Book: Кэти Малхолланд. Том 2



Кэти Малхолланд. Том 2

Кэтрин Куксон

Кэти Малхолланд

Том 2

Книга III

Тереза 1880

Глава 1

Джо проснулся от холода. Он слышал, как служащий компании, в обязанности которого входило будить рабочих перед сменой, уже стучится в двери соседних домов. Осторожно, чтобы не разбудить жену, он сел на край постели и натянул носки и брюки, потом на цыпочках вышел из спальни и направился по узкому коридору на кухню. Там он зажег лампу, поворошил угли в печи и заварил чай. Стол был накрыт с вечера для завтрака. На нем стояли две большие чашки, в которые он налил кипящий чай. Взяв одну из них, сделал несколько медленных глотков, чувствуя, как горячая жидкость согревает его. В целях экономии по утрам они пили пустой чай, без сахара и без молока. Только во второй половине дня семья позволяла себе выпить чаю с сахаром или чаю с молоком, но они никогда не пили чай и с тем, и с другим, такой роскоши они не могли себе позволить. Вторую чашку чаю, он отнес жене.

– Просыпайся, Мэри, – сказал он, легонько встряхнув ее. – Выпей чаю.

– О-ох! – Мэри зевнула и, перевернувшись на спину, села в постели, натянув одеяло до самого подбородка. – Стало еще холоднее, – прошептала она.

– Да. Вода в ведре возле задней двери замерзла.

– Ты можешь зайти к детям и проверить, укрыты ли они?

– Да, да, я обязательно зайду к ним…

Он вышел из спальни и вошел в комнату по правой стороне узкого коридора. В комнате стояла кромешная тьма, но он, помня расположение кроватей, без труда добрался до постели, в которой лежали, свернувшись комочком и прижавшись, друг к другу, Люси и Бриджит. Тихонько погладив дочерей по взлохмаченным головкам, Джо поправил одеяло и подоткнул его вокруг них. Пройдя к другой кровати, он, улыбнувшись, осторожно коснулся худенького тельца сына, завернутого в одеяло, как в кокон. Бесшумно выйдя из комнаты, он вернулся на кухню.

Была ровно половина шестого. Заслышав первый фабричный гудок, он поспешил надеть пальто. Прежде чем уйти, он зашел в спальню и, дотронувшись до плеча жены, прошептал:

– Я пошел, дорогая.

– Хорошо, иди, – сонным голосом отозвалась она.

Еще раз, погладив Мэри по плечу, он вышел из спальни, добрался до входной двери и направился через двор туда, где масса темных фигур двигалась по улице в сторону судостроительного завода.

Каждое утро, идя на работу, он думал о том, что в целом должен быть благодарен жизни за то хорошее, что она ему дала. А жизнь дала ему любящую жену, трех чудесных ребятишек, и, кроме этого, у него была постоянная работа. Обычно он старался не думать о Кэти – пятне позора на их роду. Он больше не виделся с сестрой после того памятного дня, когда она отказалась от него ради своего шведа, и не имел ни малейшего желания встречаться с ней. Для большинства жителей Джарроу она могла быть доброй и щедрой миссис Фрэнкель, которая открыла кухню для бедняков и занималась различными видами благотворительности. К примеру, каждый год в преддверии Рождества обеспечивала детей бедняков новыми ботинками, и сейчас, когда близилось Рождество, детишки из бедных семей наверняка получат от нее новую обувь и другие праздничные подарки. Но для него она все так же оставалась его сестрой Кэти, которая опозорила его и их род, спутавшись с заезжим моряком.

Сейчас при мысли о сестре он плотно сжал губы, и его лицо исказила недовольная гримаса. С недовольным лицом он вошел в котельный цех, и таким оно оставалось в течение всего рабочего дня. Его лицо стало еще более мрачным, когда около четырех часов пополудни к нему подошел высокий темноволосый молодой человек. На юноше была серая спецовка, но его руки, в отличие от рук рабочих, не были выпачканы мазутом. Стоя рядом с Джо, он молча наблюдал, как тот вколачивает заклепки в предназначенные для этого отверстия, соединяя таким образом два изогнутых стальных диска. Молодой человек наклонился и прокричал что-то ему на ухо, стараясь перекрыть шум цеха, но Джо сделал вид, что не расслышал. Когда к ним подошел Джон Хеверингтон и повторил слова молодого человека, Джо опять притворился, что не слышит.

– Мистер Розье говорит, это чистая работа! – прокричал Джон Хеверингтон.

Чистая работа! Откуда мистеру Розье знать, что это чистая работа? Ведь этот молокосос никогда не брал молотка в руки. Джо в целом не имел ничего против своего начальства. Например, старика Палмера он уважал, потому что тот был действительно компетентен в судостроительном деле. Но молодого мистера Розье, который в этом ровно ничего не смыслил, он презирал всей душой.

Он снова увидел молодого человека вечером, когда вместе со своим тестем покидал завод. В тусклом свете фонаря у главных ворот они увидели, как Дэниел Розье почти бегом пересекает дорогу, в то время как полы его длинного кашемирового пальто развеваются на ветру.

– Я могу догадаться, что заставляет его так спешить, – сказал Джон Хеверингтон, добродушно усмехнувшись. – В общем-то, он неплохой парень. Можно не беспокоиться о будущем палмеровского завода, когда среди управляющих есть такие ребята, как он.

– Если он пошел характером в своего отца, вряд ли можно назвать его хорошим парнем.

Эти слова вырвались у Джо прежде, чем он успел отдать себе отчет в том, что говорит. Джон Хеверингтон резко обернулся и посмотрел на него.

– Ты относишься к нему предвзято, Джо, – сказал он примирительным тоном. – Далеко не всегда сыновья походят на отцов, и ты должен это знать. Из того, что я слышал о его отце, должен признать, что в этом человеке мало хорошего. Но с Дэниелом я знаком лично, и он мне нравится. Я умею разбираться в людях, Джо, я уже более пятидесяти лет работаю с людьми и сталкивался на своем веку, как с простыми рабочими, так и со знатью. Но ни среди тех, ни среди других я никогда не встречал более вежливого и воспитанного молодого человека, чем Дэниел Розье. Честно говоря, меня всегда удивляло, что ты так невзлюбил его с того самого дня, как он появился в нашем цехе. Пойми, он здесь не для того, чтобы присматривать за нами. Он просто обучается судостроительному делу. А самый лучший способ чему-то научиться – это провести какое-то время поочередно в каждом цехе, что он и делает. Он мог бы поехать учиться в Оксфорд, однако предпочел посвятить себя корабельному делу. Он очень способный молодой человек, и вполне возможно, что в один прекрасный день управление заводом полностью перейдет в его руки. И я буду рад, если это случится, потому что заводом должен управлять человек, разбирающийся в деле, а он поставил перед собой цель – узнать все о судостроении. Кстати, я слышал, что во время этой подготовки Палмеры платят ему всего лишь два фунта в неделю. Всего два фунта, Джо.

– Я уверен, что его усилия окупятся с лихвой в будущем, – с недоброй усмешкой заметил Джо.

– Не говори в таком тоне, Джо. Я не могу понять, что ты имеешь против этого парня. Скажи, разве он сделал тебе что-то плохое?

– Нет, он не делал мне ничего плохого.

– Он ничем не отличается от других парней, кроме того, что родился в богатой и влиятельной семье. Но разве это его вина? А в остальном он такой же, как все ребята его возраста. Ты видел, как он бежал через улицу? Это он спешил, чтобы успеть переодеться к свиданию с девушкой, в которую он влюблен.

Джо остановился и в упор посмотрел на тестя, неприятно удивленный доброжелательностью, с которой тот говорил о молодом Розье.

– Ты как-то странно рассуждаешь, Джон, – сказал он с натянутой улыбкой. – Ты считаешь, если он идет на свидание с девушкой, значит, он такой же, как мы?

– Что же в этом странного? – со смехом отозвался Джон. – Если человек родился богатым, это еще не значит, что он чем-то хуже других. Лично мне молодой Розье очень симпатичен, и я рад, что у него появилась невеста. Мне всегда приятно, когда люди счастливы. Кстати, его невеста – на редкость красивая девушка. Она гостит вместе с двумя родственницами у Чарлтонов.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мне рассказала Бетти, она навещала нас на прошлый уик-энд. Разве Люси ничего не говорила тебе о юной леди, в которую влюблен Дэниел Розье?

– Нет. Но я никогда не спрашиваю ее о том, что происходит в доме хозяев.

Люси, тринадцатилетняя дочь Джо, недавно поступила служить к Чарлтонам, куда ее устроила Бетти, племянница Джона Хеверингтона, которая работала у них экономкой. Джо был доволен тем, что дочь работает под начальством Бетти, серьезной и уравновешенной женщины средних лет, которая держала под неусыпным надзором молодую прислугу. И все же он настоял на том, чтобы Люси не оставалась на ночь в господском доме. Никто, кроме его жены, не мог понять, почему он не позволяет дочери ночевать у Чарлтонов: ведь, возвращаясь каждый вечер домой, девочка на следующее утро встает чуть свет, чтобы успеть на семичасовую почтовую телегу, едущую в те края, а назад она идет две с лишним мили пешком и не приходит домой раньше семи вечера. Только Мэри, которая знала о том, что случилось когда-то с его сестрой, одобряла решение мужа. Нет, он никогда бы не позволил ни одной их своих дочерей ночевать у господ! Он слишком хорошо себе представлял, какими последствиями это чревато… А сейчас Джон спрашивал, что Джо имеет против молодого Розье. Что ж, если бы его тесть был в курсе событий, происшедших пару десятилетий назад в семье Малхолландов, он бы не стал задавать подобных вопросов.

– Насколько мне известно, эта юная леди – самая настоящая красотка, – задумчиво проговорил Джон.

– Ты надеешься, что тебя пригласят на свадьбу? – иронично осведомился Джо, и оба засмеялись.

Остаток пути они шли молча. Когда они подошли к его дому, Джо предложил:

– Может, зайдешь на минутку?

– Нет, нет. Ты ведь не хочешь, чтобы моя старуха набросилась на меня с кулаками за то, что я опоздал к ужину?

– Ну, тогда спокойной ночи, Джон. До завтра.

– До завтра, мой мальчик.

Немного позднее семья Малхолландов, поужинав, собралась возле огня. Мэри, воспользовавшись короткой паузой в непрекращающейся болтовне Люси, подняла глаза от шитья и обратилась к сыну:

– Ну а теперь, Томми, расскажи-ка, как прошел твой день. Были какие-нибудь интересные происшествия на фабрике?

Томми, который снял ботинки и сидел, вытянув ноги на каминной решетке и наслаждаясь теплом, кивнул.

– Да, было одно происшествие, ма. Умерла одна женщина.

– Умерла? – Джо обернулся от огня и посмотрел на сына. – Как же она умерла?

– Я точно не знаю. Я сам ее не видел. Ей вроде бы стало плохо, и ее вынесли из цеха и послали за ее мужем, но она сразу же умерла.

– Она была старая? – поинтересовалась Мэри.

– Да, ма, – Томми снова кивнул. – Ей было примерно столько же лет, сколько тебе.

Джо рассмеялся, запрокинув голову.

– Поняла, дорогая? Оказывается, ты у нас старуха, – сказал он, похлопав жену по руке.

Мэри, с трудом сдерживая смех, взглянула на сына.

– По-твоему, я старая, Томми? – спросила она.

– Ну, ты понимаешь, что я хотел сказать, ма. Я не говорил, что та женщина была старухой. Я просто хотел сказать, она уже была немолодая, – ответил мальчик с извиняющейся улыбкой.

– Ладно, ладно, Томми, мы тебя поняли, – Джо протянул руку и ласково взъерошил волосы сына. – А теперь расскажи нам все по порядку. Ты сказал, эта женщина умерла сразу?

– Говорят, что да. Она работала в красильном цехе и отравилась свинцом. Одна женщина, которая работает в ее цехе, рассказывала, что та женщина уже давно болела – она вся была покрыта красными волдырями и все время падала в обморок.

Несколько минут спустя Мэри молча встала со своего стула, отложила шитье и вышла из комнаты. Немного погодя Джо последовал за ней. Войдя в холодную спальню, он увидел, что жена неподвижно стоит возле окна. Она не зажгла лампу, и только тусклый свет уличного фонаря позволял ему различить ее профиль.

– Что случилось, дорогая? – спросил он, поняв по ее лицу, что она чем-то взволнована.

Когда он подошел к ней вплотную, она повернулась к нему и тихо сказала:

– Ты должен найти для него другую работу, Джо. Ему больше нельзя оставаться там. Он может отравиться химикатами и заболеть на всю жизнь. Эти химикаты почти так же опасны, как свинец. Неужели ты не можешь найти ему место на вашем заводе?

– Его не возьмут туда на три дня в неделю, дорогая. У Палмеров ему придется работать каждый день. В любом случае эта работа пока слишком тяжела для него, ему еще надо подрасти. Но, когда он закончит школу, я попытаюсь подыскать для него что-нибудь другое. Ты только не волнуйся. Пойдем, здесь слишком холодно. Мы оба окоченеем.

Он обнял жену за плечи, и она, прижимаясь к нему, прошептала:

– Я очень беспокоюсь за Томми, Джо. Я все время думаю, что он может отравиться химикатами.

– Все в руках Господа, дорогая.

– Да, да, я все время повторяю себе, что все в руках Господа, но я все равно волнуюсь за нашего сына.

– Успокойся, Мэри, ничего страшного не случится.

Обнявшись, они вышли из комнаты и направились по узкому темному коридору на кухню. Но, прежде чем они переступили порог кухни, Джо убрал руку с плеча жены – он считал неприличным такие проявления нежности между ними в присутствии детей. На кухне Люси что-то восторженно рассказывала.

– О, она красивая! Очень красивая! – говорила Люси. – А ее тетушки обожают ее, и они обе тоже очень симпатичные. Правда, мисс Роз нравится мне больше, чем мисс Анн.

– А как ее зовут, эту девушку, в которую влюбился молодой мистер Розье?

– Сара. Ее зовут Сара.

При звуке этого имени Джо остановился как вкопанный на пороге, чувствуя, как что-то взрывается у него в голове. В ту же секунду перед его мысленным взором предстал сад, в котором целыми днями гуляли две женщины, и одна из них, та, что помоложе, постоянно заговаривала с ним, расспрашивая его всякий раз об одном и том же – об очаровательном младенце его сестры.

– В чем дело, Джо?

Мэри, которая уже успела сесть на свой стул возле огня, недоуменно посмотрела на мужа, неподвижно стоящего в дверях.

– Ничего, моя дорогая, ничего, – пробормотал Джо, медленно качая головой из стороны в сторону. Подойдя к камину, он тяжело опустился на стул и обратился к дочери: – Ты, кажется, рассказывала о людях, которые гостят у Чарлтонов, Люси. Как, ты сказала, их зовут?

– Мисс Роз, мисс Анн и мисс Сара.

– А мисс Роз и мисс Анн старые? Такие же старые, как ваша мама? – Говоря, Джо заставил себя улыбнуться, его шутке и дети дружно засмеялись.

– Да, па, они действительно старые, – ответила Люси. – Только они старше мамы, намного старше. Мисс Анн всегда очень разговорчивая и живая, а ходит так прямо, словно аршин проглотила. А мисс Роз, наоборот, молчаливая и задумчивая.

– Ты сказала, они приехали вместе с племянницей?

– Да, па. Ее зовут мисс Сара.

– А эта мисс Сара – она старая?

– Нет, что ты, па! – Люси шутливо хлопнула отца по плечу. – Она совсем молодая, и она такая хорошенькая! О, она просто удивительно красивая, па. У нее такие большие глаза – я ни у кого еще не видела таких больших глаз, как у мисс Сары. Они величиной с блюдца.

Джо, который наклонился к камину, собираясь поворошить угли, замер с кочергой в руке. Глаза величиной с блюдца! Такие большие глаза были у его сестры. Неужели… О Боже, нет, только не это. Нет, такого не могло случиться. Ведь если эта юная леди – дочь Кэти, у нее и у Дэниела Розье один и тот же отец… Он выпрямился на стуле, стараясь придать своему лицу спокойное выражение.

– А как фамилия этих дам? – спросил он, с минуту помолчав.

– Чапмэн. Их фамилия Чапмэн, па.

Джо с усилием сглотнул и прочистил горло, прежде чем заговорить снова.

– А почему они сюда приехали? – поинтересовался он, делая вид, что просто любопытствует. – Может, они собираются отмечать помолвку в доме у Чарлтонов?

– Нет, па, – Люси засмеялась неосведомленности отца в делах подобного рода. – Они ни за что не станут праздновать помолвку у Чарлтонов, они устроят прием в своем собственном доме.

– А где они живут?

– Они живут в местечке под названием Дорсет. Там мистер Дэниел и встретил мисс Сару. Он гостил там у родственников своей матери и случайно познакомился с мисс, а потом выяснилось, что Чарлтоны – их общие знакомые, потому что они, то есть Чапмэны, жили одно время по соседству с епископом Окленда, молодым мастером Уилсом. Молодой мистер Розье – большой друг мастера Уилса. Тетя Бетти говорит, так все и началось. Чапмэны уже во второй раз в этом году гостят у Чарлтонов, ну а мисс Сара побывала здесь сама уже с полдюжины раз. Она приезжала якобы навестить мисс Элис Чарлтон, свою лучшую подругу. Смех, да и только – все знают, что она ездит сюда ради мистера Розье. Мистер Розье проводит с ней каждую свободную минуту, и они все время остаются одни. Ее тетушки, как ни странно, ничего не имеют против, – Люси повела плечами и усмехнулась. – Тетя Бетти говорит, удивительно, что мисс Сару отпускают одну с мистером Дэниелом, ведь у ее тетушек уже есть для нее наготове жених, мистер Спенсер. Он священник, но с деньгами, не как здешние священники. – Люси снова усмехнулась, но, бросив опасливый взгляд на отца, тут же прикусила язык. Она знала, что отец относится с большим почтением к религиозным санам и не терпит, когда отзываются пренебрежительно о духовенстве. – Тетя Бетти говорит, мистер Розье проходит практику на палмеровском заводе и всегда очень вежлив с рабочими, – продолжала девочка, немного понизив голос. – Она говорит, Розье уже не так богаты, как прежде. Раньше у них была шахта, но старый мистер Розье, отец мистера Дэниела, запустил все дела, – он много пьет и вообще ведет себя непристойно. Но с мистером Дэниелом все в порядке – он очень спокойный и милый, не такой, как его отец…



Джо сделал глубокий вдох и, поднявшись со стула, быстрым шагом вышел из комнаты. Мэри удивленно посмотрела ему вслед, а Люси, вопросительно взглянула на мать, боясь, что чем-то рассердила отца.

– Продолжай, продолжай, все в порядке, – уверила ее Мэри и, встав, последовала за мужем. – Что с тобой? – спросила она, входя в спальню.

Джо ответил не сразу. Он немного помолчал, глядя в окно, потом медленно обернулся к жене:

– Ты разве не помнишь, я говорил тебе о Чапмэнах – о тех самых Чапмэнах, о которых сейчас рассказывала Люси?

– Но что такого я должна о них помнить?

– Ты просто забыла, Мэри. Я рассказывал тебе об этом много лет назад. Помнишь, я говорил тебе о ребенке Кэти и о двух дамах, которые удочерили девочку? Фамилия тех дам была Чапмэны, и звали их мисс Анн и мисс Роз. А девочку звали Сарой.

– Это очень интересно, не так ли? – заметила Мэри, все еще не понимая, к чему он клонит.

– Интересно? Не вижу, что ты нашла в этом интересного, – голос Джо звучал глухо. – Неужели ты не понимаешь, что, если Дэниел Розье и Сара поженятся, это будет грехом перед Господом? Мы ни в коем случае не должны этого допустить.

– Но о чем… о чем ты говоришь, Джо?

– Сообрази, дорогая. Я ведь говорил тебе, кто был отцом ребенка Кэти. Им был старый Розье. Мне рассказала об этом наша мать. И я рассказывал тебе об этом, Мэри.

Оба долго молчали, глядя друг на друга в свете уличного фонаря. Мэри наконец поняла, о чем говорит муж, и тихонько вскрикнула:

– О нет! Нет, Джо. Этого ни в коем случае нельзя позволять. Ведь они, можно сказать, брат и сестра. – Когда Джо отошел от нее на шаг, она потянулась к нему и схватила за руку. – Ты должен обязательно что-нибудь предпринять, Джо. Ты должен переговорить с кем-нибудь из них – или с молодым мистером Розье, или… или с твоей Кэти.

Джо с укоризной посмотрел на жену.

– Я не собираюсь разговаривать ни с тем, ни с другим, – злобно прошептал он. – Ни с Розье, ни тем более с Кэти.

– Но тогда что ты собираешься делать, Джо? Ты ведь не допустишь, чтобы они поженились, правда? Это было бы грехом перед Богом и перед природой. Скажи, как ты собираешься воспрепятствовать этому?

Джо не ответил. Он еще не знал, что предпримет. Но в одном он был твердо уверен: он не станет встречаться с Кэти, и не станет беседовать с Дэниелом Розье. Смешной бы получился разговор, если бы он подошел к молодому Розье и сказал ему, что тот ухаживает за своей сестрой… О Боже! Что же натворила Кэти! Ведь то, что происходит сейчас, – следствие того, что случилось двадцать лет назад, когда она забеременела от Бернарда Розье. Да, да, в этом виновата она – а сколько бед случилось по ее вине в их семье! Она опозорила доброе имя Малхолландов, забеременев совсем еще юной девушкой от мужчины, который не являлся ее мужем. Она вышла замуж за Бантинга, и их отца повесили за убийство, что тоже было позором. Джо до сих пор не мог простить сестре смерть отца. А потом она пренебрегла им, собственным братом, спутавшись с каким-то грязным моряком. Этого он не простит ей до конца своих дней. А ведь он так любил сестру и так дорожил ею! Он был готов работать не покладая рук, чтобы прокормить ее и Лиззи! Несмотря ни на что, он продолжал уважать ее и не попрекнул ни словом за все беды, что она навлекла на их семью, до тех пор, пока она не привела в дом этого моряка. Подумать только, достаточно было оставить ее одну на пару дней – и она пошла в грязный притон и нашла себе кавалера среди заезжих моряков! И, не стыдясь, сделала свой позорный выбор – отказалась от родного брата ради этого шведа. А Мэри еще говорит, что ему бы следовало встретиться с Кэти. Она бы этого не сказала, если бы знала, сколь глубока рана, нанесенная ему сестрой, – впрочем, откуда ей знать? Нет уж, он найдет способ воспрепятствовать браку Сары и молодого Розье, избежав встречи с Кэти. Он не имел ни малейшего желания встречаться с ней ни сейчас, ни когда бы то ни было, и всей душой надеялся, что больше не увидит ее до самой смерти.

Глава 2

За четырнадцать лет, которые прошли с тех пор, как Кэти стала владелицей домов номер 12, 13 и 14 на Крэйн-стрит, произошло много изменений, как в ее жизни, так и в городе. Город разросся далеко за пределы реки. На карте Шилдси, выпущенной в 1827 году, были обозначены большие пространства свободной земли между городом и приходами Вестоэ и Хартона, принадлежавшими в то время дельцу по имени Куксон, который в 1837 году основал стеклолитейное производство, но с годами Шилдс занял эти земли, и деревенька Вестоэ, в которой жили по большей части знать и богачи, раньше находившаяся далеко за чертой города, теперь стала предместьем Шилдса.

В центре Шилдса жило много богатых людей, но, если человек хотел поднять свой престиж, он обосновывался в Вестоэ или в Хартоне. Владельцы судостроительных верфей, стекольных заводов, шахт, каменоломен, мыльных фабрик, фабрик по производству свечей, гончарных мастерских, а также банкиры и землевладельцы жили в этих двух фешенебельных районах города.

Самые большие и роскошные дома располагались вдали от дороги. Они были окружены высокими каменными стенами и кустарниковыми насаждениями. Имена хозяев этих домов были известны во всей округе. Дома более скромные, но все же достаточно большие и комфортабельные, стояли поближе к проезжей части. Они имели различный архитектурный облик и разную высоту, фасады многих из них украшали портики. Почти у всех домов были террасы и садики с зарослями декоративного кустарника, заслонявшими окна нижнего этажа от любопытных взглядов прохожих, тем более что жители бедных районов города приезжали сюда специально, чтобы взглянуть, как живет привилегированный класс.

По обеим сторонам дороги высились деревья, а за деревьями тянулся деревянный забор, выкрашенный в белый цвет, прерываясь на расстояние, позволяющее экипажам проезжать к воротам каждого дома.

Кое-где попадались на глаза дома поменьше, которые здесь называли коттеджами. Они насчитывали от шести до восьми комнат. В 1880 году Кэти Малхолланд, известная теперь также как миссис Фрэнкель, хоть она и не состояла в законном браке с капитаном, купила шесть таких коттеджей, которые сдавала в аренду, а совсем недавно она приобрела в Вестоэ более обширное владение, где намеревалась обосноваться сама. Дело было не в том, что Кэти стремилась войти в круги местной элиты. Она была вполне удовлетворена своим домом в Огл-Террас, одном из самых фешенебельных кварталов Южного Шилдса. Туда она переехала восемь лет назад. Но имя Кэти Малхолланд, которая нажила немалое состояние на аренде нескольких многоквартирных домов на берегу реки, было слишком хорошо известно в южном районе города, и далеко не всеми слухами, которые ходили о ней, можно было гордиться. Непристойное поведение многих из ее квартиросъемщиц, по большей части женщин легкого поведения, создало ей самой не слишком похвальную репутацию. Кроме того, для соседей не было секретом, что она живет с мужчиной, иностранным моряком, с которым не состоит в законном браке. Также говорили, что в свое время она сидела в тюрьме за то, что содержала дом свиданий.

Тем не менее, Кэти Малхолланд обладала определенным влиянием в городе, и окружающим приходилось считаться с ней. Правда, сама Кэти предпочитала оставаться в тени и редко появлялась на людях. Несмотря на то, что ее имя было так известно в округе, мало кто из ее жильцов знал ее лично. Свои дела она вела через доверенное лицо, а оплата аренды производилась через сборщика квартплаты, посылаемого ею.

Ее появление в Огл-Террас восемь лет назад произвело переполох среди соседей и вызвало всеобщее недовольство. Даже тот факт, что среди ее домочадцев была женщина из знатного семейства Розье, не смог заставить соседей признать Кэти Малхолланд. Люди отворачивались, повстречавшись с ней на улице, неважно, шла она одна или под руку со своим здоровенным шведом. Разумеется, никто из соседей не заходил к ней в гости. И все же были люди, занимающие уважаемое положение в обществе, которые регулярно навещали Кэти Малхолланд, – к примеру, мистер Хевитт, адвокат. Впрочем, адвокат никогда не приезжал к ней вместе с женой, из чего соседи заключили, что его визиты были сугубо деловыми. Мистер Кении, помощник мистера Хевитта, бывал у Кэти Малхолланд каждую неделю, а дважды или трижды в неделю ее посещал доктор Леонард. Президент благотворительного фонда утверждал, что доктор ездит не к миссис Фрэнкель, а к мисс Розье, но в любом случае соседям казалось несколько странным, что все регулярные гости Кэти Малхолланд – мужчины. Единственными женщинами, с которыми она общалась, были, если не считать мисс Терезы, Бетти Монктон и миссис Бакс. Бетти Монктон работала у Кэти кухаркой и горничной и жила в ее доме, а миссис Бакс была приходящей прислугой. Обеих женщин соседи регулярно видели на улице. Что же касалось мисс Терезы, ее они видели очень редко, потому что она почти никогда не выходила из дому, лишь изредка выезжала в экипаже на короткую прогулку.

Для соседей было загадкой, почему мисс Розье, дочь покойного Джорджа Дэниела Розье, который в свое время был крупным шахтовладельцем, живет в доме женщины, пользующейся такой дурной славой в округе, – женщины, сидевшей в тюрьме за сводничество. Правда, сама мисс Розье тоже была несколько эксцентричной особой – она ушла от мужа, едва вступив в брак, и даже пожелала сохранить свою девичью фамилию, не позволяя называть себя миссис Нобль. И все же она из почтенной семьи и настоящая леди – так что же у нее могло быть общего с Кэти Малхолланд? Странно, в самом деле, странно, думали соседи.

Иногда Кэти и самой казалось странным, что она живет под одной крышей с мисс Терезой, – точнее, что мисс Тереза поселилась под ее крышей. Но это произошло как-то само собой, естественным путем: решение оставить мисс Терезу у них было принято постепенно, отчасти в силу обстоятельств, отчасти по настоянию Эндри. А вот с Бетти Монктон дело обстояло совсем иначе. Решение взять Бетти к себе она приняла моментально и без подсказки Эндри. Она случайно столкнулась с Бетти на улице, и не прошло и часа после их встречи, как она уже предложила Бетти и работу, и жилье.

Это произошло в одно холодное ненастное утро. Выйдя от мистера Хевитта, она садилась в экипаж, когда вдруг заметила на углу улицы исхудавшую неряшливую женщину, одетую в тряпье, которая смотрела, не отрываясь, в ее сторону. Что-то в лице женщины показалось ей знакомым, и, приглядевшись, Кэти с удивлением узнала в ней Бетти Монктон, свою подругу детства. Она улыбнулась Бетти, и та, улыбнувшись в ответ, воскликнула с благоговейным почтением:

– Так, значит, это ты, Кэти? О Господи, ты стала такой красивой и элегантной, что тебя невозможно узнать!

Разумеется, после этого Кэти не могла сесть в экипаж и уехать; если бы она это сделала, Бетти бы решила, что она зазналась, и была бы глубоко оскорблена. С другой стороны, если она остановится поболтать с Бетти, экипаж уедет без нее и ей придется потом идти на рыночную площадь, чтобы найти другой. А рыночную площадь Кэти ненавидела всей душой и всегда старалась обходить стороной, – даже теперь, четырнадцать лет спустя, у нее шли мурашки по коже при виде здания ратуши. Поэтому, попросив извозчика подождать, она подошла к Бетти и сказала:

– Я очень рада тебя видеть, Бетти. Послушай, если ты не против, мы можем поехать ко мне и выпить чашечку чаю.

Бетти с радостью приняла приглашение, но, сев в экипаж, тут же притихла и оробела. Всю дорогу она молчала, явно чувствуя себя неловко, и только после сытного обеда разговорилась и рассказала Кэти о постигших ее бедах. Все началось, когда ее мать умерла, а отец обзавелся новой женой. Мачеха выгнала Бетти из дома. За этим последовали долгие годы скитаний, болезней и нищенского существования, в течение которых Бетти так и не удалось найти ни постоянной работы, ни постоянного жилья, а под конец ее здоровье сильно сдало, и теперь она была совсем беспомощна.

Встреча с Бетти произошла еще до того, как Кэти поселилась в Огл-Террас. В то время она жила в Бентли-Террас, другом не менее фешенебельном районе города, в доме из шести комнат с просторной мансардой, который показался Бетти Монктон настоящим дворцом. Когда она нехотя встала, собираясь прощаться, Кэти остановила ее со словами:

– Послушай, Бетти, я уже давно ищу помощницу. Мне одной трудно управляться по хозяйству: я часто выхожу по делам, совсем не остается времени для дома… Я еще не говорила тебе, что занимаюсь покупкой недвижимости.

– Ах, конечно, я уже слышала об этом, Кэти. В городе много говорят о тебе.

Бетти сказала это, глядя в пол, не решаясь поднять глаза на Кэти.

– Я не знаю, что говорят обо мне в городе, Бетти, и меня это не интересует, – твердо сказала Кэти. – Но то, что я занимаюсь покупкой недвижимости, – правда. Я покупаю дома и сдаю их в аренду, в этом и заключается моя работа. А здесь я живу вместе с капитаном Фрэнкелем.

– С ним одним, Кэти? – Бетти с любопытством покосилась на нее краем глаза.

– С ним одним, Бетти. К твоему сведению, в моей жизни всегда был только он, и так будет продолжаться впредь. А что касается тебя – если ты согласна помогать мне по хозяйству, то можешь оставаться жить здесь.

– О, Кэти! Спасибо, дорогая, я буду работать на тебя не покладая рук, лишь бы только иметь приличную крышу над головой. Обещаю, ты не пожалеешь, что наняла меня.

И Кэти никогда не пожалела о том, что наняла Бетти. Бетти трудилась без устали на кухне и по дому, стараясь во всем угодить Кэти и капитану Фрэнкелю. Кэти, со своей стороны, пыталась разделить с ней домашнюю работу, чтобы облегчить ее труд, но Бетти решительно отказывалась от помощи, – она была рада работать с утра до ночи на Кэти, тем самым доказывая ей свою бесконечную признательность за то, что та взяла ее под свой кров.

Тереза поселилась у них уже после того, как они переехали в Огл-Террас.

Все началось примерно год спустя после появления Бетти в доме на Бентли-Террас. Однажды после обеда раздался стук в дверь, и Бетти, ответив на стук, прошла в гостиную, где Кэти – или мадам, как она старалась называть хозяйку, в особенности, когда капитан был рядом, – пила кофе вместе с Эндри.

– К вам гости, мадам, – объявила она. – Пришла одна леди, ее зовут мисс Эйнсли, и она бы хотела переговорить с вами.

Мисс Эйнсли. Это имя напоминало Кэти о прошлом. Улыбка сошла с ее губ, и она, наклонившись к Эндри, прошептала ему на ухо:

– Я знала только одну мисс Эйнсли. Если это та самая Эйнсли, значит, это гувернантка мисс Терезы… Ты помнишь мисс Терезу?

– О! – кустистые брови Эндри сошлись на переносице, и он слегка поморщился. Но тут же, придав своему лицу спокойное и приветливое выражение, он обратился к Бетти: – Пригласи эту леди войти, Бетти. Приведи ее сюда.

Через минуту в комнату вошла мисс Эйнсли. Теперь ей было, должно быть, около шестидесяти, но она выглядела на все восемьдесят. Кэти никогда бы не узнала в этой сморщенной худой старухе гувернантку мисс Терезы, какой она помнила ее по тем временам, когда служила в Гринволл-Мэноре, – впрочем, мисс Эйнсли тоже вряд ли бы узнала в ухоженной элегантной даме, сидящей перед ней, маленькую судомойку с огромными сияющими глазами, красотой которой она восхищалась вместе с мисс Терезой. Эта дама, теперешняя Кэти Малхолланд, была еще молода и все еще очень красива, но ее глаза, хоть и были такими же большими и зелеными, утратили свой озорной блеск, а в самой их глубине затаилась какая-то неизъяснимая грусть. Мисс Эйнсли не без удивления отметила, что Кэти Малхолланд, дочь шахтера, держится и одевается, как настоящая леди. Ее манеры были безупречны, и только ее речь выдавала простое происхождение.

Опустившись на предложенный ей стул и отказавшись от чашки кофе, и еще более решительно отказавшись от бокала вина, мисс Эйнсли принялась объяснять причину своего визита.

– Я хотела узнать, не будет ли миссис… – начала было она, но тут же запнулась, не зная, как обратиться к Кэти.

– Фрэнкель, миссис Фрэнкель, – подсказал Эндри.

– Не будет ли миссис Фрэнкель так любезна, и не найдет ли она свободную минутку, чтобы навестить мисс Терезу, – продолжала мисс Эйнсли. – Мисс Тереза уже долгие месяцы тяжело больна, и доктор сказал, что ей не долго осталось жить. Она выразила желание повидаться перед смертью с вами, миссис Фрэнкель.

Кэти перевела глаза с их гостьи на Эндри, потом снова посмотрела на старую гувернантку. У Кэти не было ни малейшего желания встречаться с Терезой, даже если та при смерти. Мисс Розье – часть ее прошлого – того прошлого, которое она хотела бы навсегда стереть из памяти. Увидеть Терезу означало бы снова погрузиться в кошмары тех лет, в кошмары, которые до недавних пор мучили Кэти по ночам, и в которых лицо Бернарда Розье накладывалось на лица Большой Бэсс, Бантинга, отца… Нет, нет, ей очень жаль, что мисс Тереза больна, но она не сможет встретиться с ней. Она уже собиралась сказать это мисс Эйнсли, когда Эндри спросил:



– А что такое с Терезой?

– У нее бронхиальная астма и, кроме того, очень слабое сердце, – ответила мисс Эйнсли. – В прошлом году она переболела воспалением легких и с тех пор больше не оправилась. Я думаю, это все из-за школы. Она очень переутомилась и ослабела, потому и заболела.

– Вы до сих пор ведете занятия в вашей школе? – поинтересовался Эндри.

– Нет, нам пришлось ее закрыть. Мое здоровье резко ухудшилось за последние годы, и я больше не могла преподавать. Тогда мисс Тереза взяла всю работу на себя, но это оказалось ей не под силу. Бедняжка не выдержала нагрузки и слегла.

Эндри кивнул мисс Эйнсли и повернулся к Кэти. Кэти посмотрела на него, ожидая подсказки, но он не заговорил. Тогда она, слегка наклонившись к нему, сказала тихо, но очень твердо:

– Я поеду, только если ты поедешь со мной.

– Конечно, я поеду с тобой, – уверил ее он. Снова поворачиваясь к гостье, он осведомился: – Я ведь могу поехать с ней, не так ли?

– Да, да, конечно, – сказала мисс Эйнсли после минутного колебания, с усилием сглотнув.

На следующий день Кэти купила большую корзину фруктов и поехала в сопровождении Эндри на окраину Вестоэ, где жили две женщины. Дом был маленьким и неуютным. Войдя внутрь, оба были неприятно удивлены его скудным убранством. Эндри остался ждать внизу, в зале, который раньше использовался как классная комната, а она поднялась вместе с мисс Эйнсли наверх, где располагались спальни. Комнаты на верхнем этаже были такими же голыми и унылыми, как и на нижнем. Было трудно поверить, что это жилище женщин. Мисс Эйнсли, жестом пригласив Кэти следовать за ней, вошла в маленькую спальню и объявила:

– Тереза, дорогая, взгляни-ка, кто к тебе пришел.

С тех пор как мисс Эйнсли побывала у них вчера вечером, Кэти пребывала в смятенных чувствах, с опаской думая о предстоящем визите. Но сейчас, когда она взглянула на худую, измученную болезнью женщину, полулежащую на высоких подушках, ее смятение прошло, и она поняла, что не может испытывать к Терезе каких-либо иных чувств, кроме жалости и сострадания. При виде больной она даже забыла, что эта женщина – сестра Бернарда Розье. Шагнув вперед, она заговорила с мисс Терезой тем вежливым, почтительным тоном, каким разговаривала с господами маленькая судомойка Кэти Малхолланд.

– Добрый день, мисс Тереза, – сказала она. – Мне очень жаль, что вы нездоровы.

– Здравствуй, Кэти, – срывающимся голосом проговорила Тереза, прерывисто дыша. – Ты… ты так любезна, что согласилась навестить меня.

– Присядьте, миссис Фрэнкель.

Мисс Эйнсли пододвинула к кровати стул, и Кэти села. Некоторое время она сидела молча, не зная, о чем заговорить с Терезой. Тереза тоже молчала, не сводя глаз с ее лица.

– Ты очень хорошо выглядишь, Кэти, – сказала она наконец.

– Благодарю вас, мисс Тереза.

За этим снова последовало продолжительное молчание, потом Тереза спросила едва слышно:

– Ты счастлива, Кэти?

– Да, – ответила Кэти, ни секунды не колеблясь. – Да, мисс Тереза, я очень счастлива.

Говоря, она смотрела прямо в глаза Терезе, и та медленно покачала головой, глядя на нее с вымученной улыбкой.

– По тебе видно, что ты счастлива, – прошептала она. – Эйнсли говорила мне, что ты… – Тереза запнулась и сделала несколько коротких вдохов и выдохов. – Что ты все еще живешь с… со своим другом, – с усилием заключила она.

– Вы имеете в виду капитана Фрэнкеля, мисс Тереза?

– Да, Кэти. Этот капитан Фрэнкель… он очень понравился Эйнсли. Она сказала… она сказала, что находит его обаятельным.

Взгляд Кэти наполнился благодарностью, и мягкая улыбка заиграла на ее губах.

– Спасибо, мисс Тереза. Мне очень приятно это слышать, – сказала она, немного помолчав.

– Я рада, что ты счастлива, Кэти. Ты можешь в это поверить?

Кэти внимательно посмотрела на Терезу.

– Да, я вам верю, мисс Тереза, – медленно проговорила она.

Тереза нервно комкала в руках носовой платок.

– Эйнсли сказала мне, что у тебя очень красивый дом.

– Красивый? Я бы назвала его просто удобным, – скромно отозвалась Кэти.

– Насколько я поняла, ты… ты разбогатела? – продолжала Тереза.

– Это в самом деле так, мисс Тереза.

Тереза откинулась на подушках и устремила взгляд в потолок.

– Жизнь… жизнь очень странная штука, Кэти, – задумчиво проговорила она. – Помню, мы с мисс Эйнсли разговаривали как-то о тебе – это было очень давно, еще когда ты работала у моих родителей. Мне сейчас вспомнился этот разговор, потому что речь зашла о богатстве.

– Вы с мисс Эйнсли разговаривали обо мне? – удивленно переспросила Кэти.

Она не могла себе представить, с чего бы вдруг дочь господ стала разговаривать со своей гувернанткой о судомойке, работающей на кухне в доме ее родителей.

– Да, мы сидели на холме за домом – я помню это так ясно, словно это было вчера – и говорили о превратностях судьбы и о пользе денег. Мисс Эйнсли сказала тогда, что… что если бы при твоей красоте у тебя были еще и деньги, то весь мир лежал бы у твоих ног, или что-то в этом роде. А теперь ты… ты в самом деле завоевываешь мир, Кэти. Несмотря на все ужасные события, которые произошли в твоей жизни, ты вышла победительницей и заставила мир считаться с тобой.

– О! Мне кажется, вы преувеличиваете, мисс Тереза… В любом случае, если вы не против, мне бы не хотелось говорить о прошлом.

Тереза начала учащенно дышать, хватая ртом воздух, и Кэти, испугавшись, что ее последние слова расстроили больную, прошептала:

– Простите, мисс Тереза. Я не хотела вас огорчать.

– О, не волнуйся, Кэти, ты здесь ни при чем. Это все… это все мои легкие. Ты бы никогда не смогла меня огорчить. Ты вообще неспособна огорчить кого бы то ни было. Я… я всегда знала в глубине души, какая ты хорошая и добрая, и мне… мне очень тебя не хватало. Я попросила мисс Эйнсли поехать к тебе, потому что хотела… хотела взглянуть на тебя в последний раз. Или тебе… тебе очень неприятно встречаться со мной?

– Нет, что вы, мисс Тереза! Я очень рада вас видеть, только мне очень жаль, что вы больны. – Чувствуя, как рыдания сдавливают горло, Кэти поспешно встала. – А теперь я лучше пойду, мисс Тереза, – быстро проговорила она, стараясь совладать со слезами. – Я не хочу вас утомлять, а то мисс Эйнсли рассердится на меня, но я… я еще вернусь, если вы, конечно, не против.

– Пожалуйста, приходи еще, Кэти. Для меня это будет огромной радостью, – просто ответила Тереза.

Так началась дружба между Кэти и Терезой. Никто не ожидал, что мисс Терезе станет лучше, – и сама Тереза была удивлена не меньше доктора, когда ее здоровье пошло на поправку. В течение последующих недель Кэти регулярно навещала больную, иногда в сопровождении Эндри, который, однако, всегда оставался внизу. Она никогда не приходила с пустыми руками – она носила Терезе фрукты, деликатесы, сладости домашней выпечки, приготовленные ею самой.

Быть может, хорошее питание, а может, и новый интерес к жизни, проснувшийся в ней с появлением Кэти, помогли Терезе. Всякий раз, входя в спальню, Кэти с радостью замечала, что Тереза выглядит лучше, здоровее, чем в ее предыдущий визит, а в один прекрасный день, приехав вместе с Эндри, она увидела Терезу, сидящую в гостиной внизу. В тот день Тереза и Эндри встретились во второй раз после четырнадцати лет, что прошли с их первой встречи.

Оказавшись лицом к лицу, несколько секунд оба молчали, не зная, как себя повести, потом Эндри учтиво кивнул Терезе:

– Мое почтение, мадам.

И Тереза, кивнув в ответ, проговорила:

– Мое почтение, капитан… капитан Фрэнкель…

Они пожали друг другу руки, и с этой минуты их прежней вражды как не бывало. Впоследствии Тереза и Эндри стали добрыми друзьями. Таковы противоречия и странности человеческой натуры: эти двое людей, поначалу невзлюбившие друг друга из-за того, что их интересы сходились в одном и том же направлении, то есть на Кэти, теперь, напротив, сблизились в силу той же самой причины. Кроме дружеской привязанности Тереза и Эндри питали друг к другу глубочайшее уважение, и оба знали, что их дружба продлится до тех самых пор, пока один из них не умрет.

Несмотря на заметные улучшения, здоровье Терезы все еще было очень слабым, и бывало, что она неделями не вставала с постели. А однажды утром мисс Эйнсли нашли в постели мертвой. Кэти узнала о смерти Эйнсли от полисмена, который по просьбе Терезы приехал сообщить ей об этом. Не медля ни минуты, она поспешила в маленький домик на окраине Вестоэ, где нашла Терезу в шоковом состоянии. Разумеется, Кэти не могла вернуться домой и оставить Терезу одну с телом мертвой Эйнсли. Поэтому она без лишних слов посадила Терезу в экипаж и повезла к себе.

Тогда Кэти и думать не думала о том, что оставит Терезу у себя навсегда. И когда три дня спустя Эндри вернулся из короткого рейса на Темзу – он теперь работал на палмеровскую компанию и перевозил уголь в Лондон, – она сказала ему, что Тереза побудет у них только первое время, пока не оправится от шока, вызванного смертью любимой гувернантки, и Эндри согласился с ней. Конечно, это только на время, подтвердил он.

Присутствие Терезы в их доме поначалу сковывало Кэти. К примеру, когда они с Эндри начинали громко смеяться, она вдруг вспоминала, что Тереза может слышать их из своей спальни наверху, и тут же сдерживала свой взрыв веселья. Но Эндри присутствие Терезы нисколько не смущало. Он относился к ней как к члену семьи, часто заходил в ее комнату поболтать, смеялся вместе с ней и даже подшучивал над ней. Он говорил с Терезой на темы, которых никогда не затрагивал в разговоре с Кэти. Они обсуждали политические новости, как местного, так и мирового масштаба, читали вместе газеты, обменивались мнениями насчет положения вещей в английских колониях, говорили о Джоне Бортоне, чью кандидатуру выдвинули во второй раз на пост мэра Шилдса; Эндри спрашивал Терезу, что она думает о только что открывшейся публичной библиотеке, о новой больнице, о жизни бедного люда. Оба сходились на том, что даже дети людей из самого низшего класса должны с ранних лет обучаться грамоте.

Иногда Кэти сидела с ними в комнате, молча слушая их беседу. Но очень скоро ей становилось скучно, потому что она ничего не смыслила в вещах подобного рода, и она шла на кухню, чтобы приготовить любимое блюдо Эндри, или помогала Бетти накрывать на стол.

Однажды Эндри сказал ей:

– В последние месяцы, с тех пор как Тереза поселилась у нас, я чувствую себя спокойнее, когда ухожу в плавание. Я знаю, что ты теперь не одна, и могу не волноваться за тебя.

– Но ведь и без Терезы я была не одна, – возразила она. – Со мной была Бетти.

– Бетти – это другое дело, – ответил он. – Бетти – необразованная женщина, у нее тебе нечему научиться.

Тогда он и поведал ей об одной своей идее, которая уже давно вертелась у него в голове. Тереза, сказал он, не будет чувствовать себя в долгу перед ними за то, что они приютили ее у себя, если для нее найдется полезное занятие. И под полезным занятием он подразумевал обучение Кэти. Тереза была очень образованной женщиной и с радостью передала бы ей свои знания. А он всегда мечтал о том, чтобы Кэти получила соответствующее образование.

– Но чему же ей еще учиться? – спросила Кэти. Она и так умеет читать и писать, знает арифметику и быстро считает в уме, к тому же превосходно готовит и шьет и наилучшим образом ведет домашнее хозяйство… И ведь он сам всегда хвалил ее способности в практических делах.

Пока она перечисляла ему свои достоинства, он быстро целовал ее в щеку после каждой фразы, давая тем самым понять, что действительно высоко их ценит.

– Конечно, конечно. Никто не делает это лучше, чем ты, – повторял он.

Когда она закончила говорить, он объяснил ей, что кроме этих практических вещей она может научиться еще очень многому. А у Терезы есть чему поучиться, эта женщина очень умна и обладает обширными знаниями во многих областях.

– А мне будет очень приятно, если моя Кэти получит многостороннее образование, – заключил он.

Так было решено, что Тереза останется жить у них, и возьмет на себя обучение Кэти. И таким образом, Кэти Малхолланд, чье имя было окружено сплетнями всякого рода, и которая начинала судомойкой на кухне у Розье, Кэти Малхолланд, отец которой был повешен за убийство ее мужа и которая сидела в тюрьме за сводничество, стала всесторонне образованной женщиной. Окружающие, зная о ее простом происхождении, были удивлены ее речью, которая теперь стала абсолютно правильной в грамматическом смысле, свободной от диалектных слов и выражений и ничем не отличалась от речи дам из высшего света, если не считать легкого акцента уроженки севера Англии. Под руководством Терезы Кэти также обучилась игре на фортепьяно, научилась довольно сносно говорить по-французски, постигла искусство росписи стекла и научилась ткать гобелены.

Эндри был человеком наблюдательным и прекрасно понимал, какие чувства Тереза питает по отношению к Кэти. Для него не было секретом, что она любит Кэти той любовью, какую мужчина может испытывать к женщине. Но ни разу в разговоре с Кэти он больше не повторил слов, сказанных им после первой встречи с Терезой: что Тереза – мужчина в женском обличье. Он не видел ничего предосудительного в том, что Тереза влюблена в Кэти, поскольку эта женщина знала свое место и так хорошо умела скрывать свои чувства, что даже сама Кэти не замечала того, что заметил он. А Кэти принадлежала ему и только ему, и молчаливая любовь Терезы ни в коей мере не могла помешать их любви. Он не только уважал чувства Терезы по отношению к Кэти, но и понимал их, как никто другой, потому что сам испытывал к Кэти те же чувства. Быть может, его дружба с Терезой и основывалась по большей части на том, что оба были преданы всей душой Кэти и готовы ради нее на все.

Благодаря Терезе Кэти также смогла удовлетворить свою давнюю потребность – иметь рядом кого-то, кто нуждался в ее заботе. В Кэти был сильно развит материнский инстинкт, но за все эти годы ей так и не удалось забеременеть, и радость материнства осталась для нее недостижимой. Она никогда не переставала горько сожалеть о том, что отдала свою единственную дочь на воспитание чужим людям. Когда у нее была Лиззи, ее потребность в ребенке изливалась в материнских заботах о сестре. Теперь Тереза, которая так и не оправилась окончательно после болезни и нуждалась в постоянном уходе, заменила ей и Лиззи, и Сару, и всех тех детей, которых она хотела бы иметь от Эндри, но которых так и не смогла ему родить. С появлением Терезы жизнь Кэти стала полнее. Она нередко повторяла себе, что теперь у нее наконец есть настоящая семья: у нее есть Энди, которого она любит, Тереза, о которой она заботится, и Бетти, ее давняя подруга, с которой она может поболтать о былых временах, вспомнить игры их детства. Кэти с удовольствием проводила время на кухне в обществе Бетти, которая отличалась веселым нравом и умела ее рассмешить. Бетти сыпала шутками и народными поговорками, которых Эндри, будучи иностранцем, не мог понять и которые для Терезы, выросшей в богатой семье, были пустым звуком. А Бетти родилась и выросла в той же среде, что и Кэти, и это вместе с воспоминаниями детства тесно связывало их. Бетти могла дать ей то, чего не могла дать Тереза и даже Эндри. Бетти дополняла их обоих и была неотъемлемой частью ее мира.

Да, теперь у нее было все, чего она только могла пожелать, и она должна была чувствовать себя счастливой во всех отношениях… И все же ее счастье не было полным. В течение всех этих четырнадцати лет, что прошли после разрыва с Джо, ее никогда не оставляла мысль о брате. Они больше так и не увиделись после их ссоры, и иногда Кэти испытывала непреодолимое, почти болезненное, желание взглянуть на Джо хоть одним глазком, посмотреть, каким он стал. Ведь Джо был единственным оставшимся у нее родственником, он был ее родным братом и единственным человеком на этом свете, в чьих жилах текла ее кровь… Нет, еще у нее была дочь, но она предпочитала не думать о Саре, – ей было уже и так слишком больно при мысли о Джо.

Но обычно эти горькие мысли посещали ее, когда Эндри не было дома. Когда он был рядом, вся горечь растворялась в ее любви к нему, в их любви друг к другу, и в эти дни она чувствовала себя полностью счастливой. Сейчас она нуждалась в нем еще больше, чем в начале их любви, и, когда он уходил в плавание, тосковала по нему так, как не тосковала даже в самые первые месяцы. Иногда он возвращался немного раньше срока, и она испытывала ни с чем не сравнимую радость, когда он неожиданно появлялся на пороге. Но случалось, что он, напротив, запаздывал, потому что из-за шторма не мог войти в порт Джарроу и был вынужден встать на якорь в Сандерленде. Тогда он оставался там на ночь и приезжал в Шилдс с утренним поездом. В такие дни Кэти не находила себе места. Все то, чем она владела сейчас, она получила благодаря Эндри. Он сделал ее состоятельной женщиной, дав возможность начать свое собственное дело. Она не знала точно, сколько денег лежит на ее счету в банке на данный момент – эта сумма постоянно колебалась. Но сумма была внушительной, и Кэти уже давным-давно забыла, что такое денежные проблемы. За последние четырнадцать лет через ее руки прошло более семи десятков домов, многие из которых она, отремонтировав, выгодно перепродала, заработав на этом быструю прибыль, а другие сдавала в аренду, получая с них постоянный доход.

В округе она уже давно была известна как богатая женщина, а благодаря занятиям с Терезой к ее богатству прибавилось еще и соответствующее образование. Теперь она чувствовала себя в своей тарелке в любых кругах и могла вести непринужденную светскую беседу даже с людьми из самых высших слоев общества. Но Кэти знала, что все это лишь внешний лоск, показная оболочка, и ни манеры светской дамы, ни деньги не могут изменить ее сути. И никакие успехи, которых она может достичь в настоящем, не заставят ее забыть об унижениях прошлого. В душе она осталась дочерью шахтера, получившей свое первое воспитание в семье бедняков. В душе она все еще была той девочкой, которая выносила помои с хозяйской кухни и страшилась гнева поварихи; она была той девушкой, над которой надругался Бернард Розье, а потом Марк Бантинг; она была той самой Кэти, которая стараниями Бернарда Розье попала в тюрьму, где стала жертвой Большой Бэсс. И она знала, что, даже если доживет до ста лет, ее детство и юность всегда будут с ней, а впечатления ее ранней поры останутся самыми сильными впечатлениями ее жизни. Эндри был очень доволен ее превращением в светскую даму, и она была счастлива, что может порадовать его. Но за фасадом светской дамы продолжала жить маленькая судомойка Кэти Малхолланд.

В этот декабрьский вечер 1880 года Кэти была занята благотворительностью. Она побывала в соборе Джарроу, где каждый год перед Рождеством раздавала деньги, одежду и обувь детям бедняков. Домой она возвращалась расстроенная: вид этих детишек напомнил ей о ее собственной дочери и пробудил ощущение какого-то странного, невыразимого одиночества. Тем более что Эндри сейчас был в плавании и вернется домой не раньше завтрашнего вечера.

Но дома ее ожидал радостный сюрприз. Едва переступив через порог, она увидела его высокую широкоплечую фигуру в дверях гостиной. Не снимая пальто и шляпки, Кэти бросилась к нему через зал и повисла у него на шее.

– О, Энди, Энди, как хорошо, что ты здесь! Мне было так одиноко… Но когда же ты успел вернуться? Я не ждала тебя сегодня.

Его поцелуй прервал поток ее слов. Обнимая ее за плечи, он легонько подтолкнул ее через зал в сторону столовой.

– Давай зайдем сюда на минутку. У меня гость.

– Гость? – она вопрошающе посмотрела на него.

Он кивнул и закрыл за ними дверь столовой.

– Но кто это, Энди?

– Это… это мой брат.

Кэти в этот момент снимала шляпку, и ее рука вместе со шляпкой так и замерла в воздухе.

– Твой брат? – переспросила она, отступая от него на шаг.

– Да, мой брат.

– Но почему? Почему, после всех этих лет?..

– Я объясню тебе потом. Сначала я хочу познакомить тебя с ним. Снимай пальто и пойдем.

– Он уже был здесь, когда ты приехал?

– Нет, он ждал меня на молу. Он так же, как и я, капитан… Дай-ка я на тебя посмотрю… – Он взял ее за плечи и слегка отстранил от себя, внимательно разглядывая ее лицо и прическу. – Да, да, он сам это увидит, – удовлетворенно прошептал Эндри. – Он поймет, почему я полюбил тебя.

– О, Энди! Я лучше сначала пойду наверх и приведу себя в порядок.

– В порядок! – он презрительно фыркнул. – Ты красивая, и этого достаточно. Что ты хочешь приводить в порядок?

Склонившись над ней, он слегка коснулся губами ее губ. Потом, взяв за руку, повел к двери.

– Энди, я… – Она остановилась на пороге столовой. – Я боюсь, Энди. Мне так неловко…

– Тебе неловко? Не говори глупостей! Если уж на то пошло, это он должен чувствовать себя неловко. Мой брат – морской скиталец и закостенелый холостяк. Он даже не знает, как надо себя вести в женском обществе. Пойдем.

Мужчина, вставший им навстречу, когда они вошли в гостиную, ничем не походил на Эндри, если не считать высокого роста. Но, в отличие от Эндри, был узок в плечах и худощав. В то время как Эндри казался почти блондином, волосы этого человека были темно-русыми. Также его отличали большой нос, глубоко посаженные глаза неопределенного цвета и полные губы; круглое лицо чисто выбрито, за исключением подбородка, покрытого короткой щетиной. В целом вид мужчины был несколько суров, но, когда его взгляд остановился на Кэти, она, посмотрев ему в глаза, поняла, что этот человек отличается добродушным нравом.

– Знакомься, Джон, это Кэти, – сказал Эндри, ведя ее за собой на середину комнаты, где стоял гость. – А это мой брат Джон, Кэти.

– Рад с вами познакомиться, мадам, – сказал Джон, пожимая ей руку.

У него был густой глуховатый голос. По-английски он говорил далеко не так хорошо, как Эндри, и с очень сильным акцентом. Его глаза ни на секунду не оставляли лица Кэти, – казалось, он хочет заглянуть ей прямо в душу и найти там ответ на какой-то вопрос.

– Очень приятно, – ответила Кэти.

После этого обмена приветствиями все трое замолчали, чувствуя себя одинаково неловко. Эндри, который всегда умел разрядить обстановку, нарушил молчание первым, воскликнув своим звучным голосом:

– Давайте выпьем! Бетти уже приготовила ужин, и скоро мы сядем за стол. А для начала не помешает выпить.

– Ах, значит, ужин уже готов? – Кэти улыбнулась Эндри, почувствовав себя немного раскованнее. – Кстати, ты уже поднимался к Терезе?

– Да, и Джон поднимался вместе со мной. Тереза ему очень понравилась.

Он шутливо стукнул брата кулаком по плечу, и Джон быстро сказал что-то на своем родном языке. Эндри ответил ему тоже по-норвежски, и оба рассмеялись. Затем Эндри снова перешел на английский, обращаясь к Кэти:

– Извини, мы больше не будем болтать на иностранном языке. Джон может говорить по-английски. Просто он сказал, что Тереза так очаровала его, что он бы непременно женился на ней, знай она его родной язык.

Кэти снова улыбнулась, внимательно глядя на Эндри. Он всегда вел себя так – шутил и громко смеялся, когда у него было неспокойно на душе. С помощью шуток он обычно старался скрыть свое беспокойство, не желая тревожить ее своими проблемами, – точно так же делал ее дед. Сейчас Кэти чувствовала, что визит Джона Фрэнкеля не случаен.

Ее опасения возросли во время ужина. У Эндри всегда был отменный аппетит, и он мог съесть по две или даже по три порции каждого блюда, – но сегодня вечером он всякий раз отказывался от добавки, когда Бетти хотела снова наполнить его тарелку. И еще Кэти заметила, что он почти не дает брату возможности разговаривать с ней. Как только Джон, казалось, собирался ей что-то сказать, Эндри тут же заводил беседу на первую попавшуюся тему. В течение всего ужина Джон украдкой поглядывал на нее – и всякий раз отводил глаза, встретившись с ее взглядом.

Едва закончили пить кофе, как Джон встал из-за стола и начал прощаться. Кэти ожидала, что Эндри пригласит брата остаться на ночь, и была удивлена, когда он этого не сделал.

Она не могла понять, нравится ей брат Эндри или нет, но сам факт его появления был ей неприятен. Визит Джона напомнил ей о том, что у Эндри есть в Норвегии семья: жена и дети. Кэти уже давно не думала об этом, потому что Эндри больше не говорил с ней о своих родных после того вечера, когда показал их портреты и рассказал свою историю. Она считала, что прошлое Эндри навсегда похоронено там, в далекой стране, где он не бывал уже долгие годы, – а вот теперь появился его брат, человек из прошлого, и прошлое воскресло… Но почему брат решил навестить его именно сейчас, после стольких лет разлуки? Может, у него была на то особая причина?

Прощаясь с Джоном в прихожей, она не переставала задавать себе этот вопрос. Когда тот пожал ей руку и поблагодарил за гостеприимство, она сказала:

– Вы зайдете к нам еще? Мы будем вам очень рады.

Прежде чем ответить, Джон бросил быстрый взгляд в сторону Эндри.

– Да, да, с удовольствием. Когда я снова буду в вашем порту, то обязательно навещу вас, – сказал он на своем ломаном английском и впервые за весь вечер улыбнулся ей.

Кэти улыбнулась ему в ответ. Потом Эндри проводил его до двери, и возле двери оба остановились, о чем-то переговариваясь на своем родном языке, а она удалилась в гостиную.

Несколько минут спустя Эндри, проводив брата, присоединился к ней. Он вошел в комнату медленным шагом, и на его лице больше не было улыбки. Подойдя к ней, он обнял ее и крепко прижал к себе, потом, взяв за руку, подвел к дивану перед камином, в котором полыхал яркий огонь. Когда они сели, он снова обнял ее и, не говоря ни слова, привлек ее голову к себе на плечо.

– В чем дело, Энди? – спросила она, и услышала тревожные нотки в собственном голосе.

Он медленно обернулся и посмотрел на нее:

– Ты только не волнуйся, Кэти, ничего страшного не случилось. Но завтра я должен ехать домой.

Домой! Он сказал, что должен ехать домой! Но ведь в течение последних четырнадцати лет его дом был здесь, с ней. Его домом была она – не Шилдс, не этот порт и не этот дом на Огл-Террас, где они жили сейчас, а именно она. Они могут переехать в другой дом, в другой город и даже в другую страну, но пока они рядом, где бы они ни жили, любое место на земле будет их домом, их родиной. Она не мыслила своего дома без него и думала, что он тоже считает своим единственным домом то место, где живет с ней. А теперь он сказал, что уезжает к себе домой в Норвегию… Она открыла было рот, собираясь заговорить, но не смогла вымолвить ни слова и только беспомощно покачала головой.

– Кэти… Послушай, Кэти, моя жена тяжело больна, – быстро заговорил он. – Это очень серьезно, и, по всей видимости, ей мало осталось жить. Она хочет увидеть меня перед смертью и послала Джона, чтобы он попросил меня приехать… Не смотри на меня так, Кэти. Она просто хочет повидаться со мной на прощание, это ровно ничего не значит. И я вовсе не собираюсь жить с ней. Господи, но ты ведь сама знаешь, что я бы уже никогда не смог жить с ней после того, как встретил тебя. – Он встряхнул головой и поднял глаза к потолку. – Неужели я должен тебе это повторять? Неужели после всех этих лет ты еще не поняла, что в моей жизни не может быть другой женщины, кроме тебя? Ты стала частью меня, Кэти, – частью моей души и частью моей плоти. Но она… она умирает, и выразила желание видеть меня. Почему после стольких лет ей вдруг захотелось меня увидеть, я не могу понять, мы ведь уже давно стали абсолютно чужими друг другу. Но у каждого человека есть свои странности. Может, это просто каприз, но, даже если это так, я не могу не выполнить желания умирающей. Правда, Кристин уже много раз казалось, что она умирает, но Джон говорит, что сейчас это всерьез. Попытайся меня понять, Кэти, ведь если я не поеду к ней, а она потом действительно умрет, я никогда не смогу себе этого простить. Может, я тоже странный человек, но такой уж я есть. Я не могу ей отказать… Но это не должно тебя беспокоить, Кэти. Я ведь вернусь к тебе, да неужели я должен тебе это говорить? Разве я смог бы прожить без тебя? Ты прекрасно знаешь, что ты – вся моя жизнь. Поэтому успокойся, любимая. Успокойся. – Он нежно погладил сначала одну ее щеку, потом другую. – Ты знаешь, что я говорю правду, Кэти. Ни один из нас не смог бы прожить без другого. И нет такой силы, которая смогла бы нас разлучить. Так чего же ты боишься? Я всегда буду принадлежать тебе, Кэти.

– Энди, я… я ничего не могу с собой поделать, но я боюсь. Я очень боюсь.

– Но чего ты боишься? Чего?

Он заключил ее в объятия и прижал к себе, и она спрятала лицо на его груди.

– Ты никогда не сможешь понять, как много ты для меня значишь, – прошептала она. – Нет, ты не можешь этого понять.

Он резко отстранил ее от себя и, приподняв ее подбородок, посмотрел на нее из-под нахмуренных бровей.

– Я не могу понять? – возмущенно переспросил он. – Почему ты считаешь, что я не способен тебя понять? Ты рассуждаешь, как глупая женщина. Но я знаю, что ты не глупа, поэтому перестань молоть чепуху. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. И свои собственные чувства, – он ткнул себя пальцем в грудь, – я тоже понимаю. Как ты думаешь, почему я перестал плавать в долгие рейсы? Как ты думаешь, почему я больше не выхожу в море, а плаваю по этой грязной реке? А я люблю море, Кэти. Я всегда любил море. Но я предпочел быть рядом с тобой. И после этого ты мне говоришь, что я не понимаю?.. О, Кэти!

– Прости меня, Энди, – она медленно покачала головой. – Но я… я так боюсь тебя потерять!

Она сказала это очень тихо, почти шепотом. Он положил руку на ее голову и погладил ее по волосам, убрал со лба сбившиеся пряди.

– Как ты будешь туда добираться? – со вздохом спросила она.

– Я поплыву вместе с Джоном, на его корабле.

– А твой корабль? Ты уверен, что Палмеры тебя отпустят?

– Думаю, что смогу уладить это завтра утром. Я никогда не обращался с какими-либо просьбами к моим работодателям, и я думаю, что они не откажут мне на этот раз. Тем более что за все тринадцать лет, что я работаю в палмеровской компании, я не пропустил ни одного рейса. Они найдут мне замену на то время, что я буду отсутствовать. А если они не согласятся отпустить… – Он пожал плечами. – Что ж, кроме них есть еще и другие компании. Я не останусь без работы, если они меня уволят. В любом случае завтра я уезжаю в Норвегию.

– Но ты пока не знаешь, когда вернешься?

– Я вернусь как можно скорее, Кэти… как только смогу. Но ты ведь понимаешь, что не все зависит от меня. Если мне придется задержаться, я пошлю тебе письмо с первым же пароходом, отплывающим в эти края.

Когда слезы хлынули из ее глаз, Кэти крепко сомкнула веки, но слезы просачивались сквозь ресницы и текли по ее щекам. Эндри прижал ее к груди и шептал слова любви и утешения, но она не слышала их, она думала о том, что завтра останется одна и будет теперь одинока до конца своих дней. Потому что она была уверена, что он больше не вернется к ней. Она ошибалась, думая, что с ней он забыл о своей семье, о своем доме в Норвегии. Наверняка все эти годы он тосковал по родным. Она ведь тоже продолжала тосковать по своим близким – по дочери, по брату, хоть у нее и был Энди. А он, должно быть, дорожил кровными узами еще больше, чем она, потому что вырос в большой семье, вместе с одиннадцатью братьями и сестрами, и у него самого было четверо детей.

А теперь он возвращался к семье. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться. Она была глупа, думая, что может заменить ему весь мир… Но ведь он сказал ей только сейчас, что не мыслит жизни без нее, и он говорил правду, она знала, что он не лжет. Но будет ли он чувствовать так же, оказавшись в кругу домашних, будет ли так же нуждаться в ней, когда вернется к своим детям? Ее воображение уже рисовало картину семейной жизни Эндри: она представляла себе Эндри в Норвегии, в окружении четырех светловолосых ребятишек… В эту минуту она забыла, что его дети давным-давно выросли и стали взрослыми людьми. Сейчас она знала лишь одно: она безумно боится того, что он может почувствовать, встретившись с детьми и с женой после стольких лет разлуки. А вдруг в нем проснутся прежние чувства к ним? Ведь тогда он останется с ними, и она больше никогда его не увидит.

Ей казалось, что есть какая-то связь между ее разрывом с Джо и теперешним отъездом Энди, Четырнадцать лет назад брат отказался от нее, потому что в ее жизни появился Энди, – а теперь Энди бросает ее, чтобы вернуться к своей прежней семье. Словно ей судьбой предопределено потерять всех самых дорогих людей и остаться одной. Она хотела закричать: «Не уезжай, Энди! Прошу тебя, останься. Я не вынесу этого, я не смогу прожить без тебя». Но она сдержалась, зная, что упрашивать его остаться было бы бесполезно, – он уже принял свое решение и поступит так, как считает нужным. Энди был твердым человеком и никогда не менял своих решений. Ведь и тогда, четырнадцать лет назад, он проявил твердость, решив оставить жену, чтобы жить с Кэти.

Глава 3

Тереза отдыхала на кушетке возле огня. Справа от нее было окно, и на нижней части рамы лежал толстый слой снега. Все на улице было заметено снегом: уже двое суток снег валил не переставая.

Она посмотрела на белый сверкающий мир за окном, рассеянно теребя страницы книги, которую держала в руках. «Кэти, наверное, поехала по делам в город», – подумала она. Было двадцать минут одиннадцатого, а в это время Кэти, если она была свободна, обычно поднималась к ней, чтобы заняться чтением.

Она знала, что Кэти очень страдает из-за отъезда Эндри и не находит себе места, с тех пор как он уехал, боится, что он больше не вернется к ней. И страхи Кэти были вполне понятны, – кто знает, какие чувства могут проснуться в нем при виде жены и детей. Он мог снова привязаться к ним и остаться жить со своей прежней семьей. А она, Тереза, – обрадуется ли она, если Эндри не вернется? Сейчас Тереза впервые задала себе этот вопрос – и уже знала ответ. Нет, она вовсе не обрадуется этому – она будет, напротив, огорчена. До того как она близко узнала Эндри, она ненавидела этого человека и желала ему смерти. Но, познакомившись с ним близко, она изменила отношение к нему. «Жизнь – очень странная штука», – подумала Тереза. То, что она родилась женщиной, было жестокой шуткой природы – она всегда ощущала себя мужчиной, и все ее чувства были мужскими. Она не только чувствовала, но и мыслила, рассуждала как мужчина. У нее были мужские принципы и моральные кодексы. Женская оболочка не позволила ей найти свое место в жизни, осуществить свои мечты, и она горько страдала из-за этого. Но природа, жестоко подшутив над ней, не забыла, однако, наделить ее большой силой воли. Тереза быстро научилась скрывать свою боль и свои настоящие чувства. Правда, в последнее время она не испытывала боли. Она была полностью удовлетворена своим теперешним положением, ведь теперь она жила в доме у Кэти, а она с незапамятных времен мечтала быть рядом с Кэти. И, живя рядом с Кэти, она чувствовала себя такой умиротворенной и счастливой, что иногда в ней возникал страх, что все это когда-то подойдет к концу, – ничто хорошее в этом мире не длится вечно. Но, если это должно когда-то закончиться, она предпочтет умереть, прежде чем судьба разлучит ее с Кэти.

Впрочем, с чего бы вдруг судьба стала их разлучать? Тереза не видела такой причины, которая могла бы заставить Кэти выгнать ее из своего дома. Скорее всего, все будет продолжаться так и впредь, и Тереза проживет остаток своей жизни рядом с Кэти. Только она ни в коем случае не должна навязывать ей свою любовь, не должна позволять чувствам восторжествовать над разумом. Кэти уже и так была слишком добра с ней, позволив жить в ее доме. Она не может просить о большем.

А Эндри? Какое место занимал в ее жизни Эндри? Она должна была бы ненавидеть его, потому что он – возлюбленный Кэти. Но, как ни странно, она всей душой привязалась к этому здоровенному бородатому норвежцу и сейчас, вместо того чтобы радоваться его отсутствию, замечала, что уже начинает тосковать по нему. За последние годы между ними возникла крепкая, поистине мужская дружба, которая основывалась на молчаливом понимании, на общих чувствах и интересах. Если Эндри не вернется, ей будет очень, очень его недоставать. Она бы никогда не подумала, что у нее может появиться друг среди представителей противоположного пола – она всегда сторонилась мужчин, испытывая к ним сильнейшую неприязнь и физическое отвращение. Тем более она бы никогда не подумала, что сможет питать дружеские чувства к возлюбленному Кэти. Но где-то в самой глубине своей двойственной натуры Тереза осознавала, что если бы она была способна влюбиться в мужчину, то полюбила бы именно такого человека, как капитан Фрэнкель.

Эндри был очень умным и чутким человеком. К тому же на редкость образованным и начитанным. Сейчас, припоминая события последних лет, Тереза понимала, что ее симпатия к нему возросла в тот самый день, когда он предложил ей заняться обучением Кэти. Он стремился сделать Кэти настоящей леди. Почему-то он придавал очень большое значение тому, чтобы Кэти научилась держаться и разговаривать, как дамы из высших слоев общества.

В первое время Терезе нравилось, что он бывает дома лишь день или два в неделю, – в ней все еще была сильна ревность. Но постепенно ревность рассеялась, и вскоре она, к своему собственному удивлению, заметила, что ждет его возвращения с таким же нетерпением, как Кэти. Нет, конечно же, нетерпение Кэти было намного сильнее, поскольку Кэти испытывала к нему чувства несколько иного рода. И все же, заслышав его звучный смех в зале, Тереза ловила себя на том, что невольно улыбается и поворачивается к двери.

В самом деле, жизнь устроена очень странно и полна неожиданностей. Тебе кажется, что ты знаешь от начала до конца, как будет развиваться твоя судьба, – но события поворачиваются совсем иначе, и ты вдруг замечаешь, что живешь вовсе не той жизнью, какую себе представлял и, как ни странно, доволен этим.

Но как почувствует себя Кэти, если все изменится самым неблагоприятным для нее образом и Эндри не вернется? Хватит ли у нее сил смириться с этим? Нет, не хватит – без него она просто зачахнет и умрет. Или наложит на себя руки, узнав, что он остался в Норвегии. Потому что чувство между нею и им было чем-то безмерным, чем-то находящимся за пределами понимания большинства людей. И Терезе вовсе не казалось удивительным, что такой человек, как Эндри, образованный и знающий жизнь, оставил богатую жену и четверых детей ради Кэти, бедной простой девушки, которая до встречи с ним не знала ничего, кроме тяжелой работы и лишений.

А теперь он уехал к жене. Прошло всего лишь три дня после его отъезда, и было еще рано ждать известий от него. Но за эти три дня дом уже успел наполниться скорбью: Кэти скорбела так, словно была уверена, что потеряла его навеки.

На лестнице послышались шаги, но это была всего лишь Бетти. Она вошла в комнату с ведерком угля и направилась к камину.

– Все так завалило снегом, мисс, что скоро будет невозможно выйти из дому, – сказала она, прежде чем Тереза успела заговорить с ней. – Мистер Кении говорит, на рыночной площади сугробы в человеческий рост. Дороги снова заметает снегом, едва их успевают расчистить.

– Мистер Кении здесь, Бетти?

– Да, мисс. – Бетти встала на колени перед камином и высыпала лопатку угля в ярко пылающее пламя. – Он с Кэти… то есть с мадам, в кабинете.

– Он ведь обычно приходит по утрам в субботу, – сказала Тереза, скорее рассуждая с самой собой, чем обращаясь к Бетти. – А сегодня пятница.

– Он пришел насчет нового дома, мисс, – заговорщическим тоном сообщила ей Бетти, оборачиваясь от камина. – Я имею в виду новый дом, в который мы переедем. Вот будет здорово жить в Вестоэ! – Она тряхнула головой. – Дом просто замечательный. Кэти… мадам говорит, там прихожая размером с нашу столовую, и она собирается поставить новую газовую плиту на кухне, чтоб мне было удобнее готовить. А еще она сказала, что рядом с кухней есть комнатка, которую она обставит специально для меня как маленькую гостиную, потому что я теперь буду не просто кухаркой, а экономкой… Что вы на это скажете, мисс? По-моему, это будет просто замечательно.

Тереза мягко улыбнулась.

– Да, Бетти, я думаю, это будет очень мило.

– А ваша комната, мисс Тереза, будет на первом этаже, с выходом прямо в сад.

Лицо Терезы стало серьезным. Она думала, что насчет нового дома еще ничего не решено и это пока только планы. А оказывается, Кэти уже начала готовиться к переезду. Тереза почувствовала себя немного обиженной оттого, что Кэти держит в курсе своих дел Бетти, а не ее, однако промолчала.

Бетти, будучи по-своему проницательной женщиной, угадала мысли Терезы.

– Ах, вот я вам и выболтала все! – воскликнула она и прижала ладонь ко рту. – Я не должна была говорить вам ни слова о новом доме, потому что мадам хочет сделать вам сюрприз. Она рассердится на меня, когда узнает, что я проболталась. Вы сделайте вид, что ничего не знаете, ладно, мисс Тереза? Обещаете?

Тереза с заговорщическим видом улыбнулась Бетти.

– Обещаю, Бетти. Я ничего не скажу Кэти.

«Эх! Мне надо быть осторожнее и поменьше болтать!» – думала Бетти, спускаясь по лестнице. Мисс Терезу огорчило то, что Кэти не посвятила ее в свои дела, о которых, однако, знает она, Бетти. А мисс Тереза была очень милой леди, и Бетти вовсе не хотелось ее огорчать.

Кэти поднялась к Терезе примерно полчаса спустя. Она была бледна, и у нее были такие усталые глаза, словно она не спала несколько ночей. Она села в кресло возле огня и, прежде чем заговорить, несколько раз поворошила угли.

– Прости, что я не поднялась к тебе раньше, но у меня был мистер Кении, – сказала она.

– В пятницу? – Тереза, верная обещанию, данному Бетти, разыграла удивление. – Но ведь он никогда не приходит по пятницам.

– Он приходил насчет нового дома. – Кэти обернулась от огня и в растерянности посмотрела на Терезу. – Я не знаю, что делать, Тереза. Я так и сказала мистеру Кении. Я сказала ему, что пока ничего не решила и хочу повременить. Я… я, конечно, не стала объяснять ему почему.

– Я тебя прекрасно понимаю, Кэти, – отозвалась Тереза. – Но все будет хорошо, вот увидишь. Я уверена, что он вернется к Рождеству.

– Но до Рождества осталось меньше трех недель.

– Что ж, значит, он вернется через пару недель. Попомни мои слова, он будет здесь на Рождество.

Кэти с благодарностью улыбнулась Терезе и, следуя какому-то импульсивному порыву, протянула руку и погладила ее по руке. Тереза с трудом удержалась от того, чтобы не схватить ее руку и не сжать в своих.

– Может, займемся чтением? – предложила она. – Если, конечно, тебе не надо сейчас никуда идти.

– Нет, у меня нет никаких дел в первой половине дня.

– Чудесно. Я думаю, мы можем начать сегодня с третьего тома «Писем» лорда Честерфилда. В этом томе меньше всего французских текстов.

– О, я этому рада.

– Кэти. – Тереза снисходительно улыбнулась. – Ты ведь знаешь, что «Письма» лорда Честерфилда очень помогли тебе в изучении французского. Я… я решила, что тебе не помешает почитать по-французски, поэтому выбрала письмо на странице двадцать девять. В этом письме лорд Честерфилд рассуждает о различных типах правительств и приводит отрывок из книги президента Франции.

Она протянула Кэти раскрытую книгу, и та, с минуту посмотрев на текст, вдохнула в себя побольше воздуха и начала читать:

«Письмо двести двадцать восьмое.

Лондон, 11 июня 1750 года.

Дорогой друг, президент Монтескью (с которым ты, возможно, познакомишься по приезде в Париж), описав в своей книге «Природа закона» основы и принципы трех различных государственных систем – демократической, монархической и диктаторской, в последующих главах рассматривает формы культуры, необходимые для возникновения той либо иной системы. Главу, касающуюся культуры в странах с монархическим правительством, я решил переписать и послать тебе. Она должна тебя заинтересовать – ты сразу же заметишь, что под страной с монархическим правительством президент подразумевает Францию».

Кэти перевела дыхание и, подняв глаза от книги, посмотрела на Терезу.

– Ты хочешь, чтобы я прочла его сразу по-французски или сначала написала транскрипцию?

– Читай сразу.

– Но это очень трудный текст, там так много длинных слов!

– Читай, Кэти, – Тереза говорила тоном учительницы, обращающейся к ученице. – Вот увидишь, у тебя все получится.

И Кэти начала читать французский текст. Когда она запнулась, сомневаясь в своем произношении, Тереза сказала:

– Продолжай, продолжай. Твой французский превосходен. Твое произношение ничем не хуже моего.

– Нет, что ты! Я никогда не выучусь говорить по-французски так хорошо, как ты. – Кэти покачала головой и положила обе руки на раскрытую книгу. – Послушай, если ты не против, давай отложим занятия до следующего раза, – сказала она, с извиняющимся видом глядя на Терезу. – Мне что-то очень трудно сосредоточиться сегодня. Я… мне бы хотелось просто поговорить с тобой.

– Хорошо, давай поговорим, – согласилась Тереза. Протянув руку, она взяла книгу с колен Кэти и положила ее на тумбочку возле кровати. – Рассказывай, что у тебя на душе, моя милая.

Кэти отвернулась и посмотрела на огонь в камине. Она чувствовала себя очень усталой, и говорить ей стоило усилия, но было необходимо облегчить душу, высказать вслух свои страхи. Прошлой ночью она почти не сомкнула глаз. Она долго ходила в темноте по комнате, а около пяти утра спустилась на кухню и приготовила себе чашку чая. В половине седьмого, когда Бетти вошла на кухню, она все еще сидела там. «Что с тобой, Кэти? – удивленно воскликнула Бетти. – Тебя что-нибудь беспокоит?» И Кэти поняла, что почему-то не может рассказать о своих волнениях Бетти. Она могла говорить с Бетти о былых временах, могла смеяться и шутить с ней, но она была не в состоянии признаться Бетти в том, что боится потерять Энди, боится, что он не вернется к ней. Как ни странно, Терезе она могла сказать об этом.

– У меня такое предчувствие, Тереза, что я больше никогда его не увижу, – тихо проговорила она. – Я знаю, он пришлет мне письмо, в котором напишет, что его жена нуждается в нем, что его семья нуждается в нем, и он решил провести остаток жизни у себя на родине.

– Кэти. Посмотри на меня, Кэти. – Голос Терезы звучал твердо, почти резко. Когда Кэти обернулась от огня и перевела взгляд на нее, Тереза с уверенностью в голосе сказала: – Ты знаешь Эндри лучше, чем я, намного лучше – и все же ты сомневаешься в нем. А я бы ни на секунду не усомнилась в том, что никто и ничто не сможет заставить его отказаться от тебя. Потому что я знаю, как много ты значишь для него. Тебя мучают сомнения потому, что ты не отдаешь себе отчета в том, как много ты значишь для людей, которые знают тебя близко. Но ты всегда недооценивала себя, и ты просто не в состоянии понять, какие сильные чувства ты пробуждаешь в людях.

Она не добавила: «Ты не знаешь, какое чувство ты пробудила во мне». Она понимала, что этого она не должна говорить. С минуту помолчав, она продолжала:

– Возьми, к примеру, Бетти, или мистера Кении, или мистера Хевитта. Или даже Альберта Вейра, который в любую минуту готов подать тебе свой экипаж, неважно, если ему приходится аннулировать заказы других клиентов. Эти люди преданы тебе всей душой. Потому что любой человек, узнавший тебя близко, становится твоим другом до конца своих дней и ни за что не откажется от общения с тобой, если только его не вынудят на это обстоятельства.

– Очень мило с твоей стороны, Тереза, говорить мне такие приятные вещи, – Кэти сделала слабую попытку улыбнуться. – Но ты ведь сама сказала: если его не вынудят на это обстоятельства. У Энди в Норвегии жена, и она тяжело больна. Если она попросит его побыть с ней некоторое время, он не сможет ей отказать. Пусть только из жалости, но он выполнит ее просьбу. А пока он будет там, он может привязаться к своей прежней семье, в нем может проснуться вкус к прежней жизни. Ведь его родина там, там живут все его друзья и родственники, люди, с которыми он был тесно связан в течение долгих лет. Кровные узы слишком сильны, ему будет трудно пренебречь ими… Кроме этого, там у него будет возможность стать капитаном большого судна и снова плавать по морям. А он терпеть не может эти маленькие угольные суденышки, на которых вынужден плавать здесь, он презирает реку и любит море – он сам мне об этом говорил. И мы не должны забывать, что в Норвегии у него дети. Это самое главное. Если ничто другое не сможет заставить его остаться, решающую роль сыграют отцовские чувства. Он не найдет в себе силы бросить детей и уехать.

– В этом ты ошибаешься, Кэти, – спокойно возразила Тереза. – Для Эндри дети значат вовсе не так много, как ты думаешь. Ты ведь знаешь, что он никогда не был близок с ними. В любом случае его дети уже давно выросли и, должно быть, сами обзавелись семьями. А теперь послушай меня.

Она подалась вперед и, потянувшись к руке Кэти, хотела сказать что-то еще, когда на лестнице послышались тяжелые шаги Бетти. В следующую минуту Бетти, предварительно постучавшись, открыла дверь и вошла в комнату с письмом в руках.

– Пришла почта, мадам, – сказала она, обращаясь к Кэти. – Письмо для вас.

Она не успела дойти и до середины комнаты, а Кэти уже вскочила на ноги и, бросившись к ней, выхватила письмо из ее рук. Но, взглянув на незнакомый почерк на конверте, она разочарованно покачала головой.

– Спасибо, Бетти, – тихо сказала она.

– Оно не от Эндри? – спросила Тереза.

Кэти снова покачала головой и с рассеянным видом распечатала конверт. Достав оттуда сложенный вчетверо лист бумаги, она развернула его перед собой и без особого интереса начала читать. Но, когда она дошла до середины письма, ее лицо переменилось. Она поднесла руку ко рту так, словно хотела сдержать крик.

– Кэти! – Тереза опустила ноги с кушетки и с беспокойством посмотрела на нее. – Что-нибудь случилось?

Кэти не ответила, пока не дочитала письмо до конца. С заметным усилием она подняла глаза от листка бумаги и посмотрела на Терезу. Та встала с кушетки и поспешила к ней.

– В чем дело, Кэти? Ты уверена, что оно не от Эндри?

– Нет, нет, оно не от Эндри.

– Тогда почему… что тебя так взволновало? Присядь, Кэти.

– Я… я в порядке, Тереза.

– Тогда почему у тебя такое лицо? – Тереза недоуменно приподняла брови. – Почему ты так странно на меня смотришь?

«Потому что ты принадлежишь к семейству Розье», – хотела ответить Кэти, но промолчала.

– Может, ты все-таки скажешь мне, в чем дело? – продолжала обеспокоенно выспрашивать Тереза. – Ведь на тебе лица нет! Может, дурные новости?

– Нет, нет. Это всего лишь… Это одно из тех писем, в которых меня обвиняют, что я зарабатываю деньги нечестным путем. Помнишь, мне присылали такие письма несколько лет назад.

– О, Кэти! Послушай, ты должна отнести письмо в полицию и раз и навсегда положить этому конец. Ну-ка покажи, что там написано.

Тереза потянулась за письмом, но Кэти отпрянула и прижала листок к груди.

– Нет, Тереза, нет. Я не могу… Это не имеет значения. На такие письма лучше просто не обращать внимания, – быстро проговорила она, учащенно дыша. – Нет, я не пойду в полицию. Я лучше покажу его мистеру Хевитту, и он посоветует мне, что делать. Только ты… ты ничего не говори Энди, ладно? Я хочу сказать, когда он вернется, не говори ему о письме. Это только расстроит его.

– Успокойся, Кэти. Конечно, я ничего ему не скажу.

– Я… я сейчас же пойду к мистеру Хевитту. Увидимся за ленчем, Тереза. До свидания.

– До свидания, Кэти.

Кэти вышла из комнаты, быстро спустилась по лестнице и, пройдя через зал, уединилась в маленькой комнатке, смежной с гостиной, которую она использовала как свой кабинет. Там она села за письменный стол и, положив перед собой письмо, снова перечитала его. Она солгала Терезе насчет содержания письма, сказав первое, что пришло ей на ум. Письмо не было анонимкой и не имело никакого отношения к дурным сплетням. Оно было прислано женой Джо и написано округлым полудетским почерком, указывающим на то, что эта женщина не слишком хорошо владеет грамотой.

«Дорогая миссис Фрэнкель, – начиналось письмо. – Я жена вашего брата Джо и должна сообщить вам что-то очень важное. Я пыталась уговорить Джо встретиться с вами, но он не захотел меня слушать. Я решила написать вам, потому что вы должны быть в курсе того, что происходит. Наша дочь Люси служит у Чарлтонов, которые живут в Биддл-Холле. Она рассказала нам о людях, которые гостят у ее хозяев. Этих дам зовут мисс Анн и мисс Роз, и с ними приехала молодая леди по имени Сара. Джо не придал значения словам Люси, пока она не сказала, что за этой юной леди ухаживает молодой мистер Розье, он сейчас проходит обучение на палмеровском заводе. Эти молодые люди уже давно влюблены друг в друга. Мой муж спросил у Люси, как фамилия этих дам, и она ответила, что их фамилия Чапмэн. Джо говорит, это те самые Чапмэны, которые взяли на воспитание вашу дочь.

Вы понимаете, что это значит? Мисс Сара и молодой мистер Розье приходятся друг другу братом и сестрой по отцу. Я уговаривала Джо пойти к вам и рассказать об этом, но он заупрямился. Вот я и решила вам написать, потому что вы мать мисс Сары и должны обо всем узнать. Вы понимаете, что, если они поженятся, это будет грехом перед Господом? Никто, кроме меня и Джо, не знает, что мисс Сара – ваша дочь, и мы никому об этом не скажем. Но мы должны что-то предпринять. Я думаю, Джо сам хотел, чтобы я вам написала, только он слишком гордый, чтобы сознаться в этом. Он пока не знает, что я связалась с вами. Мне очень жаль, миссис Фрэнкель, что мне пришлось сообщить вам такую неприятную новость».

Письмо заканчивалось словами: «С уважением, ваша покорная слуга Мэри Малхолланд».

Было время, когда не проходило и дня без того, чтобы Кэти не испытывала тоски по дочери и почти болезненного желания обнять ее, прижать к себе, пусть только на минуту. В последний раз она видела Сару, когда та была годовалым младенцем, но с каждым прошедшим годом она пыталась представить себе, какой становилась ее дочь, взрослея. В своем воображении она видела дочь шестилетней, семилетней девочкой, потом восьмилетней, девятилетней, десятилетней… После этого наступил период, когда она заставляла себя не думать о Саре, и иногда ей удавалось не вспоминать о ней в течение нескольких дней или даже недель. А когда боль возвращалась, она пыталась убедить себя в том, что должна радоваться за дочь, которая растет в достатке и воспитывается как настоящая леди. Правда, при своем теперешнем положении она смогла бы обеспечить дочери подобающее воспитание, но кто знает, может, если бы Сара осталась с ней, Кэти не достигла бы того, чего достигла. Она разбогатела благодаря счастливому случаю. И это стало возможным лишь с помощью Энди, которого она могла и не встретить. Может, все это – встреча с Энди, ее теперешнее благосостояние – было ей компенсацией за ребенка, от которого пришлось отказаться. В минуты горечи она повторяла себе, что жизнь и так была очень щедра с ней, поэтому грех жаловаться. Ведь жизнь дала ей все, чего она только могла пожелать, а плохие времена навсегда остались позади и больше никогда не вернутся. Ей больше никогда не придется переживать унижения, она навсегда избавлена от страха и от ощущения собственной беспомощности. А Бернард Розье, человек, с которого начались все ее беды, больше никогда не сможет причинить ей боль. Она могла похоронить прошлое и жить только настоящим и будущим.

И вот она получила это письмо, и прошлое воскресло – по крайней мере та часть ее прошлого, которая была связана с Бернардом Розье. Она снова и снова перечитывала письмо, отказываясь верить этим строкам. Неужели Бернард Розье никогда не уйдет из ее жизни? Неужели он будет преследовать Кэти до конца ее дней, тем, либо иным образом разрушая ее покой? Она ошибалась, думая, что избавилась от этого страшного рока, преследовавшего ее с самой ранней юности. Теперь ее дочь встретилась с сыном этого ужасного человека и полюбила молодого Розье, не зная, что он приходится ей братом по отцу.

Саре было сейчас девятнадцать с половиной лет. А сколько лет молодому Розье? Когда Бернард Розье женился, она была три месяца беременна Сарой. Его сыну должно быть сейчас около девятнадцати. Но как, как они встретились? Почему из всех молодых людей ее дочь должна была встретить и полюбить именно его?

Кэти прижала ко рту кулак и впилась зубами в костяшки пальцев. Глупый, глупый вопрос. Оба вращались в одних и тех же кругах – нет ничего удивительного в том, что они встретились. Удивительно скорее другое: как она не предвидела заранее возможность такой встречи?

Но ведь она не знала, что у Бернарда Розье есть сын!

И все же эта встреча была невероятной. Они могли прожить целую жизнь и так и не узнать о существовании друг друга. Или встретиться, но не испытать друг к другу никаких особых чувств… Кэти медленно поднялась со стула и, прижав обе руки к щекам, в отчаянии покачала головой.

– Один шанс из миллиона, – прошептала она.

Впрочем, разве любовь между ними так уж невероятна? Быть может, их потому и потянуло друг к другу, что их связывает кровное родство? Ведь если подумать, подобные случаи не так уж редки. Во все времена заключались браки между братьями и сестрами, которые влюблялись друг в друга, не зная, что в их жилах течет одна и та же кровь. Многие так и не узнавали об этом до конца своих дней… Да, но почему такое должно было случиться с ее дочерью? Почему Сара полюбила сына этого ужасного человека?

Если бы Кэти не была в столь смятенных чувствах, она бы, наверное, поняла, что более всего ее пугает не сам факт кровного родства между молодыми людьми, а то, что он – сын Бернарда Розье. О Саре она никогда не думала как о дочери Бернарда. Для нее Сара была только ее дочерью.

– Нет! Нет! Я этого не допущу!

Этот крик вырвался у нее помимо ее воли, и она тут же зажала ладонью рот, с опаской покосившись на дверь. Бетти могла слышать ее из кухни; Тереза могла слышать ее сверху. Ни Бетти, ни Тереза не должны об этом узнать. Но что же ей делать? У кого спросить совета?.. Если бы только Энди был здесь!

Нет, нет. Слава Богу, Энди сейчас нет дома. Ведь он до сих пор не знает, кто тот человек, от которого она родила ребенка и который подстроил ее арест. И она позаботится, чтобы он никогда об этом не узнал. Потому что, если он узнает, его постигнет та же участь, что в свое время постигла ее отца. Он непременно убьет Бернарда Розье, если только узнает его имя. Сейчас она впервые возблагодарила судьбу за то, что Эндри пришлось уехать.

Тереза тоже ни в коем случае не должна об этом узнать. Ведь уже случалось, что Тереза, желая сделать как лучше, вступалась за нее, но ее вмешательство приносило только лишние беды. К тому же у Терезы слабое сердце, она может не выдержать подобного шока.

Но что она предпримет? У кого попросит поддержки? Обращаться за помощью к Джо было бы бесполезно – он слишком упрям и не станет даже разговаривать с ней. Единственный человек, которому она могла довериться в данной ситуации, – мистер Хевитт.

Она сделает так, как сказала Терезе, – сейчас же поедет к мистеру Хевитту. Быть может, мистер Хевитт сумеет найти выход из положения или, по крайней мере, даст ей мудрый совет.

Прочитав письмо, мистер Хевитт посмотрел на Кэти. Казалось, он на какое-то время лишился дара речи. Он в самом деле не знал, что сказать, как успокоить мисс Малхолланд и как помочь ей. Он всегда принимал близко к сердцу ее проблемы и сейчас был искренне огорчен.

Когда-то мистер Хевитт вел дела семьи Розье, но вскоре после смерти отца Бернард Розье отказался от услуг адвоката. И мистер Хевитт вовсе не сожалел об этом, – напротив, он был рад, что Бернард Розье больше не является его клиентом, поскольку представлять интересы этого человека адвокату затрудняла бы лояльность по отношению к мисс Малхолланд. Впрочем, такой клиент, как Бернард Розье, все равно не принес бы большой прибыли. Насколько было известно, Бернард быстро промотал отцовское состояние и сейчас оказался полностью разорен и во всем зависим от жены. Они с женой жили на доход с небольшого личного капитала, полученного ею от отца при замужестве. Что же касалось огромного капитала Тэлфордов, который и в лучшие времена семьи Розье в несколько раз превышал ее капитал, миссис Розье оказалась очень предусмотрительной женщиной и после смерти отца переписала все его состояние на своего сына, молодого Дэниела Розье, который вступит во владение им по достижении тридцати лет.

Решение лишить мужа доступа к капиталу Тэлфордов было принято миссис Розье в тот день, когда миссис Нобль, узнав о фальшивом обвинении, представленном ее братом мисс Малхолланд, отправилась выяснять с ним отношения. Когда она приехала в Гринволл-Мэнор, у Бернарда были в гостях трое его друзей, которые подслушали ссору между братом и сестрой и разболтали о ней на всю округу. Одному из этих джентльменов, обладающему на редкость чутким слухом, удалось также подслушать разговор, состоявшийся между Бернардом Розье и его женой после визита миссис Нобль, и таким образом тонкости как личных, так и финансовых взаимоотношений между супругами Розье тоже стали достоянием общественности. Все графство уже давно смеялось над миссис Розье, которая была очень терпеливой женщиной и предпочитала закрывать глаза на любовные похождения мужа. Однако злодейство, совершенное им по отношению к мисс Малхолланд, оказалось той самой каплей, которая переполнила чашу ее терпения. После этого миссис Розье отвернулась от мужа и сосредоточила всю свою любовь на сыне, позаботившись о том, чтобы Бернард не смог наложить лапу на капитал Тэлфордов.

Да, мистер Хевитт мог только порадоваться, что ему уже давно не приходится иметь дело с Бернардом Розье. Но теперь он будет вынужден встретиться с ним, и по весьма деликатному вопросу. Мистер Хевитт поморщился при мысли о предстоящем разговоре с этим неприятным человеком.

– Что вы мне посоветуете? – спросила Кэти.

– Мне трудно ответить вам сразу, миссис Фрэнкель. – Адвокат провел рукой по своей лысеющей голове, поправил очки и несколько раз моргнул, прежде чем продолжать. – Ситуация сама по себе очень деликатна, и вы, конечно, это понимаете. Я должен сначала все хорошенько обдумать, а потом… потом я напишу мистеру Розье-старшему. Он должен быть поставлен в известность. – Мистер Хевитт покачал головой и, глядя на бледное, взволнованное лицо Кэти, заключил: – Из того, что вы мне сказали, я понял, что молодой мистер Розье еще не достиг совершеннолетия. Но, конечно, с ним тоже следует переговорить. Будем надеяться, что он не лишен здравого смысла и сам поймет, что брак между ним и вашей дочерью невозможен.

– Вы… вы сейчас же займетесь этим делом, не так ли, мистер Хевитт? Я боюсь, что любое промедление может оказаться роковым.

– Да. Конечно, миссис Фрэнкель, мы не должны терять время. Но, как я вам уже говорил, это очень деликатный вопрос и, прежде чем действовать, надо все как следует обдумать. В любом случае я сегодня же пошлю письмо мистеру Розье. Разумеется, я тщательно обдумаю текст письма и постараюсь выразить все в наилучшей форме. – Мистер Хевитт ободряюще улыбнулся Кэти. – Можете положиться на меня, миссис Фрэнкель. Я буду очень дипломатичен и сделаю все от меня зависящее, чтобы разрешить эту нелегкую ситуацию.

– Я знаю, мистер Хевитт, что могу во всем положиться на вас. Вы помогали мне столько лет! Не знаю, что бы я без вас делала. – Кэти благодарно посмотрела на адвоката. – Сегодня утром, когда я ехала к вам, я как раз думала, что, если бы не вы, я бы никогда не достигла всего того, что есть у меня на данный момент, – продолжала она. – Капитан Фрэнкель, – в разговоре с адвокатом она всегда называла Эндри капитаном Фрэнкелем, – дал мне возможность начать свое дело, но я сомневаюсь, что смогла бы заработать хоть какую-то прибыль без вашей помощи и содействия. В лучшем случае я бы так и осталась владелицей трех домов.

– Что вы, что вы, миссис Фрэнкель! – Мистер Хевитт встал со своего кресла и обошел стол, на ходу снимая и протирая очки. – Это вовсе не так. Вы бы и без моей помощи добились немалых результатов. У вас самой прекрасно работает голова по части бизнеса. Вы чутьем угадываете выгодные сделки и на редкость хорошо разбираетесь в недвижимости. Даже в самом начале, когда у вас совсем не было опыта, вы уже знали, какие дома принесут вам выгоду. Помню, как еще в одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году вы без чьей бы то ни было подсказки приобрели дом в окрестностях Сент-Мэри, в портовой зоне Джарроу. Я тогда сказал мистеру Кении, что у вас особый нюх на хорошие дома. Этот дом, по моим подсчетам, уже успел окупиться вам в трехкратном размере. Так что вы недооцениваете свои способности, миссис Фрэнкель.

– Вы так любезны, мистер Хевитт! Вы всегда были так любезны со мной!

Кэти встала и протянула ему руку. Адвокат взял ее руку в свои и крепко пожал.

– А капитан Фрэнкель будет здесь к Рождеству? – осведомился он, провожая ее до двери кабинета.

Ресницы Кэти едва заметно дрогнули.

– Надеюсь, что да, – тихо сказала она.

Адвокат думал, что Эндри ушел в один из своих обычных рейсов. Кэти не стала рассказывать Хевитту о Норвегии и больной жене Эндри. К чему говорить об этом сейчас? Если Эндри не вернется, у нее будет сколько угодно времени, чтобы рассказать об этом мистеру Хевитту. Стараясь скрыть от адвоката беспокойство, овладевшее ею при упоминании об Эндри, она вежливо осведомилась:

– Вы ведь навестите нас на праздники, мистер Хевитт?

– Конечно, миссис Фрэнкель, с удовольствием.

– Надеюсь, вы не откажетесь поужинать с нами в один из праздничных вечеров?

– О, благодарю вас, миссис Фрэнкель. Можете на меня рассчитывать.

– Вы не против, если мы назначим точную дату немного позднее?

– Конечно, конечно, как вам будет угодно.

– До свидания, мистер Хевитт, и большое вам спасибо. Вы… вы сообщите мне сразу же, как только получите ответ?

– Обещаю, миссис Фрэнкель, что, как только он ответит мне, вы сразу же об этом узнаете. Я немедленно пришлю к вам мистера Кении.

– Вы очень любезны, мистер Хевитт. До свидания.

– До свидания, миссис Фрэнкель. – Мистер Хевитт галантно распахнул перед ней дверь. – Всего вам доброго.

Выйдя из кабинета адвоката, она увидела мистера Кении, поджидающего ее в приемной.

Кении за эти годы успел превратиться почти в старика. Он выглядел намного старше своих лет. Его волосы, длиной до самых плеч, стали совсем седыми, на макушке начинала проглядывать лысина. Длинное худое лицо стянула мелкая сеть морщин, а с кончика носа Кении все время капало, и во время разговора с клиентами ему приходилось постоянно промокать нос платком.

– Было очень приятно повидаться с вами, миссис Фрэнкель, – сказал мистер Кении, открывая для нее дверь.

– Благодарю вас, мистер Кении.

– Вы сегодня превосходно выглядите, миссис Фрэнкель, позвольте мне это заметить.

Сколько бы раз в день мистер Кении ни встретил Кэти, каждый раз он непременно повторял ей, что она превосходно выглядит. Сегодня он говорил ей это во второй раз, – в первый раз он восхитился вслух ее красотой, когда она входила к мистеру Хевитту.

Придерживая входную дверь, Кении слегка наклонил голову и улыбнулся этой женщине, в которую он вот уже четырнадцать лет был молчаливо влюблен. Кэти Малхолланд всегда была учтива и приветлива с ним и называла его мистером, так, словно он не был каким-то жалким клерком; Кэти Малхолланд никогда не забывала о нем на Рождество и одаривала его щедрой суммой, которая ему, привыкшему получать по праздникам в лучшем случае полсоверена от регулярных клиентов, казалась целым состоянием. Но даже и без этого он был бы готов служить Кэти Малхолланд до гроба.

Глава 4

Оставалось два дня до Рождества. Все на улице было укутано толстым покровом снега, и мир за разукрашенными морозом окнами казался безмолвным и неподвижным. Вот уже несколько дней стояли сильные холода – но в доме было тепло и уютно. В каминах весело потрескивали поленья; пахло елкой и рождественской кухней.

Кэти сняла широкий белый передник, который прикрывал ее синее вельветовое платье, и повесила его в шкафчик под лестницей. Взглянув на свое отражение в зеркале над мраморным с позолотой столиком в зале, она поправила кружевной воротничок и манжеты платья и взбила локоны. Отойдя от зеркала, она медленным шагом направилась в свой кабинет.

Там она села за письменный стол и открыла потайной ящик, в котором лежало два письма. Достав одно из них, она перечитала его уже, наверное, в сотый раз за те десять дней, что прошли с тех пор, как она его получила.

«Дорогая Кэти, – писал Эндри. – Я приехал вчера. Кристин очень больна. Все мои дети, кроме сына, уже обзавелись семьями. Мне здесь очень непривычно, но все очень любезны со мной и делают все возможное, чтобы я не чувствовал себя неловко. Мне надо так много тебе рассказать, Кэти, что я не могу писать об этом в письме. Но ты и так должна чувствовать, как тоскует по тебе мое сердце.

Сегодня вечером отсюда отплывает корабль в ваши края. Я отдам это письмо капитану, и он передаст его тебе, как только приплывет в Шилдс. Не тревожься, любимая. Мой корабль уже взял свой курс, и нет такого ветра, который смог бы его изменить.

Я люблю тебя. Эндри».

«Мой корабль уже взял свой курс». С тех пор как она впервые прочла письмо, эта фраза не выходила у нее из головы. Что это за курс? Куда он его приведет? Может, этот курс уже привел его к жене и к детям, и он останется с ними? При этой мысли сердце Кэти болезненно сжалось. С каждым днем она чувствовала себя все более и более одинокой и несчастной.

А еще эта ужасная история с ее дочерью и молодым Розье. За эти недели мистеру Хевитту не удалось продвинуться ни на шаг. Бернард Розье оставил без ответа его первое письмо, в котором адвокат излагал суть дела, не ответил и на второе, в котором мистер Хевитт просил его о встрече. С точки зрения мистера Хевитта, молчание Бернарда Розье означало, что тот отказывается верить в столь нелепую ситуацию; с другой стороны, оно могло значить, что он не хочет признавать Сару как собственную дочь, поскольку история ее рождения была не из приятных. Мистер Хевитт подумывал о том, чтобы связаться с дамами, у которых воспитывалась Сара. Это было альтернативным решением – быть может, подойдя к делу с другой стороны, адвокат добьется того, чего не смог добиться через Бернарда Розье. И мистер Хевитт был прав – она обязана встретиться с мисс Анн и мисс Роз и сказать им, кто отец ребенка.

Но сейчас ей ничего не оставалось, как ждать. Вся ее жизнь превратилась в сплошное ожидание – она ждала вестей от Эндри, ждала известий от мистера Хевитта. Было еще что-то, чего она ждала, но она боялась признаться в этом тайном ожидании даже себе самой. Желание увидеть дочь было слишком болезненным, слишком сильным. Ей казалось, что, если она встретится хоть на минуту с Сарой, ее боль утихнет, чувство щемящего одиночества исчезнет, и тогда даже разрыв с Джо больше не будет иметь значения. При данном положении вещей встреча с дочерью вполне вероятна – возможно, ей самой придется поговорить с Сарой и рассказать ей всю правду. Несмотря на столь неприятную ситуацию, Кэти не могла не порадоваться при этой мысли.

Сложив письмо Эндри, и спрятав его в своем потайном ящике, она встала из-за стола и, выйдя из кабинета, направилась в гостиную. Она очень гордилась этой комнатой и ее ярким, элегантным убранством. В комнате стояла дорогая французская мебель, отделанная позолотой, пол был устлан пушистым светло-зеленым ковром, а на окнах висели малиновые парчовые шторы. Редко где можно увидеть такую красивую гостиную. Только сейчас вся эта красота не доставляла ей радости – какой смысл иметь красивую гостиную или красивый дом, если Эндри нет рядом? Без этого здоровенного громкоголосого капитана дом казался пустым и мертвым. Эндри все еще был очень привлекательным мужчиной, хоть ему и перевалило за пятьдесят. Впрочем, в ее глазах он всегда будет самым красивым и обаятельным мужчиной на свете, годы не имеют значения. С Эндри она впервые в жизни узнала, что такое любовь; Эндри помог ей забыть о горестях прошлого и научил ее верить в себя и ценить собственные достоинства. Эндри гордился и восхищался ею. Он так часто хвалил ее красоту, что, даже если бы она родилась некрасивой, она бы, наверное, превратилась в красавицу только от одних его похвал. Со вздохом она вышла из гостиной и направилась вверх по лестнице к Терезе.

Тереза, как обычно, полулежала на кушетке возле огня. Сегодня ее лицо было очень бледным, а в темных, глубоко посаженных глазах застыл нездоровый блеск. Взгляд Терезы был устремлен на дверь, словно она ждала ее прихода.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила Тереза.

Кэти покачала головой.

– Новостей пока нет, но сегодня должны прийти два корабля из Норвегии. Может, он передаст письмо с одним из них.

– Да, он наверняка передаст тебе письмо, – Тереза кивнула. – Не волнуйся, Кэти. Знаешь, у меня такое предчувствие, что сегодня ты получишь какие-нибудь вести от него, и это будут хорошие вести.

– Будем надеяться, что ты права, Тереза, – Кэти сделала слабую попытку улыбнуться. Опустившись на стул, она спросила: – Ты хочешь, чтобы мы занялись чтением?

– О, Кэти! – Тереза мягко коснулась ее руки. – Тебе ведь не хочется заниматься сегодня чтением, не так ли?

– Я думаю, мне не помешает немного почитать. Это поможет мне отвлечься. Ужин уже готов, и мне нечем себя занять.

– И все-таки сегодня тебе лучше отдохнуть. Ты очень вымоталась за последнее время… Но, если ты не против, я хочу кое-что тебе показать. В одном из писем лорда Честерфилда мне попался на глаза смешной отрывок – думаю, тебя он тоже развеселит. Если ты не против, я прочту его тебе вслух. Или ты все-таки хочешь прочесть его сама?

– Нет, прочти лучше ты. У тебя это получится намного лучше, чем у меня.

– Это письмо было написано лордом Честерфилдом в Лондоне двенадцатого ноября одна тысяча семьсот пятидесятого года, более ста тридцати лет назад, – сказала Тереза, беря с тумбочки книгу. – Но в те времена, как и сейчас, люди тоже придавали большое значение манерам. Послушай, что он пишет своему сыну:

«Мне бы хотелось лишний раз напомнить тебе о правилах хорошего тона. Думаю, это не помешает, потому что, когда ты учился в школе, ты был самым неряшливым и невоспитанным мальчишкой в классе. Боюсь, ты еще не совсем избавился от дурной привычки ковырять в носу и в ушах на людях. Запомни: это верх невоспитанности и проявление неуважения к окружающим. Это вызывает у людей отвращение, граничащее с тошнотой. Мне самому становится тошно при виде человека, ковыряющего в носу. Если уж на то пошло, я бы предпочел смотреть, как он чешет задницу. Не забывай каждое утро мыть уши и сморкайся в носовой платок, когда это необходимо, – но ни в коем случае не смотри после этого на платок. Такая вещь, как хорошие манеры, может показаться тебе незначительной, но это неотъемлемая часть настоящего джентльмена, и без них невозможно завоевать уважение и симпатию окружающих. Когда ты находишься в обществе, наблюдай за тем, как ведут себя люди из высших кругов, и учись у них хорошему тону. Старайся копировать их манеры, их дикцию, даже их жесты и походку. С другой стороны, тебе не помешает понаблюдать и за людьми из низшего класса – таким образом, отталкиваясь от обратного, ты не станешь повторять их ошибки. Имей в виду: люди из простонародья могут говорить и делать те же самые вещи, что говорят и делают джентльмены, но это выглядит у них совсем иначе, и вся разница состоит в манерах».

Тереза подняла глаза от книги и посмотрела на Кэти, сидящую с отсутствующим видом.

– Но ты совсем меня не слушаешь, – мягко сказала она.

Кэти слегка вздрогнула от неожиданности.

– Нет, нет, я тебя слушаю. Лорд Честерфилд пишет о том, что… – Она на секунду умолкла, потом проговорила медленно и очень отчетливо: – Он пишет, что человек, когда ему необходимо высморкаться, должен пользоваться носовым платком.

Тереза засмеялась.

– Да, это ты правильно подметила, – со смехом сказала она. И тут же добавила, посерьезнев: – Я знаю, что у тебя на душе очень неспокойно, Кэти, но не тревожься, все будет хорошо. Ты мне поверишь, если я скажу, что мне тоже очень его не хватает?

Глаза Кэти повлажнели, и она с нежностью посмотрела на эту бледную хрупкую женщину, которая когда-то принесла ей столько бед и которая теперь была ее самой близкой подругой. Но, даже вспоминая о пережитых бедах, Кэти всегда отдавала себе отчет в том, что, не будь всех этих несчастий, ее судьба развивалась бы совсем иначе и она бы никогда не встретила Эндри. И если бы ей пришлось начать свою жизнь заново, она была готова снова пережить все выпавшие на ее долю горести и страдания, если этот путь снова приведет ее к нему.

До этого она никогда не обсуждала с Терезой Эндри. С тех пор как Тереза поселилась в их доме, между ними возникло нечто вроде молчаливой договоренности: если мисс Розье хотела оставаться у них, то должна была смириться с присутствием Эндри и относиться к нему с подобающим уважением. Этого было вполне достаточно, а какие чувства Тереза питает в душе к Эндри, было ее личным делом. Но сейчас Кэти, к своему собственному удивлению, спросила:

– Тебе нравится Энди?

– Я даже не могу выразить словами, как он мне нравится, Кэти, – просто и искренне ответила Тереза. – Помню, однажды ты сказала, что он хороший человек, но я не захотела тебе верить. Что ж, теперь я сама убедилась, какой он замечательный человек. Знаешь что? Если бы я должна была выбрать подходящего мужчину для тебя, я бы выбрала именно такого мужчину, как Эндри.

– Спасибо, Тереза, спасибо. Ты даже не можешь себе представить, как мне приятно это слышать.

Рука Кэти, следуя внезапному порыву, потянулась было к руке Терезы, но замерла в воздухе, когда снизу раздался знакомый звучный голос. На какое-то мгновение обе словно оцепенели, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами. Потом Кэти схватила руки Терезы и крепко сжала их в порыве радости; через секунду она уже выбежала из комнаты и бросилась вниз навстречу Эндри, который, стоя у подножия лестницы, кричал:

– Где эта женщина? Где эта женщина? Где моя Кэти?

Перепрыгнув через несколько ступенек, она оказалась в его объятиях.

– О, Энди! Энди!

Их поцелуй был долгим и нежным. Потом, не разжимая объятий, они посмотрели друг на друга. Заметив Бетти, стоящую рядом, они рассмеялись, и Бетти засмеялась в ответ.

– О, капитан, я так рада видеть вас дома, – сказала она. – Вы, наверное, голодны?

– Я голоден, как стая волков, Бетти. Что у нас сегодня на ужин?

– Все, что угодно, капитан. Мы столько всего наготовили! Через минуту стол будет накрыт.

Широко улыбнувшись, Бетти поспешила на кухню.

– О, Энди, Энди, – повторяла Кэти, глядя на него так, словно еще не верила, что он в самом деле здесь.

Обняв ее за плечи, он направился вместе с ней в гостиную. Но на полпути остановился, вспомнив о Терезе и, повернувшись в сторону лестницы, крикнул:

– Эй, Тереза, как поживаешь? Я через минуту буду у тебя.

Войдя в гостиную, они плотно закрыли за собой дверь.

– Дай я повешу твое пальто, – сказала Кэти, потянувшись за пальто, которое он держал в руках.

– Оставь. Пальто подождет. Иди ко мне.

Он бросил пальто на диван и раскрыл объятия. И снова он долго и нежно целовал ее, а она все еще боялась поверить в свое счастье.

Они сели на диван, но Кэти не отрывала взгляда от лица Эндри.

– Я не могу поверить, что ты здесь, – сказала она, глядя в его синие, как море, глаза. – Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

– Что?! – Он слегка отстранил ее от себя, чтобы лучше видеть ее лицо. – Неужели ты действительно думала, что я не вернусь к тебе?

– Да. – Она закрыла глаза и кивнула. – Да, я очень боялась, что ты не вернешься. Я думала, когда ты попадешь к себе на родину и увидишь своих близких, ты… ты больше не сможешь оттуда уехать.

– Значит, ты все еще не знаешь меня, Кэти, – спокойно сказал он. – После всех этих лет, что мы провели вместе, ты еще не узнала меня.

Она посмотрела на него широко раскрытыми полными радостных слез глазами.

– О, Энди, я знаю тебя. Я очень хорошо тебя знаю. Но семья, родственные узы… Я понимаю, как много это значит для человека, потому что сама тоскую по своим родным. – Она прижалась щекой к его плечу и глубоко вздохнула. – Как… как твоя жена? – спросила она не глядя на него.

Он некоторое время молчал, поглаживая ее руки, потом ответил:

– Она умерла через несколько часов после того, как я написал тебе письмо.

Кэти сидела неподвижно, но внутри у нее бушевал целый ураган чувств. Все желания, стремления, мечты, запрятанные в самой глубине ее существа, теперь вырвались наружу, и ее душа наполнилась ликованием. Энди свободен, повторяла себе она, испытывая при этом невероятное облегчение и радость. Она знала, что это значило: теперь они наконец смогут вступить в законный брак. А главное, теперь она может больше не бояться его потерять.

– Мне очень жаль, – тихо сказала она, стараясь не выдавать свою радость.

Он не ответил. Немного помолчав, она спросила:

– Твоя жена… она была в обиде на тебя?

– Нет, нет. Никаких обид, никаких обвинений. Напротив, она была очень добра и ласкова со мной. Честно говоря, мне бы стало легче, если бы она закатила мне сцену. Но, по-моему, она чувствовала себя виноватой передо мной, хотя, по логике вещей, виноватым должен был бы чувствовать себя я. – Он наклонил голову и заглянул ей в глаза. – Да, да, Кэти, я должен был бы чувствовать себя виноватым перед ней за то, что ушел от нее, но, как ни странно, я не испытывал никакой вины. Я ничего не могу с собой поделать, Кэти, я знаю, что поступил с ней плохо, но вовсе не раскаиваюсь в этом. Впрочем, разве я могу в чем-либо раскаиваться, когда у меня есть ты?

Он сказал это с почти детской простотой. Потом его лицо стало серьезным, и он продолжал:

– За день до ее смерти у нас с ней был долгий разговор. Ей захотелось рассказать мне о своих чувствах. Она сказала, что очень сожалеет о том, что не была мне хорошей женой. Она сказала, в том, что наш брак не удался, виновата она и только она, и что выходить замуж вообще было ошибкой с ее стороны, потому что она не создана для брака. Наверное, она права – есть женщины, из которых никогда не получаются хорошие жены, и, я думаю, она была одной из них. Таким женщинам вообще нельзя связывать свою жизнь с мужчиной. – Заметив ее слезы, он дотронулся кончиками пальцев до ее щек. – Не плачь, Кэти, не надо. Все это вовсе не так грустно, как кажется. Моя жена прожила вполне счастливую жизнь – она всегда жила так, как ей хотелось. И у нее были дети… Она очень любила наших детей. Знаешь, есть женщины, которым нужны дети, но вовсе не нужен мужчина. Кристин была замечательной матерью, но роль жены не для нее. Я думаю, она была бы рада, если б смогла зачать детей без участия мужчины. Для таких женщин, как она, непорочное зачатие было бы оптимальным решением.

Сказав это, Эндри улыбнулся, и серьезное выражение сошло с его лица. Но Кэти не улыбнулась в ответ на его улыбку.

– А как твои дети? – спросила она.

– Ах, дети… Знаешь, я всегда думал о них, как о детях, и почему-то не осознавал, что они уже давно превратились во взрослых мужчин и женщин… Тебе будет интересно узнать, что за последние годы я успел уже несколько раз стать дедушкой.

При этом сообщении у Кэти защемило сердце. Она подумала о том, что ее желание иметь детей от Энди так и не смогло осуществиться – а там, в Норвегии, у него были дети и даже внуки…

– Они были рады тебе? – спросила она.

– Мои дети? Нет.

Он сказал это абсолютно спокойным, почти холодным тоном, но она знала, что в глубине души он очень огорчен. Выпрямившись, она подняла голову и заглянула ему в лицо.

– Но почему, Энди?

– Я не знаю почему, Кэти. Может, они так и не смогли мне простить, что я ушел от их матери. Кристин не таила обиды на меня, зато мои дочери были глубоко оскорблены. По правде сказать, я ожидал, что все будет наоборот… Нет, они ни в чем не обвиняли меня вслух и обращались со мной очень вежливо – с той холодной вежливостью, с какой обращаются с посторонними. Но я видел по их глазам, что они считают меня злодеем, бросившим их мать. Они, наверное, были бы рады, если бы смогли упрекнуть меня в том, что я ушел от семьи, оставив их всех умирать с голоду. Но, если бы они жили в бедности, я бы никогда их не бросил. Как бы плохо они ко мне не относились, я бы остался с ними.

– А сын? Ты с ним встречался?

– Ах, сын! Да, я виделся с ним. Он тоже был очень холоден со мной вначале. Но перед самым моим отъездом он все-таки проникся ко мне теплым чувством. Он нашел меня уже в порту и спросил… Хочешь знать, о чем он меня спросил? – Эндри улыбнулся и слегка наклонился к Кэти. – Он спросил, может ли он навестить меня, когда будет в Англии.

– О, Энди, я так рада! А он похож на тебя?

– Да, он очень похож на меня, только он красивее.

– Этого не может быть, – она погладила его по щеке, улыбаясь. – Красивее тебя не бывает. – Немного помолчав, она спросила: – Твой сын тебе понравился?

Эндри посмотрел в сторону, задумчиво теребя бороду.

– На этот вопрос нелегко ответить. Странно, что ты спросила меня об этом, потому что я сам задаю себе этот вопрос. Не знаю, нравится он мне или нет. То есть да, он очень симпатичный молодой человек, но я почему-то не испытываю к нему тех чувств, какие отец должен испытывать к сыну. Хоть он и походит на меня внешне, он показался мне абсолютно чужим человеком. Характером он пошел в родителей моей жены.

– Это вполне естественно, Энди. Внуки часто походят на дедушек и бабушек. Кстати, родители твоей жены еще живы?

– О, эти двое никогда не умрут! Только они уже не так счастливы, как прежде, – они потеряли большую часть своего капитала и горько сожалеют об этом. Мой тесть несколько лет назад вложил большие деньги в одно невыгодное предприятие в Швеции и никак не может себе этого простить. Даже на похоронах Кристин он продолжал жаловаться на судьбу и оплакивать потерянные деньги… Ладно, хватит об этом говорить. Все это уже позади, а я теперь свободен и вернулся к моей Кэти. – Он серьезно посмотрел на нее. – Ты понимаешь, что это значит?

Она смотрела на него молча, не решаясь заговорить. Он взял ее за плечи и слегка встряхнул.

– Ты понимаешь, что это значит? – повторил он.

Она не могла сказать: «Это значит, что мы можем пожениться», – потому что эти слова должны были исходить от него. Он взял ее руку и поочередно погладил каждый ее палец от основания до ногтя.

– Я заметил, что ты никогда не носила колец, – задумчиво проговорил он.

Ее глаза заволокло слезами, и черты лица, склоненного над ней, расплылись и стали неясными.

– Ты согласна стать моей женой, Кэти?

– О, Энди, любимый…

Она заплакала, уткнувшись лицом в его шею.

– Это всего лишь формальность, – сказал он, гладя ее по волосам. – Мы с тобой муж и жена уже четырнадцать лет, и нет такого закона, который мог бы сблизить нас еще больше. Но все же я рад, что наш союз теперь можно узаконить, потому что мое имя будет для тебя дополнительной защитой. А я всегда хотел быть твоим защитником во всем.

Неожиданное возвращение Эндри и радость по поводу того, что она станет его законной женой и получит право носить имя миссис Фрэнкель и перед лицом закона, заставили Кэти на некоторое время забыть о «деликатном деле», как называл мистер Хевитт историю, касающуюся ее дочери и молодого Розье. Весь вечер и весь следующий день, который был кануном Рождества, она пребывала в состоянии полнейшего счастья, ни на минуту не расставаясь с Эндри, и только под вечер была вынуждена вспомнить об этой неразрешенной проблеме.

Они с Эндри развешивали рождественские украшения в гостиной, когда в комнату поспешно вошла Бетти и, прикрыв за собой дверь, сказала возбужденным шепотом:

– К вам пришли две леди, мадам. Они сказали, что должны срочно переговорить с вами.

Кэти стояла под люстрой, протягивая Эндри, взобравшемуся на маленькую стремянку, несколько веток омелы. Услышав о двух гостьях, она невольно вздрогнула.

– Что это за леди, Бетти? Ты пригласила их войти?

– Нет, я их еще не впускала. Они сказали, что их обеих зовут мисс Чапмэн. Но они не молодые девушки, а пожилые дамы.

Бетти не заметила, как Кэти переменилась в лице, услышав фамилию Чапмэн. Она была слишком возбуждена появлением столь элегантных дам, которые, судя по их внешнему виду, принадлежали к самым высоким кругам общества, и рада тому, что у Кэти завелись знакомые среди аристократии. Пусть соседи, которые не хотят признавать ее хозяйку, видят, с какими людьми та общается.

Кэти бросила быстрый взгляд в сторону Эндри, и он, в отличие от Бетти, заметил ее волнение. Он слез со стремянки и подошел к ней, но, вместо того чтобы спросить у нее, в чем дело, обратился к Бетти.

– Проведи этих леди сюда, Бетти, – сказал он.

– Нет, нет, я… – Кэти нервно облизала губы. – Я хочу сказать, я лучше приму их в маленькой гостиной.

– Маленькая гостиная завалена свертками с подарками, и там стоит мой чемодан. Дамам будет негде сесть, – возразил Эндри. – Ты знаешь этих дам, Кэти?

Он сказал это таким тоном, что она не могла понять, спрашивает ли он или констатирует факт. Она лишь однажды упомянула имя Чапмэн в разговоре с ним, в тот вечер, когда рассказала ему историю рождения своей дочери. Возможно ли, что он его запомнил?

– Пригласи этих дам войти, Бетти, – сказал Эндри. – И извинись перед ними за то, что заставила их ждать. Только сначала убери отсюда эту лестницу.

Он взял одной рукой стремянку и протянул ее Бетти. Когда Бетти вышла из комнаты, он повернулся к Кэти и шепотом спросил:

– Ты не ждала их сегодня?

– Нет, нет, я не знала, что они придут.

– Что ж, это не имеет значения. Ты выглядишь прекрасно.

– Энди, – она последовала за ним к камину. – Эти дамы, мисс Чапмэн, они…

Он взял ее руку и крепко сжал в своих.

– Да, да, я знаю. Но, даже если бы я не запомнил их имени, я бы все равно догадался по твоему лицу. Твое лицо выдает все твои чувства, Кэти… Тихо! Они идут.

Дверь отворилась, и Бетти, отступив в сторону, объявила:

– Мисс Чапмэн, мадам.

Кэти шагнула навстречу двум женщинам. Сначала она посмотрела на ту из них, что была повыше, мисс Анн, и заметила, как сильно она постарела. Но мисс Роз, в отличие от сестры, почти не изменилась с тех пор, как они виделись в последний раз. По лицам дам она поняла, что перемены, происшедшие в ней, поразили их. Они разглядывали ее с таким удивлением, словно не могли поверить, что перед ними та самая Кэти Малхолланд, которую они знали восемнадцать лет назад.

– Добрый вечер, мисс Чапмэн, – Кэти кивнула поочередно обеим дамам. – Знакомьтесь, это мой муж, капитан Фрэнкель.

Эндри и две гостьи обменялись вежливыми кивками.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – пригласила Кэти.

Едва они успели сесть, как мисс Анн заговорила, сразу же переходя к делу.

– Вы знаете, почему мы здесь, миссис Бан… миссис Фрэнкель, – сказала она, обращаясь только к Кэти. Откашлявшись, она добавила: – Мы не могли не прийти.

Кэти ничего не ответила, и тогда в разговор вмешалась мисс Роз.

– То, что случилось, просто ужасно, – сказала она с едва сдерживаемым раздражением. – Ужасно, – повторила она, поворачиваясь к сестре.

– Да, да, ужасно, – подтвердила мисс Анн.

– Если бы вы сказали нам всю правду с самого начала, – продолжала мисс Роз, подавшись вперед на стуле и с укоризной глядя на Кэти, – ничего подобного бы не случилось. Никогда. Вот к чему это приводит, когда говорят полуправду.

Кэти моргнула и посмотрела на Эндри, потом снова перевела взгляд на мисс Роз.

– Я не понимаю, что вы подразумеваете под полуправдой, – сказала она, надеясь, что ее голос звучит достаточно твердо.

– О нет, вы прекрасно меня поняли, миссис Бан… Фрэнкель. Вы заставили нас поверить, что отцом ребенка был ваш муж.

– Неправда, – Кэти резко встала на ноги. – Я никогда вам этого не говорила.

– Но вы заставили нас в это поверить. – Мисс Анн говорила недружелюбно, но все же мягче, чем сестра. – Вы оставили нам свидетельство о рождении. В нем Сара зарегистрирована под фамилией Бантинг.

Кэти снова взглянула на Эндри, который без особой симпатии смотрел на сестер Чапмэн, потом повернулась к гостьям.

– Да, это правда, в ее свидетельстве о рождении значится фамилия Бантинг, – согласилась она. – Но я не думала, что для вас может иметь какое-то значение, кто был отцом Сары, и не видела необходимости посвящать вас во все подробности… Вы хотели получить мою дочь – и вы получили ее. – Она склонилась к мисс Роз и с горечью продолжала: – Вы сходили с ума по ней. Вы решили заполучить ее любой ценой. Вы не успокоились, пока не забрали ее у меня и не убедили меня уехать. А на тот случай, если бы мне вдруг вздумалось вернуться, чтобы повидаться с дочерью, вы сами тоже переехали жить в другое место. Скажите, разве бы для вас что-нибудь изменилось, если б вы узнали, что отцом ребенка был не мой покойный муж, а другой мужчина?

Дамы переглянулись.

– Да, я думаю, кое-что бы изменилось, – ответила мисс Анн чопорным тоном, который полностью соответствовал выражению ее лица. – Мы были близко знакомы с семьей Розье и прекрасно знали, что представляет собой молодой мистер Бернард. Мы бы могли и пересмотреть наше решение взять девочку на воспитание. Но, даже если бы мы все равно ее удочерили, мы бы приняли к сведению, кто ее настоящий отец, и никогда бы не допустили ее сближения с мистером Дэниелом. Уверяю вас, мы бы пресекли на корню их знакомство.

Когда было произнесено имя Розье, Кэти словно оцепенела. Она все так же стояла спиной к Эндри, но чувствовала, что тот смотрит на нее. В течение стольких лет она тщательно скрывала от него имя своего обидчика, – и вот теперь Эндри узнал наконец-то, что всегда хотел узнать. При мысли о том, что Эндри решит отомстить за нее Бернарду Розье, ею овладел панический страх.

– Ситуация просто ужасна, – сказала мисс Роз. – Мы сделали все, что было в наших силах, но это не помогло. Мы думаем, без вашего вмешательства здесь не обойтись.

– Мое вмешательство? – голос Кэти дрогнул. – Вы хотите сказать, я должна встретиться с дочерью и сама объяснить ей все?

– Нет, нет, ни в коем случае, – мисс Роз резко встала и распрямила свои хрупкие плечи. – Вы ни в коем случае не должны с ней встречаться. Мы имели в виду не это.

– А почему бы и нет? Почему я не могу встретиться со своей дочерью? – с вызовом спросила Кэти.

– Потому что мы этого не допустим, – твердо сказала мисс Роз. – Мы обговорили с вами все условия еще вначале. Вы разрешили нам удочерить вашего ребенка и пообещали, что никогда не будете искать с ним встречи.

– А что, если я не сдержу обещание?

Этот вопрос застал сестер Чапмэн врасплох. На какую-то минуту они, казалось, лишились дара речи. Потом мисс Анн тоже поднялась со стула и приблизилась к Кэти.

– Вы ведь… вы ведь не станете этого делать, не так ли? – неуверенно проговорила она. – Разве вы хотите причинять вашей дочери боль? А она будет очень расстроена, если узнает, что ее мать – женщина со стороны.

– Женщина со стороны? – недоуменно переспросила Кэти.

– Я хочу сказать… – Мисс Анн с секунду поколебалась, прежде чем продолжать. – Понимаете, она думает, что приходится нам родной племянницей. Мы сказали ей, что ее матерью была наша младшая сестра, которая умерла, когда Сара была еще младенцем.

Кэти не раз задумывалась: что же известно Саре о ее матери? Ведь еще в ранние годы девочка должна была поинтересоваться, кто ее мать, и мисс Чапмэн должны были что-то ответить на ее расспросы. Она бы никогда не подумала, что они скажут ей, что ее мать умерла, и выдадут себя за ее родных тетушек. Значит, Сара считала свою мать умершей? При этой мысли на душе у Кэти стало очень пусто, и новое, неведомое ей дотоле чувство одиночества овладело ею. Она была мертва для своей дочери; Сара никогда не думала о ней как о живой.

На какую-то минуту она даже забыла о том, что у нее есть Энди – забыла, что она теперь состоятельная женщина, занимающая определенное положение в обществе. Сейчас она снова превратилась в ту бедную отчаявшуюся девушку, которую нужда заставила отдать своего ребенка чужим людям… Но в следующее мгновение она почувствовала, что Эндри стоит рядом с ней, и вспомнила, что она не одинока. Она повернулась к нему и посмотрела на него с благодарностью.

– Что вы хотите от моей жены? – холодным тоном осведомился Эндри, обращаясь к двум дамам.

– О, мы… – Мисс Анн поджала губы, оскорбленная резкостью капитана. – Мы подумали, что она могла бы встретиться с мистером Розье… я имею в виду Розье-старшего, и… и объяснить ему, как обстоят дела, а он в свою очередь поговорил бы со своим…

– Нет! Нет! Никогда! Я ни за что не пойду к нему. – Кэти стояла очень прямо, и выражение ее лица было жестким. Она говорила громко, и ее интонация была почти грубой. Гостьи, уже успевшие привыкнуть к ее манерам светской дамы, были удивлены этим срывом. – Я не пойду к нему, слышите? Не пойду! Вбейте это себе в головы. Что бы ни случилось, я не стану встречаться с ним. Я ни за что на свете не стану с ним…

Она замолчала, когда пальцы Эндри мягко сжали ее локоть, и прерывисто вздохнула.

– Вы слышали, что сказала моя жена. Она не станет встречаться с этим человеком.

– Но… но этому надо каким-то образом положить конец, вы так не считаете? – язвительным тоном заявила мисс Роз, поднимая глаза на Эндри. – Я думаю, вы понимаете, что Сара и этот молодой человек приходятся друг другу братом и сестрой по отцу. Это будет грехом перед Господом.

– Брат и сестра по отцу, – медленно повторил Эндри, пытаясь уяснить для себя смысл этих слов. – Насколько я понял, Сара встречается с сыном этого Розье?

– Да, да. Именно поэтому мы так обеспокоены, – тон мисс Роз немного смягчился. – Это продолжается уже долгое время, и мы не знаем, как далеко зашли их отношения. Конечно, мы всегда старались держать ее под присмотром, но несколько раз она одна гостила у Спенсеров, – это наши близкие друзья, – а молодой мистер Розье часто бывал в их доме. Тогда это происходило без нашего ведома. Она сказала нам о нем только пару месяцев назад.

– Вы уже объяснили ей, что с этим молодым человеком ее связывает кровное родство? – спросил Эндри.

– Нет, что вы! – ответили в один голос сестры.

Потом мисс Анн добавила:

– Это было бы для нее ужасным потрясением, и нам бы хотелось этого избежать. Впрочем, мы и раньше не одобряли ее дружбы с этим молодым человеком. Мы знаем семью Розье, и… и мы не слишком высокого мнения о ней.

– Вы думали о том, чтобы самим встретиться с молодым Розье?

Обе дамы пристыжено опустили глаза.

– Должна вам признаться, что мы… мы ездили к мистеру Розье вчера, – ответила мисс Анн. – Но нам не удалось встретиться с мистером Дэниелом, мы видели только его отца. Это… это была не очень приятная встреча.

– Понятно, – Эндри медленно кивнул.

– Он отказался что-либо предпринимать, чтобы положить конец их отношениям, – мисс Анн говорила почти шепотом. – Он очень грубый, невоспитанный человек. Да, да, он ужасный человек.

Эндри посмотрел на Кэти, которая стояла с закрытыми глазами. Он покрепче сжал ее локоть и снова повернулся к двум дамам.

– И вы хотите, чтобы моя жена встречалась с этим грубияном? – осведомился он.

– Мы считаем, что она обязана это сделать, – сказала мисс Роз, немного помолчав. – Это ее долг.

– Ах, вы думаете, это ее долг? – Эндри перевел взгляд с одной дамы на другую. – Скажите, сколько лет ее дочь прожила с вами? – Не ожидая ответа, он быстро подсчитал в уме: – Восемнадцать лет, дорогие леди. И вы считаете, что после всех этих лет моя жена еще имеет какие-то обязательства по отношению к ней – или по отношению к вам?

– Но ведь обстоятельства весьма необычны, мистер Фрэнкель, – заметила мисс Анн.

– Капитан Фрэнкель, – поправил ее он.

– Капитан Фрэнкель.

– В этом я с вами согласен, мадам. Обстоятельства очень необычны.

– Я умру, если с ней случится что-то дурное, – голос мисс Роз сорвался, и она закончила шепотом: – Я хочу сказать, если она выйдет замуж за Дэниела Розье, я этого не переживу.

– В таком случае, мадам, вам следует подготовить себя к тому, что, быть может, вам придется распрощаться с этой жизнью, – спокойно заключил Эндри.

Обе дамы поджали губы и неодобрительно взглянули на этого крупного бородатого мужчину, который позволял себе разговаривать с ними в подобном тоне.

– Существует много различных видов смерти, уважаемые леди, – продолжал он. – Моя жена много раз умирала в течение этих лет, оплакивая потерю дочери. Если вас интересует мое мнение насчет этой истории с удочерением Сары, я думаю, вы не просто уговорили ее отдать вам ребенка, а давили на нее всеми возможными и невозможными способами, пользуясь ее тяжелым положением. Она была бедна, и у нее на руках была больная мать и слабоумная сестра. Все это сыграло в вашу пользу.

– Сэр! – хором воскликнули дамы.

– Да? – спокойно отозвался Эндри.

– Мы… мы воспитали ее как настоящую леди, – сказала мисс Анн. – Мы дали ей все, чего она только могла пожелать.

– Все, кроме матери.

Сестры Чапмэн с нескрываемой злобой посмотрели на Эндри.

– Значит, вы не собираетесь ничего предпринимать? – суровым тоном осведомилась мисс Анн, поворачиваясь к Кэти.

– А что я могу предпринять, если вы не позволяете мне встретиться с дочерью и рассказать ей всю правду? – голос Кэти звучал глухо. – Того, о чем вы меня просите, я никогда не сделаю, – добавила она.

– Вы могли бы встретиться с молодым мистером Розье, если не хотите встречаться с его отцом, – вставила мисс Роз.

Кэти посмотрела на маленькую хрупкую женщину с несколько увядшим, но все еще миловидным лицом, стоящую перед ней.

– Но почему вы сами не можете с ним встретиться? – спокойно спросила она.

– Потому что… мне кажется, это будет выглядеть более естественно, если объяснение будет исходить от вас, – ответила мисс Роз. – Вы ее мать, и вам он наверняка поверит. Я уверена, если он узнает о кровном родстве, связывающем его с Сарой, он сам прекратит отношения с ней. В конце концов, он джентльмен и должен понимать, что это недопустимо. Таким образом, нам не придется посвящать во все это Сару.

Странный звук, похожий на смех, заставил обеих дам обернуться и посмотреть на Эндри. Но на его лице не было и тени улыбки – оно было мрачным, почти угрожающим. Отойдя от Кэти, он медленно прошел мимо них и, встав на середину комнаты, широким движением руки указал на дверь.

– Мне очень жаль, уважаемые леди, но я вынужден попросить вас уйти, – сказал он. – Если моя жена примет какое-либо решение, касающееся ее возможных действий, вы, несомненно, будете об этом уведомлены.

Он выговаривал слова медленно и отчетливо. Его тон был вежлив, но выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Мисс Анн протестующе подняла руку.

– Но, капитан Фрэнкель… – начала было она, но не договорила. Бросив быстрый взгляд на сестру, она направилась к двери.

Но мисс Роз не сдвинулась с места.

– Вы не можете этого допустить! – воскликнула она, поворачиваясь к Кэти. – Это ужасно, это большой грех. Ведь они наполовину брат и сестра!

Кэти пристально посмотрела на нее.

– Тогда почему вы не скажете ей об этом? Это было бы самым простым выходом.

– Я не могу, не могу. – Лицо мисс Роз сморщилось, и ее губы задрожали. – Она все, что у нас есть. Она думает, что мы ее родственницы, что в ее жилах течет наша кровь, и она гордится этим. Ее всегда интересовала наша родословная, наши предки. Она знает очень много об истории нашей семьи и гордится ею. Если она узнает, что она нам чужая, это будет для нее жестоким ударом. Тогда она почувствует, что на самом деле не принадлежит нам, и это навсегда ее изменит. Это может ее сломать. С другой стороны, – мисс Роз понизила голос и опустила глаза, – мы сами этого не вынесем, если потеряем ее. Я… я посвятила ей всю свою жизнь. Она была моей единственной радостью, и когда я смотрю в прошлое, то не могу припомнить и дня, чтобы ее не было рядом.

– Я прожила без нее восемнадцать лет, – сказала Кэти.

После этого наступило продолжительное молчание. Наконец Эндри, снова сделав жест в сторону двери, сказал:

– Прошу вас, мадам.

Мисс Роз, вздохнув, присоединилась к сестре, ожидающей ее на пороге, и обе вышли из комнаты. Эндри последовал за ними и проводил их до самых дверей.

Вернувшись в гостиную, он медленно подошел к Кэти и взял ее руки в свои.

– Когда ты об этом узнала? – тихо спросил он.

– Сразу… почти сразу после того, как ты уехал в Норвегию.

– Но почему ты скрыла это от меня?

– Я… я не хотела, чтобы ты узнал его имя. Я всегда боялась, что ты узнаешь его имя.

Он не стал спрашивать, чего именно она боялась. Это он и так прекрасно знал – так же, как знал, что ее опасения вполне оправданны. Его никогда не оставляло желание отомстить ее обидчику. Обняв ее за плечи, он подвел ее к дивану. Когда они сели, он еще крепче прижал ее к себе, чувствуя, как лихорадочная дрожь сотрясает ее тело.

– Что мне делать, Энди? – спросила она через некоторое время.

– Я думаю, тебе лучше пока ничего не предпринимать, – спокойно ответил он. – Давай немного подождем и посмотрим, как будут развиваться события. Может, все разрешится само собой. Жизнь устроена так, что ничто не стоит на месте, и некоторые проблемы со временем разрешаются естественным путем. В любом случае сейчас канун Рождества и вряд ли ты сможешь что-либо предпринять, пока не закончатся новогодние праздники. А я буду всегда с тобой, и никто больше не посмеет причинить тебе зло. – Он наклонился к ней и приблизил лицо к ее лицу. – Запомни: ты теперь не Кэти Малхолланд, а миссис Фрэнкель, и не родился еще тот человек, который посмел бы обидеть миссис Фрэнкель. Для меня ты всегда была миссис Фрэнкель, но теперь ты станешь моей женой и в глазах окружающих. На следующей неделе мы зарегистрируем наш брак, и ты будешь носить мое имя и перед лицом закона. Ты станешь миссис Кэти Фрэнкель. Теперь тебе нечего бояться.

Глава 5

Шла вторая неделя января. После Нового года наступила оттепель, и снег на дорогах растаял, – в противном случае экипажу мистера Вейра никогда бы не удалось добраться из Шилдса до Огл-Террас, этого отдаленного предместья города, которое находилось за Джарроу. Но даже сейчас ехать было очень трудно: лошади шли по колено в грязи, и несколько раз мистеру Вейру пришлось спускаться с козел и силой тащить их, ухватившись обеими руками за сбрую, чтобы заставить выбраться из слякоти.

Кэти была укутана в коричневую меховую шубу с капюшоном, подаренную ей Эндри на Рождество. Под шубой на ней был темно-вишневый вельветовый костюм с юбкой, доходящей только до половины икры, и высокие элегантные сапоги из мягкой кожи. Несмотря на то что она была очень тепло одета, ее била мелкая дрожь. И даже присутствие двух мужчин – Эндри, сидящего рядом с ней, и мистера Хевитта, устроившегося на сиденье напротив, не помогало ей обрести уверенность. Она знала, что эти люди не дадут ее в обиду, и все же ее переполнял страх. Сам факт, что после всех этих лет она снова возвращается в Гринволл-Мэнор, уже казался ей дурным предзнаменованием.

Она рассказала мистеру Хевитту о визите обеих мисс Чапмэн, когда он пришел навестить их в «день подарков», то есть на следующий день после Рождества. Узнав о том, что Розье-старший не позволил двум дамам встретиться с его сыном, мистер Хевитт решил обратиться напрямую к Дэниелу Розье. Сразу же после разговора с Кэти адвокат написал ему письмо, в котором просил срочно связаться с его конторой. Письмо он отправил не по почте, а послал со специальным курьером, которому было приказано отдать его лично в руки молодому мистеру Розье. Когда курьер приехал в Гринволл-Мэнор, молодого хозяина не оказалось дома. Дворецкий сказал, что мистер Дэниел приглашен на ленч к Чарлтонам, и пообещал передать письмо, как только тот вернется. В течение двух недель они тщетно ждали ответа. За это время Эндри успел сплавать в Лондон. Ответ пришел в тот же день, когда он вернулся из рейса, но письмо из Гринволл-Мэнора было адресовано не мистеру Хевитту, а лично Кэти. В нем сообщалось, что мистер Розье готов в любое время уделить ей внимание и предлагает встретиться в Гринволл-Мэноре.

Текст письма озадачил Кэти, поскольку было невозможно понять, от кого из двух мистеров Розье исходит приглашение. Она решила показать его мистеру Хевитту и в сопровождении Эндри поехала к нему. Адвокат, прочитав письмо, был озадачен не меньше нее.

– Я не могу вам посоветовать ничего определенного, миссис Фрэнкель, – сказал он. – Могу лишь пообещать, что, если вы решите ехать в Гринволл-Мэнор, я готов поехать с вами… – Взглянув на Эндри, он уточнил: – С вами обоими. И по приезде мы сразу же оговорим, что наш визит касается исключительно мистера Дэниела и мы намерены беседовать только с ним и ни с кем другим.

Уже в сотый раз Эндри успокаивал Кэти, повторяя, что ей больше нечего бояться.

– Помни, – говорил он, – ты войдешь в их дом не как Кэти Малхолланд, а как миссис Фрэнкель.

Они сочетались браком на прошлой неделе, добившись специальной лицензии от муниципалитета, и теперь она имела законное право носить его имя. Эндри, по всей видимости, считал, что его имя обладает какой-то магической силой, способной защитить ее от всего, в том числе от прошлого. Но от прошлого ничто и никто, даже Эндри, не мог ее защитить. Сейчас она вспомнила о том, как стала женой Бантинга, – Бантинг, кстати, тоже просил у властей специальной лицензии на брак. Но имя Бантинга не смогло защитить ее от Бернарда Розье. При мысли о том, что снова придется столкнуться с этим страшным человеком, ею овладевал панический страх, и уговоры Эндри были для нее пустым звуком.

Мистер Хевитт рассеянно кивал в такт словам Эндри. Когда экипаж накренился, чуть не увязнув в грязи, он сказал с улыбкой:

– Нельзя было выбрать более неподходящий день для прогулки.

Кэти смотрела на знакомый пейзаж за окном. Прошло двадцать лет, с тех пор как она в последний раз ехала по этой дороге, и за эти годы Джарроу успел превратиться из рабочего поселка в большой город, но здесь, на подступах к Гринволл-Мэнору, все осталось таким же, как прежде, – те же поля, тот же холм, где она воскресными вечерами прощалась с дедом, чтобы продолжать свой путь одна… Она подумала, что, по логике вещей, должна гордиться тем, что возвращается в Гринволл-Мэнор уже в новом качестве – не как жалкая судомойка, а как женщина с деньгами и с определенным положением в обществе. Но она не испытывала гордости, страх перед предстоящей встречей заглушал в ней все другие чувства, Этот страх был помножен на все те страхи, которые она пережила в прошлом и которые были неизменно связаны с Бернардом Розье. Сейчас она снова превратилась в Кэти Малхолланд, самую низкооплачиваемую прислугу в доме Розье – в девочку-подростка, над которой надругался хозяйский сын в ночь после бала.

Экипаж въехал на подъездную аллею, и здесь Кэти заметила значительные перемены. Декоративный кустарник, который, по всей видимости, уже долгое время не подстригали, превратился в беспорядочные заросли по обеим сторонам аллеи, а тисовые деревья без ножниц садовника потеряли свою причудливую фантастическую форму, и их изогнутые ветви разрослись и переплелись между собой. Там, где раньше были цветочные клумбы, теперь рос сорняк; территория усадьбы была в полнейшем запустении. Когда Эндри взял ее за руку, Кэти обернулась и посмотрела на него.

– Тебе не надо входить со мной, – тихо сказала она. – Ты лучше подожди во дворе… прошу тебя.

Он не ответил, но его пальцы еще крепче сомкнулись вокруг ее запястья. Она бросила быстрый взгляд в сторону мистера Хевитта, молчаливо прося его о поддержке.

– Миссис Фрэнкель права, капитан, – сказал мистер Хевитт. – Я думаю, вам не стоит входить с нами в дом.

Борода Эндри дрогнула, и он упрямо сжал челюсти.

– Пожалуйста, Эндри, не входи, – с мольбой в голосе повторила она.

Тогда он опустил голову, давая тем самым понять, что согласен выполнить ее просьбу. Когда экипаж остановился, капитан вышел из него, прежде чем мистер Вейр успел открыть дверцу и помог сойти Кэти. Крепко сжимая ее руки в своих, он посмотрел ей в глаза, потом отпустил ее и смотрел ей вслед, пока она вместе с мистером Хевиттом поднималась по ступенькам крыльца.

Мистер Хевитт дернул за шнур звонка, и раздалось нестройное бренчание. Сердце Кэти отчаянно билось, она подумала, что может лишиться чувств. Через минуту дверь отворилась, и на пороге появился Кеннард. Дворецкий очень сильно изменился за последние двадцать лет и из подтянутого моложавого мужчины с бодрой походкой превратился в сгорбленного седовласого старика.

Кеннард с любопытством посмотрел на гостью. Он сразу же узнал в ней Кэти Малхолланд, – она мало изменилась с тех пор, как он видел ее в последний раз, только повзрослела и стала одеваться как светская дама. В течение этих лет ему очень часто случалось слышать имя Кэти Малхолланд, и не только от местных сплетников. Для его хозяина эта женщина была каким-то дьявольским наваждением: когда он вспоминал о ней, им овладевала такая бешеная ярость, словно в него вселялся сам дьявол. А вспоминал он о ней чуть ли не каждый день, как в пьяном, так и в трезвом состоянии. Кэти Малхолланд оставила хозяину неизгладимую память о себе – шрам от удара подсвечником до сих пор красовался над его левой бровью. И след, который она оставила в его душе, тоже был неизгладимым. Ненависть хозяина к этой женщине была, наверное, даже сильнее, чем ненависть самого дворецкого к хозяину. Кеннард заглянул в лицо Кэти Малхолланд, выискивая на нем следы беспутной жизни, которую, судя по слухам, она вела последние четырнадцать лет, но ее красивое и совсем еще молодое лицо было чистым и безмятежным, только в глазах застыл какой-то непонятный страх. И вдруг дворецкому стало жаль эту женщину. Он догадывался, что встретиться с хозяином ее вынудили особые обстоятельства, и интуиция подсказывала ему, что из этой встречи не выйдет ничего хорошего. Этот дьявол уже давно что-то замышлял – Кеннард не знал, что именно, но он всегда улавливал чутьем, когда хозяин строил свои дьявольские козни.

Кеннард был примерным слугой, и ни один мускул на его лице не дрогнул, не выдав того, что дворецкий узнал Кэти Малхолланд.

– Проходите, мадам, – он посторонился, пропуская гостей. – Проходите, сэр.

Впервые в жизни Кэти входила в Гринволл-Мэнор через парадную дверь. Она смотрела прямо перед собой, но ничто из окружающей обстановки не ускользнуло от ее взгляда. Перемены, происшедшие в доме, поразили ее еще больше, чем перемены снаружи. Зал представлял собой весьма плачевное зрелище – мебель была покрыта толстым слоем пыли, обои выцвели и пожелтели, а паркет, наверное, не натирали уже долгие годы. Раньше полы в зале были гордостью миссис Дэвис – экономка заставляла горничных натирать их до тех пор, пока они не блестели, как зеркало.

– Мистер Дэниел Розье нас ждет? – спросил мистер Хевитт, когда они направились вслед за дворецким к библиотеке.

Кеннард ответил на этот вопрос легким кивком головы. Он шел впереди них, и они не могли видеть его лица. Не оборачиваясь, словно боясь встретиться с их взглядами, дворецкий распахнул дверь библиотеки. Кэти вошла в комнату вслед за ним, а за ней последовал мистер Хевитт. Кеннард объявил только одного из них.

– Мисс Малхолланд, сэр, – приглушенным голосом сказал он.

Кэти быстро обернулась к дворецкому.

– Мое имя миссис Фрэнкель, – поправила она.

Кеннард промолчал и, склонив голову, вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Кэти медленно прошла на середину длинной комнаты, уставленной шкафами с книгами. В этот пасмурный зимний полдень в библиотеке царил полумрак, и она, входя, не различила темной фигуры, стоящей в углу справа от двери.

– Миссис Фрэнкель? – раздался насмешливый голос откуда-то сзади.

Она вздрогнула и обернулась на голос. Ее рука непроизвольно поднялась к губам, когда она увидела мужчину в углу. Бернард Розье стоял, прислонившись спиной к книжному шкафу, широко раскинув руки, опираясь ими о книжные полки. После их последней встречи он изменился до неузнаваемости, но она бы узнала его, даже если бы встретила в аду.

Мужчина, который посмотрел на нее за шторами окна на галерее, был молодым и привлекательным; мужчина, который погрозил ей пальцем, выталкивая из спальни, был грубым и устрашающим, но все же привлекательным внешне; мужчина, который молча смотрел на нее, когда она стояла в ночной рубашке с подсвечником в руках в своей квартире на Крэйн-стрит, больше не был привлекательным, но все же вид у него был достаточно представительный. Но мужчина, который смотрел на нее сейчас из угла библиотеки, выглядел весьма плачевно. Его небритое лицо было красным и опухшим, губы и щеки отвисли, а глаза заплыли жиром и превратились в две маленькие черные бусинки. Но взгляд этих глаз, как и прежде, пугал Кэти. Она отпрянула и, повернувшись к мистеру Хевитту, прошептала, хватая ртом воздух:

– Давайте уйдем отсюда. Давайте уйдем.

Мистер Хевитт взял ее под локоть и уже хотел было увести из комнаты, когда темная фигура вышла из угла и встала на пороге, заслоняя собой дверь. Тогда адвокат выпятил грудь и вскинул голову, приняв позу, исполненную собственного достоинства.

– Будьте добры, сэр, позвольте нам уйти, – сказал он спокойным, твердым тоном. – Мы пришли не к вам, а к вашему сыну…

– Вы пришли не к моему сыну, Хевитт, а ко мне. Я написал вам в письме, чтобы вы пришли, и вот вы здесь. Я прочел все ваши письма, Хевитт, и нашел их очень интересными. Оч-чень интересными.

Бернард медленно покачал головой из стороны в сторону, и его губы искривились в некоем подобии улыбки.

– Вы пьяны, сэр, – сказал мистер Хевитт все тем же спокойным тоном. – Эта леди хочет уйти. Не будете ли вы так любезны отойти от двери и позволить ей это сделать?

– Леди? Ох, Боже мой, леди! – Бернард снова покачал головой, продолжая насмешливо улыбаться. Потом его лицо посерьезнело, и он распрямил плечи и слегка подался вперед. – Не принимайте меня за идиота, господин адвокат, – проговорил он глухим шепотом. – Я знаю все о вас. Вы уже долгие годы живете на проценты с ее публичных домов. Вам выгодно называть ее леди, не так ли? О, можете не притворяться, я знаю все о вашей маленькой игре. И о ее игре тоже.

Кэти закрыла глаза, стараясь унять дрожь в коленях. Она молила Бога, чтобы Бернард не повышал голос, потому что в таком случае Эндри мог бы услышать его с улицы. Стены и двери дома были плотными, но окна библиотеки выходили прямо на подъездную аллею. Если он остался стоять возле крыльца, он мог слышать их разговор. Мистер Хевитт отошел от нее и направился к звонку, висящему над камином. Когда он дернул за шнур звонка, Бернард закричал:

– Какого черта вы это делаете! Кто вам позволял пользоваться моим звонком?

Кеннард, по всей видимости, ждал, что его вызовут. Не успел мистер Хевитт отойти от камина, как раздался негромкий стук в дверь.

– Я тебя не вызывал, – закричал Бернард, все так же прислоняясь спиной к двери. – Убирайся к черту, проклятый ублюдок! Ты меня слышал?

– Сэр! Вы не можете так выражаться в присутствии дамы! – воскликнул мистер Хевитт.

– А, как же, дама! Да для нее это детский лепет в сравнении с тем языком, к которому она привыкла.

Бернард оттолкнулся руками от двери и шагнул вперед. Кэти, в ужасе отпрянув, попятилась к окну. Когда свет из окна упал на нее, Бернард увидел ее такой, какой представлял в течение последних лет, – такой, какой видел ее в последний раз, в комнате на Крэйн-стрит. Это была та самая женщина, которая в ту памятную ночь стояла перед ним в ночной рубашке с подсвечником в руках. Его рука непроизвольно поднялась ко лбу, пальцы коснулись шрама над левой бровью – отметины, которую оставила ему она. Однажды, когда она была паршивой маленькой судомойкой, он взял ее силой. Удивительно, что тогда он не догадался, в какую женщину превратится с годами эта девчонка. Если б он понял это, он бы сделал ее своей любовницей и все эти годы имел бы ее на стороне. Но вместо этого он переспал с ней лишь однажды, и после того единственного раза она стала проклятием всей его жизни, злым роком, преследующим его и по сей день. Из-за нее его сумасшедшая сестра подняла такой переполох, что его помолвка чуть не полетела ко всем чертям. Из-за нее его жена лишила его доступа к своему капиталу и сама сейчас жила на жалкие гроши, лишь бы только сделать ему назло. И опять-таки из-за нее жена испортила ему репутацию у Палмеров, и двери палмеровской компании навсегда для него закрылись. В дополнение ко всему прочему, из-за этой женщины он стал посмешищем в глазах всего графства, потому что история об ударе подсвечником быстро облетела округу. И вот теперь он жил не лучше, чем какой-то жалкий лавочник, имел в доме всего трех слуг на месте тех двадцати, что были у него раньше, всего двух работников во дворе вместо прежних десяти и всего одну лошадь в конюшне – а все из-за нее. Эта женщина лишила его всего – богатства, престижа, покоя. Потому что он не обретет покоя, пока она жива.

Он подумал о том, какое огромное наслаждение доставило бы ему сомкнуть пальцы вокруг ее шеи и медленно душить ее, глядя, как она умирает. Но он знал, что не может позволить себе этого удовольствия, потому что впоследствии ему бы пришлось за него платить, а ему вовсе не хотелось оказаться на скамье подсудимых по обвинению в убийстве. Впрочем, есть много разных способов убить человека – для этого вовсе не обязательно лишать его жизни. То, о чем он собирался сообщить ей сейчас, будет для нее тяжелым ударом. Конечно, месть, которую он придумал для нее, была слишком малой в сравнении с тем, что он хотел бы с ней сделать. Но даже эта месть приносила ему удовлетворение.

До недавних пор он думал, что ей нет никакого дела до ее дочери. Насколько ему было известно, она отдала дочь на воспитание в чужую семью, когда та была еще младенцем. Но вот вдруг выяснилось, что судьба дочери ей далеко не безразлична. Когда его сын спутался с ее ублюдком, поднялся жуткий переполох. Бернарда очень развеселили письма ее адвоката. И немалое развлечение доставил ему визит двух старых дур, у которых воспитывалась ее дочь. Эти старухи набросились на него, как бешеные кошки. О, он повеселился на славу! Но самое интересное развлечение ожидало его впереди.

– Вы приехали, чтобы встретиться с моим сыном, не так ли? – сказал он, шагнув к окну, где стояла она. – Вы хотели поговорить с ним, потому что, выражаясь на языке вашего класса, он спутался с вашим ублюдком.

– Мистер Розье! – воскликнул Хевитт.

– Успокойтесь, адвокат, женщины ее профессии привыкли к подобным выражениям. Они общаются между собой именно на таком языке. – Бернард обернулся и покосился на Хевитта, потом снова перевел взгляд на Кэти. – Было бы большим грехом, если бы они стали мужем и женой, не так ли? Так, по крайней мере, выразились эти две милые старые девы, мисс Анн и мисс Роз. «Грех перед Господом и перед людьми», – сказали они. Насколько я понял из разговора с этими двумя леди, они не желают, чтобы удочеренная ими девочка узнала правду о своем рождении, потому они и обратились ко мне с просьбой отослать моего сына куда-нибудь подальше отсюда, таким образом, их дорогая девочка не будет осквернена любовной связью с собственным братом. Вас, быть может, удивит, если я скажу, что впервые услышал о связи моего сына с мисс Сарой Чапмэн от этих двух дам. И как вы думаете, что я сделал? – Бернард приблизился еще на шаг к Кэти и наклонился к ней, наблюдая за выражением ее лица. – Как вы думаете, дорогая леди, что я сделал? Запретил моему сыну встречаться с вашей дочерью? Приказал ему уехать? Ничего подобного! Напротив, я поощрял их связь, как только мог. В последние две недели я только тем и занимался, что поощрял их связь. Я стал покровителем двух юных сердец.

– Сэр, вы грязное, низкое животное! Вы…

– Вас никто не спрашивал, адвокат. Я сейчас говорю не с вами. – Бернард повернулся к Хевитту и в упор посмотрел на него. – Если вы еще раз откроете ваш поганый рот, я прикажу вышвырнуть вас из моего дома.

Сказав это, он снова повернулся к Кэти, с удовольствием наблюдая, как ее лицо покрывается мертвенной бледностью.

– Из разговора с дорогими мисс Чапмэн я также узнал и кое-что другое, – продолжал он, переходя почти на шепот. – Я узнал, что вы не виделись с вашей дочерью с тех пор, как она была годовалым младенцем. О Боже! Боже мой! Какой стыд для такой любящей матери, как вы! Но я могу это исправить, мадам, – он сделал широкий жест рукой. – У меня есть для вас сюрприз. Вам, наверное, будет приятно узнать, мисс Малхолланд, что ваша дорогая дочь – точнее, наша дорогая дочь – находится сейчас в этом доме?

Так больше не могло продолжаться. Нет, она больше не могла этого терпеть. Кэти подумала, что, если б у нее в руках был сейчас какой-нибудь тяжелый предмет, она бы непременно запустила им в Бернарда… Но что он сказал? Он сказал, что ее дочь находится сейчас в этом доме? Значит, она может увидеться с дочерью?

Она еще не успела полностью осознать смысл его слов, когда Бернард, обернувшись к двери, позвал:

– Кеннард!

В ту же секунду дверь распахнулась, и на пороге появился дворецкий.

– Скажи мистеру Дэниелу, чтобы он сейчас же спустился в библиотеку вместе… вместе со своей женой.

Лицо Кеннарда осталось таким же невозмутимым, каким оно было всегда. Кивнув, он прикрыл за собой дверь и пошел выполнять приказ. Кэти пошатнулась и посмотрела вокруг себя обезумевшим взглядом. Мистер Хевитт тут же подскочил к ней и, пододвинув стул, помог ей сесть.

Бернард Розье, теперь полностью удовлетворенный, отвернулся от Кэти и подошел к столу, на котором стояли графин с виски и стакан. Налив себе полный стакан и залпом осушив его, он повернулся лицом к двери и стал терпеливо ждать, время от времени поглядывая краем глаза на Кэти, сидящую на стуле, и Хевитта, который стоял рядом с ней, положив руку на ее плечо.

Кэти тоже не сводила глаз с двери. Когда дверь открылась и в комнату вошла высокая стройная девушка, ее сердце болезненно сжалось. Не в силах пошевелиться, она смотрела на девушку широко раскрытыми глазами, – и ей казалось, что она видит себя саму в далекие времена своей встречи с Энди. Ее дочь была в точности такой, какой Кэти была в юности, с той лишь разницей, что Кэти в двадцать лет еще не обучилась манерам светской дамы, а эта девушка держалась как настоящая леди.

Вслед за девушкой в комнату вошел молодой человек. Он недоуменно огляделся, и его взгляд остановился сначала на отце, потом на незнакомой женщине, сидящей на стуле возле окна. В течение нескольких секунд он с любопытством разглядывал женщину, так, словно что-то в ее внешности поразило его, потом снова перевел взгляд на отца.

– Ты хотел меня видеть?

Бернард Розье медленным шагом направился к сыну. По пути он взял с маленького стеклянного столика коробку с нюхательным табаком, не спеша открыл ее и взял большим и указательным пальцами левой руки щепотку табака. Так же медленно он поставил коробку на место, переместил табак из левой руки в правую и, сунув его себе в нос, втянул в себя воздух.

– Да, я хотел тебя видеть, – сказал он, наконец. – И не только я. Как видишь, у нас гости.

Дэниел Розье снова посмотрел на Кэти и на мистера Хевитта. От юноши не ускользнуло огорченное выражение их лиц, в особенности лица женщины, и он понял, что здесь происходит что-то неладное.

– Может, ты все-таки объяснишь, зачем ты вызвал меня… нас? – осведомился он, поворачиваясь к отцу, и его тон был резок и нетерпелив.

Бернард, казалось бы, не придал значения тому, что его девятнадцатилетний сын обращается к нему без должного почтения. Широко улыбаясь, он подошел к дивану и остановился в нескольких шагах от того места, где сидела Кэти. Опершись рукой о спинку дивана, он повернулся к девушке, стоящей посреди комнаты.

– Я хочу, чтобы ты посмотрела на эту женщину, одетую как леди, – сказал он, сделав презрительный жест в сторону Кэти. – Она случайно никого тебе не напоминает?

Кэти и ее дочь посмотрели друг на друга. Рука Кэти судорожно сжимала воротник шубы. Она с трудом удерживалась от того, чтобы не броситься к этой девушке, которая была плотью от ее плоти, прижать к себе свою единственную дочь, которую она в течение стольких лет мечтала увидеть.

– Нет.

Ответ Сары был четок, в нем не было и тени колебания.

Бернард Розье громко расхохотался.

– Ты, наверное, редко смотришься в зеркало, моя дорогая, – сказал он. – Вы двое должны встать рядом перед зеркалом, тогда ты, быть может, заметишь, как ты на нее походишь, потому что эта женщина, – он кивнул в сторону Кэти, – твоя родная мать.

Взгляды Кэти и ее дочери снова встретились. В течение долгой минуты они молча смотрели друг на друга, и Кэти казалось, что эта минута длится целую вечность.

– О нет! – вдруг воскликнула Сара так, словно отталкивала от себя что-то постыдное. – Нет!

Это восклицание ранило Кэти в самую глубину души. Никогда в жизни ей не было так горько, как сейчас.

– Да, – сказал Бернард Розье. Его тон был невероятно довольным. – Да, моя милая, да. Посмотри, у нее в точности такие же глаза, как у тебя. Разве это недостаточное доказательство? Эта женщина отдала тебя Чапмэнам, когда тебе был год. Насколько мне известно, они внушили тебе, что ты – дочь их умершей сестры. Но это ложь. Твоя настоящая мать – вот эта женщина. – Он снова махнул рукой в сторону Кэти, прежде чем заключить: – И эта женщина – потаскуха и сводня.

– Неправда! Как вы смеете! – Ярость пересилила в Кэти страх. Она вскочила на ноги и шагнула было к Бернарду, но, почувствовав слабость в коленях, остановилась и ухватилась за спинку стула. Обращаясь к дочери, она выговорила дрожащими губами: – Я… я, в самом деле, твоя мать. Но этот человек лжет, я не шлюха. Я порядочная женщина…

– Ха-ха, порядочная женщина! – воскликнул Бернард Розье, и все присутствующие обернулись к нему. – Порядочная женщина, которая владеет доброй половиной публичных домов в Шилдсе! Порядочная женщина, которая живет со шведом, – и он лишь один из многих…

– Отец!

Возглас Дэниела прозвучал как приказ. Бернард замолчал и медленно повернулся к сыну.

– Да? – сказал он очень спокойным тоном, который, однако, звучал еще более устрашающе, чем его крики.

– Прекрати ее оскорблять! Я не знаю, что ты имеешь против нее, и это меня не интересует. Ты сказал, что эта леди – мать Сары. Может, это в самом деле так. Ну и что? Какое это имеет значение? Ты говоришь так, словно разоблачаешь, Бог знает какое, преступление.

– Преступление? – голос Бернарда был все так же спокоен. – Нет, это не преступление – пока это всего лишь воссоединение матери с дочерью. Ты употребил слово «преступление» слишком рано, мой милый. Но когда я расскажу тебе обо всем остальном, ты действительно сможешь назвать это преступлением.

Бернард медленно прошел мимо сына и приблизился к Саре, которая держалась обеими руками за спинку дивана. Когда он протянул к ней руку, девушка резко отпрянула.

– Не прикасайтесь ко мне, – прошептала она.

Рука Бернарда замерла в воздухе, и он окинул девушку пристальным взглядом.

– Не прикасаться к тебе? – спокойно повторил он. – Но, моя дорогая, я имею полное право к тебе прикасаться. Видишь ли, я прихожусь тебе родным отцом. Я зачал тебя, когда твоя мать была судомойкой у нас на кухне, грязной девчонкой, выпачканной в помоях.

За этим последовало гробовое молчание. Никто из присутствующих не пошевелился. Они стояли, как каменные изваяния, затаив дыхание до тех пор, пока не послышался глубокий вдох, и в ту же секунду Дэниел Розье прыгнул на отца и повалил его на пол.

Раздался пронзительный крик. Но кричала не Кэти, а ее дочь. Сара стояла, прижав обе руки к щекам, и испускала один дикий вопль за другим.

Дверь библиотеки распахнулась, и в комнату вбежал Кеннард. При виде хозяина, катающегося по полу в обнимку с сыном, он резко остановился и так и остался стоять возле порога, пока его не оттолкнул Эндри, прибежавший на шум. Окинув быстрым взглядом комнату, Эндри сразу же понял, что здесь произошло. Он бросился к дерущимся мужчинам и, схватив за шиворот того из них, кто был сверху, заставил его разжать пальцы, сомкнувшиеся вокруг шеи противника, и одним резким рывком поднял на ноги. Не отпуская молодого человека, он посмотрел на старшего мужчину, лежащего на полу. Интуиция подсказала ему, что это и есть тот самый человек, встречи с которым он желал уже долгие, долгие годы.

– Ты свинья! Ты грязная, мерзкая свинья! – кричал Дэниел срывающимся голосом, с ненавистью глядя на отца и пытаясь тем временем стряхнуть с себя руку Эндри, держащую его за воротник. – Я убью тебя! Я убью тебя за то, что ты сделал. Я… я должен был догадаться, что ты не случайно торопил нас со свадьбой, что за всем этим стояли твои дьявольские козни. Но я убью тебя. Убью, слышишь?

Он всхлипывал, но его глаза были сухими. Бернард Розье с усилием поднялся с пола. Пошатнувшись, он дотронулся до шеи, на которой пальцы сына оставили малиновый след.

– Ты можешь убить меня, когда тебе будет угодно, – сказал он, с трудом переводя дыхание. – Но имей в виду: тебя за это повесят. Подумай, что станется с твоей вдовой, если ты закончишь свою жизнь на виселице.

Дэниел продолжал вырываться, дрожа и извиваясь всем телом, но пальцы Эндри крепко сжимали его воротник. Удерживая молодого человека, Эндри посмотрел на Бернарда. Он сказал всего лишь одно слово, и сказал его по-норвежски. Но по его тону было понятно, что это самое ужасное ругательство, какое только можно себе представить. Оно исходило из самых глубин его существа и несло в себе всю ненависть и презрение, на какое способен человек.

От Бернарда Розье это не ускользнуло. Им овладела бешеная ярость, и он, шагнув к Эндри, закричал:

– Убирайся отсюда, мерзкое отродье! Убирайтесь вон вы все! Выметайся из моего дома, поганая шлюха, – он повернулся к Кэти, – и забирай с собой своего грязного моряка! Вон из моего дома, проклятые ублюдки!

Кэти, мистер Хевитт, Кеннард и даже Дэниел Розье, которого Эндри больше не удерживал, повисли на этом бородатом гиганте, стараясь подтащить его к двери и умоляя в один голос не затевать драку. Единственным человеком в комнате, кто не пошевелился, была Сара. Она все так же стояла, прислонившись спиной к спинке дивана, и смотрела прямо перед собой. Ее лицо было таким, словно она не могла поверить, что эта ужасная сцена происходит на самом деле.

Наконец общими усилиями Эндри удалось выволочь в зал. Там он стряхнул с себя четверых людей, цепляющихся за его одежду, и поправил пальто и галстук.

– Я ухожу, но я еще вернусь! – крикнул он, поворачиваясь к двери в библиотеку. – Знай, я еще вернусь и отплачу тебе за все!

Никто не заметил хрупкую женщину средних лет с болезненно-бледным лицом, одетую в бесформенное старомодное платье, которая стояла у двери в библиотеку, прислонившись к стене. Когда все пятеро удалились по направлению к выходу, женщина отделилась от стены и медленным шагом вошла в библиотеку. Даже не взглянув в сторону мужа, она направилась прямо к девушке, неподвижно стоящей возле дивана, так, словно ее пригвоздили к полу. Мягко взяв девушку за руку, миссис Розье вывела ее из комнаты и повела вверх по лестнице.

Глава 6

Мистер Хевитт опустился на стул на некотором расстоянии от постели Кэти. Взглянув на ее огорченное, измученное лицо, он сказал в ответ на немой вопрос в ее глазах:

– Мне очень жаль, миссис Фрэнкель, но у меня нет никаких известий для вас.

Кэти проглотила слезы, подступившие к горлу. Рана, которую нанесла ей дочь, отказавшись ее признать, будет кровоточить до конца ее дней. Сейчас она задавалась вопросом, сможет ли она продолжать жить с этой болью. В ее ушах все еще звучало «Нет!». Этим «Нет!» девушка отвергала даже перед лицом фактов всякую возможность родства с ней, считая его слишком постыдным и унизительным для себя. В течение двух дней после поездки в Гринволл-Мэнор, Кэти не переставала надеяться, что дочь, оправившись от шока, свяжется с ней, если не напрямую, то через мистера Хевитта, но Сара уехала, так и не удостоив ее своим вниманием.

– А она… она ничего не говорила обо мне этим людям, Чарлтонам? – едва слышно спросила Кэти.

Адвокат грустно покачал головой.

– Нет. По крайней мере, они мне этого не сказали. Вам это может показаться странным, но Чарлтоны вовсе не были шокированы, узнав о кровном родстве между Сарой и Дэниелом. Они очень современные люди и не придают значения вещам подобного рода. Чарлтоны с самого начала поощряли их отношения и делали все от них зависящее, чтобы молодые люди могли без помех быть вместе. Они даже были свидетелями на свадьбе… Правда, тогда они еще не знали, что жениха и невесту связывают кровные узы, но, узнав, вовсе не посчитали это предосудительным. Никто даже не заикнулся о том, чтобы аннулировать брак. Насколько я понял, – мистер Хевитт склонил голову и опустил глаза, – сами молодые люди тоже вполне довольны тем, что поженились. Конечно, вначале оба были шокированы, потому что эта новость свалилась на них слишком неожиданно, но, оправившись от шока, они вовсе не раскаялись в том, что стали мужем и женой. И все друзья и знакомые считают их союз правильным и вполне нормальным, потому что, судя по их словам, Сара и Дэниел любят друг друга настоящей, пылкой любовью, а не как брат и сестра. – Адвокат поднял глаза и посмотрел на Кэти. – Мистер Чарлтон лично сопровождал их до теплохода, на котором они поплыли через Канал.

– Куда… куда они поехали?

– Чарлтоны сказали, что они этого не знают, и я склонен им верить. Мистер Дэниел пообещал, что напишет сразу же, как только они обоснуются в каком-то определенном месте, но сначала они хотят попутешествовать. Насколько я понял, молодые люди сами еще не решили, где будут жить, но вряд ли они еще когда-нибудь вернутся в Гринволл-Мэнор. Скорее всего, они поселятся где-нибудь за границей, по своему усмотрению. Видите ли, хоть молодой мистер Розье еще и не достиг совершеннолетия, он волен распоряжаться собой и свободен в финансовом смысле. Насколько мне известно, в завещании есть пункт, в котором указано, что Дэниел Розье может взять в любое время определенную сумму из капитала Тэлфордов, который перейдет к нему целиком по достижении им тридцати лет. Кстати, миссис Розье, так же, как и ее муж, без промедления дала согласие на брак сына с Сарой Чапмэн, – при этих словах мистер Хевитт снова опустил глаза. – Правда, тогда она еще не знала, что его связывает с Сарой кровное родство. Чарлтоны считают, что молодым людям лучше больше не возвращаться в Англию, по крайней мере в эту часть Англии, потому что всему графству теперь известно об их родстве, а, как вы сами понимаете, местное общество никогда не одобрит подобный брак – я имею в виду аристократические круги. Миссис Розье, со своей стороны, сделала все возможное, чтобы убедить молодых уехать, – она боялась, что сын натворит глупостей, если останется в Англии. Говорят, мистер Дэниел всегда недолюбливал отца, – ну а теперь он возненавидел его всей душой.

Пальцы Кэти судорожно сжали край пухового одеяла. «Не только Дэниел Розье мог натворить глупостей», – подумала она. Она жила в постоянном страхе, что Эндри вздумается свести счеты с Бернардом. Более того, она была почти уверена, что он не оставил этой мысли и только выжидает подходящего момента. Все эти два дня она провалялась в постели, и Эндри почти каждую минуту был рядом с ней: она не отпускала его от себя, боясь, что, как только он окажется вне ее поля зрения, он тут же отправится в Гринволл-Мэнор. Но ведь так не могло продолжаться вечно. Она надеялась, что ей удастся удержать его возле себя хотя бы до тех пор, пока ему не придет время уходить в рейс, а к возвращению, быть может, он успеет остынуть и его жажда мести пройдет. С тех пор как они встретились, она всегда с горечью думала о том дне, когда он должен будет уйти в плавание, – но сейчас она впервые пожелала, чтобы он поскорее уехал. Она знала, что не обретет покоя, пока его корабль не отчалит от берега.

Когда мистер Хевитт, тепло попрощавшись с ней, ушел, она поднялась с постели и принялась одеваться. Она была наполовину одета, когда в спальню вошел Эндри.

– Зачем ты встала?

– Я больше не могу лежать в постели, Энди.

– Но доктор прописал тебе постельный режим. Тебе надо отдохнуть несколько дней.

– Я не нуждаюсь в отдыхе, Энди. Я не больна. Я полностью здорова – по крайней мере в физическом смысле. Мне будет лучше, если я встану и чем-нибудь займусь. Это поможет мне отвлечься… Хотя, честно говоря, я сомневаюсь, что что-то может отвлечь меня сейчас… Ты разговаривал с мистером Хевиттом? Эндри кивнул.

– Они правильно сделали, что уехали за границу, – сказал он, обнимая ее за плечи. – По-моему, так лучше для всех. Попытайся взглянуть на их отъезд с этой точки зрения. Если бы они остались, могла бы случиться беда.

Кэти вовсе не огорчало то, что Сара и Дэниел уехали за границу. И даже то, что они поженились, больше не огорчало ее. Пусть в глазах многих это было грехом, но лично она больше не видела ничего предосудительного в их браке. Точнее, она даже не задумывалась над тем, правилен их союз или нет, – все ее прежние волнения отступили перед мучительной болью, вызванной в ней отказом дочери признать ее. Точно так же в свое время от нее отказался ее родной брат.

– Кэти.

– Да, Энди?

– Я думаю, нам стоит рассказать обо всем Терезе.

– Нет, нет, ни в коем случае, Энди, – она резко высвободилась – из его объятий и, слегка отстранившись, посмотрела ему в лицо. – Ты ни в коем случае не должен ей об этом говорить.

– Но она догадывается, что что-то случилось, – терпеливо возразил он. – И она волнуется. Вчера вечером она спросила у меня, что мы от нее скрываем. Я думаю, она чувствует себя обиженной из-за того, что мы не посвящаем ее в наши дела.

– Пусть лучше обижается. Если она узнает правду, будет еще хуже. Всякий раз, когда этот… этот дьявол причинял мне зло, она вмешивалась, желая мне помочь, но это только приносило лишние беды. Если бы она в свое время не вмешалась и оставила все, как есть, моего отца бы не повесили, и он, быть может, был бы жив и по сей день… Я очень хорошо отношусь к Терезе, Энди, но об этом я не могу забыть.

– Мы с тобой уже много раз это обсуждали, Кэти. Но ты также говорила, что, если б не Тереза, твоя судьба сложилась бы иначе и мы с тобой никогда бы не встретились.

– Ты прав, Энди, ты прав. Но все равно не надо ничего ей говорить.

Эндри распрямил плечи, и его лицо стало очень серьезным.

– Мы не можем держать ее в неведении, Кэти, – сказал он твердым тоном. – Ее состояние ухудшается с каждым днем, и доктор Леонард говорит, что ей осталось жить совсем немного: в лучшем случае – несколько недель, а может, несколько дней или даже несколько часов. По его мнению, это может случиться в любую минуту.

– Тем более мы не должны ей ничего говорить. Ведь если мы ей скажем, это только укоротит ей жизнь. Ты так не считаешь?

– Нет, Кэти. Я это вижу несколько иначе. Она не сможет умереть спокойно, думая, что мы ей не доверяем. А ей наверняка кажется, что мы нарочно исключаем ее из нашей жизни, не делимся с ней нашими проблемами, потому что считаем ее посторонним человеком. Она волнуется за нас и огорчена, что мы что-то скрываем от нее. От этого ее болезнь только прогрессирует. Ей станет легче, если мы скажем ей всю правду, – ведь она все равно знает, что что-то произошло, и теряется в догадках. Она видела, в каком состоянии ты вернулась домой позавчера, а Тереза очень проницательная женщина, Кэти. К тому же ты не должна забывать, что, несмотря на все беды, которые она тебе принесла, она всегда была очень добра к тебе и… и она любит тебя, Кэти. В самом деле любит.

Кэти промолчала и опустила голову. Он взял ее руку и прижал к своей щеке.

– Я расскажу ей все, Кэти, – сказал он тихо, но решительно, и на этот раз она не стала возражать.

– Мне надо ненадолго сходить в порт, – сказал Эндри, когда они закончили ленч.

При этих словах Кэти мгновенно вскочила на ноги.

– В порт? Зачем? Что ты собираешься там делать?

– Что я собираюсь делать в порту? О, моя дорогая! – Он медленно покачал головой и улыбнулся. – Что я обычно делаю в порту? Получаю распоряжения.

– Но ведь ты говорил, что твой корабль вернется не раньше конца недели.

– Это так, но у меня есть дела и на суше. Когда корабль придет, все должно быть готово к погрузке. Мне надо сделать кое-какие приготовления.

– Нет, Энди, не уходи. Не ходи никуда сегодня.

– Но это моя работа, Кэти. Я не могу не пойти в порт, когда я там нужен.

Сказав это, он ласково потрепал ее по щеке и вышел из столовой.

Она догнала его посреди зала.

– Не ходи сегодня в порт, Энди. Прошу тебя, – молила она, повиснув на его локте.

– Но я должен туда пойти, Кэти, – твердо ответил он. – Неужели ты этого не понимаешь?

Они остановились и в упор посмотрели друг на друга.

– Тогда я пойду с тобой, – сказала она.

– Ты хочешь идти со мной в порт? Не глупи, Кэти. Ты только подумай, как это будет выглядеть со стороны: жена сопровождает мужа в порт, чтобы проверить, не обманывает ли он ее!

– Я пойду с тобой, Энди. Если ты не хочешь, чтобы нас видели вместе в порту, я могу погулять по городу, пока ты будешь заниматься делами. Я уже давным-давно не была в Джарроу. Мне было бы интересно прогуляться туда. Там за последнее время построили много новых кварталов, которых я еще не видела.

– И ты хочешь гулять по Джарроу в такой ветреный день? Да тебя просто сдует ветром! К тому же на улице стоит жуткий холод.

– Все равно я хочу пойти с тобой, Энди.

– Перестань глупить, Кэти. Сегодня неподходящая погода для прогулки.

– Я хочу пойти с тобой.

Он со вздохом отвернулся от нее и направился к двери.

– Что ж, если ты так этого хочешь, можешь идти, – бросил он через плечо. – Но имей в виду, – он остановился возле двери и повернулся к ней, – имей в виду, Кэти: ты не сможешь сопровождать меня повсюду. Если ты решила, что тебе удастся следить за всеми моими передвижениями, ты ошибаешься. Ты можешь знать, когда я ухожу в рейс, – но ты никогда не сможешь с точностью предугадать, когда я возвращаюсь. У прилива нет точного графика. Поэтому, если мне надо будет куда-нибудь пойти без твоего ведома, я смогу сделать это по возвращении из рейса.

– Нет, нет, Энди, прошу тебя, – она снова повисла на его локте. – Прошу тебя, не ходи туда. У меня и так было слишком много бед, пожалуйста, давай сейчас оставим все, как есть. Прошу тебя, не связывайся с ним. Я все эти годы боялась, что ты узнаешь его имя. Я не переживу, если с тобой случится то же, что случилось с моим отцом. Оставь его в покое, Энди. Все равно его рано или поздно убьет собственная злоба. Мне кажется, он уже сам себя наказал… – Она говорила поспешно, учащенно дыша. – Для меня он больше не существует, и то, что он говорил мне позавчера, не имеет никакого значения. Мистер Хевитт зря рассказал тебе об этом. Это только расстроило тебя понапрасну. Я, честно говоря, не ожидала от мистера Хевитта, что он станет передавать тебе наш разговор. Не ходи в Гринволл-Мэнор, Энди. Пожалуйста, ради меня. Для меня больше ничто не имеет значения, лишь бы только с тобой все было в порядке.

– Я разве говорил тебе, что собираюсь в Гринволл-Мэнор? Не выдумывай, Кэти, и успокойся. И если хочешь идти сейчас со мной, поторапливайся. Оденься потеплее, а то ты окоченеешь во время твоей прогулки по Джарроу.

Десять минут спустя они вышли из дому. Тереза слышала, как хлопнула входная дверь, и поняла, что осталась вдвоем с Бетти. Она отошла от двери своей комнаты и, присев на край кушетки, устремила взгляд на яркий огонь в камине. Через некоторое время она отвернулась от огня и обвела медленным взглядом комнату, оглядывая каждый предмет, каждую деталь обстановки так, словно видела все это в последний раз. Наконец, протянув руку, она нажала на эмалевую кнопку звонка над камином.

Тереза вызывала Бетти очень редко и только по крайней необходимости, поэтому Бетти, заслышав звонок, бросилась наверх сломя голову. Даже забыв постучаться, она распахнула дверь спальни.

– Что будет угодно, мисс? – спросила она, останавливаясь в нескольких шагах от кушетки, на которой сидела Тереза. – Надеюсь, у вас все в порядке?

– Да, да, Бетти, я в порядке. Подойди поближе.

Когда Бетти встала прямо перед ней, Тереза подняла глаза и заглянула ей в лицо.

– Я хотела кое о чем тебя попросить, Бетти, – тихо сказала она. – Ты могла бы оказать мне одну услугу?

– Все, что вам будет угодно, мисс, – с готовностью отозвалась Бетти. – Только скажите, и я с удовольствием сделаю это для вас. Может, вам приготовить заварной крем, мисс?

– Нет, нет, это не касается еды, – Тереза тряхнула головой и слабо улыбнулась. Протянув руку, она взяла руку Бетти и сжала ее в своей. – Я хотела попросить тебя сходить в конюшни и вызвать для меня экипаж.

– Что-что, мисс Тереза?

– Экипаж, Бетти. Мне нужен экипаж. Я хочу выехать на прогулку.

– В такую-то погоду, мисс Тереза? Вы только посмотрите, что творится на улице! Там такой мороз и ветер! Нет, нет, мисс Тереза, вы не можете ехать на прогулку в такой день. – Бетти немного помолчала, потом добавила: – Мадам прибьет меня за то, что я позволила вам выйти на улицу в такой холод. И почему вам вдруг захотелось выезжать сегодня? Вам ведь очень нездоровилось всю неделю. Нет, мисс Тереза, я никуда вас не пущу.

– Бетти. Послушай меня, Бетти. Ты ведь не хочешь, чтобы что-нибудь разлучило Кэти, – впервые в разговоре с Бетти она назвала Кэти по имени, а не миссис Фрэнкель, – Кэти и капитана? Ты ведь не хочешь этого, скажи?

– Разлучить?.. О нет, мисс Тереза! Конечно же, нет! Боже, это было бы настоящей трагедией!

– Тогда сделай то, о чем я тебе попросила. Пойди в конюшни и скажи, чтоб срочно прислали сюда экипаж. Если это возможно, я бы предпочла экипаж мистера Вейра, но, если он занят, сойдет любой другой. Поторопись, Бетти, я должна выехать как можно скорее.

– Но как же вы поедете одна, мисс Тереза? У вас ведь не хватит сил даже на то, чтоб сойти с экипажа. Уж не говоря о том, что вам вообще нельзя выходить на улицу… А куда вы собрались ехать, мисс Тереза?

– Я скажу тебе об этом после. А сейчас я очень рассчитываю на твою помощь. Ты должна выполнить мою просьбу ради Кэти и ради капитана.

Бетти посмотрела на хрупкую фигуру на кушетке. От Терезы остались одна кожа да кости, и одежда висела на ней, как на вешалке. Мисс Тереза была очень больна, и у нее было слабое сердце. Ей нельзя никуда ехать одной, тем более в такую погоду. Сейчас Бетти всей душой желала, чтобы Кэти была дома. Но Кэти вернется еще не скоро – она ушла всего каких-то пять минут назад. Если мисс Терезе станет плохо после этой поездки, виновата в этом будет она, Бетти.

– Я думаю, вам не стоит сегодня выезжать, мисс, – сказала она самым твердым тоном, на какой только была способна.

– Бетти. – Теперь голос Терезы звучал резко и нетерпеливо, и это удивило Бетти, привыкшую к ее всегда мягкому, вежливому тону. – Я должна ехать, Бетти, и, если ты не сходишь за экипажем, мне придется самой идти пешком до конюшен, а тогда я наверняка простужусь. Поэтому иди и делай то, что я тебе сказала. А я пока оденусь. Я буду готова к тому времени, когда ты вернешься.

– Да, мисс. Слушаюсь, мисс. Но… вы ведь скажете Кэти, что сами настояли на этом и я была вынуждена вам подчиниться, не так ли?

Тереза кивнула.

– На этот счет можешь не беспокоиться, Бетти. Я сама объясню все Кэти. Обещаю, она не будет сердиться на тебя – напротив, она будет благодарить тебя до конца своих дней.

– Надеюсь, что это так, как вы говорите, мисс Тереза, – сказала Бетти с неуверенной улыбкой.

«Очень сомневаюсь, что Кэти скажет мне за это спасибо, – думала она, спускаясь по лестнице. – Она надает мне по шее, вот что она сделает. Но какой у меня выход? Если я откажусь сходить за экипажем, мисс Тереза сама пойдет пешком до конюшен. Она сказала, что пойдет, а она всегда делает так, как говорит».

Вечером того же дня Кэти и Эндри сидели по обеим сторонам от постели Терезы. Часы над камином показывали восемь. Волосы на щеках Эндри были мокрыми от слез, а яркая синева его глаз подернулась дымкой. Сквозь завесу слез он не мог различить лица Терезы, но его рука крепко держала ее хрупкую худую руку, и все его чувства были сейчас обращены к ней. Даже его любовь к Кэти отступила на второй план в эту минуту скорби. «Нет большей любви, чем любовь человека, отдающего свою жизнь за друга», – пронеслись у него в голове слова, прочитанные в какой-то книге. Именно это сделала Тереза. Она не прожила зря последние часы своей жизни – она посвятила их Кэти, Кэти и ему. Да, да, и ему тоже. Она сделала то, что должен был бы сделать он, – и он непременно сделал бы это в ближайшее время, неважно, какие последствия его ожидали. Но она могла не бояться последствий, потому что ее дни были все равно сочтены. Она ускорила свою смерть, чтобы сохранить их, его и Кэти, покой… Нет, он бы не стал, как Тереза, пользоваться оружием. Но его кулаков было вполне достаточно, чтобы лишить Бернарда Розье жизни. В таком случае опасения Кэти вполне могли подтвердиться, и его постигла бы та же участь, что в свое время постигла ее отца. Тереза, быть может, спасла его от виселицы, а ненаглядную Кэти – от безутешного горя.

Кэти держала другую руку Терезы. Ее скорбь была слишком велика, чтобы излиться в слезах. Но она знала, что если начнет плакать, то уже не сможет остановиться. Впрочем, для слез у нее еще будет время, но сейчас, пока Тереза еще жива, она не хотела омрачать своим отчаянием ее последние минуты.

Ее чувства по отношению к Терезе всегда были противоречивы. За время их долгого знакомства ее первоначальная симпатия к этой женщине успела смениться неприязнью, почти ненавистью, а впоследствии на смену неприязни пришла дружба. Но, даже когда они стали близкими подругами, ее чувства к Терезе вовсе не были просты. Во-первых, она никогда не забывала, что Тереза принадлежит к ненавистному ей семейству Розье, а во-вторых, временами в ней возникало чувство какого-то странного, почти физического, отвращения к Терезе. Странная вещь: она никогда не испытывала к Терезе такого глубокого сострадания, какое испытывал к ней Энди. Энди понимал Терезу лучше нее. С Энди Терезу связывала крепкая, поистине мужская дружба, она же так и не смогла по-настоящему подружиться с Терезой.

Но Тереза отдала свою жизнь, чтобы спасти Энди, и тем самым добилась в свой смертный час той любви, которой не смогла добиться в течение жизни. Сейчас она была для Кэти самым дорогим человеком на свете, и Кэти испытывала невыразимое отчаяние при мысли о том, что скоро Терезы не станет.

Шорох за ее спиной напомнил Кэти о присутствии полисмена. Полисмен сидел на стульчике возле двери и не сводил глаз с постели умирающей. «Почему они не могут позволить Терезе умереть спокойно?» – подумала она. Впрочем, Терезу присутствие полисмена ничуть не тревожило. Ее бледное как полотно лицо было спокойным и умиротворенным, а в угасающем взгляде, устремленном на Кэти, светилась безграничная любовь и преданность. Сейчас, исполнив свою миссию, Тереза спокойно ждала, когда ее уже слабеющее сердце перестанет биться, и она отойдет в мир иной.

На кухне сидел еще один полисмен. Он сидел за столом напротив Бетти, которая в отчаянии колотила кулаком по краю стола, уже в сотый раз повторяя:

– Если б только я не пошла за экипажем!

– Однако вы пошли за ним, – бесцветным тоном отозвался полисмен. – Дело уже сделано, и я бы на вашем месте забыл об этом и перестал сокрушаться.

– Конечно, вам легко так говорить, потому что на вашей совести нет вины. А вы подумайте, каково мне! Я ведь пошла и вызвала для нее экипаж!

– Но вы ведь сами только что сказали, что, если б вы не вызвали экипаж, она бы сама пошла за ним.

– У нее бы никогда не хватило сил добраться пешком до конюшен. И я должна была это знать.

– Однако у нее хватило сил добраться до Гринволл-Мэнора – правда, не пешком, а в экипаже. И не только добраться, – заметил полисмен. – Знаете, мне за мою практику встречалось много необычных дел, но это дело побило все рекорды. С чего ей вдруг взбрело в голову стрелять в собственного брата? Она не виделась с ним четырнадцать с лишним лет – и вдруг ни с того ни с сего вскочила с постели, села в экипаж и поехала его убивать. Я, честно говоря, не вижу в этом никакого смысла. – Полисмен задумчиво покачал головой. – Когда я вошел к ним в дом, – продолжал он, – она как ни в чем не бывало сидела в гостиной, а у ее ног в луже крови валялся ее брат. Его жена, дворецкий и садовник стояли в дверях, как три мраморные статуи. Не думаю, что до моего прихода у кого-то из них хватило храбрости подойти к нему и проверить, жив ли он. А он выглядел просто ужасно – правая половина лица превратилась в сплошное кровавое месиво, а от левой руки остался какой-то обрубок. Она, должно быть, всадила в него целую обойму пуль. Знаете, их кухарка рассказала мне одну очень интересную вещь, пока мы ждали полицейскую карету. Она видела, как эта женщина вошла в дом, и очень удивилась, потому что она не бывала у них уже больше четырнадцати лет, а когда приезжала в последний раз, они с братом орали друг на друга, как два психа. Кухарка говорит, она видела, как эта женщина остановилась в зале и что-то сказала дворецкому, потом быстро прошла в оружейную комнату. Когда она вышла оттуда, одна ее рука была спрятана под пальто. Дворецкий все так же стоял в зале, но даже не подумал остановить ее, когда она прошла мимо него и вошла в гостиную, – а он не мог не заметить, что она прячет что-то за пазухой. В самом деле, странно. А еще кухарка сказала, что не только дворецкий и она видели эту женщину. Хозяйка как раз спускалась по лестнице, когда та шла из оружейной комнаты в гостиную. И что же вы думаете? Вместо того чтобы остановить ее и проверить, что она прячет за пазухой, хозяйка так и осталась стоять на середине лестницы. А потом кухарка услышала выстрелы. Она не слышала ни криков, ни брани – только выстрелы, несколько выстрелов подряд. По-видимому, миссис Нобль даже не дала брату времени открыть рот.

Бетти сидела, опершись локтями о стол и подперев ладонями свой двойной подбородок, и с любопытством слушала рассказ полисмена. Когда он закончил говорить, она заметила:

– Но ведь они могли отобрать у нее пистолет, не так ли? Они должны были отобрать у нее пистолет. Разве они не поняли, зачем она ходила в оружейную комнату? Ведь они должны были это понять – вы так не считаете? По крайней мере, дворецкий обязательно должен был понять. Тогда почему он не отобрал у нее пистолет?

Полисмен пожал плечами.

– Я думаю, даже если б они отобрали у нее пистолет, мало бы что изменилось, – спокойно сказал он. – Она приехала туда с явным намерением убить брата, и она бы все равно это сделала. Не зря ведь у нее за поясом был длинный кухонный нож, который она наверняка взяла с собой из дому. Этот нож был острым, как бритва, – она, по-видимому, готовилась к этой поездке заранее и не забыла его наточить. О, она прекрасно знала, что делает!

Да, Тереза знала, что делает, и была рада, что сделала это. А сейчас она лежала в постели, устремив прощальный взгляд на женщину, которую она любила всю свою жизнь. Любовь обладает громадной силой. Она способна толкнуть человека на подвиг – и может заставить его убить ближнего не моргнув глазом. Любовь вселила силу в слабое, больное тело Терезы, и она смогла встать с постели и поехать в Гринволл-Мэнор. Любовь заставила Терезу забыть о кровных узах и, не задумываясь, выпустить целую обойму пуль в собственного брата. Но она сделала это, чтобы спасти любимую женщину – и чтобы спасти мужчину, которого любила эта женщина. Умирая, Тереза знала, что ее жизнь прошла не зря.

Глава 8

Бернард Розье не умер, как того следовало ожидать. У Терезы дрожали руки, и она, целясь в его грудь, вместо этого попала в его правое ухо. Ее второй выстрел пришелся по его левой руке, которую он поднял, чтобы закрыть ею лицо. Пуля прошла таким образом, что на руке уцелели только большой и указательный пальцы. За этим последовало еще несколько выстрелов, которые изуродовали правую половину его лица. В газетах было написано, что миссис Нобль совершила покушение на брата, пребывая во невменяемом состоянии.

Эндри было очень жаль, что Терезе не удалось осуществить своих намерений, и все же он признавал, что она избавила его самого от необходимости встречаться с Бернардом Розье. Бернарду удалось уцелеть, но он был изуродован на всю жизнь и таким образом наказан за то зло, которое причинил Кэти. Теперь их счеты сравнялись и Эндри мог наконец успокоиться. Когда на него было совершено первое нападение, он никак не связал это с Бернардом Розье.

В тот вечер его корабль пришел в порт позднее обычного, и, когда он сошел на сушу, было уже совсем темно. С чемоданом в руках он прошел вдоль мола и направился к воротам, когда вдруг из-за фургона с углем выскочили две темные фигуры и набросились на него. Когда жгучая боль пронзила его левое плечо, по которому его ударили чем-то тяжелым, он поставил на землю чемодан и, развернувшись, занес кулак и с размаху ударил невидимого противника. Его удар попал в цель, он принялся колотить кулаками по лицу и груди мужчины и бил до тех пор, пока не почувствовал нестерпимую боль в затылке. Ослепленный болью, Эндри упал и растянулся на животе. Однако он не лишился чувств и через несколько секунд уже смог встать на колени, а потом подняться на ноги. Но к этому времени бандиты уже успели скрыться. Силясь побороть головокружение, он взял свой чемодан и вернулся на корабль, где занялся своими ссадинами и синяками. Приведя себя в более или менее приличный вид, он отправился домой, предварительно уведомив портовую полицию о том, что на него было совершено нападение, по всей видимости, с целью ограбления, однако грабителям не удалось добраться до его бумажника, и они ушли с пустыми руками.

Хоть он сам и был уверен, что речь шла об обычной попытке ограбления, он предпочел не говорить Кэти о том, что на него нападали. Он знал, что она, находясь под впечатлением недавних событий, подумает в первую очередь о Бернарде Розье и снова начнет волноваться. Что же касалось ссадины на плече и пореза на затылке, он сказал ей, что поскользнулся на самых верхних ступеньках железной лестницы, ведущей в его каюту, и упал прямо на палубу. На это она ответила, что ему повезло, поскольку он не сломал себе шею. Он понял, что Кэти поверила его объяснению.

Примерно месяц спустя его корабль опять пришел очень поздно, и Эндри снова уходил из порта в кромешной тьме. В предыдущие рейсы корабль вставал на якорь засветло, и капитан успевал сойти на сушу до наступления ночи. Сейчас, впервые после нападения на него, Эндри возвращался поздно.

Поскольку молния никогда не ударяет в одно и то же место, он решил пойти той же самой дорогой, которой шел в ночь нападения. Именно там его и поджидали бандиты, только на этот раз их было больше.

Сначала он не мог понять, сколько человек на него напало, – ему казалось, что он дерется с целым батальоном. Когда он открыл рот, чтобы выругаться, кто-то сунул ему в рот пригоршню грязи. Это привело его в бешенство и, выпрямившись, он, как разъяренный великан, набросился на противников, раскидывая в разные стороны их тела. Нащупав в руках одного из них кусок железной трубы, он выхватил его и принялся размахивать им направо и налево, лупя по головам и спинам и продолжая тем временем отплевываться и изрыгать проклятия.

Наконец бандиты разбежались. Эндри, оставшись один, прислонился к фургону с углем, с трудом переводя дыхание. Но ему только казалось, что он один. Услышав стон, он наклонился и нащупал тело, лежащее почти у самых его ног. Схватив бандита за шиворот, он рывком поднял его на ноги и, подталкивая его впереди себя, нетвердой походкой направился туда, где стоял на якоре его корабль.

Когда они добрались до мола, он крикнул в темноту:

– Мистер Нэйлор! Эй, мистер Нэйлор! – Не получив ответа, он позвал: – Каллен! Каллен!

– Да, капитан! – отозвался кочегар, выполняющий также обязанности вахтенного.

Через секунду донесся голос его первого помощника, который в эту ночь остался на борту:

– Что-нибудь случилось, капитан?

– Спускайтесь сюда. Мне нужна ваша помощь.

Когда двое мужчин сошли с корабля и приблизились к Эндри, он передал в их руки избитого бандита, который с трудом держался на ногах.

– Втащите его на борт, – скомандовал он.

– О Боже! – Первый помощник посмотрел на Эндри, пытаясь различить его лицо в темноте. – Что с вами стряслось, капитан?

Эндри оставил его вопрос без ответа.

– Смотрите, чтобы он не убежал, Каллен, – сказал он вахтенному, направляясь по мостику.

– О, не беспокойтесь, капитан, я за этим прослежу, – отозвался тот. – Может, ему еще всыпать?

– Пока не надо. Если ему надо будет всыпать, я займусь этим сам. Вы только проследите, чтобы он не убежал.

– Будет сделано, капитан.

Когда они вошли в каюту Эндри, мистер Нэйлор закрыл дверь и присмотрелся к ссадинам на лице капитана.

– Ваш глаз, сэр. Придется наложить швы.

– Я позабочусь об этом завтра. – Эндри подошел к раковине и, набрав полный стакан воды, тщательно прополоскал рот. – Достаньте мне из шкафа чистый костюм, мистер Нэйлор, – обратился он к помощнику. – Я не могу ни к чему притронуться – я выпачкан с головы до ног.

Раздевшись донага, он внимательно осмотрел свое тело. Его голень была ободрана и кровоточила, а пах, куда он получил сильный удар ботинком, начинал распухать. Кроме этого, мистер Нэйлор обнаружил также большую ссадину на его плече.

– Вызвать полицию, сэр?

– Нет, нет, пока не надо. – Эндри промывал рану над глазом. – Потом, может, мы и свяжемся с полицией.

– Сколько их было, сэр?

– Их было… – он на секунду умолк, стараясь припомнить. – Их было четверо или пятеро. Но мне казалось, что их целый батальон, и все глухонемые, потому что я не услышал ни от одного из них ни звука.

– Но почему они на вас напали, сэр? У вас есть какие-нибудь подозрения насчет того, кто мог это организовать?

Эндри ответил не сразу. Он некоторое время молчал, занимаясь своим туалетом.

– Да, мистер Нэйлор, – сказал наконец он, облачаясь в чистый китель. – Мне кажется, я догадываюсь, кто это организовал. Но у меня будут более точные сведения, когда я поговорю с нашим пленником.

– В любом случае они грязные скоты, – сказал первый помощник. – Одно дело нападать, но совсем другое дело запихивать вам в рот грязь. Хотел бы я, чтобы та свинья, которая их подучила, попалась мне в руки.

– Мне бы тоже этого очень хотелось, – отозвался Эндри.

Через несколько минут они спустились в машинное отделение, куда Каллен привел их пленника. Бандит, привязанный к металлической балке, дрожал всем телом, переводя глаза со здоровенного бородатого капитана на его коренастого помощника в синей униформе и с опаской поглядывая в сторону дородного кочегара со свирепым лицом. Его голова затряслась, когда Эндри приблизился к нему.

– Что вам было от меня нужно? – спросил Эндри.

Бандит перестал трясти головой и в страхе посмотрел на капитана.

– Ничего, ничего, – промямлил он.

– Деньги?

Бандит снова затряс головой.

– Отвечай капитану, когда он тебя спрашивает!

Нога кочегара, обутая в грубый ботинок, угрожающе поднялась, и бандит отпрянул.

– Нет, нет, не деньги. Нам ничего не было нужно. Ничего.

– Сколько человек вас было? Бандит повернулся к Эндри.

– Нас было четверо, – прошептал он.

– Кто твои приятели? Как их зовут?

Голова бандита опять начала трястись. Нога кочегара снова поднялась, и на этот раз его ботинок достиг своей цели. Бандит громко взвизгнул и согнулся пополам.

– Клянусь, я их не знаю, – простонал он. – Я знаю только одного из них, я встретил его в баре. Его зовут Гарри.

– Гарри, а дальше?

– Я не знаю, капитан, клянусь.

– А другие двое?

– Я знаю только, что один из них живет в Валсенде, а другой в Шилдсе… Кажется, боссом был тот парень, что из Шилдса.

– Почему твои приятели решили на меня напасть?

– Я не знаю. Клянусь Богом, не знаю, мистер…

– Капитан! – крикнул кочегар, снова поднимая ногу.

– Не надо, Каллен, пока достаточно, – остановил его Эндри. – А ты лучше расскажи нам все, и сейчас же, – обратился он к бандиту. – Говори, если тебе дорога твоя шкура, и не испытывай наше терпение.

Бандит начал что-то невнятно бормотать, потом, с опаской покосившись в сторону кочегара, заговорил более отчетливо:

– Я сказал вам, что не знаю, почему они решили на вас напасть, и это правда. Те двое парней нашли нас с Гарри в баре и заказали для нас по пинте пива, а потом еще по пинте. А потом они предложили нам соверен на двоих, если мы пойдем с ними. Так это и началось. Я ничего толком не знал, капитан. Они сказали, что должны проучить какого-то моряка, который обесчестил чью-то сестру, и тот парень, брат той девушки, он обещал, что хорошо заплатит, если они… в общем, если они сдерут шкуру с того моряка.

– А они не сказали, кто тот человек, который их нанял? Или хотя бы откуда он?

– Нет. Они только сказали, что он вельможа и живет где-то за городом. Это все, что я знаю. Клянусь, капитан, мне больше ничего не известно. Все спланировали те двое. Они уже давно собирались это сделать. Они позвали меня и Гарри сюда в прошлый раз, когда пришел ваш корабль, и в позапрошлый раз, но оба раза вы сошли на сушу засветло.

Закончив говорить, бандит опустил голову.

– Грязные ублюдки!

Кочегар шагнул вперед и занес было ногу, но Эндри снова остановил его. Повернувшись к первому помощнику, он сказал:

– Заприте его до утра, мистер Нэйлор. К утру, он, может, вспомнит что-нибудь еще.

– Будет сделано, сэр.

У подножия лестницы Эндри помедлил и, обернувшись к машинному отделению, сказал:

– Я буду спать сегодня на борту.

– Хорошо, сэр, – отозвался первый помощник.

Эндри знал, что не может пойти сейчас домой – увидев его ранения, Кэти сразу же свяжет сегодняшнее происшествие с так называемым падением с лестницы месяц назад и, разумеется, сделает соответствующий вывод. У нее не будет сомнений насчет того, кто все это подстроил, и она окажется права, обвинив в этом Бернарда Розье.

Прежде чем встретиться с Кэти, ему надо все как следует обдумать и решить, что он будет делать дальше.

На следующее утро Эндри понял, что обращаться в полицию бессмысленно. У него не было никаких улик против Розье, а его единственным свидетелем был бандит, который вряд ли сможет что-нибудь добавить к тому, что сообщил ему прошлой ночью. И он никогда не сможет доказать, что неизвестный вельможа, живущий за городом, о котором упоминал бандит, и есть Розье.

Нет, самое лучшее – это самому встретиться с этим дьяволом и предупредить его о том, что его ожидает, если он еще раз сделает нечто подобное. Эндри знал, что при встрече с Бернардом ему будет очень трудно удержаться от того, чтобы не наброситься на него с кулаками, но он также знал, что ни в коем случае не должен этого делать. У капитана не было достаточно улик, чтобы обвинить Бернарда Розье перед лицом закона и засадить в тюрьму. Если он изобьет Розье, тот станет мстить ему, и эта месть может затронуть Кэти. Более того, Эндри не сомневался в том, что и сейчас, организовывая нападения на него, Бернард сводил счеты скорее не с ним, а с Кэти. Да, он должен встретиться с Розье и объясниться с ним, стараясь обойтись без драки, – и должен сделать это до того, как увидит Кэти.

Проснувшись утром, Эндри смог в полной мере оценить последствия нападения. Его лицо было покрыто ссадинами и синяками, глаз заплыл, а в паху и в голени он постоянно ощущал острую боль. Он чувствовал себя так плохо, что предпочел бы поваляться на койке в своей каюте еще часок-другой, но то, что он собирался сделать, нельзя было откладывать.

При обычных обстоятельствах он бы прошел пешком четыре мили до Гринволл-Мэнора и добрался бы туда за час. Но в таком состоянии он был не в силах предпринять длинную прогулку, поэтому, выйдя из порта, направился по боковой улочке к помещениям конюшен, где нанял экипаж.

Было ясное весеннее утро, и день обещал быть теплым. Когда экипаж выехал из предместий Джарроу и свернул в сторону Гринволл-Мэнора, капитан вспомнил о своем прошлом визите туда и о том, чем это закончилось. Его сегодняшний визит был в некотором смысле результатом той поездки.

Извозчик выбрал другую дорогу, и они проехали мимо пустых коттеджей с выбитыми окнами и с дверями, свисающими с петель. В поселке уже давно никто не жил: шахтеры оставили свои дома и ушли в город, когда закрылась шахта. Эндри понял, что это и есть тот самый шахтерский поселок, в котором выросла Кэти.

Путешествие казалось ему бесконечным, но вот, наконец, экипаж въехал на темную аллею, по обеим сторонам которой высилась беспорядочная масса деревьев, и остановился перед крыльцом усадьбы.

– Подождите меня здесь, – сказал Эндри извозчику, выходя из экипажа.

Взойдя по ступенькам крыльца, он резко дернул за шнур звонка.

Прошло несколько минут, прежде чем ему открыли. При виде раннего посетителя лицо Кеннарда утратило свое невозмутимое выражение, и он в замешательстве посмотрел на капитана Фрэнкеля.

– Я бы хотел повидаться с вашим хозяином, – сказал Эндри.

– Боюсь… боюсь, что его нет дома, сэр, – ответил дворецкий, не сводя глаз с его покрытого ссадинами лица.

– Скажите вашему хозяину, что капитан Фрэнкель желает увидеться с ним.

Эндри говорил тихо, четко выговаривая каждое слово, и его иностранный акцент был сейчас очень заметен.

– Но его в самом деле нет дома, сэр. Я сказал вам правду. Он поехал кататься верхом.

– Когда он должен вернуться? – спросил Эндри, немного помолчав.

– Я точно не знаю, сэр.

– Но вы должны хоть примерно знать, в котором часу он обычно возвращается с верховой прогулки.

– Я не знаю, когда он вернется сегодня, сэр.

– Ладно, я подожду. Мне некуда спешить.

Кеннард хотел что-то сказать, но Эндри уже спускался по ступенькам крыльца. Заплатив извозчику, он отпустил экипаж.

Когда извозчик развернул лошадей и экипаж отъехал от крыльца, Эндри снова поднялся по ступенькам и приблизился к Кеннарду, который продолжал стоять в дверях. Дворецкий не посторонился, чтобы пропустить его в дом. Вместо этого он соединил на груди руки и потер их так, словно ему было холодно, в растерянности глядя на гостя.

– Если вы позволите мне дать вам совет, сэр, – медленно проговорил он, – я бы посоветовал вам не ждать. Будет лучше, если вы уедете.

Эндри склонил голову набок и в упор посмотрел на дворецкого.

– Лучше или хуже, я все равно буду ждать. Если вы не позволите мне войти, я побуду во дворе.

Кеннард прикрыл за собой дверь и шагнул вперед.

– Хозяин сегодня в очень дурном расположении духа, сэр, – тихо сказал он. – Думаю, мне стоит вас об этом предупредить. Он не спал всю ночь и с утра уже успел затеять ссору… Он сегодня очень злой, сэр.

– Благодарю вас за то, что вы меня предупредили, но это не имеет значения, – ответил Эндри. – Я тоже сегодня очень злой. – Он поднял руку и дотронулся до свежего шрама на лбу, провел ладонью по щеке, покрытой ссадинами и царапинами. – Я думаю, мне и вашему хозяину стоит сегодня встретиться, поскольку мы с ним пребываем в одинаковом расположении духа, – заключил он.

– Мне очень жаль, сэр, – сказал дворецкий, и его тон был искренен. – И мне жаль, что не могу пригласить вас в дом, но хозяйке сегодня очень нездоровится. У нее нервный срыв, и доктор сказал, чтобы мы держали ее в постели, но она встала. Надеюсь, вы меня поймете, сэр.

Эндри глубоко вздохнул и на секунду задумался.

– По какой дороге поехал ваш хозяин? – спросил он.

– Если я не ошибаюсь, он поехал туда, – Кеннард указал направо. – Там есть боковая тропа, которая ответвляется от дороги и проходит через поля к карьеру и к заброшенной шахте. Я думаю, он поехал по ней. Но имейте в виду, сэр, – дворецкий протянул руку так, словно хотел дотронуться до Эндри и остановить его. – Имейте в виду, он на лошади, и он взял с собой плеть. А он прекрасно управляется с лошадью, несмотря на все свои увечья. И еще лучше он управляется с плетью.

Эндри слегка сощурил глаза и посмотрел на старого дворецкого.

– Благодарю вас, я приму это к сведению, – спокойно сказал он.

Развернувшись, он спустился с крыльца и направился по подъездной аллее к дороге. Пройдя по дороге не больше сотни метров, он заметил боковую тропу среди зарослей кустарника. На тропе был виден свежий след от конских копыт.

Тропа оказалась достаточно длинной и вывела его к широкому полю, поросшему вереском. Он огляделся, но не увидел ничего, кроме стаи жаворонков, поднявшейся с земли при его приближении. Впереди на некотором расстоянии от него был маленький холмик. Взобравшись на его вершину, Эндри снова остановился и посмотрел вокруг. И тогда он увидел мужчину, идущего через поле. Мужчина шел крадущейся походкой, петляя и все время пригибаясь к земле так, словно хотел остаться незамеченным. Если бы не эта странность в его поведении, Эндри принял бы его за землекопа. Дойдя до земляной насыпи, мужчина почти ползком взобрался на склон и там, распластавшись на земле, затаился.

Вдали слева от капитана поблескивала на солнце вода. Эндри сошел с холма и направился в сторону водоема. Добравшись до него, он понял, что это и есть тот самый залитый водой карьер, который имел в виду дворецкий и который, иногда, упоминала Кэти. Вода в карьере была очень чистой и прозрачной, и он мог различить на дне выступы скал. С трех сторон карьер был окружен зарослями дикого кустарника и низкорослыми деревьями.

Его внимание привлекло ржание лошади. Быстро оглядевшись, он нашел среди зарослей узкую вытоптанную копытами тропинку.

Входя на тропинку, он услышал ржание во второй раз, теперь совсем близко. Он пригнулся, спрятавшись за зарослями. Осторожно раздвинув кусты и ветки, посмотрел в сторону дороги. Он хотел увидеть Розье, прежде чем тот увидит его. Дворецкий был прав, указав на то, что всадник с плетью обладает большим преимуществом перед пешим человеком. Если к этому прибавить вспыльчивый нрав Бернарда Розье, можно было ожидать чего угодно. Эндри понимал, что выбрал не очень удачное место для засады, находясь так близко от водоема, но теперь уже не было времени идти в другое место, и, если он хотел встретиться с Розье, ничего не оставалось, как ждать его здесь.

Через некоторое время он услышал стук копыт, а еще через минуту из-за земляной насыпи на противоположном конце тропы показались голова и плечи всадника. Даже на таком расстоянии Бернард Розье представлял собой ужасающее зрелище. Лошадь шла шагом, и Эндри смог рассмотреть его обезображенное лицо. Правая половина лица была сморщена и сплошь покрыта кривыми темными шрамами, а от правого уха не осталось и следа. Но еще более отвратительное зрелище представляла собой его левая рука, если можно было назвать рукой этот бесформенный обрубок, на котором уцелели только два пальца, большой и указательный. Однако это увечье вовсе не мешало Бернарду с легкостью управлять лошадью. Глядя, как всадник непринужденно держит поводья между большим и указательным пальцами покалеченной руки, Эндри невольно восхитился его ловкостью.

Он был удивлен, когда на краю земляной насыпи внезапно возникла другая фигура – это был тот самый мужчина, которого он уже видел раньше. С воплем, похожим на крик дикого зверя, мужчина прыгнул с вершины насыпи прямо на всадника. В следующее мгновение лошадь встала на дыбы, сбросив с себя обоих мужчин, и с громким ржанием помчалась галопом через поля в сторону дороги.

Эндри пытался понять, что произошло. Этот человек спрятался за насыпью, чтобы неожиданно напасть на Бернарда Розье, – по всей видимости, он пришел сюда свести какие-то старые счеты. Капитан чуть было не сорвался с места и не бросился к двум мужчинам, катающимся по земле, но, одумавшись, остался в своем укрытии среди густых зарослей.

Когда они подкатились почти к самым его ногам, он отпрянул назад и на некоторое время потерял их из виду. Потом осторожно вернулся на прежнее место и продолжал наблюдать за дракой. Их лица на секунду повернулись в его сторону, и он успел заметить, что лицо противника Бернарда Розье тоже покрыто шрамами – длинный темно-синий рубец от удара плетью пересекал его лицо от брови до подбородка, веко одного глаза было плотно закрыто, свежий рубец красовался на его больших отвисших губах.

Он видел, как кулак мужчины с силой ударил Бернарда в челюсть, и тот, казалось, лишился чувств. Тогда мужчина встал и, пошатнувшись, занес было ногу, обутую в тяжелый ботинок, собираясь пнуть противника в живот, но Бернард, внезапно придя в себя, с проворностью кошки схватил его за лодыжку и рывком потянул на себя. Мужчина упал на спину и замер в странной позе – одна нога согнута в колене, руки подняты над головой так, словно он собирался выполнить танцевальное па.

То, что случилось после, произошло так быстро, что Эндри не смог бы этому помешать, даже если бы выскочил из кустов в ту же секунду. Бернард Розье поднялся на ноги; шатаясь, как пьяный, он наклонился, и в следующее мгновение Эндри увидел у него в руке большой камень. Не разгибаясь, Розье изо всех сил ударил камнем по черепу противника. Эндри так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони, и поднял глаза к небу. Ему не нужно было смотреть на мужчину, чтобы понять, что тот мертв. Он испытывал непреодолимое желание выбежать из своего укрытия и наброситься на Бернарда Розье, но почему-то не пошевелился.

Затаившись, он наблюдал, как Бернард взял тело противника за ступни и поволок к воде. Ему уже было ясно, как Бернард собирается избавиться от своей жертвы. Ему было так же ясно, как поведет себя он сам, – на этот раз Бернарду Розье не удастся избежать правосудия.

Оттуда, где он сидел, он не мог видеть, как Бернард бросает тело в карьер, но он услышал всплеск. Когда Бернард отошел от края карьера и снова оказался в поле зрения капитана, Эндри подумал, что если дьявол может появиться в человечьем обличье, то сейчас перед ним стоит дьявол собственной персоной. Бернард пошатнулся и ухватился за ствол маленького деревца, потом поднес ладони ко рту и позвал лошадь. Через минуту лошадь показалась на тропинке. Осторожно ступая, она приблизилась к хозяину и остановилась возле него.

Бернарду не сразу удалось влезть в седло. Он несколько раз срывался со стремени, а когда наконец оказался в седле, его тело качнулось вперед и он обхватил обеими руками шею лошади, чтобы не упасть. Наконец, обретя равновесие, он шепотом отдал какой-то приказ, и лошадь послушно тронулась с места и медленным шагом пошла в сторону дороги.

Эндри некоторое время стоял неподвижно, глядя в одну точку. Сняв шляпу, он вытер со лба пот, потом достал носовой платок и промокнул вспотевшее лицо. Медленно развернувшись, он направился вдоль зарослей к краю карьера, замечая на своем пути след, оставленный телом мертвого мужчины.

Вода в карьере еще не успела успокоиться после того, как в нее бросили тело, и больше не была такой прозрачной. И все же ему удалось различить на дне очертания трупа. Впрочем, он бы никогда не догадался, что это человеческий труп, если бы не знал об этом, – постороннему наблюдателю он мог показаться всего лишь тенью, или грязью, налипшей на большом коричневом камне, или старым полусгнившим мешком.

Нетвердым шагом капитан направился в сторону дороги, замечая на тропе следы от копыт лошади. Он чувствовал себя очень усталым, и ему бы хотелось опуститься на землю и спокойно обдумать происшедшее, но мысли путались, в голове у него творилась самая настоящая неразбериха. Будут ли искать убитого мужчину? Конечно, его исчезновение заметят, но ведь случается, что люди уходят из дома и пропадают, и их больше никогда не находят. Может, никто и не придаст особого значения исчезновению этого человека. Однако этот человек, видимо, близко знаком с Бернардом Розье, так как знал о его передвижениях и пришел туда, где тот обычно совершал свою утреннюю прогулку верхом. Может, он был одним из слуг. Одно лишь было ясно: кем бы ни был этот человек, он должен был достаточно натерпеться от Бернарда, потому что сюда он пришел с явным намерением осуществить свою месть – с тем самым намерением, которое в нем, Эндри, жило уже долгие годы.

Капитан знал, что должен немедленно заявить об убийстве в полицию. Но прежде всего он должен поставить в известность Кэти и подготовить ее. Хоть он и не был ни в коей мере причастен к убийству, он являлся его единственным свидетелем, и ему придется давать показания на суде. Кэти будет испугана, если его неожиданно вызовут в суд, поэтому надо посвятить ее заранее во все подробности дела…

Однако события развивались вовсе не так, как рассчитывал Эндри. Едва он вышел на дорогу, как увидел женщину, бегущую ему навстречу, точнее альпинистку, что он сразу же понял по ее одежде: на женщине была короткая юбочка, едва прикрывающая колени. Эти сумасшедшие женщины, обожающие лазать по горам и холмам, всегда наряжаются в такие костюмы. Задыхаясь, женщина подбежала к нему.

– Сэр, мне нужна ваша помощь, – сказала она, с трудом переводя дыхание. – Мы… мы с подругой нашли на дороге джентльмена, который упал с лошади. Он без сознания. По всей видимости, на него было совершено нападение. Пойдемте. Пойдемте скорее со мной.

Эндри наклонил голову и посмотрел в худенькое дерзкое личико девушки.

– Вы идете не в ту сторону, мадам, – сказал он. – Дом этого джентльмена находится в противоположном направлении.

– Но… Но… – Глаза девушки расширились. – Значит, вы его знаете? – Ее рука поднялась к губам, и она посмотрела на покрытое ссадинами лицо Эндри, на его заплывший глаз. – Так, значит, это сделали вы! – воскликнула она, отступая на шаг. – Вы напали на этого джентльмена!

– Я на него не нападал, мадам, – спокойно ответил Эндри. – Я просто знаю, о ком вы говорите, и сообщил вам, где находится его дом. До свидания, мадам.

С этими словами он резко развернулся на каблуках и пошел своей дорогой, в то время как девушка осталась стоять на месте, осуждающе глядя ему вслед. Через некоторое время он услышал стук ее каблуков и понял, что она побежала в противоположную сторону.

Эндри сразу же сообразил, что эта встреча была очень неблагоприятной для него. Однако, поразмыслив, он пришел к заключению, что в конечном счете она не будет играть никакой роли.

– Кэти, – Эндри устало закрыл глаза. – Я рассказал тебе чистую правду от начала до конца. – Открыв глаза, он заглянул ей в лицо. – Я могу поклясться Богом, что все произошло именно так, как я сказал. Вот это, – он дотронулся кончиком пальца до распухшего века, – это я получил вчера вечером, а не сегодня утром. Я не дрался с Розье, клянусь. Это оставили мне те парни, которые напали на меня вчера.

– О, Энди!

Губы Кэти дрожали, и все ее тело сотрясала нервная дрожь. Случилось именно то, чего она боялась все эти годы. Энди встретился с Бернардом Розье и избил его. Как он мог ожидать, что она не догадается о том, что произошло на самом деле, если он пришел домой хромая, с подбитым глазом, с лицом, полным синяков и кровоподтеков, и со ссадинами по всему телу? Неужели он думал, что она поверит в его историю о ночном нападении?

– Понятно, ты мне не веришь. Но что ты тогда скажешь насчет убийства? Ты считаешь, это я тоже выдумал?

Да, что насчет убийства? Он сказал ей, что видел, как Бернард Розье убил человека и бросил его тело в карьер. Какой ему смысл это выдумывать? Нет, конечно, это не могло быть ложью.

Она с беспомощным видом протянула к нему руки.

– Чем это закончится, Энди? – в отчаянии спросила она. – Чем?

– Тем, чем должно закончиться. На этот раз ему не удастся избежать наказания. – Эндри резко тряхнул головой. – Можно сказать, он сам сунул шею в петлю. Я сейчас же пойду в полицию и заявлю об убийстве. Мне бы следовало сделать это по пути домой, но я хотел сначала предупредить тебя, чтобы ты не испугалась, если они придут к нам в дом с расспросами.

Испугалась? Сейчас она была так полна страха, что уже не смогла бы испугаться сильнее. Ей было дурно, к горлу подступала тошнота, и она могла лишиться чувств в любую минуту. Усилия Терезы прошли даром. Терезе не удалось спасти Энди; Бернард Розье остался в живых и теперь, покалеченный, был еще страшнее и коварнее, чем прежде.

Размышления Кэти были прерваны появлением Бетти, которая открыла дверь, даже забыв постучаться. Вид у нее был очень встревоженный.

– Пришли… пришли двое мужчин, капитан, – сказала она, глядя только на Эндри. – Они хотят вас видеть.

– Кто они такие? – дрожащим голосом спросила Кэти.

Она шагнула к Бетти, и Бетти, прикрыв за собой дверь и прислонившись к ней спиной, повторила:

– Они хотят видеть капитана. Все в порядке, мадам. Просто они хотят видеть капитана.

Эндри встал и направился к двери. На ходу он обернулся к Кэти.

– Ты оставайся здесь и не выходи, – сказал он, и его голос звучал очень твердо. – И ты, – он повернулся к Бетти, – ты тоже останься здесь.

Он вышел из гостиной, плотно закрыв за собой дверь. При виде двух полисменов, поджидающих его в зале, Эндри остановился как вкопанный. Когда Бетти сказала, что к нему пришли двое мужчин, он подумал о бандите, которого отпустил сегодня утром, и решил, что тот явился вместе с приятелем, чтобы назвать имя заказавшего преступление и получить за это вознаграждение. Но появления полисменов Эндри никак не ожидал.

Медленным шагом он подошел к двум офицерам, одного из них Эндри сразу узнал – это был тот самый сержант, который сидел в комнате Терезы до тех самых пор, пока она не умерла. Сержант заговорил первым.

– Я очень сожалею, капитан, – сказал он извиняющимся тоном.

– О чем вы сожалеете, сержант? – голос Эндри был очень спокоен.

– О том, что мы… мы вынуждены просить вас пойти с нами в участок, сэр.

– Зачем?

Этот простой, и четкий вопрос застал сержанта врасплох. Он несколько раз моргнул, прежде чем ответить.

– Нам приказано арестовать вас, сэр, по обвинению в нанесении тяжелых телесных повреждений некому мистеру Бернарду Розье, – сказал он очень официально. – Должен вас предупредить, что любое ваше заявление может быть использовано против вас.

– Чудесно! Чудесно!

Это ироничное восклицание привело в замешательство обоих полисменов. Эндри посмотрел на дверь гостиной.

– Я пойду с вами, джентльмены. Подождите только минуту.

Вернувшись в гостиную, он отпустил Бетти. Потом, взяв Кэти за плечи, сказал:

– Послушай меня, дорогая. Послушай внимательно, потому что это очень важно. В зале меня ждут двое полицейских. Меня обвиняют в нанесении серьезных телесных повреждений Розье… То есть именно в том, во что ты тоже веришь. По крайней мере, у тебя есть что-то общее с этими блюстителями порядка.

Ее дрожащие губы пошевелились, но она не смогла вымолвить ни слова. Он слегка встряхнул ее, продолжая держать за плечи.

– Послушай, – мягко сказал он, – не говори никому ни слова об убийстве, о котором я тебе рассказал. Ни слова, ты меня слышишь?

– Но, Энди…

Он снова встряхнул ее, на этот раз сильнее.

– Кэти. Позволь мне сделать это по-своему. Я должен выждать подходящий момент, и тогда я затяну петлю вокруг шеи этой свиньи так крепко, что он ни за что из нее не выпутается. А если ты хоть словом заикнешься об этом, ты испортишь мне все. Мне не только не удастся доказать его виновность. Тогда все обернется против меня, и он сможет свалить это убийство на меня и сфабриковать все необходимые улики.

– Нет! Нет!

– Да, да, Кэти, это так. Поэтому делай, как я сказал. Никому ни слова, если только я сам не попрошу тебя говорить. Пообещай мне, что ты будешь молчать. Поклянись Богом, что ничего не скажешь.

Кэти смотрела на него, отказываясь понять его тактику. Всякий раз, когда Бернард Розье причинял ей зло, она молчала, держала это в тайне до тех пор, пока факты сами не выплывали на поверхность. И что из этого получалось? Это приносило ей лишние беды. И вот сейчас она опять должна молчать. А то, что происходило сейчас, было намного хуже всех тех бед, что выпали на ее долю. Этой беды ей ни за что не пережить.

Но, помимо собственной воли, она кивнула – кивнула просто потому, что была не в силах возражать. Он заключил ее в объятия и крепко поцеловал в губы. Отпустив ее, он улыбнулся и сказал:

– Я скоро вернусь, Кэти. Ждите меня к чаю.

И он в самом деле вернулся к чаю. Его отпустили под залог в двести фунтов. Перед чаем он еще успел заехать к мистеру Хевитту и рассказать о двух ночных нападениях, о своем сегодняшнем визите в Гринволл-Мэнор и о том, как он, не найдя Бернарда Розье дома, пошел искать его в полях и увидел, как тот едет верхом по тропе, ведущей от карьера к проселочной дороге. Он также упомянул о своей встрече с альпинисткой. Но он ни словом не обмолвился об убийстве, свидетелем которого оказался, зная, что мистер Хевитт, как всякий юрист, обязан незамедлительно сообщать подобные сведения суду. А эту информацию он хотел приберечь до самого последнего момента. Однако он особо подчеркнул тот факт, что не встречался и не разговаривал с Бернардом Розье, и это, по крайней мере, было правдой.

Глава 9

Суд состоялся через неделю. Зал суда был набит битком так, что двери пришлось закрыть еще задолго до начала заседания. Не только жители Шилдса, но и все графство говорило об иске, предъявленным Бернардом Розье капитану Фрэнкелю, жестоко избившему его. Все знали, что Розье еще не совсем оправился после ранений, нанесенных ему его собственной сестрой четыре месяца назад. Одни держали пари, на какой срок будет осужден капитан Фрэнкель; другие спорили о том, какие причины могли быть у капитана, чтобы нападать на Бернарда Розье. Кстати, причины, побудившие миссис Нобль осуществить покушение на жизнь брата, тоже остались неизвестны – газеты не дали объяснения причин покушения.

Все взгляды были сейчас устремлены на адвоката. Было весьма маловероятно, что ему удастся выиграть процесс, – мистер Хевитт еще не смог представить суду ни одного веского доказательства невиновности своего подзащитного.

Показания двух главных свидетелей защите не помогли. Один из них, молодая женщина, занимавшаяся в этих краях альпинизмом, давала показания с готовностью. Другой свидетель, дворецкий Бернарда Розье, говорил неохотно, свои показания пробормотал невнятно. Мистер Гордон, судья, приказал ему повторить все отчетливо, и тогда он сказал, что капитан Фрэнкель действительно приходил в Гринволл-Мэнор в то утро, когда было совершено нападение на Бернарда Розье. Капитан изъявил желание встретиться с его хозяином.

Адвокат спросил дворецкого, что еще говорил подзащитный, и тот после продолжительной паузы ответил, что капитан Фрэнкель заявил о своем намерении подождать его хозяина в доме или на территории усадьбы.

– Как он себя вел? Он был груб, рассержен? – спросил защитник.

– Нет, сэр, он был очень вежлив, – без колебания ответил Кеннард.

Однако показания альпинистки были направлены против капитана Фрэнкеля. Она была до глубины души возмущена его отказом пойти с ней и оказать помощь несчастному джентльмену, упавшему с лошади, и была убеждена, что телесные повреждения, нанесенные мистеру Розье, – дело рук капитана.

Взгляды присутствующих обратились к Бернарду Розье. Он был одет в элегантный костюм табачного цвета с широкими лацканами. Его манеры казались безупречными, а его тон, когда он обращался к судье, был очень вежлив. Его обезображенный вид вызывал сочувствие и жалость. Лицо было изуродовано до неузнаваемости, а на месте правого уха была видна дыра. Говоря, он время от времени начинал жестикулировать искалеченной рукой, но тут же опускал ее и прятал в карман, словно стыдясь показывать свое увечье присутствующим. Его поведение во время дачи показаний вызвало симпатию судьи и большинства присяжных. Бернард Розье спокойно рассказал, как в утро нападения выехал на свою обычную верховую прогулку, уточнив, что только недавно смог снова сесть в седло, поскольку последствия ранений, нанесенных ему миссис Нобль, еще давали о себе знать. Когда он оказался на тропе, ответвляющейся от проселочной дороги, кто-то внезапно прыгнул ему на спину с земляной насыпи. Это произошло так неожиданно, что он не успел разглядеть лица противника – лишь помнил, что во время драки однажды ухватил его за бороду, а также нанес ему несколько ударов кулаком по лицу. Того, что за этим последовало, он не мог припомнить, поскольку был жестоко избит и пребывал в шоковом состоянии. Он не помнил, как взобрался на лошадь и выехал на дорогу; и, разумеется, не помнил, как две леди нашли его на дороге без сознания и привезли домой. Он ничего не помнил до того момента, когда очнулся на диване в своем доме и увидел возле себя слугу, который обрабатывал его раны. Эндри поймал на себе холодный пристальный взгляд прокурора.

– Меня удивляет ваше поведение, капитан, – сказал прокурор, закончив перекрестный допрос. – Оно просто непостижимо, если принять во внимание положение, которого вам удалось достичь в жизни. Будучи капитаном судна, вы должны быть серьезным, ответственным человеком, а вы повели себя, как обычный уличный хулиган. К тому же, занимая такую ответственную должность, вы должны быть достаточно умны, чтобы понимать, что история, рассказанная вами суду, неправдоподобна, и только идиот мог бы в нее поверить.

– Я возражаю, сэр.

Прокурор отмел движением руки возражения защитника и продолжал свою речь:

– Вы признаете, что приходили в резиденцию мистера Розье в утро, когда было совершено нападение, с целью встретиться с пострадавшим. Дворецкий мистера Розье сообщил нам, что вы были намерены ждать до тех пор, пока его хозяин не вернется с верховой прогулки. После этого вы утверждаете, что, прождав некоторое время в окрестностях усадьбы, вы направились пешком по проселочной дороге и первым человеком, которого вы встретили на своем пути, была мисс Ричардс. Мисс Ричардс подбежала к вам, прося оказать помощь джентльмену, упавшему с лошади, которого она и ее подруга нашли на дороге в бессознательном состоянии. Вы признаете, что отказались выполнить ее просьбу. Вы также признаете, что указали, в каком направлении находится дом пострадавшего. Из этого нам становится ясно, что вы знали, о ком говорит мисс Ричардс, – однако вы отрицаете, что встречались с пострадавшим в то утро. Но если вы с ним не встречались, то как вы могли знать, что именно он лежит на дороге? Неужели вы ожидаете, что мы вам поверим? И кто, кроме вас, мог нанести пострадавшему телесные повреждения, которые могли бы иметь летальный исход? – Прокурор на секунду умолк. Прочистив горло, он продолжал на драматической ноте: – Вы попали на скамью подсудимых по обвинению в нанесении тяжелых телесных повреждений, но вам могло быть предъявлено обвинение в убийстве, если бы эти две леди не оказались случайно на дороге в тот самый момент, когда там лежал пострадавший. Ведь если бы ему не была оказана вовремя помощь, он мог бы и не выжить. И вполне возможно, что вашей целью являлось убийство. – Немного помолчав, прокурор заключил тоном, в котором звучало неподдельное удивление: – Это выше моего понимания, сэр, как такой жестокий и безответственный человек, как вы, мог получить должность капитана в серьезной компании и достичь уважаемого положения в обществе.

Откуда-то из глубин зала донеслось приглушенное хихиканье. Эндри, глядя на холодное, полное презрения лицо прокурора, с трудом удерживался от того, чтобы не заехать по этому лицу кулаком. С усилием сглотнув, он сказал, стараясь изо всех сил сохранять спокойствие:

– Я должен кое о чем вам сообщить, сэр. Когда вы услышите то, что я собираюсь вам сказать, ваше мнение на мой счет может измениться.

Прокурор и присяжные удивленно посмотрели на обвиняемого, пораженные его словами и еще более пораженные его властным, решительным тоном. Уверенность, с которой он говорил, никак не вязалась с его положением подсудимого. Казалось, он сам собрался выступить в роли обвинителя и сообщить им о чем-то очень важном, что даст совершенно новый оборот делу.

– Я пошел к мистеру Розье, – начал свой рассказ Эндри, отчетливо выговаривая каждое слово, – для того чтобы объясниться с ним по поводу нападения, совершенного на меня в предыдущий вечер шайкой головорезов, которых он нанял специально для этой цели, – говоря, он дотронулся до века, с которого еще не сошла опухоль, и до шрама над бровью. – Четверо мужчин напали на меня поздно вечером, когда я сошел с моего корабля. Они не только били меня. Они также сунули мне в рот пригоршню грязи и вымазали грязью мою одежду, что я посчитал крайне оскорбительным. Мне удалось задержать одного из них, и от него я получил достаточную информацию для того, чтобы понять, кто был организатором нападения. Именно это и послужило причиной моего визита в резиденцию мистера Розье. – Эндри сделал небольшую паузу. Он видел, что внимание всех присяжных сосредоточено на нем, так же, как и внимание публики. – Как вам уже известно, джентльмены, когда я приехал, мистера Розье не оказалось дома, – продолжал он. – Дворецкий указал мне, в каком направлении он поехал, и я отправился пешком туда. Когда я дошел до залитого водой карьера, я услышал приближение лошади и догадался, что всадник именно тот человек, которого я ищу. Не желая, чтобы он увидел меня первым, я спрятался в зарослях, окружающих карьер. Оттуда я видел, как какой-то мужчина внезапно выскочил из-за земляной насыпи у тропы, по которой ехал всадник, и, прыгнув ему на спину, повалил на землю. Прежде чем это случилось, я успел рассмотреть лицо всадника и удостоверился в том, что это и есть интересующий меня человек. – Эндри вытянул руку и указал пальцем на Бернарда Розье, и все взгляды, как по команде, устремились туда, где сидел пострадавший. – Я наблюдал из своего укрытия за их дракой. Никто из них не заметил меня. Противнику мистера Розье удалось подняться с земли первым, и он занес ногу, собираясь ударить мистера Розье в живот. Но мистер Розье оказался проворнее. Он схватил мужчину за лодыжку и дернул его ногу на себя. Мужчина упал навзничь и больше не пошевелился. Наверное, он был мертв уже тогда. Но этот человек, – он снова указал пальцем на Бернарда, и этот жест был полон презрения, – решил действовать наверняка. Он взял камень и ударил им мужчину по голове. Он сделал это так быстро, что я не успел вмешаться.

Послышался судорожный вдох. Все присутствующие обернулись и посмотрели на Бернарда Розье.

– Но это еще не все, – снова заговорил Эндри. – Мистер Розье взял тело мужчины за ноги и, подтащив его к карьеру, бросил в воду. Я потом узнал имя этого мужчины, ваша честь, – Эндри повернулся к судье. – Его звали Вильям Денисон.

В зале поднялся шум, и судье Гордону пришлось долго стучать молотком, чтобы призвать присутствующих к порядку.

– Продолжайте, капитан Фрэнкель, – сказал он Эндри, когда тишина была восстановлена.

– Я также узнал, ваша честь, кто этот человек. Вильям Денисон работал в Гринволл-Мэноре с тех пор, как был еще мальчиком. Сначала он был помощником садовника, потом стал конюхом и мальчиком на побегушках у хозяина, а также его постоянной жертвой. Насколько мне известно, мистер Розье имел обыкновение вымещать на нем свое дурное настроение. Несколько лет назад мистер Розье выбил ему глаз, ударив по лицу плетью, а вечером накануне своей смерти Вильям Денисон получил от хозяина другой сильный удар плетью, от которого на его лице остался рубец. Сцена, невольным свидетелем которой я оказался, была сценой мести Вильяма Денисона. Денисон пришел туда, где Бернард Розье совершал свою регулярную верховую прогулку, чтобы расквитаться с ним за все обиды и увечья, которые хозяин наносил ему в течение долгих лет. Полиция была уведомлена об исчезновении Вильяма Денисона, но никто, кроме его жены, не придал этому значения. Миссис Денисон находится сейчас в зале суда. – Он снова вытянул руку и указал куда-то в глубь зала, но на этот раз его жест был вежливым. – Она готова опознать тело своего мужа, когда его достанут со дна карьера.

Прежде чем судья Гордон успел объявить, что слушание дела откладывается ввиду непредвиденных обстоятельств, в зале поднялся такой гомон, что крики судьи, призывающие к порядку, не были слышны даже в первых рядах. Люди вскакивали со своих стульев, протискивались вперед, переговариваясь между собой и требуя в один голос, чтобы тело убитого было немедленно вытащено из карьера и опознано. Только три человека остались на своих местах, не шевелясь и не произнося ни слова, скованные ненавистью, страхом и жаждой мести, – Эндри, Кэти и Бернард Розье, который в глазах присутствующих больше не был бедным покалеченным джентльменом, а жестоким убийцей, достойным самого сурового наказания. И его обезображенное лицо, до этого вызывавшее у людей жалость и сочувствие, переменилось, превратившись в лик дьявола. В течение долгой минуты он смотрел немигающим взглядом на Эндри, потом издал дикий вопль, похожий скорее на рев разъяренного зверя, чем на человеческий крик, который на мгновение перекрыл шум в зале. В следующее мгновение он сорвался с места и бросился к капитану Фрэнкелю, но был сразу же остановлен двумя полисменами. Пока его выводили из зала, он не сводил полных ненависти глаз с Эндри, потом его взгляд переместился туда, где стояла, прижав ладонь ко рту, Кэти. Тогда он издал еще один вопль, еще более громкий и устрашающий, чем предыдущий. Кэти при этом звуке содрогнулась всем телом и низко склонила голову.

Глава 10

Судебное заседание по делу Бернарда Розье, обвиняемого в убийстве Вильяма Денисона, продолжалось два дня. Подсудимого защищал лучший адвокат Лондона, который постоянно подчеркивал тот факт, что капитан Фрэнкель нарочно утаивал от суда информацию об убийстве, чтобы воспользоваться ею в самый невыгодный для подзащитного момент.

Адвокат был очень красноречив и не упустил ни одного из смягчающих обстоятельств. Он упомянул о плохом состоянии здоровья мистера Розье, который ввиду своей физической слабости вообще не должен был выезжать на верховую прогулку. Что же касалось Вильяма Денисона, в убийстве которого обвинялся подзащитный, он был глупым, нерасторопным слугой и вечером накануне их драки очень сильно досадил хозяину. Мистер Розье, однако, не припоминал, чтобы ударил его плетью, утверждая, что в тот раз ограничился лишь бранью. Да, он признавал, что несколько лет назад нанес слуге сильный удар плетью по лицу, но это он сделал потому, что тот плохо обращался с его любимой лошадью, вследствие чего лошадь умерла. Подобный проступок, сказал адвокат, должен быть понятен каждому человеку, который любит свою лошадь. Возвращаясь ко дню, когда произошло убийство, адвокат отметил, что подзащитный откровенно признался ему в том, что предыдущей ночью выпил лишнего, поскольку надеялся заглушить алкоголем боль, причиняемую ему ранениями на лице. Поутру он пребывал в почти бессознательном состоянии и помнил очень смутно, как сел на лошадь и выехал на прогулку. Единственное, чего ему хотелось тогда, – это пустить лошадь галопом и мчаться до тех самых пор, пока не удастся отвлечься от мучительных физических и душевных страданий.

Говоря о душевных страданиях, адвокат уточнил, что имеет в виду семейные неурядицы, доставлявшие в последнее время много горечи мистеру Розье. Разумеется, было бы неделикатно посвящать суд в столь интимные подробности, которые к тому же не имеют никакого отношения к делу. Однако он отметил, что личные проблемы мистера Розье были достаточно серьезны, чтобы вывести его из душевного равновесия. После этого адвокат сделал значительную паузу, прежде чем заключить:

– Как видите, он поехал на верховую прогулку в надежде найти спасение от страданий и обрести душевный покой.

Потом защитник перешел к ложным показаниям, которые дал его клиент, обвинив в нанесенных ему телесных повреждениях капитана Фрэнкеля. Он сделал все возможное, чтобы убедить суд, что речь идет об ошибке подзащитного, а не о преднамеренной лжи.

– В том состоянии, в котором он пребывал, было нетрудно обознаться, – говорил адвокат, теперь уже не на такой уверенной ноте. – Этот человек напал на него внезапно, и он не успел рассмотреть его лица, а потом был избит до полусмерти. Да, в прошлый раз мистер Розье сообщил суду, что помнит, как схватил противника за бороду, но он не лгал нарочно. Ему в самом деле показалось, что у этого человека была борода. Вы должны понять, господа, когда он очнулся у себя дома и ему рассказали о том, что его искал бородатый моряк с явным намерением свести с ним какие-то счеты, одно наложилось на другое, и у него создалось такое впечатление, будто, человек, напавший на него, и был тем самым моряком…

Здесь прокурор запротестовал, и судья Гордон признал протест действительным. Адвокат учтиво кивнул судье в знак согласия, потом, указав широким жестом на Бернарда Розье, пригласил судью и присяжных взглянуть на многочисленные увечья подзащитного и попытаться представить себя на месте мистера Розье. Эти увечья, спросил адвокат, были нанесены подзащитному всего за несколько недель до нападения слуги? Как может отреагировать человек, на жизнь которого было недавно совершено покушение, когда на него неожиданно нападают во время верховой прогулки и, сбросив с лошади, жестоко избивают? Разве он может помнить, как, доведенный до полуобморочного состояния побоями, взял в разгаре драки камень и ударил им по голове своего противника? Разве любой из них не поступил бы на его месте точно так же, чтобы спасти собственную жизнь?

Адвокат, однако, не стал утверждать, что подзащитный, сбрасывая труп противника в карьер, все так же пребывал в состоянии беспамятства. Эту деталь он предпочел опустить. В завершение своей речи он сказал, что высоко ценит умственные качества присяжных заседателей и надеется на их понимание. После этого он замолчал, удовлетворенный своим красноречием и, пребывая в полнейшей уверенности, что в силу перечисленных им обстоятельств суд признает его подзащитного невиновным.

Прокурор начал свою ответную речь с того самого места, на котором остановился защитник.

– Примите к сведению, господа присяжные, – сказал он, – что подсудимый ударил покойного камнем не в целях самозащиты, как хотел бы нас убедить господин адвокат. Из показаний свидетеля, наблюдавшего убийство, нам ясно, что подсудимый ударил противника по голове камнем, когда тот лежал в прострации у его ног. Удар пришелся покойному прямо в лоб, из чего я заключаю, что в момент удара он был без сознания. Любой человек, пребывающий в сознании и видящий, как на него замахиваются камнем, инстинктивно отворачивается; в таком случае удар пришелся бы ему в висок или в затылок. Быть может, покойный был уже мертв, когда его ударили камнем, но это маловероятно. Скорее всего, при падении он просто лишился чувств. Но сейчас для нас важно не то, когда именно умер покойный, а то, что в момент удара камнем он в любом случае был не в состоянии защититься. Медицинская экспертиза показала, что, когда камень опустился на голову покойного, он лежал на спине и был неподвижен. Мы опять-таки не можем знать точно, послужил ли причиной смерти удар камнем или же покойный был еще жив, когда его сбрасывали в воду. Но подсудимый не стал выяснять, жив ли его противник. Он поспешил замести следы преступления, сбросив тело в карьер. Господин адвокат хотел бы убедить нас в том, что подсудимый не отдавал себе отчета в своих действиях, когда подтащил тело покойного к краю карьера и сбросил в воду, и все так же пребывал в беспамятстве, когда сел на лошадь и уехал. Решайте сами, господа присяжные, может ли человек, пребывающий в беспамятстве, выполнить все эти действия.

Прокурор сделал небольшую паузу, чтобы откашляться. В зале послышались шорохи и шепот. Но, когда он заговорил, снова настала тишина.

– Покойный поступил работать к подсудимому еще ребенком, – продолжал прокурор. – Он был сиротой и воспитывался в приюте, а после приюта сразу же пошел в услужение. В течение всей своей жизни этот бедный человек не знал ничего, кроме тяжелой работы и побоев. За свой труд он получал мизерную плату, а хозяина панически боялся. Вдова покойного рассказала нам, как он дрожал от страха, возвращаясь вечерами домой, а поутру его била нервная дрожь, когда он должен был идти на конюшню и выводить для хозяина лошадь. Возникает вопрос, чего именно боялся покойный. Он боялся плети, господа. Четырнадцать лет назад он лишился глаза вследствие удара плетью. Вы можете спросить, почему он не нашел себе работу в другом доме, если его хозяин обращался с ним так жестоко. Я сам задал этот вопрос его вдове, и вот что она мне ответила: «Хозяин никогда не дал бы ему рекомендательного письма». Вдова покойного все эти годы проработала судомойкой на кухне в Гринволл-Мэноре. Вы можете подумать, что, пробыв столько лет в услужении, эти люди скопили достаточно денег, чтобы уйти от своих господ и попытать счастья в другом месте, но это не так. Жалованье, которое они получали, едва позволяло им сводить концы с концами. Я узнал, что, когда Вильям Денисон начал работать на усадьбе в качестве помощника садовника, его жалованье составляло один шиллинг в неделю. Когда он умер, ему было сорок лет, и он никогда не получал больше четырех шиллингов в неделю. Его жене платили три шиллинга в неделю. У них не было иного выхода, а потому они продолжали работать в Гринволл-Мэноре, получая за свой труд мизерную плату. Вильяму Денисону к тому же приходилось еще и сносить побои хозяина. Я думаю, вы понимаете, господа, что в своем желании отомстить хозяину за его жестокость покойный был движим отчаянием. Конечно, он должен был знать, что за это его ожидает тюремное заключение, но он настолько натерпелся от хозяина, что вряд ли задумывался о последствиях своих действий. – Немного помолчав, прокурор заключил мрачным тоном: – Сейчас я прошу вас, уважаемые господа, принять во внимание только последний поступок хозяина по отношению к слуге, вследствие которого слуга лишился жизни. Я думаю, нет необходимости припоминать все жестокости, совершенные им по отношению к Вильяму Денисону, чтобы признать Бернарда Розье виновным.

Присяжные удалились из зала и заседали в течение часа. Когда они вернулись, их представитель сообщил судье, что они вынесли свое решение.

– Мы признаем подсудимого виновным в непреднамеренном убийстве, – объявил он.

При слове «непреднамеренном» на мрачном лице Бернарда Розье впервые за все эти дни изобразилось облегчение. Он удовлетворенно огляделся вокруг себя, всем своим видом говоря: «Вот видите, им не удалось засадить меня в тюрьму».

Почти все взгляды были сейчас на нем. Кто-то из присутствующих насмешливо улыбался, кто-то шептал на ухо соседу: «Ну, что я вам говорил? Знати все сходит с рук». Но в зале были и люди, принадлежащие к кругам знати. Они не шептались и не улыбались, а молча смотрели на судью Гордона в ожидании приговора. Кэти и Эндри тоже сидели молча, и их крепко сцепленные руки были спрятаны за складками ее юбки.

Прежде чем заговорить, судья обвел взглядом зал, ожидая полной тишины. Бернард Розье не сводил с него глаз, на лице подсудимого застыло довольное выражение. Он был так уверен, что его признают невиновным и отпустят на свободу, что едва удерживался от того, чтобы не закричать: «Ну же, давайте говорите быстрее!»

– Разумеется, я ожидал именно такого решения от присяжных, – начал судья Гордон, и в его тоне звучала скрытая насмешка. – И я не могу не признать их решение правильным, поскольку нет сомнений в том, что подсудимый совершил убийство в целях самозащиты.

Судья сделал небольшую паузу, как будто подбирая подходящие слова. Подавшись вперед и указывая пальцем на Бернарда Розье, он продолжал на более решительной ноте, обращаясь теперь исключительно к нему:

– Суд присяжных проявил великодушие, признав вас виновным всего лишь в непреднамеренном убийстве, но я не могу закрыть глаза на жестокость, с которой вы долгие годы обращались с покойным, спровоцировав тем самым его нападение. Вы обращались с этим человеком хуже, чем с бешеным псом, ежедневно осыпая его побоями; вы платили ему и жене жалкие гроши за их труд, эксплуатируя их, как рабов. А ваше последнее действие по отношению к покойному, когда вы размозжили ему череп камнем, воспользовавшись тем, что он лежал без чувств, а потом сбросили его тело в карьер, еще раз доказало, какой вы низкий, подлый человек, и минимальное наказание, которое вы заслуживаете за ваш гнусный поступок, – это семь лет тюремного заключения.

– Нет! Нет! Будьте вы прокляты, чертов судья!

Двоим полисменам с трудом удалось удержать Бернарда Розье, который, вскочив со скамьи подсудимых, бросился к судье, размахивая кулаком. Но судья больше не обращал на него внимания. Он встал со своего кресла и покинул зал, и присяжные последовали за ним.

Когда судья вышел, в зале поднялся оглушительный шум. Известный лондонский адвокат пришел в бешенство и что-то кричал, обращаясь неизвестно к кому. Подсудимый продолжал во весь голос изрыгать проклятия, пытаясь оттолкнуть от себя полисменов. Потом он внезапно затих и перестал вырываться. Его голова медленно повернулась в ту сторону, где стояли, тесно прижавшись друг к другу, высокий бородатый мужчина и стройная женщина с мертвенно-бледным лицом. Обезумевший взгляд осужденного устремился на них. Его губы приоткрылись, и в уголках рта выступила пена.

– Будьте прокляты вы оба! – закричал он срывающимся голосом.

Его крики все еще были слышны в зале, когда полисмены вели его по лестнице вниз, где располагались камеры предварительного заключения. Эндри, положив руку на дрожащие плечи Кэти, увлек ее за собой к выходу. Пока они пробирались сквозь толпу, до их ушей донеслись слова какого-то мужчины, который комментировал процесс.

– Семь лет! – говорил мужчина. – Ему ни за что не выйти живым из тюрьмы, даже если сократят срок. В его состоянии он не протянет в тюрьме и года.

Кэти горячо молилась в душе, чтобы этот человек оказался прав.

Книга IV

Кэтрин 1909

Глава 1

Надежде Кэти не суждено было осуществиться. Бернард Розье вышел живым из тюрьмы, отсидев шесть лет. Словно желая компенсировать утерянное время, он тут же предался пьянству и разврату и вел распутную жизнь до тех пор, пока с ним не случился удар. После этого о нем ничего больше не было слышно.

В период между 1881 и 1909 годом жизнь Кэти шла гладко. Ее репутация в Шилдсе изменилась в лучшую сторону. Быть может, это произошло благодаря мистеру Хевитту, который всегда с уважением отзывался о ней в разговоре с другими клиентами, да и процесс над Бернардом Розье сыграл в этом немаловажную роль. После процесса в городе стали ходить слухи, касающиеся ее и Бернарда. Кто-то говорил, что она стала жертвой насилия Бернарда Розье, когда была совсем еще юной девушкой и работала прислугой в доме его родителей. Другие утверждали, что она была его любовницей, и он сделал ее владелицей дома свиданий, а когда ее дела пошли в гору, она порвала с ним отношения. Ходил также слух о том, что он в свое время подстроил ее арест по фальшивому обвинению, но большинство горожан считало это преувеличением. Однако все видели, как Розье представил ложное обвинение капитану Фрэнкелю, и было ясно, что он сделал это в отместку Кэти. Как бы то ни было, когда была доказана невиновность капитана Фрэнкеля, а потом виновность Розье, окружающие стали относиться к Кэти с большим уважением. Теперь Кэти Малхолланд – или миссис Фрэнкель – пользовалась репутацией респектабельной замужней женщины.

Еще два человека вошли в жизнь Кэти за последние годы, и оба сыграли немаловажную роль в ее судьбе. Один из них принес ей радость, другой – страх и беспокойство.

Страхи начались, когда весенним днем 1888 года сын Эндри, капитан Нильс Фрэнкель, как и обещал, заехал их навестить. Нильсу Фрэнкелю уже исполнилось тридцать шесть лет, и внешне он был точной копией Эндри, каким был тот, когда познакомился с Кэти. Но у отца и сына кроме внешнего сходства обнаружилась еще одна общая черта – оба с одинаковой силой желали одну и ту же женщину, то есть Кэти. Нильса непреодолимо повлекло к ней с первой же минуты, так же как это случилось в свое время с его отцом. И Нильс хотел от нее той же любви, которой хотел Эндри.

Сначала Кэти думала, что это ей только кажется. Ведь она уже далеко не юная, а он на девять лет моложе нее. Она решила, что стала слишком тщеславной и уже принимает за любовь обычную дружескую симпатию. Однако она поняла, что не ошиблась, когда Нильс предложил ей оставить его отца и уехать с ним. Именно тогда страх снова вошел в ее жизнь.

Если бы Нильс Фрэнкель походил на отца не только внешне, но и характером, ситуация оказалась бы намного проще: он бы сумел понять Кэти и не преследовал бы своей любовью. Он мог бы напиться с горя, он мог бы найти другую женщину, сменить нескольких женщин, пока не встретит ту единственную, которая ему действительно нужна и которая сумеет ответить на его любовь. Но Нильс был совсем другим. Он пил мало и очень быстро пьянел. А когда он пьянел, он начинал приставать к Кэти с ухаживаниями и вел себя очень нахально. Он был, в отличие от Эндри, замкнутым и необщительным. Он никогда не разговаривал со своими матросами, как это делал Эндри. Будучи капитаном большого лайнера, Нильс считал ниже своего достоинства общение с матросами и водил компанию только с людьми своего ранга. Он не умел, как Эндри, смеяться от души. Он смеялся редко, и его смех всегда звучал как-то неестественно. Что же касалось женщин, в этом он тоже был очень разборчив. Кэти не знала, есть ли у него любовницы, – но из разговоров с ним она поняла, что он презирает простых женщин и никогда не заводит знакомств в портах. Она часто задавалась вопросом, рассказывал ли Эндри сыну о том, как они встретились. Ведь они встретились в заведении, посещаемом заезжими моряками и портовыми шлюхами, и Нильс, наверное, посчитал бы ее шлюхой, если б узнал подробности их встречи. Но с Эндри она никогда не говорила о Нильсе, даже не упоминала его имени. А когда Эндри сам заводил разговор о сыне, она слушала его молча.

Эндри всегда был рад визитам сына и всячески привечал его в их доме. Он был счастлив, что их отношения восстановились, потому что это в некотором смысле снимало груз с его совести. В глубине души он никогда не переставал чувствовать себя виноватым перед своими детьми, которые отвернулись от него из-за того, что он ушел от их матери. Нет, он вовсе не раскаивался в том, что ушел от своей прежней жены, – но ему было горько от того, что дети не смогли его понять. Теперь, когда Нильс часто бывал в их доме и имел возможность близко познакомиться с Кэти, Эндри надеялся, что сын поймет, почему он полюбил эту женщину и решил связать свою жизнь с ней. И Нильс в самом деле понял его, и не только понял, но и разделил его чувства к Кэти. Но об этом Эндри не знал и даже не догадывался. Если бы он узнал, он бы, наверное, возненавидел сына не меньше, чем в свое время ненавидел Бернарда Розье. Именно поэтому Кэти тщательно скрывала от Эндри, что его сын неравнодушен к ней. Она знала, что никогда себе не простит, если станет причиной разногласий между отцом и сыном.

Другой человек, появившийся в ее жизни в это время, принес ей радость. Этим человеком была Кэтрин, ее внучатая племянница.

Кэтрин – старшая дочь Люси, внучка Джо. Впервые Кэти увидела ее, когда та была двухмесячным младенцем. Люси, пребывая в финансовых затруднениях, пришла с ребенком на руках к своей богатой тете, чтобы попросить ее о помощи.

Люси вышла замуж за Патрика Конноли, отца ребенка, уже на пятом месяце беременности. Именно это и послужило причиной их поспешного брака. Джо, глубоко возмущенный поведением дочери, порвал с ней всякие отношения и даже не подпускал к порогу своего дома. Однако, прежде чем выгнать Люси из дома, он не забыл сказать ей о том, что она непременно попадет в ад, так же, как и ее тетя Кэти, которая тоже в свое время забеременела от человека, с которым не состояла в браке, а впоследствии вступила на дорогу разврата, спутавшись с иностранным моряком.

Кэти сначала очень обрадовалась: племянница вспомнила о ней, – ничего, что только из-за денег. Но она быстро разочаровалась в Люси, которая оказалась очень неприятной женщиной. И еще более неприятным человеком оказался ее муж, с которым Люси постоянно скандалила даже в первые месяцы брака. Но их дочь Кэти полюбила с первой же минуты. В Кэтрин она увидела свою Сару – Сару, когда та была еще младенцем, не ту Сару, которая превратилась в леди и пренебрегла своей матерью. И с годами ее привязанность к Кэтрин росла до тех пор, пока между ними не возникла та близость, которая возможна только между матерью и дочерью.

Разумеется, Люси ревновала свою дочь к ее двоюродной бабушке, которую девочка любила больше, чем родную мать. Она бы давно запретила Кэтрин бывать у Кэти, если бы не выгода, которую она извлекала для себя из их взаимной привязанности. Кэти не жалела денег на свою внучатую племянницу, мало заботясь о том, что эти деньги попадали в руки ее матери, которая пропивала их, вместо того чтобы потратить на детей. Люси регулярно посылала дочь к тете Кэти «занять» денег, – разумеется, эти долги никогда не возвращались.

Сейчас Кэтрин было восемнадцать лет. Последние семь лет она училась в женском колледже при монастыре, и теперь ей оставалось два года до получения диплома. Возможность дать девочке подобающее образование Кэти пришлось покупать – именно покупать, потому что Люси дала согласие на обучение дочери, только когда Кэти пообещала назначить ей взамен на это регулярную плату в один фунт в неделю.

Но этой постоянной платы оказалось недостаточно. Люси продолжала посылать Кэтрин за деньгами к тете Кэти. Сегодня Кэтрин тоже пришла просить денег, о чем Кэти сразу же догадалась по стыдливому выражению на лице девушки.

Она полулежала на диване в спальне, а Кэтрин присела рядом на стул и нервно переплетала пальцы обеих рук, не решаясь сказать ей о цели своего визита.

– Сколько ей нужно? – спросила Кэти, прежде чем Кэтрин успела заговорить.

– Она хочет, чтобы ты дала ей фунт, – прошептала Кэтрин, опустив глаза. – Она говорит, что должна внести четырехнедельную квартплату, но я знаю, что она заплатит только за две недели, а остальное потратит на…

Девушка замолчала, не желая произносить слово «выпивка».

– Она снова запила?

Кэтрин кивнула в ответ. Подняв голову, она прошептала скороговоркой:

– Мне так стыдно, тетя Кэти, так стыдно! Мне стыдно оттого, что она заставляет меня просить у тебя денег. Но еще стыднее мне оттого, что я… – Она на секунду умолкла и закрыла глаза. – Я, наверное, очень плохая, тетя Кэти, – сказала она теперь медленнее. – Но я часто ловлю себя на том, что желаю ее смерти.

– О, дитя мое! Ты ни в коем случае не должна так думать. Ведь она твоя мать. И она не виновата, что не может покончить с пьянством. Она уже давно пристрастилась к алкоголю и так втянулась в это, что теперь уже не сможет остановиться.

– Нет, тетя Кэти, она бы смогла с этим покончить. Смогла бы, если б у нее не было денег на выпивку. Но она знает, что ты…

Кэтрин с усилием сглотнула и снова умолкла.

– Она знает, что я готова дать тебе все, о чем бы ты меня ни попросила, – разумеется, в пределах моих возможностей, – продолжала за нее Кэти. – Она использует тебя, чтобы получать от меня деньги. Я прекрасно это знаю, моя милая.

Кэтрин взяла руку Кэти и нежно погладила.

– Вчера вечером мы с ней ужасно повздорили, и она не была пьяна, – сказала Кэтрин. – Она грозилась, что заберет меня из колледжа. Ей, видите ли, не нравится, что в колледже меня обучили хорошим манерам, и я стала вести себя не так, как подобает девушке моего класса. По крайней мере она так говорит. Я не выдержала и напомнила ей, что она согласилась отдать меня в колледж только потому, что ты пообещала платить ей по фунту в неделю до тех пор, пока я не закончу учебу. Но я боюсь, что она не позволит мне доучиться. Ее очень злит то, что я получаю образование. Она вполне может запретить мне ходить в колледж.

– Она не посмеет. Я позабочусь о том, чтобы ты завершила образование, на этот счет можешь не волноваться, Не забывай, она зависит от меня. А сейчас я дам ей десять шиллингов. Если она заплатит за квартиру – а за квартиру ей придется заплатить, – у нее останется совсем мало на выпивку.

Сказав это, Кэти дотронулась до щеки девушки. Кожа у Кэтрин была мягкая и шелковистая, в точности такая же, как у нее. Но на этом их сходство заканчивалось. Внешне дочь Люси Малхолланд походила на своего отца-ирландца. У нее были такие же темные глаза и густые черные волосы, такие же высокие скулы и большие полные губы. Только на лице Патрика большой рот говорил о слабости характера, а рот Кэтрин указывал на чувственность ее натуры. Но ни одна из черт матери не передалась Кэтрин; ее характер тоже не имел ни малейшего сходства с характером Люси, чему Кэти была очень рада.

Следуя внезапному порыву, Кэтрин подалась вперед и, наклонив голову, прижалась щекой к плечу Кэти.

– О, тетя Кэти, если б я только могла жить здесь, с вами! – проговорила она срывающимся голосом. – Знаешь, когда монахини рассказывают нам о рае, – она потерлась лицом о бледно-лиловый шелк платья Кэти, – я не вижу ангелов и сказочные дворцы на небесах. Я вижу этот дом и тебя.

– Моя дорогая девочка! – в голосе Кэти слышались и слезы, и смех. – Скоро все изменится к лучшему. Через два года ты закончишь колледж и получишь диплом учительницы. Когда ты начнешь работать, ты станешь хозяйкой своей судьбы и сможешь жить, как захочешь. – Она приподняла лицо Кэтрин и заглянула ей в глаза. – Где захочешь, моя дорогая, – повторила она. – Ну, а теперь успокойся. Ты ведь останешься у нас на чай, не так ли? А до чая пойди, прими горячую ванну.

Когда Кэтрин выходила из комнаты, на пороге появилась Бетти. Она с восхищением оглядела одежду девушки.

– Что ты скажешь о ее платье? – шепотом спросила она у Кэти, глядя вслед Кэтрин.

– Оно очень милое, Бетти.

– О, по-моему, оно просто замечательное. С ее вкусом она скоро станет самой элегантной женщиной в…

– Прекрати болтать, Бетти, и подойди сюда, – нетерпеливо перебила ее Кэти. – Ты хотела мне что-то сообщить?

Улыбка сошла с круглого лица Бетти. Она плотно прикрыла за собой дверь и подошла к дивану.

– Он вернулся, – сказала она. – Он сейчас в курительной комнате вместе с капитаном.

Кэти отвернулась к окну.

– Что ж, он не был уверен, что должен будет отплыть сегодня. Он сам так сказал.

– Значит, мне придется добавить еще один прибор. Ты ведь сказала, что Нильса не будет.

В эту минуту раздался громкий стук в дверь. Бетти открыла дверь и, поджав губы, вышла, даже не взглянув на сына Эндри, входящего в комнату.

– О! Ты отдыхаешь?

Нильс говорил по-английски с сильным акцентом, в отличие от Эндри, который после многих лет, проведенных в Англии, стал говорить, как коренной англичанин.

Кэти отвела глаза от гостя и, откинув голову на валик дивана, сказала нарочито усталым тоном:

– Да, Нильс, я отдыхаю.

– Ты устала?

– Да. Именно поэтому я решила отдохнуть.

На губах Нильса заиграла улыбка, которая лишь отдаленно напоминала улыбку Эндри.

– Обрати внимание на эту усталость, которая одолевает тебя посреди бела дня. Быть может, это первый симптом старости, – сказал он шутливым тоном.

– Это в самом деле так, Нильс, – серьезно ответила она. – Ты прекрасно знаешь, сколько мне лет.

– Не мели чепухи. – Нильс больше не улыбался, и на его лице появилось решительное, почти агрессивное, выражение. – Я больше не хочу слышать, сколько тебе лет. Ты выглядишь на сорок, и ни днем старше. Я тысячу раз говорил тебе это, и это правда. Ты сама знаешь, что это правда.

– Я ничего не знаю, Нильс, кроме того, что я уже далеко не молодая женщина, – спокойно сказала она.

– Перестань! – Он склонился над ней, опершись руками о спинку дивана, и приблизил лицо почти вплотную к ее лицу. – Ты молодая, и я тоже молодой. Мы оба молоды, – прошептал он. – Я знаю, в душе ты чувствуешь себя очень молодой. Ты только притворяешься, что считаешь себя старухой. На самом деле ты очень молодая и привлекательная женщина…

– Замолчи, Нильс! Я больше не желаю выслушивать твои речи! – Кэти отняла голову от валика дивана и резко выпрямилась. – Если ты собираешься продолжать в том же духе, я расскажу обо всем твоему отцу. Клянусь Богом, расскажу.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, и его лицо переменилось, приняв насмешливое выражение.

– Ох, Кэти, не пытайся меня напугать. Я прекрасно знаю, что ты ничего ему не расскажешь. Ты боишься того, что может случиться, если он узнает, – иначе ты бы не молчала все эти годы… Ладно, ладно, не будем больше об этом, – он выпрямился и отступил на шаг. – Не смотри на меня такими сердитыми глазами. Я не люблю, когда ты сердишься. – Он внезапно рассмеялся, глядя на ее вечернее платье, лежащее поперек кровати. – Когда я узнал, что мы не сможем отплыть раньше завтрашнего утра, я на радостях готов был подбросить в воздух шляпу. Таким образом, сегодня вечером у меня будет возможность наблюдать, как ты, одетая в розовую тафту, принимаешь у себя аристократию Вестоэ, самые сливки общества.

– Не говори глупостей, Нильс.

– Глупости? Разве это глупости? Ты ведь всю жизнь мечтала об этом!

– Ты ошибаешься, – ее голос звучал резко.

– Ладно, может, ты сама и не придаешь этому значения. Но мой отец всегда желал, чтобы ты сблизилась с кругами знати. И я прекрасно его понимаю. Я бы на его месте желал того же самого.

Они посмотрели друг на друга, и Кэти на какое-то мгновение показалось, что перед ней стоит Энди, каким он был тридцать лет назад. Но она знала, что этот человек не имеет ничего общего с Энди, кроме внешнего сходства. У Нильса совсем другой характер, и, хоть он и привлекателен внешне, в нем нет и сотой доли того обаяния, каким наделен Энди. Потому что даже сейчас, в восемьдесят лет, Энди был для нее все тем же обаятельным, чудесным мужчиной, который научил ее жить и любить, – единственным существующим для нее мужчиной на этом свете.

Нильс снова приблизился к ней, и все ее тело напряглось, когда он протянул руку и дотронулся кончиками пальцев до ее волос, нежно шепча что-то на своем родном языке. Это тоже напомнило ей Энди, который часто говорил ей слова любви по-норвежски, особенно в первые годы… Нильс резко отдернул руку, словно угадав ход ее мыслей, и быстрым шагом вышел из комнаты.

Через некоторое время она услышала его голос на лестничной площадке.

– Эй, юная леди, не расходуй весь пар. Я тоже хочу принять ванну! – кричал он, обращаясь, по всей вероятности, к Кэтрин. – И смой с себя этот монастырский запах. Он действует мне на нервы.

– О, дядя Нильс! – откликнулась Кэтрин из ванной. – Как здорово, что ты вернулся. Я скоро закончу.

Потом до нее донесся голос Джесси:

– Вам приготовить ванну сразу же, как только мисс Кэтрин выйдет, капитан?

Она не расслышала, что именно Нильс ответил горничной, но по приглушенному хихиканью Джесси поняла, что это какая-то шутка. Нильс часто шутил с Джесси, которая принимала его шутки за знаки внимания. Молодая горничная была явно неравнодушна к Нильсу и всегда вертелась вокруг него, когда он приходил к ним в дом. Сейчас, например, она должна быть на кухне и наверняка поднялась наверх нарочно, чтобы пококетничать с Нильсом. Бетти говорила, что эта девушка не знает своего места и за ней надо как следует присматривать.

Вставая с дивана, Кэти подумала, и не без сожаления, что Джесси напрасно тратит время. Если бы горничная знала, кем заняты его мысли, она бы оставила Нильса в покое.

Они закончили пить чай, и Кэтрин уже собралась уходить, когда Эндри, сидящий возле окна в гостиной, подозвал ее к себе.

– Попробуй-ка угадать, кто поджидает тебя за воротами?

– О, неужели опять он, дядя Эндри? – Лицо Кэтрин залилось краской.

– «Неужели опять он, дядя Эндри?» – со смехом передразнил ее Эндри. – Да, это опять он, девочка моя.

Эндри протянул руку и, обняв Кэтрин за талию, привлек ее к себе и повернул лицом к окну. Она смущенно засмеялась, глядя туда, где среди деревьев на противоположном тротуаре стоял, засунув руки в карманы, высокий молодой человек.

– Откуда он знает, что я здесь? – Кэтрин обернулась от окна и посмотрела на Кэти.

– Наверное, он заходил к тебе домой, и там ему сказали, что ты у нас, – ответила Кэти, смеясь.

Кэтрин лишь покачала головой. Она не стала говорить, что этот молодой человек ни за что не пришел бы в дом ее родителей.

– Это опять твой кузен, не так ли? – осведомился Нильс, подходя к окну.

– Да, дядя Нильс, это опять он, – ответила Кэтрин нарочито небрежным тоном. – Понимаешь ли, ему нечем себя занять после работы, вот он и приходит сюда, чтобы как-то провести время…

Эндри громко расхохотался.

– Ты такая же, как твоя тетя Кэти, – воскликнул он, сжимая ее руку. – Она тоже всегда недооценивала себя и не замечала, когда люди влюблялись в нее. Ну, иди же к нему, иди, – он отпустил ее руку и легонько подтолкнул к двери. – Не заставляй бедного парня ждать. И передай ему, что, если в следующий раз он не войдет к нам в дом, я выйду на улицу и побью его ботинком.

– Я передам ему это, дядя Эндри, обязательно передам, – Кэтрин смущенно улыбнулась. – Ладно, я пойду. Пока, дядя Эндри.

– До свидания, моя дорогая, – Эндри ласково улыбнулся ей.

– Пока, дядя Нильс.

– До свидания, Кэтрин.

Нильс посмотрел вслед Кэтрин и Кэти, которые вместе вышли из комнаты, потом перевел взгляд на отца.

– Почему этот парень не заходит в дом? – спросил он.

– О, этот молодой человек – внук Джо, – Эндри теребил свою пышную белоснежную бороду. – Помнишь, я рассказывал тебе о Джо? В их семье это передалось от отца к сыну, а от сына к внуку. Фамильная вражда, понимаешь ли. – Он шутливо стукнул сына кулаком в грудь, потом продолжал более серьезным тоном: – В последний раз Кэти виделась со своим братом Джо в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году. Он живет всего в четырех милях отсюда. Трудно поверить, что, живя так близко друг от друга, они ни разу за все эти годы не столкнулись на улице. Он порвал с ней из-за меня. Да-да, все это случилось из-за меня. – Эндри медленно покачал головой, словно до сих пор не мог постичь эту ситуацию между братом и сестрой. – Я думаю, немалую роль в этом сыграла ревность. Он был глубоко оскорблен, когда она предпочла ему постороннего человека. Должно быть, он очень любил ее. Впрочем, разве возможно ее не любить? Как ты считаешь, Нильс, это возможно?

Он внимательно посмотрел на сына, и Нильс спокойно выдержал его взгляд.

– Нет, это невозможно, – ответил он ровным голосом.

При этих словах лицо Эндри просветлилось, и его глаза наполнились гордостью. Он протянул к сыну руку и сжал его локоть.

– Значит, ты меня понимаешь. Я всегда знал, что ты меня поймешь.

Нильс смотрел на отца широко раскрытыми глазами. Ему казалось невероятным, что отец еще ни о чем не догадался. Впрочем, отец слишком высокого мнения о себе самом, чтобы увидеть в нем, Нильсе, соперника. Даже сейчас, в восемьдесят лет, он все еще считал себя привлекательным мужчиной – по крайней мере привлекательным для Кэти. Вдруг Нильс почувствовал, как сильнейшее негодование поднимается из самых глубин его души. Это негодование произрастало из его давнего чувства обиды на отца, который оставил его и его сестер, когда они были еще детьми, и питалось его теперешней ревностью. Он хотел закричать: «Послушай, ты, самоуверенный старик! Я заберу ее у тебя и увезу отсюда, и ты останешься один так же, как осталась одна моя мать, когда ты бросил ее и уехал из дома, когда ты бросил всех нас. Но теперь настал твой черед остаться в одиночестве».

– О чем ты думаешь, Нильс? – внезапно спросил Эндри, поднимая глаза на сына.

Он заметил, что Нильс уже давно смотрит на него, но каким-то отсутствующим взглядом, так, словно думает о чем-то своем.

– Об одной женщине, – ответил Нильс, отворачиваясь.

– Ха! Ха! – рассмеялся Эндри и шутливо стукнул его кулаком. – Ты весь пошел в меня, мой мальчик.

Глава 2

У юного Тома Малхолланда, высокого, узкого в кости, было длинное, всегда серьезное лицо с прямым носом и тонкими губами. У него были большие глаза, в точности такие же, как у Кэти, – только он не знал об этом, потому что никогда в жизни не встречался со своей двоюродной бабушкой. Сейчас, в девятнадцать лет, Том имел два желания. Первое – это уйти с судостроительного завода и найти другую работу, потому что он устал от грязи, шума и суматохи, царящей там. Куда он пойдет работать, Том пока не знал, и у него не было каких-либо определенных планов на этот счет. Второе желание было более определенным: он хотел жениться на своей кузине Кэтрин.

Его первое желание, хоть он пока и не знал, как его осуществить, было простым, и он не видел особых препятствий на своем пути. Второе желание было просто невозможным. Если б он ухаживал за девушкой из семьи Палмеров или из какой-нибудь еще знатной семьи в Вестоэ, у него было бы больше шансов жениться. Но между ним и Кэтрин стояла церковь, и эта преграда была непреодолимой. Кэтрин была католичкой, а он принадлежал к англиканской церкви. Подобный брак недопустим в глазах общественности Джарроу. Том знал, что ему следовало бы пресечь на корню свою любовь к Кэтрин и перестать думать о ней. Но он ничего не мог с собой поделать.

Увидев, как дверь дома открылась и Кэтрин спустилась с крыльца, он вышел из гущи деревьев и медленно пересек дорогу. Остановившись на тротуаре, он ждал ее приближения. Когда она поравнялась с ним, он молча подошел к ней и зашагал рядом. Они прошли несколько кварталов, прежде чем он заговорил.

– Привет, – сказал он.

– Привет! – Она резко обернулась и посмотрела на него в упор. – Тебе бы не стоило приходить в такую даль. Ты износишь ботинки, – насмешливым тоном проговорила она.

– Я могу приклепать новые подошвы, – невозмутимо отозвался он.

– Я поеду домой на трамвае.

– Тогда я провожу тебя до остановки.

– Ты тоже сядешь со мной на трамвай. Я оплачу тебе билет.

– Я не позволю тебе платить за меня.

– Какой же ты упрямый! – ее голос был резок. – По-твоему, я способна бросить тебя здесь, после того как ты пришел в такую даль, и уехать на трамвае, зная, что ты идешь домой пешком?

– Тебе решать, ехать тебе на трамвае или нет.

Они остановились и вызывающе смотрели друг на друга. Потом ее лицо смягчилось, и она пожала плечами так, словно смирялась с неизбежным.

– Ты вынуждаешь меня идти пешком, – сказала она. – Но имей в виду, я буду валиться с ног от усталости, когда дойду до дому, и вдобавок получу строгий выговор за то, что вернулась поздно.

Он улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ. Бок о бок они продолжали свой путь.

Кэтрин считала Тома привлекательным молодым человеком. И не только привлекательным – он был очень вежливым и обходительным, что она высоко ценила в молодых людях. Да, Том Малхолланд нравился ей. Но чувства, которые она питала к нему, были скорее чувствами сестры к брату, нежели девушки к молодому человеку. Том – ее кузен, но она была привязана к нему, как к родному брату. Из всех людей, которых она знала, на первом месте у нее была тетя Кэти, а на втором – Том.

– Дядя Эндри грозится побить тебя ботинком, если ты в следующий раз не зайдешь в дом, – сказала она, оборачиваясь к нему.

– Правда?

– И он вполне способен это сделать. Хоть ему и перевалило за восемьдесят, силы ему не занимать.

– Что ж, когда он занесет ногу, я могу починить его ботинок и почистить, если это необходимо.

Теперь оба смеялись. Смеясь, они пошатнулись и упали друг на друга, но тут же отскочили в разные стороны. Весь остальной путь через Шилдс они шли на некотором расстоянии друг от друга и говорили мало, обмениваясь лишь короткими фразами. Только когда они уже миновали порт и вышли на дорогу, ведущую из Шилдса в Джарроу, их смущение прошло, и они начали свободно болтать между собой.

Они прошли мимо болота и мимо строений Восточного Джарроу и Богей-Хилла. Вместо того чтобы пойти кратчайшей дорогой, пролегающей через трамвайные пути, они сделали крюк и направились по набережной. Дойдя до угла улицы, которая вела к дому Кэтрин, они помедлили, и сели на бревно и некоторое время молчали, глядя на мутную реку, текущую среди илистых берегов, потом Кэтрин внезапно сказала:

– Я ненавижу Джарроу.

Том резко повернулся к ней и с минуту смотрел на нее молча, потом заметил немного обиженным тоном:

– Есть места и похуже.

– Где?

Он улыбнулся и пожал плечами.

– Тебе это может показаться странным, но я люблю Джарроу, – медленно проговорил он. – Да, я, как и ты, терпеть не могу эту грязь, эту вонь и мусор на улицах. Я согласен, Джарроу очень сильно загрязнен и находится в полнейшем запустении. Я сам не знаю, почему я люблю этот город, но я бы не хотел жить ни в каком другом месте. Странно, не так ли?

Кэтрин кивнула, и на ее лице изобразилось понимание. Однако она сказала:

– Я терпеть не могу Джарроу. Я бы многое отдала, чтобы жить в другом месте.

– Но ты не имеешь ничего против Шилдса?

– Нет. Я бы с удовольствием поселилась в Шилдсе. Там намного чище, чем здесь.

– Ты не права. В Шилдсе есть районы, где еще грязнее, чем в Джарроу. К примеру, Костефайн-Таун. Пройдись как-нибудь туда и посмотри, какая там грязь.

– О, в таком районе я бы не хотела жить…

– Тебе бы хотелось жить в Вестоэ, не так ли?

Голос Тома звучал насмешливо. Он резко поднялся на ноги, и она тоже встала и с вызовом посмотрела на него.

– А что в этом плохого, если я действительно хочу жить в Вестоэ?

– Ничего, ничего. Я просто хотел напомнить тебе, что далеко не во всех домах в Шилдсе имеется водопровод, уж не говоря о горячей воде. И далеко не у всех есть в доме ванная и туалет. Твоя тетя Кэти смогла себе позволить все эти удобства, потому что она богата, но далеко не все люди в Шилдсе живут так, как она. А то, что в Шилдсе есть такой благоустроенный район, как Вестоэ, еще не значит, что Шилдс – идеальный город.

– А кто говорит, что Шилдс – идеальный город? – Кэтрин рассерженно прикусила губу и отвернулась. – И, пожалуйста, не говори мне больше «твоя тетя Кэти». Она не только «моя тетя Кэти», но и твоя тоже. Она приходится двоюродной бабушкой нам обоим, и, если бы ты хоть раз поговорил с ней, ты бы понял, какая она…

– Ладно, ладно, давай не начинать этого разговора, – резко перебил он.

Схватив ее за локоть, он повернул ее лицом к себе, но тут же отпустил и, смутившись, спрятал руки в карманы брюк. Они молча перешли улицу и прошли мимо старой церкви – единственного исторического памятника Джарроу, однако немаловажного. Эта церковь была известна тем, что когда-то в ней проповедовал Беде. Все так же молча они прошли мимо детского парка, пересекли пустырь, поросший высокой травой, и вышли на узкую улочку, от которой разветвлялся лабиринт грязных темных переулков. Все дома были похожи один на другой и производили одинаково унылое впечатление. В нескольких кварталах от ее дома они остановились и посмотрели друг на друга.

– Ты снова пойдешь туда завтра? – как бы между делом спросил Том.

– Может быть. Я точно не знаю.

– Но ты должна знать. У тебя есть какие-нибудь другие планы на завтра?

– Нет.

– Значит, ты пойдешь туда?

– Быть может.

– В это же самое время?

Она кивнула.

– Наверное.

Они еще с минуту молча смотрели друг на друга, потом она повернулась, собираясь идти.

– Пока, Том.

– Пока, Кэтрин, – тихо ответил он.

Поспешным шагом Кэтрин направилась в глубь переулка, осторожно переступая через навозные кучи и груды мусора. В конце переулка она свернула направо, потом еще раз направо и прошла по тропинке, ведущей к заднему двору ее дома. Двор был пуст, никто из ее шестерых братьев и сестер сейчас не играл там.

Люси Конноли сидела в старом обшарпанном кресле на кухне. Когда задняя дверь открылась, она обернулась и посмотрела на дочь.

– Ну и как? – осведомилась она недружелюбным тоном.

– Она дала мне десять шиллингов, – ответила Кэтрин, глядя в сторону.

– Черт бы ее побрал! Ты побоялась попросить у нее больше?

– Я просила у нее фунт, но она дала мне десять шиллингов! – раздраженно воскликнула Кэтрин, и тут же, опомнившись, прикрыла ладонью рот.

– Ага, дома ты забываешь о хороших манерах, которым тебя учат в колледже! – закричала на нее Люси. – Однако ты вспоминаешь о них, когда ты у тети Кэти, не так ли? Я знаю, если б ты попросила у нее фунт, она бы дала тебе фунт.

– Нет. Она не захотела дать мне фунт, потому что она знает, на что пойдут эти деньги.

Люси, сощурившись, взглянула в упор на дочь, и на ее лице изобразилась ярость.

– Что ж, ты у меня за это поплатишься, – злобно прошипела она. – В один из этих дней тебя ожидает сюрприз, моя дорогая леди. И ты сама на это нарвалась. Ты у меня вылетишь из этого монастыря так, словно тебе сунули в зад горячую кочергу.

Кэтрин опустила голову и отвернулась. Ее тошнило от вульгарного языка матери, в самом деле тошнило. Случалось, что после ссор с матерью ее рвало. Тетя Бриджит говорила, что ее мать в детстве была очень милой и воспитанной девочкой, но Кэтрин не могла в это поверить. Нет, она не могла в это поверить.

– О чем вы там беседуете с тетей Кэти целыми днями! А ну-ка подойди сюда и расскажи мне все, – повелительным тоном обратилась к ней Люси. – Нет, я не позволю тебе закрываться в своей комнате и дуться на меня. Ты останешься здесь и будешь разговаривать со мной, пока я тебя не отпущу. Сядь, – она указала пальцем на стул в углу. – Сядь и поговори ради разнообразия с собственной матерью.

Кэтрин опустилась на стул. Глядя на маленькую темноволосую женщину в кресле, она снова поймала себя на том, что желает, чтобы она была мертва, – и устыдилась собственных мыслей.

– Ну же, говори, я жду. Я хочу послушать, что за поучительные беседы ведет с тобой тетя Кэти.

– Мы не ведем никаких поучительных бесед. – Кэтрин говорила едва шевеля губами и старалась не смотреть на мать.

– Никаких поучительных бесед? О чем же вы тогда разговариваете? – Люси выпрямилась в кресле и подалась вперед. – Неужели тетя Кэти не делится с тобой своим деловым опытом? Я думала, она каждый день инструктирует тебя, как сделать деньги. Смотри у меня, – она погрозила дочери пальцем, – я с тебя шкуру сдеру, если ты тоже начнешь открывать публичные дома.

– Мама! Как ты можешь такое говорить, мама! Какая же ты бессовестная! – не выдержала Кэтрин. – Тетя Кэти никогда не делала ничего подобного, и ты сама прекрасно знаешь, что это неправда.

– Не говори мне, что она делала и чего не делала, потому что я знаю это лучше тебя. Ты, конечно, можешь не верить мне на слово, но зайди любопытства ради в полицейский участок и спроси у них, не сидела ли она в свое время в тюрьме за то, что содержала дом свиданий. Посмотрим, что они тебе скажут.

Кэтрин вскочила на ноги и склонилась над матерью, с возмущением глядя в ее неумытое усмехающееся лицо.

– Тогда почему ты берешь ее деньги, если считаешь, что она заработала их нечестным путем? Почему ты посылаешь меня к ней чуть ли не каждый день за деньгами? – Она говорила негромко, и в ее голосе слышалась горечь. – Почему, если ты считаешь ее грязной и распутной, ты позволила ей содержать всю нашу семью в течение стольких лет? Ведь если б не она, мы все уже давно бы оказались в приюте для нищих. Но почему ты обратилась к ней за помощью, если так презираешь ее? Ответь мне, почему? Впрочем, я знаю, почему. Потому что ты ленивая и порочная. Ты сама не в состоянии заработать ни гроша, и пропиваешь все деньги, которые приносит в дом отец. Ты винишь отца в том, что он плохо заботится о семье, но, если он опустился, это твоя вина. С ним бы все было в порядке, если б его жена не была скандальной, жадной алкоголичкой, которая только и умеет делать, что поливать грязью других. Ты испортила жизнь моему отцу и…

Поток ее красноречия был прерван звучной пощечиной. Потом Люси ударила ее по губам, по склоненной голове и в заключение пнула ногой с такой силой, что Кэтрин пролетела через всю кухню и, споткнувшись о порог спальни, упала лицом вниз на грязный дощатый пол. Рыдая, она медленно поднялась с пола и присела на один из четырех потрепанных тюфяков в маленькой спальне, опершись локтями о колени и накрыв руками голову.

Люси приблизилась к ней и, наклонившись, с угрозой прошептала:

– Раз уж мы с тобой затеяли сегодня разговор, хочу кое о чем тебя предупредить. Не смей больше встречаться с Томом Малхолландом, а не то твой отец живьем сдерет с тебя шкуру. Ты меня слышишь? Кузен он тебе или нет, вы с ним видитесь слишком часто, и твоему отцу это не нравится. Я передаю тебе, слова, и имей в виду, он сдержит свое обещание, если ты посмеешь его ослушаться.

Она снова подняла ногу и пнула дочь в бок. На пороге она обернулась и добавила:

– А я уж позабочусь о том, чтоб тебе как следует досталось от отца. Можешь быть уверена, я об этом позабочусь.

С этими словами она вышла из комнаты, хлопнув дверью так сильно, что та чуть не слетела с петель.

Глава 3

Каждый день в любую погоду Эндри выходил на свою обычную прогулку. Он шел пешком до фонтана на главной площади Вестоэ, там садился на трамвай и доезжал до конца Фаулер-стрит, откуда, пересев на другой трамвай, ехал до порта и проходил пешком примерно милю вдоль пирса. Он говорил, что эти ежедневные прогулки поддерживают его в форме и помогают сохранять здоровье. И в самом деле прогулки шли ему на пользу до тех пор, пока, два месяца назад, он не вернулся домой с болью в груди. В ответ на расспросы Кэти он признался, что чувствовал эту боль с самого обеда, и сказал, что это, должно быть, оттого, что он переел мясного пудинга.

Он наотрез отказался показаться врачу, однако не отклонил предложение Кэти сопровождать его во время прогулок.

Кэти эти послеобеденные прогулки казались очень утомительными, к тому же они разбивали ее день. У нее оставалось совсем мало времени, чтобы заняться организацией домашнего хозяйства и прочими мелочами, потому что всю первую половину дня она была обычно занята делами, а дважды в неделю посещала офис своего поверенного. Ее поверенным был теперь преемник мистера Хевитта – сам мистер Хевитт десять лет назад отошел от дел и поселился в Хэррогейте. Мистер Кении продолжал работать на нее и после того, как вышел на пенсию, до тех пор пока не скончался в 1901 году.

Когда они дошли до конца пирса, Кэти валилась с ног от усталости. Эндри, напротив, совсем не казался усталым. Бодрой походкой он обошел вокруг маяка, потом остановился и устремил взгляд вдаль, туда, где над бескрайними морскими просторами кружили с криками чайки. Сейчас, глядя на него, она поняла, что всякий раз, приходя сюда, он чувствует себя так, будто снова стоит на капитанском мостике корабля.

На обратном пути он указал ей на лайнер, который буксирные суда тащили к выходу между волнорезами.

– Сколько раз я проделал этот путь, Кэти? – сказал он.

И она, улыбнувшись, ответила:

– Неисчислимое количество раз, Энди.

Он удовлетворенно кивнул и погладил ее руку, лежащую на его локте.

– Я прожил очень счастливую жизнь, Кэти, – сказал он, все так же глядя на воду. – Очень счастливую, – повторил он, поворачиваясь к ней, только теперь более теплым, особым тоном. – И самую лучшую часть этой жизни я провел с тобой.

– Ох, Энди!

Она сильнее сжала его локоть, и он заметил слезы, выступившие на ее глазах.

– Не надо, Кэти, не плачь. Не плачь. Но то, что я сказал, – правда. – Немного помолчав, он добавил: – Мы оба грустим сегодня, потому что завтра расстанемся с Кэтрин… Ведь для тебя она как родная дочь. И не только для тебя – для меня тоже.

– Я знаю это, мой дорогой, знаю. Но она будет нам писать. Она пообещала, что будет писать не реже, чем дважды в неделю. А кроме этого, ты ведь знаешь, что она решила переселиться к нам, когда закончит колледж.

– Но это будет только через два года, Кэти. Может, до того времени мой корабль уже успеет уйти с отливом.

– Энди! Энди! – Она резко остановилась и повернулась к нему.

– Ах, дорогая, прости, я не хотел тебя огорчать. Но ты должна знать, Кэти, что я уже очень старый. Я сам только недавно понял, какой я старый. Я знаю, об этом неприятно думать, но надо смотреть правде в глаза. Я очень волнуюсь за тебя. Что будет с тобой, когда меня не станет?

– Энди, ради Бога, замолчи. Тебе не о чем волноваться.

– Я ничего не могу с собой поделать, Кэти. Ты до сих пор кажешься мне беззащитной и ранимой. Для меня ты все та же юная девушка с глазами, полными страха.

Она отвернулась и посмотрела в сторону.

– Не говори глупостей, Энди. Я больше ничего не боюсь, и мне нечего бояться, – сказала она, стараясь говорить твердо и с уверенностью.

Но эти слова не убедили его.

– Не пытайся мне лгать, Кэти. Я знаю, что страх еще жив в тебе. Даже в последние годы я часто вижу страх в твоих глазах – и понимаю, что прошлое никогда не умрет для тебя.

Что она могла на это ответить?

Несколько минут они шли молча, потом он снова заговорил. То, что он сказал, заставило ее затаить дыхание.

– Нильс когда-нибудь говорил тебе о женщине, которую он любит?

Она с усилием сглотнула. Убрав руку с его локтя, поправила шляпку. Но, когда она заглянула ему в глаза, то поняла, что за его вопросом не стоит никакого скрытого смысла. Он всего лишь спрашивал, знает ли она о женщине, которую любит Нильс, не догадываясь, что эта женщина и есть она.

– Нет. С чего ты взял, что у него есть женщина?

– Я знаю, что у него на уме какая-то женщина.

– Откуда ты это знаешь?

– Он сам мне так сказал.

Она снова отвернулась и посмотрела на море. Ее взгляд скользнул по воде и остановился на длинных песчаных отмелях.

– Что он тебе сказал об этой женщине? – спросила она, делая вид, что просто любопытствует.

– О, ничего особенного. Он только сказал, что думает об одной женщине. Вряд ли он имел в виду ту женщину из Хартпула.

– Из Хартпула? У него есть кто-то в Хартпуле? – голос Кэти звучал удивленно.

– Была. Он не знает, что я в курсе. Она вдова главного инженера. Мне рассказал об этом Андерсен, мой первый помощник, с которым я плавал в последние годы. Андерсен знал ее. Он сказал, она достаточно состоятельная женщина с хорошим домом и со своим собственным банковским счетом. Я тогда подумал, что, может, Нильс женится на ней и наконец обзаведется семьей. Но нет, он быстро к ней остыл. Мой сын очень разборчив в том, что касается женщин, Кэти. Ему трудно угодить. – Эндри тихо засмеялся. – Но сейчас он снова положил на кого-то глаз, и на этот раз, кажется, это у него всерьез. Может, он боится остаться один, когда выйдет на пенсию. Многие моряки со страхом думают о пенсии, потому что без моря они становятся очень одиноки. Я никогда не испытывал этого страха, Кэти, потому что у меня была ты.

Он взял ее под руку и притянул поближе к себе, и снова они шли молча. Потом он сказал:

– Думаю, я не пойду на собрание сегодня вечером.

– Почему, Энди? Ты ведь за все эти годы не пропустил ни одного собрания.

– О, мне начинает надоедать это сборище стариков. Они рассказывают все те же старые истории, смеются над анекдотами, которые все уже слышали по тысяче раз. Мне там больше не интересно. Даже виски потеряло для меня вкус.

– Нет, ты пойдешь на собрание, – твердо сказала она, зная, что он отказывается от встречи со своими старыми друзьями, потому что не хочет оставлять ее одну. – Я уже достаточно взрослая, чтобы остаться на один вечер одна. Тем более я не хочу, чтобы ты весь вечер ходил из угла в угол, думая о том, что ты потерял, оставшись дома.

Оба рассмеялись.

– Ах, ты все та же Кэти, которую я знал, – сказал Эндри. Приблизив лицо к ее лицу, он прошептал: – Ладно, я пойду туда. Только ты должна пообещать, что, если я вернусь пьяным, ты огреешь меня по башке медной кастрюлей. Обещаешь?

– Обещаю, – торжественно проговорила она, глядя ему в глаза.

И снова они засмеялись.

Войдя в гостиную, Кэти подошла к камину и протянула руки к ярко пылающему пламени. Она так замерзла во время прогулки, что попросила Джесси разжечь огонь пораньше. Она надеялась, что не подхватила простуду, – пока они гуляли по пирсу, она успела продрогнуть до самых костей.

Она только что побывала наверху в комнате Бетти. Она уговорила Бетти лечь в постель пораньше – у бедняжки так распухли ноги, что, казалось, еще немного, и вены лопнут. Бетти не любила отдыхать – она считала, что без нее домашнее хозяйство разладится, стоит ей хоть на день или на два отойти от дел.

Она посмотрела на медное ведерко, в котором почти не оставалось угля. Так было всегда, когда у Нелли появлялся свободный вечер. Джесси всегда забывала снова наполнить ведерко углем, прежде чем уйти домой. Кэти была рада, что Джесси всего лишь приходящая прислуга – приходящую прислугу легче уволить. Джесси сегодня нагрубила Бетти, и вообще была очень невнимательной служанкой. Кэти потянулась к шнуру звонка, на тот случай, если Джесси еще не ушла, чтобы попросить ее принести угля, но ее рука так и замерла в воздухе, когда позвонили в дверь. В ту же секунду она услышала, как дверь кухни открылась, кто-то быстрыми шагами пересек зал. Потом до нее донесся голос Джесси:

– О, капитан Нильс! – воскликнула девушка.

За этим последовал ее сдавленный смешок.

Кэти посмотрела на дверь в гостиную, думая, что, пока Нильс раздевается в прихожей, она могла бы незаметно проскользнуть к лестнице, подняться к себе и лечь в постель.

Тогда Джесси, найдя ее в постели, сказала бы Нильсу, что мадам уже легла и не может спуститься. Но она тут же поняла, что это бесполезно, – в таком случае Нильс сам поднимется к ней в спальню, а ей вовсе не хотелось принимать его, лежа в постели.

– Куда все подевались? – донесся до нее голос Нильса.

– Мадам в гостиной, капитан. А хозяин вышел.

Кэти сидела на кушетке с книгой в руках, когда дверь отворилась и на пороге появился Нильс. Ей было достаточно взглянуть на него один раз, чтобы понять, что он изрядно выпил.

– Привет. – Он тяжело опустился в кресло сбоку от кушетки.

– Добрый вечер, Нильс.

– Куда ушел отец?

– Он сегодня ужинает с товарищами.

– А, понятно. Значит, ты осталась одна?

Она оставила это замечание без ответа.

– Я не знала, что ты возвращаешься сегодня. Ты только что встал на якорь?

– Нет, мы встали на якорь еще до полудня.

Ее удивление, должно быть, изобразилось на ее лице, потому что он сказал насмешливым тоном:

– Ты хочешь спросить, почему я не пришел сразу и где я был с полудня до восьми вечера?

Она снова оставила без внимания его реплику. Отвернувшись, она закрыла книгу и отложила ее в сторону.

– Ты хочешь есть, Нильс? – спросила она, не глядя на него. – Я могу попросить Джесси накрыть для тебя.

– Нет. Нет, спасибо, Кэти, но я сыт. В данный момент я переполнен до отказа – мое брюхо переполнено едой и вином, а голова… голова переполнена разными сведениями. Ты ни за что не догадаешься, в чьем обществе я провел сегодняшний день. Это один твой давний друг.

Она сидела неестественно прямо, глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Точнее, отец этого человека был твоим другом, – сказал Нильс с нехорошей усмешкой.

Она тут же подумала о Бернарде Розье, потом, по ассоциации, о его сыне Дэниеле и о своей дочери Саре. Может, Сара и Дэниел вернулись в Англию? При мысли, что она снова сможет увидеться с дочерью, в ней зародилась тайная радость.

– Его отца зовут Генри Коллард. Ты помнишь Генри Колларда?

При этом незнакомом имени Кэти испытала разочарование. Значит, то, что собирался сообщить ей Нильс, не имело отношения к Саре.

– Коллард? Я никогда не знала человека по фамилии Коллард.

– О, постарайся припомнить, Кэти. Ты должна его знать. Вспомни былые времена – Генри Коллард был твоим клиентом.

Она замерла, не в силах пошевелиться. Кровь отхлынула от ее лица, и оно стало бледным как полотно. Не только слова Нильса, но и его тон, сама его манера держаться были оскорбительными. Он сидел, подавшись вперед в кресле и приблизив к ней лицо, и на его губах играла недобрая усмешка.

– Молодой Коллард, его сын, – то есть не такой уж он и молодой, ему примерно столько же лет, сколько мне, а его отцу сейчас, должно быть, уже под восемьдесят – в общем, он рассказал мне о той ночи, когда его отец приходил к тебе вместе с Розье. Может, ты скажешь, что Розье ты тоже не знаешь? Ты тогда ударила его по голове подсвечником… Теперь ты вспомнила?

Кэти так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Ее горло свела нервная судорога, и ей казалось, что она сейчас задохнется.

– Ту ночь я никогда не забуду, – с трудом проговорила она.

Казалось, это признание застало его врасплох. Он удивленно приподнял брови и с минуту молча смотрел на нее, потом сказал:

– Что ж, по крайней мере ты откровенна. Я, честно говоря, не ожидал, что ты сознаешься так быстро.

– Что ты хочешь сказать? В чем я должна сознаваться? Эти двое мужчин ворвались силой в мою…

– О, перестань. Перестань. Я только что похвалил твою откровенность, а ты все испортила. Я знаю, как все обстояло на самом деле, Кэти. Одна из шлюх, которая работала на тебя, подцепила их в каком-то кабаке и привела к тебе, чтоб ты помогла ей их обслужить…

– Как ты смеешь! – Ее глаза сверкали от ярости.

– О, я смею, Кэти… потому что это правда. Не вставай. – Видя, что она собирается подняться на ноги, он протянул руку и толкнул ее назад, заставив откинуться на кушетке. Этот жест был грубым, таким же, как и его тон. – Я зол на себя самого за то, что позволял тебе делать из меня идиота в течение стольких лет, – продолжал он. – Все эти годы я считал тебя верной женой и добродетельной женщиной – это тебя-то, содержательницу борделей! Ты строила из себя добропорядочную леди, и я верил тебе и сдерживал свои желания, боясь тебя оскорбить. А он, мой дорогой папочка, дал мне такое романтическое описание вашей первой встречи! Ты была бедной девушкой, у которой не было в кармане ни гроша, но которая предпочла бы умереть с голоду, чем продаться какому-то мужчине… за исключением, конечно, его. Он сказал, что купил тебе твой первый дом, с которого и начался твой процветающий бизнес… Смешно, не так ли? Ведь когда вы встретились, твой бизнес уже процветал и ты вовсе не нуждалась в том, чтобы кто-то покупал тебе дом, потому что уже была хозяйкой борделя – и, может, не одного. Разве не так, моя дорогая Кэти? Или мне следует называть тебя мадам Кэти? Скажи, сколько мужчин у тебя было за твою жизнь? Сначала были Розье и Бантинг. Бантинг, правда, женился на тебе, здесь все, можно сказать, чисто. Потом – мой дорогой папочка, который тоже оказался достаточно наивен, чтобы жениться на тебе. И Хевитт. О да, конечно, старик Хевитт! А еще было множество других, о которых ни я, ни мой отец никогда не слышали…

– Когда… когда твой отец вернется… – Слова застряли у нее в горле, и она не смогла договорить.

– Что ты сделаешь, когда отец вернется? А ну-ка, скажи, что ты сделаешь? Расскажешь ему о нашем разговоре? Или о всех тех мужчинах, что были у тебя?

Нильс положил руку на ее колено, и при его прикосновении ею овладела бешеная ярость, которая заставила ее на мгновение забыть о страхе. Размахнувшись, она изо всех сил ударила его по руке.

– Не смей ко мне прикасаться! – закричала она, вскакивая на ноги. – Не смей!

Он тоже встал. Не произнося больше ни слова, он схватил ее руки и прижал их к ее бокам, не позволяя ей пошевелиться, потом заставил ее запрокинуть голову и впился зубами в ее шею.

Отчаянно вырываясь, она ударила его ногой по колену, но это не помогло. Его рот оставил ее шею и впился в ее губы. Его поцелуй был злобным и грубым. Когда он укусил ее за верхнюю губу, она изогнула спину, стараясь оттолкнуть его от себя, – и, потеряв равновесие, упала на кушетку. Он упал вместе с ней. Навалившись на нее всем телом, он продолжал терзать ее губы.

Она слышала, как открылась дверь. Но она не услышала шагов… Высвободившись из цепких объятий Нильса, она сползла с кушетки и села на пол. На пороге стояла Джесси и смотрела на них ошеломленными глазами.

– Я… я пришла за ведерком, мэм. Я… я хотела принести угля.

– Уходи! Мне не нужен уголь! – взорвалась Кэти.

Опомнившись, она протянула одну руку к девушке, прижимая другую руку к груди, чтобы унять отчаянное сердцебиение. – Джесси, я… я должна тебе объяснить. Я объясню… объясню тебе все завтра утром.

– Да, мэм. – Горничная перевела глаза с Кэти на Нильса, который шел к камину, оправляя на ходу пиджак. – Да, мэм, – повторила она, но в ее тоне не было и капли почтения.

Когда дверь закрылась за Джесси, Кэти медленно повернула голову и посмотрела на Нильса. В эту минуту ей вспомнилась Тереза – Тереза, которая не моргнув и глазом разрядила целую обойму пуль в Бернарда Розье. Сейчас она понимала, что должна была чувствовать Тереза, спуская курок, – и всей душой пожелала, чтобы у нее в руках был сейчас пистолет. Облизав распухшие истерзанные губы, она заговорила, и звук собственного голоса показался ей чужим. В нем не было ни дрожи, ни страха. Только решимость – отчаянная, жестокая решимость.

– Нет, я не стану ничего говорить Энди, – сказала она. – Я хочу, чтобы он спокойно дожил свой век. Но, клянусь перед Богом, если ты еще хоть раз прикоснешься ко мне, я убью тебя, неважно, какие последствия ожидают меня за это. И еще. То, что рассказали тебе сегодня, – ложь. Ложь, слышишь? Приход тех двух мужчин в мой дом был ошибочно истолкован. Точно так же, как сегодняшний эпизод будет ошибочно истолкован, когда эта девушка вынесет свои новости за стены этого дома. И я никогда не смогу доказать, что это неправда.

Она поднялась с пола и, пошатнувшись, выбросила вперед руку, стараясь ухватиться за дверную ручку. Ее тело наклонилось вбок, и она едва удержалась на ногах. Нильс приблизился к ней и посмотрел на нее в упор. В его глазах были и ярость, и желание. Не говоря ни слова, он наблюдал, как она открывает дверь и нетвердой походкой выходит из комнаты. Когда дверь за ней закрылась, он начал изрыгать громкие проклятия на своем родном языке, шагая взад-вперед по гостиной.

Глава 4

Оставалось восемь дней до Рождества. Эндри уже несколько недель был нездоров, и Кэти очень волновалось за него. Его душевное состояние тоже тревожило ее. Он больше не был тем веселым разговорчивым Энди, каким она привыкла его видеть. Он часами просиживал в задумчивости, а иногда смотрел на нее каким-то странным, долгим взглядом. В такие минуты она задумывалась, не знает ли он о том, что произошло между нею и его сыном в тот вечер в гостиной, – но сразу же отметала это предположение. Ведь если б он узнал, что Нильс пытался, напав на нее, заняться с ней любовью, он бы обязательно спросил у нее, почему она молчала об этом, – и почему молчала все эти годы, скрывая от него, что его сын настойчиво ухаживает за ней. Могла ли она рассчитывать, что Эндри ей поверит, если она скажет, что скрыла от него это лишь потому, что не хотела причинять ему беспокойство, а главное, не хотела послужить причиной его разрыва с сыном? Поверит ли Эндри, что она никогда не отвечала на ухаживания Нильса, напротив, делала все возможное, чтобы их пресечь? Если б речь шла о любом другом мужчине, он бы, конечно, поверил. Но Нильс… Нильс так походил на него внешне! Взглянув на сына и увидев в нем себя самого, каким он был тридцать лет назад, он мог подумать, что она, желая вернуть себе прежнего Энди, действительно изменила ему с его сыном… Она могла себе представить, как бы ему было больно.

Наутро после эпизода в гостиной Кэти объяснила Джесси, что капитан Нильс был очень пьян и не отдавал себе отчета в том, что делает, и то, что случилось, случилось помимо ее воли. На это девушка ответила: «Да, мэм. Я понимаю, мэм», – однако ее взгляд был дерзок и насмешлив. Кэти знала, что Джесси не поверила ни одному ее слову.

Ей становилось дурно при мысли о том, что Джесси могла рассказать о ней всем в округе. Посоветовавшись с Бетти, она решила не увольнять горничную, чтобы не портить с ней отношения и не спровоцировать ее тем самым на злоязычие.

Было еще что-то, что беспокоило Кэти. Это касалось Кэтрин. Кэтрин пробыла в колледже целые две недели, прежде чем от нее пришло первое письмо, и это письмо показалось Кэти странным. Оно разительно отличалось от тех писем, которые она привыкла получать от своей внучатой племянницы, и было очень коротким и сухим. У Кэти создавалось впечатление, что девушка во время написания письма пребывала в очень дурном расположении духа. И еще ей казалось странным, что в течение всего семестра Кэтрин ни разу не приехала домой на выходные. Теперь прошло уже два дня после окончания семестра, а она еще не вернулась домой.

На прошлой неделе к ней приходили, как обычно, дети Люси, чтобы взять фунт, причитающийся их матери за согласие отдать Кэтрин в колледж, – когда Кэтрин не было дома, они приходили к ней все вместе. Майк сказал, что их мать собирается надавать Кэтрин по шее, когда она вернется, за то, что она за несколько недель не написала домой ни строчки. К этому Майк прибавил непристойные выражения, высказанные его матерью в припадке злобы. Язык, на котором изъяснялся мальчик, очень смешил Эндри, Кэти же становилось скорее грустно, когда она слушала этого ребенка, перенявшего от своей пропойцы матери ее грубый жаргон.

Вчера Эндри, видя, что она пребывает в постоянном волнении из-за Кэтрин, сказал:

– Подожди до завтрашнего утра, когда они снова придут за деньгами. Тогда ты сможешь расспросить их о Кэтрин.

Но в эту субботу дети не пришли. Такое случалось впервые, и Кэти не знала, что и думать. Неужели Люси забыла послать их за деньгами? Ее тревога за Кэтрин стала невыносимой, и она не находила себе места.

– Почему бы тебе самой не пойти к ним и выяснить, что у них стряслось? – подсказал Эндри.

– Нет, Энди, я не могу туда пойти. Они никогда не приглашали меня к себе. Я думаю, Люси не хочет, чтобы я видела, как они живут.

– Но ты не можешь больше пребывать в неведении! Ведь ясно, что что-то случилось, иначе Кэтрин уже давно бы прибежала к нам. Я уверен, что не произошло ничего страшного, но ты думаешь Бог знает что и изводишь себя.

– Знаешь что, Энди, – Кэти подалась вперед в кресле и протянула руки к огню, – я думаю, может, пребывание в колледже изменило ее, и она забыла о нас? Конечно, это кажется смешным, но это единственное объяснение, которое я могу найти…

– Конечно, это смешно, Кэти. Чтобы колледж изменил Кэтрин? Да такого быть не может! Разве колледж изменил бы тебя? А у Кэтрин тоже очень самостоятельный характер, она остается самой собой в любой ситуации. Послушай, по-моему, ты должна немедленно поехать в Джарроу. Ты скажешь Люси, что волнуешься за Кэтрин, а потому решила заглянуть к ним и выяснить, в чем дело.

– Это… это очень деликатная ситуация, Энди. Люси может подумать, что из-за того, что я даю им каждую неделю деньги, я предъявляю какие-то права на ее дочь. Ты ведь знаешь, все эти годы она ревновала Кэтрин ко мне. Мне будет очень неприятно, если она подумает, что я покупаю у нее за деньги возможность общаться с ее дочерью.

– Ну что ж, тогда подожди еще немного. Дай ей время. Но, если она не появится к чаю, поезжай к Люси.

И Кэти действительно поехала в тот день к Люси, но не потому, что так ей посоветовал Эндри. На это ее вынудили непредвиденные обстоятельства, а именно неожиданный визит Тома Малхолланда.

Они только что закончили ленч, и Эндри сидел в курительной с трубкой. Она знала, что скоро его потянет в сон, и он проспит в своем кресле до половины четвертого, когда она принесет ему чашку чаю.

После ленча она поднялась в спальню, решив немного отдохнуть. Но не успела она прилечь, как позвонили в дверь. Через некоторое время Бетти вошла в комнату и, прикрыв за собой дверь, тихо сказала:

– Пришел… пришел тот молодой человек, который всегда поджидал Кэтрин за воротами. Том Малхолланд. Он хочет поговорить с тобой.

Кэти вздрогнула и повернулась к Бетти:

– Что-нибудь случилось с Кэтрин?

– Я не знаю, Кэти, он мне ничего не сказал. Но… по-моему, ты должна быть готова к чему угодно. Этот парень… он выглядит просто ужасно. Его кто-то очень сильно побил. И у него такое лицо, словно он сам собрался кого-то убивать.

Кэти быстрым шагом вышла из спальни. На лестничной площадке она обернулась и спросила у Бетти:

– В какую комнату ты его провела?

– Он ждет тебя в маленькой гостиной.

Она бегом спустилась по лестнице и пересекла зал. При виде молодого человека, поджидающего ее в маленькой гостиной, она замерла на пороге. До этого она никогда не видела Тома вблизи, но если б и видела, сейчас бы все равно не узнала. Его лицо было избито в кровь, один глаз заплыл, верхняя губа рассечена, а щека и лоб были темно-фиолетового цвета. Нервно сжимая перед собой руки, она медленно прошла через комнату и остановилась примерно в ярде от него.

– О Боже, кто же тебя так отделал? – прошептала она, качая головой.

Его окровавленные губы пошевелились. Когда он открыл рот, она увидела, что сбоку у него выбито несколько зубов.

– Отец Кэтрин, – ответил он, и в его тоне слышалась горечь.

Она заметила, что он не сказал «дядя Пат», а сказал «отец Кэтрин» так, словно тот не приходился ему родственником.

Она снова покачала головой.

– Но за что? – тихо спросила она.

Он задрожал всем телом, и его израненное лицо исказила гримаса ярости. Он несколько раз пошевелил губами, прежде чем заговорить.

– Потому что Кэтрин беременна, и ее отец винит в этом меня, – прорычал он.

Кэти сжала руки в кулаки и прижала их к щекам.

– О нет! Нет! – закричала она.

– О да! Да! – Он тоже перешел на крик. Потом, склонившись к ней, проговорил прерывистым шепотом: – Но я здесь ни при чем. Вы слышите? Я здесь ни при чем. Но он не позволил мне сказать ни слова. Он пришел к нам и вытащил меня из постели, и, прежде чем я успел понять, что ему от, меня нужно, он начал бить меня кулаками и ногами. Он бы забил меня до смерти, если б не вмешались наши соседи. Я… я так и не понял, за что он меня бьет. Потом пришел мой отец и увидел, что сделал со мной Патрик. Он сказал, что убьет Патрика, и пошел его искать. Но когда он вернулся, он был готов убить меня – и убил бы, если б я уже и так не валялся без сознания… Они все в это поверили. Мои родители тоже думают, что отец ребенка – я.

Кэти опустилась на краешек стула и жестом пригласила Тома сесть, но он остался стоять на ногах.

– Нет, нет, я пришел сюда не для того, чтоб сидеть с вами и вести светскую беседу. Я пришел, чтобы сказать вам, кто сделал это с Кэтрин.

– Сказать мне? – Она ошеломленно посмотрела на него. – Ты… ты это знаешь?

Он быстро кивнул, потом поднял руку и прижал ее к щеке, словно почувствовав внезапную боль.

– В вечер накануне своего отъезда в колледж она была здесь, – он указал пальцем в пол, и его голос звучал очень резко. – Я в тот вечер ушел с работы позднее обычного, но решил пройтись сюда на тот случай, если она задержалась у вас допоздна. Когда я проходил мимо фонтана, я увидел ее. Она садилась на трамвай вместе с мужчиной в капитанской форме – это тот самый мужчина, которого она называет дядей Нильсом. А теперь посудите сами: через два дня после этого я виделся, с дядей Патом, и он рассказал мне, что вечером накануне отъезда Кэтрин вернулась домой вся в слезах и сказала, что за ней гнался мужчина. Она сказала: когда она шла через пустырь, какой-то незнакомый мужчина выскочил из темноты и схватил ее. Дядя Пат говорит, она проплакала всю ночь до самого утра. – Том протянул к ней руку. – Надеюсь, хоть вы-то верите, что это сделал не я? – теперь в его голосе слышалась мольба. – Вы понимаете, что она не сказала всей правды дома? Не было никакого незнакомого мужчины. Этот тип, ваш сын, или пасынок, – голос Тома снова зазвучал агрессивно, – он провожал ее домой. А на пустыре… там темно и растет высокая трава. Там полным-полно всяких впадинок и ложбинок, где можно спрятаться. И даже если люди слышали ее крики, никто не стал бы вмешиваться. На том пустыре всегда встречаются влюбленные парочки, и никто не обратил бы внимания на кричащую девушку… Я уверен, это случилось именно тогда. И это сделал именно он и никто другой, в этом у меня тоже нет сомнений. Я пришел сюда, чтобы рассказать вам всю правду и разобраться с ним.

Закончив говорить, Том распрямил плечи и сжал кулаки, всем своим видом выражая боевую готовность. Кэти закрыла глаза и откинулась на спинку стула. О Боже! Боже мой! Бедная, бедная Кэтрин! Сейчас она вспомнила Бернарда Розье и то, что случилось с ней самой в ночь бала; потом представила себе пустырь, поросший высокой травой, и ложбинки, в которых лежали влюбленные парочки… Она убьет его, убьет. Она возьмет на кухне нож и перережет ему глотку. Грязная, поганая свинья!

«Я больше не стану к тебе прикасаться, Кэти, можешь быть в этом уверена. Но не думай, что тебе удалось от меня отделаться, – сказал он ей на следующее утро после сцены в гостиной. – Есть много способов причинить человеку боль, не дотронувшись до него и пальцем. И я знаю, как сделать тебе больно». А в тот вечер он вызвался проводить Кэтрин домой, – он как раз должен был идти в порт и сказал, что им по пути. Да, он сделал это нарочно, чтобы причинить зло ей, Кэти… Как же он был грязен и мерзок!

Но что будет с Энди, когда он узнает об этом? А ей придется рассказать ему обо всем, она не сможет скрыть от него то, что случилось с Кэтрин.

– Кэтрин не сказала, кто отец ребенка? – спросила она, глядя полными ужаса и отчаяния глазами на молодого человека, стоящего перед ней.

– Нет. Она только сказала, что это не я, но они ей не поверили, потому что она отказалась назвать имя мужчины. А она никогда не скажет его имени, потому что не хочет огорчать вас. Я потому и пришел к вам. Я хочу, чтобы вы пошли вместе со мной к ее родителям и рассказали им всю правду. Мне они никогда не поверят.

Кэти медленно поднялась со стула и посмотрела в упор на Тома.

– Я пойду с тобой и повидаюсь с Кэтрин, но я не могу сказать ее родителям имя этого мужчины. Ты тоже не можешь им это сказать. То, что знаем мы с тобой, – всего лишь домыслы. Кто этот мужчина, должна сказать сама Кэтрин.

Но, говоря это, она уже знала, что Кэтрин никогда не признается родителям, что отец ее ребенка – Нильс. И снова она вспомнила свою собственную историю, вспомнила, как тщательно скрывала имя отца своего ребенка, боясь навлечь беду на своих близких…

– Где он? – спросил Том.

– Его сейчас нет дома. Я не знаю, когда он вернется.

– Но вы бы не сказали мне этого, даже если бы знали, не так ли?

– Ты ошибаешься, Том. Я бы тебе сказала.

Он моргнул, удивленно глядя на нее, и поморщился от боли. Его подбитый глаз слезился.

– Я бы очень хотела, чтобы он получил по заслугам, – с горечью в голосе сказала она. – И я была бы только рада, если б ты сделал с ним то же, что сделал с тобой отец Кэтрин. Но тебе никогда не удастся победить его в драке. Он очень здоровый и сильный, а ты и так едва держишься на ногах. Но не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы он был наказан.

Она слышала, как Том заскрежетал зубами.

– Может, он большой и сильный, но я сейчас так ненавижу его, что мог бы превратить в лепешку, попадись он только мне в руки… Но вы ведь не знаете, что я люблю Кэтрин. Да, я люблю ее и всегда любил. И всегда буду любить, что бы ни случилось. И я знаю, что она тоже меня любит. Мне все равно, как вы на это посмотрите, но я говорю вам: мы с Кэтрин любим друг друга.

Кэти посмотрела на него с симпатией.

– Я очень рада этому, Том, – сказала она. – И я на твоей стороне.

Ее слова и доброжелательный тон, которым они были сказаны, удивили Тома. Он с минуту изучал ее лицо, словно решая про себя, можно ли ей верить, потом сказал вызывающим тоном:

– О нет, вы ведь наверняка хотите, чтобы она вышла замуж за какого-нибудь знатного джентльмена. Я знаю, я знаю. Такой жених, как я, вас не удовлетворит.

– Успокойся, Том, – резко сказала она. – И послушай меня внимательно. Если Кэтрин действительно любит тебя, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы смогли пожениться. Но это мы обговорим потом. Сейчас мы пойдем к ней. Подожди меня здесь, пока я оденусь.

Выйдя из гостиной, она направилась в курительную. Положив руку на плечо мирно похрапывающего Эндри, она легонько встряхнула его.

– Да, Кэти? – сонно пробормотал он, не открывая глаз.

– Проснись, Энди. Я должна кое-что тебе сказать.

Он открыл глаза и посмотрел на ее взволнованное лицо.

– Что случилось, дорогая?

– Этот парень, кузен Кэтрин, он пришел сказать мне, почему Кэтрин не появляется у нас. – Она взяла его за руку и крепко сжала его пальцы. – У Кэтрин будет ребенок, Энди.

– Кэтрин? Кэтрин беременна? – Он медленно качал головой из стороны в сторону, словно отказываясь в это верить. – А отец ребенка он, ее кузен?

– Нет. Но Том любит ее, а ее отец жестоко избил его, решив, что виноват он. Бедный парень даже не знал, за что его бьют. Он выглядит просто ужасно. Я… я думаю, кто-то напал на нее, когда она шла домой через пустырь. Я сейчас же поеду к ней.

– Да, да, поезжай. – Эндри поднялся с кресла и снова покачал головой. – Привези ее сюда. Она теперь должна жить у нас, и мы позаботимся о ней и о ребенке.

– Я постараюсь, если Люси отпустит ее со мной, – сказала она, направляясь к двери.

Когда она уже вышла из комнаты, до нее донесся его голос.

– Кэтрин! На Кэтрин напали! – говорил он, рассуждая с самим собой. – Но почему такое случается только с хорошими девушками?

Поднимаясь по лестнице, она сама задавалась этим же самым вопросом: почему?

Прошло много лет с тех пор, как Кэти в последний раз была в этой части Джарроу. Когда они с Томом сошли с трамвая и углубились в лабиринт унылых улочек, полных неряшливых визжащих детей, она возблагодарила судьбу за то, что сама выросла в поселке, окруженном со всех сторон полями, а не на грязной городской улице.

Том остановился перед обшарпанной коричневой дверью.

– Это здесь, – сказал он. – Я буду ждать вас на трамвайной остановке.

Кэти кивнула. Когда он ушел, она постояла еще с минуту перед дверью, прежде чем постучаться.

Она уже много лет не видела Люси и сейчас не могла поверить, что женщина, которая открыла ей, и есть ее племянница. Кэтрин говорила ей, что ее мать в последние годы катилась по наклонной плоскости, и все же она была поражена при виде Люси. Люси, которой сейчас было сорок с небольшим, выглядела намного старше ее самой. К тому же она казалась ужасно неряшливой. Наверное, она уже несколько дней не умывалась и не причесывалась.

Люси заговорила первой.

– Ах, это вы, – сказала она, качая головой. – Дурные новости доходят быстро, не так ли?

– Можно мне войти, Люси?

Люси пошире открыла дверь, и Кэти вошла в переднюю, которая служила также спальней. Квартира располагалась на первом этаже, и всего в ней было три комнаты; в этой комнате стояли медная кровать и драный диван. Кроме кровати и дивана, в комнате больше не было никакой мебели, даже стула. Некрашеный дощатый пол был черным от грязи. Кэти сейчас с жалостью подумала о Кэтрин, которая выросла в таких ужасных условиях.

Кэтрин вышла из судомойни в ту самую минуту, когда она вошла на кухню. В течение некоторого времени они молча смотрели друг на друга, потом девушка, склонив голову, повернулась, намереваясь уйти в смежную спальню, но Люси преградила ей путь.

– Нет, мадам, даже не пытайся прятаться. Тебе негде спрятаться от позора. Сядь, мадам. Твоя тетя Кэти пришла навестить тебя.

Кэтрин, не поднимая головы, покорно опустилась на стул.

– Вы зря тратили на нее деньги, – продолжала Люси, поворачиваясь к Кэти. – Все эти годы вы не жалели на нее денег, послали ее учиться, а она пренебрегла вашей заботой. Да, да, она пренебрегла вами, наплевала на вас, вот что она сделала. – Люси взяла в углу стул и пододвинула его к Кэти. – Присядьте. И извините меня за беспорядок, но с тех пор, как я узнала эту новость, я просто не в состоянии что-либо делать – у меня все валится из рук. О да, это сразило меня наповал. Что же касается ее отца… – Она закрыла глаза и, опустив подбородок на грудь, покачала головой из стороны в сторону так, будто не находила слов, чтобы описать, как принял эту новость Патрик. – Я предупреждала ее, тетя Кэти, – заявила она, резко подняв голову. – Я предупреждала ее. Я тысячу раз ей говорила: твой отец не хочет, чтоб ты виделась с этим Томом Малхолландом. Сначала мы вообще не знали, что они встречаются, потому что он никогда не переступал порог нашего дома. Но маленький Майк выследил их. Он видел, как они идут вместе через пустырь каждый раз, когда она возвращалась от вас. Каждый вечер Том Малхолланд провожал ее домой. Это длится у них уже давно.

Кэти смотрела на Люси, пока та говорила, но краем глаза она видела Кэтрин, чье лицо покрылось мертвенной бледностью. Она хотела подойти к ней, обнять ее и утешить, но почему-то не смогла пошевелиться и продолжала слушать Люси.

– В тот вечер перед тем, как уехать в колледж, – говорила Люси, повысив голос, – она пришла домой в расстроенных чувствах и сказала, что за ней гнался незнакомый мужчина. Должно быть, она как раз тогда поняла, что залетела, и устроила этот спектакль, чтоб свалить все потом на незнакомца. Это он ее подучил. Том Малхолланд. И это он сделал ей ребеночка…

Прежде чем Люси успела договорить, Кэтрин вскочила на ноги, опрокинув стул.

– Это не он! – с возмущением закричала она. – Сколько раз я должна тебе повторять, что это не он? Клянусь Богом, это не он. Не он, слышишь?

– Ты можешь клясться Богом и всеми святыми, можешь клясться Мадонной и архангелами, пока не посинеешь, но никто в этом доме не поверит тебе.

Мать и дочь посмотрели друг на друга, и во взглядах обеих была нескрываемая ненависть. Но потом возмущение Кэтрин прошло, и казалось, все силы покинули ее. Пошатнувшись, она ухватилась обеими руками за край кухонного стола и согнулась пополам.

Люси села и скрестила на груди руки. Раскачиваясь всем телом, она посмотрела на Кэти и жалобно проговорила:

– Что будет, когда родится ребенок? Как он будет расти без отца? А мы не сможем прокормить еще один рот, нам уже и так трудно кормить их семерых. Я сказала ей, пусть идет со своим ребенком в работный дом, потому что мы не в состоянии его содержать. Тем более что вы теперь наверняка перестанете нам помогать. Я и не ожидаю, что вы будете нам помогать после того, что она натворила. – Она подалась вперед на стуле и медленно покачала головой. – И вы будете совершенно правы. Я как раз вчера говорила Пату: тетя Кэти правильно сделает, если откажется нам помогать после того, как наша дочь разочаровала все ее надежды, пренебрегла ее заботой. Она оскорбила вас и ваши самые лучшие чувства – вот что она сделала.

– Перестань молоть чепуху, Люси, – резко сказала Кэти.

Это были ее первые слова с тех пор, как она вошла в дом, и при звуке ее голоса Кэтрин вздрогнула и еще ниже склонила голову. Кэти с жалостью посмотрела на девушку, которая стыдливо прятала от нее лицо, не решаясь взглянуть в ее сторону.

– В любом случае, тетя Кэти, даже если вы захотите ей помочь, она не станет принимать вашу помощь, – заявила Люси, и Кэти снова повернулась к ней. – Она сама так сказала. Я знаю, вы очень добры и не сможете бросить ее на произвол судьбы, несмотря на то, что она сделала, но она решила больше не брать ваших денег. Я говорила ей вчера, чтоб она пошла к вам, – но нет! Нет, она не пожелала повидаться со своей тетей Кэти. После всего того, что вы сделали для нее, она не пожелала вас видеть. Если б вы были ее родной матерью, вы бы не смогли сделать для нее больше. Я всегда говорила, вы относились к ней как к родной дочери. Если не верите, спросите у Патрика. А она даже не хочет вас видеть.

Кэти медленно поднялась на ноги и, подойдя к Кэтрин, мягко дотронулась до ее руки.

– Поедем к нам, Кэтрин, – сказала она. – Нам надо поговорить.

Кэтрин отвернулась как можно дальше от Кэти, чтобы та не видела ее лица.

– Нет, тетя Кэти, я не могу, – прошептала она.

Кэти отошла от девушки и приблизилась к Люси. Наклонившись к ее уху, она прошептала:

– Ты не могла бы оставить нас одних на минутку?

Люси с заговорщическим видом кивнула и, поднявшись со стула, вышла в судомойню и оттуда на улицу. Через минуту Кэти увидела в окно, как она пересекла задний двор. Тогда она снова подошла к Кэтрин и, взяв ее за локоть, повернула лицом к себе. Но девушка так низко склонила голову, что Кэти могла видеть только ее макушку.

– Кэтрин, – твердо сказала она. – Кэтрин, послушай меня. Я знаю всю правду. Я знаю, кто это сделал. Ты должна поехать со мной. Обещаю, что ты его не увидишь. Но нам с тобой надо спокойно поговорить, а мы не можем говорить здесь.

Кэтрин медленно подняла голову. Ее рот был приоткрыт, глаза были абсолютно сухими, и в них застыло невыразимое отчаяние. Но по мере того как смысл сказанного Кэти доходил до нее, к отчаянию прибавлялось удивление.

– Откуда ты об этом знаешь? – прошептала она.

– Я не могу сказать тебе всего сейчас. Мы поговорим обо всем дома. Но я знаю, почему ты молчала. Ты ведь боялась причинить боль мне и дяде Энди, не так ли?

Голова Кэтрин снова склонилась.

– Иди одевайся, и поживее. Мы сейчас же едем ко мне. – Теперь Кэти говорила резко и нетерпеливо. – И возьми с собой все вещи, которые могут тебе понадобиться. Ты больше не вернешься сюда.

– О, тетя Кэти!

Лицо Кэтрин сморщилось, и ее плечи задрожали. Кэти схватила обе ее руки, видя, как ее глаза наполняются слезами.

– Не здесь, не здесь! – воскликнула она. – У тебя будет время выплакаться дома. А сейчас иди и быстро собирай вещи.

Когда Люси вернулась на кухню, Кэтрин уже была в спальне. Люси приподняла брови, вопрошающе глядя на Кэти.

– Она согласилась поехать к нам, – сказала Кэти. – Но я не знаю, сколько времени она у нас пробудет. Как бы то ни было, – Кэти потянулась за своей сумочкой, которую она повесила на спинку стула, – пока она будет у нас, вы, можете каждую субботу посылать к нам детей за деньгами.

– О, спасибо вам, тетя! Как же вы добры! Не знаю, что бы мы без вас делали. Если б не вы и не ваша доброта, мы все уже давно были бы в работном доме. Я всегда это говорила и не боюсь повторить сейчас. Но я лучше сразу вас предупрежу: от нее вы не дождетесь благодарности. Неблагодарное отродье, вот кто она такая! Она моя дочь, и я не должна говорить так о ней, но это правда. Не знаю, в кого она такой уродилась. А какой позор нас ожидает, когда появится ребенок! У него никогда не будет отца, не будет имени. Потому что, даже если она заставит этого подонка Тома признать ребенка, Пат никогда не позволит ей выйти за него замуж. Никогда, ни за что на свете – уж я-то знаю, дело не только в том, что он приходится ей двоюродным братом. Он принадлежит к англиканской церкви, и мой муж никогда не допустит брака между ними. Он бы скорее разрешил ей обвенчаться с арабом из Костефайн-Тауна, чем с Томом Малхолландом. В любом случае кузену и кузине неприлично вступать в брак.

Едва сказав это, Люси прикусила язык и отвела глаза от Кэти. Она только сейчас вспомнила, что дочь этой женщины вышла замуж за молодого человека, который приходился ей братом по отцу. Она служила у Чарлтонов, когда эти молодые люди поженились, но тогда она еще не знала о кровном родстве между ними и узнала об этом только несколько лет спустя. Но она ни в коем случае не должна показывать Кэти, что осуждает подобные браки, а то еще Кэти, чего доброго, рассердится и откажет ей в деньгах.

– Однако такие браки заключались во все времена и всегда будут заключаться, – поспешно добавила она, пытаясь исправить свою оплошность. – Люди могут и не знать, что приходятся друг другу родственниками. В этом нет ничего страшного, если родственники становятся мужем и женой. А что касается Кэтрин и Тома, все дело здесь не в родстве, а в религии. Лично я не имею ничего против англиканцев – вы, наверное, знаете, что мой отец воспитал всех нас в англиканской вере. По мне, пусть выходит замуж за Тома хоть сейчас, так, по крайней мере, она бы избежала позора. Но Патрика никогда не удастся переубедить. Он уверен, что только католики попадают в рай, а все остальные после смерти жарятся в аду.

Появление Кэтрин положило конец болтовне Люси. Девушка вышла из спальни с коричневым чемоданом в руках; на ней было синее пальто и шляпа. При виде Кэтрин сердце Кэти болезненно сжалось. Этой девушке было всего лишь восемнадцать лет, но молодость покинула ее, и она уже успела превратиться во взрослую, обремененную заботами женщину. Кэти вспомнила, как она сама распрощалась со своей юностью в тот день, когда вышла замуж за Бантинга. Но нет, нет, Кэтрин не ожидает впереди ничего подобного. Ей не придется выходить замуж, если только она сама этого не захочет. Она, Кэти, позаботится о том, чтобы жизнь Кэтрин была легкой и счастливой – настолько счастливой, насколько это возможно сделать с помощью денег и любви.

Кэтрин не стала прощаться с матерью. Люси, провожая их до двери, сказала:

– Сегодня вечером ты должна встать на колени и благодарить Господа за то, что он послал тебе тетю Кэти. Что бы с тобой сталось, если бы не она? – Повернувшись к Кэти, она улыбнулась. – До свидания, тетя Кэти, и огромное вам спасибо. Для Пата это будет большим облегчением, когда он узнает, что вы забрали ее к себе.

Кэти ничего не сказала в ответ. Попрощавшись с Люси легким кивком головы, она вышла вместе с Кэтрин на улицу. Они молча прошли мимо женщин, глазеющих на них с порогов своих домов, которые не удостоили Кэтрин приветствия, и мимо стайки грязных ребятишек. Ребятишки побежали вслед за ними, крича:

– Вы не дадите полпенни, миссис?

Вдруг чья-то рука схватила Кэти за рукав пальто, и тоненький голосок закричал, перекрывая все остальные:

– Она моя тетя! Ведь ты моя тетя Кэти?

Кэтрин, резко обернувшись, подняла руку и с размаху ударила своего братишку Шейна.

– Отстань от нее, грязнуля! – в ярости воскликнула она.

Дети, пораженные ее злобным тоном, остановились как вкопанные и притихли, а Шейн прокричал им вслед:

– Папа правильно сделал, что разукрасил физиономию твоему хахалю Тому Малхолланду. Вот подожди, тебя он еще хуже отделает, бесстыжая потаскуха!

Не говоря друг другу ни слова, Кэтрин и Кэти вышли из переулка и направились через улицу к трамвайной остановке. Завидев Тома, поджидающего их там, Кэтрин замедлила шаг, и, если б не рука Кэти, лежащая на ее спине, которая подталкивала ее вперед, она бы остановилась. Но, когда они дошли до остановки, Кэти встала между молодыми людьми, и все трое молча ждали трамвая. В трамвае она тоже села между ними. Все так же не обмениваясь ни словом, они сошли с трамвая и пересели на другой, который довез их до главной площади Вестоэ. Весь оставшийся путь от площади до дома они продолжали молчать.

Войдя в дом, Кэти первым делом заглянула в маленькую гостиную. Удостоверившись, что там никого нет, она жестом подозвала Кэтрин к себе и провела ее в комнату. Оставив девушку там, она вернулась в зал и сделала знак Тому присоединиться к ней, после чего плотно закрыла за ними дверь.

Она еще не сняла пальто и шляпу. Стоя в зале, она откалывала шляпу, когда до нее донесся сверху голос Бетти, потом она услышала голос Эндри.

– Не путайся у меня под ногами! – кричал он. – Уйди и позволь мне встать!

Быстро избавившись от пальто и бросив его на спинку стула, она поспешила через зал к лестнице. Но у подножия лестницы она остановилась как вкопанная, когда дверь столовой внезапно открылась и на пороге появился Нильс.

Она не помнила, как пересекла зал и вошла в столовую. Закрыв за собой дверь и прислонившись к ней спиной, она с ненавистью посмотрела на Нильса.

– Ты – исчадье ада, – процедила она сквозь зубы.

Он невозмутимо стоял перед ней, высокий, надменный, все еще привлекательный. Дьявольская усмешка искривила его губы, когда он осознал причину ее ярости.

– Ах, вот оно что! Ха-ха! Теперь мне все ясно. Вот, оказывается, почему вся эта суматоха. Я видел, как ты проводила этих двух голубков в гостиную и оставила их там одних. Значит, я сделал ребеночка твоей дорогой девочке? Интересно, очень интересно. Ну и как ей это понравилось?

– Грязная свинья, вот кто ты такой!

– Потише, потише, – он помахал пальцем перед ее лицом. – Меня не интересует твое мнение на мой счет, моя дорогая Кэти. Я лишь спросил у тебя, как она это восприняла.

– Знаешь, что я тебе скажу? – Она подалась вперед, глядя на него в упор. – Если б не твой отец, я бы убила тебя, убила бы прямо сейчас, клянусь Богом. Но я знаю, что он может этого не пережить. И только это меня останавливает.

– Ха! – Его улыбка стала еще шире, и во взгляде появилось насмешливое выражение. – Я помню, ты уже и раньше говорила мне что-то в этом роде.

– Ты грязное, поганое животное. Ты всегда был скотом…

– Заткнись! Не смей называть меня скотом, – улыбка сошла с его губ, и его лицо потемнело от ярости. – Уж кто-кто, а ты бы лучше помалкивала. Ты! Какое право имеешь ты, содержательница борделей, называть грязным кого бы то ни было? А я ведь должен был догадаться с самого начала, что мой дорогой папочка откопал тебя в борделе. Зная его вкус, не приходится удивляться. Он сам такой же, как ты. Вы прекрасно подходите друг другу. Хочешь знать, почему моя мать не смогла с ним жить? Да потому, что у него были бабы в каждом порту и на каждой улице, бабы всех мастей и типов – черные, белые, желтые. Улицы нашего города кишели маленькими светловолосыми Фрэнкелями. Что ж, теперь мой папаша состарился, и настала моя очередь плодить потомство. Твоя дорогая Кэтрин родит ему внука или внучку – это должно его порадовать…

Кэти чуть не упала вперед, когда дверь внезапно распахнулась. Обернувшись, она увидела на пороге Эндри, который, сжав кулаки, смотрел поверх ее головы на сына.

– Энди, Энди, не надо, – взмолилась она, протягивая к нему руки.

Но она не успела его остановить. С криком, похожим на рев раненого зверя, он бросился на сына и повалил его на пол. Как два разъяренных великана, они катались по полу, тяжело дыша и изрыгая проклятия на своем родном языке, а Кэти, крича как обезумевшая, бегала вокруг них, пытаясь их разнять.

Наконец, обхватив Эндри за пояс, оттащила его от сына – и тут же она увидела, как Нильс занес ногу, собираясь пнуть отца в живот. Но Нильс не успел нанести удар – с громким выдохом, похожим на звук, испускаемый проколотым воздушным шаром, Эндри качнулся в ее объятиях и повалился на пол, увлекая ее за собой. Он так и остался лежать на полу, издавая громкие стоны, а Кэти, положив его голову к себе на колени, баюкала его, как ребенка, не замечая того, что происходило вокруг. Она не видела, как Нильс вышел из комнаты, а Кэтрин, прибежавшая вместе с Томом на шум, отвернулась, когда он проходил мимо, и, прижимаясь к Тому всем телом, умоляла:

– Не надо. Не надо, Том, не трогай его. Пожалуйста, только не сейчас.

Эндри умирал долго. Воля к жизни была очень сильна в нем, потому что он не хотел разлучаться с женщиной, которую любил столько лет. Четыре дня он отчаянно боролся со смертью, удивляя докторов своей выносливостью.

Четыре дня и четыре ночи Кэти не отходила от его постели. Она сидела возле него, держа его слабую руку в своей и глядя полными слез глазами на его бледное измученное лицо. Бетти и Кэтрин время от времени заходили в комнату, но она не замечала их. Тиканье стенных часов на лестничной площадке становилось все громче и громче, теперь ей казалось, что маятник отсчитывает секунды у нее в голове, каждый раз повторяя: Энди! Энди! Энди! Энди!

В течение сорока пяти лет в ее душе не было другого имени, кроме этого; в течение сорока пяти лет все ее чувства были посвящены ему, и все ее мысли были обращены к нему. В течение сорока пяти лет она была его Кэти, его любимой Кэти. Она сомневалась, что где-то в мире существовала еще такая сильная любовь, как та, которая связывала их все эти годы… А теперь близился конец.

Маятник, отсчитывающий секунды в ее голове, остановился, и тиканье часов умолкло. Его рука пошевелилась в ее руке, и его рот приоткрылся.

– Кэти, – прошептал он.

Его голос доносился откуда-то издалека, словно с другой планеты.

– Да, мой дорогой. Я здесь. Я здесь, с тобой.

– Кэти.

Его сухие губы дрогнули, а глаза, все еще удивительно синие, посмотрели на нее с узнаванием. Потом его черты расплылись за пеленой слез, застлавшей ее взгляд, и она, беззвучно рыдая, продолжала сжимать его руку.

– Кэти, – повторил он.

– Что, мой дорогой?

– Прости меня, Кэти. Прости.

– О, Энди!

– Мой сын… он плохой. Я не… не знал, только иногда… замечал что-то в твоем взгляде, но не мог… не мог понять.

– Не волнуйся, любимый. Это уже не имеет никакого значения. Не разговаривай, лучше отдохни.

– Нет времени, Кэти. Долгий отдых, у меня впереди долгий отдых.

Некоторое время он лежал молча, с закрытыми глазами. Потом его веки снова разомкнулись.

– Ложь, Кэти. Это все ложь.

– Да, дорогой, это ложь. Не волнуйся, я понимаю. Я понимаю.

– Я люблю тебя, Кэти.

– Я тоже люблю тебя, Энди. Я тоже. Всегда любила и буду любить.

Его глаза открылись шире, и его взгляд скользнул по ее лицу, по ее щекам, губам, волосам, словно обрисовывая каждую ее черту, – так он смотрел на нее в первые годы их любви. Когда он снова заговорил, в его голосе появилась неожиданная сила.

– Она приплыла за мной, Кэти. На всех парусах. Она приплыла за мной. Я должен отплывать.

Едва он успел это сказать, как жизнь покинула его. Его рука стала неподвижной в ее руке, но глаза продолжали смотреть на нее, только теперь их взгляд был остекленевшим. Она бросилась на кровать и, сжимая в объятиях его безжизненное тело, разрыдалась.

Книга V

Дэниел третий 1936

Глава 1

Высокий худощавый молодой человек со смуглой кожей и темными глазами и волосами сошел с поезда в Джарроу, вышел за контрольное заграждение и, поставив на землю кожаный чемодан, протянул контролеру билет со словами:

– Вы случайно не слышали о месте, которое называется Гринволл-Мэнор?

Контролер отодвинул со лба козырек форменной фуражки и внимательно посмотрел на молодого человека, чей внешний вид и акцент ясно говорили о том, что он американец.

– Гринволл-Мэнор? Конечно, кто же не знает Гринволл-Мэнор! Только это далековато отсюда, это за новой усадьбой. В ту сторону ходит автобус, но он идет только до проселочной дороги, а оттуда еще полторы мили ходьбы до старого дома. Когда я был мальчиком, я ходил собирать смородину в те края. Там вокруг все заросло. Этот дом в детстве наводил на меня страх.

– Там еще кто-нибудь живет?

– Да. Насколько мне известно, да. Фрэд Батман довезет вас в своем такси до старой усадьбы, если хотите. Его машина припаркована прямо у выхода с вокзала.

Такси оказалось побитой маленькой машиной с немного покореженным корпусом. Молодой человек погрузил чемодан в багажник и устроился на заднем сиденье. Фрэд Батман завел дребезжащий мотор и сказал, стараясь перекрыть шум:

– Интересно, зачем вам понадобилось ехать в Гринволл-Мэнор. Туда уже давно никто не ездит. За усадьбой присматривают двое моих друзей.

– В самом деле? – вежливо отозвался пассажир.

– Вы едете к старому джентльмену?

Прошло некоторое время, прежде чем американец ответил.

– Да, – не очень уверенно сказал он. – Да.

– Ему уже перевалило за сто. Трудно поверить, что он еще жив. А вы бы видели, в каком он состоянии!.. Вы предупредили, что едете к ним?

– Нет. Я… я не был уверен до последнего, что смогу приехать, поэтому не стал предупреждать.

– Понятно. А вы родственник, сэр?

– Да. Да, я думаю, меня можно назвать родственником.

– Старого джентльмена или старой леди?

Американец опять помедлил с ответом.

– Я думаю, обоих, – сказал он наконец.

– Понятно. Я вас понял, сэр.

Тон шофера однако указывал на то, что ситуация не совсем ему ясна.

Такси свернуло на боковую дорогу и поехало среди полей.

– Красивые у нас места, не так ли, сэр? – заметил Фрэд, кивнув в сторону открытого окошка. – Особенно в такой день, как сегодня. Здесь и дышится свободнее.

– Да, да, – рассеянно согласился американец. – У вас здесь в самом деле очень чистый воздух.

– Ну, вот мы и приехали, сэр. Усадьба вон там, – Фрэд указал на темное пятно деревьев слева от дороги. – Говорят, раньше здесь были сады. А сейчас, как видите, все заросло сорняками. А еще здесь была ферма, но от нее остались одни развалины.

Американец подался вперед на сиденье, с любопытством оглядываясь по сторонам. Такси въехало на территорию усадьбы через открытое пространство между каменными стенами ограды, где раньше, по всей видимости, были ворота, проехало по темной аллее и притормозило возле лужайки, за которой высилось большое неуклюжее строение из серого камня. Американец вышел из машины и некоторое время постоял перед домом, разглядывая его унылый серый фасад, потом последовал за таксистом в вымощенный булыжниками внутренний двор. В щелях между камнями прорастала высокая трава.

Просторный двор был со всех сторон окружен хозяйственными постройками. В дальнем его конце была стена с аркой. Сейчас через арку вышла женщина с ведром в руках. Увидев посетителей, она на секунду остановилась, потом быстро зашагала к ним.

– А, это ты, Фрэд! – воскликнула она, тем временем пристально изучая незнакомца. И по мере того как она разглядывала его лицо, ее взгляд становился все более и более изумленным.

– Привет, Мэгги, – сказал Фрэд. – Я привез вам гостя.

Мэгги, полная приземистая женщина средних лет с круглым добродушным лицом, посмотрела на таксиста и тут же снова перевела взгляд на незнакомца.

– Кого вы желаете видеть, сэр? – осведомилась она.

Гость улыбнулся.

– По правде сказать, я не ожидал увидеть здесь кого-либо, – медленно проговорил он. – То есть, честно говоря, я вообще не думал, что в доме еще кто-то живет. Я просто приехал взглянуть на усадьбу… Я знал, что моя прабабушка умерла здесь два года назад. Я не ожидал, что кто-то из родственников еще жив.

Мэгги Робсон посмотрела на гостя с еще большим интересом.

– Значит, вы ее правнук?

– Я Дэниел Розье Третий, – просто сказал он, широко улыбаясь.

– Ну и ну! – Мэгги всплеснула руками. – Жалко, что хозяйка не дожила до этого дня. Она бы очень вам обрадовалась. Вы… вы, конечно, зайдете, сэр? Я сейчас позову моего мужа – он наверху с хозяином.

Мэгги провела гостя в дом и, оставив его в огромной каменной кухне, вышла. Через пару минут она вернулась в сопровождении мужчины.

Мужчина был примерно того же роста, что и она, только, в отличие от Мэгги, он был худым и жилистым.

– Это Вилли, мой муж, – представила его Мэгги.

– Очень приятно.

– Очень приятно, сэр. – Вилли внимательно смотрел на Дэниела, и на его лице отобразилось самое неподдельное удивление. – Для нас это сюрприз, сэр, – сказал он с нервным смешком. – Жена говорит, вы правнук старика… то есть старого джентльмена.

– Это именно так, – подтвердил Дэниел.

– Вы американец?

– Да.

– И вы специально приехали из Америки, чтобы…

– Нет. Я учусь в Кембридже. Я приехал в понедельник, и поскольку до начала занятий еще остается неделя, я решил заглянуть сюда.

– Кембридж? – вмешался в разговор Фрэд. – Вы учитесь в Кембридже, сэр? О, я знаю Кембридж, я там бывал. Приятное место, не так ли, сэр?

– Вы впервые приехали в Англию? – спросил Вилли.

– Нет, это мой третий год в Кембридже. Но я… я до самого недавнего времени не знал, что у меня есть родственники в Англии. Я узнал об этом, когда умер мой дед. Отец, разбирая его архивы, нашел письма из Англии – точнее, именно отсюда, из Гринволл-Мэнора.

– О, я вас поняла, сэр, – Мэгги склонила голову набок, не сводя глаз с лица Дэниела. – Ваша прабабушка была очень хорошей женщиной, сэр, настоящей леди.

– Я в этом не сомневаюсь, – отозвался Дэниел с вежливым кивком.

Мэгги повернулась к комоду и, достав оттуда белую льняную скатерть, накрыла ею угол длинного кухонного стола. Она поставила на стол большую поджаристую хлебину, блюдо с сыром, половину фруктового пирога и дымящийся чайник.

Прихлебывая крепкий душистый чай, Дэниел чувствовал, как возбуждение все сильнее и сильнее овладевает им. Это возбуждение, смешанное с любопытством, не было совсем ново ему. С тех пор как отец обнаружил в архивах деда письма из Гринволл-Мэнора, его не оставляло желание докопаться до сути их семейной тайны. Письма были найдены две недели назад, когда его дед, Дэниел Розье Первый, скончался, а бабушка лежала в коме и почти не было надежды на то, что она выживет. Тогда отец и начал разбирать бумаги деда. В секретере в библиотеке он нашел кипу писем, которые не имели отношения к деловой переписки Дэниела Первого. Это была личная корреспонденция, и Дэниел Розье Второй был глубоко потрясен, узнав, что у него, оказывается, в Англии была бабушка, которая умерла два года назад, и дед, который во времена смерти бабушки, был еще жив.

Когда его мать вышла из комы и немного оправилась, он попытался расспросить ее об этих загадочных английских родственниках, но та решительно отказалась отвечать. Ввиду ее тяжелого состояния Дэниелу Второму пришлось унять любопытство и прекратить расспросы.

Дэниэль Второй всегда считал, что как родители его матери, так и родители его отца умерли еще до того, как их дети поженились. Сейчас, когда выяснилось, что это не так, и когда мать отказалась что-либо о них говорить, он почувствовал, что за всем этим кроется какая-то тайна. Поэтому, воспользовавшись тем, что его сын уезжал на учебу в Англию, он поручил Дэниелу Третьему разузнать об их английских родственниках. И вот Дэниел Третий сидел на кухне в Гринволл-Мэноре, доедал свой третий кусок хлеба с сыром и допивал вторую чашку чая, а Робсоны, казалось, вовсе не собирались вести его к старику.

– Я никогда не ел такого вкусного хлеба, – сказал Дэниел, улыбаясь Мэгги.

– Я сама его пеку, – сказала она, улыбаясь в ответ. – Усадьба расположена на отшибе, и никто не согласится доставлять сюда хлеб, поэтому мне приходится печь его самой.

Дэниел потер ладонью об ладонь, смахивая с пальцев хлебные крошки, потом достал из кармана платок и вытер уголки рта. Наконец, обращаясь к Вилли, он спросил:

– Могу я пойти наверх?

– О да, сэр. Конечно.

Вилли открыл перед ним дверь и пропустил в темный коридор, в конце которого находилась другая дверь, ведущая в зал.

Огромный зал с высокими потолками и с рядом дубовых дверей вдоль стен был в полнейшем запустении. Полы покрывал такой толстый слой пыли, что их, должно быть, не подметали уже годы, а с потолка свисали по углам длинные нити паутины. Дэниел остановился, пораженный как размерами помещения, так и его состоянием.

– Я знаю, я знаю, сэр, это выглядит ужасно, – извиняющимся тоном сказал Вилли. – Но у нас с женой не доходят руки прибрать как следует в доме. Я целыми днями вожусь со стариком, а Мэгги едва успевает управиться с готовкой и со стиркой. А стирать приходится очень много, сэр, и воду приходится всякий раз греть на печи.

– Что вы, что вы, я вовсе не собирался винить вас в том, что в доме не прибрано, – поспешил уверить его Дэниел. – Я, напротив, удивлен, как вы вообще можете здесь жить. Это такое унылое место!

Вилли едва заметно улыбнулся.

– Вы еще не видели старика, сэр. Если бы нам с женой надо было заниматься только домом, все было бы прекрасно, и мы бы быстро привели его в порядок. Но старик… Вот это в самом деле ужасное зрелище. Я лучше заранее подготовлю вас, сэр. Дело не только в том, что он очень стар. Он к тому же искалечен, наполовину парализован, и у него не в порядке с головой. Много лет назад в него стреляли. У него, можно сказать, нет пол-лица. Я думаю, это подействовало и на его мозги. С ним часто случаются припадки. В последние дни, правда, он вел себя достаточно спокойно, но он может меняться моментально. А когда на него находит ярость, он становится просто ужасным. Я… я решил, что будет лучше, если я предупрежу вас заранее, сэр.

Дэниел слегка покачал головой и молча последовал за Вилли к широкой дубовой лестнице в глубине зала.

Они поднялись до галереи, освещенной слабыми лучами солнца, которые с трудом проникали сквозь грязные забрызганные окна, пересекли ее и прошли по длинному коридору. Прежде чем открыть дверь спальни, Вилли с секунду помедлил, глядя на гостя, потом жестом пригласил его следовать за ним.

Вслед за Вилли Дэниел медленно вошел в комнату. Сначала он увидел только два больших окна, за которыми сияло солнце. Эти окна, в отличие от окон галереи, оказались чистыми, и комната была залита солнечным светом. Он также успел заметить, что и мебель в комнате, хоть и не отполирована до блеска, все-таки имеет достаточно приличный вид – очевидно, с нее регулярно стирают пыль. Окна были в стене, противоположной входу, кровать же стояла слева от двери, поэтому он не сразу увидел ее и того, кто в ней находился.

Хоть он уже и был подготовлен рассказом Вилли, Дэниел невольно вздрогнул при виде существа, сидящего посреди широкой постели. Он почувствовал, как его плечи непроизвольно поползли вверх, словно желая защитить от удара голову.

Старик в самом деле представлял из себя жуткое зрелище. Его совершенно лысый череп, обтянутый серовато-бледной, как у мертвеца, кожей, был местами покрыт коричневыми пятнами. Издалека белые кусочки кожи казались струпьями, а коричневые – выемками в голове. Глаза – маленькие черные точки, запрятанные в глубине двух воронок. Та половина его лица, где уцелело ухо, была сплошной массой дряблой сморщенной кожи; другая половина, та, где не было уха, выглядела так, словно ее нанизали на иглу и прошили вдоль и поперек красной ниткой. Одна его рука неподвижно лежала на стеганом покрывале; она была абсолютно белой и безжизненной, даже без намека на вены, как рука трупа. Но еще более отвратительное зрелище представляла собой его другая рука, если можно назвать рукой этот кусок истерзанного мяса с култышками пальцев. Кожаный ремешок, похожий на собачий поводок, протягивался от руки до изголовья кровати; один его конец был обвязан вокруг запястья, другой прикреплен к самому прочному столбу спинки.

Дэниел, не в силах вымолвить ни слова, наблюдал за Вилли, который подошел к постели и, наклонившись к самому уху старика, громко сказал:

– К вам пришел гость! – Отойдя в сторону, он добавил вполголоса, обращаясь к Дэниелу: – Не подходите слишком близко, сэр.

У Дэниела вовсе не было желания подходить слишком близко. Юноша с трудом заставил себя сделать несколько шагов вперед. Остановившись в ногах кровати, он нервно облизал губы.

– Добрый день, сэр, – сказал он, стараясь придать своему тону спокойный, вежливый оттенок.

– Ва! Ва! Чертов доктор! – завопил старик. – Убирайся отсюда вместе со всеми остальными! Я еще не умер! Я не позволю себя похоронить!

Голос старика был глухим и доносился, словно из глубины какой-то ямы, слова были отрывистыми и едва различимыми, – казалось, они принимают ту же форму, что и его кривые изуродованные губы. Он на секунду умолк, и в его маленьких глазках зажглось дьявольское пламя, а искалеченная рука резко дернулась вперед, но ремешок не позволил ему дотянуться до гостя.

– Кто ты такой, черт тебя побери? – пронзительно закричал он. – Откуда тебя черти принесли? Не смотри на меня так! Я еще не умер! Не умер!

– Это ваш правнук, – прокричал Вилли. – Он приехал к вам из Америки.

Тело на кровати в течение нескольких секунд оставалось неподвижным, потом мускулы лица задергались, дряблая кожа собралась в гармошку, а черные точки глаз расширились. Челюсти старика энергично заработали, так, словно у него был полный рот еды, которую ему никак не удавалось прожевать. Наконец он сказал одно-единственное слово, но произнес его отчетливо, почти не исказив:

– Внук?

– Правнук, – поправил его Дэниел.

Он слегка наклонил голову, изо всех сил стараясь улыбнуться.

– Ха-ха! Ха-ха-ха! О-хо-хо-хо!

Отрывистый смех старика становился все громче и громче. Дэниел почувствовал, как рука Вилли легла на его локоть, и отступил на шаг.

– Не надо с ним разговаривать, сэр. Он все равно сейчас ничего не понимает, – прошептал Вилли. – У него начинается припадок. Он всегда ведет себя так перед припадком. Я бы на вашем месте ушел.

Дэниел не заставил себя упрашивать. Но как только он двинулся к двери, старик снова начал кричать.

– Ублюдок! Ублюдок! – вопил он, и его рука, привязанная к спинке кровати, дергалась, натягивая ремешок. – Ублюдок! Сука! Шлюха Малхолланд! Тюрьма! Швед! Шлюха Малхолланд! Ублюдок! Шлюха! Шлюха Малхолланд!

– Давайте лучше уйдем, сэр, – сказал Вилли, тихонько подталкивая ошеломленного Дэниела к выходу.

– Малхолланд! Шлюха Малхолланд! – Все еще неслось им вслед, когда они уже добрались до конца коридора и вышли на галерею.

– Мне очень жаль, сэр, что он встретил вас так. Очень жаль.

Дэниел стоял, опершись о перила балюстрады, и смотрел в зал.

– Меня одно удивляет, – сказал он, оборачиваясь к Вилли. – Как вы можете выносить это каждый день?

– Я думаю, это привычка, сэр. Ко всему рано или поздно привыкаешь. И ведь нам с женой надо как-то зарабатывать на жизнь. Мы были рады, когда нашли эту работу. Тогда, правда, старик еще не был так плох, и была жива старая леди.

– С каких пор вы здесь работаете?

– С тысяча девятьсот двадцатого года, сэр. В восемнадцатом году я пришел из армии, и была безработица, а мы с Мэгги как раз только что поженились. Когда подвернулась эта возможность, мы сразу же ухватились за нее. Я сказал, мы были рады, что нашли работу, – но через пару недель я уже хотел все бросить и бежать подальше отсюда. И если бы я только мог подыскать что-нибудь другое, я бы бежал, потому что присматривать за стариком было слишком тяжким испытанием для нервов, это было просто опасно для жизни. Да-да, сэр, опасно для жизни. Это было еще до того, как с ним случился второй удар, и он еще не был парализован. Всякий раз, когда я заходил в его комнату, он чем-нибудь в меня швырял. Он до сих пор пытается схватить что-нибудь с подноса и швырнуть мне в лицо. Я поэтому не могу его отвязать. И мне приходится кормить его с ложки, а это не слишком приятное занятие, сэр.

Дэниел покачал головой и на секунду закрыл глаза.

– Не слишком приятное – чтобы не сказать тошнотворное… Но почему вы не наймете кого-нибудь себе в помощь?

– Это невозможно, сэр. Деньги закончились, еще когда умерла старая леди. Она жила на проценты со своего капитала. Насколько мне известно, у нее когда-то был большой капитал, но теперь от него уже ничего не осталось. Усадьба уже давно заложена, и теперь приходится продавать разные вещички, чтобы раздобыть немного денег.

– Разные вещички? – Дэниел приподнял брови, вопрошающе глядя на Вилли.

– Да, сэр. В доме было много дорогих вещей – столовое серебро, блюда, подсвечники, разные драгоценности. Поверенный поместил все это в банк. Все книги уже давно проданы – у них была целая библиотека дорогих изданий. А полгода назад описали мебель. Все, что находится в доме, было описано. Мебель, может, и выглядит неряшливо, но среди нее есть много ценных предметов антиквариата. Мы отправляем все счета поверенному, и он оплачивает домашние расходы, и раз в месяц приезжает сюда, чтобы выплатить нам жалованье. Он всегда говорит нам, чтобы мы экономили. Дела в самом деле плохи, и если он, – Вилли кивнул в сторону комнаты старика, – если он проживет еще несколько лет, усадьбу уже нельзя будет выкупить. Доктор удивляется, что он еще жив. А вы ведь сами видели, в каком он состоянии. Доктор говорит, в нем, наверное, сидит дьявол, и я тоже так думаю. Уж я-то знаю его дьявола, слишком хорошо знаю!

– Это какая-то фантастика, – тихо проговорил Дэниел. – А кто же это так его изуродовал?

– О, сэр, это длинная история. Но, насколько я знаю, в него стреляла сестра.

– Его собственная сестра? Ну что вы!

– Да, сэр, это так. Говорят, она хотела убить его. Могу только сказать, жаль, что ей это не удалось. А вскоре после того, как она в него стреляла, его посадили в тюрьму на семь лет.

– За что же?

– Он убил своего слугу, сэр.

Дэниел в течение долгой минуты молча смотрел на Вилли, потом повторил:

– Убил своего слугу?

– Да, сэр. Говорят, он обращался с ним хуже, чем с собакой: выбил ему глаз и каждый день стегал плетью. В конце концов, слуга не выдержал и кинулся драться с ним, но бедняга не рассчитал, что хозяин сильнее. Он убил слугу и бросил его тело в карьер.

– О Боже!

Дэниел склонил голову и уперся подбородком в грудь.

– Не переживайте из-за этого, сэр, – простодушно сказал Вилли. – Вас это не должно волновать.

– Но мой дед… – Дэниел медленно качал головой, глядя на Вилли. – Мой дед был таким добрым, мягким человеком, он бы и мухи не обидел. У него был почти женский характер – слишком мягкий для мужчины. И мой отец такой же.

Вилли пожал плечами.

– Значит, они пошли характером в хозяйку. Хозяйка была очень мягкой, доброй женщиной, как я вам уже говорил. Мэгги несколько дней плакала, когда та умерла. В последние годы я много раз собирался уйти отсюда, но Мэгги уговаривала меня остаться – ей было жалко оставлять хозяйку… Хотите посмотреть ее комнату, сэр?

Дэниел пребывал в легком оцепенении.

– Да, да, – рассеянно проговорил он и, отойдя от перил балюстрады, медленно последовал за Вилли.

Вилли провел его через коридор и распахнул перед ним дверь на левой стороне. В комнате стояла широкая кровать, такая же большая, как и у старика, но все остальное оказалось совсем другим. Стены, обшитые деревом, были выкрашены белой краской, на полу лежал ковер приглушенно-зеленого цвета, такого же цвета были атласные шторы на окнах. В воздухе витал едва уловимый аромат лаванды и фиалкового корня. Сразу же чувствовалось, что это жилище женщины – женщины с мягким, спокойным нравом.

– Она просиживала часами за этим столом, – сказал Вилли, указывая на большой секретер, стоящий между двумя высокими окнами. – Просто сидела и думала о чем-то своем – письма она писала редко. В последние десять лет своей жизни она вообще не выходила из комнаты и большую часть времени лежала в постели.

Взгляд Дэниела скользнул по стене и остановился на портрете над камином.

– Это она, когда ей было, я думаю, около тридцати, – сказал Вилли, когда Дэниел подошел к портрету. – Она была очень милой, не так ли, сэр?

– Да, она действительно очень мила.

– У нее была ужасная жизнь, сэр. Просто невыносимая жизнь.

Дэниел резко обернулся от портрета и посмотрел в упор на Вилли.

– Она вам это говорила? – холодным тоном осведомился он.

– О нет, сэр, она мне ничего не говорила – ни мне, ни моей жене. Она никогда не упоминала вслух имя хозяина, ни разу и словом не обмолвилась о нем, словно его и вовсе не было. Здешняя кухарка сказала, они уже тридцать лет, как не видели друг друга. Вы можете в это поверить? Они жили под одной крышей – и тридцать лет не встречались! Я понимаю – в последние годы, после того как с ним случился второй удар и он слег, но тридцать лет? Здешняя прислуга рассказывала, что еще раньше, когда оба еще были на ногах и хозяин увлекался лошадьми, хозяйка, едва заслышав стук копыт на подступах к дому, спешила запереться в своей комнате. Его это не волновало. Говорят, когда он вышел из тюрьмы, у него уже было не в порядке с мозгами. В молодости хозяйка была очень влюблена в него и страдала, когда он ей изменял. Но потом он совсем потерял стыд и стал приводить своих женщин домой, ну и она… В общем, ей это надоело.

– Откуда вы знаете о них так много, Вилли?

– Это все рассказывала кухарка. Она уже была древней старухой, когда мы с Мэгги пришли сюда. Она начинала здесь горничной, Фанни Крафт, так ее звали. Она знала всю историю их семейства. Она столько нам всего порассказала о старике! И я верю каждому ее слову, сэр, я знаю, она говорила правду. Она сказала, старик женил своего сына на девушке, которая была ему наполовину сестрой: она была дочерью старика от другой женщины. Фамилия той женщины – Малхолланд, вы слышали, он все время ее повторяет. Эта женщина забеременела от него, когда работала здесь, а потом отдала девочку на воспитание в другую семью. Ну, а потом… Знаете, судьбе иногда нравится играть злые шутки, вот и случилось, что эта девочка и сын старика встретились и полюбили друг друга. Старик узнал, что девочка – его дочь, но он ненавидел эту Малхолланд и, чтобы сделать ей назло, женил детей. Кухарка говорит, на свадьбу угрохали уйму денег, и молодые сразу же уехали и больше не появлялись здесь. Я думаю, они поселились в Америке – хозяйка все время получала оттуда письма… О! О Боже, сэр…

Вилли провел ладонью по лицу и с извиняющимся видом посмотрел на Дэниела.

– Все в порядке, Вилли, – с усилием проговорил тот. – Я уже знал об этом.

– В самом деле знали, сэр?

– В самом деле.

Вилли с облегчением вздохнул.

– Ну, так лучше, сэр. Я бы не хотел сообщить вам это вот так. Я понимаю, такая новость может потрясти.

Они вышли из комнаты и, пройдя через коридор, снова оказались на галерее.

– А вот это должно вас заинтересовать, сэр, – сказал Вилли, указывая на один из портретов на противоположной стене.

Дэниел медленно подошел к стене и остановился перед портретом. Ему сейчас казалось, что он смотрит в зеркало, потому что лицо на портрете было почти точной копией его лица, с тем единственным исключением, что его собственные глаза были темнее.

– Насколько мне известно, этот портрет был написан незадолго до того, как он женился, сэр.

– Мы очень похожи.

– Да, сэр. Я поэтому был так поражен, когда увидел вас.

Дэниел слегка поморщился.

– Это вряд ли можно считать комплиментом. Ведь он был ужасным человеком.

– Да, сэр, он был чудовищем, но я думаю, в каждой семье через какой-то промежуток времени рождаются такие люди… моральные уроды. Получается, что все зло, которое есть в мире, сосредоточивается в ком-то одном… Может, это так устроено природой, чтобы мир время от времени очищался от зла, – понимаете, что я хочу сказать?

– Да, да, Вилли, понимаю. Надеюсь, это так, как вы говорите.

Лицо Дэниела было очень серьезным, пока он спускался вместе с Вилли по лестнице и осматривал остальную часть дома. Он все еще находился под впечатлением услышанного и увиденного, когда, показав ему весь дом, Вилли привел его на кухню.

– Обед будет готов через час, сэр, – сообщила ему Мэгги. – Вас это устроит?

– Вполне. А тем временем, если вы не против, я посмотрю двор… Вы можете не сопровождать меня, Вилли, я сориентируюсь сам.

– Хорошо, сэр. Только там не на что смотреть, там сплошные заросли.

Дэниел пересек внутренний двор, делая через каждые несколько шагов глубокий вдох. Он был потрясен тем, что только что узнал от Вилли. Дойдя до конца двора, он обернулся и посмотрел на дом, представляя себе все жуткие события, которые происходили в нем на протяжении долгих лет. Этот дом казался ему зловещим; и все же в нем было какое-то особое, загадочное очарование.

Он прошел мимо конюшен и флигелей, в которых раньше жила прислуга. Двери нескольких конюшен были сорваны с петель, а крыша одного из флигелей обвалилась. Войдя под увитую зеленью арку, он направился вдоль тропы, пролегающей между высокими кустарниками. Здесь все так заросло, что по тропе не могло пройти больше одного человека. Когда он вышел из зарослей, неприятный запах внезапно ударил ему в нос, и он понял, что где-то поблизости находится выгребная яма. Это было невероятно: в доме, оказывается, отсутствовала система канализации!

Сейчас перед ним открывалось широкое пространство, поросшее травой, а вдали виднелся небольшой холм. Он направился к холму. Поднявшись на вершину, он остановился и огляделся вокруг.

Дом казался ему отсюда огромным доисторическим животным, а трубы и дымоходы, выглядывающие сквозь кроны деревьев, напоминали множество лап или щупалец, которые тянулись к небу. Было трудно поверить, что его дед родился и вырос в этом доме, что он играл в этом теперь заброшенном саду.

Но почему он никогда не возвращался сюда? Было вполне понятно, что у него не возникало желания встречаться с отцом, но неужели он не скучал по матери, по этой миловидной женщине с добрыми печальными глазами, чья комната пахла лавандой и фиалками? И почему он посчитал необходимым скрывать ее существование от своего сына и внуков? Вряд ли эта женщина стала бы раскрывать его семье тайну кровного родства между ним и его женой.

В письмах прабабушки, найденных отцом в архивах деда, не было и намека на это родство или на какие-либо скандальные истории, происшедшие в семье. Это были письма настоящей леди, в них мать осведомлялась о здоровье сына, сообщала ему, что сама чувствует себя превосходно, делилась каждодневными новостями – сообщала, к примеру, что дядюшка Леонард скончался, а тетушка Гертруда навещала ее на прошлой неделе; писала о погоде – сегодня на дворе стоит чудесный день, а вот вчера шел дождь; писала о своих времяпрепровождениях, о том, что сейчас читает Браунинга и что ей очень нравится Браунинг, – но ни в одном письме она не упомянула о своем муже и ни в одном письме не поинтересовалась о жене сына.

Уже перед самым отъездом Дэниел Второй отвел сына в сторону и сказал: «Что бы тебе ни случилось узнать, не пиши об этом в письме. Расскажешь обо всем, когда вернешься. Понял?» И Дэниэл Третий прекрасно понимал опасения отца.

Теперь он понимал и многое другое. Он понимал, к примеру, почему его бабушка всегда держалась обособленно от остальных членов семьи и почему дедушка относился к ней с почти преувеличенной заботой. Дедушка всегда обращался с бабушкой так, словно она – хрупкая и бесценная фарфоровая статуэтка, которую он боялся разбить. Он вспомнил, как во время семейных собраний дедушка с бабушкой всегда сидели в стороне от других, как королевская чета, наблюдающая за придворными, – так однажды выразился его брат. И все эти годы они строго хранили тайну существования дома в Англии и человека, который приходился отцом им обоим.

У дедушки с бабушкой был всего лишь один ребенок – его отец, но у отца было шестеро детей, четверо мальчиков и две девочки. Дэниел был третьим сыном, а после него родилась Виктория. Виктория… Быть может, Виктория была наказанием, посланным детям за грехи родителей?

Врачи сказали его матери, что такой ребенок, как Виктория, может родиться в любой семье. Но если мать узнает о кровном родстве, связывающем родителей мужа, она непременно объяснит рождение слабоумной дочери именно этим. Быть может, его отец уже подозревал что-то в этом роде и думал о Виктории, когда попросил его не сообщать в письмах о том, что он узнает в Англии, боясь, что письма будут прочитаны матерью. Потому что, если мать узнает правду, она возложит всю вину за Викторию на отца, и тому уже никогда не знать покоя.

Его мать происходила из семьи Мэзон-Крауфордов, семьи с незапятнанной репутацией. С отпрысками этого почтенного семейства никогда не случалось скандальных историй, и рождение Виктории было тяжелым ударом для матери. Хотя вряд ли к Виктории можно было применить слово «скандал» – рождение таких детей рассматривается обычно скорее как выражение воли Господней, а не как позорное происшествие. Да, но почему Всевышний наградил таким ребенком хорошую, добропорядочную семью, которая ничем не согрешила перед Ним? Значит, грехи предков все-таки имели к этому отношение?

Для матери и для ее семьи рождение Виктории было загадкой, и таковым оно должно остаться и впредь. У Мэзон-Крауфордов было, по крайней мере, одно утешение – если это наследственность, то она передалась не по их линии, потому что в их роду, насколько это было известно, никогда не было слабоумных. Что же касалось Дэниела Второго, о его предках не было известно ничего. В семье привыкли считать, что родители Дэниела Первого и Сары погибли в железнодорожной катастрофе, путешествуя вместе, еще до того, как Дэниел и Сара поженились. Разумеется, Мэзон-Крауфорды, хоть и придавали большое значение родословной, но, опасаясь напоминанием о трагедии растревожить уже пережитую боль, не стали расспрашивать Сару и Дэниела-старшего.

Дэниел спустился с холма и вернулся к дому со стороны парадного входа. Пройдя по подъездной аллее, он обошел дом и вошел на кухню, где его уже ждал обед.

– Я понимаю, сэр, это просто неприлично – предлагать вам обед на кухне, – извинилась перед ним Мэгги, которая заканчивала накрывать на кухонный стол.

– Что вы, что вы, я вам и так очень признателен за то, что вы вообще кормите меня обедом, – поспешил успокоить ее он. – А есть на кухне я привык, мы дома всегда едим на кухне.

Последнее было неправдой. До сегодняшнего утра Дэниел ни разу в жизни не ел на кухне – его мать, аристократка до мозга костей, никогда бы этого не допустила, да и слуги были бы шокированы его присутствием на кухне. Но сейчас его личное обаяние и простота в общении сделали свое дело – Мэгги и Вилли искренне поверили его словам.

После обеда Дэниел пил кофе в маленькой гостиной, которая раньше была комнатой миссис Дэвис, экономки, и слушал Мэгги, передающую ему рассказы Фанни Крафт. Он вздрогнул от неожиданности, когда донеслись крики с верхнего этажа. Старик кричал так громко, что его вопли были слышны даже внизу, несмотря на толстые стены.

– О, не обращайте внимания, сэр, – сказала Мэгги. – Он вовсе не страдает. Он кричит от злости, потому что привязан и не может швырнуть чем-нибудь в моего мужа. А сегодня на него нашла особая ярость, потому что он опять вспомнил об этой женщине, Малхолланд.

– Он что, так сильно ее ненавидит? – Дэниел слегка наморщил лоб.

– О, когда он о ней вспоминает, в него словно вселяется дьявол, – спокойно ответила Мэгги. – Он часами проклинает ее и никак не может остановиться. Я всегда говорю Вилли: удивительно, что она его не слышит. Может, она его и слышит. Такая сильная ненависть, должно быть, чувствуется и на расстоянии.

Дэниел улыбнулся.

– Что ж, вряд ли его ненависть может побеспокоить ее там, где она сейчас, – заметил он.

– О, вы ошибаетесь, сэр, она еще не умерла.

– Не умерла? – Дэниел чуть не выронил чашку. – Вы хотите сказать, эта женщина, Малхолланд, мать моей бабушки, еще жива?

– Да, сэр, она жива. Я, правда, сама узнала об этом не так давно из местной газеты. О ней написали статью – понимаете, в наших краях она известная личность. Но я думаю, она еще не долго протянет – она ведь уже очень стара.

– Она живет поблизости?

– В Шилдсе, сэр. Кажется, в Вестоэ. Да, я думаю, в Вестоэ – это район города, где живут все богатые люди.

Сверху донесся громкий вопль, и Мэгги поспешно встала.

– Если вы позволите, сэр, я пойду помогу мужу. Он, наверное, меняет ему постель.

Дэниел тоже встал. Когда Мэгги вышла из комнаты, он долго стоял в задумчивости, глядя на дверь. Итак, Кэти Малхолланд, мать его бабушки, еще жива. Эта женщина приходится ему прабабушкой. Будет ли возможно повидаться с ней?

Глава 2

На следующее утро Дэниел снова ехал в побитом такси Фрэда, на этот раз, направляясь в Шилдс. В голове у него творилась самая настоящая неразбериха: сплетни, домыслы, легенды – все это переплеталось воедино. Разговорчивый шофер охотно рассказывал о Кэти Малхолланд, припоминая все то, что когда-либо слышал об этой женщине, начинавшей судомойкой на кухне в Гринволл-Мэноре еще в середине прошлого века и сколотившей себе немалое состояние на купле-продаже недвижимости.

Наконец они подъехали к высокой белой ограде, за которой находился большой двухэтажный дом. Дэниел вышел из машины, пересек тротуар и, войдя через железную калитку в воротах, направился по широкой посыпанной гравием дорожке к парадному крыльцу. Нажимая на кнопку звонка, он слышал смех, доносящийся из глубины дома, потом звонкий женский голос прокричал: «Я открою, мама!»

За этим последовали торопливые шаги. Когда дверь распахнулась, перед его взглядом предстала молоденькая девушка. Девушка была среднего роста, с большими темно-синими глазами, глядящими из-под густых пушистых ресниц. У нее был довольно крупный рот с полными чувственными губами, а маленький курносый носик казался совсем крошечным на ее лице по сравнению с глазами и ртом. Но более всего во внешности девушки Дэниела поразили ее волосы. Они были совсем светлыми и отливали серебром. Он знал, что этот оттенок сейчас в моде, в Америке многие девушки обесцвечивали волосы, например его кузина Ренэ недавно выкрасилась в такой цвет, – но он мог поспорить, что цвет волос этой девушки натуральный. Еще и потому, что ее прическа вовсе не соответствовала моде, – сейчас, когда мода предписывала женщинам короткую стрижку, волосы этой девушки были заплетены в косы и скручены на затылке замысловатым узлом. Не дав ему времени заговорить, девушка обрушила на него поток слов. Она говорила очень быстро, и в ее звонком голосе слышался едва сдерживаемый смех.

– Нет, нет, даже не пытайтесь мне что-то продать, это бесполезно, – щебетала она, слегка склонив голову набок. – У меня уже есть все книги, которые вы можете мне предложить, от энциклопедии до художественной литературы. Полотенца и простыни меня тоже не интересуют, а ваше чудо-одеяло, которому, как вы говорите, нет износа, мы уже приобрели у вашего коллеги, поэтому даже не пытайтесь мне его навязать. Вы уже третий, кто приходит сегодня, а еще только утро. Я понимаю, это ваша работа и вы тоже должны как-то зарабатывать себе на жизнь, но всему есть предел. Мы уже и так слишком много всего накупили, неужели вы не… – последние фразы она говорила уже медленнее и наконец умолкла, покусывая верхнюю губу. – О Боже, но вы ведь, кажется, ничего не продаете, – прошептала она, оглядывая гостя, который стоял перед ней с пустыми руками.

– Нет, я ничего не продаю, – Дэниел покачал головой, делая сверхчеловеческие усилия, чтобы не расхохотаться.

– О, простите ради Бога, я… Вы хотите кого-то видеть? Вы, наверное, пришли к отцу?..

– Нет, я просто хотел узнать, – он все еще с трудом сдерживал смех, – я хотел узнать, проживает ли здесь миссис Фрэнкель.

– О да, да, она живет здесь.

– А… как вы думаете, мог бы я с ней повидаться?

– Да. Да, конечно. Пожалуйста, проходите.

– Если вы мне позволите, я сначала отпущу такси.

– Да, да, пожалуйста.

Когда, отпустив Фрэда, он вновь поднялся на крыльцо, девушки уже не было на пороге. Через дверной проем, он видел, что она стоит в зале, разговаривая с женщиной постарше. Заметив его, обе женщины пошли ему навстречу.

– Вы хотите видеть миссис Фрэнкель? – спросила женщина постарше, внимательно глядя ему в лицо.

– Да, если это возможно.

– Могу я спросить, по какому делу?

– Это… это долгая история, мэм, но если я не ошибаюсь… – Дэниел опустил глаза, машинально загибая края шляпы, которую держал в руках. – Словом, я думаю, что прихожусь ей правнуком.

– Вы… вы приходитесь правнуком миссис Фрэнкель?

Женщина и девушка изумленно переглянулись, потом женщина снова обратилась к нему:

– Простите, как ваше имя?

– Дэниел Розье.

– Розье?

– Да, Розье. Я Дэниел Третий.

Женщина и девушка опять обменялись быстрыми взглядами. Теперь лицо женщины было очень серьезным.

– Пожалуйста, пройдите, – пригласила она и, развернувшись, направилась назад в зал.

Девушка придержала для него дверь и, когда он вошел, закрыла ее за ним.

Зал показался Дэниелу маленьким по сравнению с масштабами Гринволл-Мэнора. Его убранство тоже разительно отличалось от убранства усадьбы. Все здесь было новым, опрятным и современным: белые, сверкающие чистотой стены, розовый ковер на полу, такая же ковровая дорожка на лестнице, ведущей на второй этаж. Контраст усилился, когда вслед за женщиной он вошел в светлую, со вкусом обставленную гостиную. Но после первого беглого взгляда он понял, что среди мебели есть также дорогостоящие предметы антиквариата, и невольно вспомнил о матери, которая была заядлой коллекционеркой «вещей из старого мира».

– Хотите присесть?

– Благодарю вас.

Он сел в предложенное ему кресло, а женщины устроились на кушетке напротив молча глядя на него. Молчание длилось так долго, что Дэниел почувствовал себя неловко. Кроме того, обе слишком пристально его разглядывали, а лицо старшей женщины было к тому же обеспокоенным. Наконец она заговорила.

– Я миссис Малхолланд, внучатая племянница миссис Фрэнкель, – представилась она. – А это моя дочь Бриджит.

Дэниел улыбнулся поочередно обеим. Поймав взгляд девушки, он заметил, что в ее глазах еще сверкают огоньки смеха.

– А я приняла его за бродячего торговца, – сказала она, оборачиваясь к матери. – Я уже хотела его отослать.

– О, моя милая! – миссис Малхолланд покачала головой, и уголки ее рта дернулись, словно она собиралась засмеяться, но тут же ее лицо вновь приняло серьезное, озабоченное выражение. – Почему вы не появлялись раньше, мистер Розье? – обратилась она к гостю. – Вы что, только сейчас узнали о вашем родстве с миссис Фрэнкель?

– Да, я узнал об этом только вчера. А еще пару недель назад и вообще не знал, что у меня есть родственники в Англии. Когда умер мой дед – а это случилось примерно две недели назад, – мой отец обнаружил среди его корреспонденции письма из Гринволл-Мэнора, написанные миссис Розье, матерью моего деда.

– Она еще жива?

– Нет, она умерла около двух лет назад. Но, как я уже говорил, мы не знали о ее существовании, пока отец не нашел эти письма.

– А… мистер Розье, ее муж? Он еще жив?

Дэниел на секунду отвел глаза, потом снова посмотрел в лицо женщины, сидящей напротив.

– Да, мой прадед еще жив, – тихо сказал он. – Я мог бы добавить «к сожалению», потому что он в ужасном состоянии, не только физически, но и духовно.

При этом сообщении вновь наступила тишина. Кэтрин, не глядя на гостя, поднялась с кушетки и подошла к камину. Обернувшись от камина, она сказала:

– Мне неудобно говорить вам об этом, мистер Розье, но вы должны знать, что ваш прадед… он принес много горя тете Кэти. Я, по правде сказать, не знаю, как она воспримет ваш визит.

– Я понимаю, мэм, я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать. – Дэниел думал сейчас о незаконнорожденном ребенке Кэти Малхолланд, которым была Сара, его бабушка. – Но это… это не меняет того факта, что миссис Фрэнкель является моей родной прабабушкой.

– Как вы узнали о ней?

– Люди, которые присматривают за моим прадедом, чета Робсон, рассказали мне то, что им было известно, – коротко ответил Дэниел, опустив ту неприятную деталь, что он слышал имя Малхолланд из уст самого прадеда.

– Что ж, эти люди могли и ошибиться, – заметила Кэтрин, несколько недружелюбно поглядывая на гостя. – Но предположим, что это в самом деле так. Вы должны принять к сведению, мистер Розье, что возраст миссис Фрэнкель уже очень преклонен – ей девяносто два года. И хоть у нее еще ясная голова и она не страдает старческим маразмом, иногда она находится во власти воспоминаний, и далеко не все ее воспоминания относятся к разряду приятных. У тети Кэти была очень трудная судьба, мистер Розье, на ее долю выпало немало горестей. К тому же ее имя было всегда окружено клеветой, в чем есть немалая доля вины вашего прадеда. Я понимаю, что вы здесь ни при чем, но для тети Кэти ваше появление может послужить напоминанием о неприятных эпизодах прошлого. – Кэтрин немного помолчала, прежде чем заключить: – Честно говоря, я вообще не знаю, стоит ли вам встречаться с ней. Если вы не против, я бы хотела сначала посоветоваться с мужем, послушать, что он думает на этот счет. Вы ведь можете немного подождать?

– Да. Да, конечно, я подожду.

– Понимаете ли, мистер Розье, все дело в вашем имени, – продолжала Кэтрин, немного смягчившись. – Мне неприятно вам это говорить, но, если бы вас звали не Розье, а как-то иначе, я уверена, тетя Кэти была бы без ума от радости, узнав, что у нее есть правнук. Поверьте, это бы очень ее обрадовало.

– Будем надеяться, что это все же обрадует ее, несмотря на мое имя, – с улыбкой вставил Дэниел.

– Вы не против выпить чашечку кофе?

– Да, большое спасибо. Это очень мило с вашей стороны.

– Бриджит, может, ты пока покажешь мистеру Розье сад? А я пойду скажу Колли, чтобы она сварила кофе.

Дэниел сразу же заметил, что Бриджит не испытывает особого энтузиазма, оказавшись в роли его проводника, однако, стараясь не обращать внимания на неразговорчивость девушки, он послушно последовал за ней через высокие стеклянные двери, ведущие на выложенную камнем террасу.

– Здесь очень мило, – сказал он, надеясь завязать беседу.

Она не удостоила его ответом и, сойдя со ступенек террасы, молча направилась по тропинке среди розовых кустов.

В молчании они пересекли лужайку, посреди которой стояла раскидистая ива, прошли через заросли декоративного кустарника и через маленький ухоженный садик и, обогнув дом, вернулись туда, где росли розовые кусты.

Упорное молчание девушки начинало действовать Дэниелу на нервы, ведь было ясно, что говорить ей мешает не робость, а предубеждения против него, потомка старого Розье. Казалось, своим отказом разговаривать с ним девушка выносит немой приговор его прадеду, а заодно и ему. Сам Дэниел вовсе не считал себя блистательным собеседником и, по обыкновению предпочитал больше слушать, чем говорить, но сейчас он сделал отчаянную попытку завязать разговор, обратив на этот раз свое внимание на розы.

– Я всегда поражаюсь тому, как хорошо растут розы в Англии, – сказал он, остановившись возле одного из кустов и осторожно приподнимая розовый бутон. – На прошлое Рождество я гостил у друзей в Суссексе, – и, вы представляете, у них в саду в это время года цвели розы!

Темно-синие глаза девушки посмотрели на него безо всякого выражения. Сейчас они стали еще темнее и казались почти черными.

– Это надо же, как повезло вашим друзьям! – насмешливо проговорила она.

Это было явным проявлением невежливости с ее стороны. Дэниел почувствовал, что краснеет, и рассердился на себя самого за это.

– А вы знаете, у нас в Америке человека не отправляют на электрический стул, пока не докажут его виновность, – серьезно сказал он, глядя в упор на девушку.

В ту же секунду с террасы донесся голос ее матери:

– Может, выпьем кофе в саду?

– Нет, мама, лучше дома, – ответила Бриджит. – Здесь слишком ветрено.

И снова они сидели втроем в гостиной.

– Мой муж должен вернуться с минуты на минуту, – сказала Кэтрин, разливая кофе. – Надеюсь, вы правильно истолковали мои опасения и не в обиде на меня. Мне бы не хотелось доставлять беспокойство тете Кэти.

– О да, я вас прекрасно понимаю.

Дэниел кивнул, глядя на стройную темноволосую женщину, которой, судя по ее виду, было немногим больше сорока. Про себя он решил, что эта женщина в целом ему симпатична. Желая поддержать беседу, а также точнее определить степень ее родства с его прабабушкой и с ним самим, он поинтересовался:

– Вы, насколько я понял, дочь брата или сестры миссис Фрэнкель?

– О нет, все это несколько сложнее, – ответила Кэтрин с улыбкой. – Тетя Кэти – то есть миссис Фрэнкель – приходится мне двоюродной бабушкой, а я ее внучатая племянница. Ее брат был моим дедом.

– Итак, брат моей прабабушки был вашим дедом, – повторил Дэниел. С секунду поразмыслив над этим, он широко улыбнулся. – Да, теперь мне, кажется, все ясно.

– А Бриджит тете Кэти приходится двоюродной прабабушкой, – продолжала Кэтрин, положив руку на плечо дочери.

– Но все мы называем ее просто тетей, и знаете, она вовсе не выглядит на свои годы. Тетя Кэти держится просто великолепно для своего возраста. – Она замолчала и повернулась к двери. – Простите, кажется, пришел мой муж, – извинилась она, вставая, и поспешно вышла из комнаты.

Молчание возобновилось, когда Дэниел и Бриджит остались одни. На этот раз Дэниел твердо решил, что ни за что не нарушит его первым, – он прекрасно умел выдерживать молчание и сейчас мог поспорить, что девушка в конце концов смутится и сама начнет разговор. Он был очень удивлен, когда она с невероятной простотой сказала:

– Я должна извиниться перед вами.

Он облизал губы, прежде чем ответить.

– О, не волнуйтесь, это не имеет значения.

– Нет, это имеет значение, – возразила она. – Я знаю, что повела себя очень глупо, просто по-детски. Я думаю, что могу объяснить это только тем, что я очень привязана к тете Кэти, а имя Розье… Мне слишком часто приходилось слышать от нее это имя, и… – Она запнулась.

– И ничего хорошего в связи с этим именем вы не слышали, – подсказал он.

– Это… – Она мотнула головой. – Это не так просто объяснить.

– Я понимаю.

– Нет, вы не понимаете. Вам это трудно понять.

– Тогда дайте мне время.

Она улыбнулась. Он заметил, что у нее очень мягкая, немного застенчивая улыбка.

– Мне очень жаль, что я не бродячий торговец, – сказал он. – Я уверен, что смог бы добиться вашей симпатии и убедить вас сделать покупку.

– О нет, этого бы вам не удалось, – она серьезно покачала головой. – Если бы вы видели, сколько всякого хлама лежит у нас на чердаке! Мы купили у них столько ненужных вещей, что пришло время остановиться. Понимаете, они указывают друг другу дома, хозяек которых легко убедить. Вот они и приходят сюда толпами, а мама просто неспособна проявить твердость и сказать им «нет».

– А вы способны проявить твердость?

– Да. У меня вообще очень твердый характер.

Они оба смеялись, когда отворилась дверь и появилась Кэтрин в сопровождении мужчины.

– Это мой муж, – представила его Кэтрин.

Том Малхолланд скептически изучал лицо гостя, и Дэниел хладнокровно выдержал его взгляд. Шагнув вперед, он первым протянул руку.

– Очень приятно.

– Очень приятно. – После минутного колебания Том пожал его руку. – Присядьте, пожалуйста, – пригласил он.

– Кофе еще не остыл, – сказала Кэтрин мужу, когда все заняли свои места. – Тебе налить чашечку?

– Нет, спасибо, дорогая. Я только что выпил чашку чая в городе. – Том повернулся к Дэниелу и в течение нескольких секунд молча смотрел на него, прежде чем заговорить. – Ну что ж, должен вам признаться, эта история несколько потрясла меня, жена уже объяснила мне все. Значит, вы правнук тети Кэти?

– Да, я Дэниел Розье Третий и, как я уже говорил вашей супруге, – он вежливо наклонил голову в сторону Кэтрин, – из того, что я узнал вчера в Гринволл-Мэноре, я заключил, что мисс Малхолланд, или миссис Фрэнкель, является матерью моей бабушки, то есть моей прабабушкой, а мой прадед… – Он на секунду умолк. – Мой прадед с обеих сторон – Бернард Розье.

– Тогда вы знаете, что у ваших дедушки и бабушки был один отец?

– Да. Я узнал об этом вчера.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Том сказал:

– Вы понимаете, что ваше появление может послужить для тети Кэти шоком?

– Да, я это прекрасно понимаю. Я сам, можно сказать, только что пережил шок.

– То, что меня беспокоит… Мы ведь не знаем, будет ли этот шок положительным или отрицательным. И дело не только в вашем имени, а еще и в том, что тетя Кэти была вынуждена расстаться с дочерью, когда той исполнился год, а потом увиделась с ней, когда Саре было около двадцати лет, и, насколько мне известно, их встреча была не из приятных. Сара в некотором смысле отвергла свою мать. Люди, которые ее воспитали, внушили ей, что она происходит из знатного рода, и, когда выяснилось, что это не так, вашей бабушке это не понравилось.

– О, об этом я слышу впервые. Понимаете, мы ведь вообще не знали, что у нас есть родственники в Англии, и узнали об этом, только когда умер дед. Как я уже объяснял вашей супруге, мы нашли среди его корреспонденции письма от его матери, от моей другой прабабушки.

– А ваша бабушка, дочь тети Кэти, она еще жива?

– Да.

– И за все эти годы она ни разу не упомянула о том, что у нее есть в Англии мать?

– Нет. Мы думали, что ее родители погибли вместе с родителями деда в железнодорожной катастрофе.

– Ну что ж, – Том потер рукой подбородок и повернулся к жене. – Я думаю, ему все-таки стоит встретиться с ней. Если мы не позволим этого, то до конца своих дней будем мучить себя вопросом, поступили мы правильно или нет.

– Да, Том, я думаю, ты прав.

– А что скажешь на это ты? – Том посмотрел на дочь.

Бриджит, с секунду помедлив, ответила:

– Тебе лучше знать, папа.

– Ну, значит, решено, – Том кивнул Дэниелу. – Теперь надо подумать, как мы это сделаем. Вы не можете неожиданно войти к ней в комнату, это ее потрясет. Я думаю, ее надо сначала подготовить.

– Да, да, конечно, – согласился Дэниел.

– Кэтрин, – обратился Том к жене, – ты можешь заняться этим?

Кэтрин встала.

– Да, да, я поговорю с ней, – сказала она и быстрым шагом вышла из комнаты.

Дойдя до лестничной площадки, Кэтрин остановилась и помедлила перед дверью спальни. «Почему этому суждено было случиться так поздно?» – подумала она. Десять лет назад, например, тете Кэти было бы легче пережить шок – ведь даже если она будет рада встрече с правнуком, все равно это будет шоком. А сейчас ей девяносто два года, и кто знает, сколько ей осталось жить. Появление потомка Бернарда Розье может показаться ей роковым, – как будто этот человек, принесший ей столько горя в молодости, преследует ее и на краю могилы. Но этот молодой человек так мил, так любезен! Разве возможно невзлюбить его только за то, что его фамилия – Розье?

Кэтрин пересекла лестничную площадку и открыла дверь спальни. При ее появлении старуха, сидящая в кресле возле окна, обернулась и простодушно спросила:

– С кем это Бриджит гуляла в саду, Кэтрин? Я никогда раньше не видела этого молодого человека. Что будет, когда Питер вернется? Это уже третий, который приходит сюда за последнюю неделю.

– Тетя Кэти! – Кэтрин пододвинула стул к креслу старухи и села. Взяв в ладони ее иссохшую сморщенную руку, она сказала: – Этот молодой человек, которого ты видела в саду, пришел не к Бриджит, а к тебе, тетя Кэти.

– Ко мне? – На лице Кэти, покрытом мелкой сетью морщин, отобразилось удивление.

– Да, моя дорогая, к тебе. – Свободной рукой Кэтрин убрала со лба Кэти прядь белых, как снег, волос. – Мы… мы долго не могли решить, провести его к тебе или нет.

– О чем ты говоришь, дитя мое? – Кэти нетерпеливо убрала руку Кэтрин со своего лба и легонько похлопала по ней ладонью. – Ты хочешь сказать, меня желает видеть молодой человек, а ты не знаешь, пропускать его ко мне или нет?

Кэтрин дважды открыла рот, прежде чем решилась заговорить.

– Что бы ты на это сказала, тетя Кэти, – осторожно начала она, – если бы вдруг выяснилось, что у тебя есть правнук?

Наблюдая, как Кэти медленно откидывается на спинку кресла и ее челюсти безвольно разжимаются, заставляя раскрыться рот, Кэтрин испуганно воскликнула:

– О, тетя Кэти, я не должны была сообщать тебе об этом так быстро! Но я не знала, что это так на тебя подействует…

– Все в порядке, все в порядке. Этот молодой человек… он внук Сары?

– Да, тетя Кэти. Он внук Сары, и он приехал из Америки.

– О, Кэтрин, Кэтрин! – Кэти выпрямилась в кресле и, схватив руку Кэтрин, сжала ее с неожиданной силой. – Значит, это она послала его ко мне? О, Кэтрин!

Кэтрин улыбнулась. Шок оказался счастливым, это переживание не повредит здоровью тети Кэти.

– Я сейчас приведу его к тебе, – сказала она, вставая. – Только ты постарайся не разволноваться, ладно? – Она погладила старуху по щеке. – Будь спокойна, ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, милая. Иди же, иди за ним. Кэтрин вышла, а Кэти, не сводя глаз с двери в ожидании появления правнука, повторяла себе самой: «Будь спокойна, будь спокойна», но сердце ее билось все быстрее и быстрее.

Когда дверь отворилась и в комнату вслед за Кэтрин вошел высокий темноволосый молодой человек, Кэти показалось, что ее сердце сейчас вырвется из груди, и к ней вдруг вернулись все ее давние страхи. В ужасе она зажала ладонью рот.

Да, Кэти знала, что ей уже очень много лет, знала, что она уже давно превратилась в древнюю старуху, но до самого недавнего времени ей как-то не случалось замечать в себе ярко выраженных симптомов старости. Только совсем недавно она начала ловить себя на том, что не может припомнить событие, происшедшее только вчера или даже несколько часов назад. Но даже в такие моменты ей было достаточно сосредоточиться на несколько минут, чтобы восстановить событие в памяти. Удивительным было другое: чем легче забывалось то, что случилось недавно, тем ярче становилось в ее памяти прошлое, самое далекое прошлое. В последние годы она провела долгие часы, мысленно возвращаясь в те времена, когда была ребенком. Она вновь и вновь переживала те дни, когда совсем маленькой девочкой ползала на коленках среди золы возле шахты, выбирая по кусочку уголь, а мать приходила, чтобы забрать ведра. А еще она сидела на кухне в маленьком тесном коттедже вместе с Лиззи, Джо, дедом и матерью и делилась с ними новостями из хозяйского дома. Потом приходил отец и заставлял ее читать. «Произнеси это слово по слогам», – говорил ей он. Казалось, все это было только вчера… А в последние месяцы ей все время вспоминался тот день, когда мать выстирала всю ее одежду, потому что назавтра она поступала на работу в Гринволл-Мэнор. Ей было одиннадцать лет, и она сидела возле огня, завернутая в одеяло, и наблюдала, как мать гладит ее платья. У этого воспоминания был даже запах – всякий раз, мысленно возвращаясь в тот день, она чувствовала, как пахнет набивная ткань юбки под горячим утюгом. Она видела, как мать дует на угли в печи, чтобы разжечь огонь и разогреть утюг; сняв утюг с печи, вытирает его о кусок мешковины, потом приподнимает и плюет на него. Однажды ее плевок отскочил от утюга и попал ей на руку, и она с перепугу без нужды упомянула имя Господа. «Ах Бог ты мой!» – воскликнула она, но тут же, поняв свою оплошность, извинилась: «Это у меня случайно вырвалось, я не хотела…» Этот день был невероятно ярок в памяти Кэти.

Еще в последнее время она часто видела себя идущую рядом с дедом через поля, сидящую с ним на склоне холма. Она помнила их разговоры, помнила многое из того, что говорил ей дед, и теперь понимала: у него она почерпнула немало мудрости. Ее дед был мудрым человеком. Он не был таким религиозным и богобоязненным, как отец, но в некотором смысле он был мудрее отца… Странно, но ни разу за все это время она не вспомнила о днях, проведенных в Гринволл-Мэноре. Быть может, она нарочно оградила себя от этих воспоминаний, потому что любое воспоминание о жизни в хозяйском доме неизбежно воскрешало в ее памяти ту ужасную ночь – ночь бала…

А теперь все преграды рухнули, и воспоминания хлынули сплошным потоком через эту дверь, в которую вошел он. Он – тот самый, кто надругался над ней в ночь бала. Сейчас он возвращался, чтобы снова мучить ее.

Кэти отпрянула и закрыла глаза, запрокинув голову на спинку кресла. Откуда-то издалека она слышала голос Кэтрин.

– Тетя Кэти, тетя Кэти! – кричала Кэтрин. Потом добавила потише: – Я знала, что это случится. Вам лучше уйти.

– Нет, нет. Не волнуйтесь, я в порядке.

Кэти медленно разомкнула веки. Перед ней стоял Дэниел Розье, который был для нее Бернардом – Бернардом, каким она увидела его в ночь бала, когда он раздвинул шторы и посмотрел на нее в тусклом мерцании свечи. Лицо было в точности тем же – тот же нос, те же глаза, тот же рот… И все-таки это был не Бернард. Этот молодой человек не мог быть Бернардом, потому что он улыбался и разговаривал с ней, а Бернард в ту ночь не сказал ей ни слова.

– Мне очень жаль, что я вас напугал. Может… может, мне лучше зайти в другое время?

Его мягкий, теплый голос никак не соответствовал облику Бернарда Розье. Этот голос опроверг все ее страхи, и Кэти жестом указала молодому человеку на стул, потом, повернувшись к Кэтрин, сказала:

– Я теперь в порядке, Кэтрин. Можешь за меня не волноваться.

– Мне остаться, тетя Кэти?

– Нет, нет, иди. Все будет в порядке.

На пороге Кэтрин обернулась и бросила на Дэниела мимолетный взгляд, который лучше всяких слов говорил: «Не позволяйте ей волноваться».

– Вы должны меня извинить, – сказала Кэти, когда дверь закрылась за Кэтрин. – Но я была шокирована, увидев вас. Я не ожидала, что вы так на него… Я хочу сказать, вы напомнили мне одного человека.

– Да, да, я знаю. Я знаю, что выгляжу в точности так же, как выглядел он в моем возрасте. И, честно говоря, мне это не слишком приятно.

– Так вы знаете, что вы на него похожи?

– Я видел его портрет. Я… для меня это тоже было шоком, поверьте.

Кэти несколько раз кивнула, прежде чем снова заговорить.

– Вы приехали к нам из Америки? – спросила она.

– Да, но в Англии я не впервые. Я учусь в Кембридже. Это мой третий год в университете.

– Но тогда почему вы не приходили сюда раньше? – Лицо Кэти было немного озадаченным.

Дэниел слегка наклонился к ней.

– Я не знал, что у меня есть прабабушка, – сказал он. – Я узнал об этом только… – Он поднял глаза к потолку, стараясь с максимальной точностью вычислить время, когда он об этом узнал. – Я узнал об этом примерно в половине пятого вчера вечером.

Изумление Кэти возрастало с каждой секундой. Дэниел улыбнулся ей и рассказал все по порядку: о письмах, найденных после смерти деда, о Гринволл-Мэноре и о том, что он узнал от Вилли и Мэгги. Выслушав его, она задала вопрос, которого он уже ожидал:

– А моя дочь… Разве она никогда не говорила вам обо мне – ни вам, ни вашему отцу?

Он мог бы ответить ей просто «нет». Так было бы намного проще. Но он не мог этого сделать, а потому предпочел немного отступиться от правды.

– О, да, она говорила о вас. Она упоминала вас… иногда. Но моя бабушка очень скрытный человек, и, когда она говорила о вас, мы… у нас создавалось такое впечатление, что вы умерли. И родители моего деда тоже. Мы думали, что они тоже умерли.

Он слышал, как открылась дверь, но не смог отвести взгляд от своей только что найденной прабабушки. Глаза старой женщины были как два больших бездонных колодца, заполненных невыразимой грустью, – казалось, они молили его о том, чтобы он избавил ее от боли, от давней боли, засевшей в самой глубине ее существа. Он видел, как дрогнули ее губы и как углубились морщины вокруг ее глаз.

– Но если моя дочь хотела, чтобы вы считали меня мертвой, – медленно проговорила она, – то почему же вы пришли ко мне сегодня?

– Потому что я хотел свидеться с моей прабабушкой. И знаете что? Я чувствую, моей бабушке хотелось, чтобы я с вами встретился.

– Почему вы так решили?

Он заметил, что боль в ее глазах начинает смягчаться. С усилием сглотнув, он прибег к откровенной лжи.

– Она говорила мне о вас на днях, перед самым моим отъездом. Из того, что она сказала, я понял, что она… что она очень часто думает о вас. – Он посмотрел в бездонные колодцы ее глаз и продолжал лгать с большей легкостью. – Она сказала, ей очень жаль, что я никогда не видел ее матери. Она сказала, что встретилась с вами лишь однажды, ненадолго, однако запомнила, что вы очень красивы. – Заметив, что глаза старой женщины повлажнели, он дотронулся до ее руки. – О, пожалуйста, не плачьте, не надо! Я не должен был вам об этом говорить.

– О нет, вы правильно сделали, что сказали. Я так долго ждала этой минуты! Но вы… вы уверены, что она сказала вам именно это?

– Да, абсолютно уверен.

В ее глазах радость смешалась с болью. Сейчас он чувствовал, что мог бы солгать ей бесконечное множество раз, и пусть Всевышний накажет его за ложь, если такая ложь действительно наказуема, – но лишь бы только она перестала страдать.

– Ваша дочь очень похожа на вас, – сказал он, и на этот раз он говорил правду.

– Сколько детей было у Сары?

– Только один ребенок – мой отец. Зато у отца целых шесть – у меня есть еще три брата и две сестры.

– О, это чудесно! Значит, у меня шесть правнуков?

– Да, у вас шесть правнуков.

Теперь они улыбались друг другу, и атмосфера больше не была такой напряженной. Дэниел обернулся к двери, чтобы посмотреть, кто вошел, и увидел Тома, скромно стоящего возле окна. Кэти тоже посмотрела на Тома.

– Ты слышал, Том? У меня есть шесть правнуков! Это чудесно, правда?

– Да, это замечательно, тетя Кэти.

Том подошел к ее креслу и склонился над ней. Кэти, заметив его перебинтованный палец, спросила:

– Что у тебя с рукой?

– О, это? – Он поднял забинтованный палец и внимательно посмотрел на него. – Я перепутал его с гвоздем и ударил по нему молотком. Я чинил замок на задней калитке, тетя Кэти. Кэтрин говорит, мне вообще нельзя брать в руки молоток, но я уже давно заметил, что всякий раз, когда я прибиваю себе палец, случается что-то хорошее.

– О, Том!

Кэти тихонько смеялась, приложив руку к щеке и раскачиваясь из стороны в сторону. Дэниел тоже смеялся, но на лице Тома не было даже намека на улыбку.

– Это чистейшая правда, – серьезно сказал он, кивнув Дэниелу. – Я обращаюсь с молотком с той же ловкостью, с какой слон обращается с зубочисткой. А ведь подумать, что когда-то я работал на судостроительном заводе! Я часто задаюсь вопросом, как мне удалось выйти оттуда живым, потому что некоторые молотки там были величиной с мою голову.

Дэниел хохотал от души, глядя на длинное серьезное лицо Тома. Он понял, что Том – прирожденный остряк, человек, который умеет разрядить обстановку удачной шуткой. Он также понял, что этот человек ему симпатичен. Кэти протянула руку и поймала руку Тома.

– Том был мне очень хорошим другом с тех пор, как умер мой муж, – сказала она. – Не знаю, что бы я делала без него и без Кэтрин. И кому бы я передала свои дела, если бы не Том?

– Я надуваю ее под самым ее носом, но она, как ни странно, этого не замечает, – сказал Том, повернувшись к Дэниелу. – А когда я говорю ей, что присваиваю ее деньги, она мне не верит. – Он взял в ладони руку старухи и с улыбкой посмотрел на нее, потом снова обратился к гостю: – А вы остаетесь у нас на ленч. Женщины внизу уже сбиваются с ног из-за вас, поэтому даже не пытайтесь сопротивляться.

– Что ж, если вы хотите меня принудить, – лицо Дэниела приняло серьезное выражение, – мне ничего не остается, как покориться. Хотя, честно говоря, я надеялся, что вы меня об этом попросите.

Том рассмеялся, оценив его шутку.

– Ладно, давайте спустимся вниз и выпьем по аперитиву, – предложил он. – Как ты думаешь, тетя Кэти, нам стоит выпить?

– Да, да, обязательно пойдите выпейте.

– А ты не хочешь спуститься с нами?

Том наклонился к ней, и Кэти ответила ему с улыбкой:

– Я лучше пока побуду здесь. Я спущусь к столу. Я хочу побыть немного одна… Вы только не волнуйтесь, я в порядке. – Она погладила руку Тома. – Я в полном порядке, – повторила она. Когда Дэниел встал со стула, она подняла глаза на него.

– Я рада, что дожила до этого дня, – прошептала она.

Он лишь улыбнулся в ответ, не найдя подходящих слов, потом медленно повернулся и вышел из комнаты вслед за Томом. Дойдя до подножия лестницы. Том свернул направо.

– Давайте пройдем в мой кабинет, – пригласил он.

Кабинет Тома был раньше курительной Эндри. Теперь там стоял письменный стол, застекленный шкафчик с полками, содержащими различные документы и деловые бумаги, и два кожаных кресла.

– Присядьте, я сейчас схожу за питьем. Кстати, что вы предпочитаете – шерри, виски, портвейн?

– Я бы предпочел виски, если вы не против.

– С водой или с содовой?

– Чистый виски.

– Неплохой выбор.

Через несколько минут Том вернулся с подносом, на котором стояли два стакана с виски.

– Что ж, давайте выпьем за эту удивительную встречу, – сказал он, поднимая свой стакан.

– Я очень рад, что эта встреча состоялась, – Дэниел поднял стакан и, кивнув Тому, отпил из него. Когда они сели, Том, нервным движением ослабляя галстук, спросил:

– А то, что вы сказали ей насчет Сары, – правда?

Этот вопрос застал Дэниела врасплох. Он поднес было стакан к губам, но, не отпив, опустил и посмотрел на янтарную жидкость, прежде чем поднять глаза на Тома. В ответ на его выжидающий взгляд, сказал:

– Нет, это неправда.

– Она никогда не говорила о тете Кэти, не так ли?

– Никогда. Но как вы догадались, что это ложь? Ведь если вы поняли, что я лгал, она тоже могла это понять. Если это так, мне очень жаль.

– О, не волнуйтесь, она ни о чем не догадалась. Она поверила каждому вашему слову – потому что ей хотелось вам верить. Все эти годы она не переставала думать о дочери и страдала из-за того, что та не признала ее во время их встречи. А вообще, должен вам сказать – вы уж извините, что я так говорю о вашей бабушке, – но, по-моему, Сара повела себя просто отвратительно. Они встречались в тысяча восемьсот восьмидесятом году, если я не ошибаюсь. Значит, с тех пор как Сара узнала, что у нее есть мать, прошло, – он быстро подсчитал в уме, – пятьдесят шесть лет. И за все эти пятьдесят шесть лет она не удосужилась послать матери хотя бы открытку! Нет, я просто не в состоянии этого понять.

– Но есть еще и другая сторона дела, не забывайте, – напомнил ему Дэниел. – Узнав, чья она дочь, бабушка также узнала, что ее и моего деда связывает кровное родство. Я думаю, она пережила сильнейшее потрясение. Это, наверное, и помешало ей отнестись должным образом к матери.

– Что ж, если это было потрясением, значит, оно длилось больше полвека, – иронично заметил Том. – Ладно, в конце концов, не нам судить. – Он сделал несколько глотков из своего бокала, потом, прищурившись, посмотрел на Дэниела. – А ваша бабушка – что она из себя представляет? – поинтересовался он.

– Она в точности такая, как ее мать, только в более молодом издании, – ответил Дэниел. – Впрочем, она выглядит не на много моложе. Если вашей тете Кэти, как вы ее называете, в самом деле девяносто два года, могу только сказать, что она на редкость хорошо сохранилась для своих лет.

– Я имел в виду не внешность, а… какая она характером.

– А, характер… – Дэниел прикусил губу, и некоторое время размышлял, прежде чем ответить. – Ну, в семье все ее считают необщительной, даже неприступной. Они с дедом всегда держались обособленно. Мой дед души в ней не чаял и всячески оберегал ее. Помню, если у бабушки болела голова, в доме Должна была стоять абсолютная тишина, и никто из нас не смел повысить голос. Он заботился о ней, как о ребенке, а она обожала его, буквально боготворила. Они не могли прожить друг без друга и дня, отец рассказывал, что, когда деду надо было ехать на совет директоров или посетить другой судостроительный завод – он был компаньоном в судостроительном деле, – бабушка всегда ездила вместе с ним.

– Ваша семья занимается судостроением? – Том подался вперед в кресле.

– Да. Это, правда, не очень большая верфь. Мой дед вошел в долю с Симоном Кварри, потом к нему присоединился отец, а сейчас все трое моих братьев тоже участвуют в деле. Я единственный, кто не последовал семейной традиции. Судостроительное дело нисколько меня не привлекает, поэтому я предпочел науку. Я закончил Йель, а потом поступил в Кембридж.

– Что вы изучаете?

– Математику.

– О! Математика – это беда нашей Бриджит, ее единственное слабое место. Все остальные предметы всегда давались ей легко – английский, латынь, французский. Но только не математика.

– Так оно обычно и бывает. Если человек преуспевает в гуманитарных науках, математика дается ему с трудом. Я вообще считаю, что математиком надо родиться. Способность к математике – это что-то вроде врожденной болезни, своеобразная деформация в мозгу, – Дэниел улыбнулся.

– Если вы называете это деформацией, я думаю, некоторые люди многое бы отдали, чтобы родиться с этим дефектом, – отозвался Том. – Бриджит всегда повторяет: «О, если бы я хоть что-то смыслила в математике!» Бриджит преподает в школе.

– В самом деле?

– Да. И, должен вам сказать, она очень хорошая учительница, хоть мне, как отцу, и не следовало бы хвалить собственную дочь. Жаль, что ей придется оставить работу, когда она выйдет замуж.

– Папа! Папа! Ты где? – донесся до них голос Бриджит. Через секунду дверь кабинета распахнулась. – А, вот вы где! Ленч готов.

– Минутку, Бриджит. – Том встал и, подойдя к девушке, обнял ее за плечи. – Я как раз говорил нашему другу, что ты великолепно успеваешь в математике.

– Не издевайся, папа. Есть люди, которые соображают в математике еще меньше, чем я.

– Меньше, чем ты? Разве это возможно?

Том насмешливо улыбнулся дочери, а она шутливо стукнула его кулаком в грудь.

– Я ведь уже объясняла тебе, папа, что это зависит от психики человека, – нетерпеливо сказала Бриджит. – Математики – особый народ, будь то мужчины или женщины. У них вывернутая наизнанку психика…

– Тихо, тихо! Не спеши, – одернул ее Том, смеясь. – Ты ведь еще не знаешь, что наш гость…

Бриджит обернулась и посмотрела через плечо отца на смуглое лицо гостя. В его черных бархатистых глазах притаились искорки смеха. Она прикусила губу и медленно покачала головой.

– Ну вот, опять. Простите, я не хотела…

– Охотно верю, что вы не хотели, – отозвался Дэниел.

Том посмотрел на Дэниела, потом на дочь, и все трое дружно расхохотались. Все еще смеясь, они направились в столовую. «А ведь она очень мила, – думал Дэниел, поглядывая на Бриджит. – Она, конечно, захвалена отцом, избалована вне всякой меры матерью и тетей Кэти… И все же она на редкость мила!»

Глава 3

Была пятница. Дэниел приехал в Ньюкасл в понедельник, а во вторник вечером, уезжая из Лорето, он решил про себя, что назавтра обязательно заглянет к Малхолландам, чтобы попрощаться перед отъездом в Кембридж. Но в среду он вместо этого отправился в Ньюкасл в офис поверенного, ведущего дела прадеда, где ему был оказан очень радушный прием.

Поверенный даже не стал его расспрашивать о степени его родства с Бернардом Розье. Он был рад любому, кто вызвался бы оплатить долги усадьбы, а Дэниел Розье Третий, судя по тому, что он рассказал о своей семье, был человеком состоятельным и располагал достаточными денежными средствами, чтобы выкупить Гринволл-Мэнор.

Обговорив все с поверенным, Дэниел решил задержаться в этих краях еще на пару дней и сел в поезд, направляющийся в Шилдс. Он приехал к Малхолландам во второй половине дня и провел около часа за разговором со своей прабабушкой, к которой он уже начинал искренне привязываться. У этой старой женщины была еще очень ясная голова. Дэниел узнал, что прабабушка – интересная собеседница и, несмотря на грусть, затаившуюся в глубине ее больших непроницаемых глаз, любит от души посмеяться. Он с удовольствием смешил ее, рассказывая о странных вкусах и привычках своих братьев и сестер. Он подробно описал ей их всех, но, когда пришла очередь Виктории, он запнулся. Он не знал, как сказать прабабушке о том, что одна из ее правнучек – слабоумная. В конце концов, он описал ей Викторию просто как девушку, которая к двадцати четырем годам так и не повзрослела, оставшись на уровне семилетнего ребенка. Лицо Кэти погрустнело, и она рассказала ему о подобном случае в своей семье, что заставило его задуматься; по приезде домой он обязательно должен будет сообщить об этом отцу, но только тайком от матери.

– У меня была такая же сестра, – сказала Кэти. – Ее звали Лиззи, и она родилась слабоумной.

Когда Кэтрин и Том узнали, что он должен вернуться в Кембридж только к субботе, они пригласили его погостить у них. Как ни странно, его прабабушка не присоединилась к их приглашению, что несколько обидело Дэниела и заставило его отказаться от их предложения.

– Мы никак не можем уговорить Дэниела остаться у нас, тетя Кэти, – пожаловалась Кэтрин.

Старуха, вместо того чтобы сказать правнуку: «Ну что ты, Дэниел, ты обязательно должен пожить у нас» – лишь молча посмотрела на молодого человека, после чего заявила, обращаясь к Кэтрин:

– Что ж, он уже достаточно взрослый и сам может решать, что ему делать.

И все же Дэниел чувствовал, что прабабушка очень рада его визитам и с удовольствием проводит время за разговорами с ним.

В среду после чая Кэтрин подала идею, что Бриджит в один из этих дней могла бы показать Дэниелу достопримечательности города – например Мэрсден-Рок, волнорез длиной в целую милю, городскую ратушу и тому подобное. Когда она упомянула о ратуше, Том сделал загадочное замечание насчет того, что только возле ратуши Дэниел сможет увидеть настоящих женщин Шилдса. Впоследствии Дэниел понял, что Том имел в виду скульптуры обнаженных женщин, стоящие у входа.

Вечер у Малхолландов прошел очень приятно, и все они много смеялись. Дэниел заметил, что Бриджит, так же, как и ее отец, наделена незаурядным чувством юмора. Когда он прощался с прабабушкой, та попросила его непременно зайти к ним завтра на ленч.

В четверг он пришел к ленчу и большую часть дня провел с Кэти, которая рассказала ему о Питере Конвэе, женихе Бриджит. Мистер Конвэй был на десять лет старше Бриджит, но, как сказала Кэти, это не имело никакого значения. Он был очень целеустремленным и серьезным человеком. До того как Палмеры потерпели крах, он занимал один из руководящих постов в их компании. Он был в числе тех, кто встречал герцогиню Йоркскую, когда она приехала по случаю спуска на воду крейсера «Йорк». Администрация компании высоко ценила его профессиональные качества, а он, в свою очередь, был всей душой предан делу и вместе с другими служащими боролся до последнего, чтобы спасти фирму от краха, что, к сожалению, оказалось невозможным. Вместе с работой Питер потерял все деньги, которые у него были и которые он вложил в компанию Палмеров, и сейчас переживал серьезные материальные затруднения. Кроме всего прочего, он еще должен был заботиться о пожилой матери, которая жила с ним. Но несмотря ни на что, он не хотел принимать, чью бы то ни было помощь, и был намерен выбраться из затруднительного положения своими силами.

Этот мистер Конвэй, подумал Дэниел, был, по всей видимости, ужасным занудой – слишком уж у него много добродетелей, чтобы он мог блистать умом или сообразительностью. Неудивительно, что Палмеры потерпели крах, если фирмой управляли такие люди, как он. Только уважение к прабабушке помешало Дэниелу высказать вслух свое мнение на счет жениха Бриджит. Он обрадовался, когда после чая Бриджит предложила ему посмотреть Джарроу.

– Вряд ли вам понравится Джарроу, – сказала она. – Но, я думаю, вам все-таки стоит на него взглянуть.

Джарроу действительно не понравился Дэниелу. Своим мертвым видом город напоминал ему кладбище; здесь даже пахло, как на кладбище. До этого он видел только железнодорожную станцию, и уже она показалась ему достаточно мрачной, но эти серые улицы с рядами грязных облупившихся домов и с группами неряшливо одетых людей, стоящих по углам, наводили на него невыносимое уныние. Он знал, что Англия сейчас переживает экономический кризис, и у себя дома он уже имел возможность наблюдать подобную ситуацию: в Америке сейчас тоже было много безработных. Но бедность, царящая в этом городе, была такой безнадежной, что Джарроу выглядел как огромное тело, с которого была сорвана одежда и содрана кожа.

– Тетя Кэти говорила вам, что Питер поехал организовывать поход с петицией в Лондон? – спросила Бриджит, когда они поднялись по дороге, ведущей к заброшенному судостроительному заводу, который некогда был процветающей верфью Палмеров.

– Да, кажется, она что-то говорила об этом.

Молча они прошли вдоль полуразрушенных стен и остановились там, где раньше находились ворота. Отсюда им была видна беспорядочная масса покореженного железа и стальных балок и груды обломков и погнутых труб, оставшиеся от кислородно-ацетиленовых и доменных печей.

– Я часто прихожу взглянуть на это, – сказала Бриджит. – Я думаю, меня тянет сюда, потому что крах Палмеров затронул меня лично. Из-за закрытия завода нам с Питером пришлось отложить свадьбу. Питер потерял на этом деле все свои сбережения – двенадцать сотен фунтов. Его отец уже умер, и у него на руках старая больная мать. А если мы поженимся, я буду вынуждена оставить работу в школе.

– Почему вынуждены?

– Таковы правила – замужним женщинам не позволяют преподавать. Считается, что, если женщина вышла замуж, она уже обеспечена. Дело в том, что безработных учителей и так слишком много, даже мужчине очень трудно получить место преподавателя. Один наш друг, преподаватель математики, пытался получить работу в одной школе на Юге. И знаете, какой там был конкурс? Двести пятьдесят человек на место!

– Да что вы! – Дэниел в изумления поднял брови. – А ваш жених… он не смог добиться, чтобы фирма компенсировала ему хотя бы часть денег?

– Нет. Но он далеко не единственный, кто потерял деньги на крахе Палмеров. Сотни других людей вкладывали свои сбережения в дело Палмеров, и все остались ни с чем. А многим эти деньги достались тяжким трудом. Вы подумайте, человек мог трудиться долгие годы, чтобы заработать какие-то жалкие двести фунтов, которые он спешил вложить в этот прибыльный бизнес. Теперь эти люди потеряли все до последнего пенни. Крах фирмы стал тяжелейшим ударом для многих простых людей.

Дэниел посмотрел на Бриджит, задумчиво созерцающую развалины завода, и вдруг у него возникло непреодолимое желание схватить ее за руку и бежать с ней подальше отсюда – подальше от этих развалин и от безнадежно унылых улиц, на которых жили несчастные голодные люди. Атмосфера всеобщей бедности и упадка подействовала на него угнетающе, и сейчас ему не терпелось поскорее выбраться из Джарроу.

– Пойдемте, – сказал он и удивился, услышав, как резко прозвучал его голос. – Пойдемте скорее отсюда.

– Что? – его слова вывели ее из глубокой задумчивости. – Ах, вы хотите уйти? Простите… – Она повернулась к нему и, встряхнув головой, рассмеялась. – Ну вот, опять я говорю вам «простите». Я только и делаю, что прошу у вас извинения. Но я не должна была приводить вас сюда – я знаю, это место выглядит так печально… Я просто подумала, что…

– Я знаю, что вы подумали, – улыбнулся он. – Вы привели меня сюда в образовательных целях: вы вполне справедливо посчитали, что я, будучи иностранцем, должен узнать и увидеть все стороны вашей жизни. Что ж, отрицательную сторону вы мне показали – теперь давайте перейдем к положительной. Какой ваш самый лучший театр?

– О, но ведь уже поздно! Все спектакли уже начались.

– Ладно, тогда отложим до завтра. Завтра вечером, надеюсь, вы свободны?

Она некоторое время колебалась, не сводя с него внимательного взгляда.

– Да, – ответила она наконец с коротким нервным смешком.

– Чудесно. А теперь пойдемте.

Он взял ее за руку, и быстрым шагом направился в сторону дороги, по которой они пришли.

Несколько минут они шли молча, потом она начала говорить – говорить быстро и без умолку, словно поставила себе целью заполнить тишину, рассказывая ему все, что она знала об истории Джарроу. Он шел рядом с ней молча, следя за выражением ее лица и пропуская мимо ушей большую часть ее слов. Когда они дошли до Дистрит, он прервал поток ее красноречия.

– На нем написано «Шилдс», – сказал он, глядя вслед обогнавшему их автобусу. – Мы пропустили наш автобус, мисс Малхолланд.

– О, в самом деле! – Она посмотрела на него и нервно моргнула. – Я понимаю, вам все это неинтересно, – добавила она, опустив глаза.

– И вы не ошибаетесь. – Он смеялся. – По крайней мере, на сегодняшний вечер с меня достаточно бесед на социальные темы. Я уже знаю все об Эллен Уилкинсон, о мистере Вальтере Рансмане, о советнике Дэвиде Рили, этом замечательном ирландце, о епископе Гордоне, о дядюшке Томе Коблее и о многих других.

– О, прос…

– Да, да, я это уже слышал.

Теперь оба смеялись.

– А знаете, мне нравится Джарроу, хоть он и выглядит ужасно, – сказала она через некоторое время. – Точнее, мне нравится не сам город, а люди – по крайней мере многие из них. Я сама родилась и выросла в Вестоэ. Я думаю, вам известно, сэр, – она серьезно повела головой, – что Вестоэ – самый престижный район Шилдса. Но я всегда предпочитала ему Джарроу. А мама, наоборот, терпеть не может Джарроу. Наверное, это потому, что она родилась здесь… А вот и автобус. На этом мы можем доехать до порта, а там пройдем пешком.

Когда они сели в автобус, она сказала:

– Жаль, что я отдала машину Питеру. На машине было бы удобнее. Но ему она нужна больше, чем мне.

– У вас есть машина?

Она скосила глаза на него и слегка улыбнулась.

– Мне бы следовало ответить на это, – прошептала она, – что машины есть не только у американцев.

– А сейчас вы опять скажете мне «простите», – прошептал он в ответ, почти касаясь губами ее уха.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Вы умеете водить? – поинтересовался он.

– Да, это моя собственная машина. Мне подарила ее на день рождения тетя Кэти, когда мне исполнился двадцать один год. Теперь, правда, она уже порядочно побита.

– Порядочно побита? Вы говорите так, как будто с тех пор прошло уже лет двадцать. Могу я спросить, сколько вам лет? Или нет, давайте я лучше угадаю. Двадцать три?

– Двадцать шесть.

– Двадцать шесть?! – Он заглянул ей в лицо. – А вы неплохо сохранились, мадам.

– Благодарю вас.

– Как я уже говорил вчера вечером, меня с самого начала удивило, что вы не похожи на своих родителей. Ваши отец и мать оба темноволосые – а вы почти блондинка.

Его взгляд скользнул по ее светлым блестящим волосам – она была без шляпки. Она слегка наклонила голову и отвернулась к окошку, оставив без ответа его замечание.

– Что такое? Я, может, что-нибудь не то сказал? – обеспокоился он.

– Мы сходим здесь.

Когда они сошли с автобуса и направились вдоль тротуара, он возобновил прерванную беседу.

– Я… кажется, я невольно затронул какую-то неприятную тему, – с запинкой проговорил он. – Да, теперь я припоминаю, что вчера вечером, когда я сказал вашему отцу, что вы так сильно отличаетесь от него внешне, наступило неловкое молчание… Простите, я вовсе не собирался любопытствовать о вещах, которые меня не касаются. И я совершенно забыл о вчерашнем, поверьте. Надеюсь, вы мне верите?

– Не волнуйтесь, все в порядке. Вы ведь не могли знать. – Она смотрела прямо перед собой. – Я действительно не папина дочь. Мой отец был по национальности норвежцем, он был сыном от первого брака мужа тети Кэти.

– О, простите. Простите меня, прошу вас. Если б я знал, я бы никогда не позволил себе…

– Пусть вас это не беспокоит, – она подняла к нему глаза и улыбнулась. – Я сама раньше этого не знала и все время удивлялась, что мы с отцом так непохожи. В конце концов, родителям надоело это слышать, и, когда мне исполнилось шестнадцать, они мне обо всем рассказали.

Немного смущенно она пересказала ему историю своего рождения, рассказала о том, что произошло между Нильсом и ее матерью, и о поспешном браке матери с Томом Малхолландом.

– Ну вот, теперь вы тоже знаете, – заключила она. – Как говорится, в каждой семье есть свой скелет.

Его взгляд снова скользнул по ее лицу. У нее была восхитительная кожа, цвета густых сливок.

– Бывают скелеты и похуже, – небрежно заметил он.

Она вопрошающе посмотрела на него, мягко улыбаясь.

– Вы хотите сказать, в вашей семье они тоже есть?

– Вы еще спрашиваете! Мои дедушка с бабушкой по отцовской линии были наполовину братом и сестрой… – Он склонил голову набок и усмехнулся. – Если моя мать и ее семья когда-нибудь узнают об этом… Боже, они этого не вынесут!

Входя в дом, оба громко смеялись, и Кэти, сидевшая в гостиной, обернулась на звук и посмотрела на дверь, потом перевела взгляд на Кэтрин, сидящую возле окна с шитьем.

Кэтрин тоже повернулась к двери, ожидая, что она откроется. Но дверь не открылась, и шаги стихли в глубине зала.

– Они пошли в кабинет, – заключила Кэтрин.

– Кэтрин!

– Да, тетя Кэти?

– Подойди сюда.

Кэтрин отложила шитье и подошла к старухе.

– Ты… Кажется, ты говорила, что он ей не нравится?

– Не то чтобы не нравится, тетя Кэти. Просто она считает его слишком самоуверенным и раскованным. Но американцы, наверное, все такие.

– Но они смеялись – или это мне послышалось?

– Да, они смеялись, тетя Кэти, – Кэтрин снова взглянула на дверь. – Но ты ведь знаешь, ей нравится смеяться. А он… он очень остроумный молодой человек, ты сама так говорила.

– Пойди посмотри, чем они там занимаются.

– О Боже, тетя Кэти! Ну что ты такое говоришь? – Кэтрин погладила старуху по еще густым седым волосам. – Даже думать об этом перестань. Разве такое может случиться?

– Кэтрин, – Кэти закрыла глаза и склонила голову на грудь. – У меня никак не выходит из головы, что он все-таки Розье.

– Но ведь ты говорила, что он тебе нравится.

– Он мне в самом деле нравится. Очень. – Она разомкнула веки и посмотрела на Кэтрин. – Я с каждым днем все больше и больше привязываюсь к нему, и все же… И все же мне страшно. Я уже говорила тебе вчера, у меня такое ощущение, будто я вернулась на семьдесят лет назад, и все мои старые страхи тоже вернулись. Только теперь я боюсь не за себя, а за нее. Мы не должны забывать о том, что он Розье, Кэтрин.

– Успокойся, тетя Кэти. Не надо так волноваться. – Кэтрин взяла в ладони руку старухи, которая судорожно цеплялась за рукав ее платья. – Он завтра уедет, а Питер должен вернуться на днях. Так что скоро все встанет на свои места. И ты ведь знаешь, Бриджит очень любит Питера. Для нее солнце светит только тогда, когда Питер рядом. Помнишь, сколько молодых людей пыталось за ней ухаживать, а она и знать их не хотела? А потом появился Питер, и с тех пор она только о нем и думает. Она не просто любит Питера, она уважает его и восхищается его моральными качествами. Уважение – очень важная вещь, тетя Кэти.

– Я знаю, я знаю, Кэтрин. Если бы он только не был так упрям, они бы уже давно могли пожениться и жить здесь.

Кэтрин подавила вздох.

– Все дело в его матери, тетя Кэти. Он ведь нам объяснял, что должен прежде всего думать о том, как обеспечить ее. И он ни в коем случае не хочет навязывать ее нам – он никогда в жизни не согласится жить на деньги Бриджит или на твои деньги. И я могу только восхищаться им за это. Я уверена, тетя Кэти, что он очень скоро найдет хорошую работу, и все образуется. Мисс Уилкинсон поможет ему… Тихо я, кажется, слышу шаги. Они идут сюда. А ты успокойся и перестань думать всякие глупости. У тебя сегодня слишком разыгралось воображение.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Бриджит. Ее глаза сияли, и она все еще продолжала смеяться. Кэти заметила, что Бриджит выглядит красивее и моложе, чем обычно, но более всего ее поразило не это. Все лицо девушки словно озарилось изнутри каким-то волшебным светом; она никогда не видела Бриджит такою.

И молодой человек, вошедший вслед за ней, высокий, темноволосый и на редкость привлекательный, тоже выглядел по-особому. Его черные глаза сверкали влажным блеском, а на губах играла улыбка, обнажающая крупные белые зубы. Когда Бриджит, направившаяся было к матери, споткнулась о пуф и выронила книги, которые несла с собой, он бросился к ней и обхватил ее обеими руками, чтобы помочь ей удержаться на ногах. Только он держал ее в объятиях слишком долго, и оба смеялись. Их радостный смех смешался в ушах Кэти, подтвердив все ее страхи. Издав сдавленный стон, старуха упала назад в кресле, и все ее тело обмякло.

Глава 4

– Она, должно быть, впадает в маразм, мама. Мне неприятно говорить это о тете Кэти, потому что… потому что я люблю ее, и ты прекрасно это знаешь. Но то, что она говорит, – совершеннейший вздор. Разве может быть что-то между мною и им? Ну посуди сама: он появился здесь во вторник, а сегодня только суббота. Как ей это вообще могло прийти в голову?

Кэтрин глубоко вздохнула.

– Это все ее прошлое, оно до сих пор преследует ее. А он – вылитый Бернард Розье, так она говорит. И даже имя, само его имя, уже внушает ей страх.

– Но ведь он не виноват, что его имя – Розье! А что касается сходства… Может, он и походит па прадеда внешне, но я никогда не поверю, что он похож на него характером.

Кэтрин оставила без ответа слова дочери и обратила все свое внимание на обеденный стол, который она накрывала. Поправив скатерть, она принялась раскладывать салфетки. Через некоторое время она снова заговорила с Бриджит.

– Значит, ты пообещала, что встретишься с ним в деревне в окрестностях усадьбы?

– Да, да, я же тебе говорила. Он сказал, что хочет показать мне дом и поместье, И не просто показать. Я думаю, он хочет кое в чем меня убедить.

– В чем же? – Кэтрин вскинула голову и внимательно посмотрела на дочь.

– Понимаешь, когда мы с ним были в Джарроу, я все время говорила ему о страданиях бедного люда. Он не согласен с тем, что в этом мире страдают только бедняки. Насколько я поняла, он хочет доказать мне на примере своих прадеда и прабабушки, что и богатым тоже иногда приходится несладко. Он хочет, чтобы я увидела его прадеда, старого Розье, и комнату его прабабушки. Ты представляешь, его прабабушка тридцать лет вообще не выходила из своей комнаты. – Бриджит вздохнула. – Знаешь, мама, мне очень жаль, что я не могу пойти, и он прождет меня напрасно.

– Он поймет, что что-то помешало тебе прийти, и сам заглянет сюда.

– Он уезжает в Кембридж сегодня во второй половине дня. Он уже не успеет прийти.

Кэтрин слегка прищурилась, глядя на дочь. «Тетя Кэти – очень проницательная женщина», – подумала она. Пусть ей уже девяносто два года, но с головой у нее все в порядке. Иногда Кэтрин даже казалось, что у Кэти есть какое-то шестое чувство, которое позволяет ей предугадывать события будущего… Сейчас она всей душой надеялась, что в данном случае Кэти ошиблась – впрочем, Бриджит сама сказала, что он появился во вторник, а сегодня только суббота. Разве между ними могло что-то произойти за такой короткий срок? Нет, предположения Кэти просто смехотворны. Кэтрин вздрогнула, когда позвонили в дверь. Бриджит повернулась к ней.

– О Боже, это наверняка он! Теперь мне придется ему объяснять…

– Скажи ему все, как есть, Бриджит. Или, если хочешь, я сама могу с ним поговорить. Мы скажем ему, что тетя Кэти была в таком состоянии, что ты не могла ее оставить, что она бы разволновалась, если б ты ушла. Он поймет.

Бриджит поспешила к двери.

– Я открою сама, Нелли, – сказала она служанке, вышедшей на звонок из кухни.

Когда она открыла дверь, ее лицо вытянулось от удивления.

– Это ты, Питер! – воскликнула она неестественно высоким голосом.

В следующее мгновение она уже была в объятиях высокого широкоплечего мужчины и, обвив руками его шею, отвечала на его поцелуй.

– Питер! – В восклицании Кэтрин слышалось облегчение и радость. Она подошла к мужчине и девушке, протягивая руки. – А мы не ждали тебя раньше понедельника.

– Я бы не смог дожить до понедельника, – сказал Питер, с нежностью глядя на Бриджит, прильнувшую к его груди.

– Я так рада, что ты вернулся, Питер, – сказала Кэтрин.

– Я этому тоже очень рад.

Не выпуская из объятий Бриджит, Питер свободной рукой обнял за плечи ее мать. Обнявшись, все трое прошли в гостиную.

– Ну, а теперь расскажи, как у тебя дела, – попросила Кэтрин.

– Дела идут прекрасно. Просто замечательно. – Говоря, Питер не сводил глаз с Бриджит. – Многим кажется странным, что агенты оппозиционных группировок, Саддик и Стоддарт, работают вместе, организовывая поход с петицией в Лондон, но, по-моему, они прекрасно сработались. Люди из разных слоев общества готовы оказать нам помощь.

– Ты выглядишь усталым, – заметила Бриджит, внимательно изучая лицо жениха.

Лицо Питера нельзя было назвать красивым: квадратный подбородок, большой невыразительный рот, несколько грубые черты – но это было несомненно лицо человека надежного и прямолинейного, внушающего доверие. И во взгляде его серых глубоко посаженных глаз читалась кристальная честность и порядочность. Весь облик Питера говорил о серьезной, склонной к размышлениям и начисто лишенной воображения натуре.

– Я не устал, Бриджит, я просто не высыпался в эти дни, – сказал Питер, ласково дотронувшись до ее щеки. – Я почти не спал две последние ночи – хотел покончить побыстрее с делами и вернуться сюда. Я бы не выдержал еще один уик-энд в Донкестере.

– А как мисс Уилкинсон? – поинтересовалась Кэтрин.

– О, у нее все прекрасно. И она большая умница. Если бы только среди нас было побольше таких людей, как она! А вообще, Кэтрин, хотите поспорить, что в течение ближайших десяти лет миссис Бриджит Конвэй будет баллотироваться в кандидаты от округа Шилдс?

С этими словами он взял в ладони лицо Бриджит и заглянул ей в глаза.

– Ты совсем как тетя Кэти, – рассмеялась та. – Тетя Кэти говорит, что непременно доживет до того дня, когда я стану директором школы. Вы оба хотите видеть меня лидером, не так ли? А я, честно говоря, считаю, что, если вы сделаете ставку на меня, вы оба только потеряете деньги.

– Кстати, как себя чувствует тетя Кэти? – спросил Питер.

– Боюсь, не слишком хорошо. Пойду скажу ей, что ты приехал, – это наверняка поднимет ей настроение, – ответила Кэтрин и, бросив быстрый взгляд на дочь, вышла из гостиной и направилась вверх по лестнице.

Открыв дверь спальни, она прямо с порога сказала:

– Нашим волнениям пришел конец, тетя Кэти. Угадай, кто приехал?

– Питер? Да неужели!

– Да, Питер вернулся. Он через минуту будет у тебя.

Кэти сидела в постели, опершись о подушки, подложенные ей под спину. При сообщении о приезде Питера на ее лице появилась радость, и она протянула обе руки к Кэтрин.

– Вот видишь, все обошлось, – сказала Кэтрин, ласково сжимая руки старухи. – И она вне себя от счастья, что он приехал.

– В самом деле?

– Да, да, можешь мне поверить, – высвободив одну руку, Кэтрин погладила Кэти по щеке.

– О, спасибо Господу, спасибо Господу! – Кэти с облегчением вздохнула. – А теперь послушай меня, Кэтрин. Они должны пожениться как можно скорее.

– Ну же, тетя Кэти, не начинай опять волноваться. Ты прекрасно знаешь, что они не могут пожениться сейчас же, – и ты знаешь почему. Ведь ты бы сама не одобрила, если бы он бросил мать и переселился к нам. Ей уже за семьдесят, и она не совсем здорова. Разве он может оставить ее одну?

– Они могут жить с его матерью.

– Но ты ведь знаешь, что Бриджит никогда не согласится на это. Она не очень любит его мать, что, впрочем, вполне понятно. У этой женщины трудный характер, тетя Кэти, и ты сама всегда была против того, чтобы Бриджит переезжала к ним.

– Да, я была против этого. Но ведь я могла и изменить свое мнение, не так ли? – Кэти лукаво улыбнулась. – Или ты считаешь, что я так стара, что у меня закостенели мозги, и я не способна мыслить по-новому?

Кэтрин вздрогнула и резко выпрямилась, когда внизу раздался звонок.

– Я сейчас пришлю к тебе Питера, – поспешно сказала она Кэти, которая не могла слышать звонка на таком расстоянии и не поняла, что кто-то пришел. – А ты перестань волноваться, все теперь в порядке. Я пойду закончу накрывать на стол.

Нежно похлопав старуху по руке, она быстро вышла из комнаты и поспешила вниз. Внизу Нелли уже открыла дверь и впустила Дэниела.

Дэниел вошел в зал и, поставив на пол чемодан, вопрошающе посмотрел на Кэтрин.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего страшного не случилось, Дэниел. Просто тетя Кэти еще не совсем оправилась после обморока и… она никак не хочет отпускать от себя Бриджит. Понимаете, ваша прабабушка иногда ведет себя, как капризный ребенок. – Кэтрин кивнула Дэниелу в знак приветствия. – Мне очень жаль, что Бриджит не смогла сегодня встретиться с вами, – с улыбкой заключила она.

– О, ничего страшного. Я просто решил заглянуть на минутку и попрощаться с вами перед отъездом.

– Мы очень рады, что вы нашли время зайти, Дэниел. Мы были бы в обиде на вас, если б вы уехали не попрощавшись. – Кэтрин повернулась к нему спиной и направилась в сторону гостиной. – Кстати, у нас сегодня приятный сюрприз, – сказала она, оборачиваясь на ходу. – Только что вернулся Питер. Мы не ждали его раньше понедельника.

Она немного помедлила у двери гостиной. Прежде чем распахнуть ее, громко прокричала:

– Бриджит! К нам пришел Дэниел!

Входя в комнату вслед за Кэтрин, Дэниел смотрел на две фигуры, стоящие возле окна. Сейчас они стояли порознь и не касались друг друга, но он знал, что еще секунду назад они были сплетены в крепком объятии. Его внимательный взгляд задержался на мужчине, Дэниел старался дать беспристрастную оценку жениху Бриджит. У мужчины была довольно приятная наружность, но было сразу видно, что он намного старше Бриджит.

– Здравствуйте, Дэниел. – Бриджит сделала несколько шагов ему навстречу. – Я должна извиниться перед вами за сегодняшнее утро.

– О, не волнуйтесь, это неважно, – уверил ее он, улыбаясь.

Она дотронулась до локтя Питера, стоящего за ее спиной.

– Знакомьтесь, это Питер, – сказала она.

Мужчина тут же шагнул вперед и протянул руку Дэниелу.

– Очень рад с вами познакомиться. – Рукопожатие Питера было крепким и сердечным. – Бриджит как раз рассказывала мне о вас. Жаль, что меня не было здесь в эти дни, я бы с удовольствием показал вам город.

– В частности, палмеровский завод, – уточнил Дэниел с деланно-серьезным видом.

Питер громко расхохотался, запрокинув голову.

– Ах, Палмеры, Палмеры! Значит, она показывала вам то, что осталось от их завода? – Он обнял за талию Бриджит и притянул ее к себе. – Впрочем, я мог поспорить, что она водила вас туда, – ее часто тянет взглянуть на эти развалины. Но в наших краях и кроме развалин завода есть на что посмотреть. Мне действительно очень жаль, что меня не было с вами.

– Вы ведь останетесь на ленч, Дэниел? – вежливо осведомилась Кэтрин.

– Нет, Кэтрин. Благодарю вас, но я должен успеть на поезд, отходящий в половине второго из Ньюкасла.

– О, так значит, вам придется уходить в считанные минуты?

– Да, я только попрощаюсь с прабабушкой и сразу же поеду на вокзал.

– Я сам довезу вас до Ньюкасла, – вызвался Питер. – Вам не нужно брать такси.

– Благодарю вас, но я уже сказал таксисту, чтобы он заехал за мной сюда. – Дэниел посмотрел на свои наручные часы. – Он будет здесь ровно через двадцать минут.

– О, как жаль, как жаль! – воскликнула Кэтрин. – Ну что ж, Дэниел, раз у вас так мало времени, вам лучше сразу же подняться к тете Кэти, – добавила она.

– Да, вы правы, я сейчас же пойду к ней.

Он вежливо наклонил голову в сторону Кэтрин, потом кивнул поочередно Бриджит и Питеру. Питер широко улыбнулся ему.

– Очень жаль, что вы так спешите и у нас нет времени как следует познакомиться, – сказал он.

Бриджит не сказала ни слова. Она смотрела прямо на Дэниела, и ее лицо было очень серьезным. В течение нескольких секунд Дэниел молча смотрел на девушку, потом развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты.

Кэтрин вышла вместе с ним и первой направилась вверх по лестнице. Войдя к Кэти, она громким голосом объявила:

– А вот и Дэниел, тетя Кэти! Но он зашел только на минутку. К сожалению, он сейчас же должен уезжать.

Кэти, сидящая среди подушек, посмотрела на Дэниела. Она сама не знала, рада ли она его приходу или, наоборот, огорчена. Ей было трудно разобраться в своих чувствах. С одной стороны, ей всегда было приятно видеть этого милого молодого человека, которому она искренне симпатизировала, несмотря на то, что внешне он был точной копией Бернарда, – но, с другой стороны, она не знала ни минуты покоя, пока он был в их доме. И сейчас она всей душой желала, чтобы он как можно скорее ушел отсюда и вообще уехал из города. Если бы не Бриджит, все, конечно, было бы иначе. Если бы не страх за девушку, она бы сейчас схватила руку правнука и сказала: «Возвращайся к нам поскорее, Дэниел. Мне будет очень тебя не хватать». Ведь этот молодой человек был ее прямым потомком, в его жилах текла ее кровь, и она не могла не испытывать к нему теплых родственных чувств. И ведь, если подумать, с ним ее связывали более тесные кровные узы, нежели с Кэтрин, или с Томом, или даже с Бриджит, которую она считала самой родной душой. Но Бриджит была всего лишь дочерью внучки ее брата и мужчины из другой страны, норвежца по национальности. А Дэниел был внуком ее дочери, ее единственной дочери, от которой ей пришлось отказаться и которая все эти годы постоянно присутствовала в ее мыслях. Она родила эту дочь от Бернарда Розье, и ее дочь вступила в брак с сыном Бернарда Розье, дедом этого молодого человека, – таким образом, Бернард Розье был, можно сказать, дважды его прадедом… Но это не меняло того факта, что она, Кэти, была его родной прабабушкой. И она глубоко осознавала свое родство с Дэниелом, но, тем не менее, сейчас она желала лишь одного, чтобы он поскорее ушел из их дома и больше никогда не возвращался. Странно, но при мысли, что он в самом деле может больше не вернуться, она вдруг ощутила острую боль, схожую с той болью, которую она испытывала, думая о Саре.

Дэниел разговаривал с ней, но смысл того, что он говорил, ускользал от ее понимания, – вся ее воля была сейчас сосредоточена на том, чтобы побороть в себе непреодолимое желание раскрыть объятия и прижать к себе правнука.

– Я не поеду домой на Рождество, – сказал Дэниел под конец. – Я всегда остаюсь на Рождество в Англии и провожу каникулы у друзей в Кенте. Если вы не против, в этом году я загляну на пару деньков к вам.

Кэти задумалась над его последними словами, взвешивая все за и против. Если она сумеет настоять на своем, к Рождеству Бриджит уже будет замужем за Питером, и не будет никакой опасности в том, что Дэниел навестит их на Рождество… А она будет рада ему, всей душой рада. Улыбнувшись, она протянула руку и дотронулась до его руки.

– Да, да, Дэниел. Пожалуйста, приезжай на Рождество. Я буду ждать тебя.

Когда он склонился над ней и поцеловал в лоб, она почувствовала, как напряглись мускулы ее живота. «Он – Розье, он – Розье», – пронеслось у нее в голове. И тут же она отметила про себя, что впервые за всю ее жизнь ее целовал человек по фамилии Розье. Тот, другой Розье, который надругался над ней в ночь бала, обошелся без поцелуев.

– До свидания, Дэниел, – сказала она. – До встречи.

– До свидания, прабабушка.

Он погладил ее по плечу и вышел из комнаты. Через несколько минут Дэниел уже стоял у ворот, а Питер ставил его чемодан в багажник такси.

– Том будет очень огорчен, что ему не удалось повидаться сегодня с вами, – сказала Кэтрин.

– Передайте ему от меня привет и скажите, что я вернусь на Рождество. Я уже пообещал прабабушке.

– Вы приедете на Рождество? О, мы будем вам очень рады!

– До свидания, Кэтрин. И спасибо за радушный прием.

– До свидания, Дэниел. Нам было очень приятно познакомиться с вами.

Они пожали друг другу руки. Потом Дэниел повернулся к Бриджит. – До свидания, Бриджит.

– До свидания, Дэниел.

Он пожал руку девушки – это было чисто формальным рукопожатием, быстрым и не слишком крепким. Заглянув ей в лицо, он заметил, что в ее синих глазах больше нет блеска, а на губах больше нет улыбки. Бриджит выглядела усталой, и в эту минуту она даже не показалась ему красивой: как будто какой-то свет, озарявший изнутри ее лицо, внезапно погас и лицо потеряло всю свою привлекательность.

– Спасибо вам за то, что показали мне город, у меня никогда не было такого хорошего гида, – с улыбкой сказал он.

Она не улыбнулась в ответ на его улыбку.

– Сомневаюсь, что вам понравилась экскурсия, – серьезно проговорила она.

– Вы ошибаетесь, Бриджит, мне безумно понравилась наша прогулка. Я был восхищен Джарроу, палмеровским заводом и всем остальным… Ну, а теперь до встречи.

– До встречи, Дэниел.

Он сел в такси и пожал руку Питера, которую тот протянул ему через окошко. Потом машина тронулась с места и выехала на дорогу. Прежде чем они доехали до поворота, он обернулся и помахал трем людям, стоящим у ворот, и те помахали ему в ответ. Его взгляд на секунду задержался на Бриджит. Девушка стояла между матерью и женихом, они обнимали ее за плечи. В ее позе было что-то беспомощное – или это ему показалось?

Дэниел откинулся на сиденье, чувствуя, как им овладевает какое-то странное ощущение одиночества. Чтобы отвлечься от этого неприятного чувства, он начал мысленно рисовать перед собой все то, что увидел за последнюю неделю. На картине, созданной его воображением, он видел, с одной стороны, Гринволл-Мэнор, это зловещее место, и страшное существо, обитающее там, которое было его прадедом. На другой половине картины он видел уютный светлый дом, в котором только что побывал, и его четверых обитателей, связанных между собой крепкими узами любви и родства: Бриджит, Кэтрин, Тома и Кэти. Потом к этим четверым прибавился еще один – Питер, который тоже скоро станет членом их семьи… Странная вещь: с тех самых пор, как он впервые услышал имя Питера, он невольно начал испытывать неприязнь к этому добродетельному, до тошноты правильному человеку. Но стоило ему только встретиться с Питером, как он тут же понял, что просто неспособен испытывать к этому открытому, дружелюбному парню какие-либо враждебные чувства. И все же ему бы очень хотелось считать Питера своим врагом, – почему, он сам не знал.

Впрочем, какое все это имело значение? Какое ему дело до Питера и до всех остальных? Ведь он, скорее всего, больше никогда не увидит никого из этих людей. Он вовсе не собирался приезжать сюда на Рождество: он сказал это просто так, чтобы понаблюдать за их реакцией. В самом деле, зачем ему приезжать? Покупку Гринволл-Мэнора могут оформить и без его личного присутствия, а когда умрет прадед, усадьба будет автоматически переписана на его имя. А чтобы переправить домой в Америку дорогостоящие предметы обстановки и фамильное серебро, достаточно написать поверенному, который и позаботится обо всем. Кроме поверенного, есть еще Вилли и Мэгги, которые могут выполнить любое его поручение и будут продолжать присматривать за усадьбой и после смерти старика, потому что теперь жалованье выплачивает им он, Дэниел.

Нет, ему вовсе не обязательно возвращаться в эти края в ближайшее время. Знакомство с прабабушкой и с ее семьей было приятной интерлюдией, и нет никакой необходимости его продолжать. Интерлюдия подошла к концу, и каждому пришло время заняться своими делами.

Садясь на поезд в Ньюкасле, Дэниел думал, что жители Кембриджа правы, утверждая, что нет ничего более унылого, чем Север Англии. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким подавленным и опустошенным, как сегодня. Что ж, средство от этой хандры очень простое – достаточно уехать отсюда, и все встанет на свои места.

Глава 5

– На Пасху? Но до Пасхи еще далеко! – недовольно воскликнула Кэти. – Почему они не могут пожениться до Рождества?

– Во-первых, она хочет, чтобы свадьба состоялась именно в пасхальную неделю, – терпеливо ответила Кэтрин. – Во-вторых, будет лучше, если Питер к свадьбе уже успеет кое-что отложить. Он сам почувствует себя более уверенно, если у него уже будут кое-какие деньги. А если он продержится на этой работе, к Пасхе он заработает неплохую сумму. А в-третьих, его мать чувствует себя неважно и сейчас не в состоянии думать о свадьбе.

– Тебе не кажется странным, что состояние здоровья миссис Конвэй ухудшается всякий раз, когда речь заходит о свадьбе? – иронически поинтересовалась Кэти.

– О, тетя Кэти! – Кэтрин смеялась. – Ты слишком плохо о ней думаешь.

– Да, я думаю о ней плохо, и она того заслуживает. Потому что эта женщина, если бы это только было в ее силах, вообще бы не позволила Питеру жениться.

– Не волнуйся, тетя Кэти. Свадьба уже назначена на Пасху, и, даже если она умудриться опять захворать к тому времени, свадьбу все равно не отменят, – уверила ее Кэтрин.

– А ты уверена, что накануне свадьбы она не пустит себе пулю в лоб? – съязвила Кэти.

Женщины дружно рассмеялись.

– Ох, Кэтрин, Кэтрин. Мне не надо слишком много смеяться, – сказала Кэти, хватаясь за грудь. – У меня начинаются боли, когда я смеюсь вот так. – Она вытерла слезы, выступившие в уголках глаз, и посмотрела за окно. – Сегодня ужасная погода, Кэтрин. Бриджит вымокнет до нитки. Почему она не поехала на машине?

– Она считает, что ездить на машине в школу – это слишком претенциозно.

– Претенциозно? Вздор! Это полнейший вздор, Кэтрин.

Кэтрин улыбнулась и снова уткнулась в книгу, которую читала до того, как Кэти заговорила с ней. Через некоторое время она подняла глаза и посмотрела на старуху, сидящую в кресле возле окна. В последнее время Кэти была в чудесной форме; у нее вообще было превосходное здоровье, несмотря на то что ей уже пошел девяносто третий год. Она все так же читала без очков и не нуждалась в слуховом аппарате. Она поднималась и спускалась по лестнице медленно, но без посторонней помощи – даже сердилась, когда ей пытались помочь. А голова у нее работала не хуже, чем у молодых. Тетя Кэти была замечательной женщиной, замечательной во всех отношениях. С ее крепким здоровьем она сможет продержаться еще много лет, главное – это избегать психических потрясений. Психические потрясения надолго выбивали ее из колеи, как это случилось тогда, во время приезда Дэниела…

Последние три дня, с тех пор как она узнала из местной газеты о смерти Бернарда Розье, Кэтрин не переставала молить Бога, чтобы Дэниел, который наверняка приехал на похороны, не заявился к ним. Чтобы уберечь Кэти от лишнего беспокойства, они с Томом решили не сообщать ей о смерти старого Розье. Конечно, это известие было бы для Кэти, ненавидящей всей душой Бернарда, скорее радостным, чем грустным, – но все равно, к чему ворошить прошлое? Ведь Бернард Розье, живой или мертвый, всегда будет для нее напоминанием о пережитых бедах – даже одного его имени достаточно, чтобы пробудить в ней целый рой горьких воспоминаний и давних страхов. А с появлением Дэниела к страхам прошлого прибавился еще и страх перед тем, что могло случиться в будущем – теперь уже не с ней самой, а с Бриджит. Потому Кэти и торопила со свадьбой, что боялась, как бы внезапный приезд Дэниела не расстроил все планы. Конечно, ее опасения были просто глупы – Бриджит влюблена в Питера и никакой Дэниел не сможет помешать их браку. Но Кэтрин знала, что, если Дэниел придет в их дом до того, как Бриджит и Питер поженятся, Кэти снова будет во власти своих тревог.

Словно в ответ на ее мысли, заставив Кэтрин вздрогнуть, снизу раздался звонок.

– Наверное, Бриджит забыла ключ, – сказала она. И тут же возразила себе самой: – Но, если бы это была Бриджит, она бы вошла через кухню. Она знает, что задняя дверь всегда открыта. – Кэтрин отложила книгу, чувствуя, что ее сердце бьется немного быстрее обычного. – Надеюсь, это не посетители, – прошептала она едва слышно.

– Это, наверное, опять какой-нибудь торговец, – предположила Кэти.

– Он бы не стал звонить в парадную дверь. Ты ведь знаешь. Том повесил на воротах объявление: «Вход уличным торговцам запрещен». – Кэтрин нервно засмеялась. – Бриджит говорит, это несправедливо по отношению к ним. Они ведь тоже должны зарабатывать себе на жизнь.

– Времена меняются, а уличные торговцы продолжают существовать, – улыбнулась Кэти. Ее улыбка была несколько натянутой. – Помню, в мое время люди тоже вывешивали объявления, чтобы отделаться от них. Как видишь, некоторые вещи переходят из века в век.

Она все еще рассуждала на эту тему, когда дверь отворилась и на пороге появилась Нелли.

– Мистер Розье, мэм, – объявила она, пропуская в комнату Дэниела.

Дэниел вошел, приглаживая обеими руками густые черные волосы, – шляпу и пальто он уже снял внизу. Лицо его было, как всегда, приветливым, а на губах играла улыбка. Он протянул одну руку Кэти, а другую Кэтрин и, не дав им времени вымолвить ни слова, начал объяснять свой неожиданный визит.

– Он умер четыре дня назад – думаю, вы читали об этом в газетах, – быстро говорил Дэниел, пожимая руки обеим женщинам. – Похороны назначены на завтра. Я приехал вчера утром и вот решил проведать вас.

– Это для нас приятный сюрприз, Дэниел, – вежливо сказала Кэтрин.

Дэниел наклонился к Кэти и поцеловал ее в лоб, как он это сделал во время их последней встречи, потом слегка отстранился и посмотрел ей в лицо.

– А вы выглядите моложе, чем в прошлый раз, – галантно заметил он. – С тех пор как мы с вами виделись, вы помолодели лет на десять.

Кэти, недоуменно подняла глаза на правнука, пытаясь осознать смысл только что сделанного им сообщения. Значит, Бернард Розье умер? Наконец-то! Она была рада, что дожила до дня его смерти.

– Я и чувствую себя моложе, – сказала она в ответ на комплимент Дэниела. – Я чувствую себя просто восхитительно, совсем как молодая девушка. А у тебя как дела? Надеюсь, все в порядке?

Она с нежностью смотрела на молодого человека, стоящего перед ней, который был точной копией Бернарда – и все же совсем другим. Ее взгляд медленно сместился с лица Дэниела на его большие смуглые руки, лежащие поверх ее рук. Она бы радовалась от всей души визиту правнука, если бы не страх, что эти сильные руки могут схватить Бриджит так же, как руки того, другого, схватили однажды ее…

– Садись, Дэниел, садись, – пригласила она, указывая на стул рядом со своим креслом. – Сколько времени ты собираешься пробыть в наших краях?

– Я свободен до середины января. Я пообещал другу в Кенте, что проведу последнюю неделю каникул у него, но все остальное время я буду здесь. У меня много дел в Гринволл-Мэноре, я должен отдать все необходимые распоряжения насчет ремонта… Кстати, вы знали, что я купил поместье?

– Ты купил поместье?! Нет, я этого не знала.

Кэти медленно покачала головой. Итак, Бернард Розье умер, но его правнук, молодой Розье, вступил во владения их родовым поместьем… История возвращается на круги своя.

– Вы купили Гринволл-Мэнор, Дэниел? – переспросила Кэтрин.

– Да, хоть я и сам не знаю зачем. Поэтому лучше не спрашивайте меня об этом. – Дэниел весело смеялся. – Но я рад, что Гринволл-Мэнор принадлежит теперь мне. И отец одобрил мое решение: ему приятно, что его сын стал хозяином настоящего английского замка… Уж не говоря о маме! Моя мама обожает старину и помешана на всем том, что имеет отношение к аристократии. Она ужасный сноб, должен вам сказать. – Он повернулся к Кэти, которая смотрела на него неподвижным, словно остекленевшим взглядом. – Да, да, моя дорогая прабабушка, моя мать – ужасный сноб, – повторил он. – Но, даже если б я послал ей фамильные драгоценности королевской семьи, она бы не обрадовалась им так, как обрадовалась этой старой мебели!

– Вы отправили мебель из Гринволл-Мэнора в Америку? – в голосе Кэтрин слышалось самое неподдельное удивление.

– Не всю. Только самые интересные экземпляры, – невозмутимо отозвался Дэниел.

Кэти воздержалась от комментариев на этот счет. Она могла себе представить, что именно подразумевает Дэниел под «интересными экземплярами», и упоминание о мебели снова вернуло ее в прошлое. Она знала каждую деталь обстановки Гринволл-Мэнора, по крайней мере той обстановки, которая была там в те времена, когда она служила у Розье. Что-то ей удалось увидеть самой, подглядывая через зеленую дверь галереи и через дверь, ведущую с лестничной площадки в зал. А то, чего она не видела, она представляла себе по словам другой прислуги – например, по рассказам Фанни Крафт и Дэйзи Стадд она узнала, какая мебель стоит в столовой, в гостиной и во всех остальных комнатах нижнего этажа, а от Флорри Грин и Мэри Анн Хопкинс слышала подробные описания обстановки хозяйских спален… В одной из этих спален ей довелось однажды побывать самой, только тогда она ничего не увидела. А теперь эту мебель отправили в Америку. Теперь мебель Розье перекочевала в дом ее внука, сына ее дочери. Значит, мебель из сказочного замка ее детства принадлежит теперь ее прямым потомкам? Значит, теперь богатства из господского дома являются собственностью отпрысков Кэти Малхолланд – той самой Кэти Малхолланд, которая работала судомойкой на кухне в Гринволл-Мэноре? Эта девочка, Кэти Малхолланд, была так же известна, как миссис Бантинг, а позднее – как миссис Фрэнкель. Но эти имена не изменили сути Кэти Малхолланд, маленькой судомойки из Гринволл-Мэнора. Так же, как не затронуло ее сути ни насилие Бернарда Розье, ни побои Бантинга, ни даже любовь и доброта Эндри – пройдя через все это, она так и осталась в душе маленькой девочкой, дочерью бедняка шахтера.

Имя Кэти Малхолланд было хорошо известно в этих краях. С незапамятных времен оно было окружено сплетнями и клеветой, в чем была немалая заслуга человека, которого не стало четыре дня назад. К сожалению, он умер слишком поздно, чтобы она могла ликовать по поводу его смерти, ведь он уже давно не причинял ей зла. Сейчас ей казалось удивительным, что этот молодой человек, его – и ее – правнук, который приехал на похороны, весело болтает и смеется, вместо того чтобы скорбеть.

– Тебе не жаль, что он скончался? – неожиданно для себя самой спросила она и тут же удивилась, что задала этот вопрос.

– Жаль? – Дэниел был удивлен не меньше нее. – Вы хотите сказать, я должен сожалеть, что мой прадед, старик Розье, умер? Нет, нет, я вовсе не сожалею об этом. И вовсе не собираюсь разыгрывать скорбь. А вообще, дорогая прабабушка, не считаете ли вы, что большинство людей, которые его знали, почувствовали бы себя счастливее, если бы он умер еще много лет назад?

– Да, да, ты прав, – Кэти быстро закивала.

– Мое присутствие на похоронах – чистая формальность, – продолжал Дэниел. – Кроме меня, там будут только Мэгги и Вилли – это люди, которые уже много лет присматривали за усадьбой и ухаживали за ним. Да, еще будет поверенный, но он приезжает только потому, что после похорон должен заняться кое-какими юридическими формальностями.

Кэти откинулась на спинку кресла. Всего четыре человека будут присутствовать на его похоронах, да и те лишь потому, что их вынуждают на это обстоятельства! Она-то думала, что похороны этого человека, который причинил ей столько страданий, будут чем-то вроде исторического события – такого, например, как окончание войны. Она представляла, что в честь его смерти будут устроены торжества, что будет праздничный фейерверк и народные гулянья – так, чтобы вся страна знала, что великий злодей Бернард Розье наконец ушел. А оказывается, он будет предан земле незаметно, и лишь четверо людей будут стоять возле его могилы.

Она как раз задавалась вопросом, в какой части ада будет выделено место Бернарду Розье, когда вдруг дверь отворилась и на пороге появилась Бриджит. Дэниел тут же встал и пошел ей навстречу, протягивая к ней руки. От Кэти не ускользнула неожиданная радость, возникшая на лице девушки при виде гостя, так же, как не ускользнул от нее свет, внезапно вспыхнувший в глазах Бриджит, и счастливая улыбка, заигравшая на ее губах. Сердце Кэти учащенно забилось, но усилием воли она взяла себя в руки. Нет, нет, не надо больше обмороков. Она должна сохранять спокойствие, ни в коем случае не должна терять способности мыслить ясно, ведь сейчас многое зависит от нее, от ее действий. И она будет действовать, она любыми путями настоит на своем, даже если для этого ей придется недвусмысленно дать понять Питеру, что у него из-под носа уводят невесту. Питер – человек простосердечный и наивный, такие мужчины, как он, нуждаются в подсказках, в помощи…

А вот ее правнук не нуждался ни в чьей помощи. Он вовсе не был простодушен или наивен, а, напротив, сообразителен и предприимчив. Он умел на ходу оценить ситуацию и воспользоваться ею. Дэниел Розье, так же, как и его прадед, принадлежал к той категории мужчин, которые всегда добиваются того, чего хотят.

Глава 6

Во время рождественских каникул Дэниел имел возможность на личном опыте убедиться в том, каким ужасным занудой был Питер. Да, он был хорошим человеком, он был просто замечательным парнем, но ему не хватало той самой живости, которой в избытке была наделена Бриджит. Сидя в гостиной и рассеянно слушая болтовню Питера, Дэниел уже в который раз задавался вопросом, как этой бедной девушке удается выносить занудные речи своего жениха.

Когда зазвонил телефон в зале, Кэтрин встала с кушетки, где она сидела, терпеливо кивая без умолку говорящему Питеру, и пошла отвечать. Дэниелу показалось, что она испытывает облегчение оттого, что ей хоть на время удалось избежать необходимости выслушивать разговоры Питера.

– Это тебя, Питер, – сказала Кэтрин, возвращаясь через пару минут в гостиную.

– Меня?

– Это миссис Клэй.

– О Господи! – Питер скорчил гримасу и опрометью бросился к телефону в зале.

– Миссис Клэй – это женщина, которая ухаживает за его матерью, – пояснила Кэтрин Дэниелу. – Насколько я поняла, у его матери опять приступ.

– Неужели опять? – подал голос Том, полвечера молчаливо просидевший в углу. Когда разговаривал Питер, у других не было возможности вставить ни слова.

– Мне кажется, она устраивает свои припадки нарочно, – сказала Кэтрин, останавливаясь возле камина.

– Я в этом уверен, – подтвердил Том. – Я бы поставил десять против одного, что это все театр. – Он повернулся к Дэниелу. – У Питера очень ревнивая мать. Если бы она могла, она бы вообще не выпускала его из дому. А если бедный парень собирается идти на вечеринку к друзьям, с ней непременно случается сердечный приступ или истерический припадок.

В эту минуту в комнату вошла Бриджит.

– Что-нибудь случилось? – осведомилась она, поглядывая через плечо на Питера, разговаривающего по телефону в зале.

– Его матери стало плохо, дорогая.

– О Боже!

Бриджит поднесла руку к губам и, покусывая костяшки пальцев, посмотрела на Кэтрин, потом на Тома и, наконец, ее взгляд остановился на Дэниеле.

Дэниел уже давно смотрел на нее. Он еще никогда не видел Бриджит в вечернем платье. Платье было из голубого шифона, с пышной воздушной юбкой длиной до половины икры. Сейчас юбка слегка колыхалась вокруг ее стройных ног в легком сквозняке, дующем из открытой двери в зал. Кожа ее обнаженных рук и плеч была такою же сливочно-белой, как и кожа ее лица; казалось, Бриджит высечена из единого куска безукоризненно чистого мрамора. Ее светлые, отливающие серебром волосы, в отличие от обыкновения, не были заплетены в косы и стянуты строгим узлом на затылке, а забраны наверх и уложены в пышную прическу, напоминающую своей формой корону. Голубое платье делало ее глаза еще более синими, только теперь они больше не смеялись, их взгляд был грустным и озабоченным.

Когда Питер вернулся в комнату, все обернулись к нему. В течение последнего часа Питер разговаривал буквально не закрывая рта, а сейчас впервые за весь вечер с трудом подыскивал слова. Он шагнул вперед, не сводя глаз с Бриджит, и, когда заговорил, казалось, что он обращается только к ней.

– Мне… мне придется поехать домой, – с запинкой выговорил он. – Мать хочет видеть меня. Миссис Клэй послала за доктором, поэтому… поэтому, я думаю, она очень плоха.

Никто из присутствующих не сказал ни слова. Питер, опустив голову, вышел из гостиной, пересек зал и снял свое пальто с вешалки в прихожей.

– Я довезу тебя до дома, – сказала Бриджит, последовавшая за ним.

– Нет, нет, ни в коем случае, – он энергично замотал головой. – Я не хочу портить тебе вечер. Ты поедешь к Иви с Дэниелом, а я, может, еще присоединюсь к вам попозже. Я не думаю, что с матерью что-то серьезное. – У него так дрожали руки, что ему никак не удавалось застегнуть пуговицы пальто. – Если все будет в порядке, я оставлю ее с миссис Клэй и приеду к Иви, – заключил он.

– Но я все равно могу подбросить тебя домой.

– Не надо, Бриджит, это вам совсем не по пути. До Иви совсем близко, а если вы будете подвозить меня, вам придется делать крюк.

– Тогда машину возьмешь ты, а мы пойдем к Иви пешком, – решила Бриджит. – Тут от силы пятнадцать минут ходьбы. А если у тебя будет машина, ты сможешь побыстрее приехать к нам, когда освободишься.

Питер собрался было возразить, но тут в разговор вмешался Том.

– Она права, Питер, – спокойно сказал он. – Бери машину и поезжай, а они прекрасно могут добраться до Иви пешком. Тем более что сегодня замечательная погода для прогулки.

– Мне очень жаль, что так получилось, – Питер опять обращался исключительно к Бриджит, виновато глядя на девушку.

– Не волнуйся, Питер, все в порядке, – ответила она с ободряющей улыбкой.

Проводив Питера до порога, Бриджит вернулась в гостиную. Кэтрин, которая разжигала огонь в камине, сказала, оборачиваясь к ней:

– Я думаю, вам с Дэниелом стоит немного подождать. Побудьте пока здесь – может, Питер еще позвонит или подъедет сюда.

– Ты сама прекрасно знаешь, мама, что он уже не появится сегодня, – сухо ответила Бриджит. – У миссис Конвэй хороший опыт по части припадков. Она не оправится до конца вечера.

– Она права, Кэтрин, – поддержал дочь Том. – Может, я не должен говорить такие вещи, но я от всей души надеюсь, что на этот раз это у нее всерьез и она наконец отбросит копыта и перестанет мучить Питера и всех нас.

– О, Том! Поосторожней со словами, – одернула его Кэтрин.

– Я не шучу, Кэтрин. Мне бы в самом деле очень хотелось, чтобы старуха поскорее отправилась в мир иной, – ответил ей Том. – Знаете, Дэниел, – он кивнул в сторону гостя, – некоторым женщинам нельзя иметь сыновей. Такая мать, как миссис Конвэй, способна превратить жизнь своего сына в настоящий ад. Может, если бы у нее была дочь, дочери бы тоже пришлось несладко. Но сына она ревнует ко всем и каждому, словно он ей не сын, а муж или что-то в этом роде. Я всегда сочувствовал бедняге Питеру.

– Ладно, мы лучше пойдем, – сказала Бриджит.

– Да, да, идите, – отозвался Том. – Покажешь Дэниелу, какие вечеринки устраивают у нас на Севере. Жаль, Дэниел, что вас не будет здесь на Новый год. У нас здесь очень весело в это время – не так ли, Бриджит? – Он улыбнулся дочери. – Ну, а теперь идите и повеселитесь от души. А если вернетесь пьяными, – он шутливо погрозил пальцем обоим, – смотрите не шумите. Оставляйте башмаки за порогом и разговаривайте шепотом.

– Я это обязательно запомню, – рассмеялся Дэниел. Встав, он последовал за Бриджит в прихожую, где помог ей надеть пальто и быстро подхватил с вешалки свои пальто и шляпу. – До свидания, Кэтрин, – сказал он Кэтрин, стоящей в дверях гостиной. – Надеюсь, мы еще увидимся.

– До свидания, Дэниел.

Бриджит не стала прощаться с матерью, и Кэтрин тоже не сказала ей ни слова, тем самым выказывая свое недовольство по поводу того, что дочь не осталась ждать Питера дома.

Впрочем, эту несколько неловкую ситуацию исправил Том, который проводил молодых людей до порога, продолжая сыпать шутками и остротами.

По мнению Дэниела, вечеринку у Иви можно было назвать детским праздником, и если бы его пригласили на такую вечеринку, когда он был шестнадцатилетним подростком, он был бы от нее в восторге. Но сейчас, когда ему через несколько дней должно было исполниться двадцать пять, он смотрел на наивные развлечения местной молодежи немного свысока. Разумеется, он старался не показывать этого и делал вид, что веселится не меньше других гостей.

От него не ускользнуло, что он пользуется успехом у женской части приглашенных. Может, девушки интересовались им просто потому, что он американец? Одна из них сказала, пытаясь подражать его акценту, что ей безумно нравится слушать, как он говорит.

На вечеринку собралось около двадцати гостей, но в доме стоял такой шум, словно их была сотня. И, судя по количеству приготовленной еды, хозяйка рассчитывала человек на сто.

Дом был трехэтажным, с лабиринтом коридоров, в которых было нетрудно запутаться, и с просторной мансардой. Он был обставлен богато, но несколько безвкусно – так, по крайней мере, показалось Дэниелу. Он побывал во всех комнатах во время игр, в которых ему пришлось участвовать. Сначала он делал это неохотно, даже испытывая легкую неловкость, – по его мнению, подобные развлечения были недостойны взрослого человека. Но потом, видя, как не только молодежь, но и родители хозяйки бегают вверх и вниз по лестнице, разыгрывая из себя искателей сокровищ или убийц, он заразился всеобщим безумием и сам начал принимать активное участие в этих шумных сумасшедших играх.

Теперь они собирались играть в прятки. Возник вопрос, кто будет первым прячущимся, и эта сомнительная привилегия выпала в конце концов на долю Бриджит. Игра началась со смеха и с криков:

– Потушите везде свет!

– Вы должны дать мне две минуты на то, чтобы спрятаться, – крикнула Бриджит, подняв руку и показывая им два пальца. – Ровно две минуты и ни секундой меньше.

– Хорошо, госпожа учительница, – прокричали ей в ответ. – Ровно две минуты… начиная с этой секунды!

– Туши на ходу свет во всех комнатах, – крикнули ей вслед, когда Бриджит сорвалась с места и выбежала в коридор.

Кто-то из гостей начал вслух отсчитывать секунды… сто шестнадцать, сто семнадцать, сто восемнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать! На сто двадцать первой секунде молодежь с диким воплем бросилась вон из комнаты.

Как стая борзых в погоне за лисицей, все двадцать приглашенных пронеслись через темный коридор и выбежали в зал, не переставая кричать и улюлюкать. Вдруг чей-то голос перекрыл все остальные.

– Когда доберешься до места, сиди тихо и не шевелись, – прокричал голос. – И ни в коем случае не разговаривай.

Все бежали по направлению к лестнице, насколько это можно было понять в темноте. Дэниел решил последовать за остальными, когда вдруг чья-то рука сжала его пальцы. Он понял, кому принадлежит рука, нащупав кольцо с огромным камнем, до этого поразившим его своими размерами. Рука и кольцо принадлежали маленькой разговорчивой мисс, которая преследовала его в течение всего вечера. Он осторожно разжал пальцы девушки и поспешил к подножию лестницы. Он знал, что слева находится гардероб, где мужская половина гостей оставила свои пальто, а напротив, под самой лестницей, есть еще одна дверь, ведущая в какую-то маленькую комнатку. Он помнил об этой двери, потому что, когда он вошел в дом, дверь была приоткрыта и в комнатке горел свет. Он также помнил, что хозяин сразу же потушил свет и закрыл дверь, которая была почти незаметна в обшивке стены, и вряд ли кто-то из гостей мог обратить на нее внимание. Это было очень хорошим потайным местом, – вполне возможно, что Бриджит спряталась там.

Бесшумно ступая по мягкому ковру, он направился в ту сторону, пока его вытянутые вперед руки не коснулись стены. Прижав ухо к стене, он прислушался. Он не услышал ни шорохов, ни сдавленного смеха, но запах, который он уловил, убедил его в том, что он не ошибся. Это был запах ее духов, – духов, которые он преподнес ей в качестве рождественского подарка. Сегодня вечером, когда она спустилась в гостиную, он был обрадован, отметив про себя, что от нее пахнет подаренными им духами. Дом Иви был полон всевозможных запахов – многие девушки были очень сильно надушены, – но этот запах он бы смог различить среди сотни других. Это была очень редкая марка духов, любимая марка его матери, поэтому запах был знаком ему с детства. Он пошел вдоль стены, нетерпеливо обшаривая ее обеими руками в поисках дверной ручки или крючка и чувствуя, как им овладевает какое-то странное возбуждение. Наконец он нащупал маленький деревянный выступ, который и был, по всей вероятности, ручкой, и, нажав на него, толкнул дверь. Дверь подалась, и тогда его взбудораженное состояние достигло пика.

Он шагнул в кромешную тьму и, придерживая одной рукой дверь, другой рукой обвел вокруг себя широкий круг. Когда его пальцы коснулись ее щеки, он тихонько прикрыл за собой дверь и сделал несколько шагов вперед. Еще раз, пошарив рукой в темноте, чтобы удостовериться, что в комнатке нет никого, кроме них, он подошел к неподвижно стоящей девушке.

– Бриджит, – прошептал он.

Она не заговорила, не засмеялась. Он даже не слышал ее дыхания, но чувствовал дрожь ее тела. Теперь обе его руки лежали на ее плечах. Когда он повторил ее имя, она не отозвалась, но отозвалось ее тело, трепещущее в его объятиях.

Он прижал ее к себе, и дрожь, сотрясающая ее, передалась и ему. Они долго стояли молча, тесно обнявшись, потом он прошептал:

– Ты ведь уже знаешь, не так ли?

В ответ на это она потерлась щекой о его щеку, и, когда он нашел ее губы, она ответила на поцелуй с удивившей его неистовой страстью. Прильнув друг к другу, они раскачивались в темноте, и, только когда над их головами послышались приглушенные шаги, они прервали поцелуй. Бриджит, с трудом переводя дыхание, прижалась губами к его шее, а он зарылся лицом в ее волосах.

– Бриджит, Бриджит, – шептал он, не решаясь отпускать ее от себя.

С лестницы донесся смех и топот множества ног, потом дверь распахнулась. Когда чья-то рука начала шарить в темноте, они уже стояли порознь, но натиск толпы, хлынувшей снаружи и забившей до отказа маленькую комнатку, снова бросил их в объятия друг друга…

Игра завершилась радостными воплями и смехом. Потом включили свет, и каждый стал рассказывать, где он искал; многие были уверены, что Бриджит добралась до мансарды.

– А мы искали тебя наверху, Бриджит, – сказал кто-то из молодых людей. – Мы бы никогда не подумали, что ты спряталась под лестницей.

– Мне пришло в голову, что она может быть здесь, когда мы уже поднялись в мансарду, – сказала Иви. – Я подумала: она ни за что не станет прятаться в мансарде, ведь ясно, что прежде всего ее станут искать там, она выберет самое простое место в доме, куда никто и не догадается заглянуть.

Веселая болтовня продолжалась, а Бриджит и Дэниел сидели в разных углах комнаты так, словно ничего и не случилось. Лишь однажды их взгляды встретились, и тогда оба поняли, что там, в темной каморке под лестницей, они впервые почувствовали себя по-настоящему живыми, – а все то, что было в их жизни до этой минуты, больше не имело никакого значения.

Глава 7

Дэниел стоял на склоне холма, откуда ему были видны ряды новых домов и фундаменты тех, которые еще строились, и нервно поглядывал на часы. Какой-то старик остановился рядом с ним, но он не заметил его, пока тот не заговорил.

– Теперь здесь все совсем не так, как раньше, – сказал старик, указывая на открывающийся им пейзаж. – Я помню это место, когда здесь еще было пусто, как на кладбище. А когда-то, совсем давно, здесь был шахтерский поселок, но это было не на моей памяти. Потом шахта закрылась, шахтеры пошли искать работу в город, а коттеджи стояли пустыми до тех пор, пока их не снесли. Ну а после войны здесь началась новая стройка. Я, честно говоря, не понимаю, какой смысл строить дома, когда у людей нет денег, чтобы платить за аренду. Правда, они начали их строить еще до наступления кризиса, а теперь надеются, что времена упадка пройдут и все встанет на свои места. Что ж, будем надеяться.

Выговорившись, старик кивнул Дэниелу и пошел своей дорогой.

Глядя вслед удаляющемуся незнакомцу, Дэниел думал, какой странный народ эти северяне. Эти люди резки в обращении, они любят поспорить и отличаются ограниченностью, к тому же у них уйма предрассудков; но в то же время они общительны и в большинстве своем доброжелательны – как вот этот незнакомый старик, который разговаривал с ним так, словно они были давними друзьями, а потом ушел даже не попрощавшись. Да, странные люди живут в этих краях.

Но есть среди них и интересные, красивые, чудесные люди – люди замечательные и неповторимые во всех отношениях… Так придет она сегодня или нет?

Он бросил еще один нетерпеливый взгляд на часы. Без четверти три. Он уже три четверти часа простоял здесь и, хоть и был тепло одет, успел продрогнуть до самых костей на морозном ветру. Он уже третий день тщетно ждал ее здесь, на одном и том же месте, с двух до трех. Если она и сегодня не придет, он позвонит и скажет, что сам собирается зайти к ним. Быть может, это заставит ее решиться приехать сюда.

Он пребывал в состоянии близком к умопомешательству и был готов на все. Все утро он раздумывал, не пойти ли прямо к Питеру и сказать, что он, Дэниел, любит Бриджит… Но Бриджит? Любит ли она его? Она никогда не говорила ему этого. Но ведь он тоже никогда ей этого не говорил. К чему слова, если все уже и так ясно? И разве она не сказала ему все, что он хотел знать, в той темной каморке под лестницей?

После тех минут близости в темноте им больше не удалось остаться наедине. К концу вечеринки появился Питер, и втроем они поехали домой. На обратном пути все трое молчали. Он и Бриджит молчали потому, что их слишком переполняла любовь и они не могли вести обычный светский разговор; любовь, а еще тревога перед тем, что ожидало их в будущем, и чувство вины – по крайней мере, Бриджит наверняка чувствовала себя виноватой. Питер же молчал просто потому, что мать испортила ему вечер, и он пребывал в дурном настроении.

В течение трех дней после той вечеринки он ждал минуты, когда сможет наконец остаться с ней наедине, но эта минута так и не наступила. Всегда рядом была Кэтрин или тетя Кэти. А вечером появлялся Питер, и всему семейству приходилось выслушивать его долгие речи. Ситуация сложилась невыносимая, и в конце концов Дэниел не выдержал и распрощался с Малхолландами, сказав, что едет в Кент к другу. Но он не смог уехать. Он не мог уехать, не поговорив с ней.

На следующий день после своего мнимого отъезда он позвонил Малхолландам. К счастью, трубку сняла Бриджит. Он сказал ей, что остался в Гринволл-Мэноре, что им надо обязательно встретиться и поговорить наедине, что будет ждать ее каждый день с двух до трех у холма возле дороги, ведущей в Гринволл-Мэнор, до тех самых пор, пока она не придет. На это она едва слышно ответила: «Не надо, Дэниел, не жди. Это бесполезно». И тут же добавила громким голосом: «Вам тоже счастливого Нового года», из чего он заключил, что кто-то вошел в комнату и она не может продолжать разговор… И вот он уже третий день ждал ее у дороги.

Он решил, что будет ждать ровно до трех и ни минутой больше, а потом пойдет звонить Малхолландам. Если ответит не она, он скажет, что звонит из Кента, чтобы осведомиться о здоровье прабабушки, но что завтра собирается вернуться, потому что у него есть дела в Гринволл-Мэноре, и по приезде заглянет к ним.

Увидев на дороге приближающуюся машину с Бриджит за рулем, он сначала не поверил своим глазам. Дэниел не сдвинулся с места, пока машина не притормозила у подножия холма, только тогда наконец убедился, что это не обман зрения. Он бросился бегом вниз и, обогнув машину, распахнул дверцу с противоположной стороны и сел рядом с Бриджит.

Она молчала, глядя на свои руки, лежащие на баранке руля. Он накрыл ее руки своими, и тогда она подняла глаза. В ее взгляде была такая безысходная грусть, что ему стало не по себе.

– Мы не должны, Дэниел, – тихо сказала она. – Нам не надо было встречаться.

– Ты ошибаешься, Бриджит. Мы с тобой должны быть вместе. Поехали, я покажу тебе усадьбу.

– Я не могу задерживаться надолго. Меня ждут дома к чаю.

– У нас еще есть время до пяти. Я хочу показать тебе дом. Это очень важно, Бриджит, ты должна увидеть дом. Поехали.

Она включила зажигание и тронулась с места. Через пять минут они уже въезжали на аллею перед домом.

Остановив машину, она подалась вперед, разглядывая огромное строение из серого камня по ту сторону лужайки. Когда он открыл дверцу и помог ей выйти из машины, она все еще не могла оторвать глаз от дома.

– Он такой большой, – изумленно проговорила она. – Я никогда не представляла его себе таким.

– Пойдем, я познакомлю тебя с Робсонами.

– Нет, Дэниел, я не хочу ни с кем знакомиться, – запротестовала она.

– Они очень милые люди, они тебе понравятся. И я предупредил их, что привезу с собой одну девушку, которой хочу показать дом.

Он провел ее на кухню, где Вилли и Мэгги встретили ее радушными улыбками.

– Мы вам очень рады, мисс, – сказали они, пожимая ей руку.

Взгляд Бриджит скользнул по каменным стенам кухни.

– Я много слышала об этом доме, – тихо сказала она. – Тетя Кэти, моя двоюродная прабабушка, работала одно время здесь, – я думаю, в этой самой кухне.

– Да, да, мисс, – кивнула Мэгги. – Но я думаю, в те времена здесь жилось лучше: насколько мне известно, только домашней прислуги здесь было больше двадцати человек. Больше двадцати человек, мисс!

– А тетя Кэти занимала самую низшую должность среди всех слуг, – задумчиво проговорила Бриджит. – Она была судомойкой.

– Что поделаешь, мисс, все мы с чего-то начинаем, – вступил в разговор Вилли. – И ведь она недолго проработала судомойкой, насколько я знаю.

За этим последовало неловкое молчание, потом Мэгги сказала:

– Вы, наверное, хотите показать молодой леди дом, сэр? А пока вы будете смотреть дом, я приготовлю чай и чего-нибудь поесть. Я накрою для вас стол в гостиной, если вы не против.

– Чудесно, Мэгги, спасибо, – отозвался Дэниел.

– Я не смогу остаться до чая, – шепнула ему Бриджит, когда они вышли из кухни и направились по длинному темному коридору. – У меня совсем нет времени, меня ждут дома.

– Они обидятся, если ты не выпьешь чашку чаю. Ты еще успеешь домой.

Он распахнул перед ней двери зала, и Бриджит, переступив через порог, в изумлении остановилась, так же, как сделал это он, когда попал сюда впервые.

– Я представляла этот зал совсем другим, – сказала она. – Я почему-то всегда видела его роскошным, сверкающим, хоть тетя Кэти и говорила, что, когда она была здесь в последний раз, все уже было в запустении. Но в моем воображении он остался таким, каким был, когда тетя Кэти еще работала здесь, по крайней мере каким она его описывала – отполированная до блеска мебель, сверкающий хрусталь, яркая дорогая драпировка…

– Таким он и будет после ремонта, – сказал Дэниел.

Он провел ее в гостиную, показал ей столовую, библиотеку, оружейную комнату и целый ряд маленьких кабинетов. Покончив с осмотром нижнего этажа, они поднялись по широкой дубовой лестнице на галерею.

На галерее Бриджит с любопытством огляделась. По рассказам она знала, что именно отсюда тетя Кэти наблюдала за балом в ту страшную ночь, и за одной из этих теперь уже выцветших штор она спряталась и уснула. Там ее и нашел Бернард… Ее взгляд переместился с окон на противоположную стену, где висел ряд портретов в тяжелых серебряных рамках. Она медленно приблизилась к последнему портрету в ряду и замерла перед ним, не веря собственным глазам.

– Но ведь это ты! – воскликнула она, оборачиваясь к Дэниелу.

– Надеюсь, это все-таки не я, – с улыбкой отозвался он. – Но ничего не поделаешь, я в самом деле очень на него похож. Не могу сказать, чтобы мне это было приятно…

– Но ваше сходство… оно просто ошеломляет! Теперь я понимаю, почему тетя Кэти была так потрясена, когда увидела тебя впервые, и почему она боит… – Бриджит запнулась и снова повернулась к картине.

Дэниел схватил ее за локоть.

– Что ты хотела сказать? Почему она – что?

– Ничего.

– Нет, Бриджит, ты собиралась что-то сказать. Ты хотела сказать: «Почему она боится», не так ли?

– Нет, Дэниел.

– Но ведь я знаю, что это так. Я уже и раньше кое о чем догадывался.

– Дэниел, пожалуйста, давай не будем об этом говорить. Пойдем, покажи мне остальные комнаты. Мне уже скоро уходить.

Он посмотрел на нее долгим внимательным взглядом, но промолчал. Жестом пригласив ее следовать за ним, он направился по коридору, ведущему к спальням.

– Все комнаты на этом этаже более или менее похожи, кроме его и ее комнаты. Я покажу тебе сначала его комнату. Я бы показал тебе и его самого, если бы ты пришла в то утро… Хотя, честно говоря, сейчас я рад, что ты его не видела.

Он толкнул дверь и вошел в комнату первым. Обернувшись, он посмотрел на широкую кровать, которая теперь была аккуратно застелена стеганым покрывалом и, казалось, не хранила и следа от страшного существа, пролежавшего в ней долгие годы. Только кожаный ремешок, привязанный к одному из столбиков изголовья, напоминал об этом, но теперь его свободный конец свисал за спинку кровати.

Дэниел подошел к кровати и, подняв с пола конец ремешка, показал его Бриджит.

– Последние двадцать лет он был прикован к постели, и одна половина тела была у него полностью парализована. Но ту руку, которая действовала, приходилось привязывать, потому что он швырял вещами во всех, кто заходил к нему в комнату. Он выглядел просто ужасно, Бриджит, я никогда в жизни не видел более жуткого и отвратительного зрелища, чем то, которое представлял из себя мой прадед. И он был ужасным человеком, он сделал за свою жизнь очень много зла. И все же с тех пор, как его похоронили, я не перестаю задавать себе вопрос: не была ли кара, которую он понес за свершенные им злодеяния, слишком жестокой? Быть двадцать лет прикованным к постели! Когда я увидел его впервые вот в этой кровати, я не почувствовал к нему ни жалости, ни сострадания, и мне вовсе не было его жаль, даже когда я наблюдал, как его гроб опускают в могилу. Но с тех пор он не выходит у меня из головы. Я постоянно вижу его перед собой. Не таким, каким он был в последние годы, а молодым человеком, таким, как на том портрете… таким, какой я сейчас. И я все время размышляю над тем, почему он стал таким, с чего все началось, когда у него впервые возникло желание делать зло. Ведь это должно было с чего-то начаться! – Он повернулся к Бриджит и заглянул ей в глаза. – Знаешь, в эти дни я часами бродил по дому, и мне казалось, что он где-то здесь, рядом. Всякий раз, когда я поднимался на галерею, я ощущал его присутствие. Мне казалось, тот портрет разговаривает со мной, словно хочет сказать, что у него кроме дурной стороны была еще и другая – хорошая. Но достаточно мне только войти в комнату его жены, моей прабабушки, как я вспоминаю, каким он был дурным человеком. Он ужасно обращался со своей женой, и… и тете Кэти он тоже причинил много зла. Когда я смотрю на него их глазами, я вижу его полнейшим злодеем. Но, даже если он злодей, все равно я не думаю, что он заслужил такое жестокое наказание.

Он отбросил от себя ремешок, который опять упал за спинку кровати. Взглянув на Бриджит, он заметил, что она дрожит.

– Ты замерзла? Надень мое пальто.

– Нет, нет, мне не холодно. – Она протестующе подняла руку. – Не снимай пальто, Дэниел, я все равно его не надену.

Он не стал настаивать, поняв, что она дрожит не от холода. Выйдя вместе с ней из комнаты, он провел ее через коридор туда, где находилась спальня его прабабушки.

– А это ее комната.

– О, она совсем другая! Должно быть, раньше здесь было очень мило.

– Думаю, она сама тоже была милой женщиной. Она жила затворницей в этой комнате долгие годы. Насколько мне известно, эта комната была его спальней до женитьбы и стала их общей спальней после того, как они поженились, а потом он поселился в другой комнате, а она осталась здесь.

Бриджит подошла к кровати и дотронулась до выцветшего от времени шелкового покрывала.

– Ты можешь себе представить, что эти двое людей, живя под одной крышей, не виделись в течение последних тридцати лет? – сказал Дэниел. – Когда он еще был на ногах, она не выходила из комнаты, чтобы не столкнуться с ним. Он причинил ей так много боли, что ей был противен сам его вид. Она, наверное, каждый день молила Бога, чтобы он поскорее умер. Когда я сказал, что не только рабочий люд страдает, я думал о них, о моем прадеде и прабабушке.

Долгую минуту она смотрела ему в глаза, потом, опустив голову, прошептала:

– Ты прав, страдают не только бедняки.

– Бриджит. – Он обнял ее и привлек к себе. – Когда ты это поняла? Тогда же, когда и я?

Она крепко сомкнула веки и медленно покачала головой.

– Скажи мне, Бриджит. Я хочу знать. Когда ты это поняла? С нашей первой встречи? Я понял это в первый же день. И я знаю, ты тоже меня любишь. Скажи, что ты меня любишь.

Она молчала. Когда он склонился над ней и хотел поцеловать, она уперлась рукой в его грудь и попыталась высвободиться из его объятий.

– Дэниел, пожалуйста, не надо, – прошептала она, глядя на него широко раскрытыми несчастными глазами. – Не надо, Дэниел. Из этого не выйдет ничего хорошего.

– Не выйдет ничего хорошего? Что ты хочешь этим сказать? Мы будем вместе, Бриджит. Мы должны быть вместе. Я… я не могу выразить то, что я чувствую, Бриджит. Я просто сгораю, у меня внутри пожар. Я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Но я знаю, что всю жизнь ждал именно этого. Это ответ на все мои вопросы; это наполняет смыслом все – мою собственную жизнь, окружающий мир… Боже, но как это объяснить? Я так много должен тебе сказать!

– Дэниел, Дэниел. – Она снова закрыла глаза. – Пожалуйста, замолчи. Не говори мне больше ничего. Отпусти меня. Позволь мне сесть, и давай поговорим спокойно. – Она двинулась в сторону кровати и присела на ее край. Он сел рядом, все еще не выпуская ее из объятий. – Нет, Дэниел, отпусти меня. Держи меня за руку. Я сейчас все тебе объясню. Прошу тебя, выслушай.

Он нехотя разжал объятия и взял ее руку. Она некоторое время сидела молча, опустив глаза, потом заговорила.

– То, что я чувствую, не имеет никакого значения, – сказала она. – Но ты должен знать, Дэниел, что я в любом случае выйду замуж за Питера. Послушай… – Она смотрела на крепко сплетенные пальцы их рук. – В тот вечер мы оба потеряли голову. Мы просто обезумели на какое-то мгновение. Но это все из-за вечеринки. Там все вели себя как сумасшедшие, а мы еще выпили лишнего. Поэтому, когда мы оказались одни в темноте…

– Ты прекрасно знаешь, Бриджит, что это не так, – перебил он. – Вечеринка и вино здесь ни при чем. Мы оба давно этого хотели. Ты тоже этого хотела, не отрицай. – Сказав это, он удивился звуку собственного голоса.

Его голос был лишен всякого выражения, как будто он просто констатировал факт. Но это и было констатацией факта – факта, не подлежащего сомнению.

Она подняла лицо и заглянула ему в глаза. Приоткрыв рот, она сделала глубокий вдох – так, словно ей не хватало воздуха. С усилием сглотнув, она снова заговорила.

– У нас очень дружная семья, Дэниел, и мы все очень дорожим этим, – сказала она. – Мы все тесно связаны между собой, и, что бы ни случилось с одним из нас, это затрагивает и всех остальных. Так было всегда. Тетя Кэти буквально обожает мою маму, а мама обожает тетю Кэти. Отец обожает маму, и все они обожают меня. Я думаю, в том и беда, что они слишком любят меня. А я… я не могу предпринять что-то, заведомо зная, что это причинит им боль. Не могу, Дэниел. Я всегда буду прежде всего думать о них, даже если ради их счастья мне придется поступиться моим собственным счастьем. Даже если… – Она уронила подбородок на грудь и заключила едва слышно: – Даже если из-за этого я буду несчастлива до конца своих дней.

– Обожают! Обожают! Это проклятое обожание! – почти в ярости воскликнул Дэниел. – Люди могут обожать богов, но не себе подобных. Себе подобных можно просто любить, и именно это случилось с нами. Мы любим друг друга, Бриджит. Я люблю тебя, а ты любишь меня, что бы ты ни говорила. Я знаю, что это так, и тебе никогда не удастся убедить меня в обратном. Ты можешь отрицать это, сколько твоей душе угодно, но я все равно знаю правду. – Он прижал ее руки к своей груди и притянул ее к себе. – И ты не можешь выйти замуж за Питера, любя меня, – заключил он.

– Могу, Дэниел. И не только могу – я обязана это сделать.

– Обязана? И кто же налагает на тебя такие обязательства?

Она вздохнула.

– Тебе будет трудно это понять, потому что ты не знаешь Питера. По крайней мере, не знаешь его так, как знаю я. Этот человек никогда не был счастлив, Дэниел. Мать с детства портила ему жизнь своей глупой ревностью, а его отец был инвалидом, и Питеру с юных лет пришлось работать, чтобы содержать их обоих. А когда отец умер и Питер остался вдвоем с матерью, стало еще хуже, потому что теперь она вообще не отпускает его от себя ни на шаг. И это еще не все. Он работал долгие годы, чтобы скопить немного денег, – и потерял все свои сбережения, когда Палмеры потерпели крах. С виду он может показаться жизнерадостным, но в глубине души он очень несчастлив, очень раним и неуверен в себе. Он столько всего натерпелся, что теперь боится жизни, боится будущего. Единственное, что у него есть, – это я. Если он потеряет меня, то потеряет все. Я бы никогда себе не простила, если бы бросила Питера. И я сама никогда не смогла бы быть счастливой, зная, что сделала несчастным этого человека. Но дело не только в нем. Еще есть моя мать, мой отец и тетя Кэти, – они тоже будут несчастливы, если я откажусь выйти замуж за Питера. Как видишь, их четверо, а нас всего двое.

Он внимательно посмотрел на нее, пытаясь вникнуть в смысл ее слов. Сейчас она не казалась ему красивой, но он уже замечал, что ее лицо меняется до неузнаваемости в зависимости от настроения. Когда она счастлива, ее можно назвать настоящей красавицей, а когда несчастлива, становится почти дурнушкой… Но никогда прежде он не желал ее так сильно, как в эту минуту. Он понял, что любит ее безмерно…

– Ответь мне на один вопрос, Бриджит, – сказал он, стараясь изо всех сил говорить спокойно. – Я прошу тебя лишь об одном: ответь на мой вопрос, только ответь мне честно. Ты любишь меня, Бриджит? – Он смотрел прямо ей в глаза, не позволяя ей отвести взгляд. – Ответь мне честно, – повторил он.

Она закрыла глаза, не выдержав его взгляда. Когда ее губы дрогнули и из-под сомкнутых век потекли слезы, он крепко обнял ее и прижался губами к ее губам. Она ответила на поцелуй так, что в словах больше не было необходимости, – он бы не смог получить от нее более ясного ответа, чем этот. Он целовал ее глаза, ее щеки, чувствуя на губах соленый вкус ее слез, пока она не застонала и не спрятала лицо на его плече. В ее стоне было безмерное отчаяние, так же, как и в ее рыданиях, которые теперь сотрясали все ее тело.

– Не надо, Бриджит, не плачь. Все будет хорошо, вот увидишь. Оставь это мне, я сам позабочусь обо всем. Я объясню им всем, что мы не можем жить друг без друга. Я сделаю это спокойно, не будет никаких сцен, никаких скандалов. Ты только успокойся и перестань плакать.

Он долго целовал ее волосы, шепча слова любви и утешения. Эти слова были бессвязными, и звук его голоса терялся в ее рыданиях. Но то, что он сказал в конце, было сказано ясно и отчетливо, и она не могла его не слышать.

– Ты теперь моя, Бриджит, и они должны узнать об этом, – сказал он. – Я не позволю тебе жертвовать собой ради них. Они не имеют права вынуждать тебя на такую жертву. Ты говоришь, четверо людей будут несчастливы из-за тебя, но это не так. Посуди сама: моей прабабушке девяносто три года. Я, конечно, не желаю ей смерти, но давай смотреть правде в глаза – вряд ли она еще проживет долго. Было бы бессмысленно приносить себя в жертву ради старухи, которая может умереть со дня на день. Что же касается твоих родителей, они ведь живут не только тобой. Твой отец и мать любят друг друга, значит, для них свет не сходится клином на тебе. Остается Питер. Питер не является членом семьи, он появился в твоей жизни извне, так же, как и я. Поэтому выбор за тобой – ты должна выбрать из нас двоих того, кто тебе дороже. Сравни нас и посмотри, какая чаша весов перевесит.

Она высвободилась из его объятий и резко поднялась на ноги. Запрокинув голову, утерла ладонями слезы, которые все еще текли по ее щекам, потом достала из кармана носовой платок и промокнула им глаза.

– Это бесполезный разговор, Дэниел, я все равно поступлю так, как решила, – сказала она прерывающимся голосом. – Даже если ты пойдешь к ним и расскажешь обо всем, я все равно выйду за Питера. Ты… ты никогда не сможешь понять, какой тип отношений связывает членов нашей семьи.

– Тогда черт бы их набрал, твоих проклятых родственников и ваши идиотские отношения! – взорвался он.

Она внезапно перестала плакать. Моргнув, она стряхнула слезы с ресниц и посмотрела на него теперь уже абсолютно сухими глазами. В эту минуту она увидела его не таким, каким привыкла знать, – не тем Дэниелом, в которого она безрассудно влюбилась с первого взгляда. Сейчас она видела вместо него другого мужчину – мужчину с портрета, который висел на стене галереи. Того самого мужчину, который надругался над ее тетей Кэти и принес ей столько горестей. Тот, кто сидел перед ней, и тот, кто был изображен на портрете, в эту минуту стали для нее одним лицом. Они и были похожи как две капли воды, – те же черные, как угли, глаза, в которых горел недобрый огонь, такая же смуглая кожа, такое же решительное выражение лица и твердая линия губ. Но это длилось всего лишь минуту. В следующую минуту молодой человек, сидящий перед ней, потерял всякое сходство с портретом. Сквозь пелену слез, вновь хлынувших из ее глаз, она видела, как он беспомощно уронил голову на руки и стал раскачиваться из стороны в сторону.

– Прости, Бриджит, я не хотел этого говорить, – сказал он глухим виноватым голосом. – Я… я не хотел говорить ничего плохого о твоей семье. Я только хотел сказать, что ты не можешь ставить превыше всего твою семью и забывать о себе самой, о своем собственном праве на счастье… о нашем с тобой праве на счастье. Наша жизнь принадлежит нам и только нам, Бриджит, и мы не можем приносить себя в жертву другим. Каждый человек имеет право на свое личное счастье. И ведь они – твой отец, твоя мать, тетя Кэти – они не приносили себя в жертву ни тебе, ни кому бы то ни было. Каждый из них прожил свою жизнь так, как он сам того хотел, и каждый из них, несмотря на все трудности, получил от жизни свою долю счастья. Так почему же мы должны отказываться от нашей доли счастья ради них? Почему, Бриджит? Я никогда не найду счастья без тебя, и ты тоже вряд ли сможешь найти свое счастье с другим.

В его взгляде, устремленном на нее, было столько любви и отчаяния, что она, не выдержав, отвернулась в сторону.

– Но и с тобой я не буду счастлива, Дэниел, – прошептала она. – Это всегда будет стоять между нами. Моя семья… Они слишком дороги мне, и я никогда себе не прощу, если причиню им боль. И я не смогу прожить без них. Я нуждаюсь в них не меньше, чем они во мне.

Он не знал, что на это ответить. Если бы дело было только в ее женихе, он бы сумел убедить ее в том, что глупо, непростительно глупо выходить замуж за человека, которого не любишь. Он был уверен, что она бы быстро это поняла. Но его соперником был на самом деле не Питер, а ее родные. Эти трое людей, которые считали себя вправе распоряжаться ее судьбой, стояли между ними и диктовали ей свою волю. Сможет ли он один противостоять им троим?

Из всех них самым безобидным был Том, Том вряд ли станет препятствовать счастью Бриджит, когда поймет, каково настоящее положение вещей. Кэтрин была волевой женщиной, она не сдастся сразу, но со временем она тоже смирится. Настоящую силу представляла из себя тетя Кэти. Эта старуха была настоящей главой их семьи, а уж она ни за что не допустит, чтобы Бриджит досталась человеку, фамилия которого – Розье, неважно, что этот человек – ее родной правнук.

Дэниел вспомнил свою первую встречу с прабабушкой, вспомнил, какими глазами она смотрела на него, когда речь зашла о ее дочери. Он сразу же проникся к ней симпатией и состраданием, сразу же осознал кровное родство, связывающее его с этой женщиной. Но теперь все было иначе. Теперь Кэти была его врагом. И он будет бороться с ней всеми правдами и неправдами до тех пор, пока она не перестанет чинить препятствия ему и Бриджит. Бриджит должна принадлежать ему, и она будет принадлежать ему, чего бы это ни стоило.

– Мне пора идти, – тихо сказала Бриджит.

Он встал и, молча взяв ее за руку, спустился с ней вниз.

Полчаса спустя, выйдя из машины у подножия холма, он сказал, наклонившись к окошку:

– Имей в виду, Бриджит, наша история еще не закончилась. И что бы ты ни говорила мне сейчас, я не собираюсь от тебя отказываться. Я уезжаю на днях, но очень скоро вернусь. Теперь послушай меня внимательно и запомни то, что я тебе скажу. Прежде чем приехать, я пошлю вам открытку. Самую обычную открытку, и адресую ее тете Кэти. Они ничего не заподозрят: нет ничего странного в том, что правнук хочет осведомиться о здоровье своей прабабушки. Это будет условным сигналом. Когда придет открытка, знай, что на следующий уик-энд я буду здесь. Я приеду в пятницу вечером и буду ждать тебя здесь, в Гринволл-Мэноре, – он кивнул в сторону усадьбы. – И если ты не появишься в субботу, то в воскресенье утром я сам появлюсь у вас. Ты меня поняла?

– Дэниел, Дэниел, – в ее голосе звучала мольба. – Прошу тебя, не надо.

В ответ на это он взял ее лицо в ладони и, притянув к себе, крепко поцеловал в губы.

– Я знаю, что веду себя как последний идиот, – сказал он на прощание, глядя ей в глаза. – Я вообще не должен тебя слушать, а сейчас же пойти к ним и сказать, что мы с тобой любим друг друга. Я даю тебе время на то, чтобы ты решилась, но я не буду ждать долго. Запомни, Бриджит тебе никуда от меня не деться.

Поставив машину в гараж, Бриджит достала из сумочки пудреницу и тщательно изучила свое лицо в зеркальце. С помощью пудры она устранила, насколько это было возможно, следы недавних слез, и кончиком ногтя расправила слипшиеся ресницы. Потом она долго терла руками щеки, чтобы вернуть им румянец, и покусывала побледневшие губы. Приведя себя в более или менее нормальный вид, она уже собралась было выйти из гаража, когда вдруг внезапный прилив отчаяния заставил ее прислониться к стене и спрятать лицо в ладонях.

– О Боже, Боже, – прошептала она, силясь совладать со слезами. – Что же мне делать?

Ответ на этот вопрос она получила намного раньше, чем могла ожидать. Не успела она войти в дом, как Кэтрин бросилась ей навстречу, протягивая руки. Ее лицо выражало радость, и было видно, что она с трудом сдерживает улыбку.

– Я знаю, мы не должны этому радоваться, – сказала она, обнимая дочь. – Но я не могу заставить себя скорбеть. Потому что это огромное облегчение для нас всех. Только что позвонил Питер, моя милая. Он сказал, что его мать скончалась полчаса назад.

Глава 8

Через неделю пришла открытка на имя Кэти. Открытка пришла в среду, и на ней была марка Кента. Послание было коротким.

«Дорогая прабабушка, – писал Дэниел. – Надеюсь, вы пребываете в добром здравии. Я возвращаюсь в Кембридж в пятницу. Если смогу, по пути заеду к вам. Если нет, то обязательно навещу вас в течение семестра. С любовью и уважением, Дэниел».

Прочитав текст открытки, Кэти посмотрела на Кэтрин.

– Он обязательно приедет на этой неделе, – сказала она. – Эта открытка – условный сигнал, чтобы сообщить кое-кому, что он будет в наших краях.

– Это все твои домыслы, тетя Кэти. Открытка еще ничего не значит. Он мог просто написать тебе.

– О, Кэтрин, не будь так наивна! Ты сама знаешь, что что-то здесь нечисто. И ты ведь первая заметила, что Бриджит стала сама не своя, с тех пор как он уехал.

– Да, я это заметила, – со вздохом согласилась Кэтрин. – Мне просто не хочется верить, что это так, и я пыталась убедить себя, что ничего на самом деле не случилось.

– Она с самого Рождества пребывает в расстроенных чувствах. С тех пор как он уехал, я ни разу не слышала, чтобы она смеялась. А я ведь с самого начала догадалась, что что-то между ними происходит. С самого начала, Кэтрин!

– В этом ты ошибаешься, тетя Кэти. Может, она и неравнодушна к нему, но я уверена, что между ними ничего не было. Ты ведь знаешь Бриджит, она бы никогда не стала делать что-то тайком от нас. Она всегда рассказывала мне обо всем, она просто не умеет обманывать.

– Она не умела обманывать, пока не связалась с отпрыском семейства Розье.

– Тетя Кэти! Ну что ты такое говоришь? Ты настроена против него, потому что он – Розье. Я понимаю, что означает для тебя это имя. Я прекрасно тебя понимаю, тетя Кэти. Но все равно нельзя подозревать человека только из-за его имени.

Кэти оперлась головой о высокую спинку стула.

– Дело не только в имени, Кэтрин, – сказала она, задумчиво глядя прямо перед собой. – В нем есть что-то… я не могу объяснить, что именно, но он чем-то напоминает мне того, другого. Я имею в виду не только внешность. Просто я с первой минуты почувствовала, что за его мягкими манерами, за его приветливой улыбкой кроется очень сильный, решительный характер. Такие, как он, привыкли побеждать. Его прадед тоже был таким… – Она покачала головой. – Нет, нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что он похож характером на Бернарда, – поспешила добавить она. – Но у него такая же твердая воля. Мне очень нравится Дэниел, Кэтрин, и ты это знаешь. Я действительно привязалась к нему – и не только потому, что он внук Сары. Он очень милый молодой человек, к нему просто невозможно не привязаться. Но все равно он не пара Бриджит – ты так не считаешь?

– Конечно, он не пара Бриджит, – согласилась Кэтрин, с нежностью глядя на Кэти. – У Бриджит есть Питер, и она выйдет замуж за Питера. Она влюблена в Питера с пятнадцати лет. Питер – тот самый мужчина, который ей нужен. Он умеет ее понять, он – человек ее круга. А Дэниел… Он ведь совсем ей чужой. Он не как здешние люди, он и разговаривает не по-здешнему, и одевается совсем иначе. Он иностранец, и у него нет ничего общего с ней. Нет, он не пара моей дочери.

С этими словами Кэтрин встала и направилась к двери.

– Постой, Кэтрин, – окликнула ее Кэти: – Как ты думаешь, мне стоит поговорить с Питером?

– Ну что ты, тетя Кэти! А вдруг мы с тобой ошибаемся? Что будет, если Питер станет требовать объяснений от Дэниела, а у Дэниела и в мыслях не было отбивать Бриджит? Мы ведь ничего не знаем точно. Бриджит никогда нам не простит, если мы затеем ссору между Питером и Дэниелом. Давай лучше оставим пока все, как есть, и последим за развитием событий. Пожалуйста, тетя Кэти, не предпринимай ничего сейчас.

В воскресенье в одиннадцать утра раздался звонок в дверь. Кэтрин, увидев на пороге Дэниела, приветливо улыбающегося ей, поднесла обе руки к горлу, не в силах заговорить. «Кэти права, Кэти права», – повторяла она про себя.

– Добрый день, Кэтрин, – сказал Дэниел.

– Добрый день, Дэниел, – с трудом выговорила она, отступая в сторону. – Проходите, проходите.

– Я вижу, вы удивлены моему визиту.

– Нет, нет, что вы.

– Я приехал вчера, чтобы посмотреть, как идут работы в Гринволл-Мэноре. Я затеял там ремонт, как я вам уже говорил. А раз уж я оказался в ваших краях, я не мог не заглянуть к вам.

Кэтрин внимательно посмотрела на Дэниела. Хоть он и продолжал улыбаться, лицо его казалось невеселым. Было заметно, что что-то очень сильно его расстроило. И вел он себя несколько странно – ведь если бы он пришел к ним, чтобы просто повидаться с прабабушкой, не было никакой необходимости объяснять причину, которая привела его сюда. А сейчас он говорил так, словно оправдывался. Что ж, если он пришел сюда из-за Бриджит, он будет разочарован.

– Дайте мне ваше пальто, – с преувеличенной любезностью сказала Кэтрин.

– Не волнуйтесь, я сам могу поухаживать за собой. Я уже не маленький.

Его голос звучал неестественно высоко – он был явно чем-то взволнован. Кэтрин наблюдала, как он нервными пальцами расстегивает пальто и сбрасывает его с плеч одним нетерпеливым движением.

– Тетя Кэти только что спустилась. Она сейчас в гостиной, – сказала Кэтрин, жестом приглашая Дэниела следовать за ней. – А Том недавно вышел, но он скоро вернется.

Она нарочно не упомянула Бриджит. Войдя в гостиную, она громко объявила:

– Тетя Кэти, у меня для тебя приятный сюрприз. К нам в гости пришел Дэниел.

Кэти сидела справа от камина, спиной к двери, и чтобы увидеть того, кто входил, ей бы надо было обернуться. Но она не стала оборачиваться и продолжала сидеть неподвижно, пока Дэниел сам не подошел к ней.

– Вы удивлены, что я пришел, прабабушка? – спросил он, поцеловав ее в щеку.

Она подняла голову и заглянула в его темные блестящие глаза.

– Нет, Дэниел, я вовсе не удивлена, – спокойно ответила она. – Я ожидала, что ты появишься в один из этих дней. Я уже говорила Кэтрин: Дэниел наверняка заглянет к нам на днях.

– Ах, в самом деле? – Дэниел широко улыбнулся, переводя взгляд с Кэти на Кэтрин, стоящую возле двери.

Кэтрин нервно облизала губы.

– Хотите выпить чего-нибудь горячего, Дэниел? – предложила она. – Может, кофе?

– С удовольствием, Кэтрин, благодарю вас. На улице ужасный холод, я весь продрог… Кстати, а где Бриджит?

– О, Бриджит поехала с Питером в Хэксхэм. У Питера там друг, он владелец мебельного магазина. Они поехали присмотреть себе кое-какую мебель для дома.

Кэтрин с удовольствием наблюдала, как изменилось лицо Дэниела при этом сообщении. Улыбка сошла с его губ, а на скулах выступили темно-красные пятна. Она видела, как злобно сверкнули его глаза, когда он взглянул на Кэти, но Кэти смотрела на огонь и не обратила внимания на его замешательство.

– Присядь, Дэниел, присядь, – мирно проворковала она.

Дэниел снова повернулся к Кэтрин.

– Она уехала на целый день? – спросил он.

– Боюсь, что да, Дэниел.

– Она… Значит, она не вернется до самого вечера? – его голос сорвался на высокой ноте.

– Думаю, они вернутся очень поздно, – спокойно ответила Кэтрин и, бросив проницательный взгляд на Дэниела, вышла из комнаты.

Дэниел опустился на стул рядом с креслом Кэти, которая продолжала смотреть на огонь.

– Питер вздохнул посвободнее, когда умерла его мать, – сказала она, словно рассуждая с самой собой. – Теперь бедняга наконец избавился от этих пут и может заняться своей личной жизнью.

– Значит, его мать умерла? – переспросил Дэниел после продолжительной паузы.

– Да, она умерла. – Кэти подняла глаза от огня и наконец посмотрела на Дэниела. – Ее похоронили несколько дней назад. У Питера и Бриджит теперь есть свой собственный дом, остается только сменить мебель. Я, правда, давно бы купила им дом, но Питер не хотел и слышать об этом – он человек гордый, не хочет принимать ни от кого помощи. Ну что ж, теперь все разрешилось к лучшему, – она довольно улыбнулась. – Надо только купить новую мебель. Та мебель, что стояла у его матери, годится разве что на топку камина, вот они и решили выбросить все это старье на свалку и обставить дом заново. Я думаю, они очень правильно сделали, что, прежде всего, занялись обстановкой. Новую жизнь надо начинать в уютном доме – ты со мной согласен, Дэниел?

Дэниел заглянул в морщинистое лицо старухи, в ее глубоко посаженные хитрые глаза, пытаясь уяснить, до какой степени она осведомлена на счет его и Бриджит и как далеко она пойдет, чтобы помешать им. Она, конечно, воспользуется своим авторитетом главы семейства, а также преимуществами, которые давал ей ее преклонный возраст и благодарность домашних за все те материальные блага, которыми она их осыпала. И сейчас, пока он разглядывал это сморщенное лицо, ему вдруг показалось, что перед ним находится не живой человек, а какой-то пережиток прошлого, иллюзия, бестелесное напоминание о былых временах, – словно эта женщина, не имеющая ничего общего с современностью, попала сюда из прошлого столетия в силу какой-то ошибки.

И одета она была как дама прошлого столетия – в это утро на Кэти было коричневое бархатное платье длиной по самую щиколотку с высоким воротником, отделанным белым кружевом. Такое одеяние лет сорок-пятьдесят назад посчиталось бы, вне всяких сомнений, модным и элегантным. Прическа ее соответствовала наряду: ее белые, как снег, волосы были забраны наверх и скручены в пучок, возвышающийся на макушке, – так когда-то причесывались жены помещиков. Ступни Кэти, лежащие на скамеечке для ног, были маленькими и узкими, изящной формы и полностью соответствовали ее облику дамы из прошлого, но ее грубые мозолистые руки с широкими ладонями и с крупными выпирающими суставами поражали своими размерами. Эти руки даже нельзя было назвать женскими – это руки мужчины-работяги, и они говорили о силе. Он знал, что такая же грубая, беспощадная сила заключена и в ее характере, и сейчас эта сила направлена против него. Потому что эта женщина, несмотря на свой старообразный облик, была реальна. Она была реальна, и она решила любой ценой помешать ему и Бриджит.

Дэниел понимал, что настоящее препятствие на его пути – это она. Кэтрин он бы смог со временем убедить, что ее дочери нужен он, а не Питер. У Кэтрин не должно быть особых предубеждений на его счет, а если они и есть, то появились под влиянием этой старухи. И именно со старухой он должен бороться. Старуха не послушается уговоров. С ней он должен проявить твердость, доказать, что он сильнее… Но как?

Когда открылась дверь и в комнату вошел Том, Дэниел испытал облегчение: он чувствовал себя неуютно наедине с Кэти. Том был явно обрадован при виде его. Приветствие Тома было искренним и теплым, из чего Дэниел заключил, что Том не относится к числу его врагов. Что бы ни замышлялось в этом доме, Том не был к этому причастен. Том, по всей видимости, даже не подозревал о чувстве, связывающем его, Дэниела, и Бриджит.

– Бриджит не простит себе, что уехала на целый день, когда узнает, что вы приходили, – простодушно заметил Том. И не менее простодушно добавил: – А вы знаете, что мать Питера умерла? Они вам уже сказали?

– Да, я знаю. Мне очень жаль.

– Очень жаль! – Том тряхнул головой и направился к камину. – Да разве можно ее жалеть?

Она так долго прикидывалась больной, что, наверное, когда умерла, сама удивилась, что на этот раз это не было притворством.

Он расхохотался и, подойдя к Кэти, ласково похлопал ее по плечу.

– Том, Том, ну не стыдно тебе так говорить о мертвых? – упрекнула его Кэти, но ее радостный смех опровергал ее слова.

– Я как раз вчера думал о вас, – сказал Том, поворачиваясь к Дэниелу. – Я подумал, что вы ведь скоро закончите курс в Кембридже. Вам будет жаль уезжать оттуда?

– Да, Том, мне очень нравится Кембридж. Но, знаете, я всерьез подумываю о том, чтобы остаться там, в качестве преподавателя. Мне кажется, профессия учителя будет мне по душе.

– А как же ваша семья? Вы не будете скучать по родным?

– О, вряд ли я успею по ним соскучиться. Как только усадьба будет приведена в надлежащий вид, они все примчатся сюда. Они не устоят перед искушением пожить в настоящем английском замке, – он усмехнулся. – Знаете, у нас, американцев, слабость к подобным вещам.

– Да, да, я знаю, американцы любят старину. – Том с улыбкой смотрел на Дэниела. – Но ведь это будет просто замечательно, Дэниел, – то, что вы поселитесь в наших краях!

В эту минуту появилась Кэтрин, неся поднос с кофе, и Том обратился к ней:

– Ты знаешь последние новости, дорогая? Дэниел решил остаться в Англии и преподавать в Кембридже. В свободное время он будет жить здесь, в Гринволл-Мэноре. Что ты на это скажешь?

– О, это пока еще не точно, – поспешно вставил Дэниел. – Это просто идея. Не знаю, будет ли она осуществлена – все зависит от… – Он запнулся.

– От чего это зависит, Дэниел? – осведомилась Кэти, с любопытством изучая его лицо.

Дэниел спокойно выдержал ее взгляд.

– Это зависит от многого, дорогая прабабушка, – ответил он. – Во-первых, как посмотрят на это мои родители. А во-вторых, – он перевел взгляд на Тома, – это зависит еще и от моих личных планов. Я подумываю о том, чтобы обзавестись семьей, – ну, жениться и так далее.

– Вы хотите жениться? – удивился Том.

– Это вполне естественное желание для каждого мужчины, вы так не считаете?

– О, вы правы, вы правы. У вас есть невеста в Америке?

– Нет, Том, моя невеста не американка.

– Ах, значит, вы присмотрели себе девушку по эту сторону океана?

– Это именно так, Том.

– Вот уж никогда бы не подумал! Ты можешь в это поверить, Кэтрин? Он собрался жениться! А я слышал, на вечеринке у Иви все девушки были без ума от него. Вы произвели здесь настоящий фурор, Дэниел. После той вечеринки все только о вас и говорят.

Пока ничего не ведающий Том рассказывал Дэниелу об успехе, который тот имел у местных девушек, Кэтрин и Кэти обменялись многозначительными взглядами. В глазах Кэти было написано: «Ну, что я тебе говорила?» Кэтрин подумала, что мужчины, даже такие мужчины, как ее муж, ужасно глупы и ненаблюдательны: не замечают того, что происходит под самым их носом. Да, но ведь и она сама, наверное, ни о чем бы не догадалась, если бы тетя Кэти не открыла ей на это глаза. Что ж, теперь надо открыть глаза Тому. Том должен знать, как обстоят дела в действительности. Бедный Том, он будет огорчен не меньше них… Зачем вообще Дэниел появился в их доме? Если бы он никогда не приходил к ним, не было бы сейчас всех этих проблем и тревог. Или пусть бы он пришел, но был бы просто Дэниелом, а не Дэниелом Розье, правнуком Бернарда.

В тот же вечер в половине одиннадцатого Кэтрин и Том стояли друг против друга в гостиной. Они были одни в комнате, и Кэтрин продолжала рассказывать мужу об отношениях Дэниела и Бриджит. На лице Тома больше не было его неизменной улыбки, и его, по обыкновению, звучный голос был глух, когда он заговорил:

– Нет, я просто не могу в это поверить. Это невозможно, Кэтрин.

– А как ты думаешь, почему он проторчал здесь до самой ночи? Ведь не из-за тети Кэти! Говорю тебе, он ждал Бриджит. Он сидел с нами и разговаривал обо всем подряд, а сам ждал, когда она вернется.

– Но Бриджит… Она-то сама об этом знает?

– Конечно, знает. И не только знает. Неужели ты не заметил, как она изменилась после Рождества? Она все время в подавленном настроении. А до Рождества, пока он был здесь, она была, наоборот, слишком веселая: все время смеялась, пела на весь дом. Она никогда раньше не была такой. Ты ведь знаешь, наша дочь всегда была серьезной, спокойной девушкой. И я не слышала, чтобы она так громко смеялась, когда она с Питером.

– Ты права, ты права, – Том провел ладонью по лицу. – Надо быть просто дураком, чтобы не заметить. – Однако, с секунду поразмыслив, он воскликнул: – Но ведь Дэниел сегодня сказал, что у него уже есть девушка, на которой он собирается жениться!

– Ты слишком наивен, Том. Девушка, о которой он говорил, и есть Бриджит. Я, честно говоря, с минуты на минуту ждала, что он скажет нам ее имя. Может, он ждал, что мы сами его об этом спросим. Знаешь, тетя Кэти всегда говорила, что Бернард Розье был очень жестоким, безжалостным человеком. Я вовсе не хочу сказать, что Дэниел жесток, но все-таки некоторые черты характера могли передаться ему от прадеда. Он так же, как и его прадед, из тех, кто не останавливается ни перед чем, чтобы достичь своих целей. Пока он сидел здесь, я наблюдала за ним. Я поняла по его лицу, Том, что он решил добиться Бриджит любой ценой.

Том тяжело опустился на диван. Опершись локтями о колени и положив подбородок на сомкнутые руки, он некоторое время молча смотрел на огонь в камине, потом спросил:

– Ты бы имела что-нибудь против него, если бы Бриджит не была помолвлена с Питером?

– Я не знаю, Том. Я сама часто задаю себе этот вопрос. Единственное, с чем бы я никогда не смирилась, – это с ее отъездом в Америку.

– Но, если бы они поселились здесь, в Гринволл-Мэноре, ты бы имела что-нибудь против Дэниела?

Кэтрин закрыла глаза и немного помолчала, прежде чем ответить.

– Я не могу сказать, что он мне несимпатичен, – медленно проговорила она. – Ты сам прекрасно понимаешь, что такого человека, как он, невозможно не полюбить. Он очень мил и обходителен, и он очень привлекателен внешне. Но иногда я вижу его глазами тети Кэти, и тогда я начинаю подмечать в нем черты Бернарда – по крайней мере, каким я знаю Бернарда по ее рассказам… – Кэтрин вздохнула. – В любом случае бессмысленно рассуждать на эту тему. Бриджит помолвлена с Питером, и этим все сказано. Питер уже и так Бог знает через что прошел, если он потеряет ее, он этого не вынесет. И ведь она любит Питера. Я знаю, она любит Питера. Если она на какое-то время увлеклась Дэниелом, это у нее пройдет. Очень обаятельный молодой человек, таким трудно не увлечься. Тем более что она тоже ему нравится. Но все это еще ничего не значит, на самом деле она любит Питера.

– Ну что ж, если она любит Питера, значит, она выйдет замуж за Питера, – спокойно заключил Том.

– Я не очень в этом уверена, Том. Их планы могут сорваться в любую минуту.

Том с удивлением посмотрел на жену.

– Каким же образом они могут сорваться?

– Я не знаю, каким образом, Том. – Кэтрин прошла мимо дивана и не спеша направилась к двери. – Но у меня есть какое-то дурное предчувствие. Мне кажется, если мы что-нибудь не предпримем, быть беде. Тетя Кэти тоже так считает. – Она обернулась с порога и посмотрела на мужа. – Знаешь что, Том? Я думаю, ты должен поговорить с Питером.

– Что?! – Том вскочил на ноги. – Сказать Питеру, что Дэниел хочет отбить у него Бриджит? Ты спятила, Кэтрин! Ты хочешь, чтобы был скандал?

– Если мы вовремя не спохватимся, потом будут скандалы и похуже, попомни мои слова. Питер должен пошевеливаться, если он не хочет упустить Бриджит.

– Ты хочешь сказать, они должны пожениться сейчас же?

– Как можно скорее, Том. Потом будет слишком поздно.

– Но ведь у него только что умерла мать. Должно пройти какое-то время, неприлично праздновать свадьбу сразу после похорон.

– Это все старые предрассудки, Том. Сейчас уже никто не придает этому значения. Поговори с Питером и расскажи ему о том, что происходит. Ты можешь сказать, что Бриджит не знает о планах Дэниела, – это ложь, но это подсластит ему пилюлю. И подскажи ему, чтобы он добился специальной лицензии на брак и поторопился со свадьбой. – Помедлив в дверях, она развернулась и вернулась в комнату. – Послушай, Том, – она приблизилась вплотную к мужу, – если ты не хочешь, чтобы Питер потерял всякую надежду именно тогда, когда его жизнь начинает понемногу приходить в норму, – а если Бриджит его бросит, он лишится всех своих надежд, – если ты не хочешь, чтобы мы потеряли нашу дочь, – а мы ее потеряем, если она выйдет замуж за Дэниела, потому что я, честно говоря, не верю, что он останется преподавать в Кембридже, – и если ты, наконец, не хочешь, чтобы тетя Кэти преждевременно скончалась, тогда, пожалуйста, сделай то, о чем я тебя прошу. Если Бриджит достанется Питеру, пострадает только один человек – Дэниел. А если она бросит Питера ради Дэниела, пострадаем мы все: Питер, ты, я, тетя Кэти. Наша семья будет разрушена, Том. Ты только представь, что будет с нами, если тетя Кэти умрет, а Бриджит уедет в Америку. Без них уже ничто не будет по-прежнему, они – неотделимая часть нас. Если мы их потеряем, наша жизнь станет совсем другой.

Сказав это, Кэтрин повернулась к мужу спиной и вышла из комнаты. Том смотрел ей вслед, а когда дверь закрылась за ней, он продолжал смотреть на дверь, размышляя над ее словами. Кэтрин сказала «часть нас», имея в виду тетю Кэти и Бриджит. Но она должна была бы сказать «часть меня», потому что эти люди были неотъемлемой частью его мира, для него же дело обстояло несколько иначе. Да, тетя Кэти приходилась ему такой же родственницей, какой приходилась ей, и он был искренне привязан к тете Кэти, но для Кэтрин Кэти значила намного больше, для нее она была как родная мать. Что же касалось Бриджит… Он любил Бриджит, как родную дочь, однако всегда помнил, что она ему не родная. Бриджит была дочерью другого мужчины, и при всей своей любви к ней он бы не смог назвать ее частью себя: она была частью Кэтрин, плотью от ее плоти, но не частью его. Он знал, что смог бы прожить и без Бриджит, и без тети Кэти, потому что у него была Кэтрин – Кэтрин, которую он любил всей душой и которая могла заменить ему весь мир. Да, Кэтрин была действительно частью его… Сейчас он подумал, что ведь Кэтрин не любит его с той силой, с какой он любит ее, и, наверное, никогда не любила. В то время как он мог бы жить только ею и чувствовать себя при этом полностью счастливым и удовлетворенным, ей было недостаточно его одного: она нуждалась в Бриджит, в Кэти, без них ее счастье не будет полным.

Том уронил голову на грудь и прикусил губу, чтобы не заплакать. Давняя рана открылась, и к нему вернулась привычная боль. Эта боль, которую он так умело скрывал от окружающих под маской весельчака, всегда жила в нем с тех самых пор, как он женился на Кэтрин. Женясь на ней, он уже знал, что никогда не сможет стать для нее всем на свете, – так же, как знал, что она не испытывает к нему по-настоящему сильных, глубоких чувств. Вряд ли она вообще согласилась бы выйти за него замуж, если бы ее не вынудили на это обстоятельства – и этими «обстоятельствами» была Бриджит.

Глава 9

Письмо от Дэниела пришло в среду с утренней почтой. Нелли принесла почту в столовую, когда они завтракали, и, как обычно, оставила ее на серванте. После завтрака Кэтрин принялась разбирать почту, и ей бросилось в глаза одно из писем. Оно было адресовано «мисс Бриджит Малхолланд». Кэтрин сразу же узнала почерк на конверте. Она все еще держала письмо в руках, когда с лестницы донесся голос Бриджит:

– Мама, ты не видела синюю тетрадь?

Кэтрин колебалась не больше секунды, прежде чем спрятать письмо в кармане своего цветастого халата.

– Что это за тетрадь, Бриджит? – спросила она и тут же закашлялась, приложив ладонь ко рту – горло почему-то свело судорогой.

– Ученическая тетрадь, мама. Я проверяла ее вчера вечером, когда пришел Питер, и не помню, где я ее оставила.

– Посмотри в кабинете. Я вчера убрала из гостиной твои бумаги и тетради и отнесла в кабинет.

Когда Бриджит отправилась в кабинет на поиски тетради, Кэтрин снова сунула руку в карман, где лежало письмо. Она знала, что поступает просто отвратительно и что должна сейчас же отдать письмо Бриджит. Но, поразмыслив, она все-таки решила не отдавать его сразу, а сначала посоветоваться с тетей Кэти. В конце концов, она может отдать дочери письмо во время ленча, сказав, что оно пришло с дневной почтой… О Боже, как же ей было стыдно! Но ведь она делала это для блага Бриджит, разве не так?

Как только Бриджит ушла в школу, Кэтрин поднялась к Кэти, которая, сидя в постели, заканчивала свой завтрак. Достав из кармана письмо, она протянула его старухе.

– Оно от Дэниела, тетя Кэти, – сказала она. – Я пока не стала отдавать его ей. Мне стыдно, ужасно стыдно, но я… я решила сначала посоветоваться с тобой.

Кэти взяла письмо у Кэтрин и, повертев его в руках, сказала:

– Подержи его над паром и открой, и тогда мы узнаем наверняка, были ли мы правы.

– О, тетя Кэти! – Кэтрин содрогнулась при этой мысли.

– Это единственный выход, Кэтрин. Иначе мы никогда не узнаем правды. Открой его аккуратно. Если мы с тобой ошиблись на их счет и он не пишет там ничего особенного, мы снова запечатаем его и отдадим ей. А если окажется, что мы были правы, тогда ты должна его уничтожить.

Кэтрин пристыжено опустила голову.

– Все это просто отвратительно, тетя Кэти, – прошептала она. – Мы поступаем мерзко, бессовестно. Я чувствую себя самой настоящей мошенницей, обманывая Бриджит.

– Ты права, моя дорогая, это в самом деле очень неприятно, но что поделаешь. Ты ведь знаешь, что это необходимо, – невозмутимо отозвалась Кэти. – Кстати, ты не в курсе, говорил ли с ней Питер о свадьбе вчера вечером?

– Я уверена, что они об этом говорили, тетя Кэти. Бриджит, правда, пока ничего мне не сказала, но у нее не было времени сегодня утром. Она встала поздно и очень спешила. Мне показалось, что она… – Кэтрин еще ниже склонила голову. – У нее были заплаканные глаза, тетя Кэти. Я думаю, она проплакала всю ночь.

– Что ж, пусть лучше поплачет сейчас, зато потом все будет в порядке. Если она натворит глупостей, то будет плакать до конца своих дней.

– Да, да, ты правильно говоришь, – согласилась Кэтрин. – Но знаешь, я заметила, что в последние дни не могу смотреть ей в глаза, – со вздохом добавила она. – Мне стыдно перед ней, тетя Кэти. Мы повели себя нечестно, скрыв от нее, что он был здесь в воскресенье.

– Ладно, ладно, иди открывай письмо, – поторопила ее Кэти. – Посмотрим, ведет ли она себя честно по отношению к нам и Питеру.

Кэтрин спустилась на кухню, воспользовавшись тем, что Нелли сейчас убирала в комнатах наверху и не могла видеть ее постыдных действий. Подержав конверт над кастрюлей с кипящей водой, она осторожно распечатала его и вынула оттуда исписанный с обеих сторон лист бумаги. «Дорогая, любимая Бриджит» – тут же бросилось ей в глаза. Она зажмурилась, устыдившись того, что делает. Но в следующую секунду она уже избавилась от угрызений совести и углубилась в чтение письма.

«Дорогая, любимая Бриджит, – писал Дэниел. – Как ты уже, должно быть, знаешь, я был у вас в воскресенье и прождал тебя до позднего вечера. Мне было просто необходимо тебя увидеть, пусть только на минуту. Это был адский день, Бриджит. Они сидели вокруг меня и разыгрывали из себя гостеприимных хозяев, а сами желали всей душой, чтобы я поскорее убрался. Я чувствовал это каждую секунду, но решил проявить твердость и непременно дождаться тебя. А потом пришло время уходить, а ты так и не появилась. Ты можешь себе представить, каково мне было? Уходя, я решил, что обязательно вернусь назавтра и скажу им всю правду, скажу, что я не могу без тебя жить и не собираюсь от тебя отказываться. Но, когда я проснулся в понедельник утром, я понял, что любое решительное действие с моей стороны может повлечь за собой смерть прабабушки. Это и остановило меня. Я знаю, ты бы никогда мне не простила, если бы с ней что-то случилось по моей вине.

Сейчас, пока я пишу тебе, я подумал, дорогая Бриджит, что, чтобы не травмировать тетю Кэти, я мог бы и подождать, пока она не отойдет в мир иной. Я готов ждать сколько угодно, любовь моя, если только ты расторгнешь свою помолвку с Питером. Не думай, что мне не жаль Питера, – он симпатичный парень, и я всей душой сочувствую ему. Но я так люблю тебя, Бриджит! Будь он хоть самым симпатичным парнем на свете, я не могу допустить, чтобы ты досталась ему. Я бы, наверное, предпочел бы скорее увидеть тебя мертвой, чем замужем за Питером. Мне так много надо тебе сказать, у меня столько планов! Знаешь, что я задумал? Усадьбу можно превратить в первоклассную частную школу. Что ты на это скажешь? Мы с тобой будем управлять частной школой… А если хочешь, я буду твоим учеником. Твоим самым послушным учеником, Бриджит.

Бриджит, любимая, мы обязательно должны увидеться. Прошу тебя, давай встретимся. Если я не увижу тебя, я могу натворить глупостей. Я не хочу ранить, чьи бы то ни было, чувства, поверь. Я ни в коем случае не хочу причинять боль твоим домашним. Я поэтому решил избежать объяснения с ними. И если у меня будет возможность хоть иногда видеться с тобой, я буду терпелив, обещаю. Я возвращаюсь в Кембридж в пятницу. В четверг я буду ждать тебя на дороге в Гринволл-Мэнор, на том же месте, что и в прошлый раз. Я знаю, что ты освободишься только во второй половине дня, но, пожалуйста, приезжай сразу же после школы ко мне. Я буду ждать тебя, Бриджит. Пожалуйста, приезжай.

Помнишь мою тираду насчет обожания? Я изменил свое мнение, Бриджит. Я больше не имею ничего против обожания, потому что я обожаю тебя. Обожаю, Бриджит, обожаю.

Твой Дэниел».

– О Боже! Боже мой! – в ужасе вскричала Кэтрин. Она отнесла письмо Кэти, и, когда та, прочла его, обе долго сидели молча, в замешательстве глядя друг на друга.

Они не находили слов, чтобы вынести приговор Бриджит или Дэниелу, не могли упрекнуть их за то, что они любят друг друга. Любовь молодых людей вызывала в них скорее симпатию, нежели осуждение, и каждая из них в глубине души желала, чтобы эта любовь могла осуществиться. Кэтрин даже засомневалась, права ли она, чиня препятствия Дэниелу. Но у Кэти не было сомнений. Дэниел принадлежал к роду Розье, в его жилах текла кровь Бернарда, а это означало, что в нем тем либо иным образом должны были проявиться черты этого столь ненавистного ей человека. Каким бы ни был милым и приятным с виду Дэниел Розье Третий, он не мог избежать этой наследственности. И она ни за что не допустит, чтобы Бриджит досталась отпрыску Бернарда Розье.

В ближайшие дни пришло еще одно письмо, которое тоже было вскрыто и прочитано тайком от Бриджит. Оно, в отличие от предыдущего, не начиналось с обращения «дорогая, любимая Бриджит». Это письмо было написано в резком тоне и выражало обиду и возмущение.

«Как ты можешь быть такой бессердечной, Бриджит? – вопрошал Дэниел. – Я бы никогда не подумал, что ты способна на такое. Ты не можешь поступать так со мной, с моей любовью – с нашей любовью. Я прождал тебя на дороге до десяти вечера. На следующее утро я хотел идти к тебе и требовать объяснений. Я был так зол, что мог бы тебя убить. Но где бы я встретился с тобой? В школе? На улице? Если бы я не должен был уезжать в тот же день, я бы пришел к вам домой и объяснился начистоту со всем твоим семейством. Я до сих пор зол на тебя за твое упрямство. Я просил тебя лишь об одном – встретиться со мной. Видит Бог, я не просил большего. Я ведь пообещал тебе, что буду терпелив. Но мне необходимо тебя видеть, Бриджит. Ты не можешь отказать мне в этом.

Я готов взять обратно свои слова насчет того, что ты должна немедленно расторгнуть помолвку с Питером. Я понимаю, тебе трудно порвать с ним сразу. Что ж, пусть пока все будет так, как есть. Но я должен увидеть тебя или, по крайней мере, получить от тебя какое-нибудь известие. Я просто в отчаянии оттого, что в течение следующих двух недель не смогу вырваться из Кембриджа. Поэтому напиши мне, Бриджит. Прошу тебя, умоляю – напиши…»

Кэтрин не дочитала письмо – она больше была не в силах это выносить. Скомкав листок, она бросила его в огонь. Она чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда внезапно открылась дверь и на кухню вошел Том.

Том, к ее великому облегчению, не успел увидеть письмо, но он заметил волнение, отразившееся на ее лице.

– Что с тобой, дорогая? Что-нибудь случилось? – обеспокоился он.

Кэтрин медленно покачала головой и облизала губы.

– Нет, ничего… ничего не случилось, Том, – с запинкой проговорила она. – Просто я… я почувствовала себя нехорошо.

– Это все потому, что ты живешь на нервах в последнее время. И я тебя прекрасно понимаю. Я сам не могу дождаться, когда Бриджит и Питер, наконец, поженятся. Конечно, неприятно, что все делается в такой спешке… Знаешь, что меня удивляет? Бриджит сама хочет, чтобы это произошло как можно скорее. Кажется, она торопится не меньше самого Питера.

Никак не прокомментировав слова Тома, Кэтрин повернулась к огню. Письмо Дэниела уже превратилось в сморщенный черный комок. «Пусть Бог простит мне то, что я делаю, – подумала она, – потому что я сама вряд ли смогу себе это простить. А Том начнет меня презирать, если когда-нибудь узнает об этой истории с письмами».

В течение ближайшей недели писем из Кембриджа не было, но через неделю пришло еще два письма, а в следующую субботу появился сам Дэниел. Ему открыла Нелли. Открывая дверь, она широко улыбалась, но улыбка тут же сошла с ее лица, как только она увидела Дэниела.

– О-о! – тихонько простонала она, и так и замерла в дверях с раскрытым ртом.

– Добрый день, Нелли.

– Здравствуйте, мистер Розье.

– Может, вы все-таки меня впустите?

– О да. Да, сэр. – Нелли посторонилась и пошире распахнула дверь, пропуская гостя.

Войдя в прихожую, Дэниел удивился тишине, царящей в доме. – А где все? – спросил он у служанки.

Нелли в замешательстве посмотрела на него. Она заметила, что лицо Дэниела сильно осунулось и весь он как будто бы похудел. Его приход был сейчас как нельзя не кстати, и она не знала, как ей быть. Скорее бы вернулись хозяева! Но что будет, когда они вернутся? Наверное, поднимется ужасный шум. Нелли догадывалась, что между Дэниелом и Бриджит что-то произошло – не зря ведь хозяйка приказала ей не говорить молодой мисс, что он был здесь в то воскресенье… Да, неприятная история.

– Их нет дома, сэр, – сказала она. – Все ушли, кроме мадам… то есть миссис Фрэнкель.

– Но они скоро вернутся, не так ли? Ладно, я пока пойду к миссис Фрэнкель. Она наверху?

– Да, сэр, она у себя. Пожалуйста, проходите.

Сделав жест в сторону лестницы, Нелли тут же ретировалась на кухню, даже забыв взять у Дэниела пальто. Дэниел удивленно посмотрел ей вслед – поведение служанки показалось ему очень странным. Может, она уже знала о нем и Бриджит? Если Бриджит объяснила все домашним, то она, разумеется, знала, – слуги всегда в курсе того, что происходит в доме. Значит, Бриджит все-таки нашла в себе силы рассказать обо всем родным? При этой мысли его лицо просветлилось, и он взбежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, – ему не терпелось услышать об этом от Кэти. В следующее мгновение он уже стучался к ней в дверь.

– Войдите, – отозвался старческий голос.

Распахнув дверь, он тут же заметил испуг, появившийся на лице старухи. Он быстрым шагом прошел через комнату к окну, возле которого она сидела в своем высоком кресле. Дэниел видел, что ее волнение возрастает по мере того, как он приближается к ней.

– Вы плохо себя чувствуете, прабабушка? – осведомился он.

Ее губы пошевелились, и она несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем заговорить.

– Я… У меня все в порядке, Дэниел. Мне очень нездоровилось в последнее время, но теперь я чувствую себя нормально.

Он пододвинул стул к ее креслу и сел, не сводя с нее пристального взгляда.

– Вы сегодня чудесно выглядите, дорогая прабабушка, – галантно заметил он, чтобы как-то начать разговор. – На вас очень красивое платье.

Кэти опустила глаза и посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Дэниел уже заметил, что ее пальцы скрючились, словно их свело нервной судорогой. Она медленно распрямила пальцы и начала разглаживать складки синего шерстяного платья. Это было одно из ее самых лучших выходных платьев, и она не надевала его уже долгие годы. Кэти знала, что такой элегантный наряд выглядит нелепо на женщине ее возраста, но сегодня ей захотелось одеться по-праздничному… И у нее были на то причины.

– Я носила это платье, когда была еще молодой, – сказала она. – Его надо бы ушить – я с тех пор усохла, и оно висит на мне мешком.

– Чепуха, чепуха, оно сидит на вас прекрасно, – любезно уверил ее Дэниел.

Он чувствовал, что они оба нарочно ведут этот бесполезный разговор, оттягивая ту минуту, когда придется перейти к теме, которая волновала обоих. Он мог понять нерешительность Кэти, но почему он сам тянет время, этого он не знал, – как будто где-то в подсознании он боялся услышать то, что она собиралась ему сказать. Он не имел ни малейшего представления, что это такое – но чувствовал, что она собирается сообщить ему какую-то очень важную новость. Беспокойство с каждой секундой все сильнее и сильнее овладевало им, а вместе с беспокойством в нем зарождалось какое-то тревожное предчувствие.

– Насколько я понял, все куда-то ушли, – сказал он наконец. – Внизу нет ни души, кроме Нелли.

– Да, да, они все ушли. – Кэти откинулась на мягкую спинку кресла и глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. – Тебе лучше было не приходить сегодня, Дэниел, – сказала она, глядя прямо ему в глаза, и ее голос прозвучал неожиданно твердо.

В течение долгой минуты он молчал, потом спросил, произнося слова тихо и с расстановкой:

– Почему вы считаете, что я не должен был приходить?

Кэти не ответила на его вопрос. Отвернувшись от него, она устремила взгляд на часы на каминной полке.

– Ах, уже половина двенадцатого. Они должны вернуться с минуты на минуту, – сказала она, словно рассуждая с самой собой. Помолчав, добавила, все так же не глядя на него: – Бриджит обвенчалась с Питером сегодня ровно в одиннадцать, Дэниел.

Наступило долгое молчание. Кэти сидела, опустив глаза, и не решалась посмотреть Дэниелу в лицо. Ее сердце учащенно билось. Она ждала, что он вскочит на ноги и опрокинет стул, что набросится на нее с упреками и с проклятиями, но ничего подобного не случилось. Дэниел даже не вздрогнул. Из-под полуопущенных век она видела его ноги и нижнюю часть туловища: его тело не пошевелилось, казалось, он окаменел. Когда молчание стало невыносимым, она подняла голову и оказалась с ним лицом к лицу. Он смотрел на нее таким же неподвижным, разъяренным взглядом, каким посмотрел на нее его прадед в ту ночь, когда она бросила в него подсвечник. Его смуглое лицо приобрело землистый оттенок, а черные глаза казались каплями застывшей смолы. Его упорное молчание источало какую-то недобрую силу, и эта сила давила на нее, возрождая все давние страхи. Молчаливая ярость Дэниела превращала его в ее глазах в Бернарда: только отпрыски рода Розье умели молчать так яростно и упорно. Она прижала обе руки к груди, стараясь унять отчаянное сердцебиение. Если он не заговорит сейчас же, подумала она, она не выдержит напряжения и умрет от разрыва сердца прямо здесь, вот в этом кресле, под его неподвижным убийственным взглядом.

Кэти очень не хотелось умирать сейчас, она хотела дождаться той минуты, когда увидит Бриджит – Бриджит, только что ставшую женой Питера. А после она может и умереть, зная с уверенностью, что то, чего она желала, свершилось.

Наконец он заговорил. В его словах не было ни обвинения, ни упрека, и тон его вовсе не был резок или груб.

– Вы очень ненавидите меня, не так ли? – просто сказал он.

Для Кэти это прозвучало хуже всякого проклятия.

– О нет, Дэниел, нет! Я вовсе не ненавижу тебя, – проговорила она, задыхаясь.

– Я знаю, что вы меня ненавидите. И вы устроили все это потому, что вы меня ненавидите.

– Нет, нет, это не так, Дэниел. – Она хватала ртом воздух. – Я ничего не устраивала.

– Не отрицайте. Это все ваших рук дело. – Его голос бы лишен всякого выражения. – Вы спланировали их свадьбу, потому что знали, что я люблю Бриджит и хотели причинить мне боль. Таким образом вы отомстили моему прадеду. Вы, оказывается, очень мстительны, дорогая прабабушка. Что ж, теперь вы можете успокоиться – я заплатил вам за его грехи.

– Нет, нет, Дэниел, ты ошибаешься. Все это совсем не так.

– Это именно так. И вы заставили заплатить не только меня, но и Бриджит. Потому что она любит меня – любит всей душой и каждой клеткой своего тела. Я знаю это. Но она боялась сделать больно вам, Кэтрин и Тому. Больше всего она боялась травмировать вас – вы старая и могли не пережить шока. Вы и воспользовались своим возрастом, чтобы заставить ее подчиниться вашей воле. Но знаете что, дорогая прабабушка? Вы только кажетесь старухой, в душе вы вовсе не старая. В душе вы все та же молодая девушка, которую обесчестил мой прадед. Мы с Бриджит вдвоем искупили грехи вашего мучителя, так что можете поздравить себя с удачной местью.

– Нет, Дэниел. Нет. Ты неправильно понял…

– Я все очень правильно понял. Я могу себе представить, как вы действовали. Вы торопили ее со свадьбой, давили на нее каждый день. Она не отвечала на мои письма, потому что боялась встречаться со мной, – она знала, что если увидит меня еще хоть раз, то уже не сможет со мной расстаться. А тогда придется рассказать обо всем вам, и это ранит ваши драгоценные чувства. Она щадила ваши чувства, в то время как вы замышляли месть.

Дэниел поднялся со стула и теперь стоял возле окна. Кэти не могла разглядеть его лица, его черты расплывались за пеленой слез, хлынувших из ее глаз. Но, даже не видя его, она знала, что лицо молодого человека, стоящего перед ней, больше не имеет ни малейшего сходства с лицом Бернарда. Дэниел больше не был для нее потомком Бернарда Розье. Сейчас он был для нее просто Дэниелом, ее правнуком, внуком ее единственной дочери.

– О, Дэниел, Дэниел, – всхлипнула она, протягивая к нему руки.

Но его уже не было в комнате. Она спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Сквозь рыдания она слышала, как хлопнула входная дверь. Тогда она утерла слезы и, выглянув в окно, увидела его на дорожке перед домом. Слезы снова хлынули из ее глаз сплошным потоком, и она снова утерла их и смотрела на него, пока он медленно шел к воротам. Выйдя за ворота, он перешел через дорогу и остановился в гуще деревьев на противоположном тротуаре – на том же самом месте, где в свое время Том поджидал Кэтрин.

Через несколько минут Кэти услышала шум приближающейся машины. Она знала, что это молодые вернулись из церкви, однако не стала высовываться в окно и махать им рукой, хоть и просидела все утро возле окна, чтобы не пропустить эту минуту. У нее больше не было желания приветствовать их, – слова, сказанные ей Дэниелом, камнем лежали на ее душе, и этот день, которого она так долго ждала, больше не был для нее праздничным. Сидя неподвижно в своем кресле, она наблюдала, как Бриджит и ее муж Питер вышли из машины и направились по дорожке к дому, потом ее взгляд снова переместился на темную фигуру, стоящую среди деревьев по ту сторону дороги. Впервые за всю свою долгую жизнь Кэти почувствовала себя виноватой.

Да, ее судьба была нелегкой: перенесла много страданий, горестей и унижений. Но никогда прежде ей не случалось испытывать такого глубокого чувства вины. Оказывается, нет ничего более мучительного, чем это чувство, – она не помнила, чтобы ей бывало когда-нибудь так больно, даже в самые горькие минуты ее жизни, даже когда она теряла близких и дорогих ей людей. Сейчас она понимала, что Дэниел был прав и что ее действия были действительно продиктованы местью. Интригуя против него, она была движима желанием, пусть чисто подсознательным, отомстить его прадеду. Она заставила расплачиваться за зло, причиненное ей некогда Бернардом, ни в чем не повинного Дэниела, отняв у него девушку, которую он любил. Теперь она признавала, что в последние три недели испытывала немалое удовлетворение, организовывая эту тайную войну против Дэниела и борясь с ним такими же коварными и бесчестными средствами, какими в свое время пользовался его прадед по отношению к ней. И она вышла победительницей из этой войны, но победа принесла ей лишь горечь и боль. Она знала, что никогда не сможет простить себе того, что сделала, и это мучительное чувство вины будет терзать ее до конца дней.

Снизу донеслись отголоски смеха, потом послышались шаги и звук голосов на лестнице. Кэти поняла, что Бриджит и Питер идут к ней, но не стала оборачиваться от окна. Она наблюдала, как две машины, которые привезли молодоженов, отъехали от дома. Когда машины выехали на дорогу, высокий мужчина, все еще стоящий под деревьями, посмотрел им вслед. Немного погодя он вышел из-под деревьев и медленно направился вдоль тротуара. Она смотрела на него, пока он не скрылся из виду.

Потом она повернула мокрое от слез лицо к Бриджит и Питеру, которые, болтая между собой с наигранной веселостью, вошли в комнату в сопровождении Тома и Кэтрин. При виде ее слез все четверо внезапно умолкли и обеспокоенно переглянулись. Они никак не могли понять, почему тетя Кэти плачет, – ведь когда они уезжали в церковь, она была в прекрасном настроении.

Несмотря на все уговоры, Кэти продолжала плакать и слезы ручьями лились из ее глаз, рыдания сотрясали ее сгорбленные плечи. Никто, кроме Кэтрин, не понимал, чем вызваны эти слезы. Может, это было ее реакцией на столь долгожданное событие? – думали Бриджит, Питер и Том. Ведь она уже очень стара, в таком возрасте слишком большая радость тоже может оказаться серьезным потрясением. Но что-то подсказывало им, что это не слезы радости.

Только Кэтрин знала, в чем дело. Она уже успела обменяться парой слов с Нелли на кухне, которая и сообщила ей о визите Дэниела. И самой Кэтрин тоже очень бы хотелось заплакать в надежде, что слезы принесут облегчение. Однако усилием воли она взяла себя в руки и решила повременить со слезами до тех пор, пока не наступит ночь, и она не окажется в постели рядом с Томом. Тогда она сможет наплакаться от души, а Том будет утешать ее, думая, что она плачет потому, что их дочь вышла замуж и покинула дом.

Книга VI

Бриджит 1944

Глава 1

– Ты знаешь, моя дорогая, мы с Энди часто ходили в Королевский театр. Я очень любила ходить в театр с Энди. – Слова Кэти были нечеткими, и голос ее звучал устало. – А Дик Торнтон часто обедал у нас. Ты это знала, Бриджит? Дик Торнтон приходил к нам на обед. Он был скрипачом. Он очень хорошо играл на скрипке. Научился еще в детстве и играл для народа на площадях, а потом начал выступать в Императорском театре. Мы были на его концертах. А еще мы видели в Императорском театре Весту Тилли и Литтл Тича. И Чарли Чаплина. Ты можешь в это поверить, Бриджит? Мы видели самого Чарли Чаплина!

– Да, да, тетя Кэти.

– А еще мы ходили в Квинс. Квинс потом разбомбили… Еще не было сигнала тревоги, Бриджит?

– Не было, тетя Кэти, успокойся. – Бриджит встала со своего стула у изголовья кровати и, приподняв голову Кэти, поправила подушки. – Сегодня не будут бомбить, так что можешь не волноваться. Ну, а теперь спи.

– Так сегодня не будут бомбить?

– Думаю, что не будут. Спи.

– Если начнут бомбить, вы с Кэтрин идите в подвал.

– Да, тетя Кэти, мы обязательно пойдем в подвал. Не волнуйся.

Успокоив старуху, Бриджит снова опустилась на свой стул. Теперь кровать Кэти стояла возле камина в гостиной – с началом войны ее пришлось переместить вниз. Бриджит взяла ручку и занялась проверкой тетрадей. Через некоторое время она снова посмотрела на Кэти – та уже спала крепким сном. В последнее время тетя Кэти начинала впадать в маразм. Временами она еще мыслила ясно, но по большей части ее ум блуждал в бессвязных воспоминаниях прошлого. Сейчас был июнь 1944 года. Если Кэти доживет до октября, ей исполнится сто лет.

Бриджит медленно покачала головой, глядя на худое сморщенное лицо на подушке. Она надеялась, что сама она не доживет до ста. Ей было всего тридцать четыре года, но она чувствовала себя уставшей, вымотанной и старой. Годы прошли незаметно и не принесли ничего хорошего – она устала жить, потому что жизнь была лишена для нее всякого смысла. Отвернувшись от кровати, она посмотрела в окно. Долгие летние сумерки постепенно сгущались, скоро стемнеет и надо будет опустить светомаскировочные шторы. Она ненавидела светомаскировочные шторы.

Встав со стула, она подошла к окну и выглянула в сад. Там больше не было роз, не было цветочных клумб и декоративного кустарника. Некогда цветущий сад превратился в огород: теперь на месте кустарника росла капуста и картофель, а там, где раньше были розовые кусты, красовались грядки салата, моркови, редиса и пастернака. А в теплице возле задней стены двора, где раньше выращивались цветы, теперь зрели помидоры. Все это представляло собой грустное зрелище. Но Бриджит сейчас мало интересовал сад – она думала о Питере.

Питер уже в четвертый раз уходил в морской конвой. За это время было потоплено огромное количество судов, но Питер всегда возвращался целым и невредимым. Он говорил, что это Бог оберегает его. Бриджит подобное заключение казалось смешным: если Бог в самом деле способен уберечь кого-то во время войны, то почему же Он не уберег все те суда, что потонули под бомбежкой, едва выйдя в море, почему не уберег всех тех солдат, которые погибли, не успев даже выстрелить в противника? Или Всевышний сосредоточил все свое внимание на судне Питера и у Него не было времени для других?

Конечно, она не должна так думать, – она была рада, что Питер уцелел, неважно, с Божьей ли помощью или по чистой случайности. Сейчас он пробыл на море два дня. Она не знала его маршрута и не знала, когда он вернется. Но до его возвращения наверняка пройдут долгие недели, если не месяцы.

Мать сказала ей вчера: «Хорошо, что у вас с Питером нет детей. Ребенок был бы только лишним беспокойством в военное время. Ты уже я так достаточно тревожишься о детях в школе». Бриджит горько усмехнулась. Она бы никогда не подумала, что ее мать способна сказать такую глупость. Ребенок придал бы смысл ее существованию. Война когда-то закончится, тревоги пройдут, а ее жизнь будет все так же пуста. С годами она все острее и острее ощущала эту пустоту. Желание иметь ребенка жило в ней, как непрекращающаяся боль, как какая-то хроническая болезнь. Иногда боль становилась невыносимой и распирала ее изнутри, в такие минуты ей казалось, что все ее тело распухает, только живот оставался все таким же плоским и бесплодным. Бесплодным… Она знала, что бесплодие – не ее вина.

Когда она думала об этом, она ненавидела Питера, ненавидела их всех – отца, мать, тетю Кэти. В такие минуты ее боль прорывалась наружу и изливалась в слезах досады и злости. Быть замужем за мужчиной, которого не любишь и который к тому же неспособен даровать тебе радость материнства!.. Нет, нет, она не должна ненавидеть Питера. Питер был так заботлив с ней, он так любил ее. Если уж на то пошло, она должна ненавидеть только себя за то, что тогда, восемь лет назад, позволила им всем распорядиться собой, не нашла в себе сил воспротивиться их воле. Боже, как же горько она сожалела об этом! И как сильно она желала, чтобы ее мужем был не Питер, а… а тот единственный мужчина, которого она любила.

Она знала, что не должна так думать, что эти мысли греховны. Но с годами подобные мысли возникали у нее все чаще и чаще. Именно поэтому она уже давно перестала ходить на исповедь: она никогда не смогла бы признаться в этих мыслях священнику. У замужней женщины не должно быть таких мыслей… Странно, но она вовсе не ощущала себя замужней женщиной. За все эти восемь лет она так и не смогла осознать себя женой Питера. У нее было такое ощущение, будто Питер вовсе ей не муж, а абсолютно чужой человек, с которым она в силу каких-то глупых обстоятельств живет под одной крышей и спит в одной постели. А она все еще была незамужней девушкой, – нет, скорее не девушкой, а старой девой, она уже слишком стара для того, чтобы назвать себя девушкой. Бриджит чувствовала, что она намного старше своих тридцати четырех лет. За последние годы она успела так состариться, что теперь душа у нее была, наверное, как у древней старухи.

Бриджит отвернулась от окна и медленно прошла по комнате. Бедный Питер, как он там? Она искренне надеялась, что с ним ничего не случится, хоть и не испытывала настоящей тревоги за него. А вот за мать и за отца она тревожилась. Скорее бы они вернулись! Кэтрин должна вернуться с почты, где она теперь работала, часа через два, а Том пробудет на дежурстве до половины десятого.

Она остановилась возле маленького столика, заваленного ученическими тетрадями. Надо бы закончить их проверять, но сейчас у нее не было никакого желания этим заниматься. Поймав свое отражение в зеркале над камином, она заметила, что выглядит очень усталой. Она провела обеими руками по волосам, приглаживая короткие пряди. Волосы отросли, и стрижка потеряла форму, надо завтра сходить к парикмахеру… Впрочем, к чему? Ей было все равно, какая у нее прическа и вообще как она выглядит. Тем лучше, потому что сегодня она выглядела просто ужасно. Поморщившись, Бриджит отвернулась от зеркала.

Пока тетя Кэти спит, она пойдет на кухню и приготовит себе чашку какао, а потом опустит светомаскировочные шторы. Ей бы очень хотелось принять сейчас ванну, но придется дождаться матери. Тетю Кэти нельзя оставлять одну – если начнется бомбежка, кто-то должен быть рядом с ней. Ладно, она отложит ванну до вечера. А вдруг объявят тревогу, как раз когда она будет в ванне?.. Что ж, в таком случае ей очень сильно не повезет, если бомба попадет в их дом. Хотя какая разница, умрет она в ванне или где-то в другом месте?

Бриджит прошла через зал и вошла на кухню. Нелли больше не служила у них, – она вышла замуж за солдата и сейчас работала на производстве оружия. Отмерив в свое какао маленькую ложечку сахара, Бриджит взяла дымящуюся чашку и направилась с ней назад в комнату Кэти.

Она шла через зал, когда позвонили в дверь. Поставив чашку на столик возле стены, она пошла открывать. На пороге стоял, опираясь о трость, мужчина в форме летчика американских воздушных сил. У него было смуглое лицо и очень темные глаза. Сняв фуражку, он отбросил со лба прядь прямых черных волос.

– Здравствуй, Бриджит, – сказал он.

Она смотрела на него, не веря собственным глазам, одной рукой держась за дверь, а другую прижимая к груди над квадратным вырезом ситцевого платья.

– Я не призрак, Бриджит, – улыбнулся он. – Ведь ты Бриджит – или я ошибся?

Она еще несколько секунд стояла в оцепенении, потом ее лицо просветлилось, и она тоже улыбнулась.

– Дэниел, – сказала она, но почему-то не услышала собственного голоса. – Дэниел, – повторила она, на этот раз громче, и распахнула дверь.

Он перешагнул через порог и, продолжая опираться о трость, вошел в прихожую. Она заметила, что левая нога у него не сгибается.

– Как ты поживаешь, Бриджит?

– О, у меня все в порядке, Дэниел. – Она заглядывала ему в лицо, еще не совсем оправившись от удивления. – Я никак не могу поверить, что это в самом деле ты. Я ожидала увидеть кого угодно, только не тебя.

С минуту они молча смотрели друг на друга, потом вдруг оба рассмеялись, сами не зная чему. Он огляделся в поисках места, куда бы мог положить фуражку, и она взяла у него фуражку и положила на столик возле двери.

– Проходи, Дэниел… Нет, не сюда. Пойдем в столовую. Гостиная теперь стала спальней тети Кэти. Мы переместили ее вниз – внизу безопаснее.

– Так она еще жива? – Он остановился на полпути к столовой.

– Да, но она уже очень слабая и по большей части живет в прошлом.

Он кивнул, внезапно посерьезнев при упоминании о Кэти, и, прихрамывая, прошел в столовую. Там он медленно опустился на стул, вытянув впереди себя левую ногу.

Бриджит посмотрела на его ногу, потом пододвинула себе стул и села напротив него.

– Тебя ранили? – спросила она. Кивнув, добавила: – Я понимаю, это глупый вопрос. Я хотела спросить, где тебя ранили.

– О, это случилось где-то в районе Северного моря, – небрежным тоном отозвался он.

Она ожидала, что он расскажет, как это произошло, но он не стал продолжать. Опять наступило молчание. Бриджит сидела, сжимая перед собой руки, как это делают дети, когда они нервничают, и внимательно разглядывала Дэниела. Он выглядел старше, намного старше – казалось, с их последней встречи прошло не восемь лет, а больше. Его лицо очень сильно изменилось, утратив свое юношеское выражение и превратившись в лицо зрелого мужчины; уже даже начали обозначаться морщины вокруг рта. Он больше не был худощав, а заметно раздался в плечах и прибавил в весе. Единственное, что ничуть не изменилось в нем, – это его глаза. Они были такими же бархатисто-черными, какими она их помнила.

Дэниел, разглядывая Бриджит, тоже подумал: «А ведь она постарела!» Впрочем, это было вполне естественно – восемь лет все-таки немалый срок, и ведь он уже подготовил себя к тому, что увидит не прежнюю Бриджит, а Бриджит тридцатичетырехлетнюю. Но что-то резко изменилось в ее облике, и дело было не в годах. Он сразу же заметил, как только она открыла ему дверь, что в ее внешности произошло какое-то изменение, только никак не мог понять, какое именно. Сейчас, глядя на женщину, сидящую перед ним, он вдруг вспомнил, что у прежней Бриджит были длинные волосы, которые она укладывала в замысловатый узел на затылке. Эта деталь запомнилась ему больше всего из ее внешности.

– Твои волосы! – воскликнул он. – Ты обрезала волосы!

– Да. – Она провела рукой по волосам, дотронулась до коротких прядей на шее. – Длинные волосы требуют слишком много ухода, а у меня нет на это времени. Когда посреди ночи объявляют воздушную тревогу и надо вскакивать с постели и бежать в подвал, уже не до волос.

– Тебе идет короткая стрижка, – сказал Дэниел.

Это было ложью, но он, как и прежде, умел лгать убедительно, говоря людям приятные вещи.

Она снова дотронулась до своих волос.

– О, я знаю, у меня на голове ужасный беспорядок. Все как-то не доходят руки, чтобы заняться, как следует прической.

Это было сказано тоном юной кокетливой девушки, и Дэниел улыбнулся.

– Ты до сих пор преподаешь в школе? – спросил он.

– Да. Мне сначала пришлось оставить работу, но, когда началась война, я смогла вернуться в школу.

– А… как Питер? – спросил Дэниел, немного помедлив.

– Он получил работу в торговом флоте и сейчас служит на море. Он ушел в морской конвой два дня назад. – Говоря, она улыбалась и кивала в такт своим словам.

– Торговый флот, – повторил Дэниел. – Что ж, неплохая работа. А как твои отец и мать?

– Мама работает на почте три раза в неделю по вечерам. Сейчас она на работе и вернется в девять. А отец – уполномоченный гражданской обороны… Но скажи, – она нервно теребила свои пальцы, – ты-то как сюда попал? Твое подразделение разместили где-то поблизости?

– Нет, я лежу в госпитале неподалеку от Ньюкасла. Я пробыл там уже достаточно долго.

– Достаточно долго? – Она слегка подалась вперед на стуле. – Сколько же времени ты там пробыл?

– Около трех месяцев, – ответил он, глядя в сторону.

– И за все это время тебе не пришло в голову известить нас о том, что ты здесь?

Он молча посмотрел на нее. Неужели она не понимает? Некоторые женщины слишком наивны.

– Я как-то не подумал об этом, – сказал он, наконец.

Снова оба молчали, и обоим было неловко. Не выдержав, она встала на ноги.

– Хочешь чего-нибудь выпить? У нас здесь где-то есть виски.

– Нет, нет, спасибо.

– Может, выпьешь чего-нибудь горячего? Чашку чаю или какао? Кофе у нас, к сожалению, нет.

– Я с удовольствием выпью чаю.

– Хорошо, тогда подожди минутку. Я быстро.

Ее «минутка» затянулась до пяти минут, и все эти пять минут он просидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Когда она вернулась, он понял, почему она отсутствовала так долго, – она причесалась и накрасила губы. И ему вовсе не показалось смешным, что она поспешила привести себя в порядок при его появлении.

– Тебе две ложечки сахара, как и раньше? – спросила она, протягивая ему чашку.

– Нет, одну, – ответил он, смеясь. – Война приучила меня к ограничениям.

Она присела на краешек стула и долго размешивала в чашке сахар, прежде чем заговорить.

– Расскажи мне, что ты делал все это время, – попросила она.

– Что я делал? – Он откинулся на спинку стула и на секунду задумался, потом скосил глаза на погоны своей формы. – Я поступил на службу в военно-воздушные силы, – сказал он.

– Это я уже и так вижу, – кивнула она.

Он наклонил голову и отпил из своей чашки.

– А еще я женился, – спокойно сказал он.

Она вздрогнула и попыталась заглянуть ему в лицо, но он смотрел в свою чашку.

– Ты… ты женился давно? – Ее вопрос прозвучал чисто формально.

– В самом начале тридцать седьмого года.

– В самом начале тридцать седьмого, – повторила она абсолютно бесцветным тоном.

Они внимательно посмотрели друг на друга.

– У тебя есть дети? – спросила она.

– А у тебя?

– Нет.

– Что ж, в этом смысле наши судьбы похожи. – Уголки его рта едва заметно дрогнули.

– Твоя… твоя жена… Она работает на каком-нибудь военном производстве?

Он приподнял брови и снова посмотрел в свою чашку.

– Я не могу знать, что она сейчас делает, Бриджит. Я развелся с ней в тридцать девятом году.

– Развелся! – вырвалось у нее.

Он улыбнулся.

– Тебя это шокирует?

– Нет, нет, меня это ничуть не шокирует, Дэниел. Я… просто мне очень жаль.

– О, здесь не о чем жалеть. Мы расстались по обоюдному согласию, и оба были очень рады этому.

Она не знала, что на это сказать, и ей опять стало неловко. Отчаянно ища тему для разговора, она вспомнила о Гринволл-Мэноре.

– А как поместье? – спросила она. – Ты там бываешь?

– Гринволл? Я был там как раз сегодня.

– Я думала, там разместили военных.

– Там действительно размещали военных, но сейчас одна партия солдат уехала, а другая еще не приехала, и я не знаю, когда они приедут. Но, даже когда они там, в моем распоряжении все равно остаются две комнаты. Я храню в этих комнатах мебель и могу пользоваться ими в любое время. Кстати, ты знала, что месяц назад возле самого дома разорвалась бомба?

– Нет! Нет, я не знала об этом.

– Почти все стекло в доме побилось, и все постройки во дворе разрушены. Насколько мне известно, двое или трое солдат погибли во время взрыва. Когда мне рассказали об этом, я был рад, что не организовал на территории усадьбы школу, а то во время взрыва могли бы погибнуть и дети. Правда, большинство детей сейчас эвакуировано из этих мест, но усадьба отдалена от населенных пунктов и поэтому считается достаточно безопасным местом, – там могли бы расселить детей, если бы я превратил ее в школу.

– Ты хотел превратить Гринволл в школу? – она склонила голову набок, вопрошающе глядя на него.

Он посмотрел на нее, слегка сощурив глаза.

– Ты, наверное, забыла, – сказал он после долгой паузы. – Я уже упоминал об этом.

– О том, что ты хочешь организовать в Гринволл-Мэноре школу? Нет, Дэниел, я никогда об этом не слышала. Если бы ты упомянул об этом, я бы запомнила, потому что я всегда думала, как было бы чудесно иметь свою собственную частную школу.

Он смотрел на нее ничего не выражающим взглядом. Возможно ли, что она не получала его писем? В последнее время он часто задавался этим вопросом. Восемь лет назад, когда она оставила без ответа все его письма и вышла замуж, даже не удосужившись известить его об этом, он был слишком зол и обижен, чтобы задуматься над тем, что эти письма могли вообще не дойти до нее. Но в течение последних лет он часто думал: могла ли она быть такой бессердечной? Могла ли не прийти на встречу, прочитав все то, что он ей написал? А что, если его письма были перехвачены ее семьей и вообще не попали ей в руки? Ведь в таком случае она была в обиде на него за то, что он не давал о себе знать, – вполне естественно, что она посчитала их историю завершенной и поспешила со свадьбой. И вот теперь выяснилось, что она ничего не знает о его планах насчет школы, о которых он писал ей в одном из писем… Неужели ее семья оказалась способна на такую низость?

Он вспомнил их последнюю встречу, боль, написанную на ее лице, и слезы в ее глазах, вспомнил, как она трепетала в его объятиях. Нет, она не смогла бы отказаться от него просто потому, что так хотела ее семья, на то должна быть какая-то другая причина. Теперь он, кажется, докопался до этой причины.

– Ты же знала о моих планах насчет школы, Бриджит, – сказал он. – Я точно помню, что написал тебе об этом в одном из писем.

При этих словах она вздрогнула и быстро поставила чашку на самый край стола, так, что та чуть не упала. Ее губы задрожали, и она посмотрела на него ошеломленным взглядом. Она ничего не сказала, но ее реакция подтвердила его подозрения.

Он подался вперед на стуле и, приблизив лицо к ее лицу, заглянул ей в глаза.

– Я послал тебе несколько писем восемь лет назад, – сказал он очень тихо. – Ты их получала?

Она была не в силах ответить. Она сидела не шевелясь и смотрела в его темные блестящие глаза, а ее сердце кричало: «О, Дэниел! Дэниел!»

– Сначала я послал открытку тете Кэти, – заговорил он. – Помнишь, я предупреждал тебя, что это будет условным сигналом? Я ждал тебя в субботу на дороге в Гринволл, но ты не пришла. В воскресенье я, как и обещал, пришел к вам. Тебя не было дома, и я прождал целый день. Твоя семья уже и не знала, как от меня избавиться, – он слегка улыбнулся. – Так они не сказали тебе, что я приходил?

Она молчала. Не дождавшись от нее ответа, он продолжал:

– А потом я писал тебе письма. Я послал тебе четыре письма, и ты не ответила ни на одно из них. Тогда я решил прийти и рассказать обо всем твоим родным, чтобы избавить тебя от этой неприятной необходимости. Я пришел одним субботним утром. Дом был пуст, были только служанка и тетя Кэти. Я поднялся к тете Кэти, – я помню этот день так, словно это было вчера, – и она сказала мне, что ты обвенчалась с Питером в одиннадцать утра и что вы скоро должны вернуться из церкви. Я видел тебя в тот день, Бриджит. Я стоял под деревьями на другой стороне дороги и смотрел на тебя…

Бриджит чувствовала, как горечь, досада и ненависть переполняют ее душу. Она сейчас ненавидела свою семью так сильно, что это даже напугало ее. Но еще сильнее ненависти было удивление: как они могли так поступить с ней? Они все, должно быть, были замешаны в этом – ее мать, отец, тетя Кэти, даже Нелли. А Питер? Был ли он тоже заодно с ними, знал ли он о том, что происходило? Наверное, знал – не зря ведь он так торопил со свадьбой и даже добился специальной лицензии на брак. А она согласилась выйти за него замуж лишь потому, что не хотела причинять ему боль! Сейчас она спрашивала себя, вышла ли бы она замуж за Питера, если бы знала, что Дэниел был у них в то воскресенье, и если бы получила письма? Ответ был уже ясен ей – нет. Ведь на самом деле она согласилась на этот брак не из жалости к Питеру, а от отчаяния. Во время их последней встречи она просила Дэниэля больше не появляться, но в душе надеялась, что он не послушается ее, ведь он сказал ей, что не собирается сдаваться. Долгие недели она ждала известий от него, но он так и не дал о себе знать, и тогда она решила, что он все-таки сдался. А раз он отказался от нее с такой легкостью, значит, он вовсе не любил ее так сильно, как она думала. Так сильно, как она любила его. Разочарование и горечь и толкнули ее на этот поспешный брак… А пока она тщетно ждала известий от Дэниела, ее семья перехватывала его письма. Кто из них это делал? Ее мать? Вероятнее всего, именно она. Хотя, быть может, это делала тетя Кэти, попросив Нелли доставлять ей все письма.

Когда он встал и, прихрамывая, приблизился к ней, она сидела, держась рукой за горло, и не сводила с него глаз. Сейчас она видела его лицо в точности таким, каким оно было в спальне Гринволл-Мэнора во время их последней встречи. С тех пор прошло восемь лет, но в его глазах была та же теплота и нежность, что и тогда.

– Бриджит! Значит, ты не получала моих писем?

Она едва заметно покачала головой, потом поднесла руку к губам и зажала ладонью рот.

Он взял ее другую руку, лежащую на коленях, и, осторожно разжав ее нервно стиснутые пальцы, прижал к своей щеке.

Прикоснувшись к его коже, она почувствовала, как в ней просыпается вся нежность и любовь, которую она испытывала к нему с их самой первой встречи. И та боль, которую она держала в себе все эти восемь лет, прорвалась наконец наружу. Когда слезы хлынули из ее глаз, он привлек ее к себе, и она, уткнувшись лицом в его грудь, разрыдалась. Она плакала так, как ей не случалось плакать уже долгие годы, и вместе со слезами изливалась вся горечь, накопившаяся в ней за это время. Боль постепенно смягчалась, и наступало облегчение.

Наконец ее рыдания стихли, и тогда он взял ее лицо в ладони и вытер кончиками пальцев слезы с ее щек.

– Как же это жестоко, как жестоко! – прошептала она.

– Да, Бриджит, это было очень жестоко с их стороны. Меня поражает, как далеко могут зайти люди в своей жестокости, когда они уверены, что их действия направлены на благие цели. Они считали, что делают это ради твоего блага, как будто тот факт, что они тебя любят, давал им право решать за тебя.

Она быстро высвободилась из его объятий, но, когда он пошатнулся, тут же схватила его за локоть.

– Сядь, – сказала она, и чуть не добавила «любимый».

Он оперся одной рукой о стол и потянулся за своей тростью.

– Я не могу сейчас сидеть спокойно, Бриджит. Я лучше пройдусь по дому. – Он протянул ей руку, и она после минутного колебания вложила свою руку в его. – Мне было бы очень неприятно встретиться с ними сейчас, – сказал он.

– Мне тоже будет это неприятно. Я никак не могу поверить, что, они способны на такое. Но ведь они… они это сделали, не так ли?

Он наклонил голову и посмотрел ей в глаза.

– Да, они это сделали, Бриджит. Но знаешь что? Для меня было в некотором смысле облегчением узнать, что ты не получала моих писем. Это по крайней мере лучше, чем думать, что ты получила их и предпочла не отвечать… Скажи, они ведь не говорили тебе о том, что я приходил сюда в то воскресенье?

– Нет, Дэниел, они мне этого не говорили.

– И ты не знала, что я был здесь в то утро, когда ты вышла замуж?

– Нет. Но я помню, что когда мы вернулись, тетя Кэти была сильно расстроена.

– Меня это не удивляет.

В эту минуту из глубины дома донесся звоно