой жены и делающий вид человека полностью поглощенного разглядыванием маленького шедевра современного автомобилестроения) мог со стопроцентной уверенностью сказать самому себе, что он окончательно и бесповоротно опознал данную персону, которую, честно признаться, менее всего ожидал встретить именно в данном месте.

– «Крайслер Кроссфайр», – с еще более трепетными, чем раньше, нотками в голосе произнес неслышно подошедший к нему сбоку Бенжамен. – Самая последняя модель концерна. Премьера состоялась этим августом. Дизайн просто умопомрачительный – машина будущего. Технические данные – тоже фантастика. Сорок процентов всех деталей – «мерседесовские». Короче, что тут много говорить. «Перекрестный огонь»[46] – этим все сказано. Не желаете ощутить комфорт салона? – Остановив, с помощью какой-то незаметной магической манипуляции, медленное вращение автомобиля вокруг собственной оси, коварный змей-искуситель, в обличии брюнетистого консультанта-продавца, галантным движением распахнул перед зачарованным «клиентом» отливающую серебристым перламутром длиннющую «спортивную» дверь.

* * *

– А вы не ошиблись? Это действительно был он? – не отрывая своего взора от сереющей невдалеке, за окном, бесформенной массы Булонского леса, задумчиво провел рукой по своему бритому черепу Соколовский. Он уже довольно основательно обжился в бывшем кабинете Минаева, расположенном на предпоследнем этаже «бункера», как все в посольстве называли территорию, отведенную под служебные помещения СВР и ГРУ и занимающую три последних этажа этого просторного квадратного здания.

– Вячеслав Михайлович, ну я же пока еще в здравом уме и твердой памяти, – немного обиженно протянул Иванов, сидящий за длинным совещательным столом, приставленным к основному рабочему столу хозяина кабинета таким образом, что вместе они образовывали некое подобие буквы «Т». Олег буквально пять минут назад вернулся со своего первоначально не предвещавшего никаких экстраординарных открытий «обзорно-прощупывающего» мероприятия. Самой сложной проблемой для него во всем этом мероприятии оказалась задача побыстрее отделаться от приставшего как банный лист к нему и Светлане вертлявого продавца автомобильного салона. А удалось это сделать только по истечении около получаса после того, как они попали в цепкие руки проявившего завидную настырность кудрявого брюнета, и то только тогда, когда вдруг выяснилось, что среди машин, предлагаемых к продаже дилерской компанией «Жюно Моторс», как назло, нет моделей «Крайслер Себринг», окрашенных в цвет «маренго», который, как оказалось, только один мог удовлетворить капризным запросам спутницы незадачливого усатого клиента. Иванову, признаться честно, не на шутку пришлось понервничать в завершающей стадии своей салонной интермедии, так как он очень опасался еще раз и уже лицом к лицу встретиться на выходе с человеком, отправившимся «кое-что перехватить» в бистро «Полковник» и теоретически могущим с минуты на минуту вернуться обратно. Но, слава богу, этого не случилось. Выйдя со Светланой на улицу, они повернули сразу направо, то есть в сторону, противоположную бистро, и, пройдя по овалу площади Полковника Фабьена до ее пересечения с авеню Клода Вельфо, нырнули в наземный вестибюль станции метро, носящей имя все того же полковника. Проехав вместе одну остановку до станции «Бельвиль», где Светлане удобней всего было сделать нужную ей пересадку, Олег нежно, но весьма лаконично распрощался с женой, которая, лишний раз проявив интуитивное понимание текущего момента, не задала ему за все это время ни одного ненужного вопроса, и только после этого, сев в поезд, движущийся в обратном направлении, он стал стремительно сокращать расстояние между собой и заветным бульваром маршала Ланна.

– Но вы же его видели буквально несколько секунд. И то только сзади, – вступивший в свои полномочия новый парижский резидент, наконец, повернулся лицом к своему подчиненному.

– Я слышал его голос. И узнал его. Точнее, сначала он мне просто показался очень знакомым. Я услышал его из-за спины. Именно это побудило меня применить прием один... проверочный, чтобы уже попробовать разглядеть этого человека. Визуально. И когда я его увидел, хоть и мельком и в основном сзади, то у меня исчезли последние сомнения. – Олег немного помолчал и добавил: – Вячеслав Михайлович, я с ним целую неделю, почти каждый день, имел удовольствие общаться на пароходе.

Вячеслав Михайлович потер подбородок.

– А как... еще раз... вы говорите, его звали?

– Адриен Летизье. Представлялся он всем как канадец французского происхождения. Но по-французски говорит именно как стопроцентный француз, а не канадец. В отличие от Матрены. Насколько я это мог заметить. Хотя по-английски говорит тоже очень хорошо.

– Молодой?

– Моего возраста. Такого хорошего... спортивного телосложения. Шатен. Нагловат, но немного прямолинеен. Поэтому, когда ему дают такой... ненавязчивый... элегантный отпор, сразу как-то немного теряется. Наверно, от удивления. Правда, отходит тоже быстро.

– Интересно, Летизье – это его настоящее имя?

– Трудно сказать. Если он просто их агент, то, я думаю, вполне возможно, что и настоящее. А чего им в этом плане особенно мудрить. Он же в этом деле вообще как бы в стороне был. Сбоку припека. Если бы не один маленький момент... ну это тогда, когда он француженку отвлек, в то время как я у Матрены в номере ковырялся... я вам рассказывал.

– Я помню.

– Ну вот. Если бы не этот нюансик, то против него вообще бы никаких подозрений. Так, случайный веселый попутчик.

– А оказалось, он у нас мастер на все руки.

– Я думаю, скорее всего, все-таки не мастер. Подмастерье.

– Подсобный рабочий?

– Что-то вроде того.

– Ну что ж, это нам тоже еще придется выяснять. А у тебя, я смотрю, Олег Вадимыч, ручка-то легкая, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Пятого фигуранта уже в деле так, нехотя, наколол.

– Четвертого. Пятый без меня накололся. Самый главный.

– Ну все равно. Ты, кстати, подумай на досуге, как нам к этому автомобильному дилеру... Летизье, или кто он там на самом деле, лучше подобраться, чтобы прокачать, кто он и что. И... вообще, я полагаю, нам не стоит, наверно, уже больше томить его долгим ожиданием. Без толку штаны в бистро в этом просиживать. С богом помолясь, завтра и отправим... нашего Михаила Альбертовича. Пусть забьет им стрелку, скажем... на послезавтра. А, как думаешь?

– Да, конечно, а чего резину тянуть. Суббота – день вполне подходящий. Удобный. Только вот в каком лучше месте? Ему же дали два варианта. Основной и запасной.

– А вот над этим мы сейчас и покумекаем. Пока, как говорится, не отходя от кассы. А там, может, и с выездом на место продолжить придется. Дело-то ведь серьезное. Особо-то далеко нам Альбертыча от себя отпускать тоже никак нельзя. Мало ли что. Я тут... – Соколовский неслышными шагами направился в сторону стоящего вдоль дальней стены кабинета длинного шкафа, – у Гелия... по антресолям роясь, одну карту любопытную надыбал. Да такую подробную. – Открыв дверцу крайней левой секции, он достал из шкафа сложенную в несколько раз и прекрасно известную Иванову план-схему города Парижа и его ближайших окрестностей. – Вот... сейчас мы и посмотрим. – Резидент развернул карту на столе и посмотрел на Олега. – Какой там у нас первый-то адрес? Основного места встречи. Кафе с веселым названием «Гном».

– Рю де ля Шапель, дом два. На углу с рю Рике, – палец молодого оперработника, немного поскользив зигзагами по видавшей виды плотной лощеной поверхности, воткнулся в перекрестие двух средней толщины немного искривленных линий, в верхней, северной части карты. – Между прочим, не так уж и далеко от места постановки сигнала.

IX

– Сен-Дени... Святой Денис, – задумчиво произнес Соколовский, оторвав, наконец, взгляд от правого бокового стекла автомобиля, через которое он мог очень хорошо контролировать уходящее вправо, в сторону, ответвление дороги, чей основной рукав, наоборот, сворачивал налево, чтобы затем плавно обогнуть возвышающийся чуть вдали старинный собор, соединивший в своих чертах строгую величавость и дерзновенное устремление ввысь, столь свойственные самым ярким образцам ранней французской готики. – А что это, кстати, за Денис? Что там на этого деятеля, в нашем... оперативном досье? Есть чего-нибудь? – Он слегка повернул голову в сторону сидящего на водительском месте Иванова.

– Ну... так. В самых общих чертах, – с легкой улыбкой пожал плечами Иванов, продолжая при этом внимательно смотреть прямо перед собой и сопровождая взглядом то и дело проскакивающие вперед, по основной дороге, довольно редкие в этот субботний день автомашины. – Считается, что Святой Дени, или Дионисий, был первым епископом Парижа. И вот... году где-то в двести пятидесятом... нашей эры... когда начались первые гонения на христиан...

– Как первые? – с некоторым удивлением во взоре уже полностью повернулся в его сторону бритоголовый шеф. – Первые ж еще при Нероне были. Это когда он обвинил их в поджоге Рима. Святого Петра тогда как раз еще распяли. Вниз головой. И Павла тоже казнили. Нет?

– Правильно, – кивнул Иванов. – Но тогда на них только в самом Риме наезжали. А в двести пятидесятом начались уже широкомасштабные преследования. Общеимперские.

– Это при Диоклетиане?

– Нет, тогда императором Деций был. Диоклетиан это где-то лет на пятьдесят попозже.

– А-а. Ну, таки и чито?

– Ну, так вот Деций этот издал эдикт, который обязал всех христиан публично совершать жертвоприношения государственным римским, то есть языческим, богам. Дионисий это делать отказался. Тогда его отвели на Монмартр... там в то время находился храм бога Меркурия... и публично, напротив храма, обезглавили. Но тут случилось...

– ...Чудо.

– Точно. Вы знаете эту историю?

– Увы. Просто... предположил. Прелюдия навеяла. И что ж он там учудил? Или с ним учудили. С невинно убиенным.

– Невинно убиенный поднял свою отрубленную голову и пошел с ней с Монмартра по дороге на Север.

– Вот так вот, значит. И далече ушел?

– Не очень. Пройдя несколько километров, Дионисий, в конце концов, все-таки упал и отдал Богу душу. Его там же похоронили и вскоре возвели в ранг святого, а само место назвали Сен-Дени. Затем на месте захоронения построили небольшую часовенку, потом целое аббатство, ну а где-то в середине двенадцатого века была возведена и эта базилика, которую впоследствии, в течение еще целого столетия, постоянно достраивали и расширяли.

– Так это что, оригинальная постройка?

– Ну... как сказать. В принципе да, хотя в девятнадцатом веке была проведена полная реставрация. Да и до того тоже несколько раз пытались подремонтировать. Правда, в основном неудачно. Вы обратили внимание... такая... асимметрия. Левой башни-то нет.

– Да, заметил.

– Вот. Результат одной из ранних реконструкций.

– Хм... – сидящий справа старший товарищ снова, но уже с гораздо большим интересом, посмотрел на своего молодого коллегу. – А вы, Олег Вадимович, как я посмотрю, специалист в области не только филологии и истории, а еще и архитектуры.

– Да какой там специалист. Если бы. В основном все так... по вершкам.

– Н-да? Ну что ж, сейчас проверим. – Соколовский, чуть прищурившись, устремил свой взор в лобовое стекло, туда, где впереди, на расстоянии чуть меньше сотни метров, в легкой осенней дымке виднелись гордо взмывшие ввысь над суетой окружающего мира своды базилики, в ажурном кружевном переплетении многочисленных арочек, миниатюрных колонн, карнизов, остроконечных башенок, колоколен и стрельчатых окон. – Та-ак... прямо перед нами... правда, не совсем прямо, чуть сбоку... как я понимаю, главный фасад. С какой он всегда должен быть стороны?

– С западной, – уверенно ответил Иванов, немного, казалось, удивленный таким, можно сказать, детским вопросом.

– Правильно, – продолжил свой импровизированный экзамен его сосед справа. – Потому что в восточной части храма находится... что?

– Алтарь.

– Алтарь, – согласно кивнул Соколовский своей бритой головой, верхнюю часть которой сейчас, впрочем, покрывала черная, истинно французская беретка. – А как называется вон то окошко, в центре? – Он показал пальцем в направлении огромного круглого монокля, вдавленного в самую середину фасадной части базилики и разделенного на десятка полтора напоминающих лепестки цветка или крылья гигантской стрекозы фрагментов.

– По-моему, роза. Нет?

– Верно, роза. А вон те... треугольники? Что все три входных портала завершают. Резные такие.

– Это я точно знаю: вимперг.

– А вон те вертикальные выступы, что вдоль стен идут? Так... немного на скос.

– Контрфорсы.

– А зачем они, для красоты?

– Не только. Вернее, не столько. Есть такое понятие – распор сводов. Вот они ему и препятствуют. Укрепляют стены, ну... и вообще всю конструкцию.

– А вон видишь, каждый контрфорс завершается маленькой такой башенкой, декоративной. Со шпилем.

– Вижу.

– А они как называются?

Олег, зажмурив глаза, изо всех сил напряг свою память, но все было напрасно – этого он просто не знал, и это надо было просто признать.

– Не могу знать, – со слегка смущенной улыбкой, наконец, произнес он и посмотрел на экзаменатора.

– Пинакль, – с некоторым удовлетворением, хотя и внешне самым нейтральным тоном, произнес тот.

– Пинакль?

– Да. Но это уже мелочи. В целом же... следует отметить, знания... вполне на уровне. Молодец. А говоришь, по вершкам.

– Ну... это же такие вещи. Стыдно не знать. И для работы всегда пригодится. Да и вообще... самому интересно.

– Вот, – в немного назидательном жесте поднял вверх палец Соколовский. – Единственно верный подход. И к профессии. И к жизни. Я вот помню, в былые времена, при... историческом материализме... очень любили повторять одну крылатую фразу дедушки Маркса: «Настоящим коммунистом можно стать только тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». Сейчас ее, как полагается, уже напрочь забыли. В первую очередь, разумеется, те, кто в былые времена больше всех, без устали, громогласно... со всех трибун. А напрасно. Золотые слова. Слово «коммунист» если только заменить на просто... «человек». – Немного помолчав, он спросил: – Я так понял, в самой базилике... внутри... вы, наверно, тоже уже побывали? – Как многие недавно вступившие в должность начальники, Вячеслав Михайлович еще до конца не определился, как ему следует обращаться к тому или иному из своих подчиненных: на вежливое, но сразу устанавливающее некую определенную дистанцию «вы» либо же на покровительственно-простецкое, сокращающее все дистанции «ты», и поэтому в общении с Ивановым непроизвольно использовал попеременно оба этих обращения.

– Бывал, – подтвердил Иванов.

– Ну и как?

– Ну... ничего. Интересно. Интерьер, правда, не очень богатый, но... такой... величественный. Строгий. Хотя вместе с тем очень какой-то легкий. И вместительный. Недаром же Сен-Дени на протяжении веков двенадцати служил в качестве королевской усыпальницы. Как наш Архангельский или Петропавловка.

– Вот так даже? Любопытно. Там же тогда, в таком случае... по католической традиции... в отличие от Архангельского, наверно, должно быть много всяких скульптур надгробных. Памятников.

– Естественно.

– Красивые?

– Ну... да. Некоторые очень даже впечатляют. Мне особенно нравится надгробье Генриха Второго и жены его...

– ...Кати, из славного рода Медичи? Знаменитой интриганки и отравительницы?

– Точно. Великолепная работа, авторов вот, к сожалению, не помню.

– Да? Ну что ж... надо будет тоже как-нибудь сходить, посмотреть.

– Ну... – протянул Иванов с многозначительной улыбкой, – я думаю, у нас теперь вполне может появиться повод немного почаще заглядывать в эти места.

– Как сказать, – вздохнул его начальственный сосед. – Я боюсь, что данный вывод все-таки пока несколько преждевременен. Очень большие опасения, что и с этим нашим приездом сюда мы, в общем-то, тоже... немного того-с... мягко говоря... погорячились.

Молодой человек на водительском сиденье осторожно скосил глаза вправо. Соколовский снова чуть отвернулся от него, устремив свой взор в боковое стекло на уходящее в правую сторону ответвление дороги, при этом губы его были плотно сжаты, а под левой скулой едва заметно поигрывал желвачок. Олег понял, что, несмотря на абсолютно отвлеченный, интеллектуально-эстетский характер их беседы в последние минут десять, его спутник все это время ни на секунду не расслаблялся и, внимательно отслеживая передвижения всех машин, по обе стороны от расположенной невдалеке развилки, в то же время не переставал критически оценивать правильность принятого ими час назад решения, в результате которого они оказались в данное время в данном месте. Между тем, можно подумать, Иванова самого не терзали те же самые мысли и сомнения. Терзали, и еще как, ведь инициатором идеи прямым ходом отправиться в Сен-Дени, с места их предыдущей дислокации, был именно он.

* * *

Вообще-то, если быть точным, вся эта эпопея началась не час, а уже без малого целых пять часов назад. Ровно в десять утра из ворот российского посольства выехала машина с дипломатическими номерами, на заднем сиденье которой сидели столь внезапно назначенный и прибывший из Москвы новый шеф парижской резидентуры, голову которого по такому торжественному случаю украшала черная беретка, скрывающая под собой полное отсутствие какой-либо растительности. Рядом с ним на том же сиденье расположился его более молодой коллега, с длинноватой прической и загибающимися книзу усами-подковкой. Хотя, если опять же быть точным, парик и накладные усы молодой коллега приладил к предназначенным для этой цели местам непосредственно в машине, уже после того, как сидящий за рулем их боевой соратник, в миру – скромный второй секретарь политического отдела посольства, вдоволь покружил их в своем видавшем виды «Ситроене» по немного разреженным, по сравнению с будними днями, именитым парижским магистралям и разным прочим, более скромным закоулкам.

В полной мере убедившись в отсутствии за ними особенно нежелательного в этот не самый рядовой день «хвоста», водитель «Ситроена», оставшийся в абсолютном неведении относительно дальнейших творческих планов своих седоков, где-то в половине двенадцатого выбросил последних в непосредственной близости от Лионского вокзала. Минут через двадцать седоки, оформив в расположенной в здании вокзала прокатной компании «AVIS» суточную аренду автомобиля, уже садились в салон светло-серого «Рено-Клио», с тонированными боковыми и задним стеклами. Отъехав от привокзальной стоянки со звучным названием «Лион-Дидро», они уже через пару минут переправились через Сену по мосту Шарля де Голля на набережную Аустерлиц и, слегка поколесив по хитросплетению улиц и переулков Пятого округа, вскоре выскочили на бульвар Святого Мишеля и через остров Сите, заселенный еще черт знает когда, более двух тысяч лет назад, кельтскими рыбаками из племени паризиев, положившими тем самым начало этому великому городу и давшими ему свое славное имя, вновь вернулись на правый берег и по Севастопольскому бульвару помчались в северном направлении.

Без двадцати минут час светло-серый «Рено-Клио» уже занял позицию практически точно напротив ничем особо не примечательного дома номер два, на противоположной от него, нечетной, стороне улицы де ля Шапель, совсем недалеко от перекрестка, где ее пересекала улица Орднер, переходящая дальше в улицу Рике. Непосредственно вход в кафе «Гном», действительно не отличающееся внушительными габаритами, немного загораживала расположенная возле самого тротуара телефонная будка с прозрачными пластиковыми стенами, но зато подходы к нему как справа, так и слева, до самого перекрестка, просматривались очень хорошо. Более того, эта телефонная будка даже отчасти закрывала сам «Рено» от любопытствующих взглядов сидящих в кафе, возле окна, посетителей.

Припарковав машину, сидящий за рулем Иванов откинул крышку лежащего на соседнем с ним сиденье обычного с виду компьютера-ноутбука (в общении с которым он уже неплохо поднаторел во время не такого уж давнего слежения за известной рыжеволосой красавицей), вытащил из одного из кармашков его чехла не очень длинный – метра полтора, от силы, и не очень толстый – в диаметре не более сантиметра гибкий оптико-волоконный кабель, заканчивающийся едва заметным объективом примерно того же диаметра, и осторожно протянул его между сиденьями в уже ждущие руки своего сидящего на заднем сиденье начальника.

Начальник, не говоря ни слова, тут же прикрепил объектив к внутренней боковой панели автомобиля с помощью специального фиксирующего устройства, которое одновременно служило еще и поворотным механизмом, позволяющим этому объективу перемещаться как в горизонтальной, так и вертикальной плоскостях. Движения его при этом были не суетливы и уверенны, что также свидетельствовало о весьма неповерхностном знакомстве с данным конкретным образцом оперативной техники. Завершение всех манипуляций сопроводилось сухим коротким выдохом: «Готово».

Олег включил ноутбук и быстро пробежал пальцами по кнопочкам клавиатуры, вводя нужный пароль и код, открывающий ему доступ к специальной программе, которая, собственно, и давала возможность использовать этот прибор для вполне определенной специфической цели, а именно: для наблюдения за нужными объектами и их фиксации в памяти компьютера как в режиме непрерывной цифровой видеозаписи, так и с расчленением полученного изображения на отдельные дискретные покадровые фрагменты. С помощью клавиатуры этого хитроумного агрегата можно было осуществлять дистанционное управление миниатюрной камерой слежения, находящейся на конце соединительного оптико-волоконного кабеля, перемещая ее в обеих плоскостях, приближая к объекту съемки и удаляя от него, и даже увеличивая в двадцать раз отдельные, вызывающие интерес фрагменты и детали. Кроме того, программа позволяла регулировать и изменять режимы изображения попавших в поле зрения камеры объектов на откидном жидкокристаллическом экране, а также обеспечивала мгновенную пересылку вызывающего повышенный интерес кадра на специальное удаленное приемное устройство, располагавшееся в «бункере», в особо засекреченном помещении. Впрочем, в данном случае последнюю функцию использовать никто не собирался, поскольку двое из числа весьма ограниченного круга лиц, посвященных в детали этого оперативно-технического мероприятия и вообще всего дела в целом, находились непосредственно на месте операции, возле уже ожившего мерцающего монитора, а третий оставшийся (кстати, обреченный судьбой также попасть в кадр) потихоньку двигался по предписанному ему маршруту, чтобы через какие-нибудь четверть часа появиться перед зрачком объектива на противоположной стороне улицы.

Молодому оперработнику пришлось несколько секунд повозиться, чтобы добиться наилучшего формата и ракурса изображения: сфокусировать объектив непосредственно на входе в кафе было не самым лучшим вариантом – в этом случае исчезала возможность заблаговременной фиксации объектов на ближних подступах к месту явки; к тому же абсолютно четкой видимости немного мешала стоящая в створе телефонная будка. Поэтому Олег немного отдалил от себя на экране непосредственное место действия, но зато благодаря этому сумел расширить диапазон слежения, захватив в кадр не только сам дом номер два, на первом этаже которого располагался «Гном», но и четвертинку примыкающего к нему с правой стороны приземистого трехэтажного здания, а также маленький фрагмент тротуара, начинающийся сразу за его левым углом улицы Рике.

Народа на улицах было немного. За все время наблюдения в цепкие щупальца объектива, закрепленного практически на уровне верхнего края слегка, всего на какой-то сантиметр, не больше, приспущенного тонированного левого заднего бокового стекла, попало от силы чуть больше двух десятков человек, с разной скоростью и целью продефилировавших мимо заветного места предполагаемой долгожданной встречи. Из всего этого жидковатого потока в кафе занырнули только трое, причем пока безвозвратно лишь одна необъятных размеров мадам, весьма неопределенного возраста и какой-то желеобразной консистенции. Зашедшие туда же почти сразу за ней мама с дошкольного вида дочкой минуты через полторы снова выскочили наружу, при этом у дочки в руках уже поблескивал разноцветный пакетик с какими-то бонбонками[47], по-видимому только что приобретенными за барной стойкой, ради чего, скорее всего, ими и было сделано небольшое отступление от своего первоначально намеченного пути.

Между тем обвивающий левое запястье сидящего за пультом «оператора» золоченый «Патек Филипп», на половинку выскользнув из-под края рукава коричневого кашемирового пальто, как бы невзначай напомнил своему владельцу о том, что до установленного группой товарищей времени «Ч» (о котором Бутко сообщил вчера своему инкогнито абоненту похожим на обычный телефонный номер семизначным кодом, записанным на верхнем обрезе семнадцатой страницы известной телефонной книги) осталось всего лишь четыре полных оборота бегающей секундной стрелки. «Оператор» инстинктивно подался чуть вперед, приблизив свое лицо к мерцающему экрану, при этом пальцы его правой руки опустились на группу из четырех отдельно расположенных клавиш с изображенными на них разноориентированными стрелочками, в готовности немедленно нажать на любую из них, чтобы моментально приблизить или, наоборот, отдалить изображение нужного объекта либо же переместить объектив в ту или иную сторону в горизонтальной плоскости.

Ожидание надолго не затянулось. Без двух минут час Олег услышал сзади негромкий голос своего начальственного напарника, который, не будучи привязан к жестким рамкам кадра, фиксирующим лишь ограниченный участок просматриваемого пространства, имел, глядя непосредственно в окно, возможность гораздо более широкого визуального обзора.

– Та-ак... а вот и наш дорогой товарищ, наконец, появился.

– Где? – моментально отреагировал на услышанное сообщение Иванов, не меняя положения ни головы, ни тела.

– По тротуару движется. Слева.

– Со стороны метро?

– Да, как положено. Та-ак... подходит к дому номер четыре. Готовься, сейчас будет в кадре.

Олег, сжавший от напряженного ожидания челюсти и чуть прищуривший глаза, через секунду увидел на мониторе как-то незаметно вплывшую в кадр, хорошо знакомую ему статную фигуру мужчины, с правильным античным профилем, в кобальтового цвета плаще и серой классической шляпе, скрывающей густую, слегка вьющуюся темно-русую шевелюру.

Бутко шел внешне абсолютно свободной, раскованной и неторопливой походкой; поравнявшись с входной дверью в кафе, он на мгновение остановился, посмотрел сначала вверх, туда, где над скосом длинного, но не широкого карниза протянулся транспарант вывески с названием заведения, в сопровождении рекламного логотипа «Stella Artois», затем на сплошной ряд двухметровой высоты окон, идущих в обе стороны от входа и разделенных между собой узкими продольными рамами (вернее, на то, что открылось его взору за этими окнами), и после этого потянул на себя ручку входной двери.

Прошло минут пять после того, как «объект номер один» скрылся из виду в гостеприимных недрах заведения. За это время вдоль фасада дома номер два промелькнуло, не останавливаясь, еще где-то с полдюжины малопримечательных личностей обоего пола разных возрастов.

Вдруг из-за левого угла дома, откуда-то из невидимой для наблюдающих глубины, со стороны идущей перпендикулярно улице де ля Шапель улицы Рике, на свет божий появилась еще одна личность, которая не стала сразу поворачивать и продолжать движение направо, вдоль кафе; хотя вместе с тем не выразила и какого-то отчетливого устремления пересекать перекресток прямо или налево. Вместо этого «личность», представляющая собой довольно подвижного мужчину, среднего возраста, невысокого ростом, не ширококостного, но, как могло на первый взгляд показаться, достаточно крепкого телосложения, остановилась где-то посередине между углом дома и перекрестком; как бы ориентируясь на местности, поводила головой по сторонам; подняв левую руку, взглянула на часы и только тогда уже, повернув направо, дошла до входной двери кафе и, без всяких остановок или раздумий, через какие-то доли секунды исчезла в его приемной горловине.

– Та-ак, – снова выразительно протянул Соколовский и тут же обменялся еще более выразительным взглядом с мгновенно повернувшим голову в его сторону товарищем, сидящим на водительском месте.

Товарищ немедленно вонзил палец в кнопку с изображенной на ней звездочкой, остановив тем самым ведущуюся видеозапись, и последующими манипуляциями вернул на экран изображение только что занырнувшего в кафе объекта, немного смешно сейчас, задним ходом, попятившегося от входной двери и возвращающегося спиной вперед к месту своего недавнего стояния в полный фас по отношению к нацеленному на него объективу. Остановив в этом месте кадр, Олег, с помощью нескольких новых быстрых операций, добился, как ему показалось, наиболее оптимального изображения запечатленного на этом кадре мужчины, увеличив полученную картинку до такой степени, которая позволяла с предельной четкостью разглядеть его, прямо надо сказать, не очень отчетливые и выразительные черты лица, частично укрытые к тому же за поднятым воротником плаща и опущенной почти на самые брови шляпы.

– Ну что... – снова подал голос обхвативший спинки стоящих перед ним кресел и подавшийся, насколько это было можно, вперед пассажир заднего сиденья, кивнув в сторону расположенного к нему под небольшим углом монитора, – как пропел бы своим сладким тенорком незабвенный Петя Лещенко... встретились мы возле ресторана, как мне знакомы твои черты. Нет?

– Да-а... – задумчиво потер нос Иванов, – похож. Задник если только заменить. На Нью-Йоркский морвокзал. Там, помните, тоже была одна фотография... примерно в таком же ракурсе. Когда он у лимузина дверь открывал, чтоб Матрену посадить, то обернулся так... словно провериться хотел. Там видно его, правда, немного похуже было. Но... мне кажется все-таки, таких совпадений не бывает. Похоже, он это. Мистер Нортон-Майлз.

– Ну... – немного неопределенно протянул его собеседник, слегка покачав головой, – по всем раскладам, в общем-то... именно его и следовало здесь ожидать. По всей логике. Хотя в нашем деле от совпадений никогда нельзя зарекаться. Да и госпожа логика... тоже... иной раз... такие коленца выкидывать начинает.

– Да нет, точно он, – добавил вскоре с гораздо большими нотками уверенности в голосе Иванов, перед этим несколько раз быстро поменяв ракурсы и размеры застывшей на экране фигуры. – Даже плащик-то вроде тот же самый. Что тогда фигурировал. И шляпа такая же.

– Плащик тот же, – согласился Соколовский. – А вот канотье другое. Фасоны похожи. Но та, на фотографии, чуть темнее. И тулья у нее немного пониже была.

– Ну, у вас и память.

– Не волнуйся, у тебя такая же будет. Если будешь хорошо тренировать. Грамотно.

– А как это?

– Ну... есть разные способы. Метод Зражевского, например. Слышал?

– Нет. А что это за метод?

– Очень действенный метод. И вместе с тем предельно простой. По простоте он напоминает античность. Раннюю. Берутся два изображения одного и того же объекта. Практически идентичные. За исключением какой-нибудь маленькой детали.

– А-а, понятно. Это что-то вроде «найдите десять отличий». Игра есть такая.

– Не совсем. Там десять отличий, а здесь всего одно. Там, когда ты эти отличия ищешь, перед тобой обе картинки сразу. Здесь же тебе сначала одну показывают, а уже через некоторое время другую.

– А через какое время?

– Время постепенно меняется. По мере твоих успехов. Сначала через минуту, потом через десять минут. Потом через час. Через день. Через неделю.

– Через месяц... через год.

– Год это уже чересчур. Да и месяц тоже. Во всяком случае, я о таких экспериментах не слышал. Человеческая память ведь, дорогой Олег Вадимович, увы, не безгранична в своих возможностях. К сожалению. А может, и наоборот, к счастью. Да, кстати, это между показами двух отличающихся картинок интервал все время увеличивается. А непосредственно на просмотр каждой из них времени, наоборот, постоянно дается все меньше и меньше.

– И до каких пределов?

– Это опять же все индивидуально. Мой личный рекорд, например... Картину Перова «Охотники на привале» знаешь? Вещь известная.

– Конечно, в Третьяковке висит. И... что?

– Ну... короче, дали мне полминуты на просмотр и запоминание ее репродукции. Даже, вернее, не то чтобы репродукции, а просто фотографического снимка. Цветного. А через пять дней дали другую фотографию. Этой же картины. И предложили найти недостающую деталь.

– Нашли?

– Нашел. У одного из охотников в руках сигареты не оказалось. Точнее, не сигареты даже, а такой... самокрутки. На втором снимке заретушировали.

– Хм, интересно. А у кого она там была?

– А ты так... сюжет представляешь?

– Ну... в общем, да. Там три персонажа. Один слева чего-то рассказывает. Руки так... растопырил. Другой напротив него сидит. На коленях. В фуражке в такой. В картузе. А третий между ними. В фас. В шапке какой-то крестьянской. Вроде как бы... за ухом чешет.

– Не за, а, скорее, над ухом. Ну все равно молодец. Тоже есть задатки. Мнемоника.

– А вот сигареты не помню. У кого ж она там все-таки?

– У того, который в картузе. В правой руке. Ее там, правда, только кисть видна. Из-за левого предплечья.

– Да-а... надо же. А вы говорите, у меня задатки. Да я по сравнению с вами...

– Ну так, мил-человек. Я же эту картину специально разглядывал. Запоминал. В деталях. Я даже сейчас помню, например... ну, скажем, сколько там, на заднем фоне, птичек по небу пролетает.

– И сколько же?

– Пять. Три справа. Одна в глубине, в центре. И одна в левом верхнем углу, самая крупная.

– Здорово.

– Нормально.

– А какие еще есть методы? – после некоторой паузы спросил Иванов, оторвав свой взор от монитора и повернув голову направо. – А, Вячеслав Михалыч?

– Какие еще... – протянул Вячеслав Михалыч и, пристально посмотрев на автора вопроса, похлопал его по плечу. – Есть еще методы. Только... не время сейчас об этом, дорогой товарищ. Недосуг. – То ли почувствовав, что в голове сидящего впереди «оператора пульта» произошло некоторое смещение интереса и внимания в сторону внезапно всплывшего в ходе диалога и в данной ситуации не самого актуального предмета; то ли каким-то шестым чувством предвосхищая возможное скорое изменение немного застывшей в последние минуты мизансцены, он вежливым, приглашающим жестом вновь вернул глаза «оператора» на светящийся жидкокристаллический прямоугольник.

И, надо заметить, то ли по случайному совпадению, то ли по какой-то замысловатой закономерности это произошло в самый что ни на есть подходящий момент. Дверь кафе «Гном», немного скрытая стоящей у обочины тротуара телефонной будкой, внезапно распахнулась и выпустила наружу высокого плотного мужчину в кобальтовом плаще и серой шляпе и тут же, вслед за ним, товарища более аскетичной комплекции, с большой степенью вероятности опознанного сидящими в припаркованном на противоположной стороне улицы «Рено-Клио» наблюдателями как некто Нортон, в скобках Майлз, или наоборот. Выйдя из кафе, эта пара повернула направо и, производя впечатление хороших, но не близких знакомых, неторопливо, но достаточно бодрым шагом, перебрасываясь на ходу отдельными сдержанными фразами, направилась вверх по улице Шапель в сторону уже не видной на экране монитора станции метро «Макс Дормуа». Практически одновременно, как по команде, оторвав глаза от мерцающего прямоугольника, оба седока светло-серого «Рено» буквально вдавили лбы в тонированную прохладу своих левых боковых стекол.

– Уходят, – немного обескураженным полушепотом, как бы про себя, дал звуковое сопровождение к наблюдаемой за окном картине Иванов.

– Ну, в общем-то, тоже логично, – дал свой комментарий к сопровождению его сосед сзади. – Чего здесь торчать, в этом «Гноме», если есть более уютные места. Надежные. Как мы, в общем-то, тоже имеем все основания предположить.

– Да, сейчас нырнут в метро и... – не закончив фразу, Олег сокрушенно покачал головой.

Между тем вышедшая из кафе пара, поравнявшись с проемом между жилыми домами, в глубине которого спрятался наземный вестибюль станции метро, не сделала ни малейших попыток повернуть направо, а продолжила уверенное движение прямо, по направлению к следующему большому разрыву между протянувшейся вереницы домов, знаменующему начало уходящей перпендикулярно в сторону улицы де Торси.

Иванов, стремительно оглянувшись назад, обменялся быстрым многозначительным взглядом со своим начальником и буквально тут же выпалил:

—Я за ними.

– Отставить, – категорично отрезал начальник, уже скользя по велюру сиденья в противоположную, правую, сторону. – Ты уже и так «посветился». Везде, где только можно. – Уже распахивая дверцу, он добавил: – Заводи движок и держи наготове «мобилу». Если что, звякну.

– Есть, – почти мгновенно прозвучал бодрый ответ подчиненного, который, впрочем, почти полностью перекрылся звучным лязганьем вернувшейся в исходное положение двери. Олег повернул на «старт» торчащий в замке зажигания ключ; вынул из кармана и положил в специально сделанное в «торпеде» углубление свою «походную» «Нокью» и закрыл, на всякий случай, откидной экран уже на некоторое, весьма неопределенное, время ненужного ему ноутбука. Когда он снова, буквально через каких-то несколько секунд, вновь обратил свой взор в окно, на окружающую его импровизированный пункт наблюдения объективную парижскую реальность, то заметил, что покинувший буквально только что этот пункт его напарник, в черном берете, находится уже на противоположной стороне улицы.

Соколовский шел по тротуару вслед за уже скрывшимися за углом дома, в невидимом отсюда жерле улицы Торси, объектами их предшествующего наблюдения, уверенно сокращая возникшую между ними, в силу неизбежного, вынужденного гандикапа, дистанцию. Шел он классической, можно даже сказать, почти образцовой походкой человека, отшлифовавшего за свою жизнь, на извилистых тропах разведки, не одну добрую сотню километров самых различных мостовых, внешне абсолютно спокойным, несуетливым, размеренным и даже как бы неспешным шагом, на самом деле преодолевая по ходу своего движения такое расстояние, справиться с которым следующий параллельно ему обычный нетренированный смертный смог бы, лишь перейдя на бег трусцой, или в лучшем случае на явно выраженную спортивную ходьбу. Через несколько мгновений его черная беретка также исчезла из вида за все тем же поворотом.

Сидящий за рулем светло-серого «Рено-Клио» молодой человек слегка поерзал в своем кресле, принимая более удобное положение, и, чуть опустив тонированное боковое стекло, устремил свой взор в раскрывшуюся узкую щель, зафиксировав его на том самом углу дома, за который совсем недавно последовательно завернули все трое интересующих его персонажей. Прошло несколько минут томительного ожидания. Олег непроизвольно начал немного нервничать. По меркам разведки, за это время можно в принципе уйти на весьма и весьма приличное расстояние. Он быстро опустил глаза на поблескивающий циферблат часов, затем, повинуясь какому-то неосознанному инстинкту, перевел их вправо, на угол уже другого, гораздо более хорошо знакомого ему дома. И он сделал это вовремя, поскольку именно в это самое мгновение из-за данного угла, со стороны улицы Рике (той самой, откуда около четверти часа назад выпорхнул пришедший на встречу с Бутко «товарищ»), появился Соколовский, который все тем же, внешне неспешным, размеренным шагом двигался по направлению к пешеходному переходу, ведущему на противоположную, нечетную, сторону улицы де ля Шапель.

Вскоре дверца «Рено» вновь огрызнулась знакомым лязгом и на заднее сиденье плюхнулась не менее знакомая фигура.

– Ну что? – нетерпеливо бросил мгновенно обернувшийся назад водитель.

– Уехали, – коротко вздохнул его вернувшийся шеф. – Сели в машину и... – Он слегка присвистнул, сопроводив этот свист уже, в общем-то, ненужным пояснительным взмахом руки, и тут же продолжил: – Машина у него, оказывается, там стояла. По той улице, куда они свернули... через квартал, налево еще один переулок пошел... Вот там где-то и припарковал, скорее всего, в самом начале. Хорошо еще удачно получилось, что они из переулка этого снова на Торси выскочили, там, оказывается, одностороннее движение. Прямо метрах в двадцати передо мной... я уже отсюда повернул... Потом налево крутанули и... вперед. Черная «Ауди»... Номер, приметы... все вроде запомнил. А толку?

– Чего ж вы мне не звякнули? Я б моментом вон там развернулся и за вами, – с легким упреком в голосе протянул Иванов, переведя глаза в лобовое стекло.

– Хе, – усмехнулся Соколовский. – Да в том-то все и дело, что ты отсюда на Торси эту на тачке никак бы не заскочил. Там на въезде «кирпич». Тоже одностороннее движение. Сюда вниз, от того самого переулка. Это тебе пришлось бы рулить до следующего поворота, потом еще плутать. А их уже и след простыл.

– Предусмотрительный товарищ, – с кисловатой усмешкой, по-прежнему глядя вперед, в окно, констатировал Олег.

– А ты думал. Видно птицу по помету, – товарищ на заднем сиденье стянул с головы украшающий ее черный, растянутый по высоте блин. – Между прочим, хорошо, что мы решили на этой стороне припарковаться. Стояли бы там, ты им на хвост упасть все равно никак бы не успел. А срисовать нас там могли элементарно. Как два пальца об асфальт. – Он почесал свое лишенное всякого естественного покрова, немного вспотевшее темя и, помолчав какую-то пару секунд, произнес слегка отстраненным голосом, тоже устремив в окно задумчивый взор: – Ну... что, какие мысли? Идеи? Относительно перспектив нашего самого ближайшего беспросветного будущего.

Молодой человек, сидящий на водительском месте, выдержав паузу, не очень уверенным голосом предложил:

– Ну... если не возвращаться назад, домой, то... я только один вариант вижу.

– Какой?

– В Сен-Дени рвануть.

– Обоснование?

– Во-первых, Бутко говорил... помните, на пленке... у Куриловича, на допросе... что этот хмырь его туда однажды возил.

– Говорил. Ну и?..

– Так в том-то все и дело, что Сен-Дени здесь совсем рядышком. Поворачиваем в обратную сторону и прямо на север. Через несколько километров пересекаем бульвар Нея. За ним сразу же окружной бульвар. Потом чуть вверх по Северной автостраде. Затем там такая развязка... по кругу, от нее снова практически прямо на север, и... минут через пять-десять уже собор, вернее, базилика. Та самая, о которой Бутко тоже упомянул. Самое главное, что он запомнил, где там они тогда мимо нее проезжали. Я с ним потом разговаривал на эту тему. Уже попредметней. Они потом там крутиться немного начали. Чтоб его с толку сбить. Но это уже после нее. За ней. А до нее там одна дорога. Вернее, она раздваивается. Метров за сто. Но можно недалеко от развилки встать.

– Ну и что нам это даст?

– В первую очередь... если это действительно так и они поедут именно туда, то мы в таком случае... конечно, если повезет... можем их засечь и... наколоть их хазу. Конспиративку. Уже наверняка. Заодно и... к Альбертычу как-никак, а все поближе будем. Опять же, я повторяю, если повезет.

– Возможно. Только как бы нам туда к самому шапочному разбору не подоспеть.

– В смысле?

– Они, может, в Сен-Дени этот на всех парах уже катят. Пока мы тут с тобой антимонии разводим. Сейчас приедем к этой базилике и будем там... прости Господи... до поноса стоять, ждать их. А они уже на хазе, кофеек потягивают, на мягких оттоманках.

– Ну... все, конечно, может быть. Хотя лично я не думаю, что они сразу туда рванули. Обязательно до того должны где-нибудь минут пятнадцать-двадцать покрутиться. Провериться. Это как минимум. А то и больше. – Олег посмотрел на шефа, вонзившего задумчивый взгляд своих сощуренных глаз в какую-то невидимую точку за окном автомобиля, и немного осторожно произнес: – А, Вячеслав Михалыч? Ну так как?.. Все равно ж других вариантов нет.

Шеф медленно повернул голову в его сторону.

– Что?

– Я говорю... нет других вариантов, – чуть настойчивее повторил Иванов.

– Ну так а какого хрена мы тогда здесь торчим, – чуть не напугав его, с искренним возмущением гаркнул мгновенно вышедший из состояния апатии Соколовский, сохраняя полную серьезность лица. – Если из положения нет выхода, надо менять положение. Заводи.

– Так уже тарахтит. Вовсю, – подстраиваясь под его тон, бодро ответствовал водитель-наводчик, одновременно немного картинным движением опустив руку на рычаг переключения передач.

– Тогда вперед. Самый полный. Хотя стоп. Давай-ка сюда эту бандуру, – Соколовский, подавшись чуть вперед, кивнул на лежащий, в уже закрытом состоянии, на переднем правом сиденье ноутбук. – Начинается ралли Париж—Дакар. Штурман должен занять свое место. Рядом с пилотом. Нам так, я полагаю, будет немного сподручней.

Через несколько секунд светло-серый «Рено-Клио» уже с двумя седоками впереди резко рванул с места и, сразу за перекрестком уйдя на разворот, вскоре уже мчался в сторону бульвара славного маршала Нея и начинающихся почти сразу же за ним северных парижских пригородов.

Добраться до нужного места им удалось почти за двадцать минут, и это при том, что на самом въезде в Сен-Дени, на той самой развязке, о которой упомянул Иванов, их, в колонне с десятком других машин, задержали, чтобы пропустить поток юных велосипедистов, выруливающий со стороны предместья по бульвару Марселя Самба.

* * *

И вот сейчас прошло уже больше получаса, как они расположились на обочине, чуть дальше развилки дорог (имеющей в плане, если смотреть по карте, очертания русской буквы «У» или латинского «игрека»), метров за сто до базилики Святого Дионисия, и, как-то незаметно для самих себя прервав свою немного отвлеченную беседу, уже в течение минут пяти сидели, молча наблюдая, по негласной договоренности, один за левым, бегущим прямо к собору ответвлением дороги, а другой – за ее коромыслом уходящим вправо рукавом.

– Ну что... Блажен тот, кто ничего не ждет, ибо его никогда не постигнет разочарование. Как сказал бы... невинно убиенный первый епископ города Парижа, – наконец, произнес сидящий справа и наблюдающий соответственно тоже вправо товарищ в черном берете, не меняя направления своего взгляда. —Нет?

– Ну... – тоже не отводя глаз от бегущей впереди, за лобовым стеклом, ленты дороги, красноречиво протянул его сосед.

Правильно интерпретировав полученный ответ, Соколовский продолжил:

– Какие будут предложения по дальнейшей... культурной программе?

– Я думаю... минут десять еще можно подождать, – с легкими вопросительными нотками в голосе озвучил запрошенное предложение его молодой коллега и добавил: – Для очистки совести.

– Для очистки?.. Тонкой... или грубой? – наморщив нос, задумчиво покачал головой его шеф и, не дожидаясь ответа, вытащил из кармана темно-бордовую пачку с золотой вязью росписи «Davidoff». – Я подымлю чуток. С вашего дозволеньица. – И, снова не дожидаясь ответа, Вячеслав Михайлович отправил в рот сигарету, извлек из другого кармана небольшой золоченый брикет и, нажав на пьезоконтакт зажигалки, выстрелил вверх тонкий, но длинный огненный хвостик. Правда, прикурить он так и не успел.

– «Ауди». Черная, – выдохнул сидящий за рулем Иванов, одновременно автоматически повернув ключ в замке зажигания и нажав на педаль сцепления. – «А» – шестая.

Соколовский, с резвостью кобры бросив моментальный взгляд вперед и чуть влево, вслед уже удаляющемуся от них, в сторону собора, черному контуру, вонзив его прежде всего в белый прямоугольник номера, вдавленный в нижнюю часть багажной крышки, был еще более лаконичен:

– Она! – При этом он практически тут же своей левой ладонью накрыл руку водителя, уже вонзающего первую передачу. – Не спеши. Пусть свернут. Нагоним, успеем. – В следующую секунду у него в руках уже находилась знакомая, видавшая виды «минаевская» карта (свернутая в планшет-гармошку планом-схемой предместья Сен-Дени вверх), которая до того аккуратно лежала у него на коленях.

– По идее, они сейчас направо должны уйти, – провожая взглядом все более и более уменьшающуюся в размерах черную «Ауди», произнес Иванов то ли самому себе, то ли своему соседу справа, уже опустившему глаза на карту. – Точно, поворотник включил. Уходят.

– Вперед, рысью марш, – скомандовал сосед, снова устремив взор в лобовое стекло. – Даже галопом.

– Галопом не получится, – перейдя на третью передачу, бросил Олег. – Перед собором наверняка ограничение... Ну точно. Сорок.

– Сорок, так сорок. Нарушать не будем.

– Ажанов нигде вроде не видать.

– Тогда будем. Но аккуратно... Вот так... вот так, отлично.

Через пару мгновений «Рено» с преследователями на борту, с плавным ускорением и легким загибом миновав западный фасад базилики и все ее три величественных портала, проехал вдоль боковой стороны массивного здания под названием «Centre Commercial Basilique»[48] и повернул направо. В этот самый момент черный хвост «Ауди», с преследуемыми, уже снова поворачивал направо, в следующий, по ходу, переулок.

– Та-ак, крутить начал, – констатировал штурман в черном берете, бросив очередной быстрый взгляд на карту. – Это они сейчас выскочат на ту дорогу, что от нашей развилки вправо пошла.

– Так чего?.. За ними? – проскочив практически весь длиннющий фасад торгового центра и сбавив скорость перед перекрестком, поспешно спросил Иванов, стоящий перед необходимостью срочно принимать решение относительно своих самых ближайших действий и маневров. – Или куда?

– Давай прямо, – после секундного колебания бросил Соколовский. – Не повернут же они назад. А если налево махнут, то мы сейчас параллельно им пойдем... А вот здесь можно чуток и притопить гашетку, – подсказал он Олегу, уже проскочившему перекресток. – О це добре... Так... И во второй переулок направо.

Повернув, согласно распоряжению штурмана, на улицу, носящую имя какого-то непонятного и не наблюдаемого нигде моста «Годе», экипаж «Рено» увидел, как впереди, на расстоянии чуть больше сотни метров, на перекрестке с той дорогой, что уходила вправо от развилки перед собором, показался искомый четырехколесный объект, который тут же тоже повернул направо.

– Они, – сигнализировал водитель, поддавая газу.

– Вижу, – успокоил его штурман. – Здесь уже полегче, не гони, не гони.

– На перекрестке куда? За ними, прямо?

– Налево. Нам им на хвост падать нельзя. Они только того и ждут. Для того и маневры все эти. ...Давай, давай, крути штурвал.

– Уйдут, – буркнул Иванов, тем не менее послушно исполняя полученную команду.

– Не уйдут, – успокоил его Соколовский. – Они сейчас выскочат на рю Страсбур, по которой, если верить карте, только два пути. Либо в ту сторону, назад, либо вперед, в нашем направлении. Тут опять не гони. Мы же эту рю в конечном итоге тоже пересечь должны. Вон, просвет уже видать. Как бы еще, не дай бог, впереди них не оказаться.

– Так они что, не параллельно идут?

– Нет, мы сейчас сойдемся. Как в вершине треугольника. Вот... вот в этом самом месте. Здесь совсем сбавляй.

– И куда?

– Налево, куда еще. Только медленно и печально. Вежливо пропуская весь встречный автотранспорт. Близкий и далекий.

Светло-серый «Рено-Клио» начал потихоньку, осторожно выруливать на тянущуюся с запада на восток Страсбургскую улицу. При этом оба его седока внимательно смотрели по обе стороны дороги, производя со стороны впечатление весьма нередко встречающегося тандема в составе сидящего за рулем автолюбителя-новичка и его более опытного инструктора или наставника. Тем не менее ни до перекрестка, ни после него, в пределах всей доступной видимости, ни наставнику, ни любителю разглядеть знакомые обтекаемые черные контуры так и не удалось. Единственно, на дальних подступах, справа, виднелось что-то пока трудноопределимое с точки зрения марки, но не внушающее никакого оптимизма своим уже заметно красным цветом. За проезжей частью улицы протянулись длинные участки частных владений, с не очень большими домами коттеджного типа, уходящие, как можно было догадаться, далеко вглубь.

– Ну все, пи... – обреченно произнес Иванов начало популярной в изустном русском народном творчестве стандартной фразы, призванной выразить крайнюю степень человеческой обескураженности, потихоньку отдаляясь от перекрестка, вдоль убегающей строго на восток Страсбургской улицы.

– Давай сюда, направо. Живо, – не дав излиться завершающему потоку вселенской скорби, быстро скомандовал сидящий рядом с ним шеф, махнув рукой в сторону только что показавшейся справа аккуратной асфальтированной дороги, убегающей между двумя огороженными владениями куда-то на юг, по направлению к виднеющемуся вдали лесному массиву.

– Это куда мы сейчас? Зачем? – спросил водитель, самостоятельно, без всякой подсказки, сбавив до минимума газ сразу после поворота.

– По карте... чуть раньше, до перекрестка... еще один поворот в эту сторону был... Эмпас[49] – это чего, тупик?

– Тупик.

– Ну вот. Эмпас Сен-Жан. Если они не туда свернули, то тогда мы, значит, полные лохи. Или они великие иллюзионисты. Или и то и другое в одном флаконе.

В это время впереди обозначился еще один поворот направо, тянущийся, как можно было догадаться, параллельно рю Страсбур, назад, в сторону подсказанного всезнающей картой тупика какого-то Святого Жана, или Иоанна.

– Повернем? – Олег бросил быстрый взгляд в сторону шефа.

– Проедем, – снова после недолгого колебания ответил шеф. – И чуток пошустрей. Как уверенно следующие к своему уже недалекому пристанищу аборигены.

Когда пару секунд спустя они уже миновали перекресток и у Иванова отлегло от сердца, он сполна отдал должное интуиции сидящего рядом начальника. На отходящей вправо дороге, где-то метрах в сорока впереди, точнее даже, не на самой дороге, а на небольшом пятачке перед, очевидно, каким-то (скорей всего, вторым по счету) домом, перед их взором на мгновенье мелькнул черный профиль «шестой» «Ауди», с характерной покатостью крыши, придающей всему ряду боковых стекол этой модели автомобиля форму полумесяца или апельсиновой дольки. По всей видимости, машина готовилась к въезду на внутреннюю территорию дома, через автоматически раздвигающиеся ворота.

– Как думаете, нас успели заметить? – спросил молодой оперработник, опять немного сбавив скорость.

– Ну... что что-то мелькнуло, может, и заметили, – пожал плечами оперработник в возрасте, но тут же добавил: – Хотя Бутко-то мог засечь. Он же с правой стороны сидеть должен. А тот, с водительского места, из-за его видной фигуры, я думаю, вряд ли что-то разглядел. Если вообще внимание обратить успел.

– Ну... Альбертычу-то, ему на этот пробел указывать... резона вроде бы нет.

– Думаешь?

Выразительность и многозначительность тона, с какими был задан последний вопрос, заставил Олега слегка поежиться, но он тут же отогнал едва мелькнувшие где-то в глубине его подсознания тревожные мысли.

– Ну... если бы он решил опять переметнуться, то зачем позволять сюда-то себя привезти. Место-то уже засвеченное. Им же самим. Можно было б сразу из этого «Гнома» такие ноги сделать. И ищи-свищи... Нет?

– Ну... – неопределенно протянул Соколовский, немного рассеянно глядя в свое боковое стекло, и, отведя взгляд немного назад, тут же воскликнул: – О, гляди-ка! Альбертыч ее тоже тогда заметил.

Иванов, резко наклонившись вперед, к рулю, повернул голову направо. Сзади слева, над кронами садовых деревьев, он увидел верхушку единственной сохранившейся башни базилики Святого Дионисия, видом с ее тыльной стороны. Но последовавшее тут же, оттуда же, справа, напоминание: «За дорогой следить тоже не забываем» – снова вернуло его глаза на прежнее место. Прямой путь заканчивался Т-образным перекрестком.

– Куда теперь? – обратился за дальнейшими инструкциями водитель.

– Теперь давай направо, – распорядился штурман. – Там сейчас немного постоим. Минут пять-десять. Пока наши протагонисты спокойно усядутся за стол переговоров. Потом завернем в переулок. Но уже с той стороны. Откуда они сами заехали. И прокатимся мимо хазы. Я думаю, грех не воспользоваться такой возможностью. Для того, чтобы пополнить... архивы нашего госфильмофонда. Кадрами недвижимости. – Он похлопал рукой по крышке ноутбука. – Аппаратура в полной боевой... Вот здесь вот где-нибудь и тормозни. На обочине. Чуть-чуть подальше. Вот... так, хорошо.

– А потом? – спросил Иванов, заглушив мотор.

– А потом... прокатимся назад. Уже изведанной тропой... бескорыстной любви. И попробуем окопаться где-нибудь так, чтобы можно было запечатлеть гордый профиль их вороного жеребчика, видом желательно с левой, водительской стороны. Если, конечно, это еще будет позволять освещенность местности. Есть возражения против данного сценария? – Посмотрев на своего молодого коллегу, который в ответ только красноречиво покачал головой и развел в не менее красноречивом жесте руки, руководитель парижской резидентуры удовлетворенно кивнул и извлек из плоского поддона в «торпеде» их боевого скакуна белый цилиндрик сигареты и аккуратный золоченый брикет, временно помещенные им туда каких-то десять минут назад. – Ну вот и ладненько. Тогда я пока все-таки... позволю себе осуществить свою отсроченную, не голубую мечту и отравить вам продуктами горения несколько мгновений вашей непорочной юности. Согласен, гнусная привычка, но... по крайней мере, я, как Марк Твен, взял себе за правило никогда не курить более одной сигареты... одновременно.

– А вы... никогда не пробовали?..

– Чего?.. Трубку, что ли?

– Да нет. Вообще... бросить.

– Почему, пробовал.

– Безуспешно?

– Напротив. Моя первая жена терпеть не могла дыма. Пришлось бросить. Жену. Так что... – Соколовский нажал на пьезоконтакт и поднес сигарету к губам, правда, в самый последний момент, перед тем как ее прикурить, он, как настоящий джентльмен, все же не забыл сделать вежливую оговорку: – Си ву навэ рьян контр[50].

X

Михаил Альбертович Бутко находился сейчас в одиночестве в небольшой квадратной гостиной, расположившись в не очень для него удобном, немного низковатом по своей посадке кресле, чьи подлокотники, наоборот, были, на его взгляд, чрезмерно высоки, так что чуть ли не доставали до верхнего обреза спинки кресла. Они всего лишь каких-то минут десять назад переступили порог этого не очень большого и довольно неброского и скромного двухэтажного дома на восточной окраине предместья Сен-Дени, мало чем отличающегося от других строений, расположенных по соседству, в этой достаточно широкой полосе небольших частных земельных владений. Хозяин дома, или кем он там на самом деле являлся, проведя его в эту гостиную, немедленно удалился под предлогом приготовить кофе, а на самом деле, скорее всего, в первую очередь для того, чтобы подготовить и включить звукозаписывающую аппаратуру. Странное дело. Совершенно очевидно, что в отношениях между профессионалами подобные вещи всегда являются весьма явным секретом Полишинеля, и тем не менее он, как известный голубой воришка Альхен из «Двенадцати стульев», который крал и которому при этом было стыдно, постоянно пытался зачем-то закамуфлировать свои вполне очевидные и объяснимые действия какими-то детскими «легендами».

Бутко усмехнулся. И усмехнулся не только поэтому. Внутри него, как в каком-то бродильном чане, внешне незаметно, подспудно, все сильней и сильней начинали бурлить пузырьки затаенной злой радости. Он видел, как человек, год назад заманивший его в старательно сотканную паутину и постепенно все больше и больше опутывающий по рукам и ногам невидимыми прочными нитями, сам, пока еще не осознавая и даже не предчувствуя этого, начал потихоньку делать маленькие, медленные шажки по направлению к уже раскрытой, взведенной и жадно ждущей его мышеловке. Правда, в данный момент эта радость была не совсем кстати, вернее даже, совсем некстати. И Михаил Альбертович это очень хорошо понимал. Любое, даже самым тщательным образом скрываемое, торжествующее злорадство могло неосознанно, повлияв на его эмоциональный настрой, каким-то едва заметным диссонансом нарушить ту «правду характера», которая должна была самым естественным образом окрашивать детально и всесторонне продуманную (не только им одним, а при участии целого коллектива заинтересованных лиц) линию его поведения в этих весьма непростых обстоятельствах, предполагающих, вполне возможно, самые неожиданные повороты последующих событий. Поэтому он, слегка нахмурив брови и опустив вниз уголки губ, что тут же придало его лицу (правда, весьма и весьма легкое) недовольно-надменное выражение человека, с одной стороны, уверенного в высокой курсовой стоимости своих акций, а с другой – задетого тем, что среди окружающих его людей они почему-то всегда котируются гораздо ниже номинала, принялся немного небрежным и рассеянным взглядом изучать элементы окружающего его интерьера.

С момента его прошлого и единственного до сего дня посещения этого дома в гостиной произошла кардинальная смена обстановки. Это коснулось и мебели, и штор на окнах, и окраски стен, и освещения. Комната даже немного как бы увеличилась в размерах, за счет того, что из нее исчез длинный книжный шкаф, тянувшийся некогда практически вдоль всей дальней стены и заставленный плотными рядами упитанных фолиантов. Со стен также исчезли два небольших пейзажа и две жанровые сценки, написанные маслом, в подражание стилю барбизонской школы (о которой, впрочем, как хозяин квартиры, так и его сегодняшний гость имели, мягко говоря, весьма слабое представление). Вместо них сейчас, и в совершенно других местах, висели какие-то яркие композиции из разноцветных, но однородных по своей геометрической форме и расположенных в определенно-симметричном порядке линий и пятен.

– Оп-арт. Оптическое искусство, – перехватив взгляд гостя, пояснил бесшумно появившийся в дверном проеме номинальный хозяин дома, катя перед собой тележку, чья верхняя полка была внушительно заставлена дюжиной разнообразных бутылочных емкостей, рядом с которыми, на некотором гордом отдалении, блестел серебром кофейник с длинным вытянутым носиком. – Нравится? – Получив в ответ неопределенную гримасу, он пожал плечами: – Ну... во всяком случае, получше, чем всякие там... сельскохозяйственные мотивы. Тоскливые. Я вообще хотел повесить здесь пару фото... таких больших... с девочками. Художественных, без пошлости. Но наши психологи советуют почему-то именно оп-арт. Говорят, с одной стороны, как бы привлекает внимание. Ярко все так... контрастно. А с другой... не задерживает – предмета нету. Но самое главное, как считается, создает некоторым образом настроение. Непроизвольно, на уровне подсознания. Атмосферу. Вот... так. – Хозяин, потирая руки, с немного самодовольным видом, снова огляделся по сторонам. – И... в целом, как видите, мой дорогой Майкл, полная смена декораций. После предыдущего владельца. Все эти французские ностальгические сопли... рухлядь вся эта, эпохи второй или бог его там знает какой империи... все эти Вольтеры, Руссо, с благоговейными закладками... одним словом... пылесборники – все на помойку. И вот, прошу любить и жаловать... скромный... ненавязчивый... уютный и, самое главное, функциональный англосаксонский стиль.

«Дорогой Майкл», почувствовав деликатное ожидание с его стороны какой-то оценки произошедших в гостиной перемен, снова обвел беглым взглядом окружающий его антураж и, после достаточно продолжительной паузы, с полным отсутствием эмоций заключил:

– Да, так лучше. – При этом он не стал спрашивать, что же такое произошло с предыдущим владельцем этого дома, который, исчезнув куда-то, почему-то не соизволил захватить с собой всю свою «ностальгическую рухлядь», вынудив нового хозяина выбрасывать ее на помойку.

– Я рад, что вам понравилось, – с некоторым едва заметным облегчением выдохнул его визави, опускаясь в стоящее напротив кресло. Несмотря на умело демонстрируемое им абсолютное спокойствие, уверенность и даже некоторую беспечность, он сейчас (да и не только сейчас, а на протяжении всего сегодняшнего дня, с момента своего выхода на явку, впрочем, и до самой явки тоже) находился в состоянии достаточно сильного внутреннего напряжения, если не сказать, нервозности. Он очень хотел убедиться, а скорее даже убедить себя в том, что с его «вернувшимся с холода» агентом за это недолгое время не произошло никаких нежелательных изменений. – Дядя Джефф всегда старается сделать так, чтобы его друзья постоянно чувствовали себя в полном комфорте. – Он сделал подчеркнутое ударение на следующем слове: – И безопасности. Уж в чем, в чем, а в этом на него можно смело положиться, без всяких.

– Хорошее качество, – еще более нейтральным тоном прокомментировал последнее сообщение сидящий напротив него человек с правильными, классическими чертами лица, на котором снова не отразилось ровно никаких эмоций.

«Дядя Джефф» незаметно сглотнул слюну и чуть сжал челюсти. Этот русский снова потихоньку начинал его бесить. Нет, он, конечно, раздражал его и раньше, но сейчас, после всей этой заварившейся, точнее, заваренной капризной рыжей болтуньей каши, это чувство, казалось, не то чтобы ушло в прошлое, но несколько как бы заретушировалось, отодвинулось на задний план. Ан нет. Выходит, приятель так глуп, что даже не в состоянии правильно оценить положение, в котором он очутился, и не хочет делать нужные выводы. Ну что ж, молодец, так держать... Нет, ну надо же. Погорел на бабе, как последний молокосос, а гонору, как у Председателя Верховного Суда. Тоже... пуп земли. Ну ничего. Немного еще подождать... пока круги над водой разойдутся, а там... прижмем так, что мало не покажется. По струнке ходить будет. И улыбаться, как Эдди Мерфи. Только подобострастней. Джефф разжал челюсти и улыбнулся, как Эдди Мерфи, ну или почти как Эдди.

– Ну что, давайте кофейку, пока не остыл. Вы правда не хотите ничего перекусить? А то у меня здесь только тосты.

– Нет, спасибо. Я обедал, а для ужина еще рановато, – вежливо наконец-то слегка улыбнулся в ответ Бутко, но как-то так подчеркнуто вежливо.

– А вы... в этом деле... придерживаетесь строгого распорядка? – Хозяин начал расставлять на разделяющий их невысокий круглый журнальный столик все привезенные им с собой кофейные аксессуары, перенося их по очереди с нижней полки тележки.

– Вообще-то, я во всем стараюсь придерживаться распорядка, – пожал плечами гость и после некоторой паузы добавил, опустив глаза: – По возможности.

– Хорошее качество, – без иронии, или почти без нее, прокомментировал слова своего собеседника Джефф и протянул руку к блестящему кофейнику. – Вам обычный? Или по-ирландски?

– По-ирландски, это с виски?

– Нет, по-ирландски – это, вообще-то, с водкой. И взбитыми сливками. Но... можно и с виски. Как хотите... Или с коньяком. Или по-карибски, с ромом. – Хозяин наклонил длинный носик кофейника над стоящей перед гостем маленькой фарфоровой чашкой. – Так как?

– Знаете что, давайте лучше... как говорят у нас... мухи отдельно, котлеты отдельно.

– Какие мухи? – вопросительно поднял брови Джефф, чуть не перелив кофе через край чашки. – И почему отдельно?

– Отдельно потому, что... раздельное питание полезней. По мнению диетологов.

– А-а. Понял. В таком случае... что предпочитаете отдельно от котлет? То есть от кофе. Каких мух? Что-нибудь из местного пойла?.. Водка?.. Скотч?

– Пожалуй, бурбон.

– Выбор настоящего мужчины. И знатока. Хотя многие под этим словом почему-то подразумевают любое виски, которое производят в Америке. А напрасно. Бурбон бурбону рознь. Вот, рекомендую «Джордж Дикель». Или вот... еще лучше. «Джек Дэниэлс». Это вообще нечто особенное. Его делают в Теннесси, а не в Кентукки, как большинство традиционных бурбонов. Кстати, французики такие смешные люди. Они всерьез думают, что мы назвали так свое виски в честь их королевской фамилии. Ну... все эти... Людовики. Вы знаете. Четырнадцатые. Пятнадцатые. Двадцатые.

– А на самом деле?

– А на самом деле Бурбон – это просто название графства в штате Кентукки.

– А графство назвали в честь кого?

– Графство?.. Графство в честь... Да это, в общем, не важно. Мы отвлеклись. Так вот, в отличие от классических бурбонов, которые перегоняются из кислого сусла кукурузы и ржи, у «Джека», помимо этих двух, в основе еще и соложенный ячмень, что дает небольшой привкус скотча.

– А выдерживается он в чем?

– Выдерживаются все бурбоны в особых бочках. Тоже дубовых, но не простых. Не таких, как здесь, во Франции, или у шотландцев.

– А каких?

– Обожженных внутри. И при этом каждый раз в новых. Это дает немного сладковатый привкус и вот такой шикарный красновато-золотистый цвет. Плюс особая ключевая вода как основа. Плюс уникальная система очистки через древесный уголь сахарного клена. Причем «Джек Дэниэлс» по капле пропускается через фильтр толщиной три метра. По капле! И перед разливом не в бутылки, как те же кентуккийские бурбоны, а в бочки. Поэтому у него вкус, вдобавок ко всему, еще и мягче.

– Да что вы говорите!

– Сто процентов.

– А что значит из сахарного клена?

– Ну... дерево так называется. Разновидность обычного клена. Растет у нас. В Висконсине.... В Мичигане. Высокий такой. Метров до сорока бывает. Весной сок дает, сладкий. Индейцы из него раньше сироп делали. И даже какое-то еще мороженое свое.

– Серьезно?

– Абсолютно. Вот... закончим все наши дела... приедете к нам и... сами посмотрите. Что за клены. На озера съездим. Великие. Порыбачим... – Хозяин дома произнес последние фразы вполне обыденным голосом, в общей речевой тональности своих предшествующих познавательных полумонологов, словно говоря о чем-то само собой разумеющемся. При этом он очень внимательно (стараясь тем не менее эту внимательность тщательно завуалировать) наблюдал за своим собеседником в попытке оценить его реакцию на только что нарисованную перспективу. Попытка оказалась неудачной, по причине практически нулевой реакции, и повествователь, после короткой паузы, продолжил: – Да, между прочим, интересная вещь. В Канаде даже сейчас из этого сока делают сахар. Производственным способом. Некоторые там... любители... предпочитают его обычному. Ну, тому, который из свеклы.

– Это вам... случайно... не Хелен поведала?

– ... Нет, не Хелен. Это я и сам знал. Еще со школы.

– И про «Джек Дэниэлс» тоже?

– Про «Джек Дэниэлс» меня впервые дед мой просветил. Но да... тоже в школьные годы. Он же у меня сам родом из Теннесси, из Линчберга, где его и начали делать. Сразу же после Гражданской войны. Вот сколько годков-то уже прошло... Ну что... плеснуть?

– Да я его вообще-то пробовал уже. Знаете что, а можно мне лучше вон из той бутылочки?

– «Кэнэдиэн Мист»? – с легкой иронией поднял вверх бровь Джефф и, вытянув из расставленной на тележке батареи упомянутую бутылку, скептично посмотрел ее на свет и после этого медленно свинтил пробку. – Конечно, конечно, можно. Канадцы, между прочим, молодцы. Они перегоняют свое, с позволения сказать, виски до такой крепости, что, в конце концов, лишают его всех первоначальных ароматов. – Он плеснул охристой струей по дну и стенкам широкого стеклянного цилиндра и при этом, следя глазами за собственными действиями, снова, словно между делом, небрежно бросил: – Между прочим, Хелен к нему тоже более всех других благоволит.

– Я знаю. – Сидящий напротив него любитель канадского, с позволения сказать, виски взял в руки заполненный на четверть бокал и, слегка побалтывая его, произнес тоже вроде бы небрежным, но на самом деле как-то слишком уж небрежным голосом, не поднимая при этом взгляда: – А... кстати, раз уж речь зашла... где она сейчас... интересно?

– Кто? – наливая себе столь разрекламированного им перед этим, и все всуе, красноватого «Джека», притворно непонимающим, равнодушным голосом спросил Джефф, в глубине души которого уже запрыгали радостные чертики. Будучи отменным психологом и... вообще... калачом тертым, он, как опытный музыкальный настройщик, почувствовал в тоне голоса своего визави явную фальшь и понял, что она значит. «Ах, тебе все-таки интересно. Это хорошо. Нет, разумеется, единственно лишь поскольку речь зашла. Понятно, понятно», – подумал он, но эти мысли никоим образом не отразились на его непонимающем лице.

– ...Хелен, – пояснил визави с простоватой улыбкой, которая тоже вышла у него довольно фальшивой.

– Ах, Хелен. Вот этого точно сказать не могу. – Джефф медленно, один за одним, цепляя специальной лопаточкой кубики льда из стоящего на тележке ведерка, бросал их в свой бокал. – Последний раз виделись мы с ней в Нью-Йорке. Правда... – он тут же поспешил уточнить, – только в официальной обстановке. Сразу же после ее благополучного прибытия. Я же туда тоже летал. На доклад. Вот вместе и отчитывались. Она – за все свои дела. В том числе, разумеется, и за пароходные. Я... за нее.

– И за меня, – спокойным тоном дополнил это сообщение Бутко и, не сводя пристального взгляда с его автора, поднес к губам кофейную чашку.

– И... за вас. Естественно, – после небольшой паузы, растянув губы в добродушной улыбке, подтвердил автор сообщения и, подняв свою чашку, медленно выцедил ее содержимое. Ощутив некоторый дискомфорт от по-прежнему направленного на него взгляда, он, едва поставив на стол пустую фарфоровую емкость, тут же хлопнул себя ладонью по лбу. – Да, вспомнил, она сказала, что хочет обязательно домой на какое-то время заскочить. В Торонто.

– Тоже на озера?.. Порыбачить?

– Ну... это уж мне доподлинно не известно. Но, если хотите, я могу навести справки. По своим каналам.

– А просто позвонить нельзя?

– Кому?

– Ей.

Джефф опять почувствовал внутри легкое раздражение. Он только решил поиграть на нащупанной слабой струнке агента, как тот опять начал наглеть и задавать издевательские вопросы. «Нет, все уже, хватит. Пора этого типа брать в ежовые рукавицы. Пора», – подумал он и сказал, снова с улыбкой, только на этот раз уже гораздо менее добродушной: – Можно... Ну что... звоню?

На этот раз уже Бутко не выдержал направленного на него взгляда и хмуро буркнул:

– Не надо.

– Ну что ж... – в голосе его собеседника слегка проскользнули нотки удовлетворения от маленького реванша, – не надо, так не надо. – Правда, буквально тут же, наклонившись вперед, к столу, собеседник произнес уже совсем иным, сухим и четким канцелярским тоном: – В таком случае давайте тогда перейдем прямо к делу. – Он несколько секунд помолчал, по всей видимости, не зная, как лучше и с чего начать, при этом взор его остановился на пустых кофейных чашках. – Не хотите еще кофейку? Пока горячий.

– Нет, спасибо, – покачал головой Бутко.

– Напрасно. Ничто так не бодрит, как чашечка хорошего, горячего, крепкого кофе.

– Выплеснутая в физиономию.

Хозяин дома и номинальный хозяин положения, переварив услышанное, внимательно посмотрел в лицо своему гостю, который между тем медленно поднес к губам бокал с виски.

– А... я не знал, дружище, что у вас такая склонность к юмору. В частности, к черному.

– Так ведь, как говорят наши местные друзья... noblesse oblige[51], – кривовато усмехнулся гость, опуская изрядно обмелевший бокал на столик. – В моей ситуации только и остается что юморить.

– В каком смысле?

– В таком. Петелька-то постепенно затягивается... затягивается.

– Не болтайте чепухи. Какая петелька? Вы же здесь, все нормально.

– Сегодня здесь, а завтра... неизвестно в каких краях.

– Перестаньте, Майкл. Что за паникерские настроения. Вы же сами передали нам в сообщении, что комбинация с подставой вашего шефа прошла успешно.

– Передал. Ну и что. На пароходе вроде прошла успешно. Но это только одна комбинация. А партия-то еще продолжается. В Москве ведь тоже не полные идиоты сидят. Они же просто так этого дела не оставят. Обязательно будут дальше рыть.

– Ах вот вы о чем. Ну я же вам об этом... уже неоднократно. Мы тоже обо всем этом думаем. И не только думаем, а уже принимаем самые активные меры. Но... об этом мы еще поговорим... после. А сейчас давайте о других вещах. Прежде всего, о тех операциях по связи, которые прошли в Москве. Наши люди... те, кто выходил с вами на контакт, сообщили нам, что все они прошли, в общем-то... гладко. Это действительно так?

– Ну... что касается меня... насколько я это могу оценить, то да, гладко. А там я не знаю.

– Ну вот... с их стороны никаких особо подозрительных моментов не отмечено. Наблюдения за вами вроде бы тоже не выявлено.

– Я рад.

– А вы сами за собой ничего не почувствовали?

– Вы имеете в виду физическую слежку? Наружку?

– Да.

– Нет, не почувствовал.

– Ни в эти дни, ни во все остальные?

– Ну... в остальные я, в общем-то, в течение всего дня в «лесу» находился.

– Где?

– В «лесу». Так мы называем нашу штаб-квартиру. Центр. И после работы нигде особенно тоже не мотался. Сразу домой.

– На работу на машине ездили?

– Нет, в Москве сейчас пробки просто сумасшедшие.

– Что, серьезно?

– Не то слово. Париж в этом отношении еще... райский уголок. Мечта автомобилиста. В столице нашей Родины в центр города в час пик вообще лучше не соваться. Быстрее пешком дойдешь. Так что... на работу и с работы мы вместе с народом. На метро и ...служебном автобусе.

– В метро не проверялись?

– Ну а как же без этого. После пятнадцати лет в разведке везде начинаешь проверяться. Автоматически. Вне зависимости от обстоятельств. И всегда. Даже в отпуске.

– Это верно. Сам себя на этом тоже иной раз ловлю. Бывает, приезжаешь домой, идешь в какое-нибудь заведеньице и, вместо того чтобы нормально оттянуться, начинаешь выглядывать, кто там... ну, впрочем, это не важно. Ну, так и что?.. Что-нибудь подозрительное заметили?

– Нет, никаких признаков. Все, конечно, может быть, но... у меня на эти вещи нюх.

Джефф внимательно посмотрел на своего собеседника и задумчиво протянул:

– Это хорошо... хорошо. – Сделав медленный, как бы церемонный глоток из своего наполненного льдом бокала, он на секунду застыл, словно смакуя дорогой его сердцу напиток, но уже буквально в следующее мгновение, встрепенувшись, продолжил бодрым голосом: – Ну что ж, давайте теперь о главном. О том, ради чего, собственно говоря...

– Ну... что о главном... – пожал плечами собеседник. – Вы уже сами, я так понял, догадались. Иванов на пароходе выполнил свое задание, можно сказать, мастерски. Фотографию нужную с компьютера снял. Доставил.

– Только ее одну?

– Почему. Все файлы с жесткого диска скачал. Как положено.

– Молодец, отлично. Мы там, помимо всего прочего, еще несколько снимков ввернули. Таких... интересных. Вашим аналитикам будет... как говорится... пища для размышления.

Бутко, нахмурившись, опустил вниз глаза и процедил выразительным тоном:

– Нашим?

– Ну... я имел в виду... – немного смущенно и настороженно посмотрел на него Джефф.

– Уважаемый мистер Нортон, – по-прежнему не поднимая взора, сухо и отчетливо произнес Михаил Альбертович, немного растягивая слова, отчего каждая исходящая из его уст фраза стала звучать весомо и несколько торжественно. – Давайте, как говорится, поставим точки над «ай» и перечеркнем «ти».... Наше сотрудничество началось, как известно... помимо моего личного большого желания и воли. Хотя, разумеется, цепями меня к вам никто тоже не приковывал. У меня был выбор... Он всегда есть... у каждого из нас, в любой ситуации. Я этот выбор сделал. И сделал его вполне сознательно. И этим самым отрезал себе все пути назад... – Немного помолчав, он продолжил, но уже менее пафосным, усталым голосом: – Мне уже сорок два года, Джефф, и... поверьте... я не хочу оставаться на бобах. Пусть это прозвучит немного напыщенно, но... я выбрал корабль, на котором хочу проделать... остаток своего путешествия под названием жизнь. Метаться поздно. И я хочу, чтобы меня считали... по крайней мере, пусть хотя бы внешне, формально... своим на этом корабле. Своим... вашим. Вам ясно? Вы же сами завели меня в свою сеть и подняли на него.

– Ну что вы, Майкл, что вы, – поморщился мистер Нортон. – Какая сеть? О чем вы говорите? На самом деле, мы протянули вам мостик на наш корабль. Руку дружбы. Спасательный круг.

– Спасательный круг?

– Ну... может быть, по форме это выглядело несколько грубовато. Не так изощренно, как это делают наши коллеги с Британских островов. Зато прямее и... честнее. Вспомните, мы играли с вами вполне открыто. Как профессионалы с профессионалом. И, конечно же, вы для нас свой. Тут не может быть даже никаких сомнений. Это я просто оговорился. Специально. В шутку. Вы со мной пошутили. Я с вами. И, прошу вас, ради бога, не называйте меня мистер Нортон.

– А... это не ваша фамилия?

– Почему... моя. Зовите меня просто, по имени, Джефф. Как раньше. Как всегда. Ну что... Майкл? Все недоразумения разрешены? Недопонимания. Снова... друзья? А?

– Друзья, – после некоторой паузы, нейтральным тоном, ответил Майкл, но, встретив немного настороженный взгляд своего собеседника, слегка улыбнулся.

– Вот и отлично, – с облегчением выдохнул собеседник и протянул руку к своему бокалу, в котором еще плескалось граммов тридцать немного поблекшей от таящего льда красноватой жидкости. – Давайте-ка за это еще... по глоточку... Вот так. – Чокнувшись с сидящим напротив спарринг-партнером, он медленно перелил в рот остатки своего виски и аккуратно поставил на столик бокал, на донышке которого сиротливо осталось дотаивать полдюжины ледяных комочков. – А теперь... давайте поговорим о Манаеве.

– Минаеве.

– Минаеве. Расскажите, пожалуйста, как он себя повел, когда вдруг выяснилась... неожиданная страшная истина. Вообще, как все это... обстояло.

– Да... в общем-то, обстояло все довольно просто. Иванов, как и следовало ожидать, по приезде сразу же доложил начальству. Это было в понедельник. Мы прилетели во вторник. Ну... об этом была договоренность заранее.

– Да, да, я помню, вы говорили.

– Собрались мы в кабинете начальника отдела.

– Мы – это?..

– Мы – это он, я, Минаев и Иванов. Поначалу все вроде шло так... чинно, гладко. Иванов начал повествовать о своих приключениях на этой «Королеве Елизавете». Все по порядку, без каких-либо намеков. Усыпил бдительность. А потом... я так думаю, по команде шефа... такой, незаметной... достает компьютер, и бац, фотография – Минаев в обнимку с рыжеволосой мадмуазель. В аудитории, естественно, мгновенная тишина.

– И... что Минаев?

– Сначала, конечно, шок. Но, надо отдать должное, оправился быстро. Правда, потом повел себя хуже некуда.

– В смысле?

– Для него самого. Глупо. Буянить начал. Но это в его стиле. Если его вывести из себя, сразу становится какой-то такой... дурной. Равновесие тут же теряет. Самообладание.

– Вы сказали... буянить?

– Ну, не то чтобы буянить. В аффекте был. Очень сильном. Оправдываться, конечно, сразу стал, и так... с агрессией. Мол, провокация. Подстава.

– А что шеф?

– А шеф, я думаю, скорей всего, именно этого и ожидал. Чего-нибудь в таком роде. Подобной реакции. Сразу же, откуда ни возьмись, «архангелы» появились. Церберы.

– Это кто такие?

– Это... отдел нашей собственной безопасности. Внутренняя контрразведка.

– И что?

– И... увели. Подозреваемого. С нами тут же провели инструктаж, наказав строго-настрого обо всем этом деле держать язык за зубами. Для всех любопытных предлагалась стандартная легенда: Минаев якобы резко заболел. Отправлен на лечение в закрытый госпиталь. Естественно, как и следовало ожидать, к концу недели по управлению поползли слухи. Да и не только по управлению, по всей конторе.

– Какие слухи?

– Ну... что что-то не чисто.

– А как они поползли? Откуда?

– Да, господи, где мы работаем. Секретарша у шефа видела же, что Минаева «архангелы» уводят. Сама же, наверно, их и вызывала по его распоряжению. Нет, бабы в разведке – это, конечно... полный нонсенс. Недаром же кто-то сказал: есть тысячи способов заставить женщину говорить и ни одного, чтобы заставить ее замолчать. Секретные архивы какие-то создаем. Звуконепроницаемые стены. Системы охраны. И сажаем возле всего этого дела... секретаршу.

– И не говорите... – махнул рукой Джефф. – Женский контингент в нашем деле, если и можно для чего-то использовать, то только для одной-единственной цели. И то при этом надо еще как следует... – Он уже начал было развивать свою мысль, но, заметив, как Бутко при этих словах сжал губы и, нахмурившись, опустил вниз глаза, тут же осекся. – А куда они его увели? «Архангелы»?

Бутко пожал плечами:

– Нам с Ивановым этого уже не сказали.

– И никаких предположений?

– Ну, почему. Обычно в таких случаях происходит следующее. Если подозрения очень серьезные... веские... есть улики, доказательства... то в этом случае человека сразу отправляют в специальную тюрьму. Лефортовскую.

– Какую?

– Ле-фор-тов-скую. Следственный изолятор ФСБ. Затем предъявляют обвинение в положенный срок, и... начинается официальная процедура следствия.

– А если не очень серьезные?

– Как в этом случае?

– Ну... да.

– Тогда есть два варианта. Первый – подозреваемого отстраняют от работы и начинают внутреннее расследование. Могут взять подписку о невыезде.

– Невыезде откуда?

– За пределы города. Москвы. Ну и из страны, естественно. Еще кое-какие ограничения. Если нет достаточных оснований, чтобы взять под стражу. Наружку непременно выставят.

– И... что дальше?

– Да ничего. Хорошего. В любом случае, независимо от результатов расследования, человек может поставить крест. И на карьере своей, и вообще... на работе в органах. Плюс еще шлейф потом потянется. Замаранная репутация, позор. Вот поэтому на сей случай был придуман второй вариант.

– Какой?

– Подозреваемому предлагают на время расследования добровольно... подчеркиваю, добровольно согласиться на временное ограничение свободы. Для этого где-то под Москвой, недалеко, существует специальный объект... официально называемый профилакторий... а иными словами, на самом деле самый настоящий изолятор временного содержания. С полиграфом и прочим арсеналом всяких разных... сопутствующих средств. То есть, по сути, как вы понимаете, та же тюрьма, только с несколько иными условиями и режимом и, самое главное, повторяю еще раз, добровольная.

– И ради чего люди соглашаются на такой вариант?

– Ради того, что им взамен обещают полную конфиденциальность их этого временного ареста. Никакой огласки. И в случае, если будет установлена их невиновность... не подтвердятся возникшие подозрения и... так далее, они смогут впоследствии тихо и спокойно вернуться к исполнению своих прежних обязанностей. Я думаю, Минаеву тоже был предложен именно этот вариант, и он, скорее всего, почти на сто процентов, согласился.

– Понятно.

– Что именно?

– То, что вы только что сказали.

– А-а, – протянул Михаил Альбертович. – А я думал, другое.

– То есть? – удивленно поднял вверх брови его интервьюер.

– То, о чем я вам говорил в самом начале. О том, что партия-то продолжается. И к ней уже подключились... новые игроки. С той стороны. Надо что-то делать дальше. Как-то подкреплять... развивать. Нужны новые ходы. Иначе ведь неизбежно... рано или поздно... они начнут подбираться ко мне. Вы понимаете это, Джефф?

– Майкл... – снова скривил физиономию Джефф, – ну я же вам тоже уже сказал и готов повторить еще раз. Ходы будут. И сильные ходы. Поверьте. Я так полагаю... изолятором вашему Минаеву вряд ли удастся отделаться. Как бы не пришлось перебираться за более крепкую решетку.

Бутко, после некоторой паузы, немного саркастично посмотрел на своего визави:

– Ну-ну.

– Послушайте, дружище... – визави решительным жестом приостановил волну предполагаемого дальнейшего скепсиса, – я вам не могу пока говорить всего... вы должны меня правильно понять... тем более что я и сам, кстати, многого не знаю. Но... в самых общих чертах... речь идет о следующем. Изучая предыдущую бурную деятельность нашего... приятеля... везде, где он так или иначе наследил... нам удалось найти кое-какие интересные зацепки. Все они сейчас интенсивно прорабатываются. Причем одна линия уже практически выстроена полностью. Проводятся соответствующие мероприятия. Поэтому... я уже могу сообщить вам некоторые детали. Итак... как вы знаете, этот ваш Минаев... то есть не ваш, конечно, вы понимаете... одно время, лет десять-восемь назад, возглавлял резидентуру в Конакри, в Гвинее. Там у него, как у резидента, на личной связи был один ценный агентишка, из местных. Министр природных ресурсов. Завербован он, правда, был не им, а еще раньше. В конце восьмидесятых. Тогда этот фрукт возглавлял бокситодобывающий комплекс – самое крупное госпредприятие, который, кстати, вы им построили... я имею в виду русские. Советский Союз. У них, у этих... лоботрясов, почти вся экономика на бокситах держится, поэтому неудивительно, что он... агент этот... потом сразу, прямым ходом, прыгнул в министерское кресло. Естественно, не без помощи своих кураторов. Ну а там, на новом месте, стал уже вовсю политическую информацию сливать, зачем, собственно, его и вербовали. Ну и... в конечном итоге где-то, как-то, на чем-то прокололся. Засветился. Самонадеянность подвела, как обычно в таких ситуациях бывает. История получила огласку. Назревал скандал. Раньше-то, конечно, это дело как-нибудь бы да замяли, по-тихому. Выкрутился бы. Но времена-то изменились. Советского Союза больше нет. Кредитов нет. Безвозмездной помощи нет. Ну его и прижали как следует. Политическая конкуренция, борьба кланов... трайболизм. На горизонте замаячила перспектива громкого судебного процесса. А он ведь еще и деньжат за свою непорочную госслужбу на бокситах этих намыл, дай бог каждому. Собственность, ценные бумаги. И все под угрозой ареста. Что же делать? Друзья его... бывшие, как-то сразу все... отстранились. Понятное дело, самим надо отмываться. У Минаева к тому же в это время еще и срок пребывания закончился. Одним словом, начал наш министр метаться. Защиты искать. Поддержки. А он ведь к тому времени, помимо всего прочего, умудрился еще тихой сапой открыть, в своей бокситной вотчине, несколько частных предприятий со смешанным капиталом. В основном, разумеется, как вы понимаете, нашим. Американским. Вот он к нам и кинулся. Помогите, мол. Пропадаю. Ну, подумали-подумали. Жалко вроде паренька. Помогли, чем смогли. Отмазался. Тогда у нас, в Гвинее этой, позиции уже сильные были.

– Извините, Джефф. Но я что-то не совсем понимаю, при чем тут, собственно...

– Объясняю. То, что я рассказал, это все подоплека. А суть в следующем. Сейчас этот деятель... министр бывший, уже почтенный дедушка, от дел мирно отошел, всё передал детишкам, живет потихоньку на своей уютной вилле, на берегу океана. Правда, не в Гвинее, а чуть по соседству – на островах Зеленого Мыса. Так, на всякий случай, от греха подальше. Делать ему сейчас нечего. Бояться особо вроде бы тоже. Со стороны своих бывших русских друзей. Вот и решил он на старости лет мемуарами заняться. Интервью стал давать. За последний месяц целым трем различным изданиям. И то в одном из них какое-нибудь любопытное... откровение проскочит, то в другом. И вот один репортер... с его любимой родины... честный такой парень, правдолюбец... настойчивый... решил поглубже копнуть. Провести, так сказать, журналистское расследование. Провел. И выяснил много любопытных вещей. В том числе то, что один советский разведчик, в начале девяностых работавший в стране под личиной дипломата, с которым у министра этого были в свое время негласные контакты, помимо всего прочего, имел также еще и немалую тайную долю в личном бизнесе своего агента. В том бизнесе, который тот вел... с кем?.. правильно, с американскими компаниями, представители которых, как всем уж давно известно, занимаются в странах третьего мира не только бизнесом, а в первую очередь... чем? Дальше можете тоже не продолжать. И все это, заметьте, не просто слова... признание какого-то старого маразматика. Наш дотошный журналист нашел еще и подтверждающие документы. Которые ой как много могут порассказать о денежных интересах бывшего гвинейского резидента российской разведки в предприятиях, созданных на американские деньги, то есть на деньги не кого-нибудь, а... так называемого главного противника. Вот так.

– Хм. Интересно.

– Очень интересно. Очень. Ну вот, а вы говорите. Нет, мы не сидим на месте. Работаем, работаем. Еще раз хочу повторить, поверьте, Майкл, ваша защищенность, ваша безопасность для нас не пустая формальность, а вопрос самой первостепенной важности. – Автор предыдущего вдохновенного монолога взглядом искушенного психотерапевта, с доброй улыбкой посмотрел на объект своего воздействия. – Ну что, я хоть немножко вас все-таки успокоил?

Издав немного нечленораздельное мычание, объект в конечном итоге признал:

– Успокоил.

– Ну, вот и отлично, – еще шире улыбнулся психотерапевт. – За это можно еще по глоточку. Я смотрю, у вас уже пусто. Повторим? – Уловив одобрительный ответный кивок, он уточнил: – «Кэнэдиэн Мист»?

– Лучше... «Джек Дэниэлс».

– Правильное решение, – одобрил сделанный выбор Джефф и быстренько повторил процедуру наполнения бокалов. – Ну что ж, я думаю, о Минаеве пока хватит. Теперь... давайте поговорим... непосредственно о вас. Вы вернулись в Париж, Майкл... в каком качестве?

– В прежнем. Заместителем резидента.

Физиономия хозяина дома разочарованно вытянулась:

– А... те разговоры, которые шли в последнее время? Чтобы вас на место резидента. Он ведь, вы говорили, последнее время сам вам на это намекал.

– А разговоры эти... остались разговорами.

– Почему?

– Во-первых, в Центре, в управлении, все начальство сейчас обозленное донельзя.

– На кого?

– На меня, на Иванова. Да на всех резидентурских. На весь белый свет. Им же всем тоже досталось по первое число. А они, в свою очередь, на нас отыгрываются. Куда, мол, смотрели? Все время рядом были и не заметили? Как так? А руководство сверху между тем, пользуясь случаем, начинает вовсю в отдел своих людей проталкивать. Ну вот... одним словом, короче говоря... здесь теперь будет новый резидент. Вернее, уже есть. И... не ваш покорный слуга.

– И... кто же он?

– Да... пока непонятно. Темная лошадка. Скорей всего, похоже... кто-то, как мы говорим, из блатных.

– Из блатных?

– Ну да. То есть тот, кто назначен по протекции.

– И откуда же он?

– Пришел из академии. С преподавательской должности.

– А до того?

– Сведения противоречивые. Сам пока молчит, не откровенничает.

– А у вас с ним как отношения?

– Да пока никак. Нейтральные.

– А впечатление какое производит?

– Непростой паренек. Въедливый, дотошный. Скрытный. Сам себе на уме. Глаза умные. С этим будет посложней, чем с Минаевым. Он, кстати, мне кажется, хочет меня отсюда потихоньку сплавить.

– Зачем?

– Вполне очевидно. Чтобы на мое место своего человека поставить. Между прочим, через год в Румынии у резидента срок заканчивается.

– И?..

– Так вот он мне, когда сюда летели, все уши прожужжал. Мол, если бы я захотел, то он бы смог посодействовать. Словечко замолвить.

– В Румынию, – протянул Джефф, и по тону его голоса можно было легко догадаться о том, как он относится к подобной перспективе роста для своего агента.

– Да. В отделе мне, кстати, тоже об этом так... слегка намекнули. Может быть, даже с его подачи.

– А... больше вам там ни на что не намекали? Насчет других каких-нибудь вариантов?

– На счет других? – усмехнулся Бутко. – Намекали. Правда... в другом месте.

– То есть?

– Ну, это уже не в моем отделе. И даже в другом управлении.

– А в каком?

– Да какая разница. Меня это в любом случае не устраивает.

– Почему?

– Ну... не устраивает, и все. По совокупности причин.

Джефф с задумчивым видом поболтал лед в своем стакане.

– А... что это за место?

– Да... пустое, Джефф. Не забивайте себе голову.

– Ну а все же?

– Ну, что за место? В управлении ИАР. Информационно-аналитическом.

– А чем занимается это управление?

– Анализирует информацию.

– Какую?

– Разведывательную.

– Я понимаю. А какую именно?

– Ну... всю информацию, которая поступает по линии Службы. От легальных резидентур. От нелегалов. Из открытых источников, прессы там и так далее. Отовсюду.

– А по каким направлениям?

– По всем. Политическая информация. Научно-техническая. Оперативная – контрразведывательная.

– И куда она дальше идет?

– Наверх. Как мы говорим, по инстанциям. Руководству Службы. В министерства соответствующие. Премьеру. Президенту.

– Вот как. И... какую же должность вам там предложили?

– Начальника отдела.

– По какой линии?

– По научно-технической.

– Хм, любопытно. А кто вам предложил? И вообще... как это все произошло. Можете рассказать?

– Могу. Если это вам так интересно.

– Интересно, Майкл. Конечно, интересно. Вы же знаете, нам не безразлично ваше будущее.

– Знаю, знаю.

– Нет, без всякой иронии, на самом деле. В самом хорошем смысле слова. Ну так и?..

– Короче говоря, вы знаете, я уже говорил, что с девяносто шестого по девяносто девятый работал в Марокко.

– Работали, и... что?

– И то, что у нас там был резидент такой... очень активный. Не в меру. Правда, в основном на словах, то есть на бумаге. Любил забрасывать Центр донесениями всякими... шифровками. По поводу и без повода. На вал работал.

– То есть?

– На объем. Ну... одним словом, считал, что самое главное в разведке – количество переданной информации.

– Ну... – задумчиво покачал головой Джефф, – в этом есть... какое-то зерно. – Правда, перехватив взгляд своего собеседника, он тут же откашлялся. – И... что?

– Ну и, короче говоря, заставлял всех подчиненных ежедневно писать ему служебные записки... меморандумы, и чтоб в каждой из них, минимум на полстраницы, была какая-нибудь представляющая оперативный интерес информация. Которую потом надо было обрабатывать, объединять в сводки по тематике и так далее... одним словом, придавать товарный вид. А я с документами всегда умел работать и любил. В общем, понравились резиденту мои аналитические способности, и он меня на эту работу практически полностью отрядил. Кончилось тем, что я практически все бумаги в Центр за него и за всю резидентуру писал. Донесения, справки. Так вот этого человека недавно назначили начальником Управления ИАР.

– Выходит, не зря забрасывал Центр бумагами.

– Выходит, не зря.

Джефф снова поболтал в руке свой бокал.

– Значит, вы говорите, он предложил вам место начальника отдела.

– Да.

– А вы?

– Что я?

– Отказались?

– Ну нет, конечно. Я же не совсем еще... больной. Вы же знаете, в нашей системе раз откажешься, потом уже вообще ничего никогда предлагать не будут. Сказал, что надо подумать.

– Будете думать?

– Зачем? Я же вам сказал, что меня этот вариант не устраивает.

– Почему?

– Потому. Потому что здесь у меня еще есть какой-то шанс уйти, когда меня начнут брать в оборот. А там, в самом логове...

– А почему вас должны брать в оборот?

– Что вы спрашиваете такие вещи, Джефф? Вы сами все прекрасно знаете. Потому что все агенты рано или поздно кончают одинаково. Если они дают не липу, а... действительно стоящую информацию.

– Ну... это вопрос, в общем-то, еще довольно спорный... – начал было хозяин дома, но, увидев перед собой ярко выраженную скептическую ухмылку, снова не стал развивать дальше свою мысль. – Скажите, Майкл, а когда вы должны дать ответ этому своему бывшему начальнику?

– Он попросил меня определиться до середины декабря.

– То есть осталось всего ничего... А как вы ему собирались об этом сообщить?

– О чем? О том, что отказываюсь от его предложения? Да никак. Дипломатично промолчу. Он все-таки хоть умом особо не блещет, но не до конца уж дурак. Понять должен.

– Н-да?

– Да... А... что вы на меня так смотрите, Джефф? Я вам говорю вполне открыто и серьезно. Работать на вас не здесь, а там у меня нет ни малейшего желания. И вообще, скажу честно... после этого моего последнего визита на любимую Родину возвращение на нее... пусть даже и не очень надолго, как-то, знаете ли... перестало входить в мои планы.

– Ну... не надо так нервничать, Майкл. Разве я сказал вам что-нибудь подобное? Ни о каком возвращении никто пока и речи не ведет.

– Пока.

– Ну, что вы придираетесь к словам. Пока, не пока. И вообще... все эти разговоры... абсолютно эфемерные. – Чувствуя сам, что последние слова прозвучали в его устах нельзя сказать, чтобы очень уж убедительно, их автор поспешил увести разговор от этой довольно щекотливой темы: – Давайте лучше опять вернемся... к более предметным вещам. Вы провели в Москве в общей сложности больше недели. Наверняка за этот срок смогли узнать чего-нибудь новенького... интересного. Из жизни вашей конторы. И вообще... было бы любопытно послушать, чем вы там все это время занимались. Не поделитесь впечатлениями? С дядей Джеффом.

– Отчего же, поделюсь.

– Вот и чудесно. Еще капельку?

– Нет, спасибо. Достаточно.

– Ну, достаточно, так достаточно. – Дядя Джефф немного сполз вниз на своем кресле и, небрежно закинув левую ногу «четверкой» на правое колено, широко улыбнулся: – Итак, Майкл... я вас слушаю.

* * *

Было уже начало седьмого. Вступающий в свои права вечер ускоренным темпом все гуще и гуще обволакивал улицы предместья своим сумеречным покрывалом. Использовать в этих условиях опертехнику было уже практически бессмысленно, и поэтому ноутбук в собранном походном состоянии спокойно отдыхал на заднем сиденье «Рено-Клио», чей цвет было уже достаточно трудно идентифицировать в блеклом вечернем мареве. Сама машина стояла на нечетной стороне улицы Альбера Вальтера, перпендикуляром подходящей к месту наибольшей кривизны изгиба того самого ответвления дороги, что убегало вправо от развилки перед базиликой Сен-Дени до своего пересечения со Страсбургской улицей. Стояла она, аккуратно примостившись на обочине, почти перед самым перекрестком, напротив входа в еще открытую маленькую табачную лавку. Место это было удобно тем, что, во-первых, с него, метров за пятьдесят, просматривались подъезды к перекрестку со стороны рю Страсбур, а во-вторых, на самом перекрестке движение автотранспорта неизбежно замедлялось по причине соответствующих дорожных знаков, поставленных здесь в силу близости станции метро «Базилика Сен-Дени» и ведущих к ней наземных переходов.

Оба седока «Рено», расположившиеся на передних креслах автомобиля, молчали, сосредоточенно вглядываясь в приближающийся к ним фрагмент дорожной ленты, уже достаточно хорошо освещаемый вытянувшейся вдоль тротуара вереницей фонарей. При этом седок, находящийся справа, снова неторопливо покуривал, тонкой струйкой выпуская изо рта дым в небольшую амбразуру, образовавшуюся между верхним краем дверцы и опущенным чуть вниз боковым стеклом. За все время их «стояния на Угре» мимо них, в сторону улицы Габриеля Пери, уходящей вниз, на юг, в сторону Парижа, промчалось уже где-то около полусотни машин различных марок, модификаций и расцветок. Черной «шестой» «Ауди» среди них замечено не было.

Кстати, весьма велика была вероятность того, что данное искомое транспортное средство этим вечером могло вообще здесь больше не появиться. С места его последней парковки, на территории частного владения, в дачном массиве, в город можно было попасть и другой дорогой, идущей чуть восточней и носящей весьма знаменательное и гордое имя «Проспект Ленина», что приятно удивило, хотя и немного позабавило товарища в черном берете и его молодого коллегу, когда они изучали по карте топографию близлежащих к ним районов. И тем не менее, по некой молчаливой договоренности, и «товарищ», и «коллега», не пытаясь подвергнуть вслух сомнению необходимость своего присутствия в данном месте в данное время, продолжали молча внимательно следить за дорогой. И их терпеливая настойчивость в конечном итоге все же была вознаграждена.

Где-то уже в половине седьмого на подъезде к перекрестку показались знакомые характерные контуры. Черная «Ауди А-6», сбросив скорость где-то до тридцати пяти—сорока километров, плавно прокатилась по уходящей направо, вниз, параболе, на какую-то пару секунд мелькнув перед заждавшимися наблюдателями своим профилем, дав им возможность определить численный состав ее экипажа и даже, с более менее надежной степенью вероятности, идентифицировать этот экипаж персонально.

– Трогаем? – поспешно бросил водитель «Рено» своему соседу, моментально оживив мотор и выжав муфту сцепления.

– Кого? – уточнил сосед.

– Никого, – немного недоуменно ответил Иванов и тоже уточнил, но более выразительным тоном: – За ними.

Соколовский, слегка цокая языком, покачал головой:

—Торопиться не надо. И вообще, юноша, где наша хваленая выдержка разведчика?

– Так ведь упустим.

– Ничего, догоним. Да даже, если сейчас и упустим, невелика беда. В данный момент для нас самое главное – это не стать прокладкой.

– Какой прокладкой?

– Мясной прослойкой для сандвича. Как говорят они. Или яйцами в тисках, как говорим мы.

– А-а... – сообразил Иванов, – это когда мы одному на хвост садимся, а другой за нами пристраивае... – устремив взгляд в сторону нового четырехколесного объекта, приближающегося к перекрестку оттуда же, слева, и скользящего мимо в том же направлении, что и «Ауди», он буквально проглотил последний слог едва озвученного слова и, резко повернувшись направо, выдохнул: – «Крайслер»!

– «Крайслер», – обменявшись с ним быстрым, но многозначительным взглядом, подтвердил его начальственный напарник. – За рулем... он? Твой старый знакомый? Круизный.

– На сто процентов не уверен, на машину загляделся. Но похож, – поспешно ответил Олег.

Соколовский кивнул и спокойно, но собранно произнес:

– Вот теперь трогаем. За «Крайслером». Прослойкой на этот раз будет у нас он. Но пока не выедем на нормальную трассу... оживленную, держись от него как можно дальше.

Следуя команде штурмана, Олег неторопливо выехал на перекресток и, пропустив вперед какой-то как нельзя кстати выскочивший у него из-за спины «Ситроен», отправился по пятам уже оторвавшегося от них на довольно порядочное расстояние «Крайслера», рискуя, в некоторые моменты, на изгибах неровных улиц и поворотах, полностью потерять его из вида. И только когда они, наконец, вырулили на устремившуюся вниз, на слияние с Северной автострадой, улицу Габриеля Пери, Иванов, опять же по подсказке своего соседа, чуть подсократил дистанцию между ними и темноватым «Себрингом», чьи качества днем ранее ему так нахваливал словоохотливый продавец автосалона, того самого, то ли старший менеджер, то ли владелец которого сейчас, по всей видимости, и сидел за рулем этого псевдоспортивного седана. При этом иногда, где-то далеко впереди, особенно при приближении к очередному загорающемуся помидору светофора, седоки «Рено» вдруг четко фиксировали уменьшенный в размерах знакомый задний абрис «Ауди», в фарватере которой, не упуская ее из вида, но и не приближаясь к ней, аккуратно катил эскортирующий ее «Крайслер».

Иванов, немного выйдя на одном из длинных безостановочных перегонов Северной автострады из состояния повышенного напряжения, вел машину в своей привычной манере, левой рукой, опустив правую ладонь на рукоятку переключения скоростей. Задумавшись о чем-то своем, он внезапно и, по всей видимости, немного неожиданно для своего спутника негромко хмыкнул и покачал головой.

– Что такое? – спутник повернул в его сторону голову, украшенную черным беретом.

– Да... так. – Олег сморщил лицо в легкой гримасе. Ему очень не хотелось говорить то, что могло бы быть воспринято как дешевая лесть. В то же самое время просто отмолчаться тоже уже было неудобно, так как его шеф по-прежнему не сводил с него вопросительного взгляда. – Завидую я вам. По-хорошему.

– Чему же это? – небрежно бросил шеф, похоже, уже догадываясь о содержании запрошенного ответа, и, чуть прищурившись, снова устремил свой взор вперед, вдоль безостановочно убегающей вдаль ленты шоссе.

– Ну как... чему... – все равно ответил Иванов. – Предвидению. Умению все просчитать. Интуиции.

– Эк, мил-человек! Нашел чему завидовать. Интуиция не здоровье. Это дело наживное, – успокоил его Соколовский.

– Ну все равно.

– Ничего, не переживай, у тебя еще все спереди. Пардон, впереди. Потому как интуиция есть... что? Правильно. Производная опыта. Как индивидуального, так, впрочем, и родового.

– Ну... наверно, не только.

– А чего еще?

– Ума. Причем на этот раз исключительно индивидуального.

– Да что ты говоришь. Ладно, будем знать. А от чего, как ты думаешь, больше всего зависит сам ум?

– От чего зависит ум?.. М-м... да трудно так сразу сказать.

– Великий Клаузевиц считал, что прежде всего от желудка.

– От желудка?.. А... ну, может быть, в том плане, что голь на выдумки хитра. В первую очередь голь голодная.

– Может быть.

– Хотя... – Иванов уже открыл было рот, чтобы продолжить дискуссию, но сидящий с ним рядом начальственный спутник на какие-то доли секунды его опередил:

– Та-ак, насколько я понимаю, впереди забрезжили огоньки «маршальских» бульваров. Нес-па, мон ами?[52]

– Это окружной бульвар. Типа нашего МКАД. «Маршальские» бульвары сразу же после него, за развязкой.

– Я про них и говорю, про те, дальние, – уточнил Соколовский. – Ну что ж, лабиринты цивилизации неумолимо приближаются. Здесь уже не мешало бы немножко и того... подсократить дистанцию. «Крайслерок»-то, смотри, оторвался. А немецкого «мустанга» и вообще уже еле видно. Давай, давай, потихонечку... притапливай. Смелей, смелей... Вот так... И нормально, ближе уже не надо.

Вскоре растянутая импровизированная кавалькада, состоящая из следующих с разным, но достаточно четким интервалом, один за другим, автомобилей, марки «Ауди», «Крайслер» и «Рено-Клио», в которую (особенно между двумя последними) периодически ненадолго вклинивались всякие прочие приблудные временные попутчики, пересекла бульвар маршала Нея.

Ворвавшись в пределы городской черты, кавалькада практически тут же начала осуществлять довольно замысловатые и несколько алогичные маневры. Сначала она следовала строго на юг, по улице де ля Шапель, затем, где-то в районе между Северным и Восточным вокзалами, резко повернула на северо-восток и направилась в сторону базилики Сакре-Кёр, обогнув которую обозначила было движение в сторону Монмартрского кладбища, но вместо этого вскоре снова повернула на юг и, проплутав, подобно заезжему провинциалу, по лабиринту изломанных улиц и маленьких переулочков Девятого округа, в конце концов прорвалась на стрелу Больших бульваров и полетела в сторону площади Шарля де Голля, представляющей собой некий исходный пункт, нулевую отметку, откуда в разные стороны радиусами разбегались двенадцать именитых парижских проспектов, большей частью напоминавших своими названиями о славных армейских деяниях наполеоновской эпохи.

Как и положено, первой этой площади, именуемой в народе по старой доброй традиции просто Звезда, достигла черная «шестая» «Ауди». Выскочив на нее с авеню Фридланд, «Ауди» сразу свернула направо и тут же влилась в не очень густой, но и не такой уж редкий для выходного дня поток машин, которые аккуратно и дисциплинированно огибали, по правилам кругового движения, являющуюся геометрическим центром площади знаменитую на весь мир пятидесятиметровую Триумфальную арку. Головная машина оказалась уже на противоположной стороне площади, преодолев почти половину пути по ее окружности, когда на мощеную брусчатку этого гигантского блюдца, диаметром в двести сорок метров, съехал первый из ее преследователей.

Лишь только «Крайслер» ушел направо с Фридландского проспекта, в замыкающем колонну автомобиле раздалась резкая команда находящегося на правом сиденье и моментально оценившего складывающуюся обстановку штурмана:

– Олежек, сейчас жми со всей дури! Мы должны выскочить перед «Ауди». Иначе они нас возьмут в тиски.

Когда мгновенно разогнавшийся до восьмидесяти темно-серый «Рено» подкатил к Звезде и, сбросив на повороте скорость, осуществил плавный загиб направо, повторяя маневр своих предшественников, черная «Ауди», сделав почти полный оборот по кругу, уже достигла пересечения с последним по ходу своего движения радиальным отростком, коим оказалась не менее знаменитая, чем Арка, веселая и шумная авеню под немного печальным названием Елисейские Поля.

И в этот раз «производная опыта» не подвела Соколовского. Площадь Шарля де Голля действительно была выбрана их с Ивановым оппонентами не в качестве какого-то необходимого и естественного пункта своего маршрута, а всего лишь как одно из удобных проверочных мест. Иначе зачем им тогда понадобилось нарезать целый круг, чтобы затем снова вернуться к исходному Фридландскому проспекту. Хорошо, что арендаторам «Рено», благодаря вовремя проявленной смекалке и быстроте маневра, удалось во второй раз избежать попадания в тиски, оказавшись на двадцать метров впереди черной «Ауди», предназначенной стать нижней частью этого условного зажимного устройства. Правда, преследователям пришлось теперь продолжать движение прямо перед светлейшими очами преследуемых, и до тех, видимо, пор, пока тем не надоест, наконец, колесить по Звезде и не вздумается свернуть на один из отходящих от нее лучей.

– Олег, прибавь чуток и уйди в другой ряд вон за тот «Мерс», номер спалить могут, – скомандовал Соколовский, ерзающий на своем месте от невозможности ни оглянуться назад, по вполне очевидной причине, ни увидеть, что творится у них в тылу, используя боковое зеркало заднего вида, настроенное на угол зрения водителя. – И вообще, давай потихоньку к «Крайслерку» подбираться.

Олег быстро выполнил предписанный маневр, постепенно все больше и больше прибавляя газу. Они уже миновали свой пятый по счету поворот, ведущий на просторный проспект, получивший имя великой наполеоновской армии, проскользив мимо развернувшегося во всей своей величественной и строгой красоте заднего фасада монументального строения в форме массивной буквы «П», с закругленным арочным проемом и двухметровым опоясывающим фризом, украшенным воинственными ампирными горельефами.

– Поворотник включили. Уходят. Направо, – внезапно, на одном дыхании, выпалил водитель «Рено» и через секунду сам уже резко свернул в следующий отходящий от Звезды лучик.

– Ты куда? – не менее резко попытался одернуть его сидящий справа сосед, но было поздно – «Рено» уже вовсю несся по проспекту маршала Фоша, чье имя, если бы товарищ парижский резидент обратил внимание на соответствующие таблички и указатели, могло бы ему смутно напомнить о «сердечном союзе», связывавшем некогда Францию и Россию. Но внимание товарища было сосредоточено на совершенно иных вещах.

– Они сейчас... к Дворцу Конгрессов катят, – не отрывая сосредоточенного взгляда от лобового стекла, давал отрывистые разъяснения Иванов. – А мы через квартал... угол срежем... с авеню Фош на Малаховский проспект. И туда же выскочим.

– Могли бы вокруг арки кружок сделать и за ними следом, – пробурчал его начальственный сосед, обращаясь непонятно то ли к водителю, то ли к самому себе.

– А так мы сбоку зайдем. Этого они вообще никак не ждут, – все равно ответил водитель.

– Много крутимся. Можем разминуться, – с нотками скепсиса в голосе прокомментировал эту ремарку товарищ в черном берете.

– Может, успеем. – Олег, стиснув зубы, чуть ли не с визгом колес повернул направо и, вихрем проскочив метров двести вперед, сделал еще один поворот направо, после чего, с заметным облегчением, свидетельствующим о скором завершении этого маленького обходного маневра, произнес: – Вот, пожалуйста, авеню Малакофф.

– Это что, в честь нашей подмосковной Малаховки? – глядя в свое боковое стекло, зачем-то абсолютно серьезным тоном спросил Соколовский.

– Да нет, – отверг, хотя и не очень категорично, данное предположение Иванов. – Похоже, в честь Малахова кургана. Севастопольского. Того, что они в Крымскую войну все никак взять не могли. – Он быстро взглянул направо и, заметив на губах у соседа легкую улыбку, тут же добавил: – Хотя, может, и в честь Малаховки. Кто их знает?

Тем временем перед ними открылся вид на еще одну площадь, по своим габаритам не уступающую, если не превосходящую предыдущую, в центре которой на этот раз вместо арки расположилось уже внушительное угловатое здание оригинальной конструкции с прямой, немного скошенной крышей и с мощным высоким козырьком, который, как могло показаться издалека, словно разрезал здание в горизонтальной плоскости на две почти ровные половинки. Вокруг площади, так же как и по периметру Звезды, шло замкнутое кольцевое автомобильное движение.

Выскочив на площадь, водитель «Рено» тут же сбросил скорость и, начав неспешный объезд огромного плоского параллелепипеда Дворца Конгрессов, стал разбрасывать по сторонам судорожные жадные взгляды. Лоб его покрылся легкой испариной. Машина уже миновала поворот на бульвар очередного наполеоновского маршала со звучной фамилией Гувьон Сен-Сир, когда со стороны водительского сиденья послышался тяжелый вздох облегчения. На просторной парковке, раскинувшейся напротив бокового торца Дворца, за которой начиналась еще более громадная территория крупного торгового комплекса, он, наконец, увидел около пяти минут назад временно исчезнувший из их поля зрения искомый объект. Объект этот стоял практически в полном одиночестве на передней линии хорошо освещаемой стоянки, багажником к площади и, соответственно, к Дворцу Конгрессов, и от него сейчас неторопливым, уверенным шагом по направлению к расположенной неподалеку станции метро «Порт Майо», носящей имя вышеупомянутой площади, удалялась высокая плотная фигура мужчины с правильным цезарианским профилем и аккуратно подстриженными густыми вьющимися волосами. Чуть в глубине на дальних рядах парковки вразброс находилось еще десятка два автомобилей. Никакого «Крайслера» среди них не наблюдалось.

Миновав территорию парковки, Иванов переглянулся со своим шефом.

– Вперед, вперед, поступи не ослаблять, – придал своей командой новый импульс уже потихоньку затухающему движению их железного коня шеф. – Завернем за этот... дом союзов, там тормознем.

Во исполнение полученного распоряжения Олег обогнул здание Дворца Конгрессов и остановился под козырьком, возле его боковой стены, на противоположной стороне площади. Он снова посмотрел на своего спутника и произнес выразительным тоном:

—Схожу-ка я, что ли, прогуляюсь. Вокруг этого чуда современной архитектурной мысли.

– Нет, дружок, – слегка вздохнув, категорично отверг это предложение спутник и стянул со своего бильярдного шара покрывающий его черный блин. – Не будем смешивать жанры. Сегодня в роли десанта выступаю я.

Через какое-то мгновение, хлопнув дверью, он уже направился вдоль стены Дворца и вскоре скрылся в темноту за его передним углом. Отсутствовал он не очень долго. Минут через пять, обойдя здание по его периметру, он вновь занял свое место на переднем правом сиденье.

– Ну что? – с нетерпением в голосе спросил Олег. – А, Вячеслав Михалыч?

– Ну... – растягивая удовольствие, протянул Вячеслав Михалыч. – Стоят они там. Уже вдвоем. Почти рядом. Американский конь и немецкая кобылка. Видно, твой этот друг... из автосалона прямо перед нами по этой площади пропылил. Делая финальный проверочный круг. Потому мы его и не увидели. За этой махиной. – Он достал из карманов уже знакомую бордовую пачку с зажигалкой. – Ладно, все, не будем мы больше перед ними светиться. Пусть хлопцы покалякают о своем... о наболевшем. А наша культурная программа на сегодня, можно сказать, полностью исчерпана. Осталось только доклад принять. Или... завтра?

– Да... – почесал затылок Иванов, – лучше, я думаю, завтра. Основательно, на свежую голову.

– Не забудется... чего-нибудь? На свежую-то голову.

– Так он же должен все записать. У него носитель на пять часов рассчитан.

– Рассчитан-то рассчитан, – задумчиво потер подбородок Соколовский и, немного поколебавшись, махнул рукой: – А-а, ладно. Завтра, так завтра. Ну... что, на сегодня тогда... всему личному составу боевой машины пехоты устная благодарность от командования и... по прибытию... сто граммов наркомовских. – Секунду помолчав, он добавил: – А может, и двести. Как пойдет.

– Служу трудовому народу, – бодро ответствовал представитель вышеназванного личного состава.

– Все тогда. Потарахтели сдавать драндулет. Дан кэ кампунг халаман[53].

– Что?

– И домой, говорю, в родные пенаты.

– Это на каком? На малайском или на индонезийском?

– Тебе же уже говорили: между ними нет практически никакой разницы. Индонезийский язык – это просто-напросто джакартский диалект малайского. Который, если уж до конца быть точным, официально называется малайзийским. Кстати, кто-то, помнится, клятвенно обещал нещадно практиковать меня во французском.

– Мы же вроде договорились, что только во внеоперативной обстановке.

– А сейчас у нас какая? Операция закончилась пять минут назад.

– Ну... хорошо. Только... честно говоря, по большому счету, меня еще самого во французском... практиковать и практиковать.

– Ну, вот мы с вами, дорогой товарищ Иванов, и будем... Друг друга уму разуму учить. Кстати, по этому поводу... вспоминаю... я, когда в свое время... в училище учился... в военном...

– В военном?

– В пограничном. Бабушкинском. Знаешь такое?

– Слышал.

– Так вот у нас на курсе один деятель был. Помешанный на самообразовании. Как Ломоносов. И тоже из деревни. Только откуда-то из Галиции или с Волыни. Хохол, одним словом, западенец. Упертый – жуть. Учил все, что... горит, шевелится и плохо лежит. Химию, партполитработу... был раньше предмет такой... интегральное исчисление, основы всяких там продфуражных и портяночных служб. Причем так... неформально учил, основательно. Для души. «Материализм и эмпириокритицизм», например, а также третий том «Капитала» полностью в тетрадки переписал. Слово в слово. От «а» до «я».

– Зачем? В библиотеке не было?

– Смеешься. У нас вся библиотека только ими и была заставлена. Удовольствие человек получал. От самого процесса. Следуя гениальной формуле товарища Бернштейна.

– Движение все, конечная цель ничто?

– Точно. Ну так вот, по поводу языков. У него со школы немецкий был. А он в училище решил еще и английский самостоятельно выучить. Все четыре года зубрил. По своей системе. И вот... уже по выпуску... его на аттестационной комиссии спрашивают, как, мол, с языками дело обстоит, товарищ Мунтян? Отвечает без запинки: «Владею в совершенстве». – «Какими же?» – «Немецким и английским». – «Как английским? В ведомости только немецкий указан». – «Английский учил самостоятельно». – «И что, можете разговаривать, понимать?» – «Конечно, – отвечает, – и понимать, и разговаривать». И тут же делает существенное добавление: «Но только с теми, кто, как я, учил его самостоятельно». – «А с другими как? С самими англичанами теми же?» – «А вот с самими англичанами нет, не могу. Они же его совсем по другой методе изучают». – Соколовский вздохнул. – Вот так. Но... я надеюсь, мы с вами после наших лингвистических занятий в это братство посвященных... египетских жрецов не попадем?

– Постараемся не попасть, – с улыбкой развел руками Иванов.

– Экселян, – удовлетворенно кивнул Вячеслав Михайлович и продолжил, правда, немного медленно, по всей видимости, вытаскивая на свет божий из кладовой своей памяти некоторые слова, стоящие там явно не на самых первых полках: – Алёр... дэклянше... лялюмаж, мон ами, э... ан рут[54].

– А во зордр, мон командан[55], – наоборот, очень четко и быстро ответил ему его сидящий на водительском месте спутник, одновременно повернув торчащий в замке зажигания ключ и уже через секунду тронув машину с места.

* * *

– Так, значит, говоришь, все чисто, – не поймешь, то ли с вопросительной, то ли с утвердительной интонацией процедил мужчина, сидящий на водительском месте черной «Ауди», припаркованной на передней линии уже практически пустой просторной стоянки.

– Чисто, чисто... – подтвердил расположившийся с ним рядом хорошо сложенный шатен, лет двадцати семи – двадцати восьми. – Можешь не волноваться.

– А вот тот «Ситроен»... который, ты сказал, в Сен-Дени у тебя из-за спины выскочил и... какое-то время у нас на хвосте висел, и тот, второй, который потом у Сакре-Кёр за нами тоже раза два вильнул, это не?..

– Да нет. Похожи просто. У них и номера разные. Я и к одному, и к другому по разу слегка прижался, разглядел.

– Н-да? Ну что ж... это хорошо, хорошо. Не зря все-таки ты сегодня за мной покатался. Теперь душа может быть спокойна. Если бы что-то было не так, за нами непременно кто-нибудь бы да высветился.

– Думаешь?

– Сто процентов. – Мужчина в водительском кресле провел рукой по своему торчащему редковатому бобрику и вздохнул: – Сто процентов, мой юный друг. – Произнеся последнюю фразу, он с улыбкой искушенного профессионала повернулся к своему соседу, но тут же нахмурился: – А ты чего такой смурной? А, Адриен?

– Да... – скривил физиономию молодой человек, которого назвали Адриеном. – За тобой все чисто, а вот за мной, у меня такое впечатление, наоборот.

– В смысле?

– Ну... мне почему-то начинает казаться, что меня кто-то пас.

– Почему?

– Я не могу этого объяснить. Какое-то внутреннее чувство.

– Ты заметил за собой что-то подозрительное?

– В том-то и дело, что не заметил. Да мне, в общем-то, по большому счету, и некогда назад озираться-то было. Сам понимаешь. За вами постоянно в оба приходилось смотреть.

– Н-да... интересно. – Мужчина с бобриком, нахмурившись, перевел задумчивый взгляд в боковое окно, но вскоре, встряхнувшись, протянул с немного скептической гримасой: – Да нет... не может быть. Откуда русские могли про тебя-то узнать.

– А если это были не русские? – предположил его сосед.

– А кто?

– Местные ребята. Например.

– ДСТ?

– А почему нет?

– Да ну, откуда им вообще в голову могло прийти, что ты...

– Писательница могла подсказать.

– Какая писательница?

– Ну та... стриженая. Которую мне пришлось на пароходе охаживать, чтобы она отлипла от нашей рыжей красотки. Она ведь наверняка могла что-то заподозрить. Особенно после того, как мне пришлось ее окликнуть, чтобы она не застукала... нашего любопытного паренька в каюте у Хелен.

– Ты все-таки до сих пор думаешь, что она?..

– Не знаю. Похоже, Джефф. Очень похоже. Ты же сам говорил, что это в манере дээстэшников. Действовать в стиле хитрой обезьяны. Наблюдающей со стороны, как дерутся два тигра. И ждущей своего момента, чтобы расправиться поодиночке... с обессилевшими противниками.

– Черт его знает, – обменявшись продолжительным взглядом со своим собеседником, отвел в сторону глаза Джефф, не на шутку, похоже, озадаченный только что услышанным предположением. – Все, конечно, может быть... Может быть.

В салоне автомобиля повисла немного напряженная пауза, которую нарушил Адриен, почувствовавший легкий дискомфорт от того, что своими словами он внес некоторую сумятицу в душевное состояние своего, как можно было догадаться по некоторым признакам, старшего коллеги или шефа.

– Ну вот... – протянул он беспечно-ободряющим тоном, – я смотрю, совсем тебя уже в транс вогнал. Может, действительно просто померещилось. Иногда бывает. Настроение какое-то не то и... на тебе... лезет в голову. Чушь всякая... Бывает ведь?

– Бывает, – согласился старший коллега, задумчиво покачав головой.

– Ну вот, – быстро продолжил коллега младший, уводя разговор от этой не очень приятной темы. – Расскажи-ка лучше, как у вас встреча прошла. Долгожданная. После недолгой разлуки. Беседа.

– Как прошла? Да вроде так, ничего. В общем и целом.

– И что он поведал? Сработала... подстава наша? Все тип-топ?

– Ну... перекрестив пальцы, можно сказать, что на сегодняшний момент вроде все нормально. Если верить его словам.

– А есть основания не верить?

– Да... в общем, нет. Проверять, правда, многие вещи придется. Но пока вроде все сходится.

– Слава богу. Ну а как сам-то он после визита на Родину? Изменился?

– Да тоже вроде не особенно. Как и раньше... нет-нет да и покажет. Гонор свой. Ну ничего, скоро приструним. Найдем средства. Шелковый будет ходить. Да, кстати, представляешь... чуть было не скрыл. Хорошо я вовремя зацепился.

– Чего чуть не скрыл?

– Вещь одну.

– Какую вещь?

– Такую. Очень важную. Можно даже сказать, самую важную. Ему, оказывается, пока он был в Москве, пост новый предложили. Причем такой... весьма и весьма интересный. Так что ты думаешь, он об этом даже не счел нужным поставить в известность. Нет, потом все-таки признался. Когда я его потрошить начал. По-настоящему. А будь кто другой на моем месте... Так бы могло ничего и не всплыть. Вот такой вот... жучок. Постоянно надо ухо востро. Постоянно.

– А что это за пост-то? Который ему предложили.

– Начальник отдела. У них, в Центре. Причем такого, в который стекается информация со всего мира. Для обработки и дальнейшего продвижения... наверх. Причем информация научно-техническая, по всему профилю. Понимаешь, что это для нас значит?

– Естественно. А... что это значит?

– Ну, здрасьте. Во-первых, запомни, знание того, что из себя представляет информация... ее содержание – это уже тропинка к тем, кто ее сливает. А во вторых... это, помимо всего прочего, еще и чужие, порой очень и очень интересные секреты. Русские, надо отдать им должное, по этой линии всю жизнь работают весьма и весьма... нехило. Можно только один проект «Манхэттен» вспомнить.

– А что это за проект?

– Ядерная бомба. Русские в конце войны... той, мировой... вербанули пару... да даже не пару, а целую бригаду ублюдков из нашего исследовательского центра в Лос-Аламосе, которые, подумать только, не за бабки, а по чистым, видите ли, идейным соображениям передали им все схемы... всю технологию. Представляешь? Казалось бы, вроде пустяк – чертежи, бумажки, а какие последствия. Русские тоже получили бомбу. И мир пошел вертеться по совсем другой колее. На целые десятилетия. Вот так.

– Н-да... – Молодой шатен, по всей видимости, подвергая осмыслению всю глубину трагизма случившегося, с многозначительной гримасой покачал головой, но через какое-то мгновение спросил уже почему-то совершенно по другой теме: – Ну и... что? Это значит, что он скоро отсюда свалит?

– Кто? – спросил в ответ его спутник.

– Наш приятель.

– Почему?

– Ну как? Ты же сам говоришь, ему новый пост дают.

– Это он так говорит.

– Неважно. Врать-то ему какой резон.

– Хм, – усмехнулся Джефф. – Давать-то дают, да только... Короче, держись, ты сейчас умрешь со смеху, но этот идиот хочет от него отказаться.

– Почему?

– Боится. Считает, что его там, в родных стенах, быстренько вычислят и возьмут в оборот. А Москва ведь не Париж, оттуда, если что, хрен уже вырвешься.

– Ну... в этом, в общем-то... есть резон.

– А кто спорит? Конечно, есть. Только чего стоит разведка, которая думает только о том, чтобы создавать своим агентам режим наибольшего благоприятствования. Агент должен отрабатывать по полной. И на том месте, где он может принести максимальную пользу. Только тогда у нас будет настоящий результат.

Адриен задумчиво покачал головой, что можно было расценить как знак согласия с предыдущей сентенцией, а можно было и не расценивать. Наконец, он поднял глаза:

– Ну и что ты теперь думаешь с ним делать?

– Я думаю? – искренне возмутился Джефф. – Э нет, дружок. Об этом пусть другие думают. Те, кому побольше моего платят. И кто в уютных кабинетиках да в мягких креслах сидит-посиживает, пока мы тут, как последние бобики, крутимся. Завтра же отправляю подробный отчет с пленочкой в придачу. Пусть теоретики в Лэнгли принимают решение.

– Логично, – согласился его младший коллега.

– Чует мое сердце, правда... – выразительно протянул коллега старший, – что... как бы нашу рыженькую не пришлось сюда опять вызывать.

– Зачем?

– Ну... если... там... сочтут необходимым... а я думаю, так оно скорей всего и будет... надавить на паренька, чтобы он, в свою очередь, принял это многообещающее предложение, то... вполне возможно, она может понадобиться в качестве... так сказать... дополнительного средства воздействия.

– У них же вроде вся любовь резко прошла, как только он на крючок сел.

– У кого, у них? У нее, может, и прошла. Как и положено. А у него... я думаю... Обида появилась, это да. Злость. А любовь нет... вряд ли. Затаилась, может быть. Превратилась в то, что французы называют l’amour-haine[56] . Но... не прошла.

– Почему такая уверенность?

– А я это очень хорошо почувствовал. Сегодня во время беседы. О ней речь когда зашла. Якобы случайно... мимоходом.

– А на самом деле?

– А на самом деле он так специально разговор подводил. Используя зацепки разные.

– К чему?

– К тому, чтобы о Хелен нашей выведать... как там и что. Между делом. Где сейчас находится, что делает.

– Почему ты так решил?

– Ну, так, милый мой, надо же знать психологию. А я в этих вещах воробей стреляный. На мякине не проведешь. Нет, не ровно он к ней дышит, голову на отсечение даю. Не ровно. Так что... чует мое сердце, скоро снова увидим. Знакомую россыпь медных волос. И услышим родные... переливчатые трели.

– А если она не захочет снова с ним?..

– Хе! А куда она денется. Кто ее спрашивать-то будет.

Получив такой, более чем исчерпывающий, ответ, молодой человек с каштановыми волосами немного помолчал и, слегка потянувшись в своем мягком велюровом кресле, спросил, чуть позевывая:

—И когда ты назначил ему следующую встречу?

– Основную – на четверг. Запасную – опять на субботу.

– Не рановато ли? Инструкции-то успеем получить?

– Успеем. Ответ-то ему надо уж вот-вот давать. У них же система жесткая: раз от назначения откажешься, потом уже вообще ничего никогда предлагать не будут. Да, впрочем, не у них одних. Везде так. И боссы наши, я надеюсь, это тоже понимают. Так что... должны поторопиться. С решением.

– Это точно. – Адриен зевнул уже по-настоящему, со смаком. – Ну что, я тогда, наверно... потихонечку... к своим Венсанским воротам? А то ведь еще почти через весь город пилить.

– Что, намаялся?

– Да что-то... сам не знаю. С утра состояние какое-то... дурное. Как будто мешком с опилками из-за угла по голове огрели.

– Это поэтому тебе сегодня все «хвосты» мерещатся?

– Наверно.

– Смотри поосторожней. Я знавал пару ребят из наших, у которых со временем мания преследования началась. Самая настоящая, в медицинском смысле.

– Типун тебе на язык. Ну, так чего, патрон, погнал я, отпускаешь?

– Гони. Как сейчас? Небось через кафе «Hard Rock»?

– Ну так ведь... все по прямой. Бульвар Османн, бульвар Монмартр, бульвар Вольтер. Куда денешься.

– А потом в какие края? К малышке Жаклин?

– Это уж как пойдет, – ответил молодой человек и, опережая грозящий последовать новый вопрос в развитие данной темы, поспешно добавил: – Так когда встречаемся-то?

– Созвонимся.

– О’кей. Ну все, чао. – Адриен потянулся к ручке дверцы.

– Давай, удачи, – нехотя бросил Джефф, но, лишь только раздался характерный металлический щелчок, резко повернувшись, внезапно схватил за рукав своего уже распахивающего дверь напарника. – Хотя нет, постой. Знаешь что, давай-ка теперь я за тобой чуток прокачусь. Хотя бы до Монмартра. Ты прямо не иди. С Османна свернешь на Сен-Оноре, потом по Капуцинам вернешься обратно. На всякий случай. Для успокоения твоей расшатанной нервной системы. И моей тоже.

– О’кей, – повторно произнес напарник и, захлопнув за собой дверь, направился к своему стоящему чуть дальше и слева скакуну.

Через минуту красный «Крайслер», медленно развернувшись, выехал на площадь и, так же неторопливо обогнув против часовой стрелки здание Дворца Конгрессов, свернул по проторенной ранее дорожке на проспект Великой армии и отправился, сопровождаемый следующей метрах в ста позади него черной «Ауди», по направлению к видной издалека, благодаря идущей снизу подсветке, торжественно-величественной Триумфальной арке.

XI

Был четверг. Стояла ясная, сухая и, хоть и безветренная, но довольно прохладная для этого времени года погода. Прохладная, разумеется, по меркам города Парижа, чьи обитатели, не видев снега добрый десяток последних лет, привыкли уже воспринимать температуру плюс четыре в середине декабря как некую природную аномалию.

Невысокого роста человек, с некрупной, но крепкой фигурой и абсолютно голым черепом, стоял возле окна, засунув руки в карманы брюк, и, устремив задумчивый взор прямо перед собой, в сторону застилающей горизонт бурой полосы Булонского леса, постепенно погружающейся в сумеречную вечернюю дымку, медленно покачивался взад-вперед, перенося центр тяжести своего тела поочередно с пяток на мыски и обратно. Его более молодой и рослый товарищ, не имеющий права пенять природе на отсутствие на своей голове должной растительности, сидел сбоку, возле удлиненной вертикальной части Т-образного совещательного стола и небрежными, отрывистыми движениями набрасывал карандашом на лежащем перед ним листе бумаги профили мужчин с завитыми париками и высокими стоячими воротниками и женщин с пышными прическами эпохи галантного восемнадцатого века.

– Н-да... – прервал, наконец, молчание стоящий у окна человек, не меняя позы тела. – Как там паренек в сочинении-то в своем написал?.. В фильме.

– В каком фильме? – повернул в его сторону голову сидящий за столом портретист, прервав свое хоть и увлекательное, но, похоже, просто обусловленное долгим ожиданием, вынужденное занятие.

– «Доживем до понедельника». Или вы такие уже не смотрите?

– Кто мы?

– Ваше поколение.

– Не знаю. За всю Одессу сказать не могу. – Молодой человек снова опустил карандаш на бумагу. – Лично я смотрю. Хоть, в общем-то, честно признаться, и не с очень большим восторгом.

– Ну и какое же он там дал определение? Понятию «счастье». Помнишь?

– Счастье... это когда... тебя... понимают, – синхронизируя с произнесенными словами свои новые штришки, обозначившие маленький вздернутый носик и выпученные глаза какого-то то ли Павла Первого, то ли Робеспьера, произнес художник, завершив уже десятый по счету профиль.

– Верно.

– А к чему вы это?

– К тому, дорогой Олег Вадимыч... – Соколовский, наконец, развернулся на сто восемьдесят градусов и слегка присел на край подоконника, – что все в этой жизни относительно. И противоречиво. В нашем деле, например, когда тебя начинают понимать слишком хорошо, это уже беда. Катастрофа.

Олег Вадимыч положил на стол карандаш и опять, только на этот раз уже в полный фас, повернулся к своему собеседнику.

– Вы думаете... он не сумеет до конца хорошо сыграть свою роль?

Адресат вопроса немного помолчал, опустив вниз глаза, и, наконец, вздохнул:

– Да бог его знает, что я думаю... Помнишь... в Москве тогда, на совещании... Ахаян что сказал?

– Что?

– Про широту человеческую.

– Ну... это, вообще-то, не он первый сказал. Достоевский.

– Тем более.

– А... у вас есть какие-то сомнения? – после паузы немного настороженно произнес Иванов.

Соколовский, скривив физиономию, потер подбородок:

– Понимаешь, Олежек, двойной агент... это такая... квазиумофантазия. Мне, в свое время, довелось довольно плотно с нелегалом одним нашим пообщаться, не будем называть имен. Человек, короче говоря, в разные периоды своей жизни был на связи с несколькими такими... двуликими Янусами. Лично Филби знавал[57]. Так вот тот ему однажды сам лично признался... как говорится, в теплой дружеской обстановке...

– В чем?

– В том, что он сам, в бытность свою главой миссии по связи между ЦРУ и СИС в Вашингтоне, иной раз ловил себя на мысли, что уже переставал четко понимать, на кого же он в конечном счете все-таки на самом деле работал. Вот так. Это Филби. А Зорге того же возьми. Почему Сталин так скептически всю его информацию воспринимал?

– Не доверял потому что.

– А почему он ему не доверял?

– Он никому не доверял.

– Чушь какая. У всякого недоверия, как и у всего на свете, есть свои пределы. Если бы Сталин никому не доверял в своем окружении, то он бы тогда не смог принять ни одного важного решения.

– Тогда почему он не доверял Зорге?

– Ну... я всех причин, конечно, знать не могу. Но в одной не сомневаюсь. Дело в том, что Зорге еще в середине тридцатых... между прочим, с санкции Берзина, тогдашнего начальника военной разведки, то бишь ГРУ... по собственной инициативе стал агентом гестапо. Вернее, не гестапо, а шестого управления разведки.

– Но это же он для прикрытия. Чтоб облегчить себе...

– Не спорю. Но тем самым, согласись, он поставил себя в такое положение, когда вынужден был им тоже какую-то информацию гнать. И гнал. И не какую-то, коли сам лично Шелленбергу ее ездил докладывать. Пусть и о Японии, не важно. Пойми, я далеко не апологет Сталина, просто люблю объективность. Он ведь тоже обо всем этом знал. Поставь себя на его место. Ну, вот как бы ты лично прореагировал на информацию о начале войны, получив ее из такого источника? Пусть даже ты на сто процентов уверен в честности агента, но, когда он начинает играть на два фронта, всегда есть вероятность того, что его могут использовать втемную, для слива какой-нибудь дезы. Нет?

– Могут.

– Ну вот. Второй же раз Сталин поверил Зорге, когда тот сообщил о том, что Япония не собирается вступать в войну в сорок первом. И сибирские дивизии сразу же отправились под Москву.

– Почему же он тогда не захотел обсуждать с японцами вопрос о Зорге, когда те его взяли? Ведь они сами предложили переговоры. Сталин вполне мог его спасти. Хотя бы от казни. По крайней мере, до сорок пятого года.

– Ну, ты спросил. Что для Сталина жизнь одного человека! Для него миллионы ничего не значили. Но это уже... совсем другой вопрос. Меня сейчас не эта тема волнует.

– Я понимаю.

– Или вот хотя бы с Юрченко историю возьми. Уже не из такого далекого прошлого.

– Это который в Риме чего-то там пропал?

– Ну да. Только-только туда приехал. Офицером безопасности в посольство. И на тебе, одним воскресным днем как в воду канул. Пошел Ватиканские музеи смотреть и не вернулся. Вскоре, правда, объявился. Уже в Вашингтоне. Как перебежчик. А через некоторое время снова у нас оказался. С захватывающей историей о том, как его сначала в Риме похитили, потом, напичкав транквилизаторами, увезли в Америку, там пытались завербовать и уже вроде бы завербовали, но в конце концов он, чудесным образом бежав, вновь очутился у своих. Так вот этому делу скоро уже двадцать лет стукнет, а в нем до сих пор так толком всё никак не могут разобраться. Что там в действительности произошло. Как? Почему? И кем на самом деле является его главный герой? Своим среди чужих или... чужим среди своих. Или наоборот. Или все вместе сразу. Я даже думаю, он сам сейчас на этот вопрос вряд ли сможет однозначно ответить. Вот таким вот образом.

– Значит... вы ему все-таки не доверяете, – после некоторой паузы снова нарушил тишину осторожный голос Иванова, в котором в абсолютно равной пропорции смешались утвердительная и вопросительная интонации.

– Кому... Юрченко?

– Бутко.

– Ну... почему. Как сказал кто-то, не помню кто, человеку надо верить всегда... – сделав небольшую паузу, Соколовский с эмфатическим нажимом произнес окончание фразы: – Даже если он говорит правду. Но... в то же самое время... иль не фо жюрэ де рьян[58]. Так вроде у Мюссе одна из пьес называется, нет? – Поймав направленный на него исподлобья, внимательный взгляд Иванова, он вопросительно поднял брови: – Что... вы на меня так смотрите... сэр?

– Я... не совсем понимаю, – пробурчал Иванов, опустив глаза.

– Ну а вот вы как считаете? Только честно. Ля мэн сюр ля консьянс[59]. Нотр... как по-французски будет блудный сын? Анфан?..

– Продиг.

– Нотр анфан продиг... эт иль ревню дефинитивман? Ирревокаблёман?[60] Ответить можно по-русски.

Олег еще больше потупил взор:

—Ну... я же уже высказал свое мнение на этот счет. Еще в Москве.

Соколовский развел руками:

—Мы все его там высказали. Потому сейчас и находимся здесь. В состоянии трепетного ожидания. Было бы очень интересно узнать, укрепились ли вы с тех пор в этом мнении, или же общение с этим человеком, за время нашего нахождения здесь, вдали от Родины, дало вам какую-то новую пищу для размышлений.

Его молодой коллега немного помолчал и, тяжело вздохнув, наконец, произнес, причем на этот раз в его голосе звучало уже гораздо больше уверенных, решительных нот:

—Я не знаю, конечно... двойной агент, как вы говорите... может, всегда личность немного темная, но... мне кажется все-таки, что Бутко, сам по себе, по натуре, не такой... жируэт[61]... не флюгер. Ошибиться мог, да. Оступиться. Кто от этого застрахован? Но когда он говорил о том, что все осознал и сделал окончательный выбор, я думаю, он не врал. И выбор этот ясен. Во всяком случае, я ему поверил. А раз так, то какой резон ему снова куда-то в сторону вилять? Он же по натуре не авантюрист какой-нибудь, не интриган, чтобы игру двойную вести. Слугой двух господ. И не юнец неоперившийся. Человек с опытом. Знает уже, чего хочет. В этой жизни. Я так думаю.

– Человек, который знает, чего он хочет в этой жизни... – как-то так, не очень весело усмехнулся хозяин кабинета, – или слишком мало хочет... или слишком много знает.

– Ну... я не знаю, – пожал плечами приглашенный товарищ. – Во всяком случае, если есть какие-то сомнения, мне кажется, сегодняшняя встреча должна их во многом разрешить.

– Дай бог, дай бог, – уже более обнадеживающе улыбнулся Соколовский и посмотрел на часы: – Ух ты, уже скоро семь. Что-то блудный сын задерживается, задерживается.

– В прошлый раз, помните, они тоже после шести закончили.

– Помню. Но тогда-то они начали в тринадцать ноль-ноль. А сегодня на целых два часа раньше.

– Сегодня разговор, наверно, выдался понасыщенней. – Молодой оперработник выразительно посмотрел на своего шефа: – Попредметней.

– Наверно, – в том же тоне ответил ему шеф.

В это время раздался зуммер стоящего на столе переговорного устройства.

– Да. – Хозяин кабинета, резко подойдя к столу, воткнул палец в бордовую квадратную кнопку.

– Вячеслав Михалыч... – раздался из микрофона молодой, задорный голос, – к вам Михал Альбертыч.

– И-и ждем-с, – вежливо ответив невидимому собеседнику, Вячеслав Михалыч посмотрел на Олега: – О волке речь, а он навстречь. – Он небрежно опустился в свое крутящееся кресло, разместившись прямо по центру горизонтальной перекладины Т-образного стола.

Через минуту, с уставным «Разрешите?», на пороге кабинета показался довольно высокий, хорошо сложенный мужчина, с густой копной темно-русых, слегка вьющихся и аккуратно подстриженных волос и правильным, хорошо очерченным профилем. В левой руке его поблескивала матовым серебристым цветом небольшая плоская коробочка.

– Да, конечно, Михаил Альбертович. С возвращением. Проходите, присаживайтесь, – приветливо обратился к вошедшему хозяин кабинета, указав рукой на противоположную от Иванова сторону приставного стола.

Михаил Альбертович, несмотря на свою достаточно плотную и весомую фигуру, легко и неслышно прошел к столу и опустился на стул в указанном ему месте. В замкнутом пространстве кабинета на несколько секунд повисла многозначительная пауза.

– Ну... как, все нормально? – прервал, наконец, молчание сидящий во главе стола начальник, обращаясь с легкой улыбкой к вновь пришедшему.

– Вроде нормально, – пожав плечами и опустив глаза, неопределенным тоном ответил вопрошаемый.

– Встретились, поговорили?

– Поговорили.

– Ездили туда же... в Сен-Дени?

– Да. Все по тому же сценарию, что и в предыдущий раз. То же место встречи, та же конспиративная квартира. Все без особых фантазий.

– Не обратили внимание... мистера Нортона... на некоторым образом, мягко говоря, легкомысленно-шаблонный подход к организации оперативной связи?

– Обратил. Он, кстати, просил не называть его мистером Нортоном.

– А как? – нарушая субординацию, живо вмешался в разговор Иванов. – Майлзом?

– Просто Джеффом. По свойски, без церемоний.

– Ну, так и что же он вам ответил? Просто Джефф, – вернул разговор к прежней теме Соколовский.

– Сказал, чтобы я на этот счет особенно не беспокоился. Мы не успеем засветиться.

– Интригующая ремарка. Многообещающая. По этому поводу был дан какой-нибудь комментарий?

– Был. Но не сразу, немного попозже.

– Было бы любопытно послушать.

– Вживую? Или в пересказе?

– Лучше, конечно, вживую. – Председательствующий кивнул на лежащий возле Бутко, на столе, плоский серебристый брикет. – Я смотрю, запись уже перенесли.

– Ну а как же. Первым делом.

– Все в порядке? Воспроизводится? Без сбоев?

– Вроде да. Я все, естественно, не проверял. Только на выборку, в нескольких местах.

– А сама техника как? Удобная? – Соколовский сделал еще один кивок, но на этот раз в сторону уже левого запястья вопрошаемого, на котором виднелись часы со стального цвета массивным корпусом на черном кожаном ремешке.

Бутко, повернув руку, посмотрел на розоватый циферблат диаметром со старый юбилейный советский рубль, но только в четыре раза толще, с кучей всяких дополнительных маленьких хронометриков, календарей и характерной эмблемой, в виде распластанных орлиных крыльев, и откашлялся.

– Ну, как сказать. Громоздкая больно. Такая... сковорода. В глаза слишком бросается.

– Ну, так, извините, все-таки «Брайтлинг». Как-никак. Не какая-нибудь там, понимаешь, «Омега».

– Не знаю, я привык к более миниатюрным.

– В миниатюрных места мало. Для начинки.

– Да это понятно.

– А он... обратил на них внимание?

– Да вроде нет... Нет, может, конечно, и обратил, я не знаю, но... не акцентировал, не спрашивал и... вида так... тоже не подал.

– Наверно, разговор был очень интересный. Насыщенный.

– По всей видимости.

– А в обращении как? Проблем не было?

– Да, в общем, нет. Чего там. Включил да выключил. Единственно, когда первый раз нажимаешь... десять секунд надо отсчитывать, выжидать – не очень удобно. А если в это время отвлечет что-то. И вот после этого думай, гадай. Пошла она на запись, не пошла.

– Там же стрелка, на правом календаре, на недельном, должна назад, в исходное положение вернуться. Вот тебе и индикатор. Что включился.

– Все равно... Ладно, это все мелочи. Главное, что в конечном счете не подвела. Техника. Все вроде зафиксировала. От начала до конца.

– Сейчас послушаем, – пожал плечами Соколовский. – Ну что... не томи, врубай.

– С самого начала?

– Да не надо, зачем. Это мы всё потом еще наслушаемся. До одури, до дыр. И не мы одни. Так что... давай без десерта. Сразу к основному блюду. К кульминации.

Бутко, понажимав на миниатюрные, почти не различимые на корпусе серебристого проигрывающего устройства сенсорные кнопочки и погоняв то в одну, то в другую сторону невидимый носитель, каждый раз на пару секунд озвучивая различные фрагменты записанного диалога, наконец, нашел нужное место и сухо отрапортовал:

—Гото